Карин Клеман

Патриотизм снизу. «Как такое возможно, чтобы люди жили так бедно в богатой стране?»

Справка об исследовательском проекте

Книга основана на данных, собранных в рамках одного из блоков проекта под названием «Можем ли мы жить вместе? Проблемы разнообразия и единства в современной России: историческое наследие, современное государство и общество». Блок, о котором идет речь, был посвящен изучению повседневного патриотизма в современной России.

Полевое исследование проводилось в 2016–2017 годах, анализ данных – в 2018-м.

Исследование проводилось в Центре исторических исследований НИУ «Высшая школа экономики» (Санкт-Петербург) на грант Фонда поддержки либерального образования.

Список исполнителей

Руководитель проекта: Карин Клеман, старший преподаватель факультета свободных искусств и наук Санкт-Петербургского государственного университета (СПбГУ).

Мария Кочкина, аспирантка Европейского университета в Санкт-Петербурге (ЕУСПб).

Ксения Браиловская, научный сотрудник Центра независимых социологических исследований (ЦНСИ).

Анастасия Кальк, аспирантка исследовательского университета Новая школа в Нью-Йорке (The New School).

Мария Ноженко, независимый исследователь, доцент кафедры сравнительных политических исследований Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС).

Максим Мандрик, магистрант ЕУСПб.

Гузель Юсупова, старший преподаватель Казанского федерального университета.

Татьяна Смирнова, факультет свободных искусств и наук СПбГУ.

Андрей Демидов, «Эпишкола».

Александра Баева, ЕУСПб.

Дарья Холодова, ЕУСПб.

Студенты факультета свободных искусств и наук СПбГУ Елена Акимова, Виктория Антонова, Александра Федотова, Сэрэнсамуу Будацыренова, Илья Лобанов, Полина Янчук, Екатерина Кочетова.

Спасибо всем студентам, посетившим в 2016–2018 годах курс «Национализм и патриотизм в современном мире». Спасибо Кириллу Медведеву и Олегу Журавлеву за живую реакцию на исследование. Артему Магуну и Александру Семенову за советы и содействие, а Фонду Гагарина за поддержку.

Введение

В ходе недавнего Кубка мира по футболу многие иностранные болельщики, приехавшие в Россию, с удивлением обнаружили, что «русские» не такие уж ксенофобы. Россияне же, – по крайней мере в тех городах, где проходили матчи, – увидели дружелюбных иностранцев. За российскую команду в стране болели очень многие, и гордость за «наших ребят», которые «так стараются», была общей. Без эксцессов не обошлось, но они случаются везде, где проходят такого рода мероприятия. Авторы исследований о повседневном патриотизме часто отмечают, что футбол, народный и довольно демократичный вид спорта, несет существенную эмоциональную нагрузку и способствует сплочению наций. Кроме того, правительства всех стран пытаются использовать футбол (и другие популярные виды спорта) как средство повышения лояльности к власти и дополнительный источник легитимности[1]. Футбольная или иная спортивная победа представляет собой исключительный случай: обычные люди без всякого принуждения размахивают флагами и поют национальный гимн. Спортивное соревнование дает людям во власти хороший повод продемонстрировать, что они – часть народа, такие же, как все, и вместе со всеми болеют за национальную сборную. Россия не исключение: как и в других странах, Мундиаль здесь стал демонстрацией патриотического единения и гордости за свою страну.

Мы начинаем разговор с Чемпионата мира по футболу 2018 года не только потому, что это событие недавнее, но и потому, что такие события важны для строительства нации. В России этот процесс все еще не завершен, а если и завершен, то не всецело, в меньшей степени, нежели для состоявшихся наций старой Европы или даже для США, где представление о нации (или, можно сказать, национальное чувство) укоренено настолько, что оно редко обсуждается или отмечается специально, будучи как бы само собой разумеющимся.

Именно поэтому важно понять, как люди в современной России относятся к своей стране и можно ли применительно к России говорить о развитии чувства принадлежности к нации. Национализм, при всем своем значительном негативном потенциале, концептуально и исторически остается связанным с демократией. Народ, которому теоретически принадлежит власть в демократической политии, исторически принимает образ нации, поскольку именно нация позволяет определить и границы демократии, и ее политический субъект. Да, сегодня обсуждается проблематика глобального гражданства, существуют и международные институты, претендующие на роль глобальных регуляторов, но едва ли кто-нибудь всерьез воспринимает мировое правительство в качестве сколько-нибудь близкой политической перспективы. Недавние прогнозы грядущего исчезновения наций не оправдались. Напротив, мы наблюдаем сегодня возрождение их роли и смещение фокуса внимания с глобального на национальный уровень. Об этом свидетельствует не только успех правонационалистических правительств или сворачивание альтерглобалистского движения, но и неодобрительная реакция людей на расходование государственных средств в пользу беженцев, мигрантов или для помощи другим странам – и в ущерб собственному населению. В условиях глобального экономического кризиса и растущего неравенства люди все более чувствительно относятся к привилегиям, обусловленным гражданской принадлежностью к нации.

В этом контексте то, что происходит в России, никак не является исключением: если чувство принадлежности к нации и крепнет, то процесс этот является частью мирового тренда. Почему же тогда в мировых СМИ и научной литературе получило широкое распространение представление о россиянах как об особенно ярых националистах, шовинистах или империалистах? Не потому ли, что громкие выступления главы государства о возрождении величия России отождествляются с позицией всех россиян? В то время как слова и дела Трампа не распространяются на всех американцев, о россиянах принято думать, что они целиком или в подавляющем большинстве солидарны с Путиным и его националистической политикой. На это можно возразить, что в США проходили и проходят крупные демонстрации против политики Трампа. Безусловно, в России крупных протестов подобного рода меньше, однако и это не доказывает полную народную поддержку национальной политики Путина. Возможно, здесь играет роль не принципиальная позиция, а различия в культуре протеста – в России гораздо меньше верят в эффективность масштабных протестов или даже коллективных действий. Кроме того, в России отсутствует представление о прямой связи между образом нации и демократией, в отличие, скажем, от США, Франции или других стран, где обязанность достойного гражданина (члена нации) участвовать в политике является самоочевидной.

Как россияне мыслят себе Россию, что она для них такое? Ответить на этот вопрос не так легко. В нынешнем своем виде страна сформировалась недавно, в результате потери многих территорий, а с ними и прежнего образа нации. Распавшись мгновенно и помимо воли россиян, Советский Союз оставил за собой идеологическую пустоту и не успевшую сформироваться советскую нацию. Не слишком способствовали возникновению чувства нации и девяностые годы, принесшие с собой разруху, экономический коллапс и обнищание большинства населения. Кроме того, Россия как раз возникла одновременно с доминированием прозападной идеологии и осознанием лишения и потери. Люди до сих пор в интервью воспоминают девяностые как период национального унижения и стыда.

В начале постсоветского периода российская политическая элита не уделяла особого внимания формированию национального единства и культивированию патриотических чувств, предпочитая западническую риторику. Однако октябрь 1993 года показал, что общество способно на сопротивление, и поиск «национальной идеи» вскоре стал лейтмотивом общественной и академической дискуссии. Российское руководство пыталось поначалу сформировать в обществе представление о гражданской нации, но особой поддержки не встретило. В целом же в России уровень патриотизма, то есть привязанности к нации и гордости за страну, долго оставался весьма низким, особенно в сравнении с другими странами[2]. Потеря родины – СССР, – в рамках которой происходила социализация россиян, крушение привычного биполярного мира, резкое падение уровня жизни и демографический кризис девяностых, – все это оказалось национальной травмой[3], которая приучила их скорее стыдиться своей страны, чем гордиться ею[4].

Играя на чувстве национального унижения, политика развития патриотизма, развернутая при президентстве Путина, стремится к достижению национального единения, понимаемого как укрепление государства, возвеличивание славного прошлого и великой культуры[5]. В рамках политики укрепления патриотизма выдвигаются также лозунги восстановления национального суверенитета России, борьбы против вмешательства иностранных государств, в первую очередь западных. Присоединение Крыма в 2014 году, увенчавшее эту политику, было массово поддержано населением России, которое нашло в этом акте повод для национальной гордости.

Всплеск патриотизма, последовавший за присоединением Крыма, отмечается всеми опросами общественного мнения[6]. Возможно, люди восприняли это событие в качестве ясного сигнала о том, что Кремль прекратил подчиняться Западу и способен теперь выстоять перед его давлением.

Но в чем суть вновь возникшего патриотизма? Это ксенофобский великорусский национализм или национализм, направленный на консолидацию формирующейся нации? Это национализм поддержки национального лидера или множественные национализмы с различными значениями? Наше исследование демонстрирует связь, существующую между ростом патриотизма и развитием политизации, не сводящейся, однако, к «объединению вокруг лидера», как о том пишут Михаил Алексеев и Генри Хейл[7]. Образ объединения вокруг национального лидера возникает из результатов социологических опросов, свидетельствующих одновременно о высоком рейтинге главы государства и о высоком уровне патриотизма. Качественные методы, более чуткие к оттенкам того, что респонденты говорят и делают, демонстрируют множественность смыслов, вкладываемых людьми в свое чувство патриотизма, а также то, как по-разному воспринимают они государственный патриотический проект[8].

Наше исследование, в фокусе которого люди в конкретных ситуациях с конкретным жизненным опытом, опровергает однозначное отождествление патриотизма с поддержкой главы государства. Даже если, с одной стороны, патриотическое чувство широко распространено, а с другой – широко (хотя бы и абстрактно, «вообще») поддерживается патриотический проект руководства страны, это не свидетельствует о том, что патриотизм сводится к лояльности В. Путину. Существует намного больше различных вариантов восприятия смысла того, чтобы быть россиянином или русским и жить в России. Лишь очень редко люди в процессе интервью ассоциируют любовь к родине с неуклонной поддержкой главы государства или его политического курса.

Доказанное наличие различных версий патриотизма, отличающихся от предлагаемой в рамках кремлевского проекта, – один из основных результатов нашего исследования. Это отнюдь не означает, что большинство людей осуждают роль государства в укреплении национального единства. Критике подвергаются скорее определенные перегибы политики развития патриотизма, но мало кто ставит при этом под вопрос саму необходимость укрепления национального чувства. Интервью показывают явное стремление к общности и к соотнесению себя с чем-то общим, бóльшим, но тем не менее эмоционально близким. Можно предположить, что мы имеем дело с реакцией на два десятилетия, в течение которых преобладающими были процессы разрушения устоявшихся социальных связей и, соответственно, атомизации российского общества. Теперь люди нуждаются в том, чтобы не чувствовать себя одинокими и брошенными на произвол судьбы. Нуждаются в ощущении общности с другими. Жажду быть причастным к такой большой общности наглядно демонстрируют массовые движения, например «Бессмертный полк», и массовые переживания, например, за игру национальной сборной.

Иными словами, развитие патриотизма, в кремлевском ли варианте или в каком-либо ином, отвечает стремлению к солидарности, исходящему снизу. Так мы подходим к настоящему предмету этого исследования, которым является не национальная идентичность, не гордость за страну, а общенациональная солидарность. Такая трактовка патриотизма укладывается в традиционную социологическую теорию. Как пишет Рэндалл Коллинз[9], идеально-типически национализм может быть определен как сильно ощущаемые узы солидарности или по крайней мере жажда такого ощущения. Поэтому мы ставим себе цель понять через изучение российского патриотизма в том числе и то, формируются ли связи солидарности между людьми и преодолевается ли атомизация общества.

Низовой патриотизм

Для того чтобы понять, формируются ли солидарные связи, насколько люди ощущают общность с другими людьми и в чем суть этой общности, мы изучаем низовой патриотизм. Важно отметить, что предметом нашего анализа не является патриотический дискурс или государственный патриотический проект. Не является непосредственным предметом нашего интереса и активистский или крайний национализм, хотя мы и рассматриваем его во второй части книги. Центральное место в нашем исследовании занимает именно низовой патриотизм, показывающий, каким образом люди, не принадлежащие к элитам, воспринимают свою страну и других ее жителей. Необходимость именно такого подхода к изучению патриотизма отмечал уже Эрик Хобсбаум. По его словам, «национальные феномены имеют… двойственный характер: во многом они конституируются „сверху“, и все же их нельзя постигнуть вполне, если не подойти к ним „снизу“, с точки зрения убеждений, предрассудков, надежд, потребностей, чаяний и интересов простого человека, которые вовсе не обязательно являются национальными, а тем более националистическими по своей природе»[10]. Именно такую цель мы и ставим перед собой: проверить, насколько нация или другая общность присутствует в мироощущении людей. При этом мы исходим из того предположения, что контуры или содержание понятия нации не являются исключительно результатом усилий, прикладываемых властными или иными элитами, и смыслы, вкладываемые самими людьми в понятие нации, могут расходиться с теми смыслами, которые элиты пытаются навязать им сверху.

Повседневный патриотизм

Литература, посвященная национализму и понятию нации, огромна. Существенная ее часть посвящена попыткам ответить на вопрос о том, почему в определенный исторический момент национальная самоидентификация оказалась возможной в принципе. Но такие работы не объясняют, что конкретно чувствуют и думают «обычные люди» по поводу национализма. Наше исследование отчасти восполняет этот пробел, во всяком случае в том, что касается современной России.

Стоит сразу уточнить, что по-русски мы используем термин «патриотизм», хотя, скажем, в английском языке более распространен другой термин – «национализм» (nationalism). В отличие от русского, английский «национализм» не означает исключительно шовинистское чувство превосходства своей нации, а указывает скорее на стремление соотнести себя с определенной культурной и политической общностью[11], означая, иными словами, стремление к созданию нации. Исторически формой совпадения культурной и политической общностей является государство, в рамках которого члены нации приобретают возможность самоуправления.

В современном мире есть состоявшиеся нации, нации в процессе создания (национального строительства) и национальные группы, стремящиеся к созданию собственного государства или другой формы политической автономии. Многие ученые считают, что в нынешней России процесс национального строительства[12] еще не завершен.

Главную роль в процессе формирования и укрепления нации играют заинтересованные в этом политические, интеллектуальные и экономические элиты. Прочная нация обеспечивает лояльность граждан по отношению к политической власти. Однако процесс строительства нации не может происходить только «сверху», без встречного импульса, исходящего «снизу», от общества. В рамках такого низового движения люди могут формировать различные образы нации, то есть широкой группы, к отождествлению с которой они стремятся. И эти образы могут отличаться от тех, что спускаются элитами «сверху вниз». Поэтому еще одна цель нашего исследования – определить, как соотносятся образы, предложенные элитами (в России это в основном кремлевский проект), и встречные образы, выдвигаемые людьми «снизу».

Для нашей попытки описать «низовой» патриотизм важно определить, на что следует обращать особое внимание. A priori этого рода патриотизм свойствен людям, которые не стремятся транслировать свое видение нации другим, пропагандировать его. Это патриотизм не риторический и не являющийся политическим проектом. Речь идет о патриотизме, который скорее обнаруживается на уровне чувств и эмоций, в практиках и неформальных разговорах. О патриотизме, не живущем и развивающемся в отрыве от обыденного существования, а, напротив, глубоко укорененном в опыте повседневности. Именно этот патриотизм становится в последнее время объектом внимания все большего числа исследователей, которые говорят о нем как о «повседневном патриотизме/национализме» (everyday nationalism). Изучая его, мы изучаем то, как нация ощущается и воспринимается в неразрывной связи с каждодневным человеческим опытом.

Смысл изучения повседневного патриотизма состоит в том, чтобы проверить, насколько национальная перспектива релевантна для мировоззрения тех или иных людей; понять, какие (различные) смыслы могут вкладываться людьми с различным жизненным опытом и жизненными траекториями в идею нации. Стоит отметить, что концепция повседневного патриотизма/национализма отличается от внешне схожей с ней концепции «банального» национализма, предложенной Майклом Биллигом[13], чтобы обозначить неосознанный национализм, который воспроизводится в повседневной рутине посредством знаков и символов (простейший пример – национальный флаг), ежедневно напоминающих населению о нации, к которой оно принадлежит, и укрепляющих «национальный габитус»[14]. Концепция «банального» национализма неприменима (или по крайней мере не полностью применима) к случаю России, где нация не может считаться вполне состоявшейся, а основным предметом интереса для Биллига являются именно нации состоявшиеся. Концепция повседневного национализма/патриотизма, рассматривающая манифестации национализма (понимаемого как ощущение общности с нацией) в мире повседневного опыта, подходит для нашего случая гораздо лучше.

Такой национализм, обозначаемый, повторимся, термином «everyday nationalism», все чаще становится предметом изучения в англосаксонской науке[15]. Это тот тип национализма, который обычные люди либо выражают словесно в ходе повседневных социальных взаимодействий, либо демонстрируют в своих повседневных же практиках. Такой национализм наполняет чувство национальной принадлежности различными смыслами, которые совершенно не обязательно совпадают, а порой идут вразрез с теми, что вкладываются в дискурс о нации правящими политическими либо главенствующими интеллектуальными элитами. Как мы уже отмечали выше, изучение национализма/патриотизма позволяет нам проследить пути развития солидарности. Виды и контуры этой солидарности, однако, также могут быть весьма разнообразными и совсем не обязательно подразумевают или включают в себя лояльность правящим элитам.

Патриотизм и национализм

Выше мы уже говорили о том, что в этой книге по преимуществу используется термин «патриотизм», а не «национализм». Связано это с нашим желанием избежать оценочности, неизбежно порождаемой негативными коннотациями второго термина в современном русском. Напомним тем не менее, что, вообще говоря, «национализм» – термин более строгий и гораздо шире распространенный в научной литературе.

Некоторые социологи специально отмечают различия между двумя этими понятиями. Так, Джеймс Бейкер[16], чье исследование было посвящено патриотизму жителей Ньюфаундленда, полагает, что патриотизм подразумевает чувство привязанности к родине/стране как к месту и к людям, его населяющим. Национализм же понимает страну как государство, политию, а не как географический локус. Мы здесь будем в большинстве случаев считать эти термины взаимозаменяемыми и употреблять их как синонимы.

Русско-российский патриотизм

Остается уточнить, что это исследование посвящено главным образом русскому национализму, то есть патриотизму этнических русских, проживающих в России. Такой выбор продиктован двумя основными причинами. Во-первых, внимание исследователей чаще привлекал национализм меньшинств (татарский, например), поскольку такому национализму априори приписывался освободительный потенциал в отношении к большинству, «государствообразующей нации». Национализм же русский оказался изучен хуже[17]. Во-вторых, чаще всего исследователи русского национализма рассматривали его, уделяя основное внимание либо радикальным группам («Русские пробежки», Движение против нелегальной иммиграции, скинхеды, etc.), либо идеологиям. В последнем случае основными объектами внимания исследователей оказывались евразийство, империализм (русский или советский) или, как в последнее время, тренд, связанный с национал-демократией[18]. Мы в этом исследовании, напротив, стараемся основное внимание уделять не слишком идеологизированному и, по сравнению с национал-радикализмом, гораздо шире распространенному национальному чувству. Задача его идентификации и сколько-нибудь подробного описания уже и сама по себе довольно сложна.

Еще сложнее она оказывается, если учесть, что в нашу выборку попали далеко не только этнические русские. Так, в Татарстане половина респондентов были татарами, а в других регионах среди респондентов оказывались люди самых разных национальностей. Еще существеннее то, что в ходе интервью люди редко говорили о себе как об этнических русских, по крайней мере без уточняющего вопроса, который не всегда можно было прямо задать: в ряде случаев это нарушило бы естественный ход разговора. Вместе с тем следует отметить, что, если человек сам, по своей инициативе не обозначает себя как этнически русского, чаще всего оказывается, что эта категория идентичности для него не слишком релевантна. Те, кому уточняющий вопрос все же был задан, чаще всего давали один из двух вариантов ответов. В первом варианте ответ сводился к тому, что это не имеет значения, а во втором варианте респондент соглашался с тем, что, возможно, является этническим русским, но отмечал присутствие, наряду с «русскими», и «других национальностей».

Вообще, в ходе исследования довольно быстро обнаружилось, что слово «русский» редко означает этническую принадлежность. Чаще всего респонденты использовали слова «русские» и «россияне» вперемешку, не разграничивая их. Термин «россияне», предложенный Ельциным для обозначения всех граждан Российской Федерации, не укоренился: большинство респондентов, желая обозначить совокупность жителей России, разделяющих общие культурные традиции, использует именно слово «русские». Более того, нередки случаи, когда респонденты другой национальности обозначают себя как «русских», имея при этом в виду принадлежность как к политической единице (Российская Федерация), так и к культурной общности.

Мы, таким образом, изучаем русско-российский патриотизм, то есть национализм/патриотизм, с которым может соотнестись каждый житель России, вне зависимости от национальности. Россияне – слишком абстрактная, формальная и политическая категория, не вызывающая у людей живой эмоции. «Россиянство» вряд ли может стать основой для возникновения патриотизма или привязанности к родине. «Русскость», будучи категорией более укорененной в повседневной жизни, напротив, имеет соответствующий потенциал. И потому объект нашего исследования, по-видимому, можно обозначить как русский российский патриотизм.

Главные вопросы

Материалы, полученные по итогам полевого исследования, позволяют дать ответ на целый ряд вопросов, имеющих как теоретическое, так и практическое значение.

Патриотизм как расширение социального воображения

Мы ставили своей целью понять, насколько патриотизм укоренен в повседневной жизни, то есть насколько человек живет не только своей ближайшей средой, не только в узком кругу «своих», – именно так социологи описывали атомизированное постсоветское общество[19]. Как мы уже говорили, слом привычной политической и социально-экономической системы эпохи распада СССР ознаменовался разрушением социальных связей и привычных жизненных координат. Люди стремительно уходили в частную и домашнюю сферу, полагаясь при этом только на себя и своих близких. Для большинства постсоветских людей пошатнулись самые базовые представления об окружающем мире, не говоря уже об обществе. Если патриотизм не является только словесной оболочкой, приукрашивающей действительность, а занимает то или иное место в повседневной жизни, это должно приводить в том числе к восстановлению социальных связей и к возникновению чувства общности с людьми, не только принадлежащими к группе «своих». Иными словами, рост такого патриотизма мог бы сопровождаться открытием границ воображения: когда человек не только постоянно смотрит вниз, чтобы не спотыкаться, но и поднимает взгляд от земли и видит горизонт. Расширение границ социального воображения происходит тогда, когда вместо «своих» возникает группа «мы», включающая в себя в том числе отдаленных друг от друга людей. Известна и теоретическая модель патриотизма, уделяющая воображению максимальное внимание. Это модель Бенедикта Андерсона, центральной концепцией которой являются так называемые «воображаемые сообщества»[20].

«Ура-патриотизм» или альтернативные варианты патриотизма

Вторая цель исследования заключалась в том, чтобы понять, насколько люди поддерживают ту версию патриотизма, которая транслируется правящей элитой через СМИ и различные институты социализации, в первую очередь через школу. Позиция, преобладающая сегодня как в академической литературе, так и в публицистике, состоит в том, что люди зомбированы, слепо следуют пропаганде. Если это соответствует действительности, то большинство должно приветствовать противостояние с Западом, считать Россию особой страной со своими собственными «традиционными» ценностями и особой миссией, состоящей в защите этих ценностей от остального мира. Как уже, наверное, понятно из вышесказанного, оказалось, что это предположение неверно.

Забегая вперед, отметим сразу, что наиболее распространенный тип патриотизма – это патриотизм, настроенный критически либо в отношении государственной пропаганды патриотизма, либо даже в отношении политического курса в целом. Наиболее распространена социальная критика, то есть критика неравенства между бедными и богатыми, а также критика приватизации, в результате которой национальное достояние оказалось в руках узкого круга собственников.

Национализм и политизация

Национализм сопровождается политизацией в том смысле, что, ощутив себя полноценными членами национального общества и согласившись на проявление солидарности (хотя бы в виде оплаты налогов) с другими его членами, люди начинают дорожить своими правами и предъявлять государству претензии тогда, когда права эти не обеспечены. Предъявляются ли подобные претензии теми людьми, которые называют себя патриотами, или, напротив, они, как часто пишут о том либеральные комментаторы, воздерживаются от предъявления претензий государству ради его укрепления или стремясь продемонстрировать лояльность руководству страны? Снова забегая вперед, можно сказать, что короткий ответ на этот вопрос таков: предъявление претензий – самая распространенная позиция, с которой мы встречались в ходе исследования.

Нация, класс и гендер

Развитие патриотического чувства отнюдь не означает исчезновения других измерений социальной принадлежности. Напротив, ощущение общности с другими социальными группами, будь то класс[21] или гендер[22], может даже возрастать. Происходит ли это в России? Какие из тех социальных групп, с которыми люди могут отождествляться, наиболее значимы? Наконец, с каким типом патриотизма лучше уживается та или иная социальная идентификация?

С чувством патриотизма может быть связана социальная (классовая) позиция человека или же его социальная траектория. В научной литературе можно часто встретить предположения о том, что наиболее склонны к патриотизму (а особенно к его крайним вариантам вроде эксклюзивного этнического национализма) люди с нисходящей социальной траекторией. Ученые объясняют это тем, что человек униженный, потерявший прежний статус, будет стараться «держать лицо», обвиняя в своем падении чужаков и пытаясь в то же время найти «своих», близких по какому-либо очевидному критерию (цвет кожи), то есть тех, с кем ему легко солидаризироваться. В основе подобного механизма, известного как ресентимент[23], находится фрустрация или ощущение потери контроля над своей жизнью. Скажем сразу, что наше исследование не подтверждает связи (по крайней мере очевидной) между русским национализмом и ресентиментом. Социальная траектория влияет на национальное чувство, но иначе.

Национализм и ксенофобия

Национализм, с одной стороны, и расизм или ксенофобия, с другой, – это разные явления, зачастую, однако, сопутствующие друг другу. Говоря о России, ученые часто ассоциируют русский национализм – во всяком случае «массовый»[24] – с ксенофобией[25]. Выводы подобного рода часто делаются на основе результатов социологических опросов. В этой книге мы, основываясь на результатах качественного исследования, оспариваем наличие в России такой связи между национализмом и ксенофобией.

Территориальные различия. Малая и большая родина

Огромные масштабы России приводят к большим региональным отличиям по широкому кругу параметров. Насколько региональный фактор значим в таком вопросе, как национализм? Интуитивно ясно, что экономическое и политическое положение региона, так же как его географическое расположение, должны влиять и на отношение жителей этих территорий к России как к «большой Родине», и на то, какой именно смысл для них приобретает патриотизм. Для проверки данной гипотезы мы провели полевые исследования в различных регионах. Результаты подтверждают значение регионального фактора.

Помимо прочего, значение здесь имеет и масштаб общности, к которой люди чувствуют наибольшую привязанность, – это может быть местность (район, деревня, город), регион или страна в целом. Малая родина для многих людей традиционно значима, но политический аспект этой значимости выражен слабо. Привязанность к родной деревне или кварталу чаще несет не столько политический, сколько эмоциональный заряд, связанный с памятью о детстве. Открытым остается вопрос о том, как в привязанностях человека увязываются малая и большая родина.

Метод

Для правильной оценки выводов необходимо получить представление об использованном методе. Сразу уточним, что мы отказались от использования количественных методов, то есть опросов общественного мнения. У них есть свои достоинства, но в целом они измеряют распространенность абстрактных представлений или индивидуальных мнений в отрыве от повседневной жизни и социальных взаимодействий. Человек, отвечая на вопрос, над которым он в обычной жизни не задумывается, склонен воспроизводить уже известные ему (обычно из СМИ) варианты ответов. Иными словами, опросы выявляют доминирующие в обществе стереотипы, из них мы узнаем о том, «что люди думают о том, что думает большинство». Результаты опроса относительно патриотизма, полученные при помощи инструментария этого рода, представить себе нетрудно: люди-патриоты к Западу относятся настороженно, а Путина поддерживают. Выбранный нами для проведения исследования качественный метод позволяет увидеть картину в гораздо больших деталях и уйти при этом от стереотипов (которые, конечно, тоже влияют на социальную реальность).

Повседневный: интервью и этнография

Качественные методы, в том числе этнографический, необходимы для изучения повседневного патриотизма. В чем здесь смысл? Исследователи должны получить информацию о том, каково национальное чувство респондента, избегая при этом прямой постановки вопроса. Для этого были разработаны алгоритм и структура интервью, в основном состоящего из вопросов о повседневной жизни человека. Об отношении респондента к понятию нации мы узнавали, таким образом, только через его рассказ о том, как ему живется, например, «в период кризиса». Интервьюеры старались по возможности избегать прямых или косвенных сообщений о тематике интервью.

Этнографический метод наилучшим образом подходит для изучения повседневного патриотизма. Однако, будучи чрезвычайно затратным по времени и требовательным к степени личной вовлеченности исследователя, он не всегда применим в чистом виде. Мы старались, чтобы интервью напоминало, насколько это возможно, неформальную беседу. Очень удачными в этом отношении оказались интервью, взятые у знакомых. Мы также пытались завязывать беседы в позволяющих это «естественных» ситуациях, – скажем, во время празднования Дня Победы или во время других общественных мероприятий.

Всего нами таким образом было собрано 237 интервью средней продолжительностью один час. Из этих наблюдений/бесед около 50 приходились на неформальные ситуации. Весь материал был расшифрован и кодирован. Кодирование происходило на основе выделения смысловых блоков, имевшихся (и повторявшихся) в интервью.

Региональная выборка

Для лучшего уяснения региональных различий мы провели полевое исследование в шести регионах и городах: Санкт-Петербург (95 интервью), Москва (26 интервью), Астрахань (41 интервью), Алтайский край (село, моногород Рубцовск, Барнаул и Бийск) (26 интервью), Казань (24 интервью) и Пермь (25 интервью).

Три города находятся в верхней части рейтинга регионов России по экономическому и социальному положению – Москва, Санкт-Петербург и Казань. Москва – мегаполис и столица России. Здесь сосредоточены все федеральные органы власти и большая часть финансовых активов. Здесь – наибольшее количество жителей и приезжих, а также высокий уровень неравенства. Санкт-Петербург многими воспринимается как культурная столица. Экономическое и финансовое положение здесь хуже, чем в Москве, но как город федерального значения Петербург получает федеральные деньги для осуществления крупных проектов. Казань – город, находящийся в нашей выборке на третьем месте по уровню экономического благополучия. Татарстан – один из немногих регионов-доноров (как и Санкт-Петербург, и Москва). По данным Росстата за 2016 год, экономика республики Татарстан – восьмая в Российской Федерации по объему валового регионального продукта, во многом благодаря добыче полезных ископаемых. Казань представляет единственную в нашей выборке национальную республику. По результатам переписи населения 2010 года татары составляют в республике большинство: 53,2% (против 39,7% русских). В Казани русских немного больше, чем татар (48,6% против 47,6%). Казань также является одной из самых многонациональных территорий России: в городе проживают представители свыше 115 национальностей.

Пермский край в нашей выборке занимает среднее место по уровню экономического и социального развития. Он находится на пятнадцатом месте в России по объему регионального валового внутреннего продукта. Уровень промышленного развития края довольно высок, ведется добыча нефти и газа. При этом Пермский край выпал недавно из числа регионов-доноров. По такому параметру, как медианная зарплата[26], регион занимает 27 место (медианная зарплата – 23 600 рублей) и даже обгоняет по этому параметру Татарстан (22 700 рублей, 35-е место), благодаря тому, что неравенство в оплате труда здесь ниже. По уровню средних доходов Пермский край находится в середине списка регионов РФ.

Два остальных региона, представленных в нашем исследовании, – из нижней части рейтинга регионов. Алтайский край (с традиционной тяжелой промышленностью и сельским хозяйством) занимает 36-е место по региональному валовому внутреннему продукту, а нефте– и газодобывающая Астраханская область, традиционная промышленность которой (судостроение, целлюлозно-бумажное производство, рыбоперерабатывающая промышленность) находится в глубочайшем кризисе, занимает по тому же параметру 48-е место. Вместе с тем по валовому продукту на душу населения Астраханская область занимает 44-е место, а Алтайский край – 72-е, оказываясь, таким образом, одним из самых депрессивных регионов России. По медианной зарплате у Астраханской области 40-е место (17 500 рублей), а у Алтайского края – 70-е (16 300 рублей). По данным РИА-рейтинга, в обоих регионах большое количество бедных, работающих за очень низкую зарплату: меньше 10 тысяч рублей в месяц получают 22,3% работающих в Астраханской области и 26,1% – в Алтайском крае[27]. По данным Росстата, в 2017 году доля статистически бедных (тех, чей уровень дохода ниже прожиточного минимума) в Астраханской области составил 17,3%, а в Алтайском крае – 25,1% (средняя доля по РФ – 13,2%).

Астрахань – многонациональный город. По данным переписи 2010 года, национальный состав Астраханской области таков: русские – 67,6%, казахи – 16,3%, татары – 6,6%, украинцы – 1%. В Алтайском крае подавляющее большинство жителей – русские (93,9%); алтайцы и кумандинцы, малочисленный коренной народ Алтайского края, составляют всего лишь 0,07 и 0,06% соответственно.

По величине комплексного индекса социального благополучия, ежегодно рассчитываемого РИА на основании отношения денежных доходов населения к стоимости фиксированного набора потребительских товаров и услуг, по итогам 2017 года[28] Москва, Санкт-Петербург и Татарстан также относятся к регионам-лидерам (3-е, 7-е и 8-е места соответственно), Пермский край (24-е место) находится на среднем уровне, а Алтайский край и Астраханская область занимают соответственно 60-е и 64-е места.

По уровню социального неравенства (в доходах) регионы примерно одинаковы (см. таблицу 1), хотя в Астраханской области и Алтайском крае неравенство чуть ниже. Проблема в том, что статистика не дает полную картину, поскольку в бедных регионах, скорее всего, сильнее выделяются не 20% наиболее богатых, а 1% самых богатых (статистические данные по которым отсутствуют в открытом доступе). Кроме того, для верного понимания картины необходимо учитывать не только уровень доходов, но и наличие других активов – финансовых и нефинансовых.

Снизу: разные срезы общества

Поскольку для нас важно было понять, как социальное происхождение влияет на представления о патриотизме, при выборе респондентов мы постарались разнообразить социальные среды. Нашей основной практической целью было выйти за рамки обычного круга общения ученого из Санкт-Петербурга. Наиболее полно эта задача была решена в Санкт-Петербурге, поскольку этот город был основным полем: здесь было собрано 95 интервью. Среди затронутых исследованием социально-профессиональных групп оказались рабочие (13 интервью), пенсионеры (14), IT-работники (6), учителя (11), преподаватели вузов и научные сотрудники (7), управляющий персонал (9), мелкие предприниматели (10), школьники (8), студенты (8) и общественные или политические активисты (разных социально-профессиональных профилей) (19). Количество респондентов, относящихся к каждому профилю, достаточно для сравнения групп между собой.

Таблица 1. Распределение доходов (по данным Росстата за 2017 год)

Распределение общего объема денежных доходов и характеристики дифференциации денежных доходов населения в целом по России и по субъектам Российской Федерации за 2017 год (предварительные данные)

Источник: оценка на основании данных выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств и макроэкономического показателя денежных доходов населения.

Хотя из-за меньшего количества интервью в остальных регионах проводить сравнение по группам было менее целесообразно, были тем не менее также отобраны респонденты с разными профилями. При наличии достаточного количества интервью можно было сравнивать одинаковые социально-профессиональные группы в Санкт-Петербурге и в других городах, чтобы таким образом подтвердить или опровергнуть выводы, сделанные на основании одного только петербургского поля.

Исследователи старались также соблюсти определенный баланс между мужчинами и женщинами, разными возрастными группами и людьми с разным уровнем образования. Однако самый важный вклад исследования в рассматриваемую тему состоит в том, что оно дает возможность выделить в отношении к нации некоторые особенности, характерные для отдельных социально-профессиональных групп. Выводы по этой части во многом противоречат стереотипам о шовинизме и провластном ура-патриотизме, будто бы свойственном социально ущемленным людям и/или работникам неинтеллектуальных профессий.

Часть I

Повседневный патриотизм

Глава 1. Патриотизм снизу и патриотизм сверху: поддержать нацию или государственный проект для нации

Традиционно национализм объясняется целенаправленными усилиями, прилагаемыми интеллектуальными, экономическими и политическими элитами к формированию национального сознания. Считается, что элиты заинтересованы в унификации языка и нравов, в возникновении чувства лояльности к национальной системе управления и государству, в преодолении общинной замкнутости и в патриотическом настрое рабочей силы. Патриотизм выгоден элитам, поскольку он укрепляет их власть и легитимизирует их господство. Во имя нации люди воюют и убивают, жертвуют своей жизнью или другими сторонами своей идентичности (например, классовой солидарностью).

Однако механически спустить националистический проект в массы сверху не так просто. Даже усиленная пропаганда не гарантирует, что люди снизу воспримут этот проект в соответствии с замыслом элит. Многие исследования показывают расхождение или неполное совпадение между «верхушечным» национализмом (нацеленным на укрепление государства и лояльности правящим элитам) и низовым (то есть пониманием нации и ее значимости в повседневной жизни и рутинных отношениях). Роджер Брубейкер показал в своем знаменитом этнографическом исследовании трансильванского города Клуж-Напока второй половины 1990-х[29], что усилия политического руководства города по националистической мобилизации румынского большинства против венгерского меньшинства остались тщетными. Большинство обычных людей проявляли к националистической пропаганде равнодушие. Это доказывает, что националистическая политика не обязательно вызывает изменения в повседневной жизни.

В другом исследовании, посвященном изучению идентичности, Брубейкер подчеркивал, что «связь между официальными категориями и обычными самопониманиями редко становится предметом детального анализа»[30]. С его точки зрения, «категории, используемые обычными людьми в обыденном взаимодействии, часто существенно отличаются от официальных категорий»[31]. Так, «общей нитью в исследованиях повседневной классификации проходит признание того, что обычные акторы, как правило, имеют достаточное пространство для маневра при использовании даже в высшей степени институциональных и санкционированных властью категорий… Часто они способны использовать такие категории стратегически, приспосабливая их к своим целям; или же могут номинально придерживаться официальных классификационных схем, но в то же время наделять официальные категории альтернативными, неофициальными смыслами»[32].

Вышеприведенные аргументы указывают на необходимость интересоваться теми различными смыслами, которые могут быть присвоены (и присваиваются) официальным категориям и словесным клише. Патриотизм, патриот, родина, политика – все эти понятия могут наполняться разным содержанием в зависимости от ситуации и жизненного опыта человека.

Как мы проводили анализ интервью? Для начала мы внимательно читали тексты и пытались найти в них признаки патриотизма, то есть определенные черты, свойственные воображаемой респондентами картине общности, выходящей за рамки круга их личных знакомых, и отношению респондентов к этой общности. Мы также интересовались тем, как именно респонденты говорят о нации или родине, в связи с чем она упоминается, о какой родине идет речь, как респонденты ее понимают и какие эмоции она вызывает. Поскольку предметом изучения являлся повседневный патриотизм, мы стремились не столько выявить связанный с представлением о нации набор ценностей (или словесных характеристик), сколько определить место, которое нация или родина занимают в рассказе людей о своей повседневной жизни. Важно здесь, таким образом, в каком контексте оказывается высказывание о нации и какими это высказывание сопровождается эмоциями. Ниже в краткой форме представлены признаки «следов патриотизма» в интервью:

• спонтанное упоминание страны (России) или малой родины в ходе беседы либо в ходе ответа на более прямой вопрос интервьюера в конце интервью. Относительно спонтанных упоминаний нас интересовало, в каком контексте они происходят, как часто и что означают. В отсутствие спонтанных упоминаний нас интересовал ответ на вышеупомянутый уточняющий вопрос (Что такое для вас Россия или малая родина?);

• спонтанное упоминание «народа» и выяснение того, какой смысл респондент вкладывает в это слово;

• спонтанное (либо нет) упоминание событий или явлений, связанных с нацией (Крым, федеральная политика, 9 мая, etc.);

• спонтанное (либо нет) упоминание государства;

• рассказ о практиках или действиях, выражающих патриотическую позицию или ее отсутствие (готовность уехать из страны; предпочтение русских продуктов; жизненная стратегия – собственная или предлагаемая детям; культурные предпочтения). Здесь для нас было важно также, чтобы респондент пояснил значение, которое он сам придает упоминаемым практикам (насколько, например, непатриотичным является, на взгляд респондента, намерение уехать из страны);

• упоминание «русскости» («русский народ», «мы, русские», etc.) вкупе с пояснениями респондента о том, как он сам понимает, что такое русский, кто такие русские, etc.;

• проявление воображаемой общности, то есть то, к какой аудитории человек обращается мысленно, кто является частью того же «общего» мира, что и он, каковы границы этой воображаемой общности;

• упоминание «чужих», с которыми у респондента мало или вовсе нет общего;

• политические высказывания по поводу общенациональных проблем.

По каждому из признаков мы постарались фиксировать следующие параметры:

• контекст высказывания (о чем шла речь в этот момент);

• эмоции, сопровождающие упоминание того или иного понятия или явления (гордость, любовь, стыд, недовольство, радость, гнев, etc.);

• смысл, вкладываемый респондентом в тот или иной признак (здесь чаще всего требовался уточняющий вопрос интервьюера, поскольку такой смысл для респондента обычно сам собой разумеется, воспринимается как не требующий специальных пояснений);

• оценки или суждения, сопровождающие упоминание признака;

• наличие или отсутствие у респондента идентификации с упоминаемым явлением.

Такой подход продиктован стремлением определить черты личной версии патриотизма каждого респондента, исходя из его собственного опыта, и попытаться избежать таким образом конструирования патриотизма из тех его черт, что известны нам из национального проекта Кремля. Так, мы старались избегать умозаключений в том роде, например, что если человек смотрит Первый канал, то он непременно является патриотом прокремлевского толка; или что таким патриотом непременно является человек, у которого вызывает возмущение империалистическая политика США; или что если человек поддерживает Путина, то он тем самым непременно одобряет патриотический проект кремлевской администрации. Прежде чем классифицировать и интерпретировать те или иные признаки, мы пытались соотнести их с тем, что нам удалось узнать о мироощущении респондента в целом и о его жизненной траектории.

Основные типы и их распространенность

По итогам индуктивного анализа интервью мы пришли к следующим выводам относительно различных версий патриотизма, имеющих место в мироощущении респондентов (данные по распределению различных типов патриотизма, в том числе по регионам, представлены в таблице 2). Во всех изученных городах негосударственный патриотизм преобладает над государственным. Уточним, что имеется в виду. Негосударственный патриотизм – тот, что характерен для респондентов, которые имеют свою версию патриотизма, отделяют ее от пропагандистской, осуждают «ура-патриотизм» и не одобряют роль, которую государство играет в насаждении патриотизма сверху. Иными словами, негосударственный патриотизм – это не то же самое, что патриотизм оппозиционный или тем более антипутинский. «Негосударственные патриоты» могут поддерживать как Путина, так и те или иные политические меры нынешнего правительства. Они возмущаются попыткой насаждения сверху патриотического проекта и претендуют на право быть патриотами по-своему, не так, как велит им государственная пропаганда. Они также возмущаются лицемерием элит, которые, провозглашая патриотизм на словах, в реальности ведут себя непатриотично – отправляют детей учиться за границу, владеют недвижимостью или другими активами за рубежом, наконец, живут не в России или ведут совсем другой образ жизни, нежели обычные люди. Часто негосударственный патриотизм сопровождается народным патриотизмом, – в этом случае человек делает упор на лояльность народу, а не государству («я люблю страну, народ, но не государство»). Респонденты, для которых характерен такой вид патриотизма, считают, что власть должна в первую очередь «помочь своему народу», а пока правительство с этим не справляется, проявлять лояльность нынешним властям они не готовы, – во всяком случае полную. Такому патриотизму часто сопутствует видение общества как общенационального и критика государства за то, что оно содействует развитию разных регионов в разной степени (такая критика присутствует и в столицах, но чаще звучит в отдаленных от центра городах).

Государственные патриоты, напротив, одобряют официальную пропаганду, политику патриотического воспитания и роль государства в усилении нации, в первую очередь внешнеполитическом (утверждение суверенитета России, сохранение целостности страны, независимость от Запада). Важно уточнить, что государственные патриоты также не обязательно поддерживают нынешний политический курс в целом или персонально Путина. Кроме того, для небольшой части таких патриотов имеющейся пропаганды недостаточно. Они полагают, что следует больше воспитывать молодежь в патриотическом духе, учить их выше ценить историю и культуру страны. Эта категория патриотов более других склонна отождествлять страну с государством и дорожит в равной степени тем и другим. В целом государственных патриотов меньше, чем негосударственных. Сконцентрированы они по большей части в столицах (то есть в Москве и Санкт-Петербурге), а по мере удаления от центра доля их падает. Меньше всего государственных патриотов на Алтае и в Астрахани. В Перми их чуть больше, но они редко так яростно поддерживают государственную патриотическую пропаганду, как жители Москвы и Петербурга. Из этого географического распределения можно сделать вывод о том, что позитивные последствия укрепления национального государства в регионах, особенно в отдаленных, ощутимы меньше, и это подрывает легитимность государственного националистического проекта. В Рубцовске или Астрахани разбитые дороги и ветхие дома, ржавые детские площадки, закрывающиеся больницы и школы делают «величие» государства малозаметным.

Вместе же государственные и негосударственные патриоты составляют подавляющее большинство респондентов (исключение здесь – Астрахань, где их совокупная доля составляет 37%). Из этого можно сделать вывод о том, что для большинства людей патриотизм – значимая категория мироощущения, в том числе в повседневной жизни. Нередко люди в интервью проявляют удивительную (особенно по сравнению с тем, что наблюдалось в интервью 20 или 10 лет назад) способность сравнивать свое положение, свои узкие проблемы с тем, что происходит в других регионах страны или в стране в целом. В нарративе, нередко обращенном к широкой публике, воображаемой социальной общности, присутствуют и Россия как национальная общность, и люди, такие же как респондент, но живущие далеко. Это концептуально соответствует модели развития национализма, более всего известной благодаря термину «воображаемые сообщества»[33]. Здесь между тем можно отметить роль государственных телеканалов. Люди их смотрят не столько, потому, что хотят узнать «правду» (огромное количество людей, даже принадлежащих к аудитории Первого канала, относится к СМИ очень скептически), сколько потому, что посредством просмотра передач Первого канала создается ощущение общности со всеми другими телезрителями России. Так или иначе, важно подчеркнуть, что способность людей проецировать себя в большое (национальное) общество свидетельствует о выходе, хотя бы и воображаемом, за рамки узкого семейного круга или круга «своих». Это входит в противоречие с картиной атомизированного общества, созданной социологическими исследованиями девяностых годов. Открывается новая воображаемая общность. Люди находят новые ориентиры для определения своего места в обществе. Они более или менее интуитивно ощущают «нас» (тех, с кем находятся в одном положении) и «их» (общность, относительно которой осуществляется противопоставление). Трудно определенно говорить о том, что здесь первично – рост национализма или процесс возобновления картины социального мира. Очевидно, однако, что это параллельно протекающие процессы. Еще одной чертой патриотизма в целом, как государственного, так и негосударственного, является упоминаемая патриотами того или иного типа связь патриотизма с необходимостью участия: надо выполнить свой гражданский долг, самому улучшать страну.

Наряду с людьми, для которых патриотизм является так или иначе значимой категорией мироощущения, присутствует и небольшая часть респондентов, отвергающая всякий патриотизм, людей, которые нередко бранят и гневно осуждают Россию. Эту категорию мы назвали «не-патриотами». «Не-патриоты» считают, что в России все плохо, либо являются ярыми оппонентами нынешних властей, отождествляя при этом Россию с последними и отвергая, соответственно, то и другое. Суть такой позиции хорошо понятна, в частности, из следующего высказывания: «страна в жопе, мы в жопе» (пенсионерка в Астрахани в ходе коллективного интервью во дворе многоквартирных домов). В большинстве городов (Москва, Астрахань, Алтай, Пермь) «не-патриоты» – немногочисленны (4–9%). Их доля несколько выше в Санкт-Петербурге (19%), но особенно много их в Казани (37,5%), где выше доля тех, кто демонстрирует патриотизм скорее по отношению к Татарстану, нежели к России. Притом что следует делать скидку на смещение соответствующей региональной выборки в сторону критически мыслящих интеллектуалов, нужно отметить тем не менее, что бóльшая привязанность к Татарстану наблюдалась далеко не только у этой категории респондентов.

Наконец, для последней категории респондентов патриотизм не играет заметной роли в повседневной жизни. Без наводящего вопроса такие респонденты не затрагивают тему своего патриотизма или отношения к нации. Только будучи поставленным перед необходимостью отвечать на прямой вопрос, такой человек может признать, что, например, он действительно любит Россию, но это не является важным компонентом его мироощущения. Для него важнее другое – то, как живется ему и другим здесь и сейчас. Мы назвали этот тип «отстраненным патриотизмом». Чаще (но не всегда) отстраненный патриотизм сопровождается критическим отношением к государственной патриотической пропаганде. Здесь выделяются Алтай и Астрахань, где отстраненный патриотизм – массовое явление (соответственно 23% и 46% респондентов). В том, что касается Астрахани, стоит иметь в виду более этнографический характер полевого исследования: с людьми здесь часто удавалось беседовать в естественных условиях (очередь в депутатской приемной, городские дворы, рынок, рыбалка с набережной, etc.) и вести, таким образом, со многими неформальный разговор «о жизни». Возможно, дело в том, что в таких условиях тема патриотизма в целом возникает с меньшей вероятностью, однако при использовании того же методологического подхода в других городах, она возникала. Любопытно, что меньше всего отстраненных патриотов в Санкт-Петербурге (всего 5%) и в Москве (где таких вообще не нашлось). Это свидетельствует о том, что в столицах, где центральная власть ближе, где государство более осязаемо, патриотизм оказывается более значимой категорией повседневной жизни. В Москве, которая и олицетворяет Россию, люди, кажется, ближе к сердцу воспринимают позицию России на международной арене. Во всяком случае, москвичи более четко выражают свое отношение к нации, будь то в виде государственного или негосударственного патриотизма.

Таблица 2. Типы патриотизма

Отдельно стоит рассмотреть локальный патриотизм, то есть привязанность к району, селу, городу или региону. Он может присутствовать при всех формах патриотизма. Особенно широко такой патриотизм распространен на Алтае (65%), где он выражается в привязанности к краю или к селу (местный патриотизм особенно силен в сельской местности) и в том, что люди отвергают Москву, воспринимая ее в качестве колонизирующего центра, отбирающего местные богатства и не содействующего развитию региона. В Перми (16%) и Астрахани (17%) локальный патриотизм также присутствует, хотя люди здесь менее привязаны к своим городам. Локальный патриотизм повсюду сопровождается антимосковскими настроениями. В Санкт-Петербурге локальный патриотизм – это привязанность к «культурной столице» или к «европейскому городу», скорее в противовес остальной России. Здесь, как и в Москве, локальный патриотизм может выражаться еще и в привязанности к конкретному району. Казань стоит особняком, поскольку локальный патриотизм здесь проявляется в виде сильного регионального патриотизма (привязанность к Татарстану выражают 46% респондентов). К этому можно было бы добавить и этнический татарский национализм, который не ограничивается границами Татарстана (отмечен у 17% респондентов).

Далее мы, интерпретируя интервью и приводя цитаты из них, постараемся подробнее разобрать смысл каждого из вышеназванных видов патриотизма. В любом случае составление типологии предполагает упрощение. Вместе с тем не следует забывать о том, что, хотя патриотизм и поддается классификации, отношение к нации или родине у каждого человека свое, поскольку оно является продуктом уникального жизненного опыта. Кроме того, в разных регионах различные типы патриотизма носят тот или иной специфический характер. Мы постараемся не забывать об этом разнообразии и, насколько возможно, учитывать имеющиеся различия.

Негосударственный патриотизм

В целом негосударственные патриоты отвергают навязанный сверху патриотизм и «ура-патриотизм» (который означает для респондентов «способ управлять людьми», «собирать их в стадо»), выступают против того, чтобы люди страдали во имя нации, а также против отождествления патриотизма с поддержкой власти. Патриоты этого типа заявляют о своей неготовности терпеть лишения и приспосабливаться и часто полагают, что народ в целом разделяет такое отношение. По их утверждению, патриотизм не только не исключает критического мышления, но и предполагает его.

Что делает патриотов этого типа собственно патриотами? Респонденты заявляют, что «любят свою родину», – «просто так» или потому что дорожат культурой, природой или людьми, живущими в России. Однако любят они скорее вопреки изъянам, чем благодаря достоинствам. Здесь прорисовывается нечто вроде «сообщества духа» или, иначе говоря, сознательное желание или стремление верить в Россию. Возможно, известная строфа Тютчева, процитированная астраханской политической активисткой, дает ключ для понимания такого отношения: «Умом Россию не понять, / Аршином общим не измерить: / У ней особенная стать – / В Россию можно только верить».

Обычно негосударственный патриотизм сопровождается привязанностью к народу в противовес правительству. Однако в Санкт-Петербурге и, реже, в Перми он в некоторых случаях сопровождается социальным расизмом, выражающимся в том, что респондент уверен: большинство людей – «зомбированные ура-патриоты», а его собственный патриотизм – другой, сознательный и настоящий.

Дайте обществу врага, дайте людям врага, и они ваши, можете ими управлять. Соответственно, есть враг внешний, есть враг внутренний, вот внутренний враг – это здравомыслящие люди, которые не разделяют ура-патриотического настроения, насаждаемого элитой в собственных интересах. <…> Снизу ничего не изменится, потому что люди – это стая обезьян (Санкт-Петербург, предприниматель, владелец книжного магазина, М, 37 лет).

Несмотря на то что в Санкт-Петербурге довольно распространен антинародный негосударственный патриотизм, присутствует и патриотизм народный:

Патриотизм не в том, чтобы люди трудились за пять копеек (Санкт-Петербург, повар, участник акции «Бессмертный полк», Ж);

Путин там, не Путин, сделайте в своей стране рай для своих людей, мы заслужили это! (Санкт-Петербург, пенсионерка, подрабатывает консьержкой, бывший рабочий, Ж).

В Астрахани и на Алтае негосударственный патриотизм выражается почти исключительно в народном патриотизме, то есть в чувстве привязанности к народу, а не к государству или руководству страны. Патриотизм последнего описывается в этих случаях как существующий только «на словах», но не «на деле». Основной аргумент для критики государственного патриотического проекта состоит в том, что он ущемляет интересы российского народа: де-факто руководство страны помогает только богатым людям (в ущерб бедным или «простым») либо другим странам (в ущерб собственной). Стоит, однако, отметить, что право критиковать курс правительства, по убеждению таких патриотов, имеют только те, кто пытается что-то делать для улучшения ситуации на родине, а не те, кто уехал и «оттуда обсирают страну» (Астрахань, коллективное интервью во дворе дома, женщина, активная в управлении домом, 55 лет).

Опять-таки Путин отправлял туда помощь, туда помощь, туда помощь, туда помощь: Сирии помощь, Украине помощь. А нам где? (Астрахань, уличная торговка, бывшая медсестра, Ж, 45 лет).

Особенно красноречив следующий отрывок из коллективного интервью, проведенного во дворе многоквартирных домов в Астрахани (Астрахань, Ж, 40–60 лет):

Интервьюер: …Многие хвалят Путина за то, что он поднимает страну, вы вообще…

– (перебивая) Он поднимает не нашу страну. Далеко не нашу страну. Сирия, Крым. Пенсионеры там живут лучше, чем наши пенсионеры. У меня ездили отдыхать. А мы должны терпеть.

– Знаете, я не думаю, что он поднимает нашу страну, и не Крым, и не Сирию. Нет. Он поднимает богатых.

– Все прекрасно живут, другие государства, потому что все деньги в офшорах. Если вашему государству на счет положили деньги, вы же ими пользуетесь? В Англии – пользуетесь, в Швейцарии – пользуетесь, во Франции – пользуетесь. Все деньги там. Государства те живут прекрасно, припеваючи, потому что наши деньги у них на счетах, так же как наши банки работают, деньгами крутят. И те работают так же.

– Нет, конечно, он работает большинство на богатых. Чтобы они, это самое… Не на средний класс, не на такой класс, не на бедных, а на богатых.

На Алтае негосударственный патриотизм сопровождается еще попытками активизации и пожелания большей общественной активности.

(Что такое для вас Россия?) Это да, это наша Родина. Потому что мы здесь родились. Наши традиции. Наш менталитет, он ни с чем не сравним… [мы все терпим], мы тому помогаем, тому помогаем. <…> У нас тут и газ и нефть, это. И мы такие деньги платим [за ЖКХ]. А такие долги прощает наш президент. Все им туда это. И мы как сапожник без сапог. И все же терпим. И русский же выживает… Мы всегда находим способы, как выживать, это наша беда. <…> У них [на Западе], конечно, у них они люди. У нас такого нету, как у них, если зарплату или что-то повысили, они сразу – митинги… А у нас… выживаемость <…>. Боятся. <…> Потерять последнее, что есть, наверное, боятся (село Алтайского края, воспитательница детского сада в декретном отпуске, Ж, 33 года).

Еще на Алтае негосударственные патриоты чаще поднимают вопрос о национальном достоянии, которое должно принадлежать народу.

Мы здесь живем и остаемся, должно быть, мы патриоты. <…> Наши люди слишком терпеливые. <…> Как может, вот, достояние, вот то, что принадлежит народу, можно так сказать, такое как нефть, газ, лес и так далее, разве может принадлежать частным лицам? (Алтай, Рубцовск, работница почты, Ж, 52 года).

В Москве негосударственный патриотизм имеет свой оттенок. Он более позитивен, оптимистичен (особенно по сравнению с упадническим настроением жителей Алтая) и предполагает общее воображаемое пространство.

Для меня позитивный патриотизм <…> – это отечественность <…>. Это живой горизонтальный патриотизм (Москва, библиотекарь, Ж, 35 лет).

Интеллигентная дама 60 лет, бывший экономист по труду, живущая в отремонтированной квартире в центре Москвы, заявляет, что обожает Москву, свой район и вид из окна («Здесь все родное, здесь мои предки»). Однако она живет не только своей квартирой или микрорайоном. Она путешествует по России на машине с подругами, общается с людьми других регионов, восхищается российской природой и культурой. И, главное, выражает чувство общности со всеми людьми, живущими в России, особенно далеко от Москвы, и сочувствует людям из регионов, которые бедно живут.

Переживаю за страну [длинный рассказ о том, как она общалась с бедными бабушками, торгующими грибами в г. Борисоглебск]. Обидно за наши города, обидно за наших людей. <…> Все деньги уходят в офшоры там, просто в какие-то банки там, в швейцарские, английские и все. А я бы это запретила делать. <…> Оставляй свои капиталы в России. Вкладывай их здесь, да? <…> Почему же наши люди должны жить хуже всех вообще?

Вроде бы ничего общего между этой обеспеченной коренной москвичкой и пенсионерками, продающими грибы в глуши России, однако у нее возникает чувство сопричастности, сочувствия и даже общности (ведь мы все живем в одной стране).

В Перми негосударственный патриотизм отличается скорее иронической (а не гневной, как в Санкт-Петербурге) реакцией на государственную пропаганду патриотизма.

Про патриотизм нам больше по ушам ездят (Пермь, рабочий, М, 50 лет).

На акции «Бессмертного цеха»[34], организованной 9 мая в рабочем районе Перми Мотовилиха, социолог подошла к группе рабочих на пенсии. Когда они узнали, что социолог – француженка, они предложили выпить («ведь мы были союзниками»). Степень их привязанности к стране, вероятно, будет точнее всего назвать «умеренной»: «Есть пословица: где родился, там и пригодился. Так вот, мы родились в России и здесь живем и никуда не уезжаем». Когда социолог подняла тему санкций и того, как они отразились на их жизни, ответ был следующим:

Респондент: Я вам скажу, Советский Союз и Россия – они все время были под санкциями. И поэтому нам эти санкции… устраивают (смеется)… вот наши санкции против простых людей устраивают.

Интервьюер: А кто устраивает?

Р: Кто? Небожители! Начиная с высших эшелонов власти и заканчивая… Вот у нас недавно мэр отчитывался. Где-то рождаемость увеличилась. Мне хочется задать вопрос – он сам рожал или кто-то помогал ему (смеется).

<…>

И: А праздник здесь патриотический?

Р: Я вам скажу. Вот на трибуне начальство, чиновники, вот «настоящие мужчины». «Настоящие мужчины» выступают, Киркоров, Зверев. А мы не мужчины. <…> Вот те патриоты. А если люди отдали по 40 с лишним лет заводу, и они никуда не сбежали, они не мужчины, не патриоты. Я и говорю, хоть бы орден Сутулова простым работягам и не только простым. <…> Вот эти «настоящие» в кавычках мужчины, они имеют двойное гражданство, у них везде виллы. А у простых людей вилл нет. Виллы на шести сотках, развалюхи. Вот… Заработали. Это что, мы не патриоты? И за небольшие деньги работаем, зарабатываем.

По этой выдержке из интервью, как и в целом по другим цитатам, можно сделать вывод о том, что негосударственному патриотизму, во всяком случае в его народном проявлении, сопутствует чувство причастности к большой социальной общности «простых», «бедных», «трудящихся» людей, которая противопоставляется «богатым» и «ненастоящим патриотам», то есть патриотам только на словах, которые не готовы вкладывать собственные средства в развитие страны или прилагать усилия для общего блага.

Государственный патриотизм

При внимательном анализе интервью выясняется, что государственный патриотизм не так однозначен, как может показаться. Так, притом что государственные патриоты одобряют патриотическую пропаганду, патриотическое воспитание и курс на восстановление самостоятельности России, это одобрение редко распространяется на все области государственного патриотического дискурса. Например, многие такие патриоты заявляют о том, что они не против Запада, или что патриотическое воспитание проводится во многих случаях «для галочки», или что в России не все так хорошо, как утверждает пропаганда, но надо принять Россию такой, какая она есть, или пытаться улучшить ее (а не бранить, как это делают либералы).

При сравнении различных регионов и городов между ними обнаруживается мало отличий. Исключение представляет собой Алтай, где государственный патриотизм видится в большей степени идеалом, о котором можно мечтать, но который пока далек от действительности. Остановимся на некоторых общих характеристиках этого типа патриотизма.

Во-первых, большое значение имеет противопоставление «мы»/Запад. Оно не обязательно подразумевает враждебность: Запад может не считаться врагом. Вместе с тем государственным патриотам важно продемонстрировать и доказать (усилиями руководства страны), что «мы не хуже Запада», что «хватит с нас всех этих сказок о прекрасном Западе». Здесь очевидно отражение постколониальной (и периферийной) позиции России[35] в капиталистическом глобальном мире, своего рода культурная униженность, объясняющая, почему некоторые люди так стремятся показать, что Россия не менее развита и цивилизована, чем Запад. Кроме того, для этой категории респондентов большое значение имеет традиционная семья. Они также считают, что люди в России не так меркантильны, как на Западе, что здесь чаще можно встретить «простые человеческие отношения» – без лицемерия и обязательного стремления к материальной выгоде.

Не все у нас замешано на деньгах [не так, как на Западе], а это очень много значит. <…> Когда чувствуешь плечо [духовную близость] (Санкт-Петербург, учительница, участник акции «Бессмертного полк», Ж, 51 год).

Мы, русские, не продадимся за кусок пармезана! (Санкт-Петербург, предприниматель, Ж, 26 лет).

Реакция на чувство национального унижения, памятное многим с девяностых годов, бывает очень эмоциональной и болезненной. Например, в Астрахани одна женщина расплакалась после следующих слов: «Я его [Путина] уважаю, уважаю за то, что он страну поднял с колен, что мы показываем всему миру, что мы сильные. Хватит нам, наверное, прогибаться перед этим же Западом. [заплакала]…Это такая больная тема» (Астрахань, председатель ТСЖ, техник, Ж, 40 лет).

В отношении противостояния Запада/России распространено, кроме того, убеждение в том, что про Россию «на Западе говорят только гадости». Реакция на эту вымышленную враждебность такова: «Чем больше про нас гадостей говорят, тем у меня больше чувств и обид за собственную родину» (Москва, предприниматель на пенсии, Ж, 60 лет).

А вот размышления респондента, входящего в руководство крупного российского банка (Москва, М, 49 лет). Он считает Россию «страной возможностей» и любит родину. Для него патриотизм – это то, что «я вкладываю свой труд, работаю здесь, плачу налоги». Он радуется, что все больше людей прекратили верить в «эту сказку о том, что на Западе все лучше» («на самом деле не лучше и не хуже, все те же проблемы»). Он утверждает, что «да, страна развивается! Делается что-то для людей этой страны? Да, делается! Ну, если брать на бытовом уровне, то есть там упрощаются ли системы взаимодействия с чиновниками? Упрощаются». Он против того, чтобы «мы брали образцы Запада в медицине, образовании». Потому что, в его понимании, «они отрицательны» (означают «деградацию общества»). В качестве примера правильного развития он рассказывает о восстановлении традиционного сельского хозяйства: «Общаюсь с колхозниками из Краснодарского края, я видел прекрасные хранилища овощей и фруктов. Я ел Семиренку, которую я не ел уже 15 лет! Нашу, Семиренку, яблоко, не какой-то там Голден паршивый непонятного происхождения, а Семиренку!» Он сожалеет (возможно, именно потому, что по роду своей деятельности лучше других знаком с глобальным капитализмом) о потере ценной для него черты родины – «простых человеческих взаимоотношений». «Наверное, – рассуждает он, – патриотизм тоже выражается в том, что не хочется, чтобы уходило то, какие были взаимоотношения между людьми в стране, в которой мы живем. Они сейчас меняются, в том числе потому, что меняется какая-то формация, не знаю с какой там капиталистической, но не словарного определения. Просто образ жизни меняет человеческий характер людей». Он также ностальгически вспоминает о времени, которое мог раньше проводить с друзьями и детьми, о «нематериальных ценностях, которые были в советское время». По его мнению, произошедшие изменения объясняются глобальным капитализмом: «…такая жизнь, где-то либеральная модель, она заставляет. Считается, что ты должен бороться за место под солнцем, должен деньги, должен еще что-то, должен то, должен се, третье, десятое, и поэтому все уходят от простых каких-то ценностей».

Такое пространное описание мироощущения этого человека представляется нам оправданным: интервью во многом этнографическое, респондент и интервьюер давно знакомы. Кроме того, человек работает топ-менеджером крупного банка, что дает ему некоторое понимание мировоззрения людей обеспеченных, а главное – работающих на стыке между Западом и Россией в условиях жесткой экономической конкуренции. Из его интервью создается ощущение, что в этой капиталистической конкуренции Россия экономически скорее проигрывает и сопротивляться может только силой духа: культивируя, несмотря ни на что, традиционные фрукты и овощи, сохраняя простые человеческие взаимоотношения, уделяя больше внимания нематериальным ценностям.

Стоит отметить, что хотя противостояние Западу – важная тема государственного патриотизма, это не означает, что патриоты этого типа не готовы уехать жить на Запад. Несколько респондентов заявляют об этом желании открыто и не видят здесь никакого противоречия: любить родину можно и на расстоянии. Главное – не «обсирать» Россию из-за границы и в целом постоянно ругать ее, даже живя в стране, нельзя. Отсюда прямой переход ко второй ключевой теме государственного патриотизма – к противостоянию российским либералам, которые говорят о России плохо (часто – несмотря на то, что «сами зажиточно здесь живут»), а о Западе хорошо. Здесь работает следующая логика: либералы – не патриоты, следовательно, патриот не должен быть либералом.

В 90-е годы подтирались Россией. <…> Это позиция либералов. <…> Вообще я считаю, я вот очень убежден в этом, что госдеп вот ну России не товарищ, ну не товарищ он, а они [либералы] слишком с ним завязаны, это точно (Москва, предприниматель, М, 55 лет).

Либералы, вот да, у которых «в этой стране», ну, все гадко. А сами живут и еще наживаются здесь. Ни одного бедного либерала не видала (Москва, пенсионерка, бывший рабочий, Ж, 65 лет).

Показательна в этом отношении и эмоциональная беседа между интервьюером и женщиной (53 года), которая была вынуждена покинуть прежнее место работы, где она занимала руководящую должность на производстве, и работающей ныне, по ее собственным словам, «клерком» в санкт-петербургской строительной фирме. Интервью состоялось в ходе акции «Бессмертный полк» 9 мая 2016 года.

Респондент: Она… это должна быть такая структура [нацгвардия, упомянутая как хорошее решение президента], которая должна держать порядок в стране. Чтобы не было белоЛЕНТОЧНИКОВ (с нажимом). Чтобы не было ЛИБЕРАЛОВ. Чтобы не было КСЮШИ СОБЧАК с белой ленточкой, которая вещает, что ей на Болотной жить невыносимо с миллионами долларов. Я просто люблю газеты читать.

Интервьюер: А почему вы считаете, что их не должно быть?

Р: А потому что ни к чему хорошему это не привело бы.

И: В смысле?

Р: Ну у нас же были уже либералы: Немцов, Хакамада. И было ужасно в 90-е годы жить. Это был ужас. <…> Потом Макаревич, который песни моей юности пел. Я вообще не понимаю, почему он против России? Я не понимаю! Объясните мне, пожалуйста! Вы можете мне объяснить, как человек… что это такое вообще?

И: Ну, я не Макаревич, я не знаю.

Р: Мне кажется, они просто зажрались, зажрались уже, и далеки. От народа. Ну не то что от народа, далеки от жизни, от всего стали. Я не понимаю таких людей. Я вообще не понимаю, когда, а вот ты… Россия, ты вырасти ее, обустрой, ты сделай что-то хорошее, прежде чем уезжать.

Как видно из вышеприведенных цитат, еще одной заметной отличительной чертой государственного патриотизма оказывается желание подвести черту под «лихими девяностыми». Девяностые годы выступают здесь в качестве синонима развала страны, извращения всех ценностей (воровство оказалось престижным занятием), унижения и стыда за страну.

…это был не лучший лист истории, когда любить родину было стыдно. Мы же все это проходили в период перестройки в самые девяностые годы. <…> Когда говорить что-то хорошее о нашей стране было равносильно, что я дурак, и я очень умный, если я поношу ее (Москва, предприниматель на пенсии, Ж, 60 лет).

Интересно в этом отношении мнение о девяностых, высказанное учительницей на пенсии из Санкт-Петербурга, которая подрабатывает репетитором:

Потому что я, как человек очень многое понимающий, и знающий народ свой и литературу, и понимающий это в объеме, я понимаю, что у нас такая страна, что мы не можем жить в загоне. Мы не можем жить, когда нас ругают, когда нас пинают, когда нас унижают. Это наша национальная черта.

Стоит отметить, что при этом она не безусловная лояльная сторонница Путина, поскольку она в свое время приняла участие в Движении за честные выборы. Далее цитируем ее воспоминания:

Я очень хорошо помню, в 93-м году к нам приехали по обмену французы <…>. Они ехали по телевизионной картинке, что в магазинах ничего нет, пусто, эти ужасные прилавки, а у нас мало того, что мы что-то едим, все есть. А плюс, если гость в доме, а еще если гость – иностранец, то есть больше. <…> Мы их встретили, накормили. И я вижу, у нее какие-то глаза странные <…>, и потом мы вышли в комнату <…>. И они начинают доставать подарки – колбасу, сахар, знаете, какое было выражение лица у мамы. Она должна говорить спасибо, а у нее слезы. Я голову повесила. Даже спасибо не могу сказать.

Главное в государственном патриотизме – желание чувствовать себя причастным к большой общности, к нации. В том, что речь идет именно о желании, а не обязательно о чувстве, испытываемом в реальности, – причина позитивного отношения к пропаганде, которая создает абстрактный образ желаемого общего, в котором люди смогут ощущать сопричастность нации и гордиться ею.

Патриотизм – это желание быть причастным к общей нации. <…> Пока мы [россияне] не чувствуем себя общей нацией (Санкт-Петербург, владелец бара, Ж, 27 лет).

Для меня патриотизм – это стремление принадлежать к чему-то большому (Санкт-Петербург, менеджер, Ж, 26 лет).

А вот как учительница (Санкт-Петербург, Ж, 41 год) объясняет свое понимание «народа», в любви к которому она признается после участия в акции «Бессмертный полк»: «Это люди, которые живут на этой территории, которые в данный исторический период как-то ходят на работу, приходят домой, воспитывают детей и пытаются жить свою жизнь вот на этой территории». То есть это образ людей, близких друг к другу в пространстве и во времени и разделяющих общую территорию.

Даже если идеальный образ общей нации порой далек от действительности, респонденты стараются не разрушать идеал, закрывая глаза на некоторые изъяны.

Дык вот для меня патриотизм – надо выискивать у нас хорошие моменты, говорить о том, что у нас хорошего есть, и пытаться там, где изъяны, исправить что-то, а не хвалить там какую-то Америку или еще кого-то, что у них хорошо, а у нас плохо. Ныть поменьше надо (Казань, пенсионерка, русская, Ж, 65 лет).

[Что такое для меня Россия?]: Люди, люди, люди! <…> [Если я патриот], я буду что-то делать для того, чтобы здесь было лучше. Исправить. Люблю свою родину, хоть она уродина. Не надо унижать страну [как делают либералы], в мире уважают сильного (Москва, предприниматель на пенсии, Ж, 60 лет).

Не надо лить помои на страну, в которой ты живешь. Если чем-то недоволен, то возьми и что-то изменяй, работай… Но кричать «Россия, Россия, Россия лучше всех!» – это, я считаю, тоже неправильно (Москва, пенсионерка, бывший рабочий, 65 лет).

Образы России и «народа», создаваемые этими патриотами, не обязательно совпадают в деталях с образами, транслируемыми СМИ или возникающими в официальном кремлевском дискурсе (напомним, что подавляющее большинство респондентов, в том числе государственные патриоты, относятся к СМИ скептически). Важно, что транслируемый образ представляется им позитивным и служит основой для создания собственных образов, которые уже могут не соответствовать привычным шаблонам.

Так, рабочий из Санкт-Петербурга (М, 30 лет) упоминает забастовки против реформы законодательства о труде, проходившие в июне 2016 года во Франции, и описывает, как рабочих там «гнобят» и угрожают посадить, если они выходят на демонстрацию. При этом он полагает, что в России у рабочих больше возможностей для того, чтобы отстаивать свои права: «У нас демократия! А не диктатура. Вот так».

А вот как высказывается о российском народе подрабатывающий официантом студент академии Макарова[36] (Санкт-Петербург, М, 21 год): «Ну блин, ты просто сравни Америку, Британию, и просто даже любую другую страну, и Россию. Мы очень демократичные, мы можем высказываться, мы не боимся». Студент со стилем гопника (Санкт-Петербург, М, 22 года) отвечает на вопрос о том, что ему нравится в России, так: «Что нравится… Блин, ну люди наверно. А в России. Ну здесь много свободы. Много свободы, и здесь прекрасно быть молодым. Угорать можно, развлекаться „по-жесткому“, и ничего тебе не будет».

Остается прояснить суть уже упоминавшегося запроса на государственный патриотизм, отмеченного в ходе исследования у части респондентов на Алтае. Речь идет о желании верить в идеальный образ России или народа, которое остается неудовлетворенным, поскольку действительность слишком сильно расходится с идеалом. Такие респонденты жалуются, что государственного патриотизма не хватает или что он существует по большей части на словах. О наличии такого запроса свидетельствует, в частности, неформальная беседа с таксистом из Рубцовска (М, 50 лет). Он армянин, но живет на Алтае уже 30 лет и не собирается никуда уезжать. Чувствует себя в крае комфортно, несмотря на экономические трудности (по специальности он строитель, но был вынужден переквалифицироваться в таксиста, поскольку строительного заработка не хватает на жизнь). Он большой патриот России и рассуждает о ней так:

Респондент: Просто хорошо, что есть армия, оборона. Оружие. Остальные боятся. А так давно бы Россию по кускам растащили бы, Америка, например. <…> А олигархи могут и продать страну. Ты не веришь? Запросто. Они могут взять Алтайский край и кому-то продать. Лишь бы деньги были у них.

Социолог-собеседник: Ну то есть им Путин не дает страну распродать?

Р: Да-да. Наоборот, он еще расширяет. Что тогда было, теперь назад. Что тогда отдали, назад берем.

<…>

С-с: А как вы считаете, есть в России сейчас патриотизм?

Р: Мне кажется, при такой власти никто ничего в России хорошего не ждет. <…> Надо какого-то патриота, чтобы страну поднять. Но назад пути нет, я думаю, вряд ли что-то изменится. Потому что в собственности у государства уже ничего нету, везде собственники, так? Теперь Ленина надо, чтобы революцию. А теперь и Ленин не поможет. Потому что тогда вилами и лопатами, а теперь у каждого кнопочка. Фьють, и ракеты полетят! Сейчас революцию винтовками не сделаешь.

Иными словами, запрос на государственный патриотизм, по сути, оказывается запросом на экспроприацию олигархической собственности в пользу государства. Путин в целом неплохо справляется с задачей «поднять страну», но этого недостаточно. Желательна революция (и революционный лидер), но шансов на это мало. Еще один пример – преподавательница в сельской школе искусств Алтайского края (Ж, 43 года). Она отмечает проблему нехватки в обществе сплоченности и связывает это именно со слабостью патриотического проекта, осуществляемого руководством страны, которое недостаточно «старается для народа» или если старается, то «поверхностно»:

Знаешь, когда сплотились? Когда олимпиада проходила, какая-то сплоченность появилась. И когда Крым. То есть у людей какая-то сплоченность появилась, надежда на что-то. А потом происходит сейчас опять угасание, то есть мы не видим каких-то дальнейших действий, да, по сплочению нации. То есть опять пошло в то же русло. И люди опять начинают разъединяться. <…> Может быть, если бы стали как-то более экономически… То есть вот те же заводы, фабрики строить, чтобы люди видели, что правительство что-то старается для народа, может, тогда бы получился. А сейчас они от нас вот отстраняются, поэтому у народа какое-то вот равнодушие появляется.

И по поводу уроков православной культуры она отмечает, что они ведутся «поверхностно». Она на собственном опыте, когда пошли с детьми рисовать церковь, обнаружила, что «дети ничего не знают».

Не-патриоты

Интерпретировать отсутствие патриотизма (или заявление о его отсутствии) проще: такое отсутствие основано на очень негативной оценке России, причем чаще всего как руководства страны, так и ее населения. Не-патриотизм выделен нами по таким категорическим заявлениям: «В России все плохо», «Россия катится вниз», «Я ощущаю только негатив к своей стране», «Путин – это все фальшивые слова», «Россия – зона», «Фашистский режим», «Такая бедная страна <…>, все достижения – только в прошлом», «Россия – слишком большая страна, страшная, как динозавр».

В Санкт-Петербурге и в Казани не-патриотизм в большей степени связан с отторжением политической системы, нежеланием ассоциировать себя со всеми жителями страны и часто сопровождается идеализацией Запада, где «все лучше». Такая позиция вовсе не исключает привязанности к малой родине (городу или, в Санкт-Петербурге, району города) или же к региону (у жителей Казани).

Бедно живут люди. [А из-за чего, как ты думаешь?] От людей зависит, мне кажется <…>. В России много пьющих людей. <…> Особенно в провинциях. <…> Я хотела бы уехать. <…> Мне кажется, в Европе жизнь лучше. <…> Я не чувствую себя частью этой страны. [А частью города?] Да <…>, потому что петербуржцы все более культурные. <…> [А народ, что не так с народом?] <…> Алкоголики (Санкт-Петербург, школьница, Ж, 17 лет).

В Астрахани, Перми и на Алтае не-патриотизм связан с чувством безысходности, заброшенности и беспомощности, невозможности что-либо сделать для улучшения общей и личной ситуации ни локально, ни тем более в масштабах страны.

Страна в жопе, мы в жопе. Интересуемся только нашим домом. Делать ничего не можем, только здесь, в доме, отстраняемся. <…> Борьба за выживание у нас с самого детства (Астрахань, коллективное интервью во дворе многоквартирных домов, женщина, активная в управлении домом, 50 лет).

Вы знаете, город у нас добротный, но все заброшено. <…> И так по всей стране. <…> Вот раньше патриотизм был, а сейчас «я тебя ограблю». <…> Но сейчас эти воры, коррупционеры, поэтому нет, я сейчас не патриот (Пермь, пенсионерка, Ж, 58 лет).

Алтайский край – это… пропащий край, наверное. Хотела бы уехать [в том числе из России], чтобы получить нормальную зарплату (Алтай, продавщица, Ж, 35 лет).

Отстраненный патриотизм

Слабая форма патриотизма представляет собой отстраненный патриотизм, который становится значимым, только когда удается подняться над трудностями повседневной жизни. Это означает, что больше всего отстранены от вопросов нации и патриотизма люди, живущие в бедности или даже нищете и вынужденные постоянно бороться за выживание. В Санкт-Петербурге таких респондентов нашлись единицы, в Москве их не нашлось вовсе (это, разумеется, не означает, что их нет). Больше всего отстраненных патриотов в самых бедных городах и селах, то есть на Алтае и в Астрахани.

Отстраненность означает, что патриотизм не связан с повседневной жизнью. Спонтанно человек не вспоминает об этом, поскольку живет исключительно повседневными заботами, а пропаганда патриотизма на него не действует или даже вызывает у него раздражение. Большинство отстраненных патриотов отрицательно относятся к государственному патриотическому проекту именно потому, что он никак не резонирует с их обыденной жизнью и вступает в противоречие с их непосредственным опытом. Вот как говорят об этом наши респонденты:

Когда денег нет, какие эмоции [может вызывать Россия]? (во время одного из коллективных интервью, проводившихся во дворах многоквартирных домов; Астрахань, пенсионерка, Ж, 60 лет).

Ну ты сделай сначала лучше для своего народа, для тех, кто в твоей стране на данный момент есть, а потом уже берись за все остальное. Почему не развивать наши курорты [была упомянута Камчатка]? Они же лучше, чем Таиланд! Сочи изуродовали после Олимпиады… (Астрахань, неформальная занятость, брат и сестра, татары, 30 лет).

Мне вообще по барабану этот Крым. Вот мне лично по барабану, Крым у нас там, не Крым, ты зарплату подними людям, дай нашим детям образование! <…> Нет, они только отбирают у нас все! (Астрахань, предприниматель, Ж, 35 лет).

Локальный патриотизм: гордость, антиколониализм, отчаяние

Локальный патриотизм присутствует во всех изученных нами городах параллельно со всеми наблюдающимися формами общероссийского патриотизма. В Санкт-Петербурге он отличается тем, что выражается в основном в форме эмоциональной привязанности к городу («европейский город» и «культурная столица»). Эта форма локального патриотизма скорее значима для людей интеллектуальных профессий, которые нередко ощущают себя относительно более образованными или просвещенными. Она также скорее связана с неприятием общероссийского патриотизма и с нетолерантным отношением к приезжим. То есть в случае с этой формой локального патриотизма в Санкт-Петербурге более уместно было бы говорить о патриотизме местечковом. Если не считать эмоционально нейтральные декларации любви к городу («я люблю Санкт-Петербург») проявлением локального патриотизма, то нужно признать, что эта форма патриотизма распространена в Санкт-Петербурге не так уж сильно, хотя и в большей степени, чем в Москве.

В Перми и Астрахани локального патриотизма больше – в основном за счет противопоставления своего города Москве и Санкт-Петербургу. В Перми локальные патриоты чуть больше, чем в Астрахани, склонны говорить о своем городе в превосходной степени («наш город самый лучший») или проявлять привязанность к районам, особенно к тем, у которых есть особая история и общие традиции. Хорошим примером здесь является Мотовилихинский район, который группа активных жителей пытается реконструировать как передовой когда-то рабочий поселок. В Астрахани парадоксальным образом локальный патриотизм выражается в «обиде за город». Критикуя «ужасное» состояние улиц и зданий, люди демонстрируют, что желают городу лучшей участи (и сами нередко стараются улучшить его состояние).

Гордый татарстанский патриотизм

Наиболее ярко выраженным и значимым для большинства респондентов в Казани оказался региональный (татарстанский) патриотизм, причем это патриотизм гордости. Образ Татарстана ассоциируется с прогрессом, спортом, мультикультурализмом и межэтнической толерантностью, ростом благосостояния и высоким качеством жизни. Гордость за Татарстан как передовой регион, который, по мнению многих респондентов, может служить примером для остальной России, ощущалась почти во всех интервью, независимо от этнической принадлежности или идеологических взглядов.

Татарстанский патриотизм сродни скорее негосударственному общероссийскому патриотизму: он нередко сопровождается критикой татарских властей (клановость, коррумпированность). Но в наибольшей степени для татарстанского патриотизма характерна критика курса федерального руководства на централизацию, которой часто сопутствует пожелание большей автономизации региона. Такие настроения наблюдаются как у татар, так и у русских:

Сильные регионы, сильная страна (Казань, предприниматель и татарстанский активист, татарин, М, 33 года).

Я бы хотел, чтобы казанцы имели последнее слово во всех процессах, связанных с городом <…>. Иногда шучу, что Татарстан – не Россия (Казань, гид-экскурсовод, активист велосипедного движения, русский, М, 43 года).

Татарстан – обособленный какой-то. Какое-то государство… Более сплоченный, более толерантный к приезжим (Казань, бюджетник, татарка, Ж, 26 лет).

Заметна в Татарстане и тенденция к обособлению республики по отношению не только к центру, но и к другим регионам. Нашлись и те, кто не очень доволен тем, что богатые регионы должны делиться с бедными:

Татарстан, например, как нефтедобывающий регион, может быть, он мог бы себе позволить больше построек, больше организаций каких-то, больше рабочих мест <…> А тут… вот я тебе сказала уже, я хочу, чтобы каждый регион в нашем государстве что-то изготавливал, за что-то отвечал. Если он не может посеять что-то, то чем-то другим. Пусть построит завод и там резиновые сапоги выпускают. Или там что-то еще производят. А не так, чтобы сильные регионы отправляли свои деньги в центр, а потом это распределяли по тем регионам, которые ничего не дают (Казань, один из лидеров форума татарской молодежи, татарка, Ж, 21 год).

Требование равномерного регионального развития против внутренней колонизации

Если сопротивление централизации больше чувствуется в Казани в силу того, что Татарстан имеет статус национальной республики, а также благодаря тому, что такое сопротивление поддерживается республиканскими элитами, то требования более равномерного развития всех регионов страны в целом звучат во всех городах, где проходило исследование. Как мы показали выше, Москва не исключение: здесь многие респонденты проявляли сочувствие или сопричастность по отношению к людям в регионах.

Единственный город, в котором сравнительно многие респонденты не ощущают ничего общего с другими регионами страны и часто говорят о них как о «глубинке», «провинции», – Санкт-Петербург. Показательная цитата: «Я говорю о России, но имею в виду, конечно, Санкт-Петербург» (Санкт-Петербург, учительница, кандидат наук, Ж, 35 лет). В Петербурге, особенно у интеллектуалов (преподаватели вузов, научные сотрудники), отмечено и высокомерие по отношению к менее образованным и культурным жителям регионов. Такое социальное презрение связано с тем, что эти интеллектуалы отождествляют себя скорее с европейской цивилизацией и культурой, гордятся тем, что Санкт-Петербург – «окно в Европу», город, в котором придерживаются либеральных европейских ценностей. Подобная ситуация напоминает внутренний колониализм, описанный Александром Эткиндом[37] и выражающийся не только в экономической эксплуатации, но и в культурной дистанции между центром и периферией. Такая дистанция носит не этнический или расовый, а классовый характер. Действительно, отношение некоторых петербургских респондентов к провинциалам наполнено социальным презрением.

За редкими исключениями в других городах (возможно, из-за меньшего количества респондентов-интеллектуалов) люди представляют себе Россию как большое пространство, иногда даже с плавающими границами, включающее в себя регионы. В этом представлении заметно требование к центру помогать бедным регионам и селам, содействовать их развитию. Проявляется и антимосковский настрой, связанный в первую очередь с ощущением экономической эксплуатации, очень распространенным в Астрахани и Перми, но особенно на Алтае. Москва – центр, где живет множество богатых людей, которые паразитируют и на регионах, и на приезжих. Москва отбирает у регионов богатства (нефть, газ, лес), скупает местную землю, обманом выигрывают государственные тендеры. Сами же москвичи живут «в долларах» и «за границей». Вот несколько красноречивых высказываний по этому поводу:

У нас есть государство в государстве, Москва и пригороды. А остальное – это так, окраина Москвы. Москва, Питер, а остальное – это мы так. Такое чувство, что все туда уходит. Вот все туда уходят (Рубцовск (Алтай), работница почты, Ж, 52 года).

У нас сейчас получается, Россия – это Москва, это смешно. Россия – это Москва, других нету, все, городов, областей, ничего там. Нет, они есть, в плане того, чтобы платить налоги – тогда все есть. А в плане социального обеспечения нас нет, вот и все (Рубцовск (Алтай), рабочий, М, 45 лет).

Ну и получается, что мы как колония. То есть они [Москва, Санкт-Петербург] выкачивают все туда, всю прибыль. И все налоги туда уходят, а здесь-то ничего не остается. На развитие той, как ее, инфраструктуры (Алтай, село, преподаватель школы искусств, Ж, 43 года).

Все богатство стекается в Москву. Я этого не понимаю: если у нас одна страна, почему нет нормального перераспределения богатств между регионами? (Рубцовск (Алтай), рабочий, М, 58 лет).

Посттравматический национализм отчаяния: Алтай

Заметнее всего локальный патриотизм на Алтае, и это патриотизм села, моногорода или края. Так, жители села Новоегорьевское (райцентр в 40 км от Рубцовска) очень ценят спокойную жизнь, взаимовыручку между людьми, наличие подсобного хозяйства или куска земли, природу. Вместе с тем все они говорят о том, что преимущества жизни в селе постепенно сходят на нет: люди стали меньше помогать друг другу и больше думать о деньгах; природа (в Новоегорьевском – красивое озеро и большой лес) приватизируется; держать домашний скот становится слишком дорого; зарплата маленькая, люди не вылезают из долгов, работы нет (большинство молодых мужчин работают вахтовым методом в регионах Севера). Тем не менее привязанность к селу сильна: выражается она в эмоциональной или аффективной связи: «Здесь все мое, все родное». Местные жители жалуются на сокращение общественной инфраструктуры: закрытие автовокзала, сокращения в больнице, незаконные вырубки леса, постройка коттеджей в лесу и на дороге к озеру. Примечательно, однако, что усилиями отдельных активистов и инициативных групп, а также во многом при помощи местного отделения КПРФ, местным жителям удалось добиться определенных успехов: они отстояли автовокзал и добились признания незаконным строительство нескольких коттеджей возле озера.

Еще 30 лет назад находящийся на юге Алтайского края Рубцовск был крупным промышленным центром Сибири. Сегодня это – умирающий город. Большинство жителей выживает за счет пенсий, мелкого бизнеса, неформальных или случайных заработков, вахтовой работы на выезде, подсобного хозяйства и тому подобного. Молодежь уезжает в массовом порядке. Одним словом, каждый «выкручивается» как может. Закрыт Алтайский тракторный завод («Алттрак», бывший АТЗ) – прежде градообразующее предприятие. Грузовики вывозят с его огромной территории металлолом, помещения сдаются в аренду. Жители тоскуют по прежнему индустриальному величию города. В целом же общее ощущение таково: всю промышленность города распродали, заводы закрыли, работы нет, город приходит в упадок. Отсюда упадническое настроение – «безнадега», как многие говорили, – и обида за город. Тем не менее в Рубцовске есть и активисты. В 2008 году работники «Алттрака» активно боролись за выплату зарплат и добились своего. Работники бюджетных предприятий (водоочистительной станции, городских сетей и тому подобных) выходят время от времени на акции протеста, также требуя выплатить им зарплаты или предупреждая о риске развала коммунальной системы.

Следует отметить и общее для большинства жителей ощущение отсутствия в городе и селе руководства (Рубцовск и правда два года жил без главы города), либо что руководство ничего не делает для развития. Очень плохое отношение к губернатору края[38]. По мнению многих, он преследует исключительно свои личные и клановые интересы в ущерб развитию региона. В целом сами пытаются выкручиваться самостоятельно (даже ремонтируют за свой счет многоквартирные дома) или буквально «выбить» у местных органов власти положенные им льготы.

Жалко, что на Алтае села разрушаются. <…> Местные жители возмущены, что доступа к озеру почти не осталось. Если мы хотим искупаться, то вынуждены идти на этот маленький засоренный участок. А там все везде за деньги. Это нас очень-очень возмущает. Это так неприятно! (село, Алтай, пенсионерка, Ж, 68 лет).

У нас нет таких, которые могли бы быть у руля и отстаивать интересы села. Таких даже близко нет. Поэтому мы руки сложили и ждем, пока все разрушится до конца. А кому жаловаться, куда возмущаться, не знаем. Вот еще партия коммунистов, местные, чуть-чуть, маленькая кучка, они пишут, возмущаются, но это вот совсем мало (та же пенсионерка).

Нет, нам надо просто власть поменять… Чтобы пробитного, короче. Чтобы, правда, как патриот, что ли, чтобы пробивал для нас что-то… А так только крадут деньги. <…> Постоянно ходить жаловаться, постоянно куда-то писать, постоянно это… У нас женщины это делают и пенсионеры, и пишут, и все. А сдвигов-то – ничего нету (Алтай, село, воспитательница детского сада в декретном отпуске, Ж, 33 года; двое детей, муж работает вахтовым методом на Камчатке).

Разговариваешь с людьми, все плюются, особенно при упоминании губернатора. Вот он якобы развивает туристический бизнес. Горный Алтай. Забота о людях – только на словах. А чтобы создавать рабочие места, нет того, напротив, все херится, херится, херится… (Рубцовск (Алтай), бывший юрист, вынужденно работающий охранником, М, 45 лет).

Город призраков: все заводы закрылись, работы нет, молодежь запилась, очень маленькие зарплаты, люди живут за счет пенсии. <…> Лучше нашего города и нету: все здесь родное и знакомое. (Интервьюер: значит, вы патриот города?) Конечно! Если бы не были патриоты города, мы бы здесь не сидели. Уже давно где-нибудь бы… И не боролись бы, не обихаживали дворы (во время коллективного интервью у членов домкома дома в Рубцовске (Алтай), пенсионер, бывший рабочий, М, 54 года).

В целом портреты села, города или края, которые респонденты рисуют, довольно схожи – все плачевно, все хорошее постепенно утрачивается. Тем не менее люди заявляют о своей любви к местности, о своей преданности и местном патриотизме. Кроме того, респонденты уверены, что почти все вокруг них разделяют их суждения и настрой. Такая картина имеет много общего с «патриотизмом отчаяния», описанным Сергеем Ушакиным[39] как раз по материалам, собранным в 2001 году в столице Алтайского края Барнауле. Ушакин показал тогда, как на основании общего переживания утраты могут зарождаться новые солидарные сообщества, объединенные словарем разделенной боли (неокоммунисты, ветераны чеченской войны, солдатские матери, etc.). Однако нам кажется, что ситуация с тех пор все же изменилась. Сегодня преобладают скорее не боль или оплакивание, но возмущение и настрой на сопротивление. Респонденты сокрушаются о том, что люди вокруг слишком терпеливы, бранят легендарное терпение русских, ругают «выживаемость». Это не пустые слова. Многие на своем уровне пытаются что-то изменить: кто-то пишет письма, кто-то чистит лес, кто-то добивается соблюдения своих законных прав, организует домком или участвует в акции протеста. Кроме того, общий настрой не совсем безысходный, поскольку у респондентов есть горизонт надежды: добиться изменения власти (на местном уровне) и перераспределения ресурсов в пользу своего села или региона. Кроме отчаяния, – там, где оно присутствует, – есть также надежды и стремление изменить ситуацию. Респонденты при этом уверены, что основания для улучшений существуют: ресурсы на местах есть, и они могли бы пойти на благо местного населения, если бы власти меньше воровали.

А что ты думаешь, Алтай бедный? Просто у некоторых людей во власти желудок очень большой. Алтай очень богатый. Просто это не видно. <…> Народ, каждого спроси, – все против, а скажешь: «Пойдем что-то делать начнем», никто же не придет. <…> Потому что, если только узнают, что голову поднимают, у них сразу проблемы начнутся (Рубцовск (Алтай), таксист, армянин, М, 50 лет).

Сибирь – такая огромная, такая богатая, надо ее освоить, а ее грабят! (Рубцовск (Алтай), работница почты, Ж, 52 года).

Вывод, который можно сделать из вышесказанного, таков: локальный патриотизм на Алтае – это в большинстве случаев либо народный патриотизм, либо стремление (пока в основном нереализованное) к тому, чтобы все неравнодушные патриоты края, города или села совместными действиями заставили местные власти проводить по-настоящему патриотическую политику на благо местного населения. Такой патриотизм мы предлагаем называть посттравматическим патриотизмом отчаяния.

Глава 2. Запросы к государству

Национализм, как указывают исследователи, создает национальное солидарное сообщество и таким образом способствует повышению лояльности государству, поскольку оно представляет собой институциональную форму национальной солидарности. Однако лояльность не может быть односторонней, так что вместе с ней развиваются и притязания, запросы к государству.

В ходе нашего исследования, даже осуждая пропагандистский патриотизм, критикуя власть и/или государство, респонденты указывают на доказательства своего патриотизма: человек работает на совесть, ухаживает за своим двором, работает уже 40 лет на заводе за мизерную зарплату, платит налоги (этот аргумент возникает особенно часто), соблюдает законы… Эти аргументы, призванные доказать, что человек выполняет свои гражданские обязательства или обязательства, принятые им на себя в качестве члена национально-политического сообщества, сопровождаются предъявлением к государству определенных запросов.

Большинство респондентов во всех городах предъявляют к государству множество претензий. Связь способности предъявлять требования с патриотизмом видна, в частности, из того, что не-патриоты предъявляют претензии гораздо реже, – это демонстрирует таблица кодирования для Санкт-Петербурга, где и общее количество интервью, и доля «не-патриотов» больше, чем в других городах. Под предъявлением претензий мы имеем в виду не просто негативные высказывания о государстве вообще, но формулирование конкретных требований, которые государство в принципе способно выполнить и которые человек считает себя в праве предъявлять, будучи членом национального сообщества.

Таблица 3. Запросы к государству и его критика

1 проблема: много активистов в выборке

2 связано с перекосом в выборке?

В целом по всем городам и регионам исследования вместе взятым такие претензии предъявляют более половины респондентов. Чаще всего это происходит на Алтае (88%), затем идут Астрахань (76%) и Пермь (72%). В Казани процент высказывающих претензии тоже высок (79%), но здесь, в столице национальной республики, около 20% этих требований специфичны и касаются уважения национальных прав (на большую автономию). Замыкают список Москва (62%) и Санкт-Петербург (54%). Меньшая склонность жителей Петербурга к предъявлению претензий связана, возможно, с тем, что здесь выше всего доля «не-патриотов», а также тех, кто предъявляет претензии скорее не к государству, а к народу в связи с воспринимаемой моральной или интеллектуальной неразвитостью последнего.

Первую позицию по всем городам занимают по-разному сформулированные, но схожие претензии, которые мы обобщили следующим образом: «Государство должно существовать для народа и/или не должно принадлежать олигархам или богатым». Хотя это, по сути, две не тождественные друг другу претензии, в целом ряде интервью они встречались вместе, что и позволило их сгруппировать. Примечательно, что эти требования высказываются как государственными, так и негосударственными патриотами; как сторонниками Путина, так и его оппонентами. «Государство должно быть для народа, а не народ для государства» – так многие формулируют первую мысль. Другие формулировки включают: «Государство должно быть для граждан»; «Государство – это мы, <…> мы же платим налоги». Дальше всех в развитии этой мысли пошел 25-летний высококвалифицированный рабочий из Петербурга:

На самом деле должно быть так. Кто здесь родился, значит, должен получить что-то от государства, например, хочешь заниматься хозяйством, бери землю. Граждане страны должны иметь какие-то права от государства.

Вторую мысль – о необходимости независимости государства от «денежных мешков» – респонденты формулировали так: «Государство ворует, крадет деньги у своих граждан», «Правят страной деньги», «Чтобы чиновники и министры не только хапали деньги для себя», «Чтобы власть не принадлежала только богатым». Отметим, что требование это не сводится к борьбе с коррупцией, в основе его лежит видение государства и его представителей как тех, кто эксплуатирует своих же сограждан. «Чтобы государство было государством, хватит это „государство – это я“! Все время только „мы должны“, а нам что?» Еще одна составляющая здесь – требование вернуть национальное достояние гражданам. Вот цитаты, где прослеживается эта мысль:

Как может, вот, достояние, вот то, что принадлежит народу, можно так сказать, такое как нефть, газ, лес и так далее, разве может принадлежать частным лицам? Это ведь наше общее достояние (Рубцовск (Алтай), работница почты, Ж, 52 года)

У нас и газ, и нефть, и прочее. А уровень жизни какой? Из-за того, что кто-то сидит на газовой трубе, в свой карман сует деньги и все, и не задумывается о том, что это как бы достояние-то всей страны как мое… Вот всех людей, которые находятся в стране. Они это не считают. Пока у руля, надо нагрести. А что там с остальными будет, всем наплевать (Санкт-Петербург, рабочий, М, 25 лет).

Я патриот в том смысле, что я… наши люди, обычные люди, которые нас окружают, порядочные, добрые, отзывчивые, <…> но в государстве… очень много рассчитано на это, что люди из-за патриотизма сделают за 5 копеек, хотя стоит это гораздо больше. <…> А они там патриоты только на словах. Все они строят себе коттеджи, отбирают у людей деньги. Все они строят себе за границей отступные пути (Санкт-Петербург, повар, Ж, 49 лет).

Я бы, например, хотел у нашего правительства поинтересоваться, а почему бы не побороться с олигархами <…> А что они делают, так это залезть в карман к гражданам посредством введения каких-то дополнительных налогов (Санкт-Петербург, менеджер, М, 44 года).

Показателен фрагмент коллективного интервью, проведенного в приемной астраханского депутата Олега Шеина (июнь 2016 года), активное участие в котором приняло 8 человек (поводом стал проявленный социологом интерес к местной жизни). Среди посетителей приемной были мужчины и женщины разного возраста и разных национальностей – русские, казахи, татары, калмыки. Общая черта участников – низкий уровень дохода: люди пришли к депутату для решения самых базовых проблем, связанных, в частности, с низкой зарплатой, высокими тарифами ЖКХ и с отменой льгот.

Женщина 3 (пенсионерка, бюджетник): Да если у богатых взять и разделить, то всем хватит. А вы попробуйте у богатых что-то забрать. Сможете?

Интервьюер: Может быть…

Женщина 3: Даже государство не может. Поэтому государство к нам в карман залазит. Это для него безопасно.

Женщина 2 (активна в управлении домом): Нас 140 миллионов. Даже если по рублю (собрать) – 140 миллионов. А каждый месяц.

Ж3: За ними милиция и армия.

Ж2: Деньги…

Ж3: Попробуй забери у них.

Женщина 5 (пожилая): Не надо эту демагогию разводить. Все в наших силах. <…> Их, богатых, всего несколько, а нас целая армия.

Ж2: 140 миллионов.

Мужчина 2 (ветеран войны): За ними армия.

Ж3: Кто пойдет у них отнимать?

Женщина 4 (воспитательница детского сада, 30 лет): Вот к Шеину и идем, чтобы сплотиться.

Ж3: Никто не сплотится никогда. И лидера сразу уберут.

Эта коллективная дискуссия показывает остроту проблемы контроля над государством со стороны богатых, но демонстрирует в то же время, насколько глубоки сомнения в том, что такой контроль может быть подорван.

Вторую позицию по частоте высказываний занимают социальные запросы. Примечательно, что стремление к социальному государству, которое либеральные российские интеллектуалы склонны отождествлять с патернализмом и инфантильной установкой «подданных», ждущих помощи сверху, занимает только вторую позицию в числе всех типов требований, уступая требованиям вернуть государство народу и немного опережая третью позицию – требование большей респонсивности[40] (отзывчивости) государства в том, что касается попыток граждан повлиять на ситуацию. Иными словами, перед нами запрос на осуществление права политического участия.

Во всех регионах социальные требования касаются сферы общественных услуг, в первую очередь образования и здравоохранения. Основное требование – доступность таких услуг и их высокое качество. Люди также требуют нормальных дорог («Налоги собирают, да, а где дорога-то?»), достойного пенсионного обеспечения, развития регионов, подъемных цен на услуги ЖКХ, повышения зарплаты бюджетников. В Астрахани требования чаще касаются обеспечения работой и гарантий достойной оплаты труда. На Алтае социальные запросы заметнее, чем в других регионах, поскольку у людей есть ощущение социального краха и полного отсутствия государства.

Требование социального государства – единственное предъявляемое также многими «не-патриотами» и одновременно противниками Путина. Мироощущение таких людей хорошо представлено в интервью с 33-летней продавщицей из села Новоегорьевское (Алтай), которая трудится очень много, в том числе для того, чтобы иметь возможность поддерживать своих мать и свекровь. Ее муж зарабатывает 7 тысяч рублей на госслужбе и еще «калымит». Она получает вдвое больше, но считает, что они «выживают, а не живут». У нее неоконченное среднее образование, и она мечтает продолжить учиться, но «образование сейчас все платно», а «денег нет». Стремится к самообучению. Она оценивает состояние региона крайне негативно, характеризуя его при помощи обсценной лексики: «Правительство принимает дурацкие законы <…>, а не развивает регионы, думает только о тех территориях, где живут сами [Москва, Санкт-Петербург]. А с нас берут налоги и ничего не делают: дорог нет, зарплат нет, хоть люди тяжело работают». В связи с этим она отрицает привязанность к России (хотела бы уехать туда, где зарплаты выше): «Россия встала с колен? Где она встала? Может, мы где-то в пятках». Ее реакция на наплевательское отношение со стороны верхов к регионам и «глухим деревням» состоит в агрессивном дистанцировании от политики в целом и патриотизма в частности. Она не считает, что одинока в таком своем отношении: напротив, у нее есть ощущение, что такого же мнения придерживается большинство. И это подсказывает нам, что здесь, возможно, все же присутствует определенный патриотизм, поскольку она мысленно соотносит себя с неким воображаемым сообществом. «Они [руководство страны] якобы выделяют деньги на дороги, на ремонты, вот это все. Куда? Быстренько где-нибудь школу забабахают, отмоют денежки. <…> Это не только, конечно, мое мнение, это мнение большинства. Люди часто так говорят. <…> Что Путин сделал для нас? Для нас он ничего, я считаю, не сделал!» На вопрос интервьюера о том, можно ли что-то изменить, она отвечает резко: «Только с автоматами!» И продолжает возмущаться: «Образование платное, везде все платное, везде мы все должны. А что нам за это? Когда за это „должны“ сделает? Или улучшит наши жилищные, как говорится… я не знаю. И куда ехать? Куда бежать? Где лучше? Не знаю. Хотя бы не заморачиваться вот этими вот государственными делами, мы и не заморачиваемся и стараемся не думать об том». В последней мысли снова, несмотря на антипатриотизм, прослеживается наличие воображаемого сообщества, к которому она себя причисляет.

Третье требование – запрос на право оказывать влияние на государственные дела – разделяют, как уже отмечалось выше, почти столько же респондентов, сколько предъявляет требование социального государства. Это означает, что довольно много (20–40%) респондентов не мыслят себя пассивными реципиентами государственной помощи, а готовы к активным действиям, причем нередко к коллективным (по крайней мере, алгоритм таких действий им известен). Некоторые, в меньшей степени, все еще возлагают надежды на электоральные процедуры и требуют возврата выборности глав села или города, а также губернаторов. Проблема, однако, в том, что некоторые мыслят себе при этом государство как непробиваемую стену, и если они действительно считают государство орудием богатых, коррумпированных чиновников или олигархов, то их сомнения в успехе можно понять. Тем не менее у многих сохраняется стремление к большей низовой активности – возникает требование отзывчивости со стороны государства. Иногда, правда, перед лицом такого воображаемого, принадлежащего богатым государства люди не видят другого выхода, кроме «автоматов» или революции. Сами респонденты не готовы к мерам настолько радикальным, поскольку память о революции у многих все еще носит слишком негативный для этого характер.

Мысль о праве на участие респонденты формулируют так: «Надо прислушиваться к жителям, а не красть»; «Верхи не должны отрываться от народа, мы должны иметь слово»; «Что народ никто не спрашивает, это тоже большая проблема нашего государства»; «Брататься надо, революцию надо делать». Отметим, что требуют права участия и стремятся к оказанию влияния на общественно-политическую жизнь не только негосударственные патриоты, но и государственные, поддерживающие Путина.

Надо, чтобы люди активизировались, чтобы выдвинули именно своих граждан [на выборы] из своей среды, чтобы принимали законы в интересах своего народа, в интересах своей страны, а не в интересах монополистов (Пермь, пенсионерка, бывший рабочий-технолог, активна в управлении домом, Ж, 58 лет, негосударственный патриот, сторонница Путина).

На власть можно влиять <…>, например, забастовку устроить. <…> Много примеров. Вот людей с жильем обманули… они на забастовки выходят, молодцы (Санкт-Петербург, участник акции «Бессмертный полк», вахтер в школе, пенсионерка, бывший рабочий, Ж, 60 лет; отметим для полноты картины, что женщина – сторонница Путина и государственный патриот).

Как мы уже говорили выше, на Алтае стремление к общественной активности, во всяком случае на словах, выражено сильнее. В то же время здесь чаще сомневаются, что «люди поднимутся», поскольку «все боятся». Важно понимать, что, не будучи профессиональными активистами, респонденты боятся не политических репрессий, о которых знают мало, а экономических, в особенности увольнения или снижения зарплаты.

В Казани также велика доля респондентов, высказывающихся за общественное участие и за то, чтобы государство должным образом реагировало на давление со стороны общественности. Однако эта большая доля (50%) связана со спецификой выборки по Казани: большое число респондентов – активисты русских либо татарских движений (а также связанные с низовыми инициативами) и оппозиционно настроенные люди либеральных взглядов.

Следующая позиция в большей степени выражена на Алтае и особенно в Астрахани (44%). Она заключается в том, что государство должно бороться с социальным неравенством. Уточним, что речь не просто об осуждении неравенства: ответственность за его рост возлагается на государство. Например, несколько респондентов поднимали вопрос о несправедливости плоской шкалы подоходного налога в 13%, подразумевающей, что богатые и бедные платят одинаково. Часто звучала мысль о необходимости государственного регулирования зарплат и цен. Чаще всего респонденты, озабоченные проблемой неравенства, критиковали государство за то, что оно помогает только богатым и забывает о бедных или даже отбирает у них последнее.

Особое возмущение у многих вызывает то, что тяжелый труд рабочих обесценен и не оплачивается должным образом. Поле в Астрахани проходило во время скандала с российскими деньгами в офшорах. Один респондент, инженер, 55 лет, с гневом и сарказмом говорил:

Вот если я был бы, допустим, виолончелист, то Путин бы мне перечислил два миллиарда долларов в офшорах. А я не виолончелист, ты понимаешь, я инженер, я суда ремонтирую. Я не знал, что надо виолончелистом быть! Был бы я виолончелист, у меня уже было бы 2 миллиарда в офшорах! А я не знал. Я инженер, суда ремонтирую. Вот дурак, дурак! А мне надо было с детства заниматься херней, бл.. виолончелист…

С этим связана повторяющаяся тема многих рассказов о жизни – возмущение той средней зарплатой, которую губернатор (будь то в Астраханской области, Пермском крае или на Алтае) называет, докладывая президенту. «Где он вообще такое видел?» – издеваются люди и называют совсем другую сумму. Вот часть беседы между двумя рабочими на акции «Бессмертный цех» 9 мая в Перми в Мотовилихинском районе:

Откуда такая цифра? Если у нас губернатор, к примеру, получает полмиллиона, а нянечка в саду 7 тысяч, то средняя как раз, может, и получится. Я считаю, что средняя зарплата должна равняться по рабочим. Или тогда всем зарплату поравнять губернаторам, мэрам… у глав администраций, у Путина… приравнять к нянечке. Или они пусть идут поработают нянечкой. За 7 тысяч подтирать попы детям. Пойдет он? Нет. Зачем ему за полмиллиона жопу подтирать…

С возмущением воспринимаются публичные случаи явного применения «двойного стандарта» в отношении к закону. Ниже выдержки из интервью с предпринимателем из Астрахани (М, 45 лет).

Респондент: Но почему, когда девочка, которая вышла, попой повиляла, извиняюсь за выражение, получила миллионы, а тот, кто с грязной мордой целый день на пашне, получает копейки? И почему над ним глумятся все, глумится наше правительство? Это же несправедливость. <…>

Интервьюер: А Путин тоже коррумпирован или выделяется из общей картины?

Р: Этого, конечно, знать никто не знает, знать не может. <…> Но вот это о работе закона для всех одинаково хочется спросить. И не только у меня, но и любого гражданина России [курсивом отмечаем чувство общности в возмущении] наверное, такой вопрос есть. Почему недавно двоих пацанов осудили и дали, по-моему, по три года, которые украли в магазине какие-то овощи, потому что они реально голодные, они украли продукты, чтобы покушать.

И: Это по телевизору, что ли, показывали?

Р: Да, это недавно вот, несколько месяцев назад было, что судили двух ребят, Камызякский, по-моему, район, и им года по три дали за то, что они украли продукты, не что-нибудь. А это, распродают собственность министерства обороны и остаются на свободе. Где логика и справедливость? Поэтому если рассматривать на мировом уровне, Путин имеет огромнейший авторитет, но про свой народ забыл, похоже, полностью.

Еще одно распространенное требование – активность государства в том, что касается развития экономики и производства. Понятно, что это требование наиболее часто высказывается в тех регионах (Астрахань, Алтай, Пермь), где респонденты выражают обеспокоенность закрытием заводов, сокращениями и высокой безработицей (особенно при этом отмечается проблема трудоустройства молодежи). Многие считают провалом государственной политики исключительное развитие в России финансового сектора или торговли: люди недовольны тем, что вместо заводов открываются одни магазины и торговые центры. Люди с соответствующим опытом работы в большей степени озабочены состоянием производства. Вот несколько примеров:

Сейчас такой же развал (как в 90-е). Потому что заводы сейчас закрываются в Астрахани, даже те, которые работали, закрываются. И по поводу новых заводов только ля-ля-ля. Мне кажется, что намного хуже все-таки стало. Потому что те заводы – это то, что оставалось от Советского Союза. А сейчас ничего нет с того времени. Они же ничего не вкладывали, они только брали, брали (Астрахань, начальник цеха на пенсии, Ж, 57 лет).

Но что до законов, то их надо пересматривать. Те же налоги: несправедливость 13% для всех – это проблема, которую надо решать. Такой огромный разрыв в обществе – это дикость, такого не должно быть… Нужно поддерживать свое производство. Почему мелкие фабрики, заводы быстро закрываются? Потому что нашим предпринимателям нужны миллионы сразу? (Пермь, учитель физкультуры, бывший рабочий, пенсионер, М).

Надо развить производство и защитить рабочих профсоюзами [долго рассуждает о том, какими именно мерами]. Но это должен делать президент и Госдума (Санкт-Петербург, менеджер в строительной фирме, бывший руководитель на производстве, М, 53 года).

В Москве эта позиция также довольно заметна. Здесь нашлись и ярые экономические либералы, требующие, напротив, отказа от всякого государственного вмешательства в экономику, но были среди респондентов и сторонники интервенционизма. Примечательно, что от вмешательства государства в экономику респонденты ждут не собственно ускорения экономического развития, – с этим в Москве дела обстоят лучше, чем в других регионах, – а скорее регулирования трудовых отношений и защиты от эксплуатации.

Вот это меня возмущает, что все-таки плановое хозяйство, то, что вот было в Советской России… Я экономист по труду, я занималась трудом и организацией, заработной платой, и я знаю, как все было выстроено, какая была прекрасная схема <…>. Были эти постановления правительственные, где… <…> Я считаю, что это была правильная схема, абсолютно правильная. И она не предполагала, что один получает 5 тысяч, а второй 5 миллионов, работая на одном предприятии. Вот это, я считаю, величайшая несправедливость. И при этом налог, который у нас у всех одинаковый, вне зависимости от того, какая это зарплата или ты получаешь минимальную… (Москва, пенсионерка, бывший экономист по труду, Ж, 60 лет).

Как не исполнялось трудовое законодательство, так и не исполняется. Как увольняли, выкидывали людей с работы, так и выкидывают. Сейчас просто беспардонно нарушается законодательство, ни прокуратура не реагирует, государственная инспекция труда давно стала беззубым органом. Понимаете? <…> Как же это? Правовой нигилизм или законодательный терроризм, что-то такое? Сильно ведь Трудовой кодекс подправили, гарантий стало меньше. Причем Трудовой кодекс вводил, по-моему, Александр Починок, как раз вместе с Путиным. Да государственная стратегия такая. Работник должен быть всегда виноват (Москва, машинист метрополитена, профсоюзный активист, М, 40 лет).

Несмотря на то что Москва и Санкт-Петербург по многим параметрам схожи, Москва отличается тем, что респонденты здесь реже выносят моральные суждения, так любимые петербургской интеллигенцией, а чаще рассуждают прагматически. По всей видимости, в Москве сильнее ощущается давление капитализма, отсюда и более частые требования государственного регулирования зарплат и трудовых отношений: наемный работник не должен оставаться с работодателем один на один.

Последнее место везде – за единственным исключением Казани – занимает требование прекратить политические репрессии. В Казани такие требования намного заметнее в связи со спецификой выборки, в которой преобладают активисты и люди с оппозиционными взглядами. Для последних репрессии – то, с чем они непосредственно сталкиваются в своей повседневной деятельности. Поэтому респонденты здесь осуждают репрессии часто, а репрессивная политика республиканских или федеральных властей становится одной из главных к ним претензий. В выборках по другим городам доля тех, кто не является активистом или не мыслит свой низовой активизм как политический, больше. Для таких людей репрессии не являются частью их повседневной жизни, и знают они об этом немного. Наоборот, немало таких, кто считает, что в России свобод относительно больше, чем в других странах. Здесь, когда возникают требования о прекращении репрессий, они на самом деле представляют собой скорее требования гарантий безопасности от экономических и социальных угроз, например, от потери работы или других источников средств к существованию, – именно с такими угрозами люди чаще сталкиваются в повседневной жизни.

Вывод: гражданский характер патриотизма и политика перераспределения

По итогам рассмотрения запросов, предъявленных государству, можно утверждать, что, во-первых, патриотизм вовсе не является проявлением односторонней лояльности государству. Тот факт, что большинство патриотов предъявляют к государству претензии и требования, требуют права политического участия или влияния, позволяет утверждать, что нынешний российский патриотизм носит гражданский характер.

Во-вторых, преобладают социальные и экономические требования к государству, подразумевающие перераспределение: между регионами; между богатыми и бедными; между власть имущими и простыми гражданами. Самое значимое в повседневной жизни (а потому самое распространенное) низовое требование состоит в том, чтобы государство взяло на себя роль поддержания справедливости путем перераспределения ресурсов между всеми жителями страны.

Глава 3. Социально-критический патриотизм

Мы уже показали, что низовой патриотизм широко распространен и принимает самые разные обличья, редко совпадая полностью с патриотическим дискурсом властных элит. Он сопровождается предъявлением запросов государству, главным образом запроса о проведении политики перераспределения ресурсов и богатств страны. Хотелось бы попытаться лучше понять идейную суть низового патриотизма и ответить на вопрос о том, каким представляется патриотам воображаемое сообщество, к которому они себя причисляют.

Начнем с того, что патриотическую пропаганду нельзя полностью сбрасывать со счетов, – да, люди оценивают ее по-разному, и да, зачастую она вызывает скорее отторжение, чем одобрение. Волей-неволей россияне испытывают на себе ее влияние. Но что такое пропаганда патриотизма? Главное – это ежедневные напоминания о том, что Россия – единая нация, которой можно гордиться. Этот тезис транслируется телевидением, другими СМИ, школой, в выступлениях публичных лиц, через нормативные акты и т. п. Однако, говоря о нации, пропаганда вынуждена говорить и об обществе (или как минимум говорить, подразумевая его) и выступать, таким образом, с неким подобием политического дискурса, через который транслируется желаемый образ единой нации. Патриотический дискурс, следовательно, не мог не способствовать политизации граждан в том или ином направлении. Он также содействовал развитию видения общности за рамками узкого круга общения и в целом укреплению представления об обществе как самостоятельной сущности.

Государственный патриотизм в законодательных актах [41]

Начиная со второй половины 2000-х руководство страны взяло курс на строительство и укрепление «российской нации», что подразумевает не только создание условий для межнационального согласия, но также укрепление государственности и общероссийского гражданского сознания[42]. Одним из ключевых инструментов для реализации стратегии государственной национальной политики является программа «Патриотическое воспитание граждан Российской Федерации», которая реализовывалась уже в 2001–2005 годах. Текущая программа на 2016–2020 годы была утверждена в конце 2015 года[43]. В ныне действующей программе патриотическое воспитание представлено как «систематическая и целенаправленная деятельность органов государственной власти, институтов гражданского общества и семьи по формированию у граждан высокого патриотического сознания, чувства верности своему Отечеству, готовности к выполнению гражданского долга и конституционных обязанностей по защите интересов Родины».

В документе заявлено, что основной целью «государственной политики в сфере патриотического воспитания является создание условий для повышения гражданской ответственности за судьбу страны, повышения уровня консолидации общества для решения задач обеспечения национальной безопасности и устойчивого развития Российской Федерации, укрепления чувства сопричастности граждан к великой истории и культуре России, обеспечения преемственности поколений россиян, воспитания гражданина, любящего свою Родину и семью, имеющего активную жизненную позицию».

В целом государственный патриотизм в современной России сводится в первую очередь к организации патриотического воспитания. При этом основной целевой аудиторией является молодежь. Ярко выраженной чертой патриотического воспитания является милитаризм. Так, подавляющее большинство мероприятий программ патриотического воспитания тем или иным образом связаны с темой военных подвигов, побед и подготовкой подрастающего поколения к военной службе и защите родины.

Сразу отметим, что патриотическое воспитание воспринимается молодежью по-разному, но чаще всего вызывает отторжение. Во всяком случае, молодые респонденты отвергают патриотическую пропаганду. На основании самой большой выборки нашего поля (Санкт-Петербург, где N=95) мы видим, что 62,5% молодых людей (до 25 лет, всего их 1/4 выборки) проявляют черты негосударственного патриотизма. Это значит, что большинство молодых людей могут считать себя патриотами, но при этом уточняют, что они «не патриоты государства», или заявляют, что любят «страну, но не правительство», или отделяют себя от «того патриотизма, который нам прививают в школе <…> как я понимаю, это уважение к власти». Бывают случаи очень резкого отторжения: «патриотическое воспитание – это дебилизм», «раздражает меня очень эта патриотическая пропаганда». Особенно ярко выражен был патриотизм молодых людей на акции протеста против коррупции, организованной оппозиционером Алексеем Навальным 26 марта 2017 года: «Не нравится позиционирование страны! Ну, как лидеры пытаются это делать. В моей системе ценностей важнее не выебываться, но жить нормально, а не наоборот». Кроме того, по результатам других исследований[44] мы знаем, что молодежные патриотические клубы могут использоваться их участниками и даже организаторами по-разному, в том числе для достижения собственных целей, отличающихся от тех, что формально заявлены в официальных программах и достижение которых от них требуется.

В итоге программа патриотического воспитание кажется не очень эффективным средством превращения молодежи в лояльных патриотов. Она более эффективна в том смысле, что обеспечивает материальную базу для отдельных инициативных молодых людей, готовых лавировать между официальными указаниями, чтобы осуществить свои проекты. Она также продуктивна в том смысле, что об этой программе много говорят, ее хвалят (особенно родители) или ругают. Таким образом, она сама по себе – часть конструируемой нации.

Государственный патриотизм в версии Владимира Путина

В повседневной жизни большинство людей сталкиваются не с военно-патриотическим воспитанием, а с патриотическим дискурсом, транслируемым СМИ, и в первую очередь с выступлениями и действиями В. В. Путина. Анализ этих выступлений показывает, что в них пропагандируется патриотизм как таковой, то есть патриотическая идея без четкого содержания – все россияне должны любить Россию, объединившись в патриотическом порыве. Примерно как в заголовке ТАСС: «Путин: патриотизм – „это и есть национальная идея“»[45]. Лейтмотивы выступлений Путина: любить родину, служить отечеству, отдать долг стране, быть едиными, не допускать расколов[46], участвовать в укреплении государства. За что следует любить родину (если не считать прошлые подвиги), уточняется редко. Возникают и другие вопросы. Почему только отдать долг, а не получить что-либо от государства взамен? Почему расколы «губительны для государства»? Патриотическая идея представлена здесь абстрактно как раз для того, чтобы лишить ее всякого конкретного содержания и четкой идеологии, чтобы она могла объединить всех и служить основой для укрепления государства. Однако, как показывает наше исследование, вместо того чтобы объединять, патриотическая идея способствует формированию и формулированию разногласий. Во-первых, большинство людей критически относится к патриотической идее и разногласия вырисовываются вокруг содержания понятия «патриотизм» и вокруг вопроса о том, кого следует считать патриотом. Во-вторых, многие пытаются заполнить эту абстрактную и довольно пустую идею смыслами, которые, разумеется, отличаются друг от друга. Тем самым создается основа для формирования различных групп, между которыми возможно в том числе и противоборство[47]. В итоге патриотическая пропаганда достигает не совсем той цели, которая заложена в государственном проекте.

Государственный патриотизм как канал политизации

Патриотическая пропаганда в любом случае дает людям основу (в смысле образов и языка), позволяющую им мыслить себя частью нации или большой общности, охватывающей всю страну. Таким образом, она оказывается одним из каналов, посредством которых люди могут проецировать себя в более широкое общество и нарушать тем самым индивидуальную, семейную или локальную обособленность. Многим патриотическая пропаганда позволяет воображать нацию, говорить о нации, чувствовать нацию и мыслить себя частью нации. В этом отношении «нация» выступает как своего рода «пустое означающее» (в терминах Эрнесто Лакло[48]). По отношению к такому пустому означающему каждый может самостоятельно определиться и провести собственные линии разделения (с теми, с кем есть конфликт в понимании нации) и объединения (с теми, кто понимает нацию так же).

Конфликтующие определения смыслов нации и патриотизма возникают постольку, поскольку большинство не хочет быть «просто» патриотами. Один из респондентов так и говорит: «Я патриот в смысле, что я хочу, чтобы люди здесь жили хорошо, но я не патриот в смысле того, что я здесь живу и поэтому патриот». То есть вопрос о патриотизме или об отношении к нации вызывает у людей желание определить свои позиции относительно желаемого, идеального образа нации. И часто эти позиции сопровождаются вопросами: с чьими образами нации мой образ нации совпадает, а с чьими – расходится?

Это означает, что патриотический дискурс способствует 1) развитию социального воображения; 2) формированию образа желаемой нации (общества); 3) проведению линий разделения и объединения (с кем я ощущаю себя вместе, кому мы совместно противостоим). Другими словами, патриотический дискурс власти способствует политизации, по крайней мере если понимать политическое как производство разногласий и конфликтов в обществе[49]. Кроме того, он способствует развитию критического мышления, поскольку подталкивает людей к формулированию собственных позиций по отношению к государственному видению национального развития. Иногда люди поддерживают государственное видение (главное – патриотизм и национальное объединение во благо укрепления государства, несмотря на состояние нации). Иногда – поддерживают частично (чаще всего эта поддержка относится к внешней политике России или к проецируемому вовне образу страны). Иногда – отвергают государственное видение полностью, вставая на позиции критичные по отношению к нынешнему состоянию нации или общества.

Здесь важно уточнить особую позицию, которую относительно этих конфликтующих способов понимания или осмысления нации занимает Путин. Есть противники Путина (и их в нашем исследовании больше, чем по данным опросов общественного мнения). Есть те, кто не совсем им доволен, но не видит альтернативы или считает его наименьшим из зол. Но есть также и большое количество респондентов, для которых Путин возвышается над всеми приземленными проблемами и конфликтами. В нашем исследовании поддержка Путина отлично сочетается и с негосударственным патриотизмом, и с предъявлением государству претензий, и с критической позицией по отношению к устройству общества. Во многом Путин стал символом российской нации, таким же, как государственный флаг. Некоторые респонденты замечательно формулируют эту мысль: «Я ничем не горжусь в России, горжусь только Путиным» или «Все плохо в этой стране, кроме президента». Оппонировать Путину бессмысленно, как бессмысленно оппонировать флагу. В такой ситуации между тем будущее, в котором Путина-символа уже не будет, сулит нации (или элитам?) мало хорошего.

Мы не будем здесь пытаться проследить истоки такого положения дел. Скажем только, что это отнюдь не просто результат пропаганды или культа личности. Во-первых, правление Путина (2000-е) ассоциируется у большинства с периодом экономической и социальной стабилизации после краха 90-х (а память о девяностых жива, во всяком случае, в старших и средних возрастных группах). Во-вторых, своими популистскими выступлениями Путин действительно вернул людям (особенно трудящимся и особенно в регионах) некоторое символическое признание, компенсировавшее постсоветскую дискредитацию. В-третьих, многим представляется, что его слова сопровождаются реальными действиями: когда в ходе прямой линии он приказывает выплатить зарплату пожаловавшимся ему рабочим, деньги действительно выплачиваются (во всяком случае, об этом с уверенностью говорят многие респонденты). Или же, когда в Пикалеве в прямом эфире Путин унижает Дерипаску и велит вернуть рабочим долги по зарплате, тот подчиняется. Или когда он заявляет о необходимости выстоять перед угрозой, исходящей от Запада, и защищать интересы русского народа, а потом на практике присоединяет Крым, невзирая на угрозу войны или санкций. Вот отсюда его символический образ «духовной скрепы».

Однако, даже испытывая глубокую веру (поскольку речь идет скорее о вере или желании верить) в Путина, респонденты

могут быть очень критически настроены по отношению к государству и общему политическому курсу. Как мы уже выяснили, основным направлением критики по отношению к государству является отсутствие политики перераспределения ресурсов.

Социальное неравенство

Теперь предстоит выяснить, какой именно люди воображают нацию-общество и насколько их видение совпадает с образом «единого многонационального народа», который предлагается пропагандой. И тут, оказывается, преобладает социальная критика. Люди критикуют существующее общественное устройство, осуждая в первую очередь безмерное социальное неравенство. Удивительно, насколько широко критика неравенства распространена в нашей выборке (см. таблицу 4). Особенно это заметно в бедных регионах (по данным нашего исследования, критику этого рода высказывают 77% респондентов на Алтае и 67% в Астрахани), а также среди рабочих и в относительно бедных слоях населения. Способные на социальную критику респонденты представляют себе общество не единым, а расколотым. И главная линия раскола – деление на богатых и бедных. Богатые – это в основном работодатели, жители двух столиц, офисные работники или те, кто занят в финансовом секторе; коррумпированные чиновники, олигархи и власть имущие. Бедные – это в основном трудящиеся (те, кто работает тяжело, но зарабатывает копейки), пенсионеры, безработная молодежь, а также большинство жителей отдаленных регионов и сел. Первые – не патриоты или патриоты «на словах»; вторые – «настоящие патриоты». По ощущению респондентов, именно социальное неравенство, а вовсе не межнациональная рознь – главный источник напряжения в обществе. Они описывают вопиющее богатство и унизительную нищету. Себя респонденты с таким социально-критическим сознанием идентифицируют скорее с бедными или симпатизируют им. Приведем лишь несколько избранных цитат, свидетельствующих об остроте чувства социального неравенства в целом:

Больше всего раздражает социальное расслоение, богатым все дозволено (Астрахань, библиотекарь, председатель совета дома, Ж, 54 года).

В нашем веке ничего не изменится. Что изменится? Все схвачено везде, это бизнес, им это выгодно, понимаете, <…> мало платить рабочим – им это выгодно (Астрахань, рабочий, М, 45 лет).

Кто платит, тот заказывает музыку <…>. Богатые себе присвоили все ресурсы страны (Рубцовск, пенсионер, бывший рабочий, председатель домкома, М, 54 года).

Таблица 4. Социальная критика / моральная критика

Притом что к социальной критике особенно склоняются те, кто сами себя ощущают как бедных, униженных и эксплуатируемых, есть и относительно состоятельные люди, сочувствующие бедным. Мы уже приводили пример интеллигентной женщины, живущей в отремонтированной квартире в центре Москвы. Здесь же можно упомянуть и относительно обеспеченного предпринимателя из Астрахани, который рассуждает о нынешнем экономическом кризисе так: «Кризис… да, цены выросли. Я посчитал, что на семью в месяц уходит где-то 94 тысячи рублей. Но я могу себе это позволить, а как делают люди? <…> Но в целом надо о гражданах думать, а не о том, что земли надо собирать. Вот он присоединил Крым, а кому стало легче жить? <…> Надо с олигархами бороться, которые регулируют все эти цены. <…> Может быть, нужно взять вот в кулак этот вот правящую верхушку олигархическую и стрясти, вытрясти с нее эти деньги» (Астрахань, предприниматель, М, 30 лет).

Те, кто ассоциирует себя скорее с бедными и эксплуатируемыми работниками, описывает отношение богатых к себе подобным в терминах социальной ненависти или презрения. Воспитательница сельского детского сада из Алтайского края с болью рассказывает о том, как в школе дети из богатых семей издеваются над бедными, и предостерегает свою дочь от следования их примеру («поскольку мы тоже можем оказаться в такой ситуации»). Пенсионерка, бывший технолог на заводе и председательница домового комитета из Перми, возмущается: «…нас обзывают ватниками» (она понимает это слово как «дураки»). А вот как описывает повседневное отношение богатых к бедным преподаватель сельской школы искусств, также из Алтайского края (Ж, 43 года): «Верхи-то, они живут по-своему, а низы по-своему. <…> Вот эта прослойка, которая пока сейчас преобразовалась, местная, богатая. Они иногда себя очень хамски ведут по отношению к простым людям».

Особенно возмущает людей несправедливость богатства: богатые мало работают, работа у них легче; они живут лучше других за счет эксплуатации трудящихся, благодаря (незаконной) приватизации национальных (народных) ресурсов или экономии на нуждах бедных. Патриотизм в этой социально-критической версии должен был бы работать на благо настоящих патриотов – тех, кто занят на производствах и приносит пользу стране, или же на благо пенсионеров, всю жизнь работавших для страны.

Мне нравится моя работа. Мне нравится то, чем я занимаюсь. Я хочу зарабатывать этим на жизнь. Но получается так, что это ничего не стоит. Не считается уже человеческий труд. <…> А вот этот мудак жирный, извиняюсь, который сидит в кресле и получает полмиллиона, он полезнее меня? <…> А наши пенсионеры? Они ведь работали всю жизнь во благо стране! И они еще вынуждены работать, чтобы выжить. Вместе того чтобы путешествовать и наслаждаться жизнью, как пенсионеры на Западе (Санкт-Петербург, высококвалифицированный рабочий, М, 25 лет).

Общество расколотое. И именно по финансовым признакам. Одни концы с концами свести не могут, а другие не знают, на что потратить свои огромные средства… У нас же даже договоры заключаются таким образом, что ты не имеешь права бастовать, выступать против и прочее. Они, эти богачи, ведь и те 13%, общие для всех, не всегда платят… По разговорам, многие придерживаются похожего мнения. Но людям в нашей большой стране трудно организоваться, объединиться (Пермь, учитель физкультуры, бывший рабочий, пенсионер).

У меня такое чувство, что вот думают вот только руководство, вот только о себе, вот о своем кармане и так далее и тому подобное. А вот население, мне кажется, для него только население является источником его собственного дохода. <…> Мы просто как рабы какие-то. Работаем, зарабатываем и все. Вот сейчас мы только это обсуждали [с коллегами]. Страшнов [генеральный директор «Почта России» в момент интервью, замешан в получении огромного бонуса] как будто бы с понедельника не вышел, наш, в Москве, как на него сказали. Во-первых, контракт закончился, во-вторых, завели на него уголовное дело, так как люди на него начали жаловаться. Как это так, при нашей заработной плате, при мизерной, он получил премии, в прошлом году, 95 миллионов. <…> На нас экономят! Вот мы сейчас работаем, нам никаких доплат абсолютно! Ни за что. Мы работаем за двоих, за троих люди работают. Почтальоны бедные вообще копейки получают. Их заставляют… (Рубцовск (Алтай), работница почты, Ж, 52 года).

[Наибольшее влияние в России] все-таки имеют частные какие-то коммерческие организации, каждый пытается что-то урвать. Отчасти это напоминает 90-е, когда тоже все хватали, что успевали. <…> Потому что реально, куда ни кинься – везде частные корпорации, государственного очень мало <…>. Соответственно, это отражается на рабочих, то есть люди уже работают не на государство, а на каких-то других людей и тем самым, если вспомнить Древнюю Русь, – раздробленность, Смутное время, когда там были маленькие феодальные независимые сообщества. Вот то же самое, считай, творится. Только в качестве феодалов у нас люди, которые заведуют какими-то крупными корпорациями. <…> А этому частнику, конечно, ему пофигу на Россию. <…> Он не беспокоится о России, он работает только на себя (Санкт-Петербург, студент и официант, М, 21 год).

Чувство социального неравенства и ощущение себя эксплуатируемыми встречается во всех возрастных группах, в том числе у молодых людей. В случае неработающей студенческой молодежи (особенно приезжих из регионов) это может выражаться в констатации неравенства между регионами и столицами в том, что касается развития общественной инфраструктуры. Это, по нашим данным, задавало тон высказываниям студентов-приезжих на антикоррупционных митингах, организованных Алексеем Навальным в 2017 году: «Нас не устраивает окружающая обстановка, мы как студенты, мы приехали из провинции, и, в принципе, мы знаем, как на самом деле обстоят дела. То есть это даже все наше… такое мнение появилось задолго до активности Навального в интернете или что-то. То есть если в Петербурге или в Москве хорошо, достаточно в плане инфраструктуры и всего, то стоит выехать в область, и вы сразу обнаружите разницу для себя. То есть нас просто не устраивает положение, и мы надеемся, что наша активность… что мы сможем что-то изменить». Для работающей молодежи в регионах социальное неравенство выражается в отсутствии перспектив трудоустройства с «нормальной» зарплатой, в испытанной на себе эксплуатации, а также в осуждении демонстративного (и незаслуженного) богатства «золотой молодежи». Вот как говорят о проблеме социального неравенства брат и сестра родом из Астрахани, татары, 30 лет, занятые на момент интервью неформально (у обоих за плечами опыт работы в Санкт-Петербурге, в Астрахань они вернулись помочь матери).

М: Хочется уже работать нормально, получать нормально, но в Астрахани опять же этого не найти (смеется).

Ж: Здесь в Астрахани я проработала 4 года и месяц, по-моему, в службе судебных приставов. Честно, никому не пожелаю там работать, никогда в жизни. Ни врагу, ни другу. Потому что это что-то страшное <…> Я дома почти не жила.

М: И за это получать 12–13 тысяч, ну… Как по мне, так это капитально мало. <…> А я работал официантом. Тоже с работы не вылезал. Но мне нравилось. <…> И в Питере работал официантом. Там намного выше зарплата.

Ж: На порядок выше, я бы сказала. Хотя уровень жизни практически такой же, можно сказать, как и у нас здесь, в Астрахани.

[Рассуждения о том, как трудно молодежи найти нормально оплачиваемую работу в Астрахани, особенно во время нынешнего кризиса.]

М: Ну как сказать. Золотая молодежь, по-моему, никогда от этого кризиса не страдала.

Интервьюер: А вы общаетесь с золотой молодежью?

М: Да, когда работал официантом. <…> Есть, конечно, среди золотой молодежи те, которые сами заработали, то есть начали работать тем же самым уборщиком, мойщиком, потом накопил денег, взял кредит и, там, поставил свой бизнес. Да, есть и такие. Ну это уже в принципе не золотая молодежь, а обычный нормальный парень, который все заработал. Но опять же таких, сказать, единицы…

И: А вот странно, почему эта золотая молодежь остается жить в Астрахани?

М: Зачем уезжать? Здесь больше понтов можно поколотить.

Ж: Здесь же можно себя показать. Здесь же… ну как бы все равно Астрахань – город бедный, по большей-то части <…>. Чтобы с высоким достатком – это не так много людей. И если кто-нибудь на «Феррари» где-нибудь проедет, все – полгорода бежит: «„Феррари“ проехал по такой-то улице, люди! Вы это видели?»

Люди, остро чувствующие социальное неравенство, не готовы мириться с унижением. Нижеприведенная выдержка из коллективного интервью с рабочими (40–50 лет) одной бригады в Рубцовске хорошо иллюстрирует не только общее чувство социального унижения, испытываемое людьми труда, но также их решимость отстаивать свое достоинство. Даже при том, что их эксплуатируют и третируют «как муравьев», они ощущают, что приносят стране больше пользы, чем ее руководство и чем нынешнее руководство предприятий, разворовавшие национальное богатство. Они работают на благо страны, а значит, «народные ресурсы» принадлежат им. Таким образом они утверждают достоинство всех, кто работает «как муравьи».

Рабочий № 1: Сейчас правительство поменяй– кто туда придет? Те же с большими карманами, с большими деньгами.

Интервьюер: Значит, что делать? Вечный вопрос. (смеется)

Рабочий № 2: Просто отношение поменять, и все.

И: Отношение?

Р№ 1: Отношение к людям, да, к рабочему человеку, к крестьянину, хоть к рабочему. <…> У нас вот даже эти подрастают, ну, новые русские, уже второго поколения, которые… <…> Нашего брата они даже не считают за людей. Мы так, как вот…

Рабочий № 3: Муравьи в рабочем муравейнике.

Р№ 1: Да, как пешка, или тоже как плуг, или что? Отработал, дали ему 100 рублей в день за работу, целый день работает он в поле, сотку ему дали, чтобы он купил буханку хлеба, пакет молока, завтра опять пришел на работу, опять за сотку, все.

Р№ 2: Откуда у нас взялись миллионеры, миллиардеры? Откуда? Где они за… По каким расценкам они заработали эти миллиарды?

Рабочий №4: Они ресурсы наши разграбили, наши народные ресурсы они разграбили, вот и все. И продолжают.

Следует отметить, что иногда ощущение социального неравенства выражается в недовольстве тем, что руководство «несправедливо» выделяет больше денег на международные операции по укреплению международного статуса страны, нежели на социальную помощь ее гражданам. Такая позиция высказывалась в интервью несколько раз. Вот лишь один пример: «Если б подняли зарплату, нормальную сделали бы. Вот Путину бы такую зарплату заплатить. <…> 6 тысяч сейчас – минималка здесь. Путин проживет на эти 6 тысяч? <…> Опять-таки Путин отправлял туда помощь, туда помощь, туда помощь, туда помощь: Сирии помощь, Украине помощь. А нам где? Медикам вот, а я медик. Вот стою на рынке» (Астрахань, продавщица на уличном рынке, бывшая медработница, Ж, 50 лет).

Основные черты социальной критики синтетически резюмирует нижеследующий диалог между жителями, участвовавшими в коллективном интервью (июнь 2016 года, Астрахань, во дворе дома, все женщины, 30–60 лет, низкий уровень благосостояния):

– [Путин] поднимает нашу страну? Он поднимает не нашу страну. Может быть, там, Сирию, Крым.

– Вы знаете, я не думаю, что он поднимает нашу страну, и не Крым, и не Сирию. Нет.

– Он поднимает богатых.

– Все деньги в офшорах. <…> Ничего не остается в России.

– Да, конечно, он работает большинство на богатых <…>

– Банки тоже так припеваючи живут, и им вливания из нашего фонда, из фонда нашего благосостояния им делают вливания. <…>

– Не, ну Путин что для пенсионеров сделал? Ну что он сделал для пенсионеров? Ничего. Ни-че-го. Только обещает. Болтология, вот и все. Одни обещания.

– А как у вас во Франции?

– (интервьюер) …

– (перебивает) Во Франции люди живут, а не существуют. У нас борются. Как родился, так и начинают бороться за выживание.

Социально-критический патриотизм

В целом мы интерпретируем проявившееся в нашем исследовании чувство социального неравенства как признак социально-критического патриотизма. Нам представляется, что в контексте патриотизма, то есть возникновения воображаемой нации, можно говорить о чувстве политического, возможно не очень сознательном, но тем не менее значимом в повседневной жизни.

Во-первых, очевиден процесс формирования чувства общности с теми, кто несправедливо беден и подвергается эксплуатации. Иными словами, все вышеприведенные случаи и цитаты свидетельствуют о том, что люди говорят не только от себя и про себя, но мысленно ассоциируют себя с другими, с теми, с кем они разделяют позиции и взгляд на общество. Таким образом, каждый из говорящих выделяет группу «мы», которая не ограничивается узким кругом «своих», а охватывает людей из разных концов страны – тех, солидарность с кем может ощущаться мысленно или в воображении («нашего брата они даже не считают за людей»). Иначе говоря, если рабочих эксплуатируют «здесь», то их эксплуатируют и «там» тоже. Горизонт этой воображаемой общности очень широк. Даже в тех случаях, когда респонденты начинают с узкого «я», с «коллег» или «соседей», они распространяют затем свои высказывания на всех подчиненных работников, на всех жителей регионов и так далее. Именно так можно интерпретировать, в частности, высказывания работницы «Почты России» из Рубцовска. Сначала она говорит от своего имени («у меня такое чувство»), затем от имени коллег («мы только что это обсуждали»), затем от имени уже всех наемных работников («при нашей заработной плате») и, наконец, от имени всех, на ком «экономят». В конце своей возмущенной тирады она явно заступается за тех, кто больше нее страдает от эксплуатации: «мы работаем за двоих» (как она), «за троих люди работают. Почтальоны…». То есть несмотря на то, что сама она не работает почтальоном и положение ее явно чуть лучше (работает только «за двоих», а не «за троих»), она солидаризируется с почтальонами мысленно. Стоит, кроме того, отметить, что часто подобные высказывания звучали не в контексте искусственно созданной ситуации разговора один на один с интервьюером. Во многих случаях, поднимая тему неравенства, респонденты мимически, повышением голоса и жестикуляцией сигнализировали о том, что обращаются к другим присутствовавшим, которые, в свою очередь, если и не вступали в разговор, то явно симпатизировали говорящим. Многие собеседники включались и добавляли свои собственные замечания по теме. Наконец, даже в разговоре с социологом один на один респонденты говорили, будучи в полной уверенности, что их поддержали бы многие. Иными словами, респондент говорил от имени всех, с кем уже обсуждал эту тему («мы это сегодня обсуждали с коллегами», «по разговорам, многие придерживаются похожего мнения», «это не только, конечно, мое мнение, это мнение большинства», «люди часто так говорят»).

Таким образом, в группу «мы» оказываются включены не только те, с кем я тесно связан или взаимодействую в повседневной жизни, но также и те, с кем я ощущаю чувство общности в том, что «нас» эксплуатируют и унижают «они». «Они» – те, кто образует собой второй полюс противостояния, поражают воображение вопиющей несправедливостью, проявляющейся в их поведении. «Они» – эксплуататоры (обогащающиеся за счет других) и творящие произвол высокомерные начальники, укрепляют чувство общности, связывающее «нас». «Они» – «наши» главные оппоненты. Правительство или руководство страны выступают в качестве оппонентов, только если они воспринимаются как «их» союзники. И солидаризоваться против «них» с бедными, как мы уже видели, могут и люди, сами не подвергавшиеся эксплуатации или относительно обеспеченные.

В картине мира довольно большого числа респондентов (большинство в Астрахани и на Алтае; более четверти в других городах) преобладает образ нации, расколотой социальным неравенством. Такая картина мира и есть то, что мы называем социально-критическим патриотизмом. Патриоты такого рода представляют себя частью широкой (масштаба нации) группы «нас», готовых сплотиться и солидаризироваться с социально ущемленными против тех, кто их ущемляет. Они отстаивают, хотя бы и только словесно, представление о лучшем обществе или нации, характеризующемся более равномерным распределением ресурсов. Согласно результатам анализа таблицы кодирования интервью в Санкт-Петербурге, социально-критические патриоты более склонны к негосударственному патриотизму, чем в среднем по выборке. Среди них больше представлены рабочие или бывшие рабочие и нынешние пенсионеры. Довольно велика доля студентов и школьников, многие из которых были проинтервьюированы на антикоррупционных митингах, организованных Навальным в 2017 году. Наконец, для тех, кто настроен на социальную критику, велика ценность физического или производительного труда («работать руками» или «работать в производстве»). Это, вероятно, можно интерпретировать как признак того, что эти люди ценят материальный мир, вообще связь с материей.

Нельзя сказать, что социально-критический патриотизм – сознательная политическая позиция. Речь идет скорее о «кухонной политике» или политике полупубличной. Здесь вообще нельзя говорить об активных действиях – коллективных, социальных или тем более политических. Социально-критический патриотизм, однако, очевидно, расходится с мейнстримом как кремлевского, так и антикремлевского проекта нации. В публичном пространстве нынешней России тема социального неравенства практически отсутствует. Это означает, что протополитическое сознание, которое развивается сейчас снизу, принимая форму в том числе и патриотического подъема, имеет черты, несхожие с теми, что пропагандируются элитами. Социально-критический патриотизм мог бы стать основой для возобновления левого движения, однако пока этого не происходит, в том числе потому, что не существует такой политической силы, которая могла бы собрать и артикулировать фрагменты левой идеологии, то там, то здесь обнаруживающиеся в обыденном сознании. Зато в мировоззрении большой части наших респондентов, особенно из широко определяемой категории «трудящихся», мы заметили стихийный, обывательский, эмоциональный, несознательный (и отсюда не идеологический) марксизм[50].

К истокам социально-критического чувства

Разумеется, стихийный обывательский марксизм в виде социально-критического мышления появился не вчера и не только благодаря патриотическому подъему. Корни этого образа мыслей (или мироощущения) уходят в коммунистическую/советскую идеологию, которая была сильно дискредитирована в девяностые годы, но сохранилась, видимо, где-то «в подсознании». Сегодня она для многих приобретает новую актуальность, вновь кажется адекватной рамкой восприятия, подходящим способом осмысления мира и своего места в нем. Небольшой исторический экскурс поможет понять, что способствовало приходу к нынешнему положению дел.

Российская постсоветская демократия образца 1990-х принесла с собой глубокие потрясения, охватившие широкие социальные слои. В экономике эти потрясения выражались в резком падении доходов, в невыплатах зарплаты, в закрытии предприятий или в продаже их за гроши, наконец, в отказе государства от регулирования экономики, приведшем к краху социальной сферы. Радикальные изменения коснулись и социальной структуры: произошло символическое уничтожение рабочего класса, восторжествовал примитивный социал-дарвинизм, поделивший общество на победителей (сумевших удачно адаптироваться к рынку) и проигравших (пассивно ожидавших помощи от государства); коллективная солидарность была вытеснена индивидуальным стремлением к наживе или борьбой за выживание[51]. Говоря о политическом поле, девяностые принесли демонизацию коммунизма и социализма, сопровождавшуюся превращением неолиберализма в господствующий дискурс. Наконец, распад СССР и сопутствовавшие ему геополитические изменения окончательно разрушили привычные устои жизни бывшего советского человека, пошатнули самые базовые его представления об окружающем мире.

Обошедшийся почти без терапии шок масштабной потери прежних социальных гарантий и разрушения системы жизненных координат вообще легко объясняет деполитизацию и относительную пассивность. Используя терминологию Пьера Бурдье[52], можно говорить о том, что трещина прошла по самому габитусу человека. Расстроился процесс спонтанного и неосознанного встраивания людей в окружающий их мир. В терминах Ирвинга Гофмана[53] произошедшее можно описать как утрату гражданами бывшего Советского Союза «чувства своего места», то есть присущего человеку само собой разумеющегося ощущения, что он на своем месте там, где, как ему кажется, он находится, ощущения, что человек знает, каково его место и каковы места других. Именно это чувство и дает каждому из нас возможность взаимодействовать с окружающими. Габитус, будучи бессознательной структурой, образуемой инкорпорированными диспозициями, разумеется, закрепощает. Однако и слом габитуса может пошатнуть основы личности, вырывая человека из социальной среды, дезориентируя его так, что он потерял практическое представление о том, что и как можно делать, как можно действовать и мыслить. Именно здесь обнаруживаются базовые причины распространения насилия, повышения алкоголизации и роста смертности в девяностые годы. Здесь же причина глубокой травматизации постсоветского общества.

В отличие от эпохи потрясений, пережитой два-три десятилетия назад, нынешняя ситуация в России выглядит (или по крайней мере выглядела до кризиса, вызванного присоединением Крыма) стабильной: зарплаты выплачивались и обеспечивали людям минимальный уровень жизни. Государственные институты до сих пор более или менее справляются со своими функциями, снова звучат публично лестные слова о «простом труженике», а Родиной (с большой буквы) снова можно гордиться. Важна не столько реальная стабильность, сколько ее ощущение. Желание стабильности – одно из главных стремлений большинства респондентов, которые если и хотят перемен, то настроены категорически против потрясений, а тем более революций. С социологической точки зрения это можно понять. Большинство людей в любом современном обществе нуждаются в стабильных ориентирах и узнаваемых метках для того, чтобы двигаться, действовать и взаимодействовать; здесь важен определенный уровень жизненного комфорта и уверенность в том, что существуют некие правила. Только высокоресурсные группы, обладающие значительным материальным и социальным капиталом, умеют быстро ориентироваться в неопределенной, нестабильной ситуации. Именно люди, принадлежащие к этим группам, обычно и выигрывают от мобильности, от возможности проявления крайнего индивидуализма, от отсутствия жестких социальных обязательств. Социологи, изучающие современное капиталистическое общество, хорошо знают, что свобода от стесняющих уз, обременяющих обязательств и сдерживающей системы зависимостей разного уровня является действенным и широко используемым орудием господства[54]. Низкоресурсным же группам необходимы минимальные нормы защиты. То, что для первых – освобождение от обязательств, для вторых оборачивается угрозой отчуждения и сверхэксплуатации. Именно это имеют в виду Люк Болтански и Эв Кьяпелло, когда, описывая «новый дух капитализма», отмечают «эксплуатацию немобильных людей мобильными»[55].

Благодаря стабилизации (или ощущению стабилизации) гофмановское «чувство своего места» восстанавливается у немалой части российского общества, в том числе среди низов и трудящихся классов российского общества. Людям стало комфортнее обживать свой мир, они легче налаживают социальные связи, лучше ориентируются в обществе и в происходящем вокруг. Антрополог Джереми Моррис, исследуя рабочий класс российского моногорода, характеризует этот процесс как «обживание»[56] в собственном социальном и материальном окружении. «Обживание» позволяет людям преодолеть отчужденность и восстановить «нормальное», комфортное, телесное отношение к собственному повседневному и практическому опыту. Восстановление «габитуса» и представления о собственном «нормальном» месте в обществе влечет за собой и восстановление регулярных взаимодействий с людьми, опознаваемыми человеком в качестве обитателей «мест», схожих с его собственным. Затем, когда налаживаются социальные связи, возникают и условия для развития социального воображения[57].

Избавляясь от диктата необходимости выживания и социальной атомизации, хорошо описываемой распространенным на постсоветском пространстве термином «выкручиваться», преодолевая унижение и самоуничижение, приподнимаясь над тесными границами своего мира, все больше россиян, как показывает наше исследование, жестко и сознательно критикуют существующее общественное устройство, осуждая в первую очередь невообразимый уровень социального неравенства.

Морально-интеллектуальная критика

Анализ интервью обнаружил существование еще одной разновидности критики общественного устройства – «морально-интеллектуальной критики» (термин наш). Респонденты, рассматривающие общество посредством соответствующей оптики, проводят разделительные линии между людьми «достойными» и «недостойными». Чаще всего разделение проводится по степени интеллигентности: достойный человек – умный, образованный, мыслящий. Иногда к этому набору добавляются моральные характеристики: достойный человек – хороший, честный, активный. Иногда главным критерием достойного человека становится оппозиция власти, поддерживающие же власть становятся в этой ситуации «быдлом». Иногда, напротив, не поддерживающие власть характеризуются как непонимающие, ведомые, неумные. Главное в морально-интеллектуальной критике – не конкретные критерии отнесения людей к той или другой категории, а сам принцип суждения: оценка людям выносится не на основе занимаемых ими социальных позиций, а исходя из их предполагаемых моральных или интеллектуальных достоинств.

Такая критика встречается в интервью намного реже, чем социальная, однако она обнаруживается почти у 25% респондентов в Санкт-Петербурге и у 17% в Казани (в других городах – гораздо меньше). Здесь проходит вторая по значимости линия общественного разлома, также связанная с патриотизмом. В зависимости от собственного типа патриотизма респонденты ставят в вину людям из другого лагеря то их «ура-патриотизм» (некритическое восприятие государственного пропагандистского проекта), то отсутствие или нехватку (то есть слишком критическое восприятие) патриотизма и объясняют недостатки людей из другого лагеря их необразованностью или невежеством.

В качестве иллюстрации можно взять школьницу (Санкт-Петербург, Купчино, ученица 10-го класса в обычной школе, Ж, 17 лет), которая относится к государственному патриотическому проекту критически. Она утверждает, что он выгоден правительству и вообще властям, обеспечивая им возможность «собрать людей в стадо», которое верит в свое государство и не может ему противоречить. В то же самое время она считает, что в стране (особенно в регионах) «много пьющих людей», заявляет, что у нее «демократические, наверное, взгляды», однако тут же добавляет, что «демократия не всегда хорошо», поскольку «народ может глупые решения принять». Эта же девушка спонтанно отождествляет себя с петербуржцами, а не со страной или народом в целом («народ… алкоголики»), потому что «петербуржцы все более культурные».

Ее сверстница (Санкт-Петербург, художественная школа, Ж, 17 лет) поддерживает Путина («единственное, что я могу сказать о политике, – это то, что меня устраивает Путин») и государственный патриотический проект («я очень люблю Россию <…> за природу, за историю», а также «за искусство, за культуру»). Ей, однако, не нравится при этом «российский менталитет», то есть «все эти городки маленькие, бедные, алкоголизм». Больше всего она любит Санкт-Петербург, поскольку это «европейский город», который «отличается от всей России». Свою патриотическую миссию она видит в том, чтобы «через искусство <…> нравственно воспитывать народ».

Наша следующая респондентка, Татьяна, старше. Ей 46 лет, она индивидуальный предприниматель, живет одна с двумя детьми. Мы отнесли ее к «негосударственным» патриотам несмотря на то, что она поддерживает Путина: привязанность к нации у нее выражается тем, что «здесь все родное». Вместе с тем к народу она относится очень отрицательно: «90% население России – это рабы». «Рабы» для нее – это все, кто поддерживает правительство и смотрит Первый канал: «Они, как правило, сами никогда ни за что не хотят отвечать, не несут ответственность. Исполняют роль жертвы и говорят, что я не виноват <…>. То есть людям-рабам все всё должны, а сам он ничего никому не должен». В отличие от рабов, «рабовладельцы – это мозг, они же думают. Они должны организовать процесс, они должны направить в нужное русло и проконтролировать, но с другой стороны, они несут ответственность за конечный результат». На уточняющий вопрос о том, вызывают ли у нее уважение «рабовладельцы», она ответила, что «конечно».

Ее коллега-предприниматель, владелец книжного магазина (Санкт-Петербург, М, 37 лет), также является негосударственным патриотом и при этом четко настроенным против Путина и правительства. К правительству он относится враждебно, поскольку оно «презентует очень небольшую прослойку людей». Он также против «государственного патриотизма» (его собственный термин), поскольку это патриотизм «ложный и иллюзорный», а также «потому что он оперирует такими понятиями, как величие страны, любовь к <…> государству». «Настоящий патриотизм» для него – «это реалистичный взгляд на проблемы страны <…>. И настоящий патриот – это человек, который хочет, чтобы эти проблемы решались, не боится об этом говорить и может критиковать действия правительства». «Тупая пропаганда», по его мнению, «рассчитана на очень низкий культурный уровень». Здесь он переключается с критики Путина и правительства на критику некультурных, необразованных или непросвещенных людей, которые представляют собой «стаю обезьян»: «Основная проблема в людях, а не в Путине как таковом, потому что это представитель людей, он представитель этого типа менталитета, вот этого рабского, к сожалению. <…> Снизу ничего не изменится, потому что люди – это стая обезьян, и изменить может только просвещение». Вместо власти «мордоворотов» и «номенклатурщиков» он мечтает о «просвещенной бюрократии».

Последний пример интеллигентского высокомерия – коренная петербурженка, кандидат наук, преподавательница, которая несколько лет прожила в западных странах. Она была причислена нами к «не-патриотам», поскольку сама признается: «я говорю о России, но имею в виду Питер». В России больше всего она не любит власть, и главная претензия к ней состоит в том, что власть воспитывает необразованных людей: «В общем, наше правительство, как я для себя это поняла, считает, что люди с высшим образованием ему не нужны. И я этот позыв, ну не позыв, а посыл – „рожайте больше детей“, воспринимаю так – „рожайте больше детей, нам нужно быдло, которое будет работать на заводах, и нам нужно пушечное мясо, так, чтобы, если начнется война, нам было кого направить“».

Все приведенные примеры относятся к санкт-петербургскому полю, поскольку такая критика распространена в Петербурге больше всего, – наверное, в силу того, что здесь в нашу выборку попало больше людей интеллектуальных профессий. В Казани, где доля интеллектуалов в выборке также непропорционально высока, эта критика имеет схожие черты, но и свою специфику: больше внимания уделяется культуре и цивилизации, «просвещенная Европа» противопоставляется «отсталому Татарстану». Иными словами, в Казани речь идет скорее о противопоставлении цивилизаций: с одной стороны – цивилизация европейская или западная, а также вестернизированные регионы (Москва, Санкт-Петербург); с другой – регионы отсталые, корпоративные и клановые. Позиции этого рода высказываются как русскими, так и татарами. Такие «цивилизационные» критики – скорее «не-патриоты» России, люди свободных или творческих профессий.

Можно обрисовать социальный портрет «морально-интеллектуальных критиков» и применительно к Санкт-Петербургу: ожидаемым образом это в большинстве своем – люди интеллектуальных занятий или профессий: учителя, преподаватели, школьники, а также предприниматели, чей бизнес так или иначе связан с творческим или интеллектуальным трудом. Здесь сравнительно много «не-патриотов» и, что гораздо удивительнее, непропорционально высока (относительно общей выборки) доля патриотов государственных, относящихся к Путину скорее положительно. Примечательно, что «интеллектуально-моральные критики» не слишком склонны предъявлять претензии государству: основным объектом их критики оказывается скорее общество.

Вывод: потенциал социальных изменений

Людей, имеющих сегодня собственное видение общества, способных рассуждать о нем и выносить о нем суждения, в любом случае поразительно много. Это, разумеется, не только результат патриотической пропаганды, но и следствие относительной социально-экономической стабилизации, сопровождающейся «обживанием» своего социального места, которое снова оказалось возможным в эпоху, последовавшую за потрясением девяностых.

Вновь раскрывшиеся горизонты социального воображения стали фоном, на котором проступили черты социальных различий и линии общественных конфликтов, уже не сводимых к классической для России формуле противостояния «народа» и «власти», в которой «народ» оказывается не более чем бессодержательным идеологическим конструктом. Именно сейчас российский народ проводит разделительные линии и размечает своего рода карту конфликтов и противостояний, накапливая тем самым все больший потенциал для социальных изменений. При этом самые заметные разногласия относятся к проблеме социального неравенства. Погасить эту динамику, просто увеличивая накал патриотической пропаганды, руководство страны не сможет.

Не факт, что сама по себе стихийная социальная критика, о которой шла речь выше, приведет к переформатированию политического пространства или к возникновению новых партий – левых или социал-демократических. Но российское общество в своем нынешнем состоянии уже очень мало напоминает ту легко управляемую аморфную массу растерянных индивидов, которую мы знаем по девяностым. Стоит повториться: высокий уровень поддержки Путина совершенно не означает тот же уровень поддержки патриотической пропаганды или нынешнего курса развития общества в России. Путин, как символ нации, в сознании людей часто оказывается недосягаем для критики в свой адрес и вообще существует поверх линий, разделяющих общество. Никто, однако, не может ответить на вопрос о том, как долго образ единой нации может удерживаться такой символической властью.

Глава 4. Связь между патриотизмом и социальным положением

В научной литературе о национализме преобладающее объяснение часто формулируется в терминах «ресентимента»[58]: чем серьезнее ситуация потери прежней социальной позиции, тем более люди склоняются к национализму, особенно к эксклюзивному его варианту, исключающему мигрантов и вообще «чужих». В российской научной литературе о национализме[59] преобладает мнение о том, что доминантным видом национализма в России является национализм имперский и шовинистский и что эта «массовая» версия патриотизма характерна для наименее образованных, наименее склонных критически мыслить и одновременно наиболее лояльных властям слоев населения.

Мы уже показали, что, как свидетельствуют данные нашего исследования, наиболее распространенной формой патриотизма в России является патриотизм негосударственный, то есть не совпадающий с версией официальной пропаганды. Империализм же, выражающийся в стремлении к распространению господства на все новые территории, выражен и вовсе в очень небольшой степени: даже присоединение Крыма одобряют далеко не все. Как же дела обстоят на самом деле? Ниже мы попробуем сфокусироваться на изучении связей между отношением респондентов к нации и их социальным положением в широком понимании термина, включающем в себя пол, возраст, образование, профессию, форму социальной траектории и социальную идентификацию.

Отметим сразу, что выборка по Казани не может быть использована для анализа различий по социально-профессиональным признакам, поскольку она предназначалась для того, чтобы как можно более ясно проявить специфику, с одной стороны, отношения к национальной республике, а с другой – различия в отношении к нации у русских и татар. Данные исследования, относящиеся к Казани, в этой главе, таким образом, исключены из рассмотрения.

Связь между патриотизмом, ощущением собственной социальной позиции и социальной траекторией

Для оценки социального положения респондента мы исходили не столько из сообщенных им показателей дохода (в виде зарплаты или пенсии), сколько из его субъективного ощущения – из того, как сам респондент оценивает свое благополучие. Такое ощущение реконструировалось нами на основании содержания рассказа респондента о своей жизни, из его спонтанных рассуждений и эмоциональных реакций, наблюдавшихся в процессе рассказа.

Картина социального самоощущения, например, по Санкт-Петербургу, представлена в таблице 5[60].

Попытка усмотреть какие-либо связи между таким образом реконструированным социальным положением и патриотизмом ничего не дала – это означает, что различные типы патриотизма распределены по разным уровням благополучия беспорядочно. Однако если сгруппировать параметры социального положения иначе, удается выйти на некоторые значимые связи. Ниже приведены результаты анализа с применением другой классификации, в которой количество параметров сокращено, а главное, основной акцент сделан на социальной динамике. Таким образом, мы отвечаем на вопрос о том, насколько отношение к нации различается у респондентов с различными социальными траекториями: нисходящей, восходящей, стабильной и прекарной (нестабильной).

Таблица 5. Социальное самоощущение респондентов в Санкт-Петербурге, сообщивших информацию в объеме, достаточном для реконструкции (всего 89)

Как видно из таблицы 6, поддержка государственного патриотизма тем сильнее, а критическое отношение к государству тем слабее, чем лучше социальное самоощущение респондентов и чем более успешной (восходящей) является их социальная траектория. И наоборот, чем хуже социальное самоощущение, тем слабее поддержка государственного патриотизма и государства в целом. Респонденты с нисходящей социальной траекторией более склонны аттестовать себя как «не-патриотов». Эти результаты складываются в картину, полностью противоречащую результатам исследований, проводившихся в западных странах. Более того, эти результаты идут вразрез с интуитивным пониманием национализма, в рамках которого национализм объясняется завистью, фрустрацией, желанием реванша или психологической компенсацией, при которой крах попыток самореализации символически отменяется апелляциями к национальному величию. В нынешней России наиболее успешные люди настроены наиболее патриотично по отношению и к нации, и к государству. Это, впрочем, не столь удивительно, как может показаться: самый влиятельный в России патриотический дискурс исходит от высокопоставленных деятелей государства, поэтому успешные и обеспеченные люди, не имеющие особых к государству претензий, более склонны поддержать официальный вариант патриотизма. Важно отметить, что поддержка эта может быть вполне искренней, поскольку она дает возможность связать собственную успешность с эффективным государством и процветающей нацией.

Таблица 6. Влияние социального ощущения и социальной траектории на национальное чувство (Санкт-Петербург)

Получить полноценную картину того, как обстоят дела в других городах, не представляется возможным из-за небольшого объема выборки. Можно, однако, сравнивать некоторые предположительные связи с теми результатами, что были получены для Санкт-Петербурга. В других городах связь между социальным положением в узком смысле (бедные, среднеобеспеченные и состоятельные) и типами патриотизма установить также не удалось. Зато почти везде обнаружилась связь между социальной траекторией и национальным чувством.

Сразу скажем, что в Астрахани, Перми и на Алтае мы сталкиваемся с проблемой, состоящей в том, что обеспеченные люди в выборке представлены недостаточно. Подавляющее большинство респондентов в Астрахани и на Алтае – бедные или же люди со скромным уровнем благосостояния. Так, в случае Астрахани люди со средним (по самоощущению) уровнем благосостояния как бы «заменяют» обеспеченных людей: у респондентов со стабильным средним социальным положением наблюдается тот же перекос в сторону большей поддержки государственного патриотизма. В то же время у людей стабильно бедных или с нисходящей социальной траекторией эта разновидность патриотизма почти не наблюдается.

На Алтае установить связь между типами патриотизма и социальным положением или траекторией не удалось, поскольку проинтервьюированные люди живут слишком однородно бедно или скромно. У всех у них долги, маленькие зарплаты; у многих подсобное хозяйство или случайные заработки. Исключение составляют работающие вахтовым методом, но и они не уверены в своем будущем. Есть и такие респонденты, у которых зарплата выше уровня выживания, но они не вылезают с работы. Большинство пенсионеров все еще работает. Взять интервью у обеспеченных людей не удалось.

В Перми при сравнении респондентов с нисходящей траекторией (11 человек, или 48%) и респондентов с восходящей траекторией (4 человек, или 17%) наблюдается незначительно выраженная большая склонность респондентов с восходящей траекторией к поддержке государственного патриотизма (выборка слишком мала, чтобы позволить какие-либо однозначные выводы).

Выборка по Москве, несмотря на небольшую величину (26 интервью), более разнообразна в плане социального положения. Доли обеспеченных людей, людей со средним достатком и бедных среди респондентов почти одинаковы. Как и в случае с другими городами, особой зависимости типов патриотизма от социального положения в узком смысле не наблюдается. Обнаружилась, однако, явная связь между социальной траекторией и отношением к нации. Восходящая траектория способствует большей поддержке государственного патриотизма. Респонденты же с нисходящей траекторией (и чуть в меньшей степени со стабильно средним и скромным уровнями благосостояния) склонны к поддержке негосударственного патриотизма.

В итоге с большой долей уверенности можно говорить о том, что чем сильнее у респондентов ощущение успешности собственной жизненной траектории в момент интервью, тем более они склонны к государственному патриотизму. И наоборот, чем более выражено ощущение неудачной жизненной траектории, тем заметнее критическое к нему отношение.

Связь между патриотизмом и социально-демографическими характеристиками: пол, возраст, образование, профессия

В рамках исследования мы также пытались выяснить, влияют ли на выбор той или иной модели патриотизма пол, возраст, уровень образования или область профессиональных занятий.

Пол

Относительно пола результаты различаются для разных городов. В Санкт-Петербурге, где степень достоверности выводов выше благодаря большему размеру выборки (N=95), среди женщин преобладает государственный патриотизм. Такой сдвиг в сторону государственного патриотизма у женщин и негосударственного у мужчин наблюдается и в целом. Так, анализ данных по Астрахани обнаруживает ту же связь: женщины здесь также больше мужчин склонны к государственному патриотизму. Мужчины в целом здесь относятся к теме патриотизма более отстраненно, чем женщины.

В Перми, напротив, у мужчин наблюдается большая склонность к государственному патриотизму, тогда как женщины склоняются скорее к негосударственному. На Алтае и в Москве особых различий между мужчинами и женщинами в том, что касается национального чувства, не обнаружилось.

Наши данные не позволяют нам сделать никакого однозначного вывода относительно связи пола с выбором модели патриотизма. Тем не менее есть очевидное гендерное различие, которое, однако, касается небольшого количества респондентов, а именно тех, для кого гендер значим. Все респонденты, явно указавшие свою гендерную идентификацию («мы, девчонки», «я типичная блондинка», «мы, мужики» или «мы с пацанами»), оказались государственными патриотами. Учитывая сильную гендерную маркировку кремлевского патриотического дискурса и образа самого лидера нации, это, кажется, не удивительно.

Возраст

Наличие связи между национальным чувством и возрастом респондентов анализ данных выявил во всех городах. Среди молодых (в рамках данного исследования – до 25 лет) больше негосударственных патриотов, чем в среднем по выборке, – кроме Перми, где государственные патриоты больше представлены среди молодежи[61]. Это, по-видимому, свидетельствует о малой результативности государственной программы патриотического воспитания, направленной прежде всего на молодежь. Слишком очевидная пропаганда молодых людей скорее отталкивает.

Ситуация для среднего поколения (26–55 лет) такая же, как по выборке в целом.

А старшее поколение (от 55 лет) отличается большей склонностью к государственному патриотизму. Исключение здесь – Алтай, где старшее поколение тяготеет к негосударственному патриотизму в большей степени, чем остальные возрастные группы, – возможно, потому, что помнит былое величие и высокий уровень индустриального развития края и больше переживает, таким образом, из-за отсутствия поддержки со стороны федерального центра.

Отметим также, что наши выводы не противоречат в этой части результатам опросов общественного мнения, которые стабильно показывают, что наиболее патриотичны молодежь и старшее поколение. Противоречия нет, поскольку наши выводы касаются не уровня патриотизма, а распределения его типов.

Образование

Что касается влияния уровня образования на выбор модели патриотизма, результаты исследования свидетельствуют о том, что респонденты с высшим образованием более склонны к поддержке государственного патриотизма относительно других групп, тогда как респонденты со среднетехническим или профессиональным образованием склоняются к патриотизму негосударственному. Респондентов с неоконченным средним образованием в нашей выборке недостаточно, чтобы прийти к какому-либо определенному выводу. В этой части результаты исследования также не противоречат результатам опросов общественного мнения.

Профессия

Интересные тенденции проявились в ходе исследования, когда мы попытались ответить на вопрос о влиянии на патриотическое чувство профессиональных занятий. Ниже мы опишем, каким образом представители тех или иных профессий отличаются в своем отношении к патриотизму. Самые информативные результаты относятся, как и в предыдущих случаях, к Санкт-Петербургу, где размер выборки был самым большим. Заметим, что один и тот же респондент может иметь два вида деятельности одновременно, будучи, например, студентом и активистом, учителем и пенсионером.

У рабочих, студентов и активистов непропорционально сильно выражен негосударственный патриотизм (а государственный – слабее всего). Этот тренд проявляется во всех городах, однако доля студентов и активистов в Санкт-Петербурге выше. Петербургские предприниматели сильнее относительно других профессиональных групп тяготеют к негосударственному патриотизму, а в Москве, напротив, к государственному. Это может быть связано, в частности, с тем, что проинтервьюированные московские предприниматели успешнее тех, что были проинтервьюированы в Петербурге.

Учителя и управляющий персонал отличаются тем, что относительно членов других профессиональных групп более склонны к государственному патриотизму, – по крайней мере в Санкт-Петербурге эта тенденция прослеживается четко. Вместе с тем бюджетники в целом (учителя, воспитатели, госслужащие), в частности на Алтае и в Астрахани, склонны скорее к негосударственному патриотизму, да и вообще нынешним состоянием государства они недовольны.

Наконец, среди преподавателей вузов и научных сотрудников в Санкт-Петербурге больше «не-патриотов», а в Москве – приверженцев негосударственного патриотизма. Работники IT, пенсионеры и школьники не демонстрируют существенных отклонений от среднего распределения по выборке, хотя следует отметить, что пенсионеры на Алтае и в Астрахани чуть более склоны к поддержке государственного патриотизма.

Полученные данные не позволяют прийти к каким-либо окончательным выводам о связи между профессиональными занятиями и типами патриотизма. Единственная профессиональная группа, хорошо представленная во всех регионах, демонстрирует устойчивую склонность, – это рабочие, устойчиво тяготеющие к негосударственному патриотизму.

Чувство социальной идентификации

Одним из главных предметов нашего исследования является связь между патриотизмом и социальной идентификацией. Если патриотизм способствует в числе прочего развитию социального воображения, способности как объединяться, так и проводить разделительные линии, то большее (по сравнению с кризисными девяностыми) число людей может ощутить общность не только с нацией в целом, но и с той или иной социальной группой. Поэтому для нас важно выделить различные модули социальной идентификации и прояснить их связь с патриотизмом.

Таблица 7. Социальная идентификация

Таблица 7 резюмирует результат анализа интервью по отношению к чувству социальной идентификации.

Как видно из таблицы, социальная идентификация проявляется хотя и не у всех респондентов, но все же у большинства. Это означает, что респонденты идентифицируют себя с той или иной большой социальной группой, не сводимой к семье, дому, знакомым. Это означает также, что респондент не живет исключительно «сам по себе», не является индивидуалистом и положение других ему, таким образом, небезразлично.

За исключением Казани, где социальную идентификацию проявляют в основном интеллигенция и активисты (что связано со спецификой выборки), во всех остальных городах просматривается несколько четких (а не просто «мы, обычные люди») групп, идентификация с которыми происходит у большого числа респондентов.

В особенности выделяются четыре группы:

• рабочие (во всех регионах): такая социальная идентификация распознается по следующим ключевым словам или качествам (которыми респондент выражает чувство общности с рабочими): условно «мы» (другие такие же, как я) – «работяги», «рабочий класс», «заводские», «сами себя сделали, своим трудом», «профессионалы», «труд», «работать руками», «люди, которые что-то производят», «высококвалифицированные», «люди, которые делают, а не болтают языком»;

• интеллигентные люди (особенно в Санкт-Петербурге и Москве, в других городах людей интеллектуальных профессий среди респондентов было недостаточно): здесь «мы» – люди «образованные», «приличные», «думающие», «культурные», «творческие»;

• предприниматели (во всех регионах): эти «мы» – люди «предприимчивые», «люди, у которых свое дело», «свой бизнес», «которые всего добиваются своим трудом», «работают на себя», «пашут ради цели»;

• одинаково бедные люди из регионов (в Астрахани и на Алтае): «мы» – люди из сел или городов «в глубинке»/«на периферии», «нас эксплуатируют».

Социальная идентификация связана с содержанием чувства патриотизма следующим образом. Рабочие (не по профессии, а по идентификации) намного чаще проявляют черты негосударственного патриотизма и, более специфически, социально-критического патриотизма. Такая связь прослеживается во всех городах.

Об интеллектуалах мы можем судить только по Санкт-Петербургу и Москве, поскольку, как уже отмечалось выше, в других городах такая идентификация представлена в выборке недостаточно. Люди, ассоциирующие себя с интеллектуалами, расколоты: бóльшая часть тяготеет к государственному патриотизму, а меньшая – к группе «не-патриотов».

Люди, идентифицирующие себя с предпринимателями в Санкт-Петербурге, Перми и Астрахани, более склонны к негосударственному патриотизму, а в Москве – к государственному. Поскольку в Москве они относительно более успешны, можно предположить, что тип патриотизма у людей, самоидентифицирующихся как предприниматели, сильно зависит от их успешности. Чем более они успешны, тем сильнее проявляется у них поддержка государственного патриотического проекта.

В Перми, где небольшая доля респондентов четко идентифицировала себя с мужчинами, подтверждается упомянутый чуть выше тезис о связи между сильной гендерной идентификацией и государственным патриотизмом.

Наконец, категория самоидентификации, которую мы отдельно выделили для Алтая и Астрахани из-за ее значимости, – бедные жители периферии – четко связана с негосударственным патриотизмом, а также с социально-критическим сознанием.

Вывод: удовлетворенные жизнью идеалисты vs социально ущемленные прагматики

Подводя промежуточные итоги, мы можем утверждать, что национальное чувство связано в первую очередь с жизненным опытом человека и с его жизненной траекторией. Сама по себе патриотическая пропаганда не делает людей патриотами. Патриотический дискурс властей одновременно и обеспечивает расширение горизонта видения общества (или социального воображения), и заставляет людей занимать ту или иную позицию по отношению к пропаганде. Отстраненность здесь тоже может быть позицией, если человек сознательно старается не задумываться над абстрактными патриотическими темами, концентрируясь на более осязаемых жизненных проблемах.

Можно с некоторой долей упрощения говорить о том, что прослеживается некоторая закономерность: чем сильнее ощущение социальной успешности, а также чем важнее для человека абстрактные или идеальные жизненные координаты (ценности, идеи и т. п.), тем отчетливее выражена поддержка кремлевского патриотического проекта. Напротив, чем сильнее ощущение социальной неуспешности, чем важнее материальные, практические жизненные обстоятельства (труд, зарплата, реальные практики), тем заметнее критика патриотической пропаганды и тем четче выражен социально-критический патриотизм.

Патриотизм представляет собой весьма индивидуальную и ситуативную установку, особенно если учесть, что он во многом зависит от социальной траектории и жизненного опыта конкретного человека. Поэтому различные оттенки патриотизма образуют очень большую палитру. Можно тем не менее, пусть и с большой долей условности, выделить по меньшей мере два идеал-типических социальных профиля, связанных с противоположными подходами к патриотизму: удовлетворенные жизнью идеалисты, приветствующие патриотизм «сверху», с одной стороны, и социально ущемленные прагматики, приветствующие низовой патриотизм скорее в его социально-критическом варианте, с другой.

Глава 5. Ксенофобия и межнациональные отношения

В научной литературе о России часто пишут как о стране, где ксенофобия имеет массовый характер[62]. Мы здесь не отождествляем патриотизм или национализм и ксенофобию, – последняя определяется как отторжение чужих по этническим или культурным признакам. В 2014 году вышел специальный выпуск журнала «Pro et Contra» с таким показательным пассажем во введении: «Восприятие России как многонациональной страны естественно для человека советской закваски, усвоившего соответствующие идеологические клише. Но почти через четверть века после распада СССР подобное мироощущение вовсе не данность – в стране, где этнические русские составляют подавляющее большинство, его разделяют далеко не все. На фоне постоянного притока трудовых мигрантов и проблем, связанных с Северным Кавказом, все больше наших сограждан разделяет лозунг „Россия для русских“. Эксплуатация этих настроений, в частности во время предвыборной кампании по выборам московского мэра, осенью 2013 года привела к тому, что этот ксенофобский лозунг поддержали уже две трети российских граждан. Призыв „Хватит кормить Кавказ“ также пользуется большой популярностью. Еще больше наших соотечественников приветствовали бы повышение статуса собственно русских – в той или иной форме – по сравнению с „нерусскими“»[63].

Однако начиная с 2014 года опросы общественного мнения, в частности проводимые «Левада-Центром», фиксируют стабильное снижение уровня ксенофобии. По мнению многих экспертов, этот спад носит временный характер и объясняется вытеснением тем, связанных с мигрантами и приезжими из публичной повестки. Однако тот факт, что эта тенденция сохраняется уже четвертый год, требует, кажется, более глубокой рефлексии. Согласно предположению Владимира Мукомеля[64], уровень ксенофобии напрямую связан с уровнем взаимного доверия. С учетом выводов, сделанных нами по итогам анализа российского патриотизма, можно предположить рост уровня доверия по отношению к общенациональной группе «мы», с которой немалая часть респондентов мысленно солидаризируется. Противопоставляться такая группа может, например, ненастоящим патриотам, обогатившимся за счет нищих слоев населения, или тем, кто эксплуатирует национальное богатство в ущерб большинству. Можно предположить также, что социально-критический патриотизм, или обостренное чувство социального неравенства, вытесняет чувство недоверия к «чужим». Кроме того, рост патриотизма и гордости за нацию предположительно снижает вероятность того, что чувство униженности трансформируется в исключение других или месть им. Для уверенного в себе социума характерная большая открытость к тем, кто отличается от большинства. Представляется несомненным, что количество людей, способных к социальной идентификации и/или уверенных в ценности того общества, частью которого они являются, в современной России выросло. Поэтому ксенофобия становится менее массовой. Ниже мы проанализируем полученные нами в этой связи данные.

Наш метод носит строго качественный характер. Мы пытались уловить отношение к мигрантам, приезжим или к людям других национальностей в ходе разговора о повседневной жизни, когда речь более или менее спонтанно (во всяком случае без отклонения от основной линии повествования респондента) заходила о различных категориях «чужих». Так нам удалось определить наличие ксенофобских настроений только у меньшинства респондентов. В полном согласии с результатами количественных исследований[65] ксенофобия более распространена в крупных городах, где мигрантов и приезжих больше, а локальный социум менее интегрирован. Ниже мы объясним, каким образом мы пришли к этому выводу и какие выделили различные типы отношения к мигрантам или иным национальностям. Однако сразу отметим две отличительных черты, которые могут быть интерпретированы по-разному и которые могут объяснить разницу между нашими результатами и результатами опросов общественного мнения, которые делают выводы из стандартизированных ответов на стандартные же вопросы («Как вы относитесь к лозунгу „Россия для русских“?» и подобные).

Во-первых, в обыденных разговорах, к каковым можно отнести большинство наших интервью-бесед, слова «русские» и «россияне» употребляются как синонимы без учета значений, которые приписываются им общественными науками. Так, люди, не являющиеся этническими русскими, легко могут определять себя, как русских. В целом слово «россияне» редко используется спонтанно, в разговорной речи оно не прижилось, тем более что оно кажется искусственным и абстрактным, лишенным эмоциональной или аффективной нагрузки слова «русские». Второй особенностью является отсутствие, по контрасту с западными обществами, укоренившейся политкорректности. Часто в разговорной речи респонденты употребляют в отношении иноэтнических групп нелестные и оскорбительные слова («хачи», «черные», «с кривыми носами»), хотя по многим примерам из их повседневной жизни видно, что при столкновении с людьми других национальностей или мигрантами они не проявляют ни агрессии, ни настороженности, ни враждебности. Любопытно, что есть и обратные случаи, в частности среди представителей интеллектуальных профессий, знакомых с политкорректностью. Такие респонденты отмечают, что знают, что надо быть толерантным, однако либо признают, что им не так легко это удается, либо, приводя примеры из своей повседневной жизни, невольно демонстрируют, что толерантность их существует только на словах.

Различные типы отношения к приезжим или иным национальностям

Какие типы отношения к мигрантам, приезжим и национальностям нами выделены? На примере самого большого поля – Санкт-Петербурга, – где нам удалось затронуть тему ксенофобии в 70 случаях, мы выделили 7 таких типов. Уточним, что у одного и того же респондента могло проявляться несколько типов, – разумеется, кроме прямо противоположных.

«Прагматические не-ксенофобы». У части респондентов отношение к приезжим заведомо лишено настороженности или враждебности, наоборот, иногда они проявляют симпатию или сочувствие. Причем респонденты, позитивно настроенные по отношению к приезжим или людям другой национальности, не просто заявляют о своей абстрактной толерантности, но и рассказывают о конкретных случаях взаимодействия с приезжими, подтверждающих отсутствие у них ксенофобии, несмотря на то что для обозначения мигрантов они пользуются порой не слишком политкорректными словами. Мы называем их «прагматическими не-ксенофобами». Таких в Санкт-Петербурге 23%. Вот несколько примеров: «Как они могут мне мешать? Они же тоже люди! (в ответ на вопрос о том, не слишком ли много приезжих в городе)», «я не вижу проблем с приезжими», «люди других национальностей живут рядом, так это хорошо, наводят красоту», «с мигрантами даже проще общаться». В смысле политкорректности встречаются и такие, например, высказывания: «я подавляю в себе ксенофобию» (речь идет о том, что человек прикладывает к этому усилия в повседневной жизни). Удивителен случай женщины, работающей поваром в школе: она говорит об отсутствии у нее неприязни к мигрантам, несмотря на то что считает «несправедливым» увольнение из строительной фирмы, где она раньше работала, из-за того, что на работу «массово набрали узбеков, потому что дешевле было». И уточняет: «обиды на них у меня нет, они не виноваты, но все же обидно».

«Моральные ксенофобы». Второй тип – прямо противоположный. Речь идет об откровенных ксенофобах, которые либо не скрывают свою неприязнь по отношению к приезжим или мигрантам, либо пытаются ее скрыть, но терпят неудачу. Такая откровенная ксенофобия может связываться со страхом перед чужими, а может объясняться моральными причинами. К этому типу мы отнесли 20% респондентов, по словам которых приезжие представляют собой опасность: они – источник преступлений и террористической угрозы. Они угрожают также «нашим традициям» или вообще «цивилизации». Также они могут «создавать дискомфорт», «не встраиваться», «диктовать свои нормы». Иногда признания в ксенофобии сопровождаются политкорректными оговорками: «стыдно, но иногда предвзятое отношение к приезжим».

«Дружба народов». Третий по численности тип отношения мы обозначили традиционным советским лозунгом «дружба народов». К этому типу были причислены высказывания, свидетельствующие о принципиальном уважении всех национальностей. Такой тип отмечен у 19% респондентов. Несколько цитат: «у меня хорошее отношение ко всем национальностям», «я за национальное разнообразие», «для меня народ – это все национальности», «у меня нет неприязни к другим национальностям».

«Русские – все национальности». Четвертый тип характерен для респондентов – в Санкт-Петербурге таких 13%, – которые открыто объясняют (а не только подразумевают), что «русские» для них – термин, обозначающий все национальности. Вот несколько формулировок: «Все национальности сливаются в один русский народ», «(Что такое русский народ?) – Все жители страны, кто причастен», «Русская национальность идет ко всем» (респондентка – татарка), «Русские – все, кто живет на континенте Евразии». Обычно такое понимание «русскости» лишено оттенка превосходства и не подразумевает господства русских над людьми других национальностей, но бывают и исключения.

«За русских». Зато превосходство русских над другими национальностями – смысловая доминанта пятого типа отношений, который мы назвали «за русских». Респонденты такого типа (10%) высказываются за преференциальный режим для русских на территории российского государства. Стоит заметить, что не во всех случаях ясно, о ком именно идет речь, – об этнических русских или обо всех гражданах России. Респонденты зачастую и сами путаются.

«Космополиты». Шестой тип отношения представлен «космополитами», которые вообще не считают национальность важным критерием оценки человека («неважно, кто ты по национальность, главное, какой ты человек»). Таких среди наших респондентов оказалось 10%. Пребывание в этой категории, заметим, не исключает осуждающих высказываний в отношении того, как ведут себя приезжие, или моральной ксенофобии.

«Ксенофобы по экономическим причинам». Наконец, последний, седьмой тип отношения к приезжим или мигрантам оказался выделен в отдельную категорию потому, что логика осуждения мигрантов здесь особая. Респонденты такого типа, которых в Санкт-Петербурге оказалось всего 6%, критически относятся к мигрантам не по соображениям своего этнического или культурного превосходства, а по экономическим причинам. В представлении таких респондентов мигранты отбирают работу у русских-россиян или же способствуют снижению зарплат в целом. Вина за эти предполагаемые экономические последствия миграции возлагается скорее не на самих мигрантов, а на тех, кто их нанимает (работодатели), либо на тех, кто контролирует миграционные потоки (правительство). Вот несколько цитат: «Они не дают работу нашим мужикам, поскольку работают за бесценок», «Надо контролировать иммиграцию, чтобы была работа для наших», «Они приводят к снижению зарплаты малоквалифицированных работ, это плохо для русских».

Ослабление ксенофобии

Говоря в целом о Санкт-Петербурге, мы пришли к выводу о том, что больше 60% респондентов скорее относятся к мигрантам или приезжим без неприязни или страха, а к другим национальностям вообще – более или менее с уважением. Можно различить абстрактную открытость (за «дружбу народов», «космополитизм» или «национальность не важна») и прагматическую (социальную) открытость, основанную на реальном опыте взаимодействий. Первая позиция не исключает ксенофобии на практике, вторая – не исключает неполиткорректности. Так или иначе, в Санкт-Петербурге ксенофобию в той или иной степени проявляют менее 40% респондентов. Следует различать абстрактное проявление ксенофобии (моральное осуждение) и социальное, то есть основанное на реальном опыте неудачной конкуренции с приезжими за рабочие места или социальную помощь (ксенофобы из-за экономических причин и выступающие за преференции для русских). Первая позиция не исключает толерантного отношения на практике, вторая – не исключает абстрактной или моральной толерантности. Таким образом, ксенофобия или ее отсутствие – не человеческое свойство. Она представляет собой продукт специфического синтеза моральных, принципиальных или абстрактных установок человека, с одной стороны, и конкретного опыта взаимодействий, с другой. Из этого следует, что чувство ксенофобии может появляться и исчезать под воздействием конкретных жизненных обстоятельств или (абстрактной) идеологической динамики.

Вывод о ситуативном, текучем характере ксенофобии подтверждается данными московского этнографического исследования, проводившегося для выяснения проблем межэтнических отношений на локальном уровне. Исследователи предупреждают, что ригидных личностных типов, о которых можно было бы говорить, что они принадлежат ксенофобам или не-ксенофобам, почти не существует. Они отмечают также, что при этнографическом исследовании межэтнических отношений

нужно быть готовым к тому, что те, кто на словах выступает против интеграции, в действительности будут проявлять активность в повседневном общении и взаимодействии с «другими» сообществами (пусть нередко и конфликтном). И наоборот, те, кто любит говорить о своем миролюбии, далеко не всегда готовы к реальному взаимодействию[66].

По итогам полевого исследования двух кварталов Москвы исследователи «не обнаружили хоть сколько-нибудь значительного распространения среди местных жителей непреодолимой враждебности к „другим“, индоктринированной какими-либо ксенофобскими или расистскими теориями»[67]. Так же как и они, мы убеждены, что для преодоления межэтнической напряженности важна не столько пропаганда толерантности или межнационального мира, сколько создание условий и инфраструктуры для интеграции (солидаризации) всех локальных сообществ и облегчения ежедневных взаимодействий между соседями по кварталу.

С учетом того, что мы говорили выше относительно патриотизма, можно предположить, что процесс обживания собственной среды и восстановления социальных связей[68], который мы наблюдали по крайней мере в случае сторонников социально-критического патриотизма[69], а также процесс усиления национального чувства не могут не способствовать большей открытости по отношению к мигрантам, приезжим и иным национальностям.

Что касается связи между ксенофобией и патриотизмом, то она почти отсутствует. И ксенофобы (по моральным причинам), и не-ксенофобы («прагматические не-ксенофобы» и «за дружбу народов») более склонны к государственному патриотизму, чем в среднем по выборке. Это, скорее, аргумент в пользу того, что кремлевский патриотический проект идеологически нейтрален, причем настолько, что легко совместим как с ксенофобией, так и с ее отсутствием. Два других типа отношений («русские – все национальности» и «за русских») не связаны с типами патриотизма. «Космополиты» отличаются тем, что более склоны к не-патриотизму, чем в среднем по выборке. Больше всего выделяются те, кто осуждает миграцию по экономическим причинам (что, повторим, далеко не всегда проявляется в фобии по отношению к мигрантам). Все респонденты в этой группе придерживаются негосударственной версии патриотизма, а кроме того, он у всех носит социально-критический характер. Прослеживается и другая связь: среди тех, кто выражает моральную или интеллектуальную критику общества, четко доминирует позиция «дружба народов» – самая абстрактная (идеалистическая), отражающая стереотипы «нормативного» для постсоветской России мировоззрения.

Региональные отличия

Наименьшие уровни ксенофобии зафиксированы на Алтае и в Астрахани. За одним-единственным исключением (респондент – ярко выраженный этнический русский националист) на Алтае все респонденты демонстрируют отсутствие ксенофобии (что, повторимся, не исключает использования неполиткорректной лексики). Отсутствие ксенофобии во всех случаях основано на реальном опыте взаимодействия с мигрантами, приезжими или людьми других национальностей. Часто респонденты даже не понимают, в чем можно увидеть проблему: «а какая может быть проблема из-за мигрантов, я не понимаю?» Нередки проявления сочувствия («они же не от хорошей жизни приезжают»). Иногда респонденты даже больше ценят мигрантов, чем местных: те добросовестнее работают, их продукты качественнее. Иногда мигранты считаются уже «своими»: несколько респондентов в селе говорили о «наших таджиках». Респонденты нерусской национальности, в том числе мигранты, отрицают наличие неприязни по отношению к приезжим. Так, по словам одного из респондентов, армянина (правда, живущего в России уже много лет), «в Сибири никакого расизма нет, наоборот». Иногда респонденты отдают предпочтение мигрантам при сравнении их с экономическим или политическим руководством, которое «на месте [в городе, в селе] не живет, а только грабит местное население». Лишь в двух случаях респонденты отметили как проблему, что некоторые мигранты «стали в хиджабе ходить». Это, по мнению осуждающих, нехорошо, поскольку «они должны соблюдать наши традиции». Подавляющее большинство, однако, отрицает наличие расизма и ксенофобии и у себя лично, и вообще в их местах. Межнациональная рознь, как отметил один из респондентов, «раздувается сверху». Добавим еще, что место ксенофобии на Алтае, так же как и в Астрахани, занимает достаточно развитая «москвофобия» – не по этническим или культурным признакам, а потому, что москвичи «богаты». Они колонизируют регион (скупают земли и лес); приезжают отдыхать, когда местное население не может себе этого позволить; они высокомерные, больше зарабатывают, да и вообще они не патриоты («Москвичи чихать хотели на родину»).

В Астрахани ксенофобия также в основном отсутствует (у 70% респондентов), опять-таки при наличии в лексике неполиткорректных терминов. Люди, рассказывая о том, как дружно живут с людьми разных национальностей (каких в Астрахани немало), обычно иллюстрируют такой рассказ примерами из собственной жизни. Во всяком случае, различные национальности в городе настолько перемешаны, что в повседневной жизни все постоянно взаимодействуют со всеми. Примечательно, что в Астрахани большая часть респондентов (29%) иммиграцию осуждает, однако не по моральным или культурным, а по экономическим причинам. Респонденты с такой позицией не боятся мигрантов и не ощущают своего над ними превосходства, а требуют экономических преференций для себя: квот на рабочие места для астраханцев, приоритета социальным льготам для «своих» бедных, которым следует помогать в первую очередь. Беженцы с Украины упоминались особенно часто, обычно в контексте мнения о том, что если они и правда нуждаются, то помогать им нужно, но не в ущерб местным бедным. Поскольку это распространенная в городе позиция, приведем несколько показательных цитат:

Я сама была свидетелем, когда находилась в миграционной службе. Стоит. У него цепь – три пальца, больше, чем моя. За пособием пришел. Ему предлагают работу, а он – «зачем мне работа, у меня 800 рублей в день, меня устраивает» (Астрахань, пенсионерка, активная у себя в доме, мать ветерана чеченской войны, Ж).

Здесь, видишь, приезжих много сейчас: узбеки, таджики, везде они работают. По дешевке берет, и все. Как говорится, без работы остаемся (Астрахань, рабочий, ремонтирует крыши, средний возраст, вынужден часто уезжать в Москву за работой, М).

Как проводятся тендеры – мы уже говорили: для приезжих [имеется в виду Москва и ближайшие кавказские регионы] – все, для своих – ничего. <…> Мне жалко людей Донбасса, Луганска <…> У меня беженка из Луганска жила 4,5 месяца, Юлька, совершенно бесплатно <…> Я не против людей другой национальности, и среди любой национальности практически у меня есть друзья. Но помогать надо сначала своим (Астрахань, мелкий предприниматель, средний возраст, М).

Здесь раньше русские были директора, русские! Были места дешевые [для торговли]. А сейчас что? Носатые директора. И носатым дорога. А нашим нет дороги, нашим все перекрыли (Астрахань, уличные торговки, средний возраст, Ж).

Из этих слов очень ясно видно, что основная проблема здесь – это не неприязнь к чужим, а конкуренция за экономические ресурсы. Некоторым астраханцам кажется несправедливой помощь, оказываемая приезжим, особенно в условиях общей нехватки рабочих мест и бедности местного населения.

В Москве, в противоположность тому, что говорят опросы общественного мнения, зафиксированный нами уровень ксенофобии низкий, ниже, чем в Санкт-Петербурге. Это может быть связано с тем, что в целом по Москве нарративы респондентов о своей жизни были намного более «приземленными», чем у петербуржцев. В Москве меньше склонны размышлять о добре и зле, а больше – о конкретных материальных или экономических условиях: очень немногие респонденты осуждали мигрантов или приезжих с точки зрения морали или культурной чуждости. Вместо того московских респондентов беспокоят другие, более приземленные реалии. Вот показательное в этом отношении высказывание машиниста метрополитена:

Не чувствую межнациональную рознь, а по имущественному цензу – чувствую. <…> Земля – наша общая планета. Что, много нерусских вокруг? Так меня это не колышет! Вот я в Москву приезжаю, интересно, а кто бы в Москве дороги убирал, если бы не было этих, ну кто там, таджики в основном. Я не знаю. Мне ничего плохого ни один таджик не делал никогда. Пусть себе работают. Есть магазины, которые держат узбеки. На рынках… Они работают, трудяги. Пусть себе работают. Мне ничего.

Картина в Перми в этом отношении больше напоминает питерскую: ксенофобов там сравнительно больше, и основана здешняя ксенофобия скорее на суждениях о морали или культуре. Вот, например, как пенсионерка из рабочего района Перми на празднике Бессмертного цеха возражает мужу, когда тот уточняет для интервьюера, что «русские» для него – «все, кто живет в России». «А я так не считаю, – говорит жена. – Русские – это вот русичи, которые жившие вот здесь, жившие, а не приехавшие. Ведь они, приехавшие, без корней <…> черные <…> пытаются поработить именно пермяков. Получается, что мы на них работаем. Больно, обидно». А вот рассуждения молодого журналиста-фрилансера: «Есть русские за пределами России, а есть россияне, но не русские. Лично для меня как „свои“ воспринимаются скорее первые, чем вторые, и, грубо говоря, между россиянином, давайте к черту политкорректность, Абдул Саламом и русским, проживающим где-нибудь в Макеевке, для меня ближе тот, который из Макеевки, несмотря на то что он отделен от меня государственной границей».

Отдельный случай Татарстана [70]

Республика Татарстан отличается от всех других случаев тем, что здесь межэтнические различия проявлены гораздо сильнее поколенческих, классовых или гендерных. В силу своего статуса национальной республики, созданной еще в СССР, – со всеми нюансами, – регион пестрит активистами, предпринимающими активные действия для развития каждый своей группы. Групп этих в Татарстане множество: татарские и русские этнические националисты, имперцы, православные националисты и другие. Кроме того, этничность и региональная идентификация в нарративах возникали здесь чаще, чем рассуждения об общероссийском патриотизме.

Это объясняется и этнической специфичностью республики, и ее историей. После обретения РСФСР существенной автономии от союзного центра, а затем и распада Советского Союза, в первые годы становления правил взаимоотношений между новым федеральным центром и регионами Татарстан являлся несомненным лидером в борьбе за особые привилегии и широкую автономию, задавая тон остальным. В этой борьбе Минтимеру Шаймиеву, республиканскому лидеру, помогло наличие в республике сильного националистического движения, активисты которого выдвигали лозунги полной независимости. Благодаря возможности давления на федеральный центр более десяти лет Татарстан мог проводить во многом самостоятельную политику. Несмотря на то что этнические татары не составляли в республике подавляющего большинства, произошла явная «этнизация» руководящих кадров: первые административные посты в республике занимали и занимают в основном татары. Этническая диспропорция отражена и в Госсовете Татарстана, где на протяжении всех 1990-х татар было не менее двух третей. Такая тенденция сохранилась и в 2000-х. Имелись и другие привилегии, в частности начальное и среднее и даже – по некоторым специальностям – высшее образование на татарском языке; развитие и государственная поддержка культурных и религиозных центров; финансовые дотации и использование административного ресурса для развития культурных и социальных инициатив татар. Многие важные решения в регионе также принимались исходя из интересов не всего населения республики, а «титульной группы». Этот период позволил вырастить новое поколение, для значительной части которого этническая идентификация стала преобладающей[71].

В Казани подавляющее большинство респондентов приветствует то, что они называют «мультикультурализмом» или «многонациональностью». Межэтническая толерантность называется основной причиной гордости за республику. При этом больше респондентов, чем в других городах (но все же не большинство), четко позиционируют себя как принадлежащих к той или иной этнической или культурной группе, будь то татары или русские. Они переживают за сохранность культуры и традиций своей группы, а часть респондентов предпринимает активные действия для обеспечения сохранности или развития этнической культуры.

Татарский патриотизм

Татарский патриотизм или национализм в республике существует в двух основных формах – официальный (разрешенный) и оппозиционный (репрессируемый). По своей сути и текущим целям две эти разновидности патриотизма/национализма отличаются мало. Такие организации, как Всемирный форум татарской молодежи и Всемирный конгресс татар, курирующие татарские диаспоры внутри страны и по всему миру, поддерживаются правительством республики: они получают офисные помещения. Действует и система грантовой (финансовой) поддержки различных инициируемых и проводимых ими мероприятий культурного характера. Отметим, что на обе организации приходится всего три штатные ставки. Оппозиционных неформальных организаций и групп также несколько. С одной стороны, они различаются идеологически, продвигая идеи в диапазоне от провозглашения независимости Татарстана до создания союзной Волго-Уральской республики и реализации таким образом федеративного устройства РФ в полной мере. Интервью, однако, показали, что сторонники этих организаций склонны смешивать различные позиции.

В первую очередь необходимо отметить, что законодательство, имеющее репрессивный характер в том, что касается «сохранения целостности страны», влияет на формулировку целей и задач деятельности оппозиционных организаций и, видимо, на открытость информантов в интервью.

Естественно, ужесточение российского законодательства вынуждает нас, так скажем, видоизменить наши некоторые цели, то есть мы теперь не говорим прямо напрямую «независимость» там и так далее. Хотя это подразумевается и будет подразумеваться, то есть татары никогда не откажутся от идеи национальной независимости. Но сейчас мы говорим, что идеи нашей организации – это, во-первых, защита прав и законных интересов татарского народа, то есть защита татарского языка, то есть мы требуем открытия национальных школ, телевидения, введения татарского языка во все сферы жизнедеятельности Татарстана. Второе – это защита прав и законных интересов мусульман, то есть мы татары – мы мусульмане <…>. И третье, естественно, мы, татары, – часть тюркского мира, естественно, поэтому мы стоим на позициях того, чтобы тюркские народы объединялись в культурном плане, в экономическом плане, в ином плане, поэтому мы стремимся к объединению и популяризации тюркского единства и не просто тюркского – рядом с нами живут еще финно-угорские народы: марийцы, удмурты, мордва. Естественно, мы должны их поддерживать. Поэтому наша организация ставит цель поддержки и солидарности этим народам в том числе <…> На данном этапе, так скажем, ввиду тяжелого положения и сильнейших репрессий организация занимается в основном просветительской деятельностью… (Казань, активист татарской националистической организации, татарин, М, 30 лет).

Какая-либо публичная активность внесистемных татарских националистов, – например, организация съездов, – пресекается местными правоохранительными органами прямо или косвенно (например, внезапным отключением электричества в здании). Разумеется, пресекается и протестная активность: «Или мы, например, выходили в поддержку крымских татар на одиночные пикеты – тоже штрафовали, каждый по десять тысяч рублей» (тот же активист). Один из активистов привлечен к уголовной ответственности за публичное осуждение присоединения Крыма и отбывает трехлетнее наказание в местах лишения свободы. Применяются репрессии и непосредственно к организаторам национального движения. Республиканские власти не только не поддерживают его, а, наоборот, чинят препятствия.

Конечно, есть и «системные» активисты татарского национального движения, в основном молодежь. Они не встречают в своей деятельности больших препятствий, а также получают финансовую помощь, в том числе потому, что их проекты касаются исключительно молодежной культуры, городской среды и образования. Татарские активисты отмечают, что их деятельность вызывает симпатии у жителей республики и представителей татарской диаспоры, и эта симпатия растет.

Очень много отзывов, например, и в интернете приходит, и мне в личку пишут благодарности там… И это не мои слова, это отмечают даже сотрудники органов. Сотрудники ФСБ. В приватных разговорах, естественно. И они пытаются с этим бороться, конечно. Поэтому пытаются что-то делать. Но, думаю, это неизбежно (Казань, активист татарской националистической организации, М).

У нас даже такой девиз: «Татарское актуализируем, актуальное татаризируем»… И я курирую образовательный проект «АкылФабрикасы» на татарском языке про актуальные форматы для татарской молодежи – например, про воспитание и развитие детей проводили площадку, история и туризм, потом с этим ездили в регионы. Огромный интерес у молодежи к получению новых знаний в актуальном формате на татарском языке. Там еще правозащитная работа: если закрывают в каком-то регионе школу, мы, международная организация, пишем письмо с просьбой этого не делать (Казань, активист татарского движения, директор консалтинговой фирмы и журналист, татарин, М, 28 лет).

Наконец, важно отметить, что в собранных нарративах людей с ярко выраженной этнической идентификацией всегда подчеркивался инклюзивный характер желанной независимой республики:

[Наши] идеи – формирование или поддержка дальнейшего процесса формирования гражданской нации Республики Татарстан, потому что республика у нас является государством и в соответствии с конституцией республики, и в соответствии с конституцией РФ. Если позиционировать самостоятельность РТ, мы можем говорить о существовании гражданской нации, в которой заложены идеи. Это идеи двуязычия/билингвальности – никто не говорит, что русские должны обязательно знать татарский язык, хотя это желательно… Чем больше мы делаем этнокультурных проектов, чем больше их делает другая большая культура в Татарстане – русская культура, русское сообщество, тем больше у нас возникает взаимопонимания. То есть ты видишь в нем какого-то коллегу. Как историк может видеть в социологе коллегу (Казань, активист татарского движения, директор консалтинговой фирмы и журналист, татарин, М, 28 лет).

Русский (этнический) патриотизм

Среди респондентов с сильной русской этнической идентификацией были представители православной молодежи и кружка казачьего ножевого боя, а также участники Русского общества в Казани – объединения, защищающего права русских в Татарстане. Под защитой прав подразумевается чаще всего организация демонстраций против обязательного изучения татарского языка в школах – это наиболее горячая тема межэтнических отношений в регионе[72]. Однако несмотря на то, что во избежание фальсификации ответов интервьюером была девушка русской внешности и имени, идентифицируемая информантами как русская (на самом деле удмуртка), никто из информантов не поднимал ни эту тему, ни какие-либо другие конфликтные темы отношений между татарами и русскими в республике. Русские националистические активисты заявляют о том, что ничего против татар не имеют:

У них [татарских экстремистских организаций] есть какая-то группа татарская ВКонтакте, они там пишут «вот, русские фашисты» – и список целей – «выгнать татар», а у нас такого вообще нет. И там комментарии, тысячи комментариев, что вот «держитесь, татары, мы приедем», такая белиберда. Хотя среди моего окружения также есть татары, которые поддерживают мою идеологию (Казань, организатор курсов казачьего ножевого боя, русский националист, М, 21 год).

Русский (или скорее славянский) этнический национализм воспринимается как нечто находящееся под угрозой из-за отсутствия внутренней солидарности, свойственной другим народам. Показателен в этом отношении отрывок интервью с молодым членом Общества русской культуры:

Интервьюер: А как ты понимаешь солидарность? Она есть сейчас в обществе?

Респондент: Нет. Вот смотрел я такой хороший пример: девушка в хиджабе, и парень обижает ее. Подходят просто кавказцы, азиаты и говорят: «Зачем ты ее толкаешь? Что ты делаешь?» – «А тебе какое дело? Она моя сестра». Это практически всегда, в 9 из 10 случаев, когда разыгрывали эту ситуацию, было так, когда снимали.

И: Это пример солидарности?

Р: Да. И пример, как потом славяне, русские: он ее шпыняет, толкает, кричит на нее. Мимо проходят люди, абсолютно равнодушные к тому, что рядом происходит. Никто, никто не подошел. Один только азиат потом подошел. А все русские – знаешь, забитые, боятся вообще вступать в какую-то перепалку. Все погружены в свою проблему.

<…>

Р: У них потому что в крови что-то. Их мало, их сейчас меньше, они помогают поэтому, это их способ выживания.

И: Кто «они»?

Р: Люди другой национальности. <…> Я был в армии и видел – они всегда держатся вместе, они всегда друг другу помогают. Друг за дружку стоят горой. Такого не было, что… Если кого-то обижают, они все придут, поговорят.

Русские националисты в Казани, как, впрочем, и в других регионах, часто отвергают кремлевский патриотизм и предпочитают называть себя националистами, а не патриотами, поскольку стоят за «русский народ»:

Патриоты – они, можно сказать, как раз за Путина. Путин у них там молодец, все, что ни сделает Путин, это хорошо. У них нет логики. Они патриоты, но патриотизм в ситуации со мной. Если в России будет больше 50% инонародних, тех же самых таджиков, им будет нормально. Они будут видеть статистику, что больше наркотиков появилось, они будут думать, что это госдеп или еще что-то, а Путин у нас хороший, все нас хотят подорвать. Это, я считаю, патриоты – отбитые люди. У них и Новороссия хорошо, еще что-то. Я не могу назвать себя патриотом. Я могу себя назвать националистом – я за русский народ. Я вижу, что сейчас в России русский народ прессуется, мне это не нравится. Я русский националист (Казань, организатор курсов казачьего ножевого боя, русский националист, М, 21 год).

В то же время «русский народ» для этого и других информантов той же категории – шире, чем просто этническая принадлежность. Можно говорить скорее об имперском его понимании:

Интервьюер: Кто для тебя народ? Русский народ – что его выделяет?

Респондент: Это вообще русскоязычный мир.

И: Люди другой национальности, которые говорят на русском?

Р: Конечно, они в нашем поле. Большое время мы жили вместе (молодой активист общества русской культуры).

Или:

Интервьюер: Кто входит в категорию «русский народ»?

Респондент: Непосредственно русские. Можно сказать, татары, русские, но явно не чеченцы. Чечня считается Российской Федерацией, но пускай они лучше живут у себя в Чечне, чем едут сюда.

И: Почему татары – да, а чеченцы – нет?

Р: Как я говорил, татары даже под Российской империей считались своими. В принципе, так, потому что татары издавна считались своими людьми, не было такой вражды сильной. А со стороны этих народов – у них там и наркотики, это все идет оттуда, одни проблемы. Я вот думаю: зачем нам чужое говно, когда у нас есть еще свое говно, можно так сказать, в принципе. Нам это не нужно. Нужно искоренять свои проблемы: алкоголизм, наркоманию. А если еще и эти будут свое вводить, будет очень тяжело и ничего не поменяется (Казань, организатор курсов казачьего ножевого боя, русский националист, М, 21 год).

Отметим еще, что среди людей с сильной русской этнической идентификацией не всегда приветствуется православие, по крайней мере его официальная, институционализированная версия. Не всегда поддерживаются также и официальные патриотические праздники, в том числе и День Победы:

Понимаешь, одно дело – треп, 9 мая прошелся, 10-го забыл. Я почему 9 мая не люблю – потому что 9-го все начинают, все жулики-бандиты, все становятся патриотами. Все они внуки погибших, дети ветеранов. Все жулики-бандиты 9 мая с наклейками «повторим/на Берлин», 10-го мая ничего нет. Вот почему я не верю всем этим официальным формам работы, в том числе и Бессмертному полку под руководством высших наших эшелонов, они способны только один день пройти, никакой подготовительной работы, никакой работы для живых, для своих внуков хотя бы, никто не планирует (Казань, организатор поисковых отрядов, русский националист, М, 53 года).

В том, что касается религии, респонденты с сильно выраженной религиозной принадлежностью склонны также уважать и поддерживать отношения с верующими, принадлежащими к другой религии. Таких респондентов в нашем исследовании оказалось немного, но ни межрелигиозная рознь, ни угроза исламизации не упоминались. Удивителен пример русской пенсионерки, которая ходила на курсы татарского языка в исламский университет и осталась этим опытом очень довольна: «После того как еще я на эти курсы сходила, у меня к исламу, к традиционному, очень даже хорошее отношение».

Подытоживая, можно сказать, что этническая идентификация в Татарстане выражена сильнее, чем в других регионах нашего исследования, и это касается русских так же, как и татар. При этом националистические активисты с разной этнической идентификацией проявляют друг к другу скорее уважение. Русские националисты намного более ксенофобски настроены по отношению к другим (нетатарским) этническим группам и мигрантам.

Таким образом, оказывается, что дискурс республиканских властей о «модели Татарстана», суть которой заключается в мирном сосуществовании разных религий и этнических групп, укоренен в повседневности, в обыденном взаимодействии людей друг с другом. Стоит, впрочем, заметить, что в связи с относительно небольшим размером выборки здесь неизбежны упущения. Несомненно, некоторая межэтническая и межрелигиозная напряженность в обществе присутствует, однако, как видно из интервью, она довольно мала.

Часть II

Активистский патриотизм

Если в первой части мы в основном говорили о повседневном, то есть часто неотрефлексированном патриотизме людей, не являющихся активистами националистических или патриотических движений, то во второй части мы сосредоточимся на патриотизме активистском и, соответственно, на людях, сознательно апеллирующих к национализму или патриотизму в своей общественно-политической деятельности. Наша цель здесь – соотнести активистский и повседневный патриотизм. В России активизм – как патриотического толка, так и по другим идеологическим направлениям – не слишком распространен и затрагивает небольшое количество людей. Тем не менее в силу публичной деятельности активистов, движения, с которыми они связаны, могут менять общий идеологический фон, на котором люди взаимодействуют в повседневной жизни. Разумеется, доминирует та версия патриотизма, которую продвигает руководство страны, но, как мы уже видели в первой части, эта версия отвергается и критикуется большинством россиян, даже если они и не являются активистами.

Сначала кратко обрисуем координаты поля активистского патриотизма. Он не исчерпывается националистическими движениями, поскольку охватывает все формы патриотической общественной деятельности, в которых акторы эксплицитно поднимают патриотические темы или обращаются к патриотическим ценностям. Таким образом, поле это достаточно большое, включающее в себя все организации, провозглашающие себя «патриотическими». Ясно, что в контексте официальной линии на поощрение патриотических инициатив всяческого рода патриотизм оказывается привлекательной составляющей бренда для многих активистов, стремящихся к получению поддержки «сверху» или хотя бы к минимизации препятствий.

Сами по себе националистические движения в России многочисленны и крайне разнообразны, поэтому нижеприведенный краткий обзор[73] дает неизбежно упрощенную картину. Историю националистических движений можно разделить на два периода[74]. Это разделение, однако, носит не столько хронологический, сколько типологический характер. В течение первого периода, начавшегося после распада Советского Союза и охватывающего 1990-е годы, появилось множество важных националистических организаций, отличавшихся друг от друга идеологически. Для одних был характерен имперский тип национализма[75] (ностальгия по Российской империи и Советскому Союзу, новое евразийство). Для других – этнический русский национализм (Русское национальное единство – РНЕ, наци-скинхеды). Многие из них до сих пор продолжают существовать, а их идеи имеют определенное влияние и некоторое количество сторонников. Среди влиятельных движений можно выделить Национал-большевистскую партию (НБП) и Международное евразийское движение (МЕД). Такого рода организации возникали в основном вокруг харизматичных фигур (применительно к упомянутым – вокруг соответственно Эдуарда Лимонова и Александра Дугина), ответственных за образ и идеологию движений, и имели централизованную организационную структуру.

Некоторые исследователи считают, что важная роль Дугина в развитии националистических движений в России заключается в распространении модели «новых правых» движений[76], таких как созданные им МЕД и Евразийский союз молодежи (ЕСМ). Несмотря на малочисленность этих организаций, влияние идей Дугина значительно, что подтверждается поддержкой со стороны высокопоставленных лиц и популярностью его книг и статей у широкой публики. Как отмечают исследователи творчества Дугина, взгляды его довольно эклектичны и видоизменялись со временем[77]. В своем мировоззрении Дугин сочетает евразийскую традицию с учением «новых правых», которое представляет собой синтетическую идеологию, отрицающую либеральные ценности. Хотя на первый взгляд идеи «новых правых» кажутся глубоко консервативными, на самом деле сами они видят себя как авангард современных интеллектуалов и предлагают обществу своего рода проект модернизации. По мнению исследователей, известность и влияние Дугина обусловлены привлекательностью его теории для нынешнего политического руководства. Кроме того, представление об империи преодолевает проблемы, возникающие у моноэтнического национализма в условиях полиэтнического общества. Среди особенностей учения Дугина также можно выделить его «интеллектуальный», элитарный оттенок, – это обеспечило ему публичную легитимацию и сделало его интересным для широкой аудитории с соответствующей претензией, не желающей при этом ограничивать себя дисциплинарными рамками или погружаться в профессиональную научную сферу[78].

В 2000-е годы начинается новый этап развития националистических движений, в частности, оппозиционной направленности[79]. Во многом это связано с политической программой власти, в том числе внешнеполитической, которая работает на утверждение образа сильного государства, являющегося противовесом западному миру, – это часто импонирует людям, придерживающимся националистических взглядов. В то же время миграционная политика и недостаточная жесткость национальной политики вообще вызывают у многих националистов недовольство. Поэтому националистические движения этого периода чаще всего относительно оппозиционны, не имеют внутренней партийной структуры, а привлечение сторонников и координацию коллективных действий производят в создаваемых ими онлайн горизонтальных сетях. Одно из самых влиятельных движений такого рода – Движение против нелегальной иммиграции (ДПНИ), демонстрирующее пролетарский, «гопнический» тип национализма. ДПНИ участвовало в нескольких резонансных уличных баталиях или «погромах» в 2006–2013 годах – Кондопога (сентябрь 2006), затем Манежная площадь (декабрь 2010) и Бирюлево (октябрь 2013). Беспорядки каждый раз вспыхивали из-за этнически маркированных убийств и протеста против предположительно коррумпированной милиции, отпустившей или не искавшей преступников. Беспорядки эти имели, однако, смешанный этнически-расистский и социально-экономический характер. Вопрос социального неравенства поднимался и на Манежной площади, но более значимой социально-экономическая подоплека беспорядков оказалась в карельском моногороде Кондопоге, а затем и в промышленном окраинном районе Москвы Бирюлево. Действия националистических активистов, в том числе из ДПНИ, и правых футбольных фанатов усилили расистский накал народных сходов и превратили конфликт, связанный с социальным недовольством, в межэтнический.

Также в течение 2000-х усиливалось влияние оппозиционного интеллектуального национализма, стремящегося к респектабельности, провозглашающего себя либеральным и демократическим. Националистически настроенные интеллектуалы – Константин Крылов, Егор Холмогоров, Дмитрий Галковский и другие – попали к концу 2000-х в список самых влиятельных интеллектуалов России, составленный по итогам опроса на сайте Openspace.ru[80]. Многие из них получили известность и аудиторию в блогосфере (на платформе «Живого журнала»), а также основали свои медиапроекты (например, журнал «Вопросы национализма») и политические организации (например, Русское общественное движение (РОД)).

Какое-то время националистические движения разных типов сотрудничали между собой и проводили совместные мероприятия, самым известным из которых был «Русский марш» (РМ), впервые прошедший в 2005 году. Несмотря на различные идеологические платформы и политические стили организаторов акции, РМ стал ежегодным событием и главным местом встречи людей националистических взглядов. В РМ участвовали очень разные группы. Как пишет Деннис Зуев, РМ является не только протестным действием, но и своего рода ритуалом манифестации силы патриотически настроенных «русских»[81]. В 2011 году в РМ приняли участие, по разным оценкам, от 10 до 25 тысяч человек. Тогда же к маршу присоединился известный ныне политический деятель Алексей Навальный.

Кроме того, активисты «гопнического» и пролетарского национализма антииммигрантского направления и часть «респектабельного» интеллектуального национализма демократической направленности какое-то время уживались вместе не только в рамках «Русского марша», но и внутри общего оппозиционного движения 2011–2012 годов «За честные выборы», в котором оппозиционно настроенные националисты принимали активное участие.

События на Украине раскололи националистов по новой идеологической линии: за или против Майдана, за или против Донецкой и Луганской Народных Республик. Причем эта разделительная линия не полностью совпадает с той, что определяется позициями относительно внешней политики Кремля. Так, некоторые националисты, поддержавшие народные республики, увидели в них потенциал для конструирования нового русского общества вне авторитарной России. Другие резко выступили против Майдана (движение «Антимайдан»), за присоединение Крыма и всех «русских территорий» к Российской Федерации. Одним из самых популярных движений такого толка в 2014–2016 годах стало Национально-освободительное движение (НОД). Эти националистические движения можно условно назвать «прокремлевскими», хотя это, разумеется, упрощение.

Одновременно с ростом внимания правительства к патриотическому воспитанию (сейчас реализуется уже четвертая по счету программа патриотического воспитания на 2016–2020 годы) и общим подъемом патриотических настроений наблюдается волна создания новых молодежных патриотических организаций и клубов – по крайней мере, наблюдалась непосредственно после присоединения Крыма. Неясно, однако, насколько эти клубы подконтрольны властям и насколько жестко они придерживаются государственной версии патриотизма.

Повестка сейчас стала настолько всеобъемлющей, что она так или иначе распространяется на все идеологические или идейные движения. Кроме правых националистических движений, о которых в основном шла речь выше, можно уловить некоторое влияние патриотической повестки на левое движение; это очевиднее всего в случае КПРФ или «Справедливой России» и менее заметно у непарламентских левых. Позиционировались по отношению к патриотизму и многие деятели художественного активизма. Один из любопытных случаев сложного и неоднозначного позиционирования —группа «Родина», которая и стала объектом одного из наших case-studies.

Даже из этого краткого обзора ясно, что в активистском общественно-политическом поле, так же как в повседневном патриотизме, существует множество разновидностей патриотизма, которые мы будем далее анализировать. Некоторым направлениям мы уделим больше внимания в силу того, что они стали предметами отдельных case-studies в нашем исследовании, а другим – меньше. В таких случаях из-за отсутствия материалов «из первых рук» нам придется опираться на выводы других исследований.

Глава 1. Молодежные патриотические клубы и «прокремлевские» националистические движения [82]

В России растет количество молодежных организаций, созданных или развивающихся благодаря содействию Программы патриотического воспитания граждан (имеется в виду молодежи). В мониторинге реализации программы, проведенном в 2014–2015 годах и опубликованном в Программе патриотического воспитания на 2016–2020 годы, говорится о том, что «доля молодых граждан, участвующих в мероприятиях по патриотическому воспитанию, проводимых в рамках реализации региональных программ по патриотическому воспитанию или допризывной подготовке молодежи, составляет в среднем 21,6% от общего количества молодых граждан в стране»[83].

Казалось бы, патриотический проект руководства страны доказал свою эффективность. Однако необходим более тщательный анализ. Во-первых, приведенные цифры не всегда отражают реальность, поскольку получены они из отчетов различных региональных и федеральных инстанций: такие показатели играют ключевую роль при принятии решений о продолжении или прекращении финансирования программ патриотического воспитания. Существует, очевидно, довольно большая вероятность того, что соответствующие показатели завышаются. Но не в цифрах дело. Полевые исследования различных патриотических клубов и организаций показывают многогранность реальных практик и вкладываемых в эти практики смыслов. Исследования, проводимые такими учеными, как Марлен Ларюэль[84] и Джули Хеммент[85], показывают, что молодые люди вовлекаются в патриотические мероприятия, клубы или организации с совершенно разными целями и мотивациями – от карьерных соображений до получения социальной помощи. Активисты этих клубов совсем не обязательно поддерживают патриотический проект Кремля. Скорее на низовом уровне (локальном или индивидуальном) существуют большие возможности и для свободной интерпретации патриотизма, и для его использования в разных целях. По итогам своего коллективного исследования Франсуаз Досе, Марлен Ларюэль, Анн Ле Юеру и Кати Русселе приходят к выводу о том, что «низовой патриотизм» часто не соответствует тому, что инициирован «сверху», и, что еще более важно, может служить основой для развития новых солидарностей и солидарных сообществ, в том числе критичных по отношению к кремлевской версии патриотизма[86].

Мы не изучали эти клубы в рамках нашего исследования, но склонны поддержать такой вывод. О большой вероятности расхождения между официальным видением «патриотического патриотизма» и вариациями «низового» его понимания, а также соответствующими практиками говорят приведенные нами выше данные из интервью об отношении молодежи к государственному патриотизму (вывод, к которому мы пришли, состоит, напомним, в том, что назойливая пропаганда патриотизма в молодежной среде вызывает скорее отторжение, чем одобрение). Об этом говорит и большая популярность лидера либерально-патриотической оппозиции Алексея Навального среди молодежи, и выход немалой доли молодых людей на организованные им акции протеста против коррупции. Интервью, взятые среди молодых участников акций протеста против коррупции, также, повторимся, свидетельствуют о патриотическом настрое молодых активистов («Мы боремся за свою страну, мы патриоты»), который легко сочетается как с оппозицией властвующим элитам, так и с социальной критикой общественного устройства.

Следующий тип, подлежащий нашему рассмотрению, – так называемые «прокремлевские» националистические движения. Они отличаются тем, что выражают поддержку В. В. Путину, особенно его внешней политике, а также готовы мобилизоваться против оппонентов президентской национальной политики, поскольку те, как полагают активисты «прокремлевских» организаций, предают национальные интересы России. Многие уличные акции в поддержку политики национального возрождения (в поддержку присоединения Крыма, за национальное единство) проходили по инициативе этих движений – в частности, НОД и «Антимайдан» – в 2014–2016 годах. Но так ли однозначна поддержка главы государства и в целом лояльность режиму? Не все так просто.

Национально-освободительное движение (НОД) – одно из наиболее крупных пропутинских националистических движений. Оно выступает за восстановление «национального суверенитета» (за что и поддерживает В. Путина), против подчинения Западу вообще и Соединенным Штатам в частности. Идеологически у НОД присутствуют черты евразийского национализма, антиколониализма и антикапитализма (рыночный либеральный капитализм считается инородным элементом, несовместимым с традиционными русскими ценностями).

НОД – движение не централизованное, и его региональные отделения очень отличаются друг от друга: в одном регионе могут независимо сосуществовать несколько ячеек или инициатив. Для многих своих сторонников НОД – это не движение, а набор ценностей и убеждений, связанных с памятью о травме девяностых годов. Стоит отметить, что какое-то время активисты НОД активно принимали участие в протестных движениях социально-экономической направленности, например в поддержку дальнобойщиков, протестовавших в 2015–2016 годах против системы сбора дорожных платежей «Платон», или поддерживали «обманутых вкладчиков».

Интервью, взятые в ходе публичных акций НОД и других пропутинских националистических движений (например, акции «Мы едины» 4 ноября 2015 года и «Русская весна» 18 марта 2016 года)[87], показывают, что участвовали в этих акциях многие ранее неактивные граждане, которых вдохновило присоединение Крыма к Российской Федерации, подъем патриотического духа, противостояние «русофобии» и необходимость сплочения «русских» в условиях санкций. Также в интервью многие респонденты утверждают добровольный характер своего участия, отрицая организацию «сверху». Тем не менее участие почти трети респондентов[88] было стимулировано административным ресурсом, хотя даже «приглашенные» участники демонстрируют в интервью сильные патриотические чувства.

Какого рода патриотизма придерживаются участники пропутинских националистических акций? Будучи сторонниками Путина и его политики восстановления национальной самостоятельности, участники этих акций поддерживают государственную пропаганду, во всяком случае такую, какая звучит из уст главы государства. Это, однако, совершенно не означает, что они не могут критиковать другие аспекты политики национального лидера и даже иногда сомневаться в «истинности» путинского патриотизма. Так, часто звучит критика либерально-рыночного экономического курса, которого Путин продолжает придерживаться. Вызывает протест обострение социальных и экономических проблем в связи с нынешним кризисом, а также помощь олигархам со стороны правительства. Например, один из респондентов нашего исследования в Перми, мелкий предприниматель и член НОД, выразил подобного рода сомнения в ходе интервью: «…а может быть, Путин не такой патриот, а это все пыль в глаза, ведь олигархов он не трогает…». Однако гораздо больший протест вызывает либеральная оппозиция, которая считается главным идейным и социальным оппонентом: по убеждению нодовцев, эта оппозиция объединяет людей с высокими зарплатами, демонстрирующих интеллектуальное высокомерие, принадлежащих к «креативному классу» и стремящихся к «раскачиванию лодки» или к «цветной революции», от которой пострадают в первую очередь «обычные люди труда».

Краткий анализ провластных националистических движений на примере Национально-освободительного движения позволяет получить только самое общее представление о сложности, которая кроется за стереотипным представлением о навязанной сверху инициативе и зомбированной или проплаченной общественности. Реальность устроена сложнее. Пропутинские националистические активисты могут демонстрировать самостоятельное критическое мышление и, даже используя в своих высказываниях медийные штампы, зачастую наполняют их собственным содержанием.

Глава 2. Либеральный национализм: русские националистические клубы

Мария Кочкина, независимый исследователь, магистр философии ЕУСПб (2019 год)

Как стало широко известно в ходе движения «За честные выборы» в 2011–2012 годах, националистическое движение может частично поддерживать националистический проект Кремля, а может и оппонировать ему и даже заключить союз с либеральной оппозицией. Чтобы получить более полное представление об оппозиционном националистическом движении, мы провели исследование движения «Спутник и Погром» и клубов, с ним связанных. В январе и феврале 2016 года автор этой главы вместе с другими участниками общего исследовательского проекта провела исследование «Клуба читателей Спутника и Погрома» в Санкт-Петербурге. Исследование включало в себя интервью с участниками и гостями клуба, включенное наблюдение, а также анализ социальных сетей и онлайн-ресурсов. Автор отвечает на следующие вопросы: какие ценности и взгляды включает в себя либеральный национализм? Какие люди идентифицируют себя с русским национализмом сегодня? Наконец, чем он привлекателен для молодежи?

В американских и европейских СМИ часто можно встретить утверждения о том, что национализм путинского режима способствует распространению низовых националистических инициатив и росту популярности национализма среди молодых людей. На самом деле русские националистические движения, которые начали появляться после распада СССР, всегда были склонны находиться в оппозиции по отношению к доминирующему политическому курсу. В последние годы особенно стал заметен либеральный национализм, начавший активно развиваться на волне массовой политической мобилизации во время протестов «За честные выборы» 2011–2013 годов. Такой национализм представлен онлайн-ресурсами и журналами («Спутник и Погром», «Злые русские», «Вопросы национализма» и другими), блогерами (Егор Холмогоров, Константин Крылов, Дмитрий Галковский и другими) и организациями (издательство «Черная сотня», Национал-демократическая партия). Одно из самых популярных сегодня националистических медиа – «Спутник и Погром» (СиП). СиП выступает против как имперского национализма путинского режима, так и гражданского национализма (и внедрения понятия «россияне»), ассоциирующегося с президентством Бориса Ельцина. В то же время СиП впитал в себя антимигрантскую повестку, популяризированную ранее Движением против нелегальной иммиграции и другими подобными группами, и критикует национальную и культурную политику России. Сегодня СиП является брендом того национализма, который выступает против как официальной идеологии государственного патриотизма, так и националистических движений «старого образца» (антиинтеллектуальных, агрессивных, религиозных и так далее).

В конце 2014 года читатели СиП начали собираться офлайн: поучаствовать в политической дискуссии, познакомиться с людьми схожих взглядов, узнать что-то новое и полезное на лекциях и так далее. По всей России стали появляться националистические коллективы, так называемые «Клубы читателей Спутника и Погрома». В течение нескольких месяцев было создано 40 клубов, воплотивших в реальности сообщество, до их появления существовавшее только виртуально. Позднее клубы перестали ассоциировать себя с СиП и продолжили функционировать – в отсутствие какой-либо централизованной организации.

Спутник и Погром

Проект СиП, основанный в 2012 году Егором Просвирниным и его сторонниками, завоевал популярность сравнительно быстро. Его ежемесячная аудитория насчитывает 1,4 миллиона пользователей (на 17 июня 2017 года). Вот как Просвирнин в одном из своих интервью объяснил выбор названия «Спутник и Погром»:

<…> спутник – это триумф разума, а погром – разгул народной стихии. В синтезе модернизма спутника с архаикой погрома рождается постсоветская русская идентичность, которой нам всем так не хватает. При этом и «погром», и «спутник» – из немногих русских слов, перекочевавших в другие языки и ставших частью общечеловеческого смыслового поля[89].

В статье на сайте СиП Просвирнин замечает, что проект «появился на волне протестов 2012 года как продолжение мысли: „Вот скинут сейчас новгородцы Путина, возьмут власть, а у русских даже нормального национального СМИ нет“»[90].

Сайт СиП представляет собой постоянно обновляющийся сборник аналитических статей разных авторов, на который можно оформить платную подписку. Кроме того, СиП также осуществляет свою деятельность в социальных сетях, где функционирует в том числе и в качестве новостного ресурса. Самое многочисленное сообщество издания – в социальной сети ВКонтакте (vk.com), где публичная страница СиП имеет около 114 тысяч подписчиков (на сентябрь 2018 года). Насколько можно судить по анализу аудитории, проводившемуся СиП в 2014 году, читатели его – в основном молодые люди (от 25 до 34 лет), живущие в больших российских городах, получающие или получившие высшее образование в крупных вузах (МГУ, ВШЭ, СПбГУ и других)[91].

а) Идеология и программа

Хотя СиП был организован Просвирниным, который и на данный момент является его главным редактором, на сайте публикуются статьи множества различных авторов (более 250, по данным сайта). Основные темы и разделы сайта: «политика», «экономика», «история», «культура», «общество», а также «технологии», «наука» и др. На сайте есть раздел «важных текстов» – здесь собраны программные статьи, авторы которых излагают основные ценности, идеалы и цели СиП и, шире, вообще того типа национализма, развитием и популяризацией которого занимается ресурс. Среди «важных текстов» можно найти наброски проектов национальной[92], экономической[93] и культурной политики[94]. Многие тексты написаны с целью конкретизировать представление о «правильном» русском национализме – показать, из чего он состоит и к чему должны стремиться русские люди[95]. При всем значительном многообразии точек зрения авторов можно тем не менее говорить о более или менее последовательной идеологической линии ресурса, которую я попытаюсь изложить, – кратко и с вынужденными упрощениями.

В тексте «Идеология „Спутника“»[96] Просвирнин перечисляет основные стратегические задачи, которые стоят перед русским националистическим движением:

• восстановление русского национального государства;

• завершение русского нацбилдинга («строительства нации», прерванного 1917 годом и эпизодически возобновляющегося с 1991 года).

Эти стратегические задачи конкретизируются задачами второго порядка. Так, восстановление русского национального государства предполагает:

• конституционную реформу, демократизацию и возвращение полноценной политической жизни на всех уровнях – от федеральной власти до местного самоуправления;

• ликвидацию последствий советской власти в виде национальных республик и привилегированного положения нерусских народов, реальную федерализацию власти;

• восстановление русской национальной идентичности через работу над национальным мифом, системой образования и базовым набором ценностей;

• масштабные экономические реформы с упором на частную инициативу, снижение доли государства в экономике;

• воспитание русской национальной интеллигенции как залога независимости русского национального государства;

• дальнейшие армейские реформы с целью создания дееспособного русского национального офицерства как второго залога независимости;

• разбор завалов с экономическим доминированием нерусских народов и формирование национальных бизнес-элит как третьего залога независимости;

• возвращение Украины, Белоруссии и Северного Казахстана как отторгнутых территорий русского национального государства;

• возвращение стран Варшавского договора и бывших республик СССР в эксклюзивную сферу влияния русского национального государства;

• поддержку проекта «Европы наций» и европейских правых партий с целью саботажа ЕС, поддержку этнического сепаратизма и антикоммунистических движений, поддержку ультраправых движений, работу над «националистическим интернационалом» как главным инструментом внешней политики русского национального государства.

Одна из статей, датированная концом января 2017 года, оформлена плакатом, демонстрирующим неизменность основного курса СиП:

Исследователи обычно определяют национализм путинского режима как «имперский национализм» – тип идеологии, который строится на образе России как империи (монархической или советской) и опирается на ряд «традиционных ценностей». Конкретный набор этих ценностей может отличаться у разных приверженцев имперского национализма, но общее их ядро подразумевает антизападные и антилиберальные взгляды, признание необходимости возрождения традиционной семьи и повышение роли религии, идею сильного лидера, этатизм и так далее[97]. СиП отличается от имперских националистических движений приверженностью западным либеральным ценностям (так, один из программных текстов называется «Что нам нужно: национализм, либерализм, капитализм»[98]). В этом смысле у России не «особый путь»[99], а европейский:

Национальное государство – стандартная государственная форма жизни в современном мире, характерная для всех высокоразвитых обществ, и мы считаем, что русские ничуть не хуже любого другого европейского народа. Мы европейцы и мы хотим жить по европейским стандартам: демократия (нация должна сама управлять своей судьбой), равенство всех перед законом (никаких «национальных республик», государств в государстве), принцип разделения трех ветвей власти (фактически отмененный российской конституцией), государство для русских, а не русские для государства (прекращение бреда про «историческую миссию»)[100].

Русская нация – это европейская нация. Но что она из себя представляет?

Членом русской гражданской нации может стать любой, вне зависимости от этнического происхождения, принимающий русский язык, русскую культуру и клятву на верность русским национальным интересам, определяемым посредством открытого внутринационального диалога и демократических процедур[101].

При этом «русская нация – <…> не ограничивается одними лишь границами РФ и охватывает русских по всему миру, и особенно – русских в бывших республиках СССР»[102]. Главная проблема современной Российской Федерации состоит в том, что в ней интересы русских не признаются и не являются основой политики. На уровне идеологии господствует «миф о том, что „никаких русских нет“»[103], а есть многонациональный народ России или «россияне», который служит прикрытием для национальной политики, идущей на поводу у этнических меньшинств (дотации, обучение региональным языкам в школах, автономия и самоуправление и так далее). Кроме того, российская власть не защищает интересы русских, проживающих на территориях постсоветских государств (например, в Украине или Прибалтике).

Хотя сама национальная политика, доставшаяся России от СССР, считается националистами СиП разрушительной, не все народы представляют собой действительную проблему:

Русские националисты различают нерусские народы и относятся к ним по-разному, не имея ни малейшего желания смешивать воедино наши мирные коренные нации и кровожадных горных гномов, которые уже обеспечили себе будущее на поколения вперед[104].

В этом различении очень важен акцент на культуре. Культура в данном случае означает не только традиции и практики какой-то этнической группы, но и соответствие таких традиций и практик представлениям о «цивилизованности» и «развитости», присущим западноевропейскому миру. Культурное отличие не связано непосредственно с природными чертами того или иного народа, но складывается в историческом процессе его становления.

Русские для СиП – цивилизованный, высокоразвитый европейский народ. Ресурс вдохновляется дореволюционной традицией интеллектуалов и аристократии (литература, философия, воинская честь, белое офицерство). Большевистская революция прервала эту традицию и привела русскую культуру к упадку. В советское время русский народ потерял свое самосознание, и задача националистического движения – его восстановить. Недемократические, авторитарные, этатистские тенденции в управлении связываются с коммунистическим наследием. Отсюда – признание необходимости десоветизации[105] и жесткая антисоветская риторика.

б) Образ

СиП рассматривает русскую культуру не как народную, но как элитарную. Это сказывается на том, какой образ русского национализма транслирует ресурс. Вот как Егор Просвирнин описывает целевую аудиторию сайта:

<…> Мы избегаем народнической риторики, предполагая, что наш читатель – специалист, владелец бизнеса или студент, а не рабочий или крестьянин. Этим мы серьезно отличаемся от других национал-проектов, делающих акцент на «простом народе». Раз все вокруг любят «простой народ», мы будем любить средний класс[106].

Необходимость отстройки СиП от других националистических движений/ресурсов – один из основных факторов, повлиявших на стилистику ресурса и на то, как он себя определяет. В начале своего существования СиП позиционировал себя как место, где базируется «интеллектуальный русский национализм»[107]. В представлении СиП русские националисты, которые делают и читают сайт, – это культурные, образованные люди, которые не только взглядами, но также поведением, стилем и даже внешним видом отличаются от «типичных» русских националистов. В 2012 году СиП поддержал РМ, но на следующий год, в преддверии марша, на сайте вышла критическая статья о мероприятии, дающая представление о том, какой образ национализма транслируется ресурсом:

На практике «Русский марш» давно стал смотром всевозможных правых сект и тусовок, чье крайне красочное поведение служит отличным материалом для издевательств над русскими в федеральной прессе. <…> Я был на «Марше» и с ужасом представлял себе реакцию наших читателей, поддавшихся на наши красочные призывы и посетивших мероприятие. Вот вы, молодой прогрессивный представитель среднего класса со сплошь либералами в друзьях, начитавшись про интеллектуальный русский национализм, <…> решаете пойти. <…> После чего из мира гламурного интеллектуального национализма проваливаетесь в сюрреалистическую параллельную реальность, где слева от вас люди в медвежьих шкурах бьют в барабаны, а справа – православные за хоругвь дерутся. <…> Либеральным друзьям лучше не рассказывать[108].

Здесь русский националист, читающий СиП, описывается как «приличный» человек, представитель «просвещенного», среднего класса, интеллектуал («Для нас самая важная часть русского народа – это критически мыслящие интеллектуалы и новая буржуазия»[109]). Он принадлежит к той части общества, которая придерживается либеральных взглядов. Такие люди обычно смеются над националистами, – и они правы. Типичный русские националисты – либо субкультурные радикалы, либо сумасшедшие в странных нарядах. После публикации статьи на сайте также был опубликован плакат[110], иллюстрирующий отличие действительной или желаемой аудитории сайта от националистов «старого образца» (см. ил. справа).

На плакате – улыбающиеся молодые люди, двое из них одеты в футболки с логотипом СиП. Узнаваемый визуальный стиль сайта сильно отличает его от других националистических ресурсов и является предметом особой гордости редакции. С момента своего основания СиП привлекал к работе над ресурсом профессиональных графических дизайнеров и разработчиков, так что сайт выглядит современно и привлекательно. СиП даже задал определенную моду, способствовавшую появлению сайтов-клонов[111]. Выбранный стиль призван привлекать молодую, городскую и «модную» аудиторию.

Русское клубное движение

До появления клубов СиП представлял из себя исключительно виртуальное сообщество читателей, постоянных подписчиков и авторов ресурса. Взаимодействие между ними происходило в социальных сетях и посредством комментариев на сайте. Можно сказать, что СиП развивался в логике «коннективного действия», которое базируется на распространении индивидуализированного контента через медиасети[112], и приобрел черты «персонализированной политики»[113], завязанной на веб-платформы, занимающиеся производством знания. Важно, что СиП никогда не позиционировал себя как политическое движение, но исключительно как медиаресурс, информирующий читателя о текущих событиях и предоставляющий соответствующую аналитику. Участие в событиях в качестве институционально оформленной организации в задачи СиП никогда не входило. Сам Егор Просвирнин определяет формат и цели организованного им проекта так:

Мы не занимаемся политикой, мы строим базовую информационную инфраструктуру. <…> Служить же еще одной вывеской для Кремля, выбирая ответственным секретарем сотрудника администрации президента, – спасибо, не надо. Поэтому в данный момент мы культурно-образовательный проект <…>[114].

Напомним, что ДПНИ также строило движение по сетевому принципу[115]. Привлечение большого количества участников обеспечивалось за счет общей для многих националистических движений антииммигрантской повестки. При этом формы политического вовлечения ДПНИ были довольно традиционными – митинги, протестные акции, марши. Другие организации, такие как РОД, вели по преимуществу правозащитную деятельность. НДП, разделяющая в целом с СиП идеологию и понимание целей, разительно отличается от СиП по форме: это партия, имеющая официальную программу и претендующая на место в Думе. СиП, таким образом, представляет собой довольно нетипичное явление как в смысле политических установок, так и в смысле структурного оформления. Популярность СиП на фоне других националистических ресурсов при этом очень велика.

Нельзя сказать, что Егор Просвирнин, главный редактор сайта, одновременно является и его «лицом», – разве что отчасти. Многие программные статьи являются редакционными, а доля статей, подписанных непосредственно именем Просвирнина, сравнительно невелика. Отметим также, что СиП не фокусируется на какой-то одной проблеме, в отличие, например, от ДПНИ с нелегальной миграцией. Ресурс занят скорее формированием проблемного поля, предъявляет множественность оценок, перспектив и образов, которая «суммируется» общей идеей русского национализма.

а) История развития клубного движения

Первые клубы возникли осенью 2014 года, причем произошло это независимо от редакции СиП. Клубы были в чистом виде низовой инициативой читателей ресурса[116]. Изначально встречи носили неформальный характер: люди собирались в кафе или барах, чтобы познакомиться и поговорить. Затем группа в Санкт-Петербурге выступила с идеей проведения мероприятий – лекций[117]. Первыми текстами о клубном движении на СиП стали отчет[118] и небольшая заметка со списком групп[119]. Последняя содержала в себе нескольких тезисов, объяснявших, что такое клуб и в чем специфика соответствующего формата:

Это социальная среда для общения русской интеллигенции. Место, куда вы можете прийти и провести приятный вечер в компании других русских интеллигентов за разговорами о Достоевском, Розанове и Бенедикте Андерсоне. Главная задача клубов – создать пространство для общения добрых русских людей национальных взглядов. Одно реальное знакомство ценнее десяти виртуальных[120].

В той же заметке высказаны первые мысли о правилах организации клубов:

Мы считаем, что в современной РФ попытки заняться политикой приведут либо к цирку, либо к уголовщине, и оба варианта нам не нравятся. Клубы, замеченные в политической активности, будут лишены нашей официальной поддержки. <…> Клубы организуют сами инициативные читатели <…> Редакция оказывает лишь информационную поддержку, помогая собрать разрозненные клубы в единое информационное пространство[121].

Клубы начали стремительно возникать в разных городах:

Если на втором собрании нас было 30 человек, к пятому собранию нас уже было 120. С октября и в период до конца 2014 года по стране – не только по стране – открылось 44 клуба географией от Сан-Франциско до Дели.

Клубное движение активно развивалось до весны 2015 года. СиП начал публиковать «Дайджесты» – отчеты о деятельности разных клубов, а также статьи, посвященные идее и стратегии клубного движения. Кроме того, в январе появился первый программный документ – «Устав»[122]. В нем было 20 пунктов. Предполагалось, что его принятие является обязательным условием для того, чтобы клуб мог считаться аффилированным с СиП. В уставе также были прописаны правила управления клубом и процедура принятия решений[123]. 6 мая 2015 года редакция СиП объявила об отзыве аффилиации Московского клуба[124], объясняя свое решение несоблюдением устава, а именно нарушением демократических процедур[125]. Эта статья вызвала бурную дискуссию в комментариях. В клубном движении произошел раскол: многие поддержали московский клуб. Вот так объясняет причины конфликта председатель Петербургского клуба читателей (ПКЧ):

Егор чувствовал определенную ответственность за все происходящее, хотел постоянно держать руку на пульсе, держать все под контролем: <…> в итоге московский клуб сказал, что «<…> мы хотим самостоятельности, поэтому давайте разойдемся спокойно, мы больше не „Клуб СиП“». <…> Примеру москвичей, как авторитетного чаптера, последовали очень многие, например Пермь, Самара, Екатеринбург и еще ряд городов.

При этом председатель ПКЧ не рассказал мне о существовании второго клуба в Санкт-Петербурге – Русского чайного клуба (РЧК), о котором я узнала позже. Вот как говорит о конфликте председатель РЧК:

<…> Егор Просвирнин – несколько тяжелый человек, чтобы с ним работать. Ну, не сдружились <…> они отозвали у московского клуба поддержку. Нам показалось, что так нехорошо делать. Нужно как-то с людьми подобрее быть. Вот так вот разошлись.

<…> Это (отделение участников) не было каким-то специальным желанием увести с собой людей. Мы ушли из этого клуба, сделали свой – все[126].

С тех пор в Петербурге одновременно существует два клуба. Председатель РЧК сказал в интервью, что ему больше нравится аудитория РЧК и его деятельность, но фундаментальных различий между клубами нет[127].

На момент проведения исследования уже почти все клубы существовали автономно от ресурса (и даже у «официального» клуба в Санкт-Петербурге эта связь довольно слаба). Статьи о клубном движении ресурс публиковать перестал, но продолжают публиковаться анонсы мероприятий двух клубов (ПКЧ и федерального). Сама клубная сеть, однако, не перестала существовать. На странице РЧК во ВКонтакте можно найти ссылку на ресурс под названием «Общерусское клубное движение», представляющий собой «дайджест новостей русских клубов по всей России и за рубежом». Он и исполняет теперь для клубов роль «единого информационного пространства»[128], размещая ссылки и анонсы на мероприятия. Клубное движение, таким образом, теперь еще ближе к горизонтальной сети, не имеющей единого канала координации и даже заявленных общих принципов.

Есть основания полагать, что для самих участников и посетителей мероприятий раскол не является принципиальным. Даже председатель РЧК признает, что в целом большой разницы между клубами нет. Многие из участников говорили в интервью, что посещают или планируют посещать мероприятия обоих клубов[129]. Видно вместе с тем, что раскол привел к разделению аудитории: посещение мероприятий именно ПКЧ, например, снизилось.

Изначально клубы были задуманы как объединения читателей СиП. Но что делают читатели, собравшись вместе? Как уже отмечалось выше, сначала клубы представляли собой просто собрания читателей, договорившихся о встрече онлайн. Потом появился новый формат – публичных встреч или лекций, куда приглашаются популярные в соответствующей среде фигуры: интеллектуалы, блогеры, активисты, воевавшие добровольцы и т. д. Вместе с ростом количества клубов и числа участников начали дробиться и направления деятельности. Основные, в первом приближении, таковы:

• публичная или просветительская деятельность (лекции, экскурсии, публичные встречи);

• деятельность по укреплению связей между участниками клубов, занятия по интересам и просто приятное времяпровождение (игры, посиделки, спортивные мероприятия);

• благотворительная, гуманитарная деятельность.

б) Образ и идеалы клубного движения в СиП

Мы уже упоминали о том, что СиП изначально позиционировал клубы как объединения принципиально неполитические. Но что тогда представляет из себя само движение и в чем особенности клубной формы? Зачем такое движение нужно и какие цели оно перед собой ставит?

В процитированной выше статье организаторы описывают причину образования клубов так:

Общение с единомышленниками в теплой и неформальной обстановке – это то, чего так сильно не хватает любому из нас, когда вокруг лютует Бог Многонациональности. Создание горизонтальных связей между нами, развиртуализация и выход в реальность – основополагающий элемент существования Клуба[130].

Суть клубного движения не в том, чтобы каждое заседание делать что-то особенное, но в том, чтобы регулярно приятно проводить время в компании людей схожих русских взглядов, чувствуя себя… дома[131].

Иными словами, клуб нужен для того, чтобы дать русским националистам ощущение близкой социальной среды, объединить людей со схожими взглядами, разделяющими понимание реальности. Кроме этой идеи, которая, варьируясь, повторяется практически в каждой статье, присутствует также и посыл, скорее направленный вовне:

У меня небольшое обращение к либеральной прессе, коммунистической прессе, проправительственной прессе. <…> Буду показывать и рассказывать каждую неделю, чтобы вы привыкали к тому, что «русские националисты» – это доценты и студенты, общественные активисты и бизнесмены, штурманы авиации и командиры боевых подразделений ополчения, медики и историки. Что нет никаких «профессиональных русских», что все мы – русские, а вот кто такие вы и что вы делаете в нашей стране – об этом в скором будущем предстоит серьезный разговор. Русское движение, каким вы его боялись, – движение интеллигентных людей – наконец появилось, и вам пора привыкать жить в новой реальности[132].

Таким образом, клуб – не только комфортная среда для людей националистических взглядов, но и воплощение в реальности того образа русского национализма, который пытается транслировать СиП. Поэтому для Егора Просвирнина, составлявшего дайджесты встреч клубов, было так важно получить фотографии участников. Последние, с одной стороны, демонстрируют, что людей, разделяющих транслируемый СиП образ русского национализма, много, и они составляют некоторую заметную общность. С другой стороны, групповые фотографии с клубных встреч визуально подкрепляют респектабельность идеологии, как бы говоря зрителю: «Вот, смотрите: русские националисты – приличные и успешные люди».

Суммируя, можно сказать, что клубы – способ не только воплощения, но и репрезентации офлайн русского национализма, его силы, его конкурентоспособности, его привлекательности для «культурных» людей – как для самих националистов, которые могут почувствовать себя здесь «в хорошей компании», так и для той внешней аудитории, которая, по выражению Просвирнина, представляет себе «русское национальное движение сборищем пропитых маргиналов и агрессивных скинхедов»[133]. В одной из последних опубликованных на сайте статей о клубном движении[134] обнаруживается также идея о том, что клубы представляют собой платформу, где можно «прямо сейчас начинать работать, осмысленно и целенаправленно, на создание типажа „нового человека“, этакого „русского джентльмена“» – иначе говоря, новой аристократии, элиты со своими традициями.

Хотя клубы не являются политическими организациями и должны заниматься «только чаем, интеллектуальными беседами и гуманитарными проектами», деятельность их направлена, по сути, на создание альтернативного гражданского сообщества. Когда условия в государстве изменятся и возможностей для политической деятельности станет больше, такое сообщество сможет уже выступать в качестве реальной силы:

Клубы для создания русского культурно-социального пространства, которое начнет формировать другие структуры (партии, движения и тому подобное), когда придет время. Время же выхода в политику придет, когда нас покинет дорогой и любимый руководитель Владимир Владимирович Путин, сложив с себя полномочия президента[135].

Таким образом, клубы представляют собой род инкубаторов, в которых должно происходить воспитание национального сознания, горизонтальное строительство движения и подготовка к политической деятельности в будущем.

Участники клуба

а) Аудитория ПКЧ

Более молодые националисты и их старшие товарищи имеют разные интересы. В частности, этим группам интересны разные блогеры, писатели, публицисты из тех, кого можно пригласить на заседание клуба. Состав клуба зависит, помимо прочего, от того, какую работу и как постоянные члены клуба ведут для привлечения аудитории. У клуба есть стремление к расширению и к объединению с другими группами (или к включению их в свой состав). Однако из-за различия по части политической стилистики идеологические разногласия и различный состав националистических движений затрудняют поиски общего языка. Аудитория СиП в то же самое время представляет собой более однородную среду. Отвечая на вопрос о том, с какими организациями клуб поддерживает связь, председатель назвал Русское имперское движение (РИД). Это, впрочем, не слишком прочная связь, РИД имеет совершенно иной формат: участники здесь в среднем старше, ориентированы в основном на консервативные и православные ценности. Кроме того, в движении практикуется боевая подготовка, а также используется форма.

Так как ни сам клуб, ни какие-либо исследователи не проводили мониторинг состава участников, а на встречах присутствовало довольно мало людей, для того чтобы все же составить представление о профиле аудитории, в гайд был добавлен вопрос о том, как выглядит портрет участника клуба. На те встречи, на которых я присутствовала во время наблюдения, приходили в основном молодые мужчины (старшему из них на вид было лет 35–40). Описание же среднего посетителя, которое дают участники клуба, явным образом напоминает описание аудитории СиП:

Это мужчина от двадцати до тридцати лет, чаще всего 25, как правило либо высшее техническое, либо высшее гуманитарное образование, национально-демократических взглядов. Из увлечений, как правило, у них история, IT-индустрия, какие-то технические новинки, художественная литература[136].

В основном это молодые люди от 18 до 40, может быть, до 35. Люди с образованием высшим или получающие образование, работающие, зарабатывающие. Такие социализированные члены общества, не маргиналы какие-то[137].

Возраст: от 20 до 35 лет. В 70% случаев – это мужчина. Достаток: от среднего… ну средний плюс-минус. То есть где-нибудь, наверное, от 40 до 200 тысяч. <…> Иногда студенты старших курсов, иногда нет. Чаще всего еще не семейный человек. Чаще всего с высшим образованием или еще не законченным[138].

Двое информантов сказали о недостатке женщин в клубе. По мнению председателя ПКЧ, это связано с двумя причинами: опасность, сопровождающая причастность к националистической среде, и своеобразие интересов[139]. Среди участников клуба много студентов – аудитория СиП является довольно молодой. Кроме того, отчасти привлечение студентов было осознанной стратегией клуба[140]. Тем не менее внутри клуба есть различия во взглядах и интересах. Так, председатель ПКЧ отмечает, что в клубе есть более и менее консервативное крыло, однако к конфликтам это не приводит[141].

Все информанты познакомились с СиП достаточно давно. Наименее давние читатели – два года назад. Трое из информантов рассказали, что их прежде всего заинтересовали статьи на историческую и общественно-политическую тематику.

СиП я начал читать с сентября 2012 года. <…> Статьи были у них интересные на исторические темы, а я как-то всегда историей интересовался[142].

Историческую главным образом. Историческую и военную. Статьи, посвященные войне Гражданской и Первой мировой. Тогда же на втором где-то курсе – ну, я все время восполнял свои знания по истории, я знал, что у меня по поводу войны Гражданской есть пробелы еще со школы, потому что у нас не преподавали ее – на «Спутнике», как на подбор, были интересные статьи на эту тему. Я понял, что это не совсем исторический журнал, потому что там были статьи, например, чеченской войне посвященные. А это ведь не совсем уже ушедшая история. И я заинтересовался политической позицией, может быть, взглядами некоторыми[143].

Честно говоря, случайно наткнулся. Много различных изданий, которые я читаю. <…> Где-то в моем поле зрения всплыл СиП за качество материалов. <…> Там было достаточно много интересных источников информации совершенно разного толка[144].

Некоторые информанты попадали в клуб, придя на организованные в нем лекции, также часто посвященные истории:

Интервьюер: А почему вы решили прийти? Кто-то вас позвал или вы сами нашли?

Респондент № 1: Через социальные сети, я был подписан на паблик. Узнал, что есть клуб читателей журнала. <…> Потом нашел клуб читателей, узнал, что вообще есть такая форма общения, заинтересовался пабликом, вступил. <…> Пришла пара приглашений, потом была интересная тема, я помню, читал какой-то очень хороший лектор на историческую тему, ну, я решил прийти. Мне понравилось, потом стал приходить, друзей приглашать и сдружился с ребятами[145].

Респондент № 2: Я познакомилась с таким понятием, как клубное движение, недавно, в 2015-м. У своего бывшего одноклассника на странице я увидела приглашение на лекцию, которую организовывал РЧК. <…> Я пошла на лекцию, и, поскольку она мне понравилась, я посещала некоторые другие мероприятия клуба, которые меня заинтересовали[146].

Есть, однако, и такие информанты, кто пришел для того, чтобы познакомиться с другими читателями СиП:

До этого в нашем городе подобного ничего не проводилось. В общем, интересно стало пообщаться с людьми, которые читают то же самое, что и я. И, может быть, что-то… ну, так же и мыслят примерно[147].

Я решил пойти, потому что мне хотелось посмотреть, что за люди читают СиП. Мне хотелось просто завязать какие-то новые знакомства, мне хотелось узнать, чем живут петербуржцы, потому что я тогда недавно приехал в Питер. Посмотреть на то, какие люди здесь. Потому что я рассчитывал, что придут действительно довольно образованные люди, с которыми есть о чем поболтать, люди, свободные от многих предрассудков, связанных с какими-то идеями[148].

То, насколько большое значение информанты придавали социализации в клубе, по большому счету соответствовало их роли и степени вовлечения. Один из гостей рассказал об отношении к клубу так: «В принципе, могу сказать, что какая-то его социальная составляющая для меня, ну, не очень высока, а вот в плане сходить, ну, в плане образования, он достаточно хорош»[149]. Многие информанты говорили, что познакомились в клубе с людьми, которые им очень понравились, что они попали в комфортную и приятную для себя атмосферу. Даже гость, который сказал, что ему интересна только просветительская, лекционная часть, отметил, что ему было все же приятно узнать, что кто-то из знакомых имеет взгляды и интересы, схожие с его собственными[150]. Информанты постоянно говорят о том, что члены клуба и люди, приходящие только на публичные встречи, – не маргиналы, не «типичные» националисты, но интересные и интеллигентные люди[151]. Вместе с тем при анализе интервью становится ясно, что информанты не склонны к гламуризации клубного движения, которая заметна в статьях на СиП. Они не упоминают в своих описаниях «элитарные» («аристократические») атрибуты. Последние не представляют для посетителей клуба большого интереса – они, кажется, озабочены своим имиджем в гораздо меньшей степени, чем как редакция СиП. Председатель в интервью говорит об интеллигенции, но это скорее собрание «гиков», чем людей, обладающих влиянием и престижем. Заметим, что в процессе наблюдения я слышала реплику одного из участников, выразившего мнение, что клубу следует привлекать успешных и известных людей, поскольку это было бы полезно как для клуба, так и для националистического движения вообще.

Идентификация с «интеллектуальным русским национализмом» у информантов если и проявлена, то слабо. Большинство из них считает, что этот лозунг использовался СиП только на первых порах, чтобы отстроиться от других правых и националистических движений[152]. Участники перестают идентифицироваться с этой конкретной разновидностью национализма, поскольку отстройка СиП от других движений потеряла актуальность:

Появилось более-менее устоявшееся понимание той системы представлений, которую предлагает ресурс. Это также свидетельствует о формировании такой среды, в которой это уточнение не нужно, для которой национализм сам по себе – это национализм формата СиП, а все остальное – «мракобесие».

Атмосфера на тех встречах, на которых я вела наблюдение, показалась мне очень расслабленной. Участники быстро и с готовностью заводили разговор с другими пришедшими и даже со мной, хотя я присутствовала там впервые. Они сразу же начинали обсуждать недавние новости; очевидно было, что у них сформировалась среда, где уже есть свои, как выразился председатель ПКЧ, «локальные мемы». У членов клуба много общих знакомых, они отсылают в разговорах к связанным с участниками клуба историям. Пространство для знакомства, общения и дискуссии всегда есть: обычно после лекции желающие собираются в баре или кафе.

б) Политические взгляды

У всех информантов этого исследования довольно схожие взгляды, хотя, разумеется, различия всегда присутствуют. Информанты говорят о своих взглядах как о консервативных, правых и националистических. Некоторые объясняют, что имеется в виду:

Консервативные ценности? Ну, они поддерживают такие идеи, как, скажем, сильная семья классического типа, а не постмодерного образца. Капитализм, демократическое общество, власть закона. <…> То есть когда появляется некоторая диктатура, скажем так, молчаливое большинство и диктаторское меньшинство, которое себе некоторые привилегии пытается прибрать к рукам, мне такое общество не очень по душе[153].

В качестве идеала государственного устройства информанты называют конституционную монархию или классическую парламентскую демократию:

Я монархических убеждений человек, сторонник конституционной монархии и традиционного консерватизма с небольшим национальным уклоном. Мне близки идеи Маргарет Тэтчер, скажем, Уинстона Черчилля – то есть классический английский консерватизм. <…> Во-первых, сочетание свободы, гражданских свобод, и порядка. То есть это не тоталитаризм, как, допустим, в Советском Союзе или Третьем рейхе, но это и не анархия, которую предлагают левые активисты и которую я, например, наблюдала в нынешней Европе. Это порядок, сохранение здорового начала за нацией, сохранение определенных пассионарностей за народом, при этом нет каких-то насаждений сверху: государство только немного формирует и скорее создает благоприятные условия для правильного развития народа <…> и страны[154].

Консерватизм подразумевает и космополитизм, и демократичность. Монархия является самой лучшей, по сути, формой для, наверное, граждан, для государства <…>, но мы ее не можем возродить, ну, из-за того, что всех подрезали там наследники в династических браках и так далее. Сейчас, наверное, консервативная форма – это классическая демократия, может быть, как в США пятидесятых-шестидесятых годов и в Европе[155].

К действующей российской власти информанты относятся негативно, поскольку, по их мнению, институты управления, являющиеся обязательной частью современного демократического государства, в России не работают. Проблемой является отсутствие честных выборов, несменяемость власти, недостаточное самоуправление на местах, коррупция.

Государство по каким-то причинам стало не инструментом, который должен быть в руках у людей, а наоборот. Там по заявлениям того же Пескова или там МИДа можно видеть, что государство считает, что люди для государства, а не государство для людей. И это все, на мой взгляд, неправильно. И в этом проблема[156].

Для меня самое поганое в путинском режиме – это рассогласованность разных уровней власти, замыкание всего на центр: и денег, и полномочий. <…> У нас нет ни интеллектуалов, ни собственников, ни офицеров нужного качества. И опять же непоследовательность[157].

<…> Вопрос к общему государственному устройству, я имею в виду к парламенту к нашему, к суду, к администрации президента – что они там такое намудрили в 93-м году и к чему они в итоге пришли. <…> Государство все время находится в режиме прямого управления. То есть берут, спускаются со своего места и начинают рычаги дергать. Это же говорит о том, что у нас ничего, по сути, не работает: ни местное самоуправление, ни федеральная власть, ни областная, ну ничего[158].

Я считаю, что это (правящий круг) – кучка национал-предателей, обеспокоенных только пополнением собственных счетов и обеспечением видимости для народа, причем такой невежественный спектакль, грубый очень они разыгрывают, чтобы люди не сместили их от кормушки. А по факту они кроме разрушения нашему государству ничего не принесли. 15 лет этот правящий класс находится у власти, и никаких позитивных изменений не произошло[159].

Описываемое респондентами положение дел связано, по их мнению, с отсутствием гражданского общества и непониманием русским народом своих собственных интересов. На вопрос о том, какие проблемы существуют в современной России часто можно услышать ответ, что «российское общество само по себе – это одна большая проблема»[160]. Информанты считают, что приход к власти большевиков и советский период вообще оказались для России временем, когда было потеряно русское самосознание, – и эта потеря является причиной упадка, который мы наблюдаем сегодня практически во всех сферах жизни общества.

Идея «многонационального» государства, доставшаяся России в наследство от Советского Союза, влечет за собой губительную национальную политику, в рамках которой сохраняется неравенство между регионами России, интересы русских за рубежом не защищены, миграция неконтролируема и так далее.

(Необходима) отмена проекта, всяческих поползновений в сторону россиянской нации. Это какая-то химера, которую мы знаем еще по советскому времени. <…> У нас есть уже точка опоры в виде русской нации, которую у нас, к сожалению, всячески не признают[161].

Я считаю (миграцию) проблемой. <…> Если в какой-то стране происходит неконтролируемый поток мигрантов, это говорит о том, что их правительство не имеет никакой воли, не имеет никакого разума и, скорее всего, вообще не задумывается о своем народе и ни капли не желает ему блага[162].

В качестве одной из главных проблем, требующих решения, информанты называли военный конфликт на Украине:

Правительство Российской Федерации спровоцировало их (людей, начавших восстание) и кинуло. Если вы спрашиваете, как бы я желал, чтобы события развивались бы, наверное, государства Украины уже не существовало бы или существовало в очень малых размерах. <…> Или хотя бы, чтобы не устраивать такие преобразования, стоило ограничиться кооперацией и не провоцировать людей, потому что огромное количество людей погибло и ни к чему хорошему это не привело. <…> Пока в России не будет национальной власти, проблема Украины не решаема в принципе – это невозможно[163].

В речи информантов прослеживается использование жесткой антисоветской риторики: слова «левый», «советский», «коммунистический» часто употребляются как пейоративы, отношение к описываемым этими словами явлениям резко отрицательное:

Новороссии там уже нет, к сожалению, ее благополучно слили. Те республики, в том состоянии, в котором они сейчас находятся, – это такой советский цирк на самом деле. В том, что они должны войти в состав России, и не только они, я, конечно, убежден до конца, но это процесс не такой легкий, не мгновенный[164].

Существующему политическому курсу в России информанты противопоставляют национализм:

Национализм – это когда страна называется Россия и 83% населения в ней русские, но эта страна помнит, например, что есть русские, которые вне этой страны находятся. И эта страна работает с диаспорами, в отличие от этой власти, которую мы сейчас имеем. Во-вторых, это страна, где русским принадлежат некоторые крупные капиталы и они имеют, скажем так, esprit de corps – корпоративное какое-то сознание этой страты, собственников и хозяев, которые могут решать и какие-то вещи транслировать на массовую повестку. Третье – это, конечно же, на что опирается национализм? Это интеллектуалы, собственники и офицеры. Вот когда есть три эти слоя, тогда можно говорить, что государство национальное и его политика соответствует его интересам. Те, кто рулят Россией, – это люди, которые выводят деньги на Запад, что власть, что оппозиция[165].

Другой информант также обращает внимание на отсутствие у властей интеллектуальной позиции, их нежелание прислушиваться к интеллигенции и поддерживать ее:

Они умных людей не уважают. <…> Прежде всего ученых, причем как в областях естественных, технических, так и гуманитарных. И также разных людей, которые компьютерными делами занимаются <…> Во многих странах и вообще в мире их роль и значение все больше возрастают. В тех же Штатах это учитывают, а в России это почему-то учитывают очень слабо или не учитывают вообще[166].

В целом можно сказать, что политические взгляды информантов во многом совпадают в основных узловых точках с идеологией СиП:

• антисоветские убеждения;

• классический либерализм;

• ориентация на европейские ценности;

• «интеллектуальная» позиция;

• отсылки к дореволюционной русской культуре;

• оппозиционность нынешним властям (антипутинская позиция).

Сами информанты также признают, что в основном разделяют идеи, транслируемые ресурсом:

Интервьюер: Вы согласны со всем, что там происходит и что там постулируется?

Р1: Процентов на 90.

И: То есть согласие по общим вопросам?

Р1: Поэтому я с самого начала, с 2012 года, и очень полюбил СиП, что я был согласен практически со всем[167].

Р2:С общим лейтмотивом идей – я их разделяю. <…> не все, конечно. Все взгляды невозможно разделять до конца. Иначе это было бы что-то вроде религии. А так общий лейтмотив о национальном государстве, правовом государстве, о государстве демократическом – да, конечно, почему нет[168].

И: Какая доля того, что там пишут, вам кажется правильной или адекватной?

Р2: Ну процента так, наверное, восемьдесят три. <…>

И: А что не нравится? <…>

Р1: Да это все зависит от автора. Один с одним перегибает, другой с чем-то другим[169].

Были отмечены и некоторые разногласия. Информанты позитивно оценивают свободные рынки, считая их необходимыми для развития страны. Двое информантов, однако, высказались против либертарианского уклона СиП, особенно заметного у Егора Просвирнина:

Если их со «Спутником», например, с тем же сравнивать, точнее, со взглядами его главного редактора, то вот он намного более либерален, чем я, в сфере экономики. <…> Я не сторонник либертарианства и подобных идей. Мне нравится более такой умеренный подход в этом плане[170].

Мне не нравится увлечение Егора либертарианством, не нравится то, что он хочет анархии для богатых, отменить все налоги, свести роль государства к минимуму[171].

Для многих информантов характерен пессимизм и отрицание того, что существуют какие-либо возможности для продуктивных изменений в политической сфере. Большинство информантов считает, что поддерживать какие-либо политические организации или присоединяться к ним не имеет смысла, идет ли речь о структурах Навального или НДП. Навальный перестал быть для националистов сколько-нибудь значимой фигурой, хотя председатель ПКЧ отметил, что националистическое движение ему многим обязано[172]. Некоторые более молодые участники, однако, уже не знают, что Навальный был как-то связан с националистической повесткой. Несмотря на то что многие респонденты признают свое согласие с программой НДП, они также считают, что вступление в нее не имеет смысла. Знаменательным образом только один респондент выразил намерение проголосовать за НДП в том гипотетическом случае, если бы партия смогла зарегистрироваться и принять участие в выборах. Одна из респонденток положительно относится к Монархической партии и в целом считает партию необходимой организационной формой для осуществления политических изменений, однако у Монархической партии слишком слабая и непроработанная, по ее мнению, программа[173].

Некоторые считают, что перемены придут со сменой поколений. Большинство информантов, однако, склоняется к тому, что требуются коренные изменения в обществе, установление гегемонии совершенно других представлений и идеалов, изживание советского прошлого и прививка национального сознания:

Можно заниматься просто политическим образованием, политическим просвещением масс и своим собственным и просто следить за событиями, потому что авторитарные государства, как правило, не очень жизнеспособны[174].

Если такие сдвиги в общественном сознании произойдут, то при условии возникновения серьезного кризиса станут возможными и политические преобразования. Клубы могут стать платформой для создания сообщества и для популяризации националистических идей:

Во-первых, из клуба в любой момент может сформироваться партия, во-вторых, это общение, а именно общение необходимо для программы, для ее составления, для консолидации. <…> Также клубное движение поддерживает инициативу, то есть люди близкие по взглядам, по убеждениям могут друг друга поддерживать, могут друг другу помогать, вдохновлять. Собственно говоря, народническое движение тоже из клубов вышло, из кружков. Возможно, однажды члены этих клубов займутся просвещением народа, будут организованы новые ресурсы, новые СМИ, аналогичные «Спутнику и Погрому». Все-таки определенное развитие обществу это даст[175].

Среди других форм влияния участники одной из встреч, на которых я проводила наблюдение, говорили о литературе, а также о бизнесе членов клубного движения. Один из участников поделился желанием создать медиапроект образовательно-просветительского плана с националистическим уклоном[176].

Некоторые информанты при этом далеки от мысли о том, что клубы могут быть серьезной трансформирующей силой – если не политической, то на уровне гражданского общества. Они воспринимают клуб скорее как место встреч по интересам. В силу такого представления о политическом и вообще нежелания связываться с политикой информанты практически не принимают участия в традиционных формах протеста. Один из проинтервьюированных (читатель СиП) поддерживал протесты «За честные выборы», но многие признавались, что в то время либо были еще совсем молоды, либо взгляды их к тому моменту еще не сформировались.

в) СиП и националистическое движение

Во время одной из встреч, на которых я вела наблюдение, участники обсуждали отсутствие у движения сильных лидеров, спикеров, вообще фигур. Было высказано мнение, что Егор Просвирнин не мог бы стать таким лидером[177]. Так считают большинство информантов:

Мне кажется, Егор Просвирнин не может построить политическую карьеру. Он создал замечательный ресурс медиа <…> именно как политика я его не вижу, и во многом его взгляды мне кажутся абсолютно неправильными[178].

Главный редактор СиП оказывается для посетителей клуба довольно противоречивой фигурой:

С одной стороны, человек начитанный, человек довольно умный, с другой стороны, он не стал получать высшее образование и решил стать таким паблик-интеллектуалом без какого-то научного бэкграунда, но у него нет, допустим, литераторского бэкграунда, журналистский бэкграунд у него скромный и отмечен несколькими скандалами именно с увольнением. <…> В то же время СиП – это единственный, наверное, сайт среди националистических ресурсов, который имеет довольно крупную, постоянную аудиторию, которому удалось наладить монетизацию. <…> Именно СиП удалось разбить эту дихотомию «либерал – патриот», внести в нее третью составляющую, которая раздражает и тех и других. Это по-своему ценно[179].

Для многих информантов Просвирнин не является ключевой фигурой, даже когда речь заходит о СиП, – они акцентируют внимание на том, что это коллективный проект:

СиП – это такая неоднородная тусовка, это именно что публика, которую объединяет голод по апелляции к русскому и по апелляции к нашей истории, потому что, к сожалению, мне вот этой исторической легитимации себя не хватало ни у левых, ни у либералов. <…> Потому что у людей есть какая-то отсылка к прошлому, к какой-то традиции, которую они продолжают. Все остальные партии в России, ну не партии, движения – это те, кто себя объясняет в рамках текущей эпохи, без отсылок к какому-то предшествующему опыту. То есть мы на развалинах Советского Союза строим что-то новое, а что – мы не знаем сами[180].

У СиП нет какой-то согласованной позиции по всему. <…> Он представляет очень широкий спектр взглядов: от Новина (а он, наверное, больше социалист) до либертарианских взглядов некоторых авторов. <…> Прекрасный фильтр по поводу убеждений именно в плане национальном. В остальном есть различия, есть и будут[181].

Информанты позитивно оценивают роль Просвирнина именно как создателя медиа и сообщества. Это выгодно отличает его от других известных фигур из националистической среды:

Ну вот он [Просвирнин] для национального самосознания делает больше, чем сейчас делает, скажем, Демушкин с рыжей бородой, больше, чем делал Дима Боровиков – это такой национал-социалист, которого убили в Петербурге. Хотя вот он ярый националист, там со свастиками, все такое. Их вклад в национальное движение в России, мне кажется, не очень большой, невелик по факту в конечном результате. А вот, скажем, тот вклад, который делают интеллектуальные националисты, – он на выходе получается естественнее и живее, мне так кажется[182].

НДП – попытка националистов реализоваться. Это Крылов, Холмогоров. Они давно уже пытались продвинуть повестку умеренного национализма в России. Наверное, еще года так с 2000-го. Но им, в отличие от Просвирина, не удалось сделать из этого себе капитала и известности, социального капитала. Капитала вот этой аудитории, которая готова тебя постоянно читать[183].

Созданный Просвирниным СиП сыграл в развитии националистического движения важную роль: он «очистил» слово «национализм» и одновременно предъявил альтернативу и государственному консерватизму, и либерализму оппозиции. Некоторые информанты считают, что процесс перепозиционирования еще не закончен:

Ну я, на самом деле, думаю, что ему нужно немного переформатироваться, скорее, взять и позиционировать себя, наверное, не как националистов, а как либералов. И, тем самым, ну, позиционировать себя как новых европейцев. Надо думать, как выглядеть нормально в глазах широких народных масс[184].

Национализм формата СиП еще молод, и несмотря на то, что определенных успехов достичь уже удалось, уровень развития национализма этого типа оставляет делать лучшего:

Национализм пока – это такая формирующаяся молодежная тусовка. Как бы пока что националисты предоставлены сами себе, вот и не знаю, что в дальнейшем получится[185].

Выводы

Клубное движение начиналось как самостоятельная инициатива читателей СиП. Оно изначально имело сетевой, спонтанный, неструктурированный характер: читатели СиП собирались по принципу персонализированной политики, не имея общей повестки и стратегии развития. Поэтому, когда редакция сайта СиП попыталась выстроить некую иерархию и внести собственные организационные принципы в движение, она потерпела неудачу. Единственное, что объединяло участников клубов тогда и сейчас, после разрыва с СиП, – это представление о существовании общности людей, разделяющих определенный комплекс идей и взглядов, осознаваемый ими как национализм специфической разновидности. В условиях, с одной стороны, отсутствия политических возможностей, а с другой – наличия угрозы (реальной или воспринимаемой) националистами со стороны режима клубное движение становится эффективным способом политической социализации молодых людей.

Несмотря на различия, которые существуют между участниками клубного движения, они знают, что в клубе найдут единомышленников, коллектив, открытый к дискуссии и готовый оказать поддержку. У них есть представление о группе людей, очень похожих на них самих в том, что касается базовых идеологических посылок, практик и образа жизни. В националистические организации, расцвет которых пришелся на 2000-е годы, националисты часто объединялись для достижения общей цели – претворения в жизнь политики ограничения миграции. Сами по себе, вне политической прагматики, эти объединения не представляли никакой ценности. Они никак не были укоренены в представлении о культурно-исторической значимости той или иной общности. Если такие представления и присутствовали, то они были различными для различных групп. Такие клубы, как рассмотренный нами клуб читателей СиП, представляют собой совершенно иной случай: здесь общность сама по себе обладает ценностью. Ценность эту участники ее могут находить в комфортных ощущениях от совместного присутствия; в том, что такая общность является автономной средой для формирования гражданского общества; наконец, можно полагать, что она ценна в качестве медийной и просветительской стратегии для распространения националистических взглядов; так или иначе, общность здесь обладает большой ценностью. Даже если по каким-либо причинам, будь то ресурсным, управленческим или любым другим, клубное движение перестанет существовать вовсе, оно все равно останется своего рода знаком присутствия сообщества националистов в «большом» российском обществе.

Клубное движение обязано своим форматом успеху СиП в конструировании новой идентичности русского национализма, а также специфическому политическому контексту, сложившемуся по итогам протестов 2011–2013 годов. Участники движения скептически относятся к политической деятельности как таковой, но стремятся создать позитивный образ будущего «после Путина» на базе националистических идей.

Образ «русского национализма» с либерально-демократическим уклоном в формате СиП не привязан к харизматической фигуре – Просвирнина, Стрелкова, Крылова или какой-либо еще. Этот образ – виртуальный. В лице клубного движения формата СиП мы имеем дело с национализмом без «национализмов», с «интеллектуальным русским национализмом» без «интеллектуального русского национализма», с чувством общности националистов определенного рода. Это является показателем перехода к новому этапу развития национализма в России. Для поколения, не знакомого с разбросом консервативно-националистических идей девяностых и начала двухтысячных, национализм стал «нормальной» и «не маргинальной» идеологией, частью жизни.

Для того патриотизма, который культивируется в рамках либерального национализма, характерна гордость за наследие Российской империи и высокую русскую культуру (литература, искусство, военное дело и так далее). Такой патриотизм выражается в желании сделать Россию сильной, высокоразвитой демократической страной европейского уровня, «служить русским национальным интересам», интересам русской нации. Русская нация здесь – не просто народ, а народ под предводительством высокообразованной и высокодуховной элиты, аристократии или интеллигенции.

Патриотизм либерального национализма носит безусловно оппозиционный характер, включает в себя требования покончить с коррупцией и авторитаризмом, сделать общество более справедливым и свободным. В поляризованном мире российской политики, где в общественном сознании присутствуют зачастую только две стороны – власть с ее проповедью ультраконсервативных, имперско-цивилизационных ценностей и оппозиция с проповедью ценностей либеральных, – СиП сумел сформулировать идеологию или протоидеологию, объединяющую либеральные ценности с патриотическими. Один из информантов сказал, что СиП выделяется на фоне других движений тем, что смог преодолеть дихотомию «пропутинские патриоты – либеральная оппозиция» и продемонстрировал, что патриотизм совершенно не исключает критического отношения к действующей власти. В этом смысле СиП и клубное движение предъявили альтернативную либеральную повестку, не признаваемую за таковую либеральной оппозицией, и одновременно альтернативную повестку патриотизма, не признаваемого за таковой пропутинскими патриотами-государственниками.

Оппозиционный патриотизм сочетается здесь с морально-интеллектуальной критикой общества. Люди в рамках этого дискурса делятся на «культурных» и «некультурных», образованных и необразованных. В самом низу этой иерархии оказываются «мигранты» (слово, которое постепенно стало обозначать людей и из Центральной Азии, и из стран и республик Кавказа). Люди из Дагестана, Чечни, Узбекистана и так далее аттестуются как менее культурные, менее цивилизованные, менее «европейские» просто по принципу принадлежности к определенной народности.

К либеральному национализму молодежь привлекает желание стать частью сообщества образованных и интересных людей, интересующихся историей и гордящихся культурным наследием своей страны. Одновременно здесь заметно и стремление отделиться от нецивилизованных народов и некультурных, недостаточно развитых россиян, обозначив через либеральный национализм свое от них отличие. Таким образом, национализм этого рода позволяет одновременно находиться в оппозиции к действующей власти, чувствовать себя представителем интеллектуального класса и восполнять потребность в идентификации с какой-либо общностью.

Глава 3. Группа {родина}: радикальная рефлексия патриотизма

Ксения Браиловская, ЦНСИ, Санкт-Петербург (2018 год)

Исследовательница познакомилась с художниками летом 2016 года, за несколько месяцев до того, как группа стала известной, и участвовала в ряде мероприятий, организованных группой. Поэтому нижеследующий анализ проводится изнутри и поэтому же название группы – {родина} – мы сохраняем в том виде, какой придали ему сами художники. Ниже описывается и анализируется место и значение патриотизма в перформативных практиках {родины}. Нами также предпринята попытка соотнести деятельность группы с критическими теориями национализма. Мы доказываем, что попытка осмысления патриотизма, осуществленная группой, связана с постколониальными и феминистскими теориями. В рамках, предлагаемых этой книгой, деятельность {родины} можно охарактеризовать как весьма интеллектуализированную критическую версию патриотического активизма. И именно это оказывается, как мы увидим, тем, что приводит к уничтожению и родину, и саму группу.

…Мы выбрали тему «Родина», потому что в ней сочетались все наши какие-то проблемы, и оно было таким символом, с одной стороны, власти, а с другой стороны, неразрешимого противоречия между привязанностью, любовью, заботой и властью и иерархией, которые мы не терпим. С одной стороны, то, от чего ты бежишь, а с другой стороны, то, что ты в себе хранишь. То есть некий такой вот символ одного из главных противоречий человеческих (интервью, 2016).

История группы {родина} началась на фоне государственной реакции на протесты 2011–2012 годов. В каком-то смысле хронология их перформансов и акций описывает российскую политическую историю этого периода. Название и постоянный элемент в перформансах группы как будто бы говорит сам за себя, но одновременно и сбивает с толку: несмотря на то что любовь к Родине – объект публичной рефлексии и самоанализа, художников не получается без колебаний причислить ни к патриотическим, ни к антипатриотическим активистам. История их акций в контексте политических событий и идейных поворотов представлена в этом тексте так, чтобы показать изменение художественной репрезентации смысла любви к Родине, происходившее за пять лет существования группы {родина}.

От любви к Родине к смерти Родины

1 сентября 2013 года в петербургском Саммер-баре, когда-то бывшем одним из знаковых андеграундных мест, Дарья Апахончич, Леонид Цой и Максим Евстропов провели перформанс «Открытый урок»/«Диктант»[186], после чего решили продолжать работать вместе как творческая группа. Для всех троих это был первый опыт политического искусства. Поскольку художники преподавали в различных институциях – в школе, психоневрологическом интернате и университете, – школьный урок стал разносторонне прочувствованной метафорой власти.

итак, представьте себе: 1 сентября. детвора, напялив неудобные, жмущие новые ботинки, колючие штаны и тщательно намыв свои уши, тащит свои мелкозадые тельца в сторону первой тюрягоподобной мясорубки, где перемалывают души.

да, вы вспоминаете свою первую училку с морщинистым лицом и золотым зубом, и зеленые сопли подкатывают к глазам, и комок, как теплый ежик, шевелится в горле. и вам уже не так важна технология мягкой власти, нежный яд биополитики, выйди и зайди нормально а голову ты не забыл а кто разрешал выкрикивать с места. вы с нежностью вспоминаете ролевое садо-мазо, кому-то из вас даже посчастливилось отхватить указкой по пальцам, которые потом с трогательной смесью жалости и нежности обсасывали ваши любовники, когда вы после оргазма рассказывали им об этом случае унижения. вы не помните зла[187]. (отрывок из романа цианида злого {анидор}).

Пришедшие в Саммер-бар писали диктант с названием «Родина». Почти классический текст для начальной школы, который зачитывала учительница, разрушался и перебивался музыкой с отступлениями ведущих.

…Золотые поля пшеницы, утро в сосновом бору, заливные луга и вековые дубравы, задорный смех нашего счастливого детства, первый школьный звонок, первая любовь, первые заработанные деньги – все это дары Родины. Но истинное счастье не только в том, чтобы получать, но и в том, чтобы отдавать, не в том, чтобы гордиться Родиной, а в том, чтобы Родина гордилась тобой.

…

родина родила тебя

поэтому ты должен любить свою родину

родина родила твою маму, твоего отца

твоих братьев и сестер

поэтому ты должен любить свою родину

родина родила твоих друзей и твоих покровителей

поэтому ты должен любить свою родину

родина родила твоего работодателя

поэтому ты должен любить свою родину[188]

Образ Родины, требующей ответной любви, верности и поглощающей тех, кого она создала, стал одним из центральных в первых перформансах, обращавшихся к мифологии и психоанализу для того, чтобы совладать с навязчивыми официальными смыслами. Один из основных художественных приемов группы появился в это же время и хорошо виден на примере «Диктанта» – в хорошо узнаваемом образе или сюжете изменяются отдельные детали. Впоследствии этот прием художники использовали практически во всех работах – в той или иной степени избыточности.

Мы, с одной стороны, как бы, получается, присваиваем и переиначиваем вот этот концепт Родины, которым завладела идеология, культура официальная, или мейнстрим какой-то культурный. Мы берем собственно этот образ, эту фигуру и деконструируем. То есть мы не то чтобы свои какие-то смыслы альтернативные начинаем вкладывать, а мы просто извлекаем из этой фигуры те смыслы, которые уже есть, и по-другому расставляем акценты, что-то утрируем, выводим какие-то следствия. Часто бывает, из соображения здравого смысла мы останавливаем все выводы и следствия. А можно ведь не останавливаться и доводить это до абсурда (интервью, 2016).

За «Открытым уроком» последовал ряд публичных интервенций. Выход в бар, затем на улицы стал еще одним элементом языка.

…радикальный перформанс перенесен в бар, он становится тоже чем-то, еще непонятно чем. Тоже деконструкция происходит, десакрализация. В галерее это что-то такое возвышенное, а в баре это становится чем-то таким ущемленным, я не знаю, чем-то таким очень народным (интервью, 2016).

В центре последовавших акций и перформансов оказывались сюжеты происходивших тогда политических событий – суд над Pussy Riot, выборы, война в Украине. Благодаря перенасыщенности первых перформансов смыслами и их театральному стилю протестная рефлексия оформлялась теоретически и включала в себя элементы феминистской критики, критики капитализма, размышления о насилии, национализме, социальных стигмах и неравенстве, затрагивала экологическую проблематику. Возможно, такое многообразие коопераций и форм повлияло на дальнейшие перформансы {родины} – впоследствии они стали более лаконичными, а через несколько лет были замечены неожиданно широкой прессой.

Группа возникла как реакция на протестное движение «За честные выборы» 2011–2012 годов, поэтому главными политическими триггерами первых перформансов стали элементы репрессивной государственной политики. «Экстренный метаполитический перформанс „Право голоса: оральное сопротивление“»[189] прошел в том же Саммер-баре. Речь художницы была размышлением о стране, но ее рот был закрыт, а звучавший фоном текст состоял из фрагментов интервью с друзьями. Поводом для события стали прошедшие выборы и голодовка заключенных Надежды Толоконниковой и Марии Алехиной. Утверждение невозможности высказывания приняло форму абсурдного диалога: ведущие в бело-сине-красной одежде просили зрителей высказаться, но тут же убирали микрофон со словами «Спасибо! Очень интересно!», затем подносили микрофон к различным предметам, наконец, заклеили художнику рот. В тексте-компиляции отчетливо прочитывалась любовь к стране, боль за нее и невозможность уйти от дихотомии страна – государство.

…Мне очень больно от того, что я вижу вокруг, и я не вижу выхода. Это очень моя страна, я от нее никуда не денусь и никуда не убегу. Она вся во мне. Это система отношения к миру, себе и разуму. Я очень чувствую эту извечную русскую дихотомию. Страна – государство. Мы – они. Мы – народ. Мы – хорошие. Они – государство. Они – плохие. Головой я очень хорошо понимаю, что они упали не с Марса и все намного сложнее. Эта система ценностей – внутри меня. Это не мешает прикалываться над ней, смотря как бы извне, или, в некоторые моменты жизни, ненавидеть ее и видеть в ней причину всех бед.

Коллективная рефлексия содержала сюжеты, относившиеся к русскости, к колониализму, к идее границ, к теории малых дел. В совокупности все это звучало как бы монологом страдающей интеллигенции. Ведущие благодарили лишенную возможности говорить аудиторию за использование права голоса, перечисляя существующие и выдуманные права: «право на небо», «право на биологическое А», «право присаживаться». В какой-то момент художник стал есть землю, которой кормил его ведущий, приговаривая: «ложечку за Надю, ложечку за Машу, ложечку за права человека», – и запивая ее водкой:

ложечку за надю

ложечку за машу

ложечку за права человека

ложечку за конституцию российской федерации

ложечку за современное искусство

ложечку за тело художника

ложечку за свободу

ложечку за равенство

ложечку за братство

ложечку за родину. за нашу {родину}[190]

В 2014 году центральной темой становится война; репрезентации любви к Родине от первого лица больше не появляются ни в одном из перформансов, да и сама любовь почти исчезает. В ходе акции «Пленэр», посвященной аннексии Крыма, художники в первый раз вышли на улицу, рисуя на газетах с сюжетами о присоединения Крыма черным маркером и кровью одного из участников[191]. «Биополитический перформанс „Родина еще родит“»[192] появился через неделю после начала войны в Украине, определившей сюжеты многих последовавших за ним работ и уличных акций.

10 апреля в баре «Sammer» группа {родина} осмысляла ценность человеческой жизни в актуальной российской реальности, способом реализации метафоры было прокручивание помидоров через мясорубку со словами «Родина еще родит!» …Двое ведущих (это были мы) зачитывали текст, представляющий собой нарезку из капитуляционных текстов (о том, почему сейчас невозможно заниматься искусством) и кратких биографий разных людей. Первым блоком шли биографии так называемых «национал-предателей», людей, которые выступили против официального курса государства, зачитывались фразы, за которые они угодили в этот список. Вторым блоком шли истории, описывающие людей, попавших в мясорубку государственной машины, ставших материалом для ее деятельности. Например, истории уже умерших депутатов, которые каким-то мистическим образом оказались в списке тех, кто проголосовал, поддерживая какой-нибудь закон. После этого следовали отдельные истории обычных людей разных социальных групп, разных политических предпочтений, их статусы из социальных сетей, любимые цитаты, случайным образом выбранные из анкет зрителей перформанса. …Визуальной частью перформанса было изготовление Леонидом Цоем портретов присутствующих. Он вырезал из бумаги и раскрашивал фигурки зрителей, после чего эти фигурки были воткнуты в торт и в самом конце сожжены, как именинные свечи, под песню «Happy Birthday, mr. President» в исполнении Мэрилин Монро[193].

В повторенном через два года во время Дней движения к миру выступлении «Родина еще родит» к биографиям добавились истории погибших во время войны в Украине российских военных. Перформанс «Еще родит» оказался почти документальной художественной реальностью, отчетливо транслировавшей уныние и опустошенность. Война, тогда еще только начавшаяся и едва ли осознанная как реальные боевые действия, была прочувствована через разделение «социального тела».

Мы не будем высказываться, воздух приобрел сейчас какие-то особые черты, в нем высказывания не распространяются. Невозможно выйти на улицу или в иное общее пространство, потому что больше нет общего пространства. Оно засорено и искромсано, там беспросветная война. Одно и то же со всех сторон, одно и то же оружие. Одни и те же образы, прочитываемые прямо противоположным образом. Вернее, у этой войны только одна сторона – огромное социальное тело воюет само по себе и увлекает тебя за собой, как оползень в яму. И никакая сверхидея не может перебить этот стыд[194].

Война переживается как внутренняя и очевидно вызванная сформировавшейся после 2012 года государственной законодательной (и медиа-) политикой маркировки людей, организаций и групп как опасных для родины иностранных агентов, национал-предателей, пропагандистов нетрадиционной сексуальности. Разделение представляется чем-то внешним и навязанным, но связь отвергаемых с отторгающим их «социальным телом» и сам разрыв с ним прочувствованы не просто эмоционально, но почти физиологически, как уничтожение общих пространств солидарности.

В еще большей степени переживание, связанное с войной, было очевидно в последовавшем за «Еще родит» двухдневном перформансе «Начеку»[195], случайно вписанном в Манифесту-10, биеннале современного европейского искусства.

Основной темой является само состояние бодрствования или настороженности (как у собаки, которая, даже когда спит, всегда готова проснуться и начать лаять). Такое состояние начеку, как мы полагаем, культивируется в тоталитарных государствах. А еще оно характерно для войны[196].

Перформанс происходил на крышах гаражей в пространстве «Лагерь беженцев». Два дня его участники пытались поочередно не спать и выстукивали на пишущей машинке все самые актуальные новости, отобранные для загробного мира.

Как раз был сбит самолет MH-17. И там это, собственно, получилось главным таким сюжетом. Мы звонили друзьям, спрашивали, какие новости, потому что интернет там не работал, так было даже интереснее (интервью, 2016).

В первый день был изготовлен деревянный гроб, метафора «нутра родины»[197]; во второй день к фотографиям моделей и политиков приклеивали волосы, а в конце продавали матрешек, в традиционной форме символизировавших духовное богатство, накопленное путем недосыпания. Матрешки были раскрашены нефтью и кровью художника; полученные за них деньги в конце перформанса были сожжены. С одной стороны, настороженность, бессонница, чтение, пересказ и перепечатывание новостей в совокупности передают аффективную атмосферу тоталитарного государства в состоянии войны. С другой стороны, наполнение матрешек духовным богатством, накопленным благодаря недосыпу и новостному серфингу, не позволяет государству стать единственным и тотальным злом. Невеселая ирония и самоирония – частый элемент акций {родины}. Их можно усмотреть даже в довольно жутком арт-объекте перформанса «С днем рождения, война!», проведенном через месяц, 1 сентября 2014 года. Перформанс был посвящен годовщине начала Второй мировой войны – и одновременно дню рождения группы. Художники ходили по городу с коляской, наполненной капустными кочанами, превращенными в головы.

Мы это делали первого сентября, поскольку именно этот день считается началом Второй мировой войны. Но наш перформанс, конечно, не подразумевал только эту войну[198].

Первая попытка масштабно применить феминистскую перспективу происходит в перформансе (и одновременно мастер-классе) «Как надо любить Родину»[199], происходившем в рамках «Феминистских мастерских имени Люси Липпард». Это выступление было интерактивным, очень долгим и перегруженным смыслами, – по сути, психодрама, подводившая итог двухлетним размышлениям о патриотизме. Здесь очевидно не только стремление исследовать свои привязанности и задавать вопросы, но и желание находить ответы, создавать художественные нарративы уже оформившихся элементов понимания. Ведущие, одетые в военную форму и супрематистские кокошники – постоянный элемент игры с идентичностью, – отвечали за три составляющие мастер-класса: психологическую, метафизическую и любовную. Сюжет мастер-класса выстраивался вокруг приготовления борща из двухголовой курицы.

Играя со смыслами рождения и поглощения, Дарья задается вопросом – является ли Родина мужчиной или женщиной?

…Любовь до поры существует неперсонифицированно, но что же я люблю, когда люблю Родину? Родина – она или он? …Неспроста здесь возникает несколько слов – отечество, родина и патрия тоже возможно, потому что мы называем себя или кого-то патриотами, хотя слово «патрия» у нас никак не звучит. …Мы говорим «Родина» и подразумеваем женщину, почему? Потому что она производит жизнь, рождает, это самое ключевое в понятии Родины[200].

Возвращаясь к дихотомии родина – государство, Максим объясняет невозможность однозначного выбора в ее пределах, заодно объединяя политическую критику и размышление о гендере:

Государство постоянно выдает себя за Родину. Родина в ближайшем рассмотрении – родные ландшафты, просторы, сообщество, семья. Государство – абстрактный политический институт, который на этом ландшафте и сообществе паразитирует. Было бы прекрасно, если бы люди различали Родину и государство – ответ, который сам собой напрашивается на политические запросы. …Но проблема в том, что наше понимание родины возникло в силовом поле власти, которая порождает государственность и государственностью порождено, никогда не бывает аполитическим и независимым от государства и власти. Чем с успехом эти институты и пользуются. Проблема не в том, что мы не видим разницы между государством и Родиной, а в том, что в ситуации, в которой находимся, это различие не может быть проведено до конца, как и отождествление. Государство постоянно выдает себя за Родину. Это смешно, потому что целое сословие эксплуататоров и прохвостов выдает себя за мам.

Леонид зачитывает отрывок якобы из эссе Маргарет Тэтчер «Родина и гражданин», обещая продемонстрировать на его примере психологичность политического текста. На самом же деле «эссе» представляет собой компиляцию текстов для женщин «о том, как нужно любить мужчин», только «мужчины» заменены «Родиной», а женщины – «гражданами».

Родина – существо намного проще, чем мы, граждане… Мы должны понимать главную истину: Родина отличается от нас, граждан, не только физиологически, но и психологически. …Любовь Родины прямее, проще, это нужно помнить, если вы хотите быстрых отношений с Родиной.

Приготовленный борщ подавался приправленный землей и мелко нарезанными денежными купюрами, под ответ на главный вопрос о патриотизме.

Следующий сет – самый патриотический. Патриотизм – это не борщ, это мы. …Главное в патриотизме – это единство. …Поэтому мы приглашаем всех на минуту молчания.

В конце Дарья и присоединившаяся к ней аудитория читали явно непрофессиональные стихи о любви, в которых объект любви заменен на Родину.

Перформанс максимально использовал форму первых выступлений в автономных пространствах, обеспечивавшую синтез художественного, документального и теоретического текста в интерактивном театральном действии, частью которого становилась аудитория. Дальнейшие акции продолжали развивать те же идеи, но уже не были так сложны, а группа все чаще появлялась в общественных пространствах.

Центральной темой группы оставались война и государственные репрессии, художественные образы становились более лаконичными, а смыслы – более четкими, как, например, в акциях «Весна»/«9 стадий разложения вождя» (знаменитый образ травы, прорастающей сквозь портрет Путина[201]) или «Военная прачечная» (художницы на улице стирают военную форму без опознавательных знаков, залитую российской, украинской, белорусской кровью[202]). Война и феминизм буквально столкнулись в перформансе «Похищение надежды»[203], прошедшем 8 марта 2016 года и разыгравшем мифологический сюжет похищения Зевсом Европы. Белый бык, несший на спине женщину со связанными руками и мешком на голове, прошел по Невскому проспекту, где в это время проходили антивоенные акции, к Марсову полю – на феминистский митинг, откуда он был удален полицией по просьбе организаторок. Здесь, очевидно, связывались два политических контекста: протесты с требованием отпустить украинскую летчицу Надежду Савченко из российской тюрьмы и набиравшая как раз тогда обороты публичная кампания борьбы с насилием в отношении женщин.

Патриотизм, до того находившийся скорее в центре художественной рефлексии и самонаблюдения, становится объектом критики в перформансе «Автотрофия» на фестивале «Бедные диалектики»[204] (позднее перформанс был повторен в Киеве). Этот перенасыщенный смыслами перформанс сочетал в себе театральность и «кулинарт»[205]. Политический контекст и ирония снова использовались здесь, на этот раз для рассуждения об уничтожении продуктов из санкционного списка. В «Автотрофии», однако, уже нет ни намека на рефлексивный самоанализ и настроение первых перформансов. Пока Дарья давит утюгом яблоки – отсылка к новостным сюжетам о ликвидации запрещенной продукции, – из динамиков звучат рассуждения о природе современного «пищевого патриотизма». В конце голос из динамиков отвечает на вопрос о том, почему в России уничтожают еду:

в России уничтожают еду, чтобы кормить бессмертный полк.

Подобно тому как дым жертвенников достигал ноздрей небожителей, частицы еды, перемешиваемые с землей под гусеницами бульдозеров, питают мертвые души ветеранов войны. Автотрофия в РФ никогда не бывает тупой нарциссической практикой – самоедение здесь космично. Затягивая потуже пояса, мы уступаем частицы своего животного жира нашим мертвецам. Контрабандная еда становится их военным трофеем. Потому что отныне, возвращаясь, они будут вечно воспроизводить войну, лепеча слова Заратустры: можем повторить, можем повторить. И мы держим великий пост ради великой победы мертвых[206].

Заметное отличие этого перформанса, в основных своих художественных элементах напоминающего предыдущие, – частичное или полное исчезновение из центра событий переживающего их рассказчика и одновременно участника. Если у {родины} периода Саммер-бара и Манифесты формула «личное – это политическое» понималась буквально, то есть политическое переживалось от первого лица, то здесь, как и в нескольких последующих перформансах, перспектива художников смещается к внешней наблюдающей или критикующий инстанции. Похожим образом в ответ на предложенный церковью и правительством ряд мер регулирования рождаемости – запрет абортов, противозачаточных и бэби-боксов – появился другой проект, видео «Право на аборт», снятое от лица марсиан, которые заставляют всех земных мужчин вынашивать личинки воинов[207].

Рефлексия патриотизма тем временем становилась все более мрачной и все больше увязывалась со смертью. Осенью 2016-го, накануне Дня народного единства, состоялась фотосессия «Увы-парад (война-безработица-ноябрь)»[208], обеспечившая группе широкую известность: несколько человек с невеселыми лицами и лозунгами были сфотографированы на фоне депрессивных петербургских пейзажей. В январе 2017-го прошли несколько эпизодов акции «Принятия»[209], отсылающей к известной психологической практике принятия смерти: новобранцы становились участниками группы {родина} на Марсовом поле и должны были выслушать невнятную речь принимавшего, чей рот был наполнен землей, затем съесть несколько ложек земли и уснуть, после того как их лица были присыпаны землей.

В последних акциях {родина} сместилась к медиаформату, отойдя от прежней театральной формы, за исключением «Масленицы»[210], колонны «Партии мертвых»[211], художественно переосмыслявшей «Бессмертный полк»[212] на первомайском шествии, и «Безвыигрышного казино»[213], показанного на ярмарке современного искусства. Новые акции по-прежнему в значительной степени определяются актуальными политическими контекстами и событиями: передача знаковых петербургских зданий в дар РПЦ[214] в ответ на передачу Исаакиевского собора; крестный ход против мужской мастурбации в день крестного хода движения «За жизнь» с требованием полного запрета абортов[215]; захват «Авроры» воинственными клоунами[216] накануне военных учений, против показа фильма «Оно». Однако теперь в акциях группы трудно обнаружить эмпатию в отношении Родины, чей образ стал скорее отталкивающим. Хороший пример здесь – плакат «Просто очень большая пытошная» с контурным изображением России[217], появившийся на митинге против пыток, который прошел в мае 2018 года в связи с так называемым делом «Сети».

Вместе с тем в последние пару лет {родина} стала более заметна в общественных и протестных пространствах – и дружественных, и создаваемых самими художниками. Отчасти это произошло благодаря медийности их последних экспериментов, в ходе которых производятся множественные долгоживущие образы, объединенные рефлексиями на темы любви, привязанности, политики, страны, государства и власти. Среди таких экспериментов и образов – предвыборные ролики кандидата в президенты[218] от самой большой партии – Партии мертвых; Мама-медведица[219], шатающая скрепы антропоцентризма со словами «человеком быть стыдно»; путешествия сшитого из шинели Кремля[220], поедаемого молью[221]; видео «Нежный ОМОН»[222], созданное накануне протестов 12 июня 2017 года против коррупции, закончившихся массовыми задержаниями.

Параллельно проведению акций художники курировали и поддерживали проекты, создающие пространство для интерпретации личного как политического, – речь, в частности, о передвижной выставке «Не-мир»[223], об антивоенных «Днях движения к миру»[224]. В этом же ряду – конференция «Беспокойники»[225], выставка «Как бы чего не вышло»[226], посвященная цензуре и самоцензуре, выставка «Экофеминизм»[227] и фестиваль экологического искусства «Расти и гний»[228]. Здесь центральные сюжеты перформансов находят свое продолжение и развитие, выходя за пределы арт-событий, чтобы стать событиями общественными. Антивоенная выставка «Не-мир» известна благодаря медиаисториям, связанным с ее запретом, судебными процессами и штрафами, к которым были приговорены участники. Идея выставки «Как бы чего не вышло» и ее феминистской версии появилась после того, как организаторы выставки «Народовластие» отклонили видеоролик «Мамы-медведицы»[229]. Плакат «Девять стадий разложения вождя» из акции 2015 года «Весна» стал предметом судебных разбирательств о политике и искусстве после первомайского шествия 2018 года[230]. В октябре 2018-го группа {родина} отметила свою смерть первой и последней выставкой «родина бедна, материальна и полна антиэнергии»[231], окончательно превратив один проект в несколько и оставив открытой возможность посмертных акций.

Деконструкция национализма и художественная критика {родины}

Сюжеты и контексты перформансов {родины}, связанные с критической рефлексией патриотизма, соотносятся с феминистскими теориями гендерных и сексуальных неравенств, а также с постколониальными и деколониальными теориями, меняющими понимание национализма. К такому выводу приводит анализ, с одной стороны, самих перформансов и интервью с художниками, а с другой —биографий последних. Высокая интеллектуальная нагрузка художественного активизма связана в том числе с интеллектуальными профессиями авторов. Кроме того, сами участники группы часто сравнивают свою деятельность с «научной работой» или «исследованием».

Феминистская линия {родины} развивается от еле заметной линии в первых акциях к разнообразию форм и смыслов последних лет. Элементы экологизма проявляются в переосмыслении дилемм «культурного и природного», «человеческого и животного». Теория власти, заявленная в самом начале существования группы, двигалась от психологического самоанализа к анализу формирования неравенства. В рамках этих теорий «нация» менее важна, нежели пространства, в которых производятся неравенства, дискриминации и угнетения, формируются, с одной стороны группы, а с другой – дискурсы, конструирующие и эссенциализирующие как сами эти группы, так и неравенство между ними. Для нашего анализа имеет особое значение то, что теории, о которых идет речь, ставят под вопрос естественное существование групп[232]. Например, Юваль-Дэвис предлагает вместо выделения групп отслеживать подвижную и изменчивую привязанность (belonging)[233]. А национализм, наоборот, навязывает идентичности и расиализирует (racializes) или этнизирует социальные группы[234]. Так, например, национализм создает группу «женщины», которая вовлекается далее в национальные процессы, воспроизводя этнические или национальные деления биологически и идеологически[235].

Основная линия постколониальной и деколониальной критики национализма – критика современности как навязчивого нарратива, принуждающего копировать или производить версии модерна[236]. Модерн здесь осмысляется как последовательное производство и воспроизводство маркеров, разделяющих группы, а также времен и пространств, поддерживающих иерархии и привилегии. Вот как, например, Энн Макклинток[237] описывает империализм и появление расы[238]:

Изобретение расы в городских центрах метрополии… стало центральным событием не только для самоопределения среднего класса, но и для контроля «опасных классов»: рабочий класс, ирландцы, евреи, проститутки, феминистки, геи и лесбиянки, преступники, воинственно настроенные толпы и так далее[239].

В центре анализа Макклинток – «семейное древо человечества»[240]. Этот образ, объединяющий науку и глобальную историю, – гендерная иллюстрация расового прогресса, из которого исключались определенные анатомические типы и женщины как таковые. Образ, о котором идет речь, скрыл женщин как исторических агентов, оставив за ними только сферу природного. Так же как пространство между метрополией и колониями разделялось границей между будущим и прошлым, белые мужчины среднего класса воплощали авангард национального прогресса, а женщины и колонизированные народы постоянно оставались в прошлом современной нации.

Основой последней долгое время представлялся средний класс. Джордж Мосс[241] связал с национализмом оформление буржуазной респектабельности, которая стала одной из ключевых черт, отделявшей средний класс от тех, кто не принадлежал к нему и не считался, таким образом, воплощением лучшего в нации, и исключавшей из нее тем самым «аморальных», «нездоровых», «извращенцев», гомосексуалов. Еще раньше предшественник современной постколониальной теории Франц Фанон изобразил средний класс колонизированных народов ярким символом интеллектуального отчуждения, поскольку «черный» (Negro) средний класс слишком подвержен, согласно Фанону, влиянию западного колониального мира[242].

Сегодня привязка национализма к определенному классу, группе или пространству рефлексируется критической теорией национализма так же, как эссенциализм и гомогенизация гендера[243] или класса[244]. Теория расиализации класса и гендера не утверждает, что все типы неравенства одинаковы. Так, Юваль-Дэвис и Антиас полагают, что в основе гендерного, классового и расового неравенств – разные, пусть и взаимосвязанные принципы:

Этнические меньшинства объединяет по большому счету не классовая позиция, хотя они действительно располагаются преимущественно на нижних ступенях классовой структуры. В основном их объединяет нахождение на дальних рубежах британской нации в качестве ее болезненных точек и ее либеральной совести[245].

Тенденция к деконструкции групп в теории национализма развивается вместе с рефлексией собственных идеологических установок, располагающей сопротивляться политике идентичностей (identity politics)[246] и навязыванию западной и колониальной рамки в исследованиях национализма[247]. К тому же стремятся активисты группы {родина}.

Концепт «гендера» подвергается критике в том числе из-за его колониального характера[248], проявляющегося в том, что концепт универсализируется и применяется вне зависимости от контекста, от различных пространственных, культурных, исторических или политических условий[249], а также в том, что понимание гендера сводится к белой гетеросексуальной модели, продуцируемой средним классом:

Феминизм, развивавшийся в двадцатом веке, не показывал явно связь между полом, гендером, классом, гетеросексуальностью как расиализированную. …Белые буржуазные феминистки теоретизировали белую женственность, как будто все женщины были белыми[250].

Мария Лугонес описывает колониальную/современную гендерную систему в виде двух полушарий – светлого и темного. В первом обитают буржуазные белые гетеросексуальные мужчины и женщины, во втором – порабощенные рабочие тела, которые исторически не мыслятся людьми в достаточной степени для того, чтобы считать их мужчинами и женщинами[251]. Лугонес оставляет биологический диморфизм, так же как гетеросексуализм и патриархат, на светлой стороне современного колониального гендера[252].

Теории национализма, трансформирующиеся вместе с понятием нации, часто сдвигают дискуссию о стигматизирующей стороне последней в область крайних или устаревших идеологий и практик. История возникновения нации, представлявшаяся в том числе физическим и интеллектуальным насилием, в дискурсе о гражданской нации превращается в работу над ошибками прошлого ради лучшего будущего. Критические теории нации, однако, продолжают настаивать на невозможности ее нейтрального понимания. Макклинток даже заявляла, что нет ни одной постколониальной страны, которая дала бы равные права мужчинам и женщинам[253], а Мосс рисовал впечатляющую картину производства цвета нации за счет создания сексуально извращенных и нездоровых аутсайдеров[254].

Воцарившаяся на Западе с девяностых годов XX века «политика признания» (recognition politics) способствовала включению в нацию различных отвергаемых групп. Но она же породила и новые вопросы. Например, концепция «сексуальных национализмов» предполагает широкую интеграцию в нацию гендера и сексуальности: признание прав женщин и ЛГБТ становится обязательной составляющей современной нации. Образ неразвитого, опасно несовременного гомофобного другого видится как новый инструмент культурного колониализма[255]. Результатом культурализации гражданства и политики признания оказывается новая догма о превосходстве тех наций, которые признают гомосексуальность, – так в слегка измененном виде сохраняются и ориентализм, и неартикулируемый расизм[256].

Если гомосексуальность означает белизну[257] (whiteness), она делает это молчаливо. …Она представляет невысказанное и непроизносимое предположение, что в конечном счете именно раса скрепляет нацию, – основное убеждение в дискурсивном поле конца девятнадцатого века, где появилась современная гомосексуальность[258].

Деятельность {родины} отражает эти тенденции современной критики национализма. Со временем перформансы художников все больше резонировали с критикой насильственной составляющей процесса конструирования групп и идентичностей, инкорпорируемых в меняющуюся концепцию нации, будь то женщин, гомосексуалов, белых, черных, классов и тому подобных. Об этом свидетельствует, например, то, как художники адресуются к противопоставлению человека и природы. Игра с антропоцентризмом, дестигматизация «животного» и «природного» как противоположности «человеческого» и «народного» как противоположности «современного» – частые сюжеты в художественно-философской критике разнообразного колониализма. «Человеческое» очерчивается белизной, классовыми, расовыми и гендерными маркерами, а также прогрессом, развитием и другими неотъемлемыми элементами современности, поддерживающей и воссоздающей иерархии. То, что границы неравенств постоянно меняются под воздействием критики, не меняет сути – неравенства остаются и являются неотъемлемой составляющей и наций, и национализма. Поэтому с точки зрения радикальной критики национализма патриотизм и любовь к родине невозможны.

Разыгрывая дихотомию государства и родины под лозунгом «личное – это политическое», перформансы {родины} лишают участников возможности комфортного дистанцирования от государства в деполитизированном пространстве чистой любви к Родине. Более того, они практически не оставляют возможности для автономии и в политизированном пространстве критической любви к Родине. Государство, неизбежно связанное с Родиной, воспроизводит насилие и стигматизацию. Оно – потусторонне-далекое и отчужденное. Эти его качества усиливаются исчезновением родины как предмета любви и появлением пространств, где переживаются другие привязанности.

Художники стирают границы, называя себя активистами. Их высказывания часто звучат на митингах. Они связывают политические события с фундаментальным смыслом патриотизма – любовью к Родине – и подвергают их критическому осмыслению. Появившиеся недавно в России экологические и феминистские активистские или художественные проекты также нацелены на критику колониализма, неравенства, власти и насилия. Критика эта еще усиливается переживанием войны. Неравенство, иерархии, привилегии и насилие представляются как образующие основу современной российской политики, отражаясь в образах страны и государства арт-объектов {родины}. Вместе с тем фокус внимания художников с годами перемешался с критики государства на более широкие темы. Мама-медведица, шатающая скрепы антропоцентризма, или Партия мертвых, требующая дать голос абсолютному большинству, отличаются от первых образов художников, демонстрировавших переживание государственных репрессий. Позднейшие перформансы стремятся к более глубокой теоретизации и одновременно к более широкой интерпретации политических событий или социальных травм. Так, за полтора года участия Партии мертвых в общественных событиях идея радикального посмертного равенства, направленная на критику патриотизма акции «Бессмертный полк», превратилась из преимущественно ироничной в наполненную личными смыслами и политическими сюжетами, выходящими за пределы критики патриотизма. Логический конец этому был положен в октябре 2018 года, когда группа {родина} отметила свою смерть, которая стала идеологически красивым финалом и итогом внутренних на тот момент конфликтов ее участников[259].

По итогам анализа группы {родина} мы видим, что попытка теоретизировать и критиковать патриотизм в художественно-интеллектуальной форме приводит к уничтожению родины, ставшей слишком одиозной. Радикальная и интеллектуальная критика национализма делает любовь к родине невозможной. Однако такой активизм вряд ли может повлиять на широкую публику, состоящую скорее из патриотически настроенных людей.

Глава 4. Левый прогрессивный патриотизм

(Кирилл Медведев, Олег Журавлев[260])

Националистические или патриотические активистские движения, которые были проанализированы выше, демонстрируют большое разнообразие активистского патриотизма: он бывает более или менее оппозиционным, более или менее либеральным, более или менее интеллектуализированным, более или менее респектабельным или, наоборот, более или менее «гопническим». Однако мы пока еще не встречали националистический активизм, который ставил бы во главу угла вопросы, поднятые приверженцами социально-критического патриотизма. Поскольку нам кажется, что соответствующим политическим проектом мог бы стать левый прогрессивный патриотизм, мы обратились к двум левым активистам и теоретикам левого движения – к поэту и музыканту Кириллу Медведеву и к Олегу Журавлеву, социологу и также музыканту, с просьбой отрефлексировать перспективы левого прогрессивного патриотизма. Получился своего рода манифест.

В своей замечательной книге Карин Клеман пишет: «Социально-критический патриотизм, однако, очевидно, расходится с мейнстримом как кремлевского, так и антикремлевского проекта нации. В публичном пространстве нынешней России тема социального неравенства практически отсутствует. Это означает, что протополитическое сознание, которое развивается сейчас снизу, принимая форму в том числе и патриотического подъема, имеет черты, несхожие с теми, что пропагандируются элитами. Социально-критический патриотизм мог бы стать основой для возобновления левого движения, однако пока этого не происходит, в том числе потому, что не существует такой политической силы, которая могла бы собрать и артикулировать фрагменты левой идеологии, то там, то здесь обнаруживающиеся в обыденном сознании». Мы разделяем эту идею и считаем, что нашей стране необходим прогрессивный, а именно левый патриотизм. Ниже мы напишем о том, каким нам представляется проект прогрессивного патриотизма, отталкиваясь от исследования Карин Клеман и нашего видения общественно-политической ситуации в России.

Рост патриотизма

Мы считаем, что сегодня в России, да и во всем мире, рост патриотических настроений неизбежен. Поэтому левым, демократическим силам неизбежно придется формировать свои, прогрессивные версии патриотизма и отстаивать их в борьбе с патриотизмом правым – государственническим, националистическим, традиционалистским.

Несбыточные надежды космополитизма

Почему патриотизм неизбежен? Рост патриотического настроения и вдохновленного им правого и левого популизма, который мы сегодня наблюдаем в разных странах, – это прежде всего ответ на исчерпанность или как минимум дискредитированность двух традиционных космополитических, интернационалистских дискурсов – либерального и ортодоксально-марксистского. В Марксовом понимании интернационализм пролетариата должен органически вытекать, во-первых, из общности условий существования (индустриальное производство), во-вторых, из общности подчиненного положения в этих условиях. Сегодня мы имеем кардинально другую ситуацию. Наемные работники, составляя подавляющую часть общества, занимают в нем самые разнообразные позиции, крайне расслоены, и ни о какой общности условий и положения как предпосылке интернационалистской идеологии речь, увы, не идет. Неудивительно, что интернационализм, несмотря на очевидную экономическую и информационную глобализацию мирового пространства, для большинства является сегодня скорее абстракцией, а в качестве само собой разумеющейся ценности имеет хождение лишь в двух относительно небольших группах: а) среди интеллигенции и креативной прослойки мегаполисов, формирующей органичную космополитическую среду; б) среди тех левых – социалистов и анархистов, – для которых интернационализм является частью усвоенной идейной традиции, разделяемой с товарищами поверх национальных, этнических, языковых барьеров.

Одновременно шествие глобального капитализма, которое по представлениям либеральных идеологов должно было привести к снятию национальных границ, порождает проблемы (в основном связанные с экономической незащищенностью, безопасностью и тому подобным), ведущие, наоборот, к новому запросу со стороны непривилегированных социальных групп на национальное государство, а значит, и на новую патриотическую идею. Идея эта может быть скорее национал-консервативной (против мигрантов, за «местное» сообщество и его ценности) или скорее социал-демократической (защита от эксцессов свободного рынка), но в любом случае либеральный космополитизм оказывается ценностью – и привилегией – небольшого меньшинства.

Кризис идеологии и патриотическая «конкретика»

Помимо дискредитации левого интернационализма и либерального космополитизма, рост патриотизма – это еще и ответ на кризис идеологии как таковой, в том числе в России, где этот кризис особенно заметен. Когда люди больше не верят «громким словам», они объединяются вокруг «конкретных дел» и «общих мест». Поэтому все больше людей сегодня становятся отзывчивыми к патриотизму, который способен сплотить их не только на основе идей, но и вокруг конкретных мест и практик.

Защита родной долины от строительства моста через нее в южной Италии[261] или защита уникальной «небесной линии» Санкт-Петербурга, которой угрожает строительство «башни Газпрома»[262], – примеры неидеологического патриотизма. Другими словами, в условиях кризиса идеологии как таковой патриотизм предлагает новые формы политической достоверности и убедительности – люди откликаются на «конкретику», а не «политику»: вырубка парка, который является неотъемлемой частью малой родины, – это вторжение врага в близкое пространство, необходимость противостоять ему очевидна и не нуждается в дополнительных идеологических обоснованиях. Однако именно на основе такой борьбы сегодня развиваются или возрождаются (воскрешаются) политические идеи, которые в конечном счете будут по своей сути или правыми, или левыми. Значит, левым предстоит идеологическая борьба за роль в протестах, на первый взгляд неидеологических. Более того, эта борьба уже идет: так, социологи из разных стран сегодня пишут об угрозе захвата борьбы простых людей за «общие места», связанные с их малой родиной, правыми популистами[263].

Патриотизм в России: власть и оппозиция

Конкретная почва для появления нового патриотизма в нашей стране – путинская «стабилизация». В атомизированной ситуации девяностых, когда, говоря печально известными словами Тэтчер, не было общества, а были только индивиды и семьи, попытки сформировать новую национальную идентичность сверху проваливались. Изначально именно путинский проект работает на создание общества. В 2000-е возникает новая связь с государством и определенная гордость за него, а в связи с присоединением Крыма эти чувства обостряются. Из-за стабилизации и общего повышения уровня жизни и безопасности по сравнению с девяностыми проходит чувство стыда за страну, доминировавшее в предыдущее десятилетие. Постепенно возникает запрос на новую коллективную идентичность, на новую версию патриотизма взамен просоветской реваншистской версии девяностых. В России особенно важен фактор дискредитации космополитических идеологий: марксизм был отождествлен с провалом советского проекта, а либерализм ассоциируется с неолиберальными реформами, повергшими большинство простых людей в бедность и отчаяние. В этих идеологических условиях новый патриотизм становится популярным и привлекательным.

Однако после формирования путинского патриотизма наступает следующий этап, который мы и наблюдаем сегодня. Он характеризуется растущим раздражением, которое вызывает официальная патриотическая риторика, контрастирующая с лицемерием крупных чиновников и олигархов. Это раздражение приводит не к реабилитации старой либеральной риторики из девяностых («Россия должна оставить свои амбиции исключительности и стать нормальной частью цивилизованного мира»), а к запросу на новый патриотизм. Он появляется сейчас постепенно как третья сторона в традиционном споре оппозиционных либералов, считающих, что страна деградировала из-за давления на бизнес, сворачивания демократических свобод и экспансивной внешней политики, и пропутинских лоялистов, требующих лояльности режиму на основании того, что за время путинского правления Россия «встала с колен». Посыл нового патриотизма таков: мы не отрицаем достижения (как и провалы) путинской эпохи, но не считаем их заслугой режима. Мы готовы считать и называть современную Россию своей страной и гордиться ей, но это требует пересмотра отношений между властью и обществом, в первую очередь демократизации и проведения социальной политики в интересах большинства.

Вот небольшой фрагмент из интервью с 13-летней оппозиционеркой, живущей в Санкт-Петербурге:

– Вы вырастете и будете работать в издательстве. Оно будет в России?

– Обязательно в России. Я никогда всерьез не задумывалась о том, чтобы уехать, и не собираюсь это делать. Я горжусь культурным наследием Петербурга, нашими новыми станциями метро, новым стадионом. Это потрясающе. Это Россия, это мой город. Я не оставлю это все[264].

Иными словами, новый патриотизм, вдохновленный успехами путинской эпохи, становится сегодня оружием в борьбе с путинским режимом. Интересно, что социологи и политологи, изучающие Россию, пишут о том, что оппозиционер Алексей Навальный представляет тот же идеологический проект, что и Путин, а именно антиэлитарный патриотизм[265]. Однако когда антиэлитарность правящей верхушки оказывается под вопросом, оппозиция политизирует патриотизм и превращает его в протестное настроение. Впрочем, как и во всем мире, в России оппозиционный патриотизм или право-левый популизм не только побеждает своих идеологических соперников – либерализм и марксизм, но и опирается при этом на, казалось бы, неидеологические формы политической достоверности, распространенные в нашу «постидеологическую» эпоху. Поданные как «говорящие сами за себя» «неидеологические» «вещи»: зарплатный «счетчик» на экране передачи Навального, точно показывающий баснословное богатство Сечина, видеосъемки вилл и дач с дворцами и шубохранилищами, «объективные» факты, документы и цифры – лучше любого идеологического воззвания доказывают ложный, мнимый патриотизм правящей элиты. Благодаря оппозиционным, но также и государственным СМИ люди все больше ощущают дистанцию – не столько идеологическую, сколько экзистенциальную, – отделяющую их от тех, кто смотрит на мир простых людей из окон автомобилей, советует школьным учителям подзаработать в бизнесе, а студентам – покупать небольшие квартиры на первом курсе, вместо того чтобы жить в общежитиях. Это – дистанция и по отношению к власти, и по отношению к элите в целом, включая ее либеральную часть. Как замечает один из информантов Карин Клеман, «они просто зажрались… и далеки. От народа. Ну не то что от народа, далеки от жизни <…> Я не понимаю таких людей». Другая информантка говорит: «ни одного бедного либерала не видала».

Таким образом, в условиях дискредитации космополитических идеологий экономический рост и протестная политизация привели к «перехвату» патриотической идеи и патриотических сентиментов оппозицией. Патриотизм стал одним из дискурсов протеста. В то же время протесты 2011–2012 годов и дальнейшая политизация постепенно сдвинули оппозиционный здравый смысл влево: от критики путинского режима как диктаторского к критике путинского режима как олигархического, узурпировавшего не только власть, но и национальные богатства, которые по справедливости должны принадлежать всем. Одновременно с этим произошла и более широкая «нормализация» патриотизма – например, среди либеральных лидеров мнений: Так, Юрий Сапрыкин пишет о голосах нового поколения российских жителей: «глядя на людей, аккумулирующих в себе массовую любовь, можно что-то понять о природе этой любви. Дело же не в том, что Монеточка, например, лучше всех поет, а Юрий Дудь хорошо берет интервью – в природе их успеха есть вещи на порядок выше. Так вот, Дудь. Помимо того, что он спрашивает своих гостей о том, о чем давно не принято спрашивать на публике, – о деньгах, сексе или Путине, – за ним тоже стоит какое-то новое чувство, и оно опять же имеет отношение к России. Дудь очевидно не космополит, ему нравится русская музыка и русское кино, его гости интересны ему в том числе потому, что они составляют вместе с ним какую-то общность и в этой общности наиболее заметны. Его отношение к этой общности – бодрое, честное и трезвое, но все же это в первую очередь принятие. В инстаграме Дудя, который сам по себе – влиятельное средство массовой информации, есть постоянный хештег #за***сь, которым автор отмечает достойные похвалы явления российской жизни. Перечень этих явлений практически ни по одному пункту не совпадает со списком „поводов для гордости“ условного Минкульта или Первого канала»[266]. Быть либеральным космополитом, а уж тем более разделять антипопулистские, элитарные взгляды становится моветоном. Наконец, как показывает исследование Карин Клеман и ее коллег, патриотизм стал массовым настроением непривилегированных социальных групп, которые с опорой на патриотическую риторику сегодня критикуют элиту и власть.

Патриотизм и активизм: что делать?

Претензии к богатым, хранящим средства в западных банках, покупающим недвижимость за рубежом, отправляющим туда учиться детей, то есть видящим свое будущее за пределами России, постепенно подтачивают и общие основания либерального космополитизма, ставя вопрос о новой гражданской и активистской этике. С одной стороны, невозможно отрицать право любого человека жить и реализовываться там, где ему нравится. С другой стороны, есть некоторое этическое неудобство и противоречие в том, чтобы, критикуя патриотизм как вредную иллюзию и реализуя свои личные, в том числе карьерные интересы, только пользоваться благами (социальная защита и тому подобные), которые были завоеваны поколениями активистов-патриотов, шедших на определенные жертвы, лишения и тому подобное. И получается, что решение жить и бороться в своей стране ради будущего своего сообщества (локального, профессионального, классового или воображаемого национального) даже для человека с космополитическим мироощущением (разумеется, присущим большей части современных российских левых) оказывается в том числе патриотическим выбором. Как показывает исследование Карин Клеман, такая постановка вопроса отвечает и настроениям простых людей. Вспомним цитату из интервью: «Не надо лить помои на страну, в которой ты живешь. Если чем-то недоволен, то возьми и что-то изменяй, работай». Таким образом, осмысление и выстраивание активистской этики в новой России не могут обходиться без разговора о патриотической составляющей.

На наш взгляд, отвечая настроениям непривилегированных социальных групп, идеологическим вызовам в политике и актуальным формам политической достоверности и чувствительности, прогрессивный патриотизм должен сегодня стать оружием левых в их борьбе за гегемонию. В то же время политический смысл и идеологическое содержание патриотизма – ставка в борьбе, которая ведется на разных участках российского общества. Поэтому участники левого движения: активисты, интеллектуалы, политики – должны сегодня отстаивать прогрессивно-патриотическую повестку в рамках конкретных политических движений, идеологических дискуссий, гражданских практик.

Левый патриотизм мог бы стать органической идеологией местного активизма. Недавний подъем локального и муниципального движений – это начало формирования нового патриотического проекта местного сообщества с большой степенью автономности и инклюзивности. Инклюзивность здесь, впрочем, иногда под большим вопросом – местными активистами зачастую двигает стремление защитить себя не только от произвола властей и бизнеса, но и от «чужаков», потенциально «опасных» элементов – мигрантов, маргиналов, бездомных. Другими словами, развитие местного активизма порождает одновременно и противоречие между скорее мелкобуржуазной, частнособственнической идеей сообщества и идеей сообщества инклюзивного, обладающей, конечно, несравнимо большим общественным горизонтом. Местный активизм – это поле борьбы и возможность для левых продвигать универсалистские эгалитарные ценности через новые формы локального патриотизма.

Совершенно очевидно, что реакцией, с одной стороны, на уязвимость, неуверенность, незащищенность, атомизацию, которые продуцируются неолиберальной экономикой, с другой – на фальшивый и агрессивный государственный патриотизм будет дальнейшее конструирование самых разных местных, районных, региональных патриотизмов, идентичностей. И очень важно связывать их с универсализмом трудовых, социальных, гражданских прав, а также с прогрессивными линиями национальной истории.

Например, Мещанский район – исторически самый интернациональный район Москвы, само название восходит к польскому слову, почему бы не использовать этот аргумент против реакционных реконструкторов, ксенофобов и изоляционистов? Но для этого важно быть внутри процесса, а не приходить извне с готовыми схемами, пусть сколько угодно прогрессивными[267].

Прогрессивный левый патриотизм, на наш взгляд, способен перечертить линии идеологической борьбы в сегодняшней России. Известно клише «левопатриотические силы», которое имеет негативный аналог, восходящий к 93-му году, – «красно-коричневые», а сегодня обозначает блок левоконсервативных и социал-империалистских сил на базе КПРФ. Объединяющей для этого блока, как и для условно левого и правого крыльев КПРФ, является фигура Сталина. На жестком противоречии по поводу сталинизма до сих пор строится основная публичная дискуссия, касающаяся истории, – спор между сталинистами и либералами. Это вполне устраивает и власть, поскольку спор между двумя группами меньшинства – ярыми поклонниками и ярыми обличителями сталинизма (при участии власти, в том числе лично президента, в роли здравомыслящего арбитра, пресекающего крайности) – сводит на нет возможность объединения большинства на другой идейной основе. А такой основой может и должен стать левый патриотизм, принимающий советский проект в целом, опирающийся на его основные символические вехи (Октябрьская революция, победа в Великой Отечественной войне, полет Гагарина в космос) как на достижения народа и народов, но не затушевывающий и обратную сторону – репрессии, переселение народов, подавление прав и свобод, цензура и другое. В целом проект нового патриотизма – антиимперский, апеллирующий к традициям самоорганизации и низовой демократии, но при этом не антиэтатистский априори, в отличие от анархо-либерально-либертарианских аналогов.

Действительно, попытки формирования нового патриотического дискурса со стороны национал-либералов также имеют место. «Здравствуй, мой прекрасный русский народ!» – так начинает свою речь на митинге против повышения пенсионного возраста известный блогер, член Либертарианской партии Михаил Светов. В его патриотической концепции русский народ – извечная жертва государства. Царская империя подавляла сверху предпринимательскую инициативу и вольную индивидуальность, советская «многонационалия» отнимала у работящих крестьян хлеб, давила предпринимателей, раскулачивала зажиточных тружеников, сажала и расстреливала лучших, то есть самых свободных и предприимчивых, потомками которых и является, по странному допущению, «прекрасный русский народ», присутствующий на митинге. Потомками же советских палачей является, по тому же допущению, современная российская власть и силовые органы.

Артикуляция проекта левого патриотизма невозможна сегодня без осмысления отношения к государству. В левом движении есть, с одной стороны, антиэтатистские и антипредставительские тенденции анархистского и альтер-глобалистского толка, с другой – консервативный этатизм сталинистской традиции, а с третьей – ортодоксально-большевистское представление о необходимости захвата государства пролетарским партийным авангардом. Дефицит осмысления государства как поля борьбы и как потенциального агента перераспределения в пользу большинства, то есть агента как бы одновременно и интересов трудящихся, и национальных интересов, связан с отсутствием социал-демократической традиции в России. Соответственно, развитие левого патриотизма должно быть связано с ее осмыслением и с противостоянием как консервативно-этатитским, так и антиэтатитским тенденциям. Опять же здесь неизбежна конкуренция за новый национальный нарратив с национал-либертарианским, антиэтатистским крылом.

Одно из разногласий между сегодняшними политическими движениями связано с отношением к мигрантам. Национал-демократический дискурс, ориентирующийся на современных европейских правых, имеет четкую антимигрантскую направленность. Традиционный советский патриотизм, несмотря на риторику «дружбы народов», обычно несет в себе сталинское понимание русского народа как первого среди равных. Эта сторона советского патриотизма проявилась во время конфликта на Донбассе, когда откровенно правая, националистическая суть кампании «Русская весна» (неубедительно прикрываемая интернационалистской, антифашистской риторикой) не помешала почти всем сталинистам ее поддержать. Вместе с этим доминирование консервативных, почвеннических сил и риторики предопределило превращение низовой составляющей протеста на Донбассе и в целом на востоке Украины в придаток кремлевско-имперской политики. В целом как бытовая, так и политическая ксенофобия (вспомним антимигрантские выходки КПРФ) – закономерное проявление этой политической тенденции.

Новый левый патриотизм, опирающийся как на лучшие стороны советского интернационалистского наследия, так и в целом на смешение и сосуществование народов как структурный фактор развития России, – наиболее реальная возможность создать инклюзивную гражданскую нацию, включив в нее и мигрантов из стран Центральной Азии. В то же время гендерная повестка должна быть артикулирована в сегодняшней России не через дискредитированные и абстрактные концепты толерантности и «европейских ценностей», а через обращение к прогрессивной стороне национальной истории, связанной с раннесоветскими преобразованиями в гендерной сфере.

В истории каждого народа есть достижения и есть позорные страницы. Того и другого тем больше, чем больше нация, чем влиятельнее ее политика и культура. И зачастую это неразделимые вещи. Октябрьская революция, Ленин, Троцкий, Коллонтай – все это наше великолепное наследие, именно им мы по-прежнему интересны миру, а отказ от него превращает нас в унылых провинциалов, закомплексованных перед Западом, да и перед Востоком. Победа над фашизмом, советский флаг над рейхстагом… И не надо нам рассказывать про европейские ценности, ни со знаком плюс, ни со знаком минус. Это мы раньше большинства так называемых цивилизованных стран дали избирательные права женщинам и декриминализовали гомосексуальность после революции, к ужасу как западных правительств, так и русских патриотов с французской булкой в бороде[268].

В целом прогрессивный патриотизм опирается на концепцию «народной истории», предполагающей взгляд на историю с точки зрения социальной и классовой борьбы низов, вовлечения угнетенных групп в управление, в культурное и интеллектуальное производство. Принципиально важен и нациестроительный аспект революционных проектов и эволюционных преобразований XIX–XX веков – от Парижской коммуны через Октябрьскую революцию (которая, вопреки распространенному левацкому стереотипу, очень быстро начала сочетать интернационалистские амбиции с патриотической риторикой – «Социалистическое отечество в опасности!») к Кубинской революции 1959 года, к нарративам «английского социализма», шведской социал-демократии и так далее.

Вспомним 1917 год – монополия царской власти на патриотизм как лояльность императору была разрушена, но буржуазии и либеральной интеллигенции не удалось закрепить идею нации как демократического единства всех классов, потому что классы были непримиримы – народ требовал социализма. В итоге большевики продвинули свою идею нации уже без буржуа – как единство трудящихся всех национальностей. Помните этот апокриф: «Мы – за Россию!» – кричат курсанты-кадеты. «Россия – это мы!» – отвечают красногвардейцы. Все верно. Большевики сделали новую Россию, растворенную в СССР, и сформировали ту нацию, которая живет в России сегодня, другой у нас нет.

Но, бывает, обходится и без революций – например, шведские социал-демократы, находясь у власти много десятилетий, также создали новую модель шведской нации, соединив протестантские традиции с социализмом. В ее основе – не викинги с рогами, которыми бредят маленькие мальчики, а защищенный труд, социальное и гендерное равенство, поддержка слабых[269].

В перспективе прогрессивный патриотизм, на наш взгляд, должен сыграть роль идеологии для леводемократического – антинеолиберального и антигосконсервативного – политического проекта в России.

Заключение (актуализированное в феврале 2021 года)

В ходе исследования мы пытались отслеживать национализм, ура-патриотизм, гордость за нацию и другие национальные чувства. Однако самым сильным оказалось чувство несправедливости и социальная критика: «Как такое возможно, чтобы люди жили так бедно в богатой стране?» Мы не направляли людей в это русло. Методологически мы не пытались внушить респондентам ни национальное, ни социальное чувство, а пытались лишь инициировать рассказ о жизни: как живется сейчас, во время кризиса, в городе/регионе? Стало ли жить лучше или хуже? Тем не менее чаще всего люди в своих рассказах самостоятельно выходили на проблему социального неравенства.

Кроме того – снова чаще всего без наводящих вопросов или усилий с нашей стороны, – люди приходили к вопросам, обобщающим ситуацию во всей стране. Иными словами, респонденты сами стремились к тому, чтобы вывести разговор за пределы происходящего лично с ними или с их близкими на уровень, требующий, хотя бы и в воображении, солидаризации и переживания общности их судьбы с судьбами людей, находящихся в той же социальной ситуации, пусть и живущих на другом конце страны. Почти во всех нарративах о повседневной жизни постоянно всплывают фрагменты иного, большого нарратива о могучей, огромной и богатой России. Иногда этот большой нарратив показывается нам иронически, иногда критически, иногда серьезно или даже восхищенно. Это, конечно же, не только результат государственной патриотической пропаганды, но также и следствие относительной социально-экономической стабилизации, сопровождающейся обживанием своего социального места, которое вновь стало возможным после преодоления кризиса девяностых. Однако и патриотическая пропаганда играет свою роль. Усилия руководства страны по улучшению ее имиджа возымели успех – образ России, которой можно гордиться, создает общий фон, проявляющийся по-разному в нарративах разных людей. Но общий фон создает потенциал для появления общности.

Важно отметить, что патриотическая пропаганда производит не только некоторое количество ярых патриотов-государственников, которые, впрочем, составляют меньшинство, но и общее воображаемое пространство, которое можно любить или ненавидеть, хвалить или критиковать, но причастность к которому отрицать невозможно.

Мы интерпретируем обнаруженное в ходе исследования острое переживание социального неравенства как признак социально-критического патриотизма. Такой патриотизм, безусловно, обладает политическим потенциалом: во-первых, здесь появляется чувство общности с теми, кто несправедливо беден и подвергается эксплуатации. Во-вторых, возникает противопоставление «нас» – «им», то есть тем, кто нас эксплуатирует и унижает. В этом противопоставлении возникает и укрепляется «наше» чувство общности, причем против «них», напомним, могут солидаризироваться с бедными не только другие бедные, но и люди относительно обеспеченные.

В картине мира довольно значительного числа респондентов – такие составляют большинство в Астрахани и на Алтае, но и в других городах их более четверти – преобладает образ нации, разделенной социальным неравенством. Такая картина мира и есть социально-критический патриотизм. О нем невозможно говорить как о сознательно политическом, однако политический смысл в нем безусловно заложен; такое видение общества расходится с мейнстримом и кремлевского патриотического, и антикремлевского проекта нации: социальное неравенство почти полностью вытеснено как из официального, так и из оппозиционного политического дискурса. Это означает, что протополитическое сознание, которое развивается сейчас снизу, принимая форму в том числе и патриотического подъема, имеет черты, несхожие с теми, что пропагандируются элитами. В мировоззрении большой части наших респондентов, особенно из широко определяемой категории «трудящихся», заметен стихийный, обывательский, эмоциональный, несознательный (и отсюда не идеологический) марксизм.

Не факт, что сам по себе этот стихийный марксизм или сама по себе стихийная социальная критика, о которой шла речь выше, приведет к переформатированию политического пространства или к возникновению новых партий – левых или социал-демократических. Но российское общество в своем нынешнем состоянии уже очень мало напоминает ту легко управляемую аморфную массу растерянных индивидов, которую мы знаем по девяностым. Повторимся: высокий уровень поддержки Путина совершенно не означает тот же уровень поддержки патриотической пропаганды или нынешнего курса развития общества в России. Путин, как символ нации, в сознании людей часто оказывается недосягаем для критики в свой адрес и вообще существует поверх линий, разделяющих общество. Не стоит, однако, недооценивать как силу социальной критики, так и глубину проходящей через общество трещины социального неравенства. При наличии подходящих обстоятельств то и другое может заявить о себе в любой момент. Яркий тому пример – массовые протесты против повышения пенсионного возраста. То, что они потерпели неудачу, не означает ослабления социальной критики или притупившейся остроты переживания неравенства. Скорее наоборот.

Массовые протесты конца января 2021 года, связанные с арестом Алексея Навального и «Дворцом Путина»[270], свидетельствуют о том, что патриотический проект Кремля не создал ни единой нации, ни лояльной массы подданных. Скорее он политизировал людей, расширил их социальное воображение и способствовал развитию критического мышления. Стоило пошатнуть образ Путина как символа нации, возвышающегося над линиями раскола и олигархией, чтобы критика вылилась открыто на улицы, причем далеко не только в столицах, но и в регионах и даже маленьких городах. Интервью с участниками акций протеста показывают, что они мыслят себя патриотами, выходят на улицу «для народа», «за Россию». Только Россию и народ они понимают не так, как им было «велено сверху». В словах протестующих есть следы как социальной критики неравенства, так и моральной критики – возможно, произошло хотя бы временное сближение этих двух типов критики. Во всяком случае, видно по протестам и их общественному резонансу, что процесс солидаризации и озвучивания публичной критики охватывает большие слои общества. «Жить так бедно в богатой стране» многие уже не готовы…

1

Billig M. Banal Nationalism. London: Sage Publications, 1995.

2

Магун А., Магун В. Связь со страной и гордость за ее достижения (Российские данные в контексте международных сравнений) // Общественные науки и современность. 2009. № 3. С. 32–44.

3

Oushakine S. The Patriotism of Despair: Nation, War, and Loss in Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2009.

4

Magun V., Fabrykant M. Grounded and Normative Dimensions of National Pride in Comparative Perspective // Dynamics of National Identity. London: Routledge, 2016. P. 83–112.

5

Laruelle M. In the Name of the Nation: Nationalism and Politics in Contemporary Russia. New York: Palgrave McMillan, 2009.

6

ФОМ: Патриотизм: динамика мнений [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://fom.ru/TSennosti/13261 (дата обращения 23 марта 2017); ВЦИОМ: Уровень патриотических чувств в обществе достиг максимума за последние 18 лет [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=9156 (дата обращения 9 июня 2018); Левада-Центр: Чем горды россияне [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.levada.ru/2017/12/26/chem-gordy-rossiyane/ (дата обращения 26 декабря 2017).

7

Alexeev M., Hale H. Rallying ‘Round the Leader More than the Flag: Changes in Russian Nationalist Public Opinion 2013–2014 // The New Russian Nationalism: Imperialism, Ethnicity and Authoritarianism / Eds. Kolstø P., Blakkisrud H. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016. P. 192–220.

8

Daucé F., Laruelle M., Le Huérou A., Rousselet K. Introduction: What Does It Mean to Be a Patriot? // Europe-Asia Studies. 2015. Vol. 67. № 1. P. 1–7; Goode P. Official and Everyday Patriotism in Putin’s Russia // Everyday Nationhood: Theorising Culture, Identity and Belonging after Banal Nationalism / Eds. Skey M., Antonsich M. Basingstoke, U. K.: Palgrave Macmillan, 2017; Brubaker R., Feischmidt M., Fox J., et al. Nationalist Politics and Everyday Ethnicity in a Transylvanian Town. Princeton: Princeton University Press, 2006.

9

Collins R. Time-bubbles of Nationalism: Dynamics of Solidarity Ritual in Lived Time // Nations and Nationalism. 2012. Vol. 18. № 3. P. 383–397.

10

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб.: Алетейя, 1998. С. 20.

11

Хобсбаум Э. Указ. соч.; Геллнер Э. Нации и национализм. М.: Прогресс, 1991.

12

Kolsto P., Blakkisrud H. (eds.). Nation-building and Common Values in Russia. Lanham: Rowman & Littlefield, 2005; Tolz V. Forging the Nation: National Identity and Nation Building in Post-Communist Russia // Europe-Asia Studies. 1998. Vol. 50. № 6. P. 993–1022; Laruelle M. (ed.). Russian Nationalism and the National Reassertion of Russia. London: Routledge, 2009.

13

Billig M. Banal Nationalism. London: Sage Publications, 1995.

14

Martigny V. Penser le nationalisme ordinaire // Raisons politiques. 2010. Vol. 37. № 1. P. 6.

15

Brubaker R., Feischmidt M., Fox J., et al. Nationalist Politics and Everyday Ethnicity in a Transylvanian Town. Princeton: Princeton University Press, 2006; Goode P., Stroup D. Everyday Nationalism: Constructivism for the Masses // Social Science Quarterly. 2015. 96 (3). P. 717–739; Fox J. Everyday Nationhood // Ethnicities. 2008. 8 (4). P. 536–563; Mann R., Fenton S. The Personal Contexts of National Sentiments // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2008. Vol. 35. № 4. P. 517–534.

16

Baker J. As Loved Our Fathers: The Strength of Patriotism among Young Newfoundlanders // National Identities. 2012. Vol. 14. № 4. P. 367–386.

17

Ларюэль М. «Русский национализм» как область научных исследований // Pro et contra. 2014. № 1–2. C. 54–72.

18

Паин Э., Простаков С. Многоликий русский национализм. Идейно-политические разновидности (2010–2014 гг.) // Полис: Политические исследования. 2014. № 4. С. 96–113.

19

Хлопин А. Гражданское общество или социум клик: российская дилемма // Полития. 1997. № 1. С. 7–27; Олейник А. «Малое» общество: теоретическая модель и эмпирические иллюстрации // Мир России. Социология. Этнология. 2004. Т. 13. № 1. С. 49–90.

20

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле, 2001. Здесь будет полезна и модель «воображаемого установления общества»: Castoriadis C. L’institution imaginaire de la société. Paris: Seuil, 1975.

21

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб.: Алетейя, 1998; Балибар Э., Валлерстайн И. Раса, нация, класс. Двусмысленные идентичности. М.: Логос, 2004.

22

Гапова Е. Гендер и постсоветские нации: личное как политическое // Ab Imperio. 2007. № 1. С. 309–328; Yuval-Davis N. Gender and Nation // Women, Ethnicity and Nationalism / Ed. R. Wilford. London: Routledge, 2004. P. 30–40.

23

От англ. «resentment». Fenton S. Resentment, Class and Social Sentiments about the Nation: The Ethnic Majority in England // Ethnicities. 2012. Vol. 12. № 4. P. 465–483.

24

Паин Э., Простаков С. Многоликий русский национализм. Идейно-политические разновидности (2010–2014 гг.) // Полис: Политические исследования. 2014. № 4. С. 96–113.

25

Kolstø P. The Ethnification of Russian Nationalism // The New Russian Nationalism: Imperialism, Ethnicity and Authoritarianism, 2000–2015 / Eds. Kolstø P., Blakkisrud H. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016. P. 18–45.

26

Этот показатель наиболее точно отражает действительное положение дел: половина людей получает больше медианной зарплаты, половина – меньше. См.: РИА-Рейтинг: Рейтинг регионов по зарплатам [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://riarating.ru/regions/20171207/630078208.html (дата обращения 12 декабря 2017).

27

РИА-Рейтинг: Рейтинг регионов по зарплатам [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://riarating.ru/regions/20171207/630078208.html (дата обращения 12 декабря 2017).

28

РИА-Рейтинг: Рейтинг социально-экономического положения субъектов РФ по итогам 2017 года [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://riarating.ru/infografika/20180523/630091878.html (дата обращения 23 мая 2018).

29

Brubaker R., Feischmidt M., Fox J., et al. Nationalist Politics and Everyday Ethnicity in a Transylvanian Town. Princeton: Princeton University Press, 2006.

30

Брубейкер Р. Этничность без групп. М.: Издательский дом ВШЭ, 2012. C. 134.

31

Там же.

32

Там же. С. 135.

33

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле, 2001.

34

«Бессмертный цех» – возникший в Приморье и распространившийся в ряде регионов России (Пермскиий край, Челябинская область и другие) проект, посвященный труженикам тыла во время Великой Отечественной войны. См., например, на сайте компании «Мотовилихинские заводы»: http://bc.mzperm.ru/ (прим. ред.).

35

Морозов В. Конфликт элит: Вячеслав Морозов о том, почему у России не получится изолироваться от Европы // Теории и практики [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://theoryandpractice.ru/posts/13290-morozov (дата обращения 24 апреля 2016).

36

Институт «Морская Академия» Государственного университета морского и речного флота имени адмирала С. О. Макарова (прим. ред.).

37

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

38

Уточним, что во время проведения исследования, в августе 2017 года, губернатором Алтайского края еще был Александр Карлин, который меньше года спустя был отправлен в отставку.

39

Oushakine S. The Patriotism of Despair: Nation, War, and Loss in Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2009.

40

Климов И. Респонсивность власти как баланс суверенитета и социальной поддержки // Социологический журнал. 2006. № 3–4. С. 69.

41

Эта часть во многом основана на отчете, написанном Марией Ноженко для данного исследования: Ноженко М. Идеи формирования патриотических установок и национального единства в российских нормативных актах. Отчет.

42

Стратегия государственной национальной политики РФ на период до 2025 г.

43

Государственная программа «Патриотическое воспитание граждан Российской Федерации на 2016–2020 годы». Утверждена постановлением Правительства РФ № 1493 от 30.12.2015.

44

Laruelle M. Patriotic Youth Clubs in Russia. Professional Niches, Cultural Capital and Narratives of Social Engagement // Europe-Asia Studies. 2015. Vol. 67. № 1. P. 8–27.

45

Путин: патриотизм – «это и есть национальная идея». ТАСС [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://tass.ru/politika/2636647 (дата обращения 3 февраля 2016).

46

Сабитова А., Анисимова Н. «У нас нет и не может быть никакой другой объединяющей идеи, кроме патриотизма» // Коммерсант [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.kommersant.ru/doc/2907316 (дата обращения 3 февраля 2016).

47

Здесь хочется отметить, что расколы и общественная борьба не синоним войны и развала страны или государства, – социология давно показала, что без конфликтов не бывает общества.

48

Laclau E. On Populist Reason. London: Verso, 2005.

49

Концепция вдохновлена идеями Жака Рансьера и Шанталь Муфф. См.: Муфф Ш. К агонистической модели демократии // Логос. 2004. № 2 (42). С. 180–197; Rancière J. La mésentente. Philosophie et politique. Paris: Galilée, 1995.

50

Clément K. Social Imagination and Solidarity in Precarious Times: The Case of Lower Class People in Post-Soviet Russia // The Russian Sociological Review. 2017. Vol. 15. № 4 P. 53–71; Kruglova A. Social Theory and Everyday Marxists: Russian Perspectives on Epistemology and Ethics // Comparative Studies in Society and History. 2017. Vol. 59. № 4. P. 759–785.

51

Данилова Е. Дискурс выигравших и проигравших в российских трансформациях // Социологические исследования. 2014. № 5. С. 16–26.

52

Bourdieu P. Structures, Habitus, Practices // Bourdieu P. The Logic of Practice. Cambridge: Polity, 1990. P. 52–65.

53

Goffman E. Frame Analysis: An Essay on the Organization of Experience. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1974.

54

Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2002.

55

Boltanski L., Chiapello E. Le nouvel esprit du capitalisme. Paris: Gallimard, 1999. P. 455–456. Русский перевод: Болтански Л., Кьяпелло Э. Новый дух капитализма. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

56

Morris J. Everyday Post-Socialism: Working-Class Communities in the Russian Margins. New York: Palgrave Macmillan, 2016.

57

Clément K. Social Imagination and Solidarity in Precarious Times: The Case of Lower Class People in Post-Soviet Russia // The Russian Sociological Review. 2017. Vol. 16. № 4. P. 53–71.

58

Fenton S. Resentment, Class and Social Sentiments about the Nation: The Ethnic Majority in England // Ethnicities. 2012. Vol. 12. № 4. P. 465–483; Гудков Л. Комплекс «жертвы». Особенности массового восприятия россиянами себя как этнонациональной общности // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 1999. № 3 (41). С. 47–60; Понарин Э. Новый русский национализм как реакция на глобализацию: источники, механизмы распространения и сценарии развития // Ab Imperio. 2002. № 1. P. 421–439; Калинин К. Русский национализм: сравнительный анализ 1995 и 2003 годов // Общественные науки и современность. 2008. № 3. C. 64–76.

59

Паин Э., Простаков С. Многоликий русский национализм. Идейно-политические разновидности (2010–2014 гг.) // Полис. Политические исследования. 2014. № 4. С. 96–113.

60

Информация в объеме, достаточном для реконструкции, была получена от 89 респондентов.

61

Это может быть связано с тем, что в Перми большинство молодых людей было проинтервьюировано в ходе патриотических акций 9 мая.

62

Дробижева Л. Этничность в социально-политическом пространстве Российской Федерации. Опыт 20 лет. М.: Новый хронограф, 2013; Kolstø P., Blakkisrud H. (eds.) The New Russian Nationalism: Imperialism, Ethnicity and Authoritarianism, 2000–2015. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016; Паин Э., Простаков С. Многоликий русский национализм. Идейно-политические разновидности (2010–2014 гг.) // Полис: Политические исследования. 2014. № 4. С. 96–113.

63

Липман М. От редактора. Национализм в России: Общественные настроения и государственная политика. // Pro et Contra. 2014. № 1–2 (62). С. 3.

64

Мукомель В. Ксенофобия и мигрантофобии в контексте культуры доверия // Мир России. Социология. Этнология. 2014. № 1. С. 137–166.

65

Дробижева Л. Общероссийская идентичность и уровень межнационального согласия как отражение вектора консолидационных процессов // Социологические исследования. 2017. № 1. С. 26–36; Мукомель В., Рыжова С. Доверие и недоверие в межнациональных отношениях // Социологические исследования. 2017. № 1. С. 37–46.

66

Савин И., Савина М. К методике изучения настроений разнокультурных сообществ (на примере Москвы) // «Свои» и «чужие»: толерантность, стереотипы, право / Сост. Федорова О. М.: Московская Хельсинкская группа, 2016. С. 19.

67

Савин И., Савина М., Корюхин Д. Вызовы и перспективы добрососедства глазами мигрантов и москвичей // «Свои» и «чужие»: толерантность, стереотипы, право / Сост. Федорова О. М.: Московская Хельсинкская группа, 2016. С. 31.

68

Clément K. Social Imagination and Solidarity in Precarious Times: The Case of Lower Class People in Post-Soviet Russia // The Russian Sociological Review. 2017. Vol. 16. № 4. P. 53–71.

69

Глава 3. Подраздел «Социально-критический патриотизм» в этой книге.

70

Эта часть написана на основании отчета Гузели Юсуповой о патриотизме в Татарстане (2016). Для этого исследования она же, будучи татаркой, брала интервью у татар, пока ее русская коллега брала у русских.

71

Yusupova G. Cultural Nationalism and Everyday Resistance in an Illiberal Nationalising State: Ethnic Minority Nationalism in Russia // Nations and nationalism. 2018. Vol. 24. № 3. P. 624–647.

72

Уточним, что исследование проходило летом и осенью 2016 года, то есть до реформы, отменившей обязательное изучение татарского языка в школах Татарстана.

73

Обзор частично составлен по отчету, подготовленному Марией Кочкиной (2017) для данного проекта.

74

Zuev D. The Russian Ultranationalist Movement on the Internet: Actors, Communities, and Organization of Joint Actions // Post-Soviet Affairs. 2011. Vol. 27. № 2. P. 121–157.

75

Верховский А., Паин Э. Цивилизационный национализм: российская версия «особого пути» // Политическая концептология. 2013. № 4. С. 23–46.

76

Ларюэль М. Александр Дугин, идеологический посредник // Цена ненависти: Национализм в России и противодействие расистским преступлениям / Под ред. А. Верховского. М., 2005. С. 226–253; Соколов М. Новые Правые интеллектуалы в России: Стратегии легитимации // Ab Imperio. 2006. № 3. С. 321–354.

77

Верховский А., Паин Э. Указ. соч.

78

Соколов М. Указ. соч.

79

Zuev D. The Russian Ultranationalist Movement on the Internet: Actors, Communities, and Organization of Joint Actions // Post-Soviet Affairs. 2011. Vol. 27. № 2. P. 121–157.

80

«Самый влиятельный интеллектуал России. Опрос в деталях» [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://os.colta.ru/society/russia/details/15155/ (дата обращения 21 декабря 2019).

81

Zuev D. A Visual Dimension of Protest: An Analysis of Interactions During the Russian March // Visual Anthropology. 2010. Vol. 23. № 3. P. 221–253.

82

Глава про прокремлевские националистические движения частично написана с использованием магистерской диссертации Максима Мандрика: Мандрик М. Социальное неравенство и протестная политизация: случай консервативной мобилизации в условиях социально-экономического кризиса в России 2015–2017 гг. СПб.: Европейский университет, 2017.

83

Правительство Российской Федерации. Постановление от 30 декабря 2015 г. № 1493. О государственной программе «Патриотическое воспитание граждан Российской Федерации на 2016–2020 годы». С. 4–5 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://static.government.ru/media/files/8qqYUwwzHUxzVkH1jsKAErrx2dE4q0ws.pdf.

84

Laruelle M. Patriotic Youth Clubs in Russia. Professional Niches, Cultural Capital and Narratives of Social Engagement // Europe-Asia Studies. 2015. Vol. 67. № 1. P. 8–27.

85

Hemment J. Soviet-style Neoliberalism? Nashi, Youth Voluntarism, and the Restructuring of Social Welfare in Russia // Problems of Post-Communism. 2009. Vol. 56. № 6. P. 36–50.

86

Daucé F., Laruelle M., Le Huérou A., Rousselet K. Introduction: What Does It Mean to Be a Patriot? // Europe-Asia Studies. 2015. Vol. 67. № 1. P. 1–7.

87

Мандрик М. Социальное неравенство и протестная политизация: случай консервативной мобилизации в условиях социально-экономического кризиса в России 2015–2017 гг. СПб.: Европейский университет, 2017.

88

По оценкам М. Мандрика.

89

Гощицкая К. и др. Егор Просвирнин: «В обществе есть запрос на другую Россию – страну не унижений, а гордости и славы». Собака.ру [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/14952 (дата обращения 11 февраля 2013).

90

Просвирнин Е. Навальный захотел стать кандидатом в президенты. Нужно ли его поддерживать? Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://sputnikipogrom.com/politics/63447/n-2018/ (дата обращения 16 декабря 2016).

91

Фандеев Г. Кто читает «Спутник и Погром»? Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/society/26908/our-readership/ (дата обращения 27 декабря 2014).

92

Как выглядит Россия для русских? Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/russia/41868/this-is-russia/ .

93

Озеров Д. 60 расстрельных шагов к свободе: наша социально-экономическая программа. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/russia/3756/60steps/ (дата обращения 27 августа 2013).

94

См., например: России нужна десоветизация. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/mustread/46428/desovietization/ (дата обращения 5 мая 2015).

95

См., например: Каким должен быть образцовый русский человек. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/mustread/41600/paragon-of-russian-virtues/ (дата обращения 17 августа 2015).

96

Просвирнин Е. Спутник Погрома: наша идеология. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/russia/10941/our-sacred-vows-and-duties/ (дата обращения 9 апреля 2014).

97

Pain E. The Imperial Syndrome and Its Influence on Russian Nationalism // Eds. Kolstø P., Blakkisrud H. The New Russian Nationalism: Imperialism, Ethnicity and Authoritarianism 2000–2015. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016. P. 46–74; Chebankova E. Russian Fundamental Conservatism: In Search of Modernity // Post-Soviet Affairs. 2013. Vol. 29. № 4. P. 287–313.

98

Просвирнин Е. Что нам нужно: национализм, либерализм, капитализм. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/mustread/43451/3-things-we-truly-need/ .

99

Верховский А., Паин Э. Цивилизационный национализм: российская версия «особого пути» // Политическая концептология. 2013. № 4. С. 23–46.

100

Гощицкая К. и др. Егор Просвирнин: «В обществе есть запрос на другую Россию – страну не унижений, а гордости и славы». Собака.ру [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/14952 (дата обращения 11 февраля 2013).

101

Просвирнин Е. Идите нахуй, россияне. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://sputnikipogrom.com/mustread/61452/na-hui/ .

102

Там же.

103

Крылов К. Вопросы национализма: кто такие русские. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/nationalism/61130/russians/ (дата обращения 26 октября 2016).

104

Просвирнин Е. 50 оттенков нерусских (важный текст). Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://sputnikipogrom.com/politics/4784/50_shades_of_nonrussian/ (дата обращения 21 октября 2013).

105

России нужна десоветизация. 5 мая 2015. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/mustread/46428/desovietization/ .

106

Гощицкая К. и др. Егор Просвирнин: «В обществе есть запрос на другую Россию – страну не унижений, а гордости и славы». Собака.ру [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/14952 (дата обращения 11 февраля 2013).

107

Как рассказывает председатель Клуба читателей СиП в Санкт-Петербурге, впоследствии, вместе с ростом популярности ресурса, необходимость в использовании этого лозунга отпала. См. подробнее об этом в интервью «Председатель».

108

Как нам обустроить «Русский марш»? (важный текст). Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://sputnikipogrom.com/politics/5664/how_to_remake_russian_march/ (дата обращения 25 октября 2013).

109

Гощицкая К. и др. Егор Просвирнин: «В обществе есть запрос на другую Россию – страну не унижений, а гордости и славы». Собака.ру [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/14952 (дата обращения 11 февраля 2013).

110

Почему «Спутник Погрома» не поддерживает «Русский марш»? (понятный плакат). Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://sputnikipogrom.com/politics/5674/new_russians_vs_soviet_russians/ (дата обращения 25 октября 2013).

111

Например, ресурс «Злые русские» (http://zlyerusskie.com).

112

Bennett W., Segerberg A. The Logic of Connective Action: Digital Media and the Personalization of Contentious Politics // Information, Communication & Society. 2012. Vol. 15. № 5. P. 739–768.

113

Bennett W. The Personalization of Politics: Political Identity, Social Media, and Changing Patterns of Participation // The Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2012. Vol. 644. № 1. P. 20–39.

114

Гощицкая К. и др. Егор Просвирнин: «В обществе есть запрос на другую Россию – страну не унижений, а гордости и славы». Собака.ру [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/14952 (дата обращения 11 февраля 2013).

115

Подробнее см.: Zuev D. The Russian Ultranationalist Movement on the Internet: Actors, Communities, and Organization of Joint Actions // Post-Soviet Affairs. 2011. Vol. 27. № 2. P. 121–157.

116

Интервью «Председатель».

117

Там же.

118

Жаворонков Д. О клубах читателей «Спутника и Погрома» (впечатления участника встречи). Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/society/26186/club-pogrom (дата обращения 16 декабря 2014).

119

Клуб читателей «Спутника и Погрома» в вашем городе! (карта встреч). Спутник и Погром. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sputnikipogrom.com/russia/26181/club-map (дата обращения 15 декабря 2014).

120

Там же.

121

Клуб читателей «Спутника и Погрома» в вашем городе! (карта встреч). Спутник и Погром. [Электронный ресурс].

122

Документ 6.

123

Там же.

124

Документ 15.

125

Там же.

126

Интервью «Председатель РЧК».

127

Там же.

128

https://vk.com/rusclubs.

129

Интервью «Гость 2».

130

Opposer A., Платонов А., Любегин А., Жаворонков Д. Чем заняться в клубах читателей «Спутника и Погрома»? Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://sputnikipogrom.com/clubs/27629/club-business/ (дата обращения 14 января 2015).

131

Просвирнин Е. Россия для русских: десятки клубов читателей «Спутника» открылись по всей стране. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://sputnikipogrom.com/clubs/28056/sputnik-of-russia/.

132

Там же.

133

Просвирнин Е. Россия для русских: десятки клубов читателей «Спутника» открылись по всей стране. Спутник и Погром [Электронный ресурс].

134

Попов А. Рождение русского хозяина. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://sputnikipogrom.com/russia/41028/the-master-is-born/ (дата обращения 30 июня 2015).

135

Мекензи Ф. Геометрия клуба: основы философии клубного движения. Спутник и Погром [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://sputnikipogrom.com/society/26734/in-da-club/ (дата обращения 24 декабря 2014).

136

Интервью «Председатель».

137

Интервью «Лектор».

138

Интервью «Председатель РЧК».

139

Интервью «Председатель».

140

Там же.

141

Там же.

142

Интервью «Организатор».

143

Интервью «Лектор».

144

Интервью «Председатель РЧК».

145

Интервью «Гость 1».

146

Интервью «Читатель».

147

Интервью «Организатор».

148

Интервью «Гость 2».

149

Интервью «Гость 1».

150

Там же.

151

Там же.

152

Интервью «Председатель»; интервью «Председатель РЧК»; интервью «Гость 2».

153

Интервью «Лектор».

154

Интервью «Читатель».

155

Интервью «Гость 1».

156

Интервью «Гость 1».

157

Интервью «Гость 2».

158

Интервью «Лектор».

159

Интервью «Читатель».

160

Там же.

161

Интервью «Лектор».

162

Интервью «Читатель».

163

Интервью «Председатель РЧК».

164

Интервью «Лектор».

165

Интервью «Гость 2».

166

Интервью «Организатор».

167

Интервью «Председатель».

168

Интервью «Лектор».

169

Интервью «Организатор».

170

Интервью «Организатор».

171

Интервью «Гость 2».

172

Интервью «Председатель».

173

Интервью «Читатель».

174

Интервью «Лектор».

175

Интервью «Читатель».

176

Интервью «Лектор»; интервью «Гость 2»; интервью «Организатор»; интервью «Лектор».

177

Наблюдение 1.

178

Интервью «Читатель».

179

Интервью «Гость 2».

180

Интервью «Гость 2».

181

Интервью «Председатель РЧК».

182

Интервью «Лектор».

183

Интервью «Гость 2».

184

Интервью «Гость 1».

185

Интервью «Гость 2».

186

Страница перформанса: https://vk.com/otkrytyurok.

187

В неопубликованном романе {анидор} цианида злого сюжет начинается с первого выступления группы в Саммер-баре, затем, по ходу развития текста, становится все более фантастическим, сохраняя при этом связь с российскими политическими событиями. Роман включает в себя документацию еще нескольких перформансов. Авторская орфография, пунктуация и оформление текста в цитате сохранены.

188

Текст из романа цианида злого {анидор}. Полную запись перформанса можно посмотреть здесь: https://www.youtube.com/watch?v=reTwlgmEg_E.

189

См. также видео перформанса полностью: https://www.youtube.com/watch?v=g3xlj9a4R5Q и группу: https://vk.com/oralriot.

190

Текст из неопубликованного романа цианида злого {анидор} в перформансе был изменен.

191

Видео перформанса: https://www.youtube.com/watch?v=EtgrAIHzrJI.

192

Видео перформанса: https://www.youtube.com/watch?v=RvcNsGheycs.

193

Описание в блоге художницы Дарьи Апахончич: https://apakhonchich.livejournal.com/4504.html.

194

Текст цитируется с сокращениями. См. видео перформанса полностью: https://www.youtube.com/watch?v=RvcNsGheycs.

195

Видео перформанса: https://www.youtube.com/watch?v=iB3hcaPGuoQ.

196

Газиева К. Родина начеку: распродажа духовности. Новая газета – Санкт-Петербург [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://novayagazeta.spb.ru/articles/8947/ (дата образения 2 июля 2014).

197

См. полное описание акции в дневнике художницы: https://apakhonchich.livejournal.com/4720.html.

198

См. описание акции в дневнике художницы: https://apakhonchich.livejournal.com/6595.html.

199

Видео перформанса «Как надо любить Родину»: https://www.youtube.com/watch?v=fNc-jFH4Gkk.

200

Здесь и далее текст ведущих записан с сокращениями, источник – видео перформанса.

201

Фотоальбом акции: https://vk.com/album-65922260_215204917?rev=1.

202

Фотоальбом акции: https://vk.com/album-65922260_223293666.

203

Видео перформанса: https://youtu.be/SMYyUUccoBY.

204

Страница фестиваля: https://chtodelat.org/ar_4/festival-poor-dialectics/?lang=ru.

205

«Кулинарт» – художественный стиль группы, использующей пищевые продукты для акций и перформансов.

206

См. полный текст перформанса здесь: https://stropov.livejournal.com/83603.html. Видео перформанса: https://youtu.be/F2O7Y6SoGsM.

207

Видео: https://www.youtube.com/watch?v=1DHddYhEOYg.

208

Фото с акции: https://vk.com/album-65922260_237483508?rev=1.

209

Фото с акции: https://vk.com/album-65922260_240173981?rev=1.

210

Фото с акции: https://vk.com/album-65922260_241893356?rev=1.

211

Паблик «Партии мертвых»: https://www.facebook.com/the.party.of.the.dead/.

212

Фото с акции: https://vk.com/album-65922260_243935551?rev=1.

213

Видео акции: https://youtu.be/atLaRSgf3gY.

214

Активисты «подарили» РПЦ Медного всадника, 78-й отдел полиции и реку Фонтанку. Росбалт [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.rosbalt.ru/piter/2017/01/15/1583224.html (дата обращения 15 января 2017).

215

В Санкт-Петербурге прошла акция против онанизма – пародия на крестный ход за запрет абортов. Такие дела [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://takiedela.ru/news/2017/10/02/onanizm-genocid/ (дата обращения 2 октября 2017).

216

В Петербурге антивоенные активисты устроили акцию на крейсере «Аврора»: фоторепортаж. RTVi [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.rtvi.com/news/4234/ (дата обращения 17 сентября 2017).

217

Фото с акции: https://vk.com/album-65922260_254035022.

218

Видео: https://youtu.be/u8zY3qrJsJs.

219

Видео: https://youtu.be/ku2mzkmjZkk.

220

Видео: https://youtu.be/vDc3ENDGUsk.

221

Фото: https://www.facebook.com/rodina.group/posts/2067524533485385.

222

Видео акции: https://youtu.be/UMxyjyM_reQ.

223

Группа: https://vk.com/ne_mir.

224

Группа: https://vk.com/days_for_peace.

225

Паблик выставки: https://www.facebook.com/events/554487101342394.

226

Сайт выставки: https://toocareful.org.

227

Паблик выставки: https://www.facebook.com/events/133759940637947.

228

Паблик фестиваля: https://www.facebook.com/grow.and.decay.

229

Солза И. Запретопреступление – это так по-человечески: Макс Евстропов о «Как бы чего не вышло». Реч#порт. [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://syg.ma/@pingdf/zaprietopriestuplieniie-eto-tak-po-chieloviechieski-maks-ievstropov-o-kak-by-chiegho-nie-vyshlo (дата обращения 21 июня 2018).

230

В Петербурге активистку оштрафовали на 160 тысяч рублей за участие в первомайском шествии с плакатом «Девять стадий разложения вождя». Медуза [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://meduza.io/news/2018/06/08/v-peterburge-aktivistku-oshtrafovali-na-160-tysyach-rubley-za-uchastie-v-pervomayskom-shestvii-s-plakatom-devyat-stadiy-razlozheniya-vozhdya (дата обращения 8 июня 2018).

231

Паблик выставки: https://www.facebook.com/events/293076457963339/.

232

См., в частности: Brubaker К. Ethnicity without Groups. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 2004.

233

Yuval-Davis N. Power, Intersectionality and the Politics of Belonging, (FREIA) Working Paper. Series № 75, 2011.

234

Anthias F., Yuval-Davis N. Racialized Boundaries: Race, Nation, Gender, Colour and Class and the Anti-Racist Struggle. London: Routledge, 1992.

235

Yuval-Davis N., Anthias F. (eds.) Woman, Nation, State. Bassingtok, UK: Palgrave Macmillan, 1989.

236

Ivecovic R. Feminism, Nation and the State in the Production of Knowledge Since 1989. An Epistemological Exercise in Political Translation // Literary Oracle. 2014. Vol. 1. № 1. P 37–66.

237

McClintock A. Imperial Leather: Race, Gender and Sexuality in the Colonial Contest. London: Routledge, 1995.

238

В этом тексте понятие «раса» употребляется в конструктивистской традиции, как принцип размечания людей, который создает и трансформирует правила категоризации в дихотомии «природное – культурное».

239

McClintock A. Imperial Leather: Race, Gender and Sexuality in the Colonial Contest. London: Routledge, 1995. P. 5.

240

Макклинток ссылается на популярные изображения, иллюстрирующие физиологическую и социальную эволюцию, созданные на рубеже XIX и XX веков.

241

Mosse G. Nationalism and Sexuality. Middle-Class Morality and Sexual Norms in Modern Europe. Madison: The University of Wisconsin Press, 1985.

242

Fanon F. Black Skin, White Masks. London: Pluto Press, 2008 [1952].

243

Butler J. Bodies That Matter: On the Discursive Limits of «Sex». London: Routledge, 1993.

244

Anthias F., Yuval-Davis N. Racialized Boundaries: Race, Nation, Gender, Colour and Class and the Anti-Racist Struggle. London: Routledge, 1992.

245

Anthias F., Yuval-Davis N. Racialized Boundaries. P. 66.

246

Brubaker R. Trans: Gender and Race in an Age of Unsettled Identities. Princeton: Princeton University Press, 2016.

247

Например: Norbu. D. Culture and the Politics of Third World Nationalism. London: Routledge, 2002.

248

Mendez X. Notes Toward a Decolonial Feminist Methodology: Revisiting the Race/Gender Matrix // Trans-Scripts. 2015. № 5. P. 41–59.

249

Yuval-Davis N. Gender and Nation. London: Sage Publications, 1997.

250

Lugones M. The Coloniality of Gender // Worlds & Knowledges Otherwise. 2008. № 2. P. 12–13.

251

Лугонес, как и ряд других исследовательниц, ссылается на образ не-европейцев (в особенности черных женщин), с Античности изображавшихся в виде существ с гипертрофированными частями тела и ненормальной сексуальностью, послужившими в XIX–XX веках маркерами недоразвитости либо деградации.

252

Lugones M. Heterosexualism and the Colonial / Modern Gender System // Hypatia. 2007. Vol. 22. № 1. P. 186–209.

253

McClintock A. Imperial Leather: Race, Gender and Sexuality in the Colonial Contest. London: Routledge, 1995. P. 352–391.

254

Mosse G. Nationalism and Sexuality. Middle-Class Morality and Sexual Norms in Modern Europe. Madison: The University of Wisconsin Press, 1985. P. 133–152.

255

Sremac S., Ganzevoort R. The Interplay of Religious and Sexual Nationalisms in Central and Eastern Europe // Religious and Sexual Nationalisms in Central and Eastern Europe: Gods, Gays and Governments / Eds. Sremac S., Ganzevoort R. Leiden: Brill, 2015.

256

Bilge S. Mapping Québécois Sexual Nationalism in Times of ‘Crisis of Reasonable Accommodations’ // Journal of Intercultural Studies. 2012. Vol. 33. № 3. P. 303–318.

257

Whiteness – концепция в критических исследованиях, используемая в том числе для конструирования привилегий «белых людей», анализа «пострасового» общества, в котором акценты сместились с физиологического на культурное понимание, но которое унаследовало рамку разделения рас.

258

Dudink S. Homosexuality, Race, and the Rhetoric of Nationalism // History of the Present. 2011. Vol. 1. №. 2. P. 263.

259

Этот современный художник. Вольные конференции мертвых, движение политической этики и другие открытия арт-группы {родина}. Colta [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.colta.ru/articles/art/19391 (дата обращения 11 октября 2018).

260

Подробнее см.: Медведев К. Антифашизм для всех. М.: Свободное марксистское издательство, 2017.

261

Della Porta D., Gianni P. Voices of the Valley, Voices of the Straits: How Protest Creates Communities. New York; Oxford: Berghahn Books, 2003.

262

Гладарев Б. Историко-культурное наследие Петербурга: рождение общественности из духа города // От общественного к публичному / Ред. О. Хархордин. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2011.

263

Ylä-Anttila T. Familiarity as a tool of populism: Political appropriation of shared experiences and the case of Suvivirsi. Acta Sociologica. 2016.

264

Галеева В. «Это Россия, это мой город. Я не оставлю это все». Фонтанка.ру [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.fontanka.ru/2018/09/12/106/ (дата обращения 12 сентября 2018).

265

Lassila J. Aleksei Naval’nyi and populist re-ordering of Putin’s stability. Europe-Asia Studies. 2016. № 68 (1).

266

Сапрыкин Ю. Непривычная Россия: молодость в многоэтажках. Сеанс [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://seance.ru/blog/portrait/neprivychnaya-rossiya/ (дата обращения 23 августа 2018).

267

Станет ли «муниципальный социализм» альтернативой для левого движения? Интервью с К. Медведевым. Сайт Российского социалистическое движения [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://anticapitalist.ru/2017/07/29 (дата обращения 29 июля 2017).

268

Шенкман Я. Чем отличается патриотизм от любви к родине: На вопрос года отвечают Ройзман, Быков, Медведев и Обломов. Новая газета [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/23/75025-chem-otlichaetsya-patriotizm-ot-lyubvi-k-rodine (дата обращения 23 декабря 2017).

269

Там же.

270

Снятый Алексеем Навальным и командой Фонда борьбы с коррупцией фильм о коррупционных схемах представителей российской элиты, инвестирующих в недвижимость президента России (2021).

Content

Карин Клеман
Патриотизм снизу. «Как такое возможно, чтобы люди жили так бедно в богатой стране?»

Справка об исследовательском проекте

Введение

Часть I Повседневный патриотизм

Глава 1. Патриотизм снизу и патриотизм сверху: поддержать нацию или государственный проект для нации

Основные типы и их распространенность

Негосударственный патриотизм

Государственный патриотизм

Не-патриоты

Отстраненный патриотизм

Локальный патриотизм: гордость, антиколониализм, отчаяние

Глава 2. Запросы к государству

Вывод: гражданский характер патриотизма и политика перераспределения

Глава 3. Социально-критический патриотизм

Государственный патриотизм в законодательных актах

Государственный патриотизм в версии Владимира Путина

Государственный патриотизм как канал политизации

Социальное неравенство

Социально-критический патриотизм

К истокам социально-критического чувства

Морально-интеллектуальная критика

Вывод: потенциал социальных изменений

Глава 4. Связь между патриотизмом и социальным положением

Связь между патриотизмом, ощущением собственной социальной позиции и социальной траекторией

Связь между патриотизмом и социально-демографическими характеристиками: пол, возраст, образование, профессия

Чувство социальной идентификации

Вывод: удовлетворенные жизнью идеалисты vs социально ущемленные прагматики

Глава 5. Ксенофобия и межнациональные отношения

Различные типы отношения к приезжим или иным национальностям

Ослабление ксенофобии

Региональные отличия

Отдельный случай Татарстана

Часть II Активистский патриотизм

Глава 1. Молодежные патриотические клубы и «прокремлевские» националистические движения

Глава 2. Либеральный национализм: русские националистические клубы

Спутник и Погром

Русское клубное движение

Участники клуба

Выводы

Глава 3. Группа : радикальная рефлексия патриотизма

От любви к Родине к смерти Родины

Деконструкция национализма и художественная критика

Глава 4. Левый прогрессивный патриотизм (Кирилл Медведев, Олег Журавлев)

Рост патриотизма

Несбыточные надежды космополитизма

Кризис идеологии и патриотическая «конкретика»

Патриотизм в России: власть и оппозиция

Патриотизм и активизм: что делать?

Заключение (актуализированное в феврале 2021 года)

1