Вячеслав Кузнецов, Константин Леонов

Ротмистр

ПРОЛОГ

— Кого убоюсь? Да никого, брат. Тем более тарахтелки твоей. Улетай, хватит уже стрелять. Вот настырный какой. И я пойду прощения просить — ведь не успею, если попадешь…

Въедливая степная пыль обильно покрывала и косматые пряди когда-то смоляной бороды, и каждый сантиметр замызганной рясы, и медный наперсный крест священника. Его неподвижная фигура посреди зарослей пожухлой травы напоминала то ли юродивого в рубище на городской свалке, то ли олицетворяющего Хаос мраморного истукана на аллее заброшенной помещичьей усадьбы.

Обе ладони он держал шалашиком над глазами, силясь сквозь знойное марево разглядеть что-то в небесной сини. Оттуда донеслось дрожащее стрекотание двигателя самолета, оно приближалось, черная точка разрослась до разлапистого силуэта пикирующего аэроплана. Замелькали бледные вспышки, с секундным опозданием донеслось туканье пулемета. Священник, так и не оторвавший ладоней ото лба, успел перевести взгляд вниз и заметить ручеек, сноровисто бегущий к нему по растрескавшейся земле. Но ничего не сделал, чтобы уйти с пунктирной линии пулевых фонтанчиков. Две кувалды жарко ударили в живот и грудь, рухнувшее в сухой репейник грузное тело подняло облако пыли. В уносящемся вдаль сознании на грани тьмы мимолетно царапнуло: «Где свет?..».

Он забулькал горлом и затих, разбросав руки в стороны и судорожно вытянув прямые ноги в солдатских ботинках.

ГЛАВА 1

Пасмурно, слякотно. Сквозь взвесь липкого осеннего дождика по старой взлетной полосе, уже забывшей, что такое резина колес аэроплана, шагает человек в брезентовой офицерской накидке и в сапогах, неожиданно не грязных.

Мужчина невысок, спина прямая, движения вкрадчиво-уверенные: так, даже не будучи в лесу, ходят профессиональные охотники. Капюшон закрывает лицо, виден только чисто выбритый подбородок.

Из предвечернего сумрака и мороси боком вылезает ржавая коробка авиационного ангара, в металлических стенах — прорехи, крыши осталось немного, вверху горбатятся голые фермы перекрытия.

Ангар спеленут стеной травы по пояс. Пришедший протаптывает себе тропинку, срывает жгуты вьюна со скобы высокой двери, тянет — дверь с протяжным скрипом в ржавых петлях приоткрывает щель, он с силой дергает еще — образуется проход, достаточный для того, чтобы боком пробраться вовнутрь.

В пахнущее старой пылью и машинным маслом помещение сквозь дыры в крыше летят дождевые струи, капли барабанят по брезенту накидки. Мужчина откидывает капюшон и оглядывает уже скрадываемые темнотой, громоздящиеся по углам и закуткам узлы авиадвигателей, самолетные винты, куски обшивки фюзеляжа, колеса шасси.

К ближней от входа стене приставлен длинный стол с тисками, обрезками металла, ржавыми болтами и пучками ветоши. На стене над столом — кривая надпись мелом разноформатными буквами: «Гришка поганец мы не дождалися ушли к саватеихе приди туда».

Из того, на чем можно сидеть — только стул из ореха с бархатной когда-то подушкой и резной спинкой, сочетающийся с верстаком, как навощенный паркет с кирзовым сапогом.

Костистая мужицкая ладонь, казалось, не чувствующая остроты заусенцев на железках, сдвигает хлам в сторону, освобождая на столе место. Взгляд мужчины останавливается на пустой коробке папирос «Садко» и размокшей газете с царским манифестом от 19 июля 1914 года о вступлении России в войну: «Божею Милостию, Мы, Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский…».

Он шарит под накидкой, выуживает портсигар, раскрывает его, берет папиросу, стучит мундштуком по крышке, разминает, подносит к губам. Но, словно вспомнив что-то, кладет ее обратно, защелкнув металлический футляр.

За его спиной в гулкой пустоте раздается надсадный кашель и басовитый голос:

— А вот скажи на милость, зачем летчик кричит: «От винта!»?

Мужчина резким кистевым броском зашвыривает портсигар в кучу авиационного мусора и, не оборачиваясь, отвечает:

— Это он о ближнем заботится, чтобы лопастями кого не порубило.

— Все равно — выше моего разумения, как это тяжелое железо в воздухе парит. Ты меня зачем позвал, чадо?

Офицер медленно, всем туловищем, будто опасаясь, что увидит не того, кого ждал, поворачивается к собеседнику.

— Не вспомнил больше никого, кто меня понять бы мог…

— … а я тебе, ротмистр, почти родной, потому что сорок дней назад тобою убиенный? — гоготнул тот.

Темнота выдавливает в пятно света от прорехи в крыше высокую фигуру в грубых солдатских ботинках и в бесформенной ветхой рясе, подпоясанной веревкой. Лица не разобрать. Священник достает из-за пояса скуфью и как-то пристраивает ее на копне разметавшихся волос:

— Жертва Богу — дух сокрушенный, а ты, вижу, объясняться да оправдываться пришел. Передо мной-то незачем. Пули твои были, но вряд ли ты их в меня выпустил. Рука — твоя, но не воля. Беда же в том, что ты ушел с ожесточенным сердцем, и ничего мы с тобой уже не изменим. Хотя я тоже — твоими, сын мой, стараниями — не успел покаяться. Суд вершить взялся, человека жизни лишил, а какой из меня судья. Так что мы с тобой одного поля ягода. Но отталкивать исповедника — грех есть, поэтому приступим, помолясь…

Батюшка подходит к верстаку, расправляет мокрую газету, кладет на нее крест и Евангелие, невесть как оказавшиеся у него в руках.

— Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое. В чем покаяться имеешь?

Офицер вытаскивает правую руку из-под накидки, складывает три пальца и словно пытается вспомнить, как крестятся. Но осенять себя крестным знамением не решается, с трудом выдавив:

— Я, батюшка, предал всех. И себя тоже. Любовь к женщине выше долга и товарищей поставил, и нет мне прощения.

— Ну, об этом не тебе судить, да и не мне тоже…

* * *

По сладкому утреннему юношескому сну обухом ударило:

— Подъем!

Сашка Гуляков распрямляется пружиной, заученным движением ныряет ногами в штаны и в следующую секунду уже набрасывает на голову гимнастерку. В казарме — шорох обмундирования, сопение разбуженных юнкеров и мгновение спустя — грохот, беготня, и вот уже возле тумбочки дневального стоит шеренга. Мельком глянув вниз, юнкера выравнивают в линию носки сапог, отражающиеся в натертых до блеска досках пола казармы.

Все затихает, и вот уже юнкера поедают глазами до малейшего штриха знакомые портреты казаков — героев Отечественной войны 1812 года и Кавказской войны на противоположной стене. На ротного офицера, подъесаула Захарчука по прозвищу Клыч, не смотрит никто — во-первых, по стойке «смирно» не положено головой крутить, а во-вторых, кому же с утра по доброй воле глядеть на него охота. Тем более, что тот демонстрирует крайнюю степень недовольства — у Клыча она выражается в располагающей улыбке, сопровождаемой подергиванием щеки, словно втянутой вовнутрь — след давнего сабельного удара.

Еще один признак подступающего Захарчукова бешенства — вежливость.

— А не соблаговолит ли юнкер заправить портяночку в сапожок? Смотрят со стены предки героические: что, мол, за чучело в строю растопырилось? А это юнкер Завалишин, дорогие предки. Они расхристанный такой, потому как не выспамшись — ночью жбан браги употребить изволили в компании с тремя такими же мазуриками. Даже мы, когда время не сравнить было, ведрами не жрали! Тем паче ночью, когда справному воину спать положено, набираясь сил для служения Отечеству и престолу!..

Поминание Отечества с престолом было третьей и последней приметой скорого взрыва вулкана. После этого улыбка исчезала, щека дергаться переставала, налившаяся кровью шея распирала воротник, и следовал рев оскорбленного быка, не пускаемого к коровам.

Самое тупое, что мог юнкер предпринять в этот момент — попробовать что-то тявкать. Завалишин пытается:

— Господин подъесаул, никак нет! Ибо…, - фальцетом занудел юнкер.

Захарчук нависает над ним, как слон над туземцем, и орет так, что брызги слюны долетают до Гулякова, стоящего в строю от объекта воспитания через одного юнкера:

— Ибо молчать! Я даже знаю, где брагу взяли! Бабке помогли лошадь павшую со двора снести, она жбан вам и нацедила! Вот это и есть ваше боевое применение, едрёна банда, — конину хотылять! До скончания курса навоз с конюшни выгребать отправлю и за шесть верст носить на огороды!

Остыл Клыч почти так же быстро, как и распалился:

— Выполнение стрельбы из винтовки сегодня, вот сразу будет видно, кто казак, а кто — бурдюк для браги. Напра-фу!..

После утреннего «орального» разогрева ротная колонна юнкеров марширует на стрельбище духоподъемно, с облегчением и с песней. Что бы там ни ждало впереди, хуже сегодня уже быть не должно: как показывала практика, утреннее извержение подъесаула сильно истощало его дневной карательный потенциал.

Наше дело с кем подраться —

С неприятелем всегда,

Мы не будем дожидаться,

Когда он придет сюда

Ночки темны, тучки грозны

Над головушкой плывут,

Оренбургские казаки

На врага в поход идут

Засверкали, заблестели

Наши русские штыки,

Испугались, оробели

Все России вороги!

* * *

Солнце приваривает мокрые гимнастерки к спинам, горячая земля подогревает снизу живот, а раскаленную винтовку с трудом терпят ладони. Пот заливает и жжет глаза, ростовые фанерные мишени едва различимы в струях знойного марева. Захарчук ходит вдоль лежащих юнкеров и раздвигает носом сапога их ноги в стороны:

— Что яйца зажали, как гусары на балу! Шире ноги — тверже упор будет!

Гуляков и Завалишин лежат на линии огня рядом.

— Мать его! Три патрона в молоко, не вижу ничего, глаза застит! Клыч сгнобит в конюшне…

Завалишину, страдающему от вчерашнего — вернее, от сегодняшнего ночного — на жаре совсем худо: в его груди что-то клокочет и булькает, как в кастрюле с холодцом, серое лицо покрыто крупными каплями пота, который льется струйкой с подбородка, обильно смачивая пыль.

— Не паникуй, Сёмка, сейчас поправим…

Гуляков приподнимается, смотрит, где Захарчук. Тот рычит что-то педагогическое юнкеру на левом фланге, прижимая ногой локоть стрелка к земле. Гуляков отирает пот с лица, несколько раз сильно зажмуривает глаза, переносит ствол своей винтовки в сторону соседней, завалишинской, мишени, резко выдыхает, целится и трижды нажимает на спуск, быстро передергивая затвор. В центре квадратной фанерной головы вспухают ежики из белой щепы двух пулевых отверстий, еще одно появляется пониже, на груди.

Звучит команда подъесаула:

— Разряжай! К мишеням, бегом!

Юнкеры стоят каждый возле своей цели. Вдоль фанерных истуканов медленно идет Захарчук, помечая карандашом в замусоленной тетрадке результаты. Подходит к мишени Завалишина, ковыряет пальцем дырки от пуль, хмыкает:

— С испугу, что ли, в лоб дважды заправил, Завалишин? С похмелья лучше бьешь, чем на трезвую голову — это новое слово в стрелковой подготовке. Свободен!..

Спасенный от конюшенного навоза, юнкер бежит к товарищам, а ротный переходит к следующей мишени. Считает пулевые отметины, сгрудившиеся в центре фигуры.

— Хвалю, Гуляков. Как всегда, кучно, красиво, прямо как на картинке в наставлении.

— Служу Отечеству!

Захарчук направляется, было, к группе юнкеров, расслабленно сидящих в кружок на траве и громко гогочущих, но, пройдя несколько шагов, вдруг останавливается:

— Гуляков, а на фронте что этот ханурик будет делать, если тебя рядом не окажется? Там или он пулю в лоб, или ему. Ведь в лютое пекло пойдете, сынки, а как выживать, толком не знаете. Наставления — это одно, а вымуштрованный германец — совсем другое. Пошел бы с вами, да кто ж отпустит… За одного тебя спокоен, не пропадешь, бог даст…

— Справимся, господин подъесаул. Как учили…

Клыч вздыхает, сует тетрадку за голенище сапога и идет к юнкерам. Окрест разносится рыканье:

— Ну что рассупонились, как бабы после бани? Оружие чистить! Не воинство — богадельня хуторская на заутренне!..

* * *

Станем надевать ружье, и шашку, и суму,

Станем забывать да отца-мать и жену.

С песней разудалой мы пойдем на смертный бой,

Служба наша служба — чужедальна сторона,

Буйная головушка — казацкая судьба…

Из дверей ресторана валят клубы табачного дыма, а слова старой казачьей песни перебиваются звоном посуды, молодецким хохотом, женским визгом. На крыльце сгрудились несколько выпускников Оренбургского казачьего военного училища: вчерашние юнкера, прапорщики образца августа 1914 года, то и дело косятся в стекло входной двери, выглядывая, как сидит на них первая офицерская форма, не топорщится ли где, ровно ли лежит портупея, не скособочилась ли шашка.

Праздник по случаю выпуска уже достиг той стадии, когда сплоченный поначалу коллектив разбивается на небольшие группы по интересам выпивающих, закусывающих и перебивающих друг друга людей. За столиком в углу — подъесаул Захарчук при полном параде, с медалями, подкрученными усами и томно обмахивающейся веером дородной супругой, которой уже скучно: она меланхолически жует черешню, сплевывая косточки в соусник. Ротный чокается рюмкой с поминутно подходящими подопечными, для которых особое удовольствие — услышать от наставника не привычное «охламон» или «булдыга», а уважительное обращение равного к равному. Подъесаул благосклонно величает каждого юного офицера, подсаживающегося с рюмкой, «господин прапорщик», отчего те розовеют, распрямляют плечи и тщетно стараются напустить солидности.

Гуляков подпирает стену в центре зала в компании с дамой в сильно декольтированном платье. Она изо всех сил кокетничает, но энтузиазма у прапорщика в новеньких погонах это не вызывает.

— Александр, вы сегодня на присяге в бурках и папахах были такие романтичные! Как горцы. Только те дикие, а вы приличные люди стали теперь. Украдите меня, бросьте через седло, прижмите рукой, вот здесь (берет ладонь Гулякова и кладет к себе на поясницу) и скачите куда-нибудь, чем дальше отсюда, тем лучше. Вы сегодня клятву давали — защитником быть. А я так хочу защиты, ну прямо так нуждаюсь! Увезите меня от Калюжного. Когда он меня кушает своими безумными глазами, мне кажется, что заползает змея. Вот сюда…

Она согнутым пальцем оттягивает платье на груди, давая возможность собеседнику заглянуть туда, где в чашках корсета парится обильное белое тесто с голубоватыми прожилками.

Дама царапает пересохшими губами ухо собеседника:

— Помню, Саша, твои губы там…

Гулякову скучно. Под ложечкой уже холодок предвкушения первого боя, непреодолимое желание завалить пару германцев, а лучше — сойтись в сабельном, и рубить, рубить…

— Я, Авдотья Серафимовна, клялся Отечество блюсти. Женщин поперек седла класть — это другое ремесло. А Калюжный уже напился и не для вас опасен, а сам для себя…

Возле столика в центре зала атлетически сложеный брюнет в сапожках с неуставными каблуками, угольным чубом и горячечным взором нетрезвого Мефистофеля, подбадриваемый криками, держит плашмя шашку, на которой стоит рюмка с водкой. Он подносит ее ко рту, частью — проливая, частью — выхлебывая, подбрасывает мелкую посудину шашкой и коротким ударом разбивает в стеклянную пыль.

От раздавшейся овации и восторженного женского визга он впадает в раж, ловит за рукав норовящего прошмыгнуть бочком официанта с блюдом фруктов:

— Стоять вот тут, поднос ровно держать…

Офицер пристраивает сверху фруктовой горки большое красное яблоко. Блюдо ходит ходуном в руках официанта, моментально смекнувшего, что сегодня точно не его день.

— Человек, не дергайся, цел будешь, — Калюжный отходит на шаг и кладет лезвие шашки на левую ладонь, прикидывая траекторию удара. — Глаза мне завяжите кто-нибудь, ну же!..

В притихшем зале вызывающе громыхает покатившаяся пустая бутылка, задетая под столами чьей-то ногой, да неосторожно взвизгивает скрипка в руках тучного еврея-музыканта, предусмотрительно отошедшего под прикрытие увитой гирляндами колонны.

Гуляков, отодрав от себя собеседницу, подходит к Калюжному и цепко сжимает его ладонь на рукояти шашки.

— Андрей, покалечишь штатского. Выйди во двор, остынь. Завтра — на фронт, там геройствовать будешь…

С полминуты горячечные угольки одних глаз сверлят серый металл других. Две фигуры застыли в угрожающей статике: пудов семь накачанных мышц Калюжного нависают над невысокой сжатой пружиной — из тех, что не могут давить, потому что нечем, а, распрямляясь, взрываются сразу огромным количеством злой жилистой энергии.

— Ты был лучшим на курсе, Гуляков. Но это не значит, что ты вообще лучший, — Калюжный пытается освободить свою руку с шашкой, но тиски ладони сокурсника не позволяют. Сильные пальцы надавливают на какую-то точку на запястье, и ладонь с оружием разжимается.

Гуляков хочет уйти, но вдруг останавливается, берет с блюда, с которым все еще стоит рядом онемевший официант, ананас и неожиданно подает Калюжному. Тот машинально сжимает листья, держа плод на вытянутой руке, хочет что-то сказать, но не успевает — Гуляков быстро делает шаг вперед и с разворота, не примериваясь, почти неуловимо для посторонних глаз, взмахивает шашкой. Сверкающее полукружие клинка, коротко свистнув, отсекает плод в сантиметре от зеленого венчика и пальцев Калюжного. Ананас глухо стукается об пол.

Гуляков вдвигает шашку в ножны на ремне Калюжного, с приклеевшейся улыбкой разглядывающего остаток фрукта у себя в руке, и быстро идет к выходу. Скрипач вылезает из-за колонны, подкручивая колки на грифе скрипки. Блюдо из рук официанта, наконец-то, вываливается и с оглушительным звоном падает, раскатывая яблоки с грушами по паркету.

* * *

В кривом окопе, укрепленном столь же кривыми стволами осины, на корточках сидит труп солдата с австрийским штык-ножом, засаженным под лопатку по рукоятку. Настырно гудят мухи, мешающие унтеру Масленникову выуживать ложкой из банки консервы. Другой унтер, Рапота, свою половину уже съел, привалился к брустверу и вытирает ложку песком. Он на озере Нарочь повсюду, как и во всей Виленской губернии — мягко постелен снизу, сочится струйками сквозь обшивку окопа сбоку, сыплется сверху после редких разрывов снарядов, пускаемых германцем не столько для поражения живой силы противника, сколько в рамках заведенного порядка.

— Похоронная команда будто сама сдохла, какой день уж нету. Пожрать нельзя, воняет, как в морге, — Масленников быстро прикрывает консервную банку ладонью, когда бруствер содрогается от недалекого разрыва, и окоп заволакивает пылью.

Рапота обжимает зубами мундштук папиросы, он преисполнен послеобеденной флегмы:

— Пожрать нельзя, когда в рот, положим, ранило тебя. А ты в морге-то когда был в последний раз?

Масленников воодушевленно рыгает, ударяясь в романтические воспоминания:

— Прошлым летом когда во Пскове стояли, обхаживал прозекторшу в госпитале. Захожу как-то, а она в мертвяке копается, руки по локоть в кровище. И говорит ласково: «Сейчас, погодь, допотрошу болезного, и пойдем к моей бабушке чай пить с вишневым вареньем». Тьфу!

— Почаевничал?

— Не сложилось. Прямо там в предбаннике завалил медицину на мешки с бинтами. А после этого зачем уже к бабушке идти? Нету резона никакого. Говорю: потроши дальше, голуба моя, а у меня служебная надобность образовалась неотложная…

Рапота отработанным щелчком посылает окурок далеко за бруствер:

— Вон штаб-ротмистр идет, сейчас выпишет служебную надобность…

По ходу сообщения спешит Гуляков и после очередного крутого поворота натыкается на унтер-офицеров, вяло пытающихся изобразить уставное вставание. Масленников отставляет банку, и ее, беззащитную, тут же облепляет слой жирных мух.

Гуляков уже сжился с войной как с тяжелой необходимой работой, где ничего, кроме нее самой, быть не может и не должно. Казалось, случись сейчас неожиданный мир, штаб-ротмистр в нем растеряется и потеряется, как крестьянин из зачуханной губернии в Таврическом дворце. Умом он понимал, что есть где-то удовольствия, вкусная еда, мягкая постель, музыка и прочие тонкие материи. Но с первого дня фронта он приказал себе об этом не думать, чтобы не манилось, а так как к приказам относился свято и истово, то и все гуманитарно-гедонистское переместилось у него куда-то в придонные слои подсознания, где складировано все ненужное.

Зафиксировав факт неурочного принятия пищи, офицер закипает:

— Опять брюхо набиваете! А если дело случится? У вас же на рожах написано: «Сейчас бы вздремнуть».

Масленников демонстрирует живой интерес:

— А что, вашбродие, аль пойдем куда? Сидим тут, как в берлоге, одно и остается — похарчеваться да поспать.

— Командование ставит задачу сорвать наступление Гинденбурга на Ригу. На рассвете полк атакует, готовьте роту.

Рапота сплевывает:

— Да кого готовить, беда с этой ротой. Из Смоленска пригнали деревенщину затурканную. Один вон с топором за поясом ходит, говорит, сподручнее, чем с винтовкой, не нужна она ему…

— Пойдем с теми, кто в наличии. Утром не поднимите их из окопа — лично в трибунал вас сведу. Учить надо людей, а вы жрете тут втихаря.

— Учил мужик бабу бриться. Пустое это, вашбродь, чему за неделю лапотников научишь? Да и, сами знаете, на фронте гимназия одна: пинком в омут. Выплыл — годишься, утонул — не годен…

Рапота, предупреждая гнев офицера, вытягивается во фронт, застегивает верхнюю пуговицу гимнастерки и сводит глаза к переносице:

— Есть готовить роту!

* * *

Предрассветная туманная мгла приглушает звяканье амуниции и, кажется, смягчает напряжение перед боем и страх, которым пропитано все вокруг.

Необстрелянные смоленские рядовые сидят в рядок на дне окопа и судорожно курят, на восковых лицах — ужас перед неминуемым. Один высвобождает из-за пазухи деревянный крест на черном шнурке, чтобы был поверх гимнастерки. Другие, завидев это, тоже расстегивают пуговицы, вывешивая наружу крестики. Один из новобранцев, чуть постарше остальных, с отрешенным видом шваркает куском известняка по пристегнутому к винтовке штыку, словно по полотну косы на утреннем покосе.

Штаб-ротмистр Гуляков и унтер Рапота лежат животами на бруствере, вглядываясь туда, где совсем скоро будет бой, и утреннее затишье взорвется выстрелами и яростными криками. Изредка в тумане, ничего почти не освещая, вспыхивают осветительные ракеты. Офицер разглядывает линию обороны противника в бинокль — сквозь мглу витки колючей проволоки перед немецкими окопами едва видны.

— Вашбродие, вон командный пункт, левее… Где пулемет торчит. Что-то они взгомозились сегодня, обычно спят долго. Может, прознали что?

Гуляков наводит бинокль на немецкий командный пункт — там мелькают встречный блеск линз бинокля под острым навершием германской каски.

Гуляков, глянув на часы, вполголоса коман-дует:

— Рапота, через три минуты сигналь атаку. Принеси мне винтовку…

Унтер, словно ждавший этой команды, быстро подает трехлинейку. Офицер, сняв фуражку, отдает ее Рапоте, кладет ствол на бруствер и утаптывает ногами площадку в зыбучем песке, нащупывая точку опоры. Щека привычно вжимается в отполированное дерево приклада. На несколько секунд стрелок закрывает глаза, передергивает затвор, досылая патрон в патронник, с силой выдыхает сквозь сжатые губы и едва слышно шепчет:

— Прости и управь, Господи…

Палец по миллиметру тянет спусковой крючок. Выстрел в утренней тиши бьет резко и оглушительно — солдаты испуганно вжимают головы в плечи: началось! Пуля калибра 7.62 с математической точностью ввинчивается в линзу бинокля германского офицера, разбрызгивая по окопу осколки стекла и ошметки мозга. Тело с половиной черепа отлетает назад, впечатывается в стенку окопа и грузно сползает вниз.

Шипя, взлетает ракета, слышится истошный крик унтера Рапоты:

— В атаку, ребятушки, пошли-пошли! Шевели задницей за царя и отечество! Не торчать на месте, кочерыжки, покосит!..

На открытом пространстве, выбравшись из окопа, новобранцы бестолково суетятся, плохо понимая, куда бежать и зачем. Перед ними оказывается Рапота с шашкой и наганом, его лицо страшно:

— Расстреляю, суки-и-и-и, вперед!!

Рваная цепь — многие отстали, кто-то вообще завалился обратно в свой окоп — двинулась в сторону немецкой оборонительной линии, расцвеченной огоньками выстрелов. Чуть поодаль другую цепь молдат, беспрестанно кланяющихся перед пением пуль, увлекает за собой Гуляков. Раздается нестройное «ура!» — безысходное и отчаянное, которым наступающие пытаются заглушить ужас.

Шаг влево, два вправо, пять прыжков вперед — чтобы затруднить врагу прицеливание… Бегущий Гуляков натыкается на стоящего на коленях солдата — того, что первым вывесил поверх гимнастерки нательный крест. Тот, стоя на коленях и не обращая внимания на настырно зудящие вокруг пули, истово бьет себя двумя перстами в лоб, живот, погоны и, раскачиваясь, выкрикивает фальцетом в небо:

— Отче! Наш! Иже! Еси!

Гуляков сходу бьет в его голову кулаком, в котором зажат револьвер. Рядовой катится по земле, закрывая лицо руками, и в голос воет.

— Встать, пошел! Бог — там, здесь его нет!..

Штаб-ротмистр вздергивает солдата за шиворот на ноги, увлекает за собой. Оружие воин потерял, едва выбравшись из окопа, и теперь бежит за офицером с пустыми руками.

Линия обороны неприятеля возникла перед цепью вдруг и сразу, казалось ведь, что до германского окопа еще бесконечно долгий путь. Стрельба затихает, сменяясь руганью на двух языках в рукопашной. Так обычно дерутся звери за территорию или самку — самозабвенно, на инстинктах, отключив мозг, как ненужный орган в драке. Новобранцам она понятнее, чем воинская наука — как в родной деревне на Святки, только не до первой крови, а до раздробленных голов и выпущенных кишок. И вот уже все меньше криков, и все больше — стонов.

Рычащий в запале боя Рапота штыком пригвождает немца к стенке обшитого досками окопа, пытается выдернуть трехлинейку, но не может, бросает ее и двумя растопыренными пальцами бьет в глаза другого набегающего противника. Тот орет и падает на колени. Унтер разбивает ему голову треногой от пулемета, подвернувшейся под руку.

Сверху на Рапоту наваливается упитанный офицер в очках, привязанных к голове бечевкой, и тянется с кортиком к горлу. Рапота хрипит что-то нечленораздельное и обеими руками, дрожащими от напряжения, из последних сил сдерживает жало клинка в сантиметрах от горла.

На них натыкается Гуляков, он пытается выстрелить в обтянутую шинелью спину немца, но в нагане кончились патроны — раздается пустой щелчок бойка. Штаб-ротмистр боковым зрением выхыватывает щуплую фигуру прижавшегося к стенке окопа солдата из своей роты. Тот — в ступоре, в остекленевших глазах — ужас, за ремнем на поясе — топор. Гуляков выхватывает его и, чуть присев, как с колуном перед суковатой чуркой, двумя ударами отрубает голову немца. Обезглавленное тело несколько секунд сучит ногами и беспорядочно машет руками.

Из-под него выбирается черный от чужой крови Рапота, без сил садится на дно окопа и, отдышавшись, дрожащими руками достает портсигар, протягивает папиросу Гулякову. Закуривает сам, раз за разом с силой втягивая в себя дым, который из него почему-то не выходит, задерживаясь где-то в утробе. Вокруг разноязыко голосят раненые.

В окоп вваливаются солдаты — то ли из подкрепления, посланного вдогонку первым ротам наступающих, то ли предусмотрительно отлежавшиеся на нейтральной полосе. Унтер хочет что-то им сказать, но только машет рукой, прогоняя прочь. Протирает рукавом залитые кровью два солдатских Георгиевских креста на гимнастерке и хрипит:

— Иваныч, с меня причитается…

— Сочтемся.

Гуляков, сунув папиросу в зубы, подзывает рядового — тот так и стоит рядом, не в силах оторвать взгляда от отрубленной головы, валяющейся у него под ногами.

— Как звать, воин? — спрашивает штаб-ротмистр, запихивая ему обратно за ремень окровавленный топор.

— Добрый я…

— Да вижу, что не сатрап. Фамилия?

— Фамилия Добрый, вашбродие.

— Рапота, этого — в обоз дрова колоть. Нет у нас тут партизан Давыдова. Чтоб я его больше на передовой не видел…

ГЛАВА 2

Канадский Галифакс был заурядным портовым городом, хотя и закладывался как опорная британская атлантическая база в Северной Америке. В 1917-ом Галифакс в буквальном смысле прогремит на весь мир, когда в порту рванет загруженный тысячами тонн взрывчатки французский транспорт «Монблан», стерев с лица земли припортовый район Ричмонд, погубив, ранив, лишив зрения около одиннадцати тысяч человек.

Но это будет через полгода, в декабре, а весной Галифакс являл собой обычное портовое захолустье, о котором за пределами Канады мало кто знал — деревянные дома, которые порой заваливаются от порывов ветра, пяток кабаков, школ и церквей и множество пакгаузов. Вся жизнь городка крутилась вокруг порта, прибытия и отплытия пароходов, уходящих отсюда в Европу.

«Христианиафьорд» ошвартовался в порту Галифакса в один из апрельских дней. Свинцовую воду, плюхающую в пирс, сечет снежная крупа, портовые матросы одеты в меховые куртки.

— Да, весной здесь еще и не пахнет. Унылая дыра, господа. Вы как хотите, а я даже на палубу не выйду. Да пограничники и не выпустят — всерьез, кажется, взялись. Но давайте еще партийку, — с напускным безразличием, задергивая шторку иллюминатора, говорит мужчина в бархатной жилетке, щуплого телосложения, но с непропорционально огромным животом. На его голове — седина, но бакенбарды еще сохранили рыжий оттенок. Он вытягивает из кармашка жилета за массивную золотую цепь неожиданно маленькие часы, качает головой, и возвращается за овальный стол в центре большой каюты, где сидят еще трое. Раздающий профессионально раскидывает кар-ты — они разлетаются по сукну точно к игрокам.

Один из них — брюнет с беспорядочной смоляной шевелюрой, крючковатым носом и вишнево-пухлыми губами — нервно закручивает в пружину небольшую бородку-эспаньолку и отрывисто, с паузой между словами — манера профессиональных ораторов — говорит:

— Гершон, ты — паникер. Ничего они не ищут.

— Я не паникую, а высказываю озабоченность. Третий час стоим. Если бы не искали ничего, Лева, мы бы давно отплыли. Транзитные пароходы подолгу здесь не держат, уголь загрузили — adieu. На борту более двухсот русских политэмигрантов. Если на каждого хотя бы по десять минут, мы тут до утра простоим. И пограничники этого не могут не понимать.

— Канадские пограничники так же ленивы и неповоротливы, как и прочие другие. И алчны, — мужчина с эспаньолкой снимает пенсне, капает на стекла по капле «Белой лошади» из своего стакана, ожесточенно трет бархоткой. — Американцы нас выпустили, значит, и у канадцев рвение чисто показное.

— Лева, ты — романтик, — вздыхает Гершон. — Придумываешь сам для себя благополучный исход любого дела и свято веришь в то, что так и будет. Ты на Манхэттене жил в лучших апартаментах, сладко ел и мягко спал. И свято уверовал в то, что с комфортом и до России добраться — раз плюнуть.

Тот, кого называют Львом, бросает карты, быстро подходит к иллюминатору, широко распахивает его, несколько раз шумно вдыхая холодный воздух. Оборачивается и зло, одними губами, улыбается:

— Я даже больший реалист, чем ты, Гершон. Я не свято верю, а просчитываю. Марксист обязан опираться не на эмоции, а на холодный расчет. В Одесской тюрьме я знал, что надзиратель через три месяца попросит мзду за послабление режима, за возможность получать литературу и хорошую еду. Он попросил через два месяца. Арифметическая погрешность…

Раздается стук, в каюту один за другим входят три офицера.

— Военно-морские силы Канады. Господа, пожалуйста, документы и личные вещи к осмотру…

Игроки бросают карты, раскрывают уже приготовленные саквояжи. Пока два офицера бегло оглядывают нехитрый скарб, третий — судя по возрасту, он и по званию старший — направляется прямиком к тому, кого звали Львом. Тот делает вид, что не может справиться с замком своего саквояжа. С бесстрастным лицом, какое бывает только у пограничников и судей, офицер открывает паспорт, читает вслух:

— Бронштейн Лейба Давидович, — пограничник раскрывает страницу с визами. — Следуете из Соединенных Штатов Америки с пунктом назначения Петроград, Россия?

— Любезный, судя по всему, вы прекрасно умеете читать. Зачем вам мои слова? Думаете, скажу: нет, я Франсуа Вольтер, следую в Антарктиду?

— Потрудитесь открыть ваш саквояж.

— Там американские газеты с моими статьями. В них вам будет сложно разобраться.

— И все же я хотел бы взглянуть. Читать не стану, хотя буквы знаю, — уголок рта пограничника едва заметно дернулся вверх, что, очевидно означало некую эмоцию, граничащую с улыбкой.

Лейба Давидович распахивает саквояж и отходит в сторону и чуть назад, оказавшись у офицера за спиной. Тому это явно не нравится:

— Я бы попросил вас, господин Бронштейн, встать вот сюда.

Тот подчиняется и встает у стола, сложив руки за спиной. Выпячивает хилую грудь и поминутно нервно облизывает губы, отчего они становятся похожими на свежее мясо. Выражения глаз за стеклышками пенсне не разобрать.

Офицер, не снимая перчаток, ворошит кипу газет, обнаруживая между ними журнал с томной девицей на обложке — из одежды на ней только черные чулки в сеточку.

Бронштейн, вздернув подбородок, быстро произносит:

— Это — сувенир, к темам моих научных интересов отношения не имеющий…

Пограничник снова сделал движение уголком рта:

— Господин Бронштейн, меня и ваши научные интересы не интересуют. А вот это, пожалуй, любопытно…

Под журналом с девицей обнаруживаются плотно уложенные пачки долларов в банковской упаковке.

Один из пассажиров хрустит суставами пальцев, другой принимается набивать трубку, третий со словами «душно здесь» идет к распахнутому иллюминатору. Хозяин саквояжа подскакивает к нему и пытается запихнуть обратно газеты. Ему не позволяют. Один из офицеров подходит к двери, приоткрывает, что-то говорит, в каюту входят двое в штатском, будто ждавшие там именно такого развития событий.

Один из пограничников защелкивает саквояж, опутывает ручки шпагатом, опечатывает карманным пломбиром. Старший интересуется:

— Вы заявляли властям о пересечении границы с валютой Соединенных Штатов Америки? Имеются ли разрешительные документы на сей счет?

Лейба Давидович всем видом демонстрирует полное непонимание с возмущением:

— Да помилуйте, это гонорары за публикации и лекции в университете! Это мои личные средства, и я имею право их перевозить, не ставя в известность никакие власти!

Старший офицер прячет в кожаную сумку на бедре паспорт пассажира:

— Господин Бронштейн, вы же образованный человек и прекрасно отдаете себе отчет в том, что совершаете преступление. Здесь более чем солидная сумма, требующая декларирования. Я вынужден задержать вас в Галифаксе, господа, до выяснения обстоятельств…

Хозяин валюты не выдерживает и срывается на крик:

— Вы творите произвол похлеще, чем российская охранка! Уверяю вас, господа, скоро вы будете приносить извинения, а я подумаю, принять ли их!..

Попутчики Бронштейна выходят сами, а его самого, отчаянно сопротивляющегося, двое в штатском выводят, крепко взяв под руки. Он, как заведенный, выкрикивает:

— О, Господь мой Бог! Неужели никто не поможет сыну вдовы? Неужели никто не поможет сыну вдовы?..

Не проходит и нескольких часов, как вся четверка, хохоча, вваливается в свою каюту. Бронштейн задвигает саквояж ногой под кровать, подходит к столу, свинчивает крышку с бутылки, умело крутанув ее, делает из горлышка большой глоток и весело интересуется:

— Ну и кто из нас романтик, Гершон?..

«Христианиафьорд» бодро отвечает ему прерывистым гудком. На пирсе орут матросы, отдающие швартовы, пароход дрожит и дробит ледяную воду винтами.

В припортовом ресторанчике, заслышав этот гудок, старший офицер-пограничник отхлебывает из высокого стакана сразу едва ли не треть пинты крепкого пива и говорит своему коллеге:

— Это не в меня плевок, а в лицо всем военно-морским силам и стране! Депеша с предписанием отпустить Бронштейна и всю эту марксистскую банду пришла из Лондона за подписью Его Величества. И никогда еще не было, чтобы депешы с такой скоростью шли! На десять тысяч долларов революцию, может, и не устроишь, но полк вооружить можно. Я ничего не понимаю, Пол. И я страшно зол. Дело не в русских — пусть сами разбираются со своими политическими диверсантами и выясняют, зачем они обратно в Россию вдруг полезли отовсюду. Просто его торжествующую рожу, когда он забирал свой саквояж, я никогда не забуду…

* * *

В марте 1916 года штаб 267-го пехотного полка разместился возле белорусского озера Нарочь в усадьбе статского советника, проходившего по фискальному ведомству и под военный шумок сбежавшего в нейтральные Нидерланды. В страну Рембрандта и пива он прибыл не с пустыми руками — прихватил собранные за полгода по всей Виленской губернии поземельный налог и процентный сбор с акционерных предприятий. А на родине оставил сошедшую с ума супругу и оправдательное письмо: «Невыносимо мне более глядеть на страдания Отечества, увязшего в войне из-за бездарности армейской верхушки и предательства гнилой интеллигенции, продавшейся врагу».

Жена его целыми днями бродила по усадьбе, выпрашивая у офицеров «ружье, чтобы избавить от этого подлеца мир». Те опытным путем определили, что отвечать примерно следует так: «Сударыня, вскорости нам подвезут новые ружья, которые гораздо удобнее для дамы, чем нынешние — тяжелые, опасные и воняющие порохом». После чего та моментально успокаивалась на какое-то время.

Только что закончилось совещание штабных офицеров. Командир полка подполковник Лозинский раздраженно и, как со стороны могло бы показаться, бессмысленно черкает что-то на карте толстым красным карандашом. Два офицера секретной части убирают со стола бумаги в железный ящик с замком. Трое курят, отойдя к противоположной стене, чтобы не дымит на некурящего комполка, и разглядывают на стене коллекцию старинного оружия беглого статского советника — палаши, алебарды, шашки, пистолеты.

Гуляков снимает с гвоздя дуэльный пистолет, взводит изогнутый курок, щелкает спуском.

— Александр Иванович, не стоит твоего внимания, — улыбается довольно пожилой уже поручик с тонкой дамской папироской. — Для командира батальона смерти это баловство. Тебя я не представляю в поединке с пистолетиком. Пулемет — куда еще ни шло, хотя с ним сходиться неудобно.

Гуляков, вздохнув, вешает пистолет на стену:

— Оружием, Сергей Гаврилович, выбирать надобно гранаты, тогда сходиться вообще нужды не будет…

Все смеются, но Гуляков кажется серьезным:

— Я бы, господа, удовлетворения на аэропланах попросил. Если на двух машинах лоб в лоб сойтись, труса отпраздновать не выйдет. Хожу сейчас в полевой авиаотряд, по мере сил постигаю технику. «Илья Муромец» триста пудов бомб берет на борт. Нам пару таких богатырей — сколько пехоты сберегли бы. Вон генерал Брусилов это понял, аэропланы не стеснялся применять…

Штабс-капитан с черной повязкой, прикрывающей пустую глазную впадину, погасив окурок в кадке с фикусом, вздыхает:

— А если таких аэропланов сотню, то мы, кроты пехотные, без надобности будем. Знай себе — летай, бомби германца, не война, а сказка…

Два ординарца заносят большую корзину со снедью, офицеры оживляются в предвкушении подведения итогов совещания. Ординарцы ставят на стол несколько бутылок вина и пару графинов водки, нехитрую закуску, столовые приборы, которыми удалось разжиться у умалишенной хо-зяйки.

Лозинский берет рюмку и, осторожно вытянув губы, пробует водку, перекатывая во рту. Удовлетворившись ощущениями, кивает головой и тяжело поднимается из кресла:

— Господа офицеры! За успех вчерашнего дела! Полк удостоен похвалы командующего. Хотя, положа руку на сердце, нас тут поставили, чтобы мы легли. Как и было задумано, германец решил, что это мы здесь, а не генерал Брусилов под Луцком, в наступление пойдем. Замысел удался. Всех благодарю за службу!

Офицеры гремят стульями — «Служим Отечеству!» — садятся, синхронно опрокидывают рюмки и дружно хрустят пупырчатыми июньскими огурцами. Поручик Сергей Гаврилович опять откуда-то выуживает дамскую папиросу, но, покатав ее в толстых пальцах с въевшимися в кожу черными пороховыми точками, с сожалением откладывает.

Лозинский наполняет третью рюмку:

— Господа, прибыл представитель ставки проездом от Юденича. Пару недель пробудет у нас. Знакомьтесь, господа, ротмистр Калюжный…

Гуляков видит знакомые, только чуть огрубевшие, черты лица вошедшего офицера — хищные крылья античного носа, как будто приклеенный ко лбу смоляной чуб, буравчики черных глаз.

— Андрей! Калюжный! Вот кого не ожидал увидеть не с шашкой, а с бумажкой!

— Узнаю Гулякова: кто в рукопашную не ходит, тот штатский жулик. Здравствуй, Саша…

Калюжный осторожно обнимает товарища по училищу, словно портной, снимающий мерку.

Гостя усаживают за стол, ставят перед ним рюмку и прибор, хотят налить водки, но тот качает головой и жестом показывает на бутылку с вином. Пехотные труженики разглядывают свежую форму штабного служаки, ушитый по фигуре китель, белые, будто сегодня намеленные аксельбанты, ухоженные руки.

— Ну, рассказывайте, что-нибудь, ротмистр. Мы тут уже плешь проели друг другу своими разговорами, — Лозинский откидывается в кресле, изображая интерес.

Калюжный, отправив в рот кусок говядины с кровью, честно пытается его прожевать.

— Неспокойно, господа. Голодных много, очереди за хлебом. Тыл разваливается, народ устал от войны.

Комполка замечает мучения гостя:

— Да оставьте вы это мясо, ротмистр, оно непобедимо, подметку легче съесть. Империя рушится, а граждане — на винных складах. Конечно, устанешь, утомительное это дело — водку жрать, не просыхая…

Лозинский так и не дошел до любимого тезиса о том, что только армия пока еще способна не позволить Везувию похоронить Помпеи — раздается тянущий за душу свист снаряда и близкий разрыв. В зале со скрипом качается внушительная люстра с десятками хрустальных — каждый по килограмму, не меньше — подвесок: все разом смотрят вверх, прикидывая, куда та может рухнуть.

Подполковник просит Гулякова:

— Ротмистр, сходите, гляньте, что там такое.

Гуляков надевает фуражку, выходит из здания и ждет, пока глаза привыкнут к темноте. Доносится треск ломаемого кустарника и сдавленные ругательства — из сада появляется дежурный офицер — начальник караула.

— Что это было? — интересуется Гуляков.

Начкараула радуется, что можно с кем-то поделиться распирающей его праведной злостью:

— Да свои! В артдивизионе новые орудия получили, зарядили одно фугасным, чтобы на рассвете испробовать. А какой-то засранец ненароком спуск нажал — там другая конструкция, инженеры, мать их в станину…

Гуляков, пользуясь случаем, идет по нужде к ближайшему дереву, задирает голову и разглядывает поземку ярких звезд на угольном небе:

— Повезло, с перелетом ушел, а то еще горячего не подавали…

Из открытого окна доносится звон бутылок и взрыв хохота, смолкающий, когда кто-то из офицеров произносит тост:

— Господа, за Отечество и армию! Господин подполковник! Петр Петрович! Ваше высокоблагородие, за вами — хоть в Африку!..

Устроенной штабной жизни приходил конец. Спустя три дня дивизион крупповских полевых пушек калибра 150 мм, скрытно развернутый немцами в трех верстах, накрыл усадьбу первым же залпом. От штабс-капитана, дежурившего в тот день по штабу, остались одна повязка с глаза и ноги в начищенных сапогах. По развалинам бродила каким-то чудом уцелевшая хозяйка, таская за ремень трехлинейку с разбитым прикладом.

* * *

Шнапс, задрав ногу, обильно опрыскал раскалившееся на солнце колесо аэроплана и для закрепления эффекта дежурно гавкнул на пузатую резину. Авиаотрядному псу было скучно. Ничего сегодня не происходит — фонтанирующая сказочными ароматами полевая кухня не едет, добрый солдат Тимофеич, не жадный на кусочек вкусного, куда-то подался на старой кобыле, а злой унтер, шпыняющий не по делу, раскидал на солнце вонючие портянки и визгливо храпит в обнимку с винтовкой в тени крыла огромной этажерки. Шнапса она раздражала тем, что почти каждый день тарахтела так, что перебрехать нереально, и поднималась в небо, где по природе вещей быть положено только птицам.

Кобеля взметнул хруст веток в лесу, в следующую секунду его усеянное репьями тело уже неслось навстречу выбравшемуся из зарослей орешника рыжему коню с офицером в седле.

— Здорово, Шнапс, — спрыгнувший с коня треплет пса по башке и быстрым шагом направляется к командному пункту на опушке.

Все подходы к нему занимает огромный штабель снарядных ящиков. Два заспанных распаренных солдатика с неуставно голыми тщедушными торсами выскакивают из прохода между ящиками, изображая рвение, но сообразив, что из обмундирования на них только штаны, кидаются обратно одеваться.

На полянке между ящиков тлеет кучка угольков, из них выглядывают почерневшие сморщенные бока картофелин.

Гуляков подходит к срубленному из тонких сосенок столу, берет чайник, заливает угли, делает несколько глотков, а остатки воды выливает себе на голову. Отряхивает ладонью ершик волос с двумя седыми прядями и глядит на топчущихся поодаль аэродромных служак.

— У вас мозгами как, воины, еще не испеклись? Здесь пятьсот пудов авиабомб. Желаете, чтобы пуговицы от ваших штанов вон за тем лесом нашли?

Солдаты послушно глядят в указанном направлении. Там в ответ грозовым раскатом долбят разрывы снарядов, вызывая в зарослях птичью панику.

— Где поручик Берестнев?

— Как давеча улетел, так и не возвращался, вашбродие.

— Есть еще кто из пилотов?

— Боле никого, все разлетелися.

— Ну, так и я разлечусь…

Офицер снимает с гвоздика, вбитого в березку, шлем и краги, вешает свою фуражку и идет к самолету, на ходу застегивая шлем. Возле аэроплана сопящий спросонья унтер суетливо наматывает портянки. Гуляков взбирается на крыло. Унтер, прижав винтовку к груди, причитает:

— Вашбродие, приказ у меня до аэроплана никого не допускать! Не подводите под трибунал! Башку снесут — почему дозволил!

— Не гунди, служивый. Германцы во фланг зашли, времени нет на согласования. Скажешь: ротмистр не подчинился и злостно улетел на разведку. А оружие — отнял…

Офицер выдергивает из рук унтера винтовку, бросает ее в кабину, запрыгивает туда сам.

— От винта!..

Двигатель рычит, винтом разгоняя вокруг травяные волны. Унтер-офицер, прижав рукой фуражку, обреченно наблюдает за вверенным ему летательным аппаратом, нехотя разгоняющимся по полю.

* * *

— Ну, куда нам без картохи. Офицера сытно кормятся, по-людски, а нам — каша с кашей через день, — солдат из аэродромного охранения с перемазанной сажей физиономией, выковыряв из залитого костра очередную картофелину, сноровисто ошкуривает ее и засовывает в рот.

— Етишь его, гляди, подбили, — толкает его товарищ, показывая на дымную точку на горизонте. Аэроплан, по всему видно, тянувший на аэродром, раскачивается в воздухе и пропадает за лесом.

Унтер-офицер, снова разутый и распоясанный, приподнимается с шинели, на которой лежит:

— Ну вот, отлетался, голубь. Не расшибся если — все равно пропал, там немчура в пол-версте, сейчас стреножат. Так шта сам теперь не гунди…

… Свои окопы — вот они, кажется, рукой подать. Гуляков сквозь жгучий пот, пеленой застящий глаза, уже видит изломанную линию желтых брустверов на кромке леса. Ноги вязнут в песке, поручик на его плечах с каждым шагом тяжелеет, нужно приседать и подсаживаться под ношу поудобнее. Сверху и сбоку тонко тренькают пули, взбивая впереди фонтанчики высохшего суглинка. Пять пудов безвольно обмякшего тела он тащит уже саженей триста — оттуда, где дымит черным то, что недавно было аэропланом. Сесть, чтобы подобрать сбитого Берестнева, а затем и взлететь с короткого картофельного поля, как-то удалось, но вот до своих дотянуть не вышло. Наловчился германец заградительный огонь ставить. Когда три-четыре пулемета с разных точек перекрестно бьют по низко летящей этажерке, мало у нее шансов, уж больно цель заметная.

— Давайте, браты, чуток остался, — пожилой фельдфебель выглядывает тяжело бредущую по полю фигуру, порывается выскочить из окопа, чтобы помочь, но благоразумие берет верх, и он передергивает затвор трехлинейки. — Огонь, ребяты, затыкай немчуру!..

Окоп взрывается хлопками выстрелов — помешать противнику свободно выцеливать тех двоих на поле, прикрыть, помочь им пройти последние метры…

Гуляков переваливает раненого через бруствер и головой вниз сползает в окоп следом, сдергивает шлем, отирает рукавом лицо и натужно отхаркивается, сплевывая вязкую слюну, черную от гари. Из рваной раны на голове Берестнева, мешком лежащего на дне окопа, вялой струйкой бежит кровь. Штаб-ротмистр зажимает ее ладонью и стонет от жгучей боли в багрово-красных, покрытых волдырями руках.

— Доктора и подводу, быстро!

Фельдфебель комкает плащ-палатку, подкладывает под голову раненого:

— Вон, на опушке подвода, и санитар там, и докторша. Сейчас подмогнут, потерпите. А на вот водочки, господин ротмистр!

Он шустро свинчивает крышку с фляги, протягивает Гулякову. Тот морщится, и старик-фельдфебель, крутанув фляжку, обильно глотает сам.

— Вот же удача какая, я думал — ну всё, хана, не дойти вам, дырок в спинах понаделают. До ста лет проживешь, вашбродие, не идет к тебе пуля…

В ходе сообщения появляется толстый, страдающий одышкой, санитар, а следом за ним — стройная женщина в сером платье с красным крестом на груди. Она локтем отодвигает в сторону Гулякова, заслоняющего свет, приседает возле поручика и щелкает замками потертого саквояжа, поданного санитаром. Прижимает тампон к ране, распечатывает пакет с бинтом, рванув облатку зубами, и сноровисто перетягивает голову так, что на виду остаются только нос и покрытые копотью уши Берестнева.

Выстрелы стихают, и сразу становится слышным пение птиц в лесу. Окопное воинство звякает снимаемыми касками, шуршит кисетами. Гуляков двумя пальцами выуживает из кармана портсигар и, морщась от боли в обожженных руках, пытается его открыть.

— Вашбродие, погодь, не мучайся, — фельдфебель достает из портсигара папиросу, сует ее в рот Гулякову и подносит спичку. Тот садится на дно окопа, вытянув ноги, глубоко затягивается и прикрывает глаза: напряжение понемногу отпускает.

Многие на войне, выйдя из ситуации, когда жизнь дешевле копейки, или ничего не помнят, или их память вываливает беспорядочные и бессвязные куски событий. У Гулякова не так. После того, как смерть побывала рядом — колкими мурашками пробежала по затылку, мазнула холодом по солнечному сплетению — но они с ней почему-то разминулись, его мозг всегда показывает ему кино, хочет он этого или нет. В голове выщелкиваются последовательные кадры — срезы, четко выстроенные хронологически: взлет, фланговая группировка противника внизу, разворот, Берестнев, лежащий на поле возле аэроплана, посадка-взлет-посадка, пламя и боль в руках, тяжесть тела на плечах, чмоканье пуль в песок…

Через раскинутые ноги Гулякова с носилками перешагивают санитары, уносящие поручика с головой, похожей на белый шар с красными узорами. Доктор, идущая следом, замечает кисти Гулякова цвета свежесваренных раков с папиросой, бережно зажатой большим и указательным пальцами.

— Что с вашими руками? Чем вас?

— Ротмистр Гуляков.

— Ламберт. Александра Ильинична. Так чем ошпарились?

— Маслом из пробитого мотора. Не смертельно.

— Да что вы говорите. Хотя — соглашусь. Самое худшее для вас — папироску держать нечем будет…

Докторша, порывшись в саквояже, достает склянку и бинт, приседает возле Гулякова. Тот растопыривает пальцы и, с силой зажав мундштук папиросы зубами, наблюдает, как руки покрываются коричневой остро пахнущей мазью, а затем и бинтом.

— Да не изображайте вы колоду, ротмистр. Стон — это не слабость, а реакция, — быстро глянула она на его лицо с бисером пота на лбу.

Из-за спины доктора высовывается старый фельдфебель:

— Ничего, вашбродие, чай, на роялях не играть. Заживет! Лошадиная моча от обжогов помогает — первейшее дело, скажу я вам. У нас на хуторе у одного самогон на печи взорвался, весь пожегся, кобыла оправилась, его из ведра облили — лучше прежнего стал!

— Ну, так чего стоите, любезный, быстро кобылу офицеру, только помоложе, — говорит Ламберт по-медицински строго. Фельдфебель подхватывается и бежит по ходу сообщения. Доктор и ротмистр улыбаются с ощущением, какое бывает у пассажиров на одном сиденье, и кивком головы прощаются. Оценивающий мужской взгляд сзади она чувствует и оборачивается:

— Да, и загляните завтра в лазарет на перевязку…

Она уходит, а Гуляков задумывается над тем, зачем ему вид женщины сзади. А еще больше — над реакцией мужского организма, которую этот вид вызвал. Эта реакция, по его убеждению, здесь столь же противоестественна, как чувство голода в морге. А еще у него возникает предчувствие, что все это кончится чем-то недобрым. Потому что война не терпит, чтобы ей изменяли.

* * *

Если и есть где-то стопроцентная концентрация ощущения войны как беды, то это не под пулями и разрывами снарядов, а там, где в одном месте собрано много увечных. И не выздоравливающих, а свезенных для обработки ран в военно-хирургический госпиталь первой линии.

Здесь все наполнено запахом немытых тел, ихтиолки, спирта, гноя, мочи и дерьма. Между сколоченных из дерева кроватей, под не прерывающийся ни на секунду аккомпанемент произносимой вслух боли — бредового бормотания, криков и стонов раненых — бродит усталый, совсем молоденький священник. Пух на румяных щеках едва пробился, бородка из русых жидких волосиков скрутилась в пружину. Он тщится выглядеть солидно, как и подобает лицу духовного звания, знающему доподлинно о том, о чем миряне только догадываются — о соприкосновении жизни со смертью. Но выходит плохо, ибо батюшка то и дело сбивается на сиюминутное, земное — бросается помогать сестрам то поднять раненого с носилок на кровать, то вынести во двор отмучившегося.

Отерев с рук чужую кровь, которой испачкался, схватившись в очередной раз за носилки, он опустошенно присаживается на ящики с бинтами, свесив между коленей руки с зажатым в них молитвословом. И случайно замечает содержимое большого короба с ручками для переноски поблизости: первой бросается в глаза волосатая нога с нестрижеными загнутыми ногтями, тут же — руки с неестественно скрюченными пальцами, и еще что-то красное, парное, сизое и страшнее. «Господи, дай мне сил перенести этот ужас и не тронуться умом», — совсем не канонически, «своими словами», словно новообращенный, завыло про себя духовное лицо. Пробегавшая мимо сестричка в заляпанном кровью переднике, завидев предобморочное состояние батюшки с меловым лицом, обвисшего в позе сидя, сует ему кружку с водой, но он качает головой и отстраняет ее руку, почувствовав подступающую тошноту.

От тягостных ощущений в утробе его отвлекает бородатый санитар в кожаном фартуке, пытающийся втащить вовнутрь не струганный огромный гроб. Его расклинило в дверном проеме — ни взад, ни вперед. Санитар чертыхается и замечает приткнувшегося в углу священника:

— Ну-ка, батя, подсоби! Не домовина, а амбар!

Тот вскакивает и бестолково суетится возле, то беспорядочно толкая гроб острым плечом, то столь же хаотично дергая его на себя.

Гуляков дисциплинированно пришел в лазарет на перевязку (по крайней мере, так он объяснил это себе). Протиснувшись мимо санитара и священника, бьющихся с гробом, он озирается по сторонам, ища глазами доктора. Замечает возле грубо сколоченного стола, заваленного бумагами, и направляется к ней под быстрый речитатив «не надо, не надо, не надо…», доносящийся с одной из коек.

— А, ротмистр, здравствуйте. Надо же, я думала, вы не придете. Не героическое дело — по лазаретам ходить, тем более, что вас там кобылой исцелить обещали. Идите сюда, что вы там толчетесь. Тут вам не передовая, тут страшнее, да? Но не бойтесь. Вон, видите девушку — утку понесла? Фрейлина Ее Величества. На что неземное создание, и то уже не боится бинты со струпьями отдирать. А поначалу — сразу блевать. Садитесь, перевяжу.

Гуляков пристраивается с краю кровати рядом с чьими-то голыми ногами, быстро прячущимися под простыню. Ламберт приносит свежие бинты и склянку с мазью и, присев рядом с ним, тонкими сильными пальцами быстро разматывает повязку на одной руке. Когда остается последний слой бинта, она предупреждает:

— Потерпите, будет неприятно…

И без малейшей паузы резким движением срывает бинт с кисти. Лоб Гулякова покрывается испариной. Проделав то же самое со второй кистью, она предлагает:

— Кладите вот сюда руку, на весу же неудобно…

Она, закинув ногу на ногу, пристраивает руку Гулякова у себя на бедре. Он не дотрагивался до женского тела с момента выпуска из училища. Под его голой рукой гладкая ткань на округлости ноги, как ему показалось, сразу должна была раскалиться, и он сосредотачивается на том, чтобы рука лежала неподвижно и ни в коем разе не шелохнулась. От доктора пахнет все той же ихтиолкой, как и всё вокруг. Но к медицинскому запаху примешивается и что-то неуловимо-ароматное, неуместное в атмосфере, пропитавшейся тяжким духом изувеченной плоти — то ли сирень, то ли лаванда, то ли ликер… Гуляков опять внутри содрогается от предчувствия беды, каковая неминуемо придет, если он даст волю тому, что давным-давно было изгнано из сознания, жившего на военном положении.

— Вот и все. Еще укол надо, от инфекции. В то место, которое для седла. Снимайте брюки. Ну, хорошо-хорошо, в предплечье сделаю.

Она помогает Гулякову снять с одной руки китель, закатывает рукав исподней рубахи, протирает спиртом повыше локтя и втыкает иглу шприца.

— У вас не мышечная ткань, а деревяшка, иголка гнется…

Опуская рукав, она мимолетно скользит кончиками пальцев по рельефному трицепсу, задерживаясь на нем на неуловимо малую долю секунды, но это прикосновение — из тех, что обязательно фиксируются мужским подсознанием и не забываются.

— Больно было?

— Терпимо.

— Вы считаете себя выше боли? А в окопе вчера зубами скрипели украдкой.

— Я же не истукан.

— Ну, значит, показалось…

* * *

Не орел степной, улетая ввысь,

От родной степи удаляется,

А лихой боец — молодой казак

С красной девицей разлучается.

Ты не плачь моя ненаглядная,

Службу царскую я иду служить

Не один сам-друг, а с лихим конем…

Гуляков перед куском зеркала с бритвой, кое-как зажатой в забинтованной руке, не столько поет, сколько раздраженно бормочет старую казацкую песню.

— Аспид, вон пошел, без тебя весь изрезался! — он наугад сучит босой ногой, пытаясь отогнать трущегося подле черного кота со свалявшейся шерстью, похожего на мочалку трубочиста. Не выдержав домогательств, ротмистр отшвыривает бритву и выдергивает из стены штык-нож — кот на всякий случай, распластавшись по полу, исчезает под постелью из досок, уложенных на кирпичных столбиках.

Гуляков роется в вещах, выуживает банку консервов, вспарывает ее тремя движениями штык-ножа и вываливает содержимое в фарфоровое блюдо с изображением ангелочков, сидящих на облаках.

— Иди сюда, жри, подлец, полный набор необходимых воину питательных веществ.

Ротмистр, глянув в зеркало и обтерев лицо полотенцем, отгинает край жестянки, чтобы коту было удобнее. Тот с готовностью засовывает в банку всю морду до ушей.

Гуляков, хотя и приказал себе в первый фронтовой день забыть о мирной расслабленности и удовольствиях, все же ценит редкие минуты отдыха вблизи передовой, когда не нужно никого тащить в атаку, а потом подсчитывать потери, узнавая в останках дымящейся плоти то, что еще миг назад было боевыми товарищами. Когда можно побриться, надеть чистую рубаху, выпить крепкого чая, настоянного на только что сорванном можжевельнике, и лечь на постель, закинув руки за голову. И вот, на границе сна и бодрствования, он опять столкнулся с тем, что смакует неуставные ощущения: тонкие пальцы, осторожно наносящие мазь на обожженные руки, встречный взгляд через плечо, теплое бедро, обтянутое серой тканью, под рукой…

Гуляков трясет головой, встает и подходит к окну. У входа в лазарет в снарядной повозке, на скорую руку переоборудованной в ездовую, сидит Александра, держа вожжи. Калюжный что-то с воодушевлением рассказывает женщине, жестикулируя — видимо, изображает какой-то боевой эпизод в ролях. Женщина смеется — не на манер девиц, желающих непременно произвести впечатление на офицера и ради этого согласно подхихикивающих любой произносимой глупости, а заливисто и искренне.

Калюжный придвигается совсем близко к собеседнице, что-то говорит на ухо. Та отрицательно качает головой, взмахивает вожжами, рыжая лошаденка понуро бредет под темный свод липовой аллеи. Офицер спешит следом, что-то горячо доказывая. Александра снова смеется и пододвигается, освобождая Калюжному место рядом с собой. Тот садится, приобнимает возницу — дабы не свалилась ненароком — и повозка неспешно скрывается в вековых липах.

Гуляков набрасывает на плечи китель, подхватывает портупею и выходит, громко треснув дверью. Сыплется штукатурка, а кот ныряет под кушетку прямо с банкой на морде.

ГЛАВА 3

Близость передовой никак не влияет на лесное июньское буйство. Только чуть обеспокоеннее трещат сороки при отдаленных разрывах снарядов, да в еще более глубокие овраги забивается днем кабан. Лес, вне зависимости от действий 267-го пехотного полка, полон летних запахов молодого травостоя, юных цветов, исступленно носящихся бабочек, какого-то верещания, посвистывания, интимного шума и приватного треска. До увядания природы еще пара месяцев, и жизнь только зарождается, только начинается…

— Александра Ильинична, глядите — словно кровью набрызгано. Хотя она вам, конечно, надоела уже, — Калюжный соскакивает с повозки, не жалея галифе, падает на колени, рвет веточки земляники и подает попутчице букетик красных, только-только созревших, ягод. — Ну, я же прав, и вы в душе согласны с этим. Не место тут женщине. Зачем вы здесь, на пороховой бочке, среди мужичья — по зову долга или из интереса? Нет, я понимаю, конечно: патриотизм, Отчество в опасности, все как один, кто, если не я и так далее. Но, если оставить все эти погремушки репортерам и положить руку на сердце: вы в тылу можете сделать для Отечества не меньше, а больше, согласитесь.

— Ну, если только в цирке дрессировщиков перевязывать…

— Слышал я от ваших коллег, что вы сторонница не консервативного, а активного хирургического вмешательства в лечение пулевых и осколочных ранений. И тем самым добиваетесь впечатляющих результатов в лечении. У меня есть связи, я мог бы похлопотать, лазарет без вас не пропадет, а военно-полевая хирургия как нау-ка — потеряет.

— Андрей Тимофеевич, вы что — специально готовились к встрече со мной, докторов расспрашивали? И, пожалуйста, не надо этой песни — про то, что мне, утонченной, не в гнойных струпьях ковыряться, а в театральной ложе сидеть в промежутках между производством на свет ангелочков для мужа. Не продолжайте, спектакль в вашем исполнении вышел несколько иной, чем мне представлялось, но все равно он известный, а потому скучный до невозможности. Потому что я знаю, что в последнем акте…

Калюжный букетиком земляники проводит по обнаженной ниже локтя руке Александры, глядя ей в глаза. Та, не отрывая взгляда, берет несколько ягод и отправляет себе в рот.

— Ротмистр, а вы с Гуляковым ведь товарищи по училищу? Скажите, он всегда такой был… прямой, как шомпол, с уставом под подушкой?

Калюжный оживляется и бежит за очередной порцией ягод.

— До чего же верно… вы подметили! — стоя на коленях и выдирая всю траву подряд — землянику, ромашки, клевер, ротмистр поглядывает на стройные ноги на облучке. — Он из простых казаков, а у тех как: сказано батькой, что пряжка ремня в двух пальцах от нижней пуговицы — всё, закон. Хотя мне он больше напоминает норманна бесчувственного. Тоже всегда готов в Валгаллу прямым ходом, не разбирая дороги. Не хотел бы оказаться с ним в разных окопах. И дело даже не в том, что он пулей с тридцати шагов фуражку с головы снять может. Гуляков… он страшен тем, что страха в нем нет. Саша… Можно вас так называть? Саша, ну так я жду вас вечером после дежурства? Только не говорите «нет»!..

Он вываливает ей под ноги охапку травы и идет рядом, держась за повозку. И, болтая что-то романтически-необязательное, размышляет над тем, почему эта докторша с такой замечательной попой и ногами никак не среагировала на столичные перспективы, а принялась расспрашивать о солдафоне Гулякове.

* * *

Гуляков, сам не заметив, как, превратился на фронте в сову. Ночью все его чувства обострялись, это было что-то первобытное, навыки предков: он чуял запахи издали, различал в темноте не только силуэты, но и детали и слышал, если за версту хрустнула ветка. Вот и минувшей ночью он проверял охранение, пугая посты неслышным кошачьим появлением ниоткуда. А как рассвело, прилег вздремнуть на снарядных ящиках в окопе, укрывшись с головой шинелью.

Снилась ему скомканная бессмыслица, фрагменты чего-то целого, что он не мог охватить целиком и связать в одну картину: мать, вытаскивающая щепу из его босой пятки, рука священника, благословляющего людей позеленевшим медным крестом, стремительно приближающаяся земля с колючками на ней, крик женщины…

— Вашбродие! Господин ротмистр!..

Едва только солдат дотрагивается до его плеча, Гуляков уже стоит на ногах, застегивая крючок гимнастерки.

— Что там, Ступин?

— Госпитальная подвода на нейтралке застряла, к нам за раненым ехала!

— Вон там, вашбродь, где три дороги сходятся. Заплутал небось, мракобес. Там и докторша тоже…

В окопе, навалившись животом на бруствер и настроив окуляры бинокля, Гуляков выхватывает искомую картинку: попав колесом в воронку и сильно накренившись, стоит подвода, возле лошади лежа копошится возничий. А от подводы в сторону неприятельских окопов немец внушительных габаритов тащит женщину в знакомом сером платье. Александра пытается отбиваться кулаком, но на возбужденного амбала это не оказывает никакого видимого воздействия.

В голове Гулякова включается уже знакомый ему механизм, не дающий времени на обдумывание: тело действует, словно по программе, заранее заложенной и ждавшей своего часа. Он сдергивает с плеча солдата винтовку и бежит по ходу сообщения, расшвыривая в стороны солдат. Добежав до края окопа, далеко вдающегося в поле, он зубами срывает с указательного пальца правой руки бинт, вкапывается локтями в песок, впечатывает щеку в дерево приклада и с силой несколько раз выдыхает, успокаивая дыхание.

До немца, волокущего в свои окопы Александру, далеко — на границе не то что точности, а вообще дальности выстрела. В прицельную рамку силуэты едва видны. И они не статичны. Так, спокойно, это нужно, это можно сделать… Зафиксировать прицел, поправка, ветер… нет ветра… славно, уже лучше…

Гуляков плотно прикрывает веки и вращает глазными яблоками, медленно открывает глаза — мишень стала немного четче: спасибо тебе, Захарчук, за науку… Теперь поймать миг между ударами сердца…

— Прости и управь, Господи…

Палец в коросте от ожогов нежно тянет спусковой крючок — как травинку с божьей коровкой в детстве: наклонить, но чтоб не свалилась…

— Отпусти, сволочь!..

Александра растопыренными пальцами пытается добраться до красных — то ли перепоя, то ли с недосыпа — глаз сопящего мужика, бьет по голове, по бочкообразной груди. Но это то же самое, что кулаком долбить раскормленного хряка-двухлетка. Ее тошнит от сильнейшего запаха пота и зловонного дыхания мужика — какой-то смеси прелой соломы, чеснока, табака и шоколада. Сил уже нет, и вот-вот брызнут слезы, мигом сливая последнюю энергию, позволяющую сопротивляться.

— Komm, Hündin… («Пошли, сучка»), — утробный рык вдруг прерывается резким ударом, который отдается во всем теле Александры так, что заныли зубы, а в ушах зазвенело. Ее глаз не смог, конечно, уловить момента, когда в сальные волосы над ухом немца вонзилась разнесшая череп пуля из трехлинейки, лишь по щеке мазнуло упругим языком горячего воздуха. Громила отлетает в сторону и грузно заваливается, увлекая за собой женщину. Ее лицо, грудь и руки покрыты кровяным бисером, резко и знакомо пахнет плотью.

Она отдирает от себя руки, вцепившиеся в нее посмертной хваткой, и встает на колени, ошалело оглядываясь, не обращая внимания на выстрелы — германцы, наблюдающие охоту своего товарища из окопов и обозленные несправедливым ее исходом, открывают шквальную стрельбу. Женщина замирает в ступоре, не в силах двинуться. И вдруг снова ее сбивают с ног, на этот раз толчок был в спину, она падает лицом в песок, набрав его полный рот, а сверху на нее наваливается еще что-то тяжелое и жарко шепчет в ухо знакомым голосом:

— Лежать! Тихо, тихо, все хорошо…

Ротмистр, накрыв собой Александру, быстро прикидывает путь отхода так, чтобы хоть немного укрыться в небольших складках почти ровной местности. Он переворачивает женщину на спину, берет ее руки в свои, сжимает и, глядя в глаза, жестко командует:

— А вот сейчас — за мной, бегом, как курсистка на свидание, туфли — к черту! Не оглядываться! Пошли!..

Она знала, что просвистевшая пуля — уже не твоя, но все равно этот ужас преследовал ее потом долго, не давал спать, приходил и днем, когда где-то раздавались выстрелы. Казалось, свой окоп, такой родной и домашний, не приближается, а отдаляется. И если бы не сильная ладонь, тисками сдавливающая и тянущая так, что едва не выворачивает руку из плечевого сустава, она легла бы прямо там, на поле, и зарылась лицом в песок, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Гуляков переваливает обессилевшее женское тело через бруствер, где Александру принимают солдатские руки. Она сидит на дне окопа, плечи трясутся, но она стыдится этих слез. Платье задралось, обнажив стройные ноги до подвязок чулок. Гуляков пытается прикрыть их платьем, но Александра отталкивает его руку и поправляет одежду сама.

Ротмистр, отдышавшись, закуривает и интересуется:

— Зачем вы сами за раненым поехали, у вас что, санитаров не имеется?

Женщина, с отвращением оттирающая куском бинта кровь немца со своего лица, на миг теряется, но быстро приходит в себя.

— Ротмистр, а вы зачем сами из окопа выскочили? У вас что, солдат нет?

Ей помогают подняться, Александра отряхивает песок с платья и идет по ходу сообщения, уже очнувшись и совсем по-женски подобрав подол, чтобы не испачкаться в грязи и песке, не замечая, однако, что она в одних чулках — туфли остались на нейтральной полосе. Но вдруг останавливается и, обернувшись, улыбается Гулякову. Тот уже готов ответить на слова благодарности что-то дежурное: «Да что вы, не за что, право слово», но слышит:

— И еще, к вашему сведению: если курсистка надлежащего качества, то это к ней бегут на свидание, а не она…

* * *

Перед лазаретом, в ольховнике, возле штабеля наставленных в пять ярусов гробов, еще пахнущих свежеструганным деревом, с упоением заливаются соловьи. Поставив на один из вереницы гробов ногу, Калюжный тряпицей усердно начищает сапог, добиваясь ровного блеска голенища.

Выбравшийся из ольховника Гуляков похож на егеря, запившего горькую в своем лесу и под эту лавочку не выходившего оттуда в мир по крайней мере месяц: сапоги с каймой желтой глины, галифе и китель — в пятнах пушечного сала и еще бог знает чего. Дополняют картину грязные клоки бинтов, свисавшие с пальцев рук.

Калюжный возвеселился:

— Саша, ты зачем сюда? Ай, приболел? Вот беда-то…

Пробегающая мимо сестра милосердия с охапкой постиранных пижам хихикает, кинув быстрый взгляд на обоих.

Гуляков не успевает ответить — в дверях появляется озабоченная Александра в белых медицинских перчатках, испачканных кровью. Кивнув Калюжному, она делает выволочку Гулякову:

— Александр Иванович, вы требуете дисциплины от подчиненных, а сами перевязки прогуливаете. И что это вообще с вами? Вы сидели в засаде в луже, а врага долго не было?

— Александра Ильинична, прошу прощения. Ставили минное заграждение на фланге. Солдаты неопытные, пришлось по принципу «делай, как я». Не успел привести себя в порядок, извините…

В коридорчике, отделяющем дверь от помещения для раненых, в свете тусклой лампы Александра, шагающая впереди, вдруг резко останав-ливается, повернувшись к Гулякову.

— Ротмистр, тут сегодня полное сумасшествие, тяжелых много. Давайте-ка я вас потом перевяжу.

Гуляков с готовностью соглашается:

— Отлично, завтра… во сколько?

— Нет-нет, сегодня, а то, не ровен час, загноится — вы же этими руками, даже боюсь представить, что сегодня делали. Ближе к ночи. У меня. Если, конечно, вы в это время не окажетесь опять в каком-нибудь заминированном болоте…

Гуляков с облегчением вздыхает, выбравшись из спертого лазаретного воздуха. На лужайке неподалеку выздоравливающие офицеры, сидя в кружок на брезентовом полотнище, играют в карты. В центре — самовар и горка сушек, игроки поочередно наливают из него что-то в алюминиевую кружку, выпивают, трясут головами и закусывают, хрумкая сушками. Один терпеливо, раз за разом, пытается исполнить гамму на гармошке.

Гулякова у входа ждет Калюжный:

— И милосердные богини приняли воина в исцеляющие объятия…

— Андрей, тебя только могила исправит. Ты хоть что-то без ерничанья способен сказать?

— Ну, надеюсь, ее еще не вырыли ту могилу. А всерьез — вот пошли, присядем, потолкуем. Всерьез — можно, и даже нужно…

Офицеры идут в тень деревьев, снимают со штабеля один из гробов, садятся на него. Гуляков, измотанный службой, чувствует подступающее раздражение: вместо того, чтобы скинуть грязные тряпки, помыться, побриться и, наконец, вытянуть гудящие от беготни с минами ноги, придется слушать живущего где-то на другой планете штабного франта с начищенными зубным порошком аксельбантами.

— А помнишь, после экзамена шампанское ночью на крыше казармы пили? Ты еще тогда нас на вдову променял, сбежал в самый разгар гулянки. Славно было, бесшабашно. Куда все подевалось? Ну, знали, что война — не прогулка. Но разве таким все виделось? Не говорю про балы, эполеты, шашкой по горлу бутылки шампанского и восторженных купчих штабелями — это заманиха для юнкеров. Но, Саша, чтоб вот такой бардак с самого верха до низа! Гнусность, тупость, трусость на фронте — дурной сон просто…

— Ты всю пашню-то одной бороной не приглаживай, — устало отвечает Гуляков. — Давно бы в Ростове да Владимире шнапс рекой лился, кабы не мужики упертые, что не сдвинешь с позиций, да офицеры, которых и не знает никто. Вон ротмистр Врангель под Каушенами в рост с одной шашкой повел на укрепрайон князей да графьев сопливых. Первый раз мальчишки в деле были, только погоны получили! Их пинками никто не гнал, сами шли. Половина из них там осталась, но и врага потрепали. Или Деникинская Железная бригада в Галиции: у германцев после его атак головы поседели — те, что уцелели. Хотя и наших легло там миллион, считай. А если рыба с головы завоняла — так тебе виднее наверху. Да уж ты, небось, принюхался, и не воротит…

Устав от очень длинной для себя речи, Гуляков сует ладонь в разлохматившихся бинтах в карман кителя и, морщась от боли, достает портсигар.

— И не заходи издалека, Андрей, не люблю, знаешь ведь. Что хотел? Ты просто так ничего не делаешь, зачем меня позвал?

Калюжный придвигается ближе, предварительно прощупав на предмет щепы гробовые доски:

— Твоя правда Я не просто так в эту фронтовую дыру забрался — знал, что ты здесь. Предложение имею. Ты в облаках не витаешь на манер питерских чистоплюев, тверд рукой и хладен умом. Война проиграна, Саша, везде вакханалия, дай себе в этом отчет. Еще чуть — и все рухнет, железные бригады твои и стальные князья — это подпорки, толку чуть от них, если вся башня из дерьма…

— Короче.

— К разуму твоему обращаюсь. Пора о себе уже подумать. Хорошее Отечество тем и хорошо, что всем в нем живется благодатно. Ведь так?

Гуляков зашвыривает окурок в кусты:

— Отечество — не водка, плохим не бывает.

— Ну не звени ты шпорами! Голова же у нас не только для фуражки. Ни в одном уставе не сказано, что защитник Отечества должен деньгами одалживаться, чтобы кобылу в ресторан свести. На себя посмотри — босяк, хоть и ротмистр. Мы можем себя обеспечить, Саша. Ты задачи опасные любишь, знаю. Есть одна такая. Кроме тебя, не вижу помощников. Про социал-демократов слыхал, наверное?

— Да пошел ты со своими столичными погремушками! Моя политика — батальоном командовать. А что социалы, что демократы… Поставь первой линией перед кайзеровой гвардией — до обозов завоняет.

Калюжный с готовностью подхихикивает:

— Я бы и сам шантрапу эту к стенке поставил, но оно еще успеется. Ну, так ты выслушаешь меня?

— Только без художеств.

— Задача фельдъегерская: доставить политическим засранцам деньги. Их до Варшавы довезут, ну а там мы примем, и — до Питера. Три-четыре ходки, за раз не выйдет, много поклажи. Мне предложили, я подбираю людей. О тебе сразу подумал. Это очень большие деньги, Саша. Миллионы. И нам толика малая за хлопоты достанется.

Гуляков соскребает веткой глину с сапога и внимательно глядит на собеседника:

— Андрей, а не боишься, что потом рук не отмоешь до скончания века?

— Гуляков, ты придуриваешься, или на самом деле тебе отец мозги в детстве деревянным ружьем отшиб? Люди трезвые о мирной жизни уже думают, состояния делают. И не худшие, заметь, люди-то. Брось святого Георгия изображать. Пошли, выпьем, глядишь, с тебя шелуха слетит. И еще: не мы те деньги повезем — других фельдъегерей найдут. Эту машину не остановить, брат, там такие персоны замешаны — я даже про себя их называть боюсь, не то что вслух.

Гуляков устало закуривает очередную папиросу и равнодушным тоном, каким излагают новобранцам правила намотки портянок, говорит, глядя в сторону:

— Паскуда ты. Рожу бы тебе разбить, да смысла нет — такие удовлетворения не потребуют…

Он пытается закрепить размотавшиеся на пальцах грязные бинты и продолжает, зло выталкивая слова:

— Ты прав, нет у меня ничего, кроме наградного револьвера и долгов. Но я делаю, что должен. Бог не выдаст. Может быть. Да, я плохой христианин — убиваю почем зря, крест не на груди у меня, а в кармане вместе с табаком и штопором. Но если судьба будет лечь здесь, то не за серебренники, а в чистой казацкой рубахе, не измазанной говном. Не нажил богатства, и не будет уже. Ты больше мне на глаза не попадайся. Без тебя тошно. А то, не ровен час, не в контрразведку сведу, так пристрелю. По законам военного времени…

Гуляков сплевывает и направляется к играющим в карты офицерам, но на пол-пути останавливается и кивает на гроб, на котором они сидели:

— И домовину на место поставь, не для тебя пока что приготовлена…

* * *

Во флигельке в поселке, полукругом опоясывающем залив озера Нарочь, все напоминало недавнее беззаботное дачное прошлое. У крыльца привязан детский конь на колесиках, в сенях под потолком болтаются на сквозняке уже окончательно и бесповоротно пересохшие метелки зверобоя, тысячелистника, пижмы, мяты. Самовар на резном столике — без краника и крышки, но со сморщенным голенищем ялового сапога на трубе. В углу — связка удочек из орешника с волосяной лесой и поплавками из гусиного пера, наполовину подкрашенными охрой.

За столом сидят Гуляков и подполковник Лозинский: ввиду пришедшего в упадок самовара кипяток в чайные чашки денщик им наливает из чугунка, обмотанного башлыком. Подполковник в расстегнутом до середины живота кителе обмакивает в чашку баранку, осторожно надкусывает одной стороной рта и морщится:

— Ну что за дрянь, даже в баранках песок! Правильно говорят: если бардак, то во всём…

Он бросает баранку, из чашки с чаем достает дольку лимона, отряхивает ее, наливает рюмку водки из графина, шустро поданного догадливым денщиком, выпивает и передергивается, положив в рот лимонную дольку. Жестом показывает на графин Гулякову, тот наливает себе.

— Ротмистр, за самовольство с аэропланом извольте получить порицание с отметкой в личном деле. А за доблесть я ходатайствовал о награждении вас Георгием четвертой степени. Только не знаю, получите ли, смутное время настало…

Гуляков гремит плетеным стулом, вставая:

— Служу Отечеству!

— Да сядьте. Служим мы, конечно. Но, хоть лоб тут расшиби, разваливается империя, к бабке не ходи. Полезла отовсюду сволота разная, болтуны и предатели. Стране и армии поражения хотят, у врага на содержании состоят, Да только враг тот не поймет никак, что наши предатели и его потом сожрут, как саранча кукурузу.

Лозинский подходит к окну и дергает форточку — ржавые петли отлетают, и форточка оказывается в руках подполковника. Он пробует пристроить ее на место, чертыхается и бросает в угол.

— Страшно, когда неприятеля не видать. Будто за спиной кто-то недобрый стоит и затылок взглядом сверлит.

— Господин подполковник, меня отец учил: страх если видишь, он уже не такой страшный. А если к нему лицом обратиться?

— Боюсь, ротмистр, никого мы там не увидим. До поры до времени…

* * *

Осенний дождь равнодушно полощет Парк Авеню, растерявшую в октябрьские сумерки весь свой аристократический лоск. Дворники не успевают убирать валом летящую из Центрального парка кленовую листву, и оранжевым облеплено всё — мостовая, столбы, будки таксофонов, лавки, вычурные изгороди и фасады домов. Уличное освещение включено по минимуму, и район напоминает средневековое шотландское поселение накануне зимы — угрюмое, малолюдное и неприступное.

На парапете высокого кованого забора возле ворот одного из домов, сторонясь пятна света от фонаря, сидит стандартный ист-сайдский забулдыга, невесть как забредший в фешенебельный район и по какой-то причине не изгнанный пока оттуда полицейскими. Под глазом — там, где у людей подобного образа жизни обычно светятся боевые синяки — у него было большое родимое пятно, из-за чего, наверное, он вряд ли хотя бы когда-нибудь выглядит приличным человеком, даже будучи трезвым.

Мужчина меланхолично прикладывается к бутылке, извлекаемой из-за пазухи, и равнодушно провожает взглядом авто, въезжающие через распахнутые ворота в просторный двор особняка. Когда на территорию заруливает Model T Piquette с наглухо зашторенными окнами, алкаш швыряет бутылку через плечо, быстро встает и входит следом за машиной. Охранник его беспрекословно пропускает, а затем педантично и тщательно задвигает на воротах один за другим три толстых засова.

Снаружи особняк обычен для нью-йоркской Парк Авеню консервативном стиле и ни чем не выделяется из ряда других. Но внутри царит готика в первозданном виде: потолки в зале со сложными сводами, высокие стрельчатые окна с металлическими цветками по центру, массивная дубовая мебель, шкаф со старинными книгами, дорогие тканевые обои с неброскими узорами, бронзовые скульптуры. На полу — паркет, прикрытый ковром из верблюжьей шерсти. Диваны и кресла обиты кожей и прикрыты гобеленовыми накидками. Люстры с тонкими матовыми плафонами едва светят, так, что различить можно было только фигуры людей.

В центре зала в одиночестве, с явным напряжением в позе, стоит худощавый, невысокого роста большеголовый мужчина, с лицом, до середины завязанным черным платком, в полумраке виднеется только бородка-эспаньолка.

Еще трое хлопочут возле большого прямоугольного стола, накрытого покрывалом с вышитым всевидящим оком. Неяркий матовый свет сверху освещает лежащие на столе деревянный молоток, связку свечей в виде треугольника, открытую библию, на которой лежит циркуль, несколько бутылок вина, бокалы, черную шляпу, два длинных кинжала.

Эти трое одеты в обычные черные костюмы, но поверх них у каждого повязан белый кожаный передник.

Один, постарше, садится в высокое кресло, двое остаются стоять чуть сзади по бокам. Сидящий, его присутствующие зовут мастером, трижды бьет деревянным молотком по столу, надевает шляпу и довольно равнодушно произносит:

— Эта ложа открыта во имя святого Иоанна. Я запрещаю всякую брань, клятвы или шепот и все посторонние разговоры, какого бы рода ни было, под не меньшим штрафом, чем какой положит большинство…

Чуть повернувшись к своим помощникам, он спрашивает:

— Готов ли к принятию этот джентльмен?

Один из них отвечает:

— Готов.

Мастер обращается к новичку:

— Как твое имя?

— Лейба Бронштейн.

— Но тебя знают и под другим именем.

— Троцкий. Лев.

— Желаешь ли ты иметь и просить участия в благах этой достопочтенной ложи, как это сделали до нас многие братья и товарищи?..

После этих слов мастера помощники берут со стола кинжалы, подходят вплотную к новобранцу и направляют острия ему в грудь.

— Да, желаю.

Мастер приказывает:

— Покажите ему свет.

С его лица сдергивают платок, и новичок вздрагивает при виде двух клинков, упирающихся ему в грудь.

— Вы вступаете в почтенное общество, которое серьезнее и важнее, чем вы думаете, — размеренно и не без некоторой торжественности произносит один из помощников мастера: алкаш с улицы с родимым пятном под глазом. — Оно не допускает ничего противного закону, религии и нравственности, оно не противоречит обязанностям подданного. Обещаете ли вы никому и никаким образом не выдавать нашей тайны, кроме брата в ложе и в присутствии великого мастера?

— Я обещаю и торжественно клянусь под угрозой кары, при которой тело мое рассечено будет пополам, а внутренности — сожжены дотла.

— Хорошо. Достопочтенный мастер объяснит вам остальное.

Мастер встает из-за стола, подходит к принятому, повязывает ему белый кожаный передник и пожимает руку:

— Брат, поздравляю с первой степенью. Прошу к столу…

Ритуал окончен, свет делается чуть ярче. Присутствующие расслабляются, новому члену жмут руку, все садятся за стол. Мастер, сняв шляпу, наливает всем вина и, не вставая, добродушно говорит:

— Лев Давидович, по нашей доброй традиции за первой дружеской чашей вина я обязан вас предупредить, чтобы потом не возвращаться к этой теме. Вы по молодости лет посидели немного за участие в марксистском кружке. Так вот, уверяю вас, тюрьма — это неземное блаженство и настоящее счастье по сравнению с тем, что бывает с пытающимися хоть на полшага отойти от наших договоренностей. Хотя это не часто происходило за последние четыреста лет, по пальцам двух рук можно пересчитать…

Троцкий изображает легкую степень возмущения:

— Помилуйте, я, кажется, не давал повода усомниться…

— Ну, конечно же, не давали! Ваша биография доселе — сборник детских шалостей. Выслан из Франции за антивоенную пропаганду. После того, как Великобритания, Италия и Швейцария отказались вас принять, пристроились в Испании, где были арестованы и откуда высланы в Нью-Йорк под надзором полиции как опасный анархист. Это всё несерьезная чушь, пубертатное политиканство.

А теперь я вам завидую. Вы молоды, и такие перспективы разворачиваются! По нашему общему мнению, вы должны в ближайшее время вернуться в Россию…

— Но это пока не входит в мои планы! И потом, у меня просто нет сейчас средств…

— Зато это входит в наши планы. А деньги — последнее, о чем вам надлежит думать. Забудьте о ваших еженедельных двенадцати долларах гонораров в «Новом мире». Деньги не являются проблемой для тех, кто увидел свет. Нуждаться вы не будете — если, конечно, вас не посетит безумное желание осуществить что-то авантюрное, в вашем духе. Ваше пребывание в Америке подходит к концу, дорогой Лев Давидович.

Троцкий делает большой глоток вина, пролив его на манишку, выставляет вперед свой лоб — дыню и по привычке с напором начинает вещать:

— Ситуация в России еще не назрела для решительных действий! Я — последовательный марксист, как вам известно. Россию мы рассматриваем как первое звено в грядущей мировой…

Мастер так глядит на оратора, что слово «революции» застревает у Троцкого в желудке:

— Лев Давидович, это мы рассматриваем Россию как важное звено в справедливом мироустройстве. И не только Россию. Или вы полагаете, что идеи господина Маркса, нашедшие столь широкий отклик среди умов, подобных вашему, возникли в его голове исключительно под влиянием замечательного английского пива?

— Германского, вы хотите сказать?

— Обычно я что хочу, то и говорю. «Капитал» писался в Лондоне, где господину Марксу были созданы все необходимые для этого условия. А ситуация в России созреет до милых вашему сердцу кондиций в ближайшие полгода.

— И что я должен буду там делать?

— Поздравляю. Это ваша первая уместная реплика в качестве нашего нового друга. Россия, как плохо управляемый колосс, никого ныне не устраивает — ни наших германских братьев, ни английских коллег, ни нас здесь. Она должна перестать существовать в своем нынешнем виде. Как видите, ничего противного закону, религии и нравственности. Если одна часть тела гниет, то и законно, и по-христиански, и в высшей степени гуманно и нравственно эту смердящую часть удалить и закопать на помойке. Этим вы и займетесь, как наш брат. По мере изменения условий задачи будут видоизменяться и наши инструкции. Но об этом потом.

Троцкий поправляет сползающий передник, неловко завязав лямки бантиком:

— Но я смогу что-то предпринимать оперативно, исходя из складывающейся обстановки?

— Сможете. Но в русле выполнения главной задачи и по получении соответствующих санкций. Если возникнет необходимость срочно связаться с нами, обратитесь к своему дядюшке, банкиру Абраму Животовскому. Да-да… Именно к нему. И еще. Запомните: «О, Господь Бог мой! Неужели никто не поможет сыну вдовы?» Эти слова очень давно завещал нам достопочтенный брат Абиф. Их вы можете произнести в минуту самой отчаянной опасности. Если поблизости окажутся наши братья, они обязаны будут помочь. А их больше, чем это может показаться непосвященному. Идите, вас проводят…

Троцкий встает из-за стола, как можно солиднее старается поклониться и направляется к выходу из зала, где его уже поджидает забулдыга с пятном-синяком под глазом. Когда Лев Давидович с ним равняется, тот его останавливает, качает головой и показывает подбородком на кожаный передник, который Троцкий забыл снять:

— Аккуратнее, брат…

ГЛАВА 4

За окном — жестяной дребезг капель по подоконнику, из щелей в раме тянет сырым сквозняком. Язычок огня суетится за стеклом керосиновой лампы, гоняя тени по углам когда-то очень давно побеленной комнатенки.

На столе чернеет боками плохо почищенный чайник, стоят две разномастные чашки, на одной — рождественский сюжет с тройками, медведем и гуляющей розовощекой публикой, на другой — ангел, протягивающий воину конверт с письмом из дома. Александра пытается разломить трофейный шоколад — не получается. Гуляков забирает у нее плитку, кладет на забинтованную левую ладонь и бьет по ней ребром правой. Коричневые кусочки веером разлетаются по столу, катятся по полу. Женщина смеется:

— Александр Иванович, вы что-нибудь можете не в полную силу? У меня вот все руки в синяках теперь. Волокли меня по полю, как пасечник колоду. Немцы из-за этого меня, наверное, пожалели, потому и не попали ни разу.

— Виноват, исправлюсь. Дам из-под огня буду впредь тащить по возможности куртуазно и изящно.

— В изяществе есть красота, милая и беззащитная. Сила же бывает грубой и неотесанной, но она тоже красива — точкой опоры, надежностью. Хотя бывает, что и с горчинкой она, и молчалива. Ну и пусть. За мной в университете ухаживал очень приличный юноша, он был прекрасно воспитан, и — ох, как же он развесисто и много говорил о любви, совершал разные куртуазные глупости, что так нравятся дамам, наподобие бросания букета роз на балкон. И постоянно давал понять о своих неземных чувствах, полагая, что кашу маслом невозможно испортить. Я таяла, конечно. Но однажды все это великолепие разбилось о прозу жизни, когда мне понадобилось его плечо, а не язык, а он решил что это слишком опасно, хлопотно и невыгодно для него. Но — да ладно, не хочу об этом, все быльем поросло…

Гуляков хрумкает шоколадкой и, словно застеснявшись этого, сообщает:

— У моего отца поговорка была: кстати промолчишь — что большое слово скажешь…

Александра подходит к окну и, глядя на дождливую вечернюю улицу, тихо говорит:

— Ротмистр, вы мне напоминаете «Демона» Врубеля. Вас словно из камня кувалдой и долотом выдолбили, а отшлифовать забыли. Спирта хотите? Александр… Иванович…

Гуляков, не понимая, что делает — настолько это неожиданно для него самого — подходит к ней сзади и плотно прижимает женщину к себе, медленно проводя забинтованными ладонями от талии к груди.

— Ротмистр, ну что вы меня… этими тряпками трете… Дайте разбинтую…

Пальцы женщины, сидящей на подоконнике, царапают обнаженную мускулистую спину.

— Ты все-таки не можешь не на всю силу… медведь… еще…

На продавленной кровати можно лежать только на боку. Александра, прижавшаяся сзади к мужчине, осторожно трогает ногтем подсохшие корочки ожогов на его ладонях:

— Можно уже не бинтовать, ихтиолкой намажу, и достаточно с тебя. Будешь пахнуть лазаретом за версту. А на руках у тебя пигмента на месте ожогов не будет теперь — белые пятна, как у леопарда…

Гуляков почти не понимает, что она говорит — в момент рухнуло все стройное, четкое, упорядоченное, на чем держалась его жизнь на войне. Сжатая пружина внутри вдруг распрямилась, зазвенев, и хлынуло все, что он так долго держал в узде на задворках сознания, не пуская в повседневную фронтовую жизнь. И оно, это вырвавшееся наружу, прекрасно. Мир не рухнул, но война вряд ли простит…

Оба вздрагивают: за дверью раздается оглушительный звонкий грохот упавшего ведра и сдавленные ругательства. Обнаженный Гуляков вскакивает с постели и приоткрывает дверь.

— Вашбродие, это я, вестовой Курбаткин! Вас в штаб просют!

Гуляков, накинув на плечи китель, присаживается на край кровати.

— Дождись меня тут.

— А из постели можно встать?

— Можно. Ненадолго. Но только при условии, что будешь вести себя хорошо, и на передний край тебя вновь не понесет. В семье хватит одного воюющего.

Женщина смеется:

— Так мы уже семья? Мне еще не делали предложения, не надев штанов…

* * *

Август 1917 года. Свадьба Гулякова и Александра уже в той стадии, когда к почтенным гостям приходит желание попалить из пистолетов по изрядным запасам пустой посуды. За длинными столами, сооруженными из снарядных ящиков, сидят офицеры вперемешку с сестрами милосердия и еще откуда-то возникшими дамами в лиловых, розовых и прочих демаскирующих диспозицию нарядах. Воины рассказывают что-то героическое, друг друга перебивая, а прекрасная половина с придыханием комментирует: «Да что вы говорите, какой ужас, и как вам это удалось!»

Солдаты в изначально белых, но уже радужных передниках, сдобренных разномастными напитками, разносят на подносах, сколоченных из досок, немудреную закуску и последние запасы алкоголя. Причем, в ход уже идет все, то, что обычно не пьется даже с большого похмелья: какие-то наливки противоестественного цвета, приторные ликеры и настойки неведомых тропических растений.

Подпоручик Курилло с лентой шафера через плечо подливает вино сестре милосердия, щекочет ухо завитым усом. Та смеется грудью. Курилло — штатный полковой специалист по спичам, речам и анекдотам, обладающий способностью нести чрезвычайную по тупости ахинею с совершенно серьезным видом. Но при этом храбр до грани, за которой следует натуральное безумие. Как-то на спор нагло вышел из леса, где рота сидела в засаде, к полковой колонне германцев, держа в руке папиросу — мол, прикурить бы, господа хорошие. Какой-то гауптман в растерянности свесился с седла, дал огонька, но неблагодарный Курилло виртуозно, одним движением, свернул ему шею и в несколько лосиных прыжков допрыгал до леса.

— Господа, сегодня у нас, холостяков, трагический день: лишаемся испытанного товарища, — Курилло, словно невзначай, опирается о голое плечо соседки и пускается в тост, который оказывается на удивление кратким. — Александра Ильинична, ваш супруг часто цитирует: «Чем без чести жить и тлеть, лучше с честью умереть». Желаю вам, ротмистр, чтобы выбор этот перед вами не встал. А вам, Александра Ильинична, — терпения, когда ваш благоверный будет вас покидать для выполнения служебного долга.

Гуляков, привстав, благодарит:

— Постараюсь выполнять оба своих долга со всем тщанием, как и подобает офицеру…

Александра смеется:

— Ловлю на слове, дорогой!

Курилло поднимает полный вином бокал:

— За супругов Гуляковых, господа!

Раздается нестройное, разнобойное «Ура!», звон бьющейся посуды, крики с пожеланием счастья. Разомлевшая от щекотанья усов молод-ка — соседка Курилло — выбегает перед столом, кланяется новоиспеченным супругам и, топнув каблучком перед Курилло, затягивает казачью свадебную:

Во пиру ды я была, во беседушке, ой,

Я ни мёд там пила, сладку водочку.

Я пила да молода сладку водочку, ой,

Я не рюмочкой, не стаканчиком.

Я не рюмочкой, не стаканчиком, ой,

Я пила молода через край ведра!..

Курилло, слов песни не знающий, идет вприсядку, похожую на приемы рукопашного боя, и гортанно гогочет какую-то беспорядочную околесицу про хлопцев, девок, поверженных ворогов, степь широкую и соломку мягкую.

Гуляков шепчет на ухо жене:

— Саш, уже хочется поскорее приступить к выполнению одного из долгов…

* * *

Постель новобрачных занимает почти все пространство светелки, оставляя место только для колченогого туалетного столика и стула. На его спинке висит офицерский китель с орденами Святого Георгия 4-й и 3-й степеней. Поверх — шашка, перевязанная свадебной лентой, револьвер с наградной металлической табличкой на кобуре. На столике посреди белья, подвязок и прочего невестиного хозяйства — подсвечник с оплывшей свечой, два бокала, наполовину пустая бутылка вина, оранжевые кругляши мандаринов, увесистая кисть багрового винограда.

Гуляков курит, обнимая свободной рукой плечо жены. Та прижимается щекой к его груди, катает по черным жестким завиткам виноградину, берет ее в рот, жует.

Мужчина бросает шикнувший окурок в полупустую посудину возле постели и просит:

— Саш, дай мне что-нибудь на память — твое, родное, теплое, небольшое. Всегда при мне чтобы…

Александра выгибается назад и достает из-под подушки заколку для волос — в виде бабочки из бирюзы по краям с красным гранатовым сердечком в центре.

— Это мамина еще вещь, очень дорогая для меня, и мне приятно, что она у тебя будет. Не могу смириться — завтра меня тут не окажется. Может, я все-таки останусь? Кстати, солдаты пели, недавно слышала:

Милый мой, милый мой,

На войну возьми с собой

Там ты будешь воевать,

Я — патроны подавать…

Гуляков улыбается и прижимает жену к себе.

— Ну, что я в Москве без тебя буду делать. Тысячу лет не была. Страшно там сейчас, неспокойно, говорят.

— Сашенька, ты не одна у нас теперь…

Он целует ее живот и бережно трогает пальцами, осторожно пытаясь нащупать контуры продолжения их жизни.

— Не сегодня-завтра — наступление. Не место тебе на фронте. Я с твоим начальством договорился обо всем. Давай не будем вновь обсуждать уже решенное…

Александра, не одеваясь, идет к столу, с удовольствием ощущая взгляд мужчины, приносит бокал с вином. Гуляков пьет, проливает вино на постель, молодые смеются, но алые пятна на простыни, кажется, заставляет их подумать об одном и том же.

— Саша, родная, за тебя — боюсь. За себя бояться отвык уже. Я выполняю долг, так родители воспитали. Крестьянин, когда пашня подоспела, ни о чем думать не может: сеять надо. Так и я: если есть тот, кто угрожает моей матери, детишкам в моем селе и старому мельнику, что сказки мне рассказывал — должен быть уничтожен. Но я не «коли-руби», я — живой человек. И, как все, дышать хочу, на рыбалку на зорьке ходить, в бане с квасом париться, тебя вот целовать. Но я офицер, и есть долг, потому что иначе стыдно, не по-мужски. Но обещаю постараться не погибнуть, теперь ты у меня есть…

— Я, пока тебя не встретила, думала, что таких уж нет давно: все на Куликовом и Бородинском полях лежат.

— Да не герой я. Просто работу делаю. Как кузнец — чтоб не стыдно перед людьми было за кривую подкову. Но вот только кажется, что все это нужно немногим. Стараюсь не думать, а не выходит…

Александра гладит супруга по впалой щеке, по перевитым жилами пальцам рук с зажатой в них папиросой:

— Нет, на мужиках мы стояли, стоим и стоять будем. Я не имею в виду половые признаки, у козлов тоже яйца имеются. Так что не мучайся мыслями, поступай, как совесть велит. А я думаю вот, куда податься в столице. Там сестра у меня, Ангелина. В палеонтологическом музее смотрителем работает. Как она там, бедная? Ее же трясло, когда кучер на лошадь кричал. А сейчас там пьяные матросы да демонстрации. Не представляю, как и на что мы там жить будем, да еще с младенцем…

Гуляков лезет в китель и достает перевязанный бечевкой пакет:

— Я получил жалованье за четыре прошлых месяца, и за два вперед взял — удалось договориться, но треть себе начфин забрал. На первое время вам хватит. А там, бог даст, приеду я к тебе с вагоном роз. И заживем…

Александра, целуя грудь мужа, шепчет:

— А я предлагаю зажить прямо сейчас. До рассвета еще — как до Москвы…

* * *

Двое рядовых, отставшие от роты, боялись не столько немцев, сколько мордобоя в исполнении слывшего сумасшедшим унтера Рябых. Наплевав на все установления скрытного передвижения по театру боевых действий, солдаты ломятся через кустарник по лощине, выводившей к реке. Главное — успеть до построения, чтобы унтер не прищучил.

И первый, кто им встретился, был Рябых. Унтер на четвереньках бежит вверх по склону. Лица на нем нет — серая кожа-маска с четырьмя кровящими отверстиями — глазницами и ноздрями. Изо рта толчками выбрасывается пенистая жидкость. Рябых, мелко повизгивая, проскакал мимо, истово взрывая землю руками и не обращая никакого внимания на нарушителей дисциплины.

По реке стелется сизая дымка, сильно пахнет прелым сеном. На коленях в воде стоят несколько солдат, побросавших винтовки. Несчастные на несколько секунд опускают лица в воду, но все же вынуждены глотать воздух, отравленный хлор-фосгеном — его концентрация здесь, в низине, самая высокая. Несколько десятков трупов спиной вверх плывут по реке. Те, что на берегу, исходят предсмертной кровавой рвотой — при таком содержании газа в воздухе отек гортани, бронхов и легких наступает за несколько минут.

Противогазы, если у кого и были, так и остались болтаться на боку: кто не успел воспользоваться, кто не сумел. Да и было тех противогазов два-три на отделение.

На позиции орудийного расчета латунные снаряды в ящике на глазах покрываются зеленым слоем окиси хлора.

Чуть повыше и поодаль, где начинается прибрежный осинник, на верхушке одного из деревьев раскачивается фигура офицера, лицо замотано мокрым башлыком. На секунду приспустив его, он истошно орет:

— Все наверх! От воды! Газы понизу! Мочите тряпки, через них дышать!..

Однако его совету последовать уже почти некому.

Гуляков, так же с лицом, обмотанным башлыком, волочит за руку подпоручика Курилло с перебитой осколком лодыжкой. Ротмистр хрипит — под башлыком дышать нечем, но надо подняться выше из загазованной низины, туда, где ветерок не дает собраться отраве. Гуляков взваливает подпоручика на плечи и тяжело бредет вверх, не обращая внимания на начавшийся обстрел: снаряды, пули привычны и не так страшны по сравнению с выжигающей глаза и внутренности бесцветной смертью.

Силы не беспредельны, и Гуляков с Курилло падают на песчаной высотке, поросшей молодыми сосенками. Отлежавшись немного, ротмистр снимает с себя ремень, перетягивает выше колена ногу подпоручика, дает ему хлебнуть из фляги воды, жадно пьет сам и глядит вниз — на высотку не спеша взбираются немцы в противогазах. Гуляков сдергивает с пояса единственную гранату, швыряет вниз и кричит что-то страшное, злое…

Взвалив на плечи Курилло, он продирается через кустарник и — останавливается. Путь отсюда только вниз, по лощине, которая ведет в низину, затянутую сизой мглой хлор-фосгена и заваленную телами отравленных.

Гуляков садится на песок и роняет голову на колени: с раненым не уйти. Достает из кармана нательный крест без шнурка, отряхивает с него табачную пыль, целует и прячет обратно.

— Herren, legen Sie Ihre Waffen[1], - доносится снизу уверенный спокойный голос. Гуляков снимает с себя портупею с кобурой и кладет рядом.

* * *

— Только жрем, спим и курим, курим, спим и жрем. Хуже каторги. Там хотя бы каменоломня есть, не зажиреешь, киркой помахать можно. Да и не так скучно, — подпоручик Курилло, расслаблено возлежащий на нарах, костылем придвигает к себе по добротному, крепко сколоченному столу, портсигар. Двое за ним играют в шахматы, тре-тий — наблюдает за игрой, то и дело впадая в дремоту. На двухъярусных нарах вдоль стен лежат в бездельном изнеможении офицеры. Один из пленных бренчит на гитаре, другой бубнит, заучивая по словарю немецкие слова:

— Бляйх… Нах… Тьфу!

На тарелках — надкушенный с двух сторон и недоеденный шницель, кувшин с вином накрыт фарфоровым блюдцем, в стаканах остывает насыщенного цвета чай. Гуляков наливает чай в блюдце, грызет карамельку и советует Курилло:

— Сходи на кухню, попроси топор, дров наколи. Они дадут. Везде должен быть орднунг, а у них чурок вон сколько скопилось. Хотя на их месте я бы этого не стал делать. Умеючи, этим топором можно всю их потешную охрану положить аккуратно и тихо.

Курилло засмеялся:

— Положить можно, невелика трудность даже на костылях. Но они, господа, злонамеренно с нами вот так, по-людски — чтобы рука не поднялась.

Офицер с гитарой бросает обиженно звякнувший инструмент в угол:

— Все, господа, так невозможно. Это не плен, а Баден-Баден. Давайте спать, а утром надо просить хоть какой-то работы, иначе с ума тут все сойдем…

За столом Гуляков шепотом сообщил Курилло:

— Истопник принес записку от Пьера. В шести верстах отсюда — городок, там нас будут ждать. Если поспешим, еще до рассвета будем у французов за линией фронта. А там наши легионеры. Обрыдло бока пролеживать. Главное, ты бы только доковылял…

— Ха, ротмистр, ты еще не видел, как бегают на костылях русские офицеры!..

Две фигуры, сливаясь в темноте с лагерной стеной, крадутся к въездным воротам. Возле них громоздится вагончик на колесах, в нем — офицеры это знают — кроме одного немца-охранника, никогда никого не бывает. Педантично смазанные петли двери не скрипнули. Винтовка стоит в углу, горит керосиновая лампа. Немец, напевая вполголоса что-то маршеподобное, пластает ножом здоровенный кусок вареного мяса. На тряпице лежит хлеб, стоит кружка.

Охранник нагибается, чтобы подобрать упавший кусок хлеба, а когда поднимается, с изумлением видит сидящего напротив и приветливо улыбающегося подпоручика. Немец раскрывает рот, чтобы заорать, но немедленно получает молниеносный удар ребром ладони по кадыку.

Спустя мгновение охранник уже сидит на лавке с выпученными от ужаса глазами, с кляпом во рту и связанными руками и ногами. Гуляков передергивает затвор винтовки, смотрит в патронник. Немец закрывает глаза и вжимает голову в плечи. Ротмистр забрасывает винтовку за спину и тихо выходит следом за Курилло, аккуратно и тихо прикрыв дверь. Немец с облегчением носом выдыхает воздух.

Но через секунду его лоб снова покрывается крупными каплями пота: из темноты появляется Курилло. Пока приготовившийся к смерти охранник перебирает в памяти детей с внуками, подпоручик и выдергивает нож из столешницы, сует его в карман, быстро заматывает в тряпицу мясо и хлеб.

— Мы возьмем на дорожку? Данке. Нах…

ГЛАВА 5

Французский Мурмелон в мае 1918 года был городом если не на половину, то на четверть точно русским. Наши легионеры — повсюду: в отелях и театрах, в скверах, в многочисленных кабачках, бистро и прочих забегаловках разного уровня комфорта и ценовой категории. С первого взгляда отличить их от французских офицеров невозможно: одеты так же, в форму французских колониальных войск, только нашивка цветов российского флага на левом рукаве кителя обозначает принадлежность этих господ к Русскому легиону. Ну и ряд особенностей в быту и публичном поведении, скажем так.

Размякшие на уже почти летнем солнышке посетители уличного кафе на тихой улочке с любопытством поглядывают на четырех русских офицеров. В том, что это нисколько не французы, у местного люда, цедящего кофе и флегматично ломающего круассаны, сомнений нет никаких. Не станут французы хлебать ложками лангедокский суп из огромных, словно тазики, мисок, запивая белым вином, положенным, как знает всякий приличный человек, только к рыбе.

Остатки сомнений относительно национальной принадлежности гостей окончательно испаряются при виде группы поддержки обедающих: на низком парапете рядком сидят два скучающих солдатика с винтовками, а между ними шлифует задницей гранит довольно крупный уже упитанный медвежонок в ошейнике на цепи, конец которой обмотан вокруг мачты освещения.

Один из офицеров подзывает официанта и просит по-французски, кивнув на медведя:

— Принеси меда и фруктов нашему товарищу, у нас сегодня праздник…

Официант притаскивает массивное блюдо с янтарным жидким медом, в котором плавают куски нарезанного яблока, и с опаской ставит угощение метрах в трех от зверя. Офицер встает из-за столика, подносит блюдо к медведю, обнимает его голову зверя и трижды прижимается щекой к морде:

— Христос воскресе, Мишка!

Едва офицеры сдвигают бокалы, пьют. Но закусить не успевают — к столику торопливо подходит нарочный, что-то быстро говорит им, легионеры встают и, надев фуражки, направляются прочь. Солдаты с отлученным от лакомства, недовольно орущим медведем, спешат следом.

* * *

Линия окопов легионеров тянется вдоль бесконечного французского виноградника, уходящего за горизонт. Под натянутой камуфляжной сеткой вкопан походный столик. На нем в чисто штабном бардачном стиле, тем не менее, удивительным образом упорядоченном, навалены карты, бинокли, револьверы, тарелки с заскорузлым сыром. Рядом на топчане храпит толстый офицер без обуви, в дырявых носках, расстегнутых брюках и разошедшемся на животе кителе.

Эту идиллию прерывают звуки, похожие на то, как если бы по брустверу застучали разом десятки перезрелых арбузов — так разрываются немецкие мины из нарезного миномета калибра 75.8 мм. Растяжки, на которых держался камуфляж, посекло вмиг, и сетка падает на спящего офицера — он барахтается под ней, пытаясь встать.

— Вашу мать! Горбаткин, сигналь тревогу!

Так же неожиданно, как начался, минометный обстрел затихает. Выбравшийся из-под сетки офицер — страдающий одышкой, не обутый, в драных носках — пробирается по ходу сообщения, вытирая платком лысину и витиевато матерясь.

За крутым поворотом окопа он натыкается на Гулякова, ощипывающего гроздь винограда и рассматривающего в бинокль германские позиции.

— Александр Иванович, что стряслось? Я там… (показывает в сторону своего лежбища) схему укрепрайона чертил, а тут…

Гуляков, застегивая пуговицы на кителе тяжело дышащего офицера, успокаивает его, как ребенка, напуганного ночной грозой:

— Михаил Аркадьевич, не волнуйтесь так. Война тут у нас. Бывает, стреляют из минометов, мерзавцы…

Вдруг Гуляков, повинуясь то ли своему пятому, то ли шестому чувству, то ли звериному чутью, не поддающемуся счету, толкает собеседника вниз и быстро наклоняется сам — поверху свистят пули, и только потом доносится пулеметная очередь. Ротмистр выплевывает виноградину, накидывает каску, упруго выпрыгивает на бруствер и, взмахнув маузерами в обеих руках, хрипло кричит:

— Вперед! Царя нет, а Отечество осталось! За мной, ребята, пошли! Живее!..

Цепь легионеров бежит по простреливаемому полю. Каждый знает закон: быстрее добежишь — скорее уцелеешь.

На Гулякова скачет немец-кавалерист на кобыле с металлическими пластинами на груди. Гуляков стоит, широко расставив ноги: со стороны кажется, что ротмистр хочет принять лошадь грудью на таран. Раззявивший рот в немом крике кавалерист уже замахивается саблей, подавшись вперед, но Гуляков, словно пес в дворовой драке, неуловимым движением откатывается в сторону и лежа стреляет с двух рук вслед пронесшемуся коннику. Тот повисает на стременах, каска сваливается, обнажая угловатый белобрысый череп. Кобыла фырчит, пытаясь зубами содрать с себя пластины.

Гуляков устало вдыхает знакомый запах поля боя: сладкого пороха, свежевзрытой копытами земли и смерти.

Трое солдат подходят к лежащему навзничь германскому кавалеристу с пулевыми отверстиями в шинели на спине. Он еще жив, слышно клокочущее дыхание. Тело, судорожно вытянувшись в струнку, затихает. Один из солдат лезет к покойному в часовой кармашек.

Гуляков говорит тихо, но в его голосе есть что-то, заставляющее всех троих, как по команде, сделать шаг назад от тела:

— Прекратить хамство. Похоронить…

Солдаты неприязненно смотрят ему вслед, а потом нехотя принимаются ковырять саперными лопатками сыпучую, не комкающуюся песчаную почву.

* * *

Большая палатка полевого госпиталя оборудована в овражке, со всех сторон закрытом от обстрела. Отсюда до поля боя всего верста, и в палатку свозят тех, кто еще жив, но к кому уже примеривается смерть, и она или уходит, или получает желаемое — кому как повезет.

Михаил Аркадьевич лежит на кровати с лицом белее наволочки, только черные синяки вокруг глаз. Нижняя часть туловища закрыта простыней, но видно, что ног нет выше колен — линия ампутации заметна по полосам крови на простыне. Неслышно подошедшая сестра милосердия промокает пот на его лысине бумажной салфеткой.

На табурете в изголовье сидит Гуляков.

— Михаил Аркадьевич, держись. Скоро тебя к французам в госпиталь перевезем. А там, знаешь, какие сестрички…

— Иваныч, ничего уже не будет… От меня половина осталась, а ты еще целый. Потому говорю: остерегись. Нижние чины хотят в Россию на раздачу земли. Им эта война — что мне теперь сапоги. Поперек встанешь — на штыки поднимут. Я слышал разговоры в батальоне. Спасайся…

Из-за ширмы к кровати подходит сестра, берет руку раненого и отработанным движением вводит в вену несколько кубиков морфина. Михаил Аркадьевич устало закрывает глаза.

Сестричка — молодая лицом, но не по годам старая его выражением — обреченно машет рукой:

— Идите, ротмистр, пусть поспит…

На выходе из лазарета на Гулякова налетает вестовой Горбаткин:

— Вашбродие, вас велено в батальон! Там… Такое там!

— Не бормочи, что ты как дьяк на пожаре!

— Бунт, вашбродие! Солдатский совет требует на Россию иттить, домой!

— А этот совет на разминирование в ночь не желал бы, а? Сейчас буду…

* * *

Ряды палаток выстроились на поляне, возле костров греются солдаты, стоит неясный гул: это не обычный солдатский треп про баб, жратву и тайники в стенах соседнего замка, а обсуждение чего-то важного. Уставного уважения к офицеру, который спешился с лошади — ни на грош. Ну, подъехал конник, и пусть его…

В штабной палатке в воздухе висит напряжение, хотя на первый взгляд кажется, что присутствующие уверены: все утрясется, встанет на свои рельсы и покатится по ним в правильном, единственно возможном направлении.

Два поручика за столом пьют чай из металлических кружек, макая в него сухари. Штабс-капитан расставляет рюмки. Старый подполковник храпит на деревянных нарах. Еще два офицера стоят под свисающей сверху лампой — один перебинтовывает голову другого. Перевязываемый подпоручик Курилло морщится, затягиваясь папиросой.

Гуляков сбрасывает шинель на кровать, достает из кармана кителя портсигар, закуривает.

— Господа, кто за мной посылал? Что за пожар?

— Ротмистр, пожара не случилось по чистой случайности, — говорит Курилло, низко склонивший голову для удобства перевязывания. — У войска не нашлось предводителя. А любое сборище без командира, что монашки без игуменьи. Нижние чины словесно испражняться научились, а вот скомандовать нас перевешать было некому…

Вдруг проснувшийся подполковник громко сморкается в платок размером с портянку и сообщает Гулякову:

— Александр Иванович, надо спасибо подпоручику сказать, поставил их на место (кивает на Курилло). Солдаты заблажили: «Даешь Россию!» Стали прокламации какие-то идиотские зачитывать об отправке на родину для помощи братьям-рабочим. А Курилло их построил, вынул наган, взял его за ствол и пошел вдоль строя, рукояткой в морды тыча: «Кто готов стать убийцей офицера на фронте — бери, стреляй. Кто в условиях военного времени возложит на себя звание организатора беспорядков?» Шантрапа замолчала, засопела в обе дырки. Потом стали расходиться. Но гнида нашлась — подпоручика сзади чем-то успела приложить…

Курилло, ощупывая повязку на голове:

— Саперной лопаткой, вольтерьянцы хуторские…

Подполковник, приняв рюмку с водкой у поручика, хотел было встать, но вовремя осознав, что не тост произносит, продолжает:

— Эти граждане там, в России, выпустили всех насильников с грабителями. А вместо полиции теперь выборная милиция. В тылу власть бандитов, господа. И никакого укорота, смертную казнь отменили даже на фронте. Какая, прости Господи, боеспособная армия, когда солдаты на митингах приказы командира обсуждают?

Запрокинув голову, подполковник аккуратно выливает водку в седую воронку посреди бороды, откашливается и обводит офицеров тяжелым взглядом:

— Вдовствующая императрица Мария Федоровна еще до отречения государя сказала: мы идем верными шагами к катастрофе, государь слушает только льстецов. Императору внушили, что народ его любит. Самодержец всегда упивается этими сказками, так власть слаще. И если правды ему никто сказать не осмеливается, конец уж близок, поверьте…

Штабс-капитан, засовывая за воротник салфетку, горячится:

— Нижние чины скоро побегут. У них там советы, чай с баранками, а тут — кровавая баня. Или в плен подадутся…

Гуляков, присев к столу, замечает:

— А в плену тут, в Европе, тоже чай с баранками, поверьте, лично свидетельствую. Немцы наших офицеров из-под охраны под честное слово в город отпускают. Все возвращаются. Пока один только слово не сдержал: подпоручик Семеновского полка некто Тухачевский. Мы-то с Курилло честно и благородно сбежали, нас никто не отпускал…

Подполковник снова громогласно сморкается, что, очевидно, означает пожелание очередной порции — ему тут же наливают:

— Честь, благородство… Где это все? Офицеры из пополнения рассказали, как дело было в Петербурге в октябре. Когда бунт начался, Зимний дворец выставил в оцепление две роты юнкеров и женский батальон. Все пьяные, в том числе и бабы. Противник под стать: босота из канавы и сброд в бушлатах с флотилии. Тоже, надо думать, не сильно трезвые. Постреляли, покричали, шесть убитых с обеих сторон, разграбленный Зимний — вот и вся революция. И никого в городе не нашлось, чтобы к порядку эту трусливую шайку призвать! Какая-то большая и хитрая сволочь за всем этим стоит.

Поручик, мывший в углу руки после перевязки Курилло, замечает:

— Да в том-то и дело, что несправедливость отчаянная! Шатнтрапа бал правит, а за Отечество те бьются, кто оружия в руках не держал никогда. Вон возьмите Введенского — докторишко обычный, клистирная трубка, воюет простым пехотинцем. А как воюет! Покрошил полроты немцев из пулемета и от французов Военный Крест с пальмами получил. У них не каждый высший офицер таковой имеет…

Курилло, принявший рюмку обезболивающего, дополняет картину:

— Да что доктор с пулеметом! Протоиерей Богословский — лично видел — в атаку ходит с одним крестом в руке. Без каски, седую гриву за версту видно — ничего не боится. Французы-католики к нему подбегают, крест православный целуют, а вы говорите — пулемет!..

Единственный не пивший водки поручик подводит итог:

— Господа, оставим эти саги о доблести и славе для газетчиков. Все на ниточке держится. Давайте уговоримся, чтобы в батальоне неотлучно не меньше трех офицеров было. От греха подальше…

Гуляков, откинув полог, выходит из палатки. Неподалелку троица солдат приплясывает под звуки гармошки, надсадно завывая:

Воевал в войну германску,

На японской был войне,

А за власть свою крестьянску

Повоюю я вдвойне!

Ротмистр лезет в карман за портсигаром, забыв, что во рту у него уже торчит дымящаяся папироса…

* * *

Теплая поздняя осень, как это случается в Европе, в одну ночь превратилась в зимнюю слякоть. В расположении русского батальона поздним вечером вокруг костра собрались офицеры. Один поправляет плюющиеся снопами искр дрова. Другой пристраивает у огня на треноге пузатый закопченный чайник. Гуляков чистит маузер.

Из темноты доносится конский топот, короткое ржанье, звон сбруи. В освещенном круге появляется капитан Мартынов. Всегда немногословный и серьезный, в очках, сейчас он производит впечатление человека, прибывшего объявить о капитуляции Германии как минимум.

— Господа, пришел приказ. Русский Легион — две стрелковые роты и пулеметная — входит отдельным батальоном в первую бригаду Марокканской дивизии. Командовать нами будет штаб-офицер майор Трамюзэ. Я назначен его помощником. Перед дивизией поставлена задача прорвать укрепленную линию Гинденбурга, — при последних словах он задергал кадыком, словно подавился косточкой. — Мы войдем на территорию Германии с российским триколором, господа! А это значит, что война никак не проиграна!..

Гуляков завершает речь Мартынова громким щелчком, вогнав ударно-спусковой механизм в раму пистолета, и со вздохом говорит Курилло:

— Это — путь в одну сторону. Но вся закавыка в том, что, кроме нас, его пройти некому. Поэтому надо идти…

Утро встретило батальонную колонну с Гуляковым, Мартыновым и Курилло во главе на мощенной булыжником древней дороге между седыми пирамидальными тополями. Патриархальная ухоженная Европа уже начала привыкать к валяющимся по обочинам разбитым повозкам, раздувшимся трупам лошадей и искореженным артиллерийским орудиям. Тем более привыкли к этой картине ее непосредственные авторы. Воины Русского Легиона Чести, шедшие маршем на северо-восток, знали, что дорога домой теперь — удел очень немногих из них. Задумчиво-флегматичным стал даже медведь, зарывшийся в солому в замыкавшей колонну повозке.

ГЛАВА 6

Штабной вагон бронепоезда, обильно убранный изнутри ядовито-зеленной материей и фальшивым золотом, промерз до инея, несмотря на все старания кочегаров — февраль 1918-го выдался в Петербурге лютым.

В купе, где за столом сидят несколько человек в военных форме без знаков различия, холодно так, что чай из кипятка превращается в помои в минуту. Троцкий в кожанке, со своим обычным неестественно-бледным лицом, на котором выделяются чувственные красные губы, по обыкновению неистовствует. У присутствующих склады-вается впечатление, что спокойно-умиротво-ренный Троцкий — это мертвый Троцкий. Хотя это не так: люди из ближнего круга, допущенные до раздевающегося на ночь тела, говорят: да обычный мужик, хорохорится по должности просто, входит в раж, а остановиться не может.

Поблескивая пенсне, Троцкий выводит фальцетом, загибая пальцы:

— Война пока не проиграна. Ставить заградительные отряды, трусов, провокаторов и дезертиров расстреливать без колебаний! Залить свинцом паникерство! Выбор предельно прост: или республика, или смерть!..

Намотав на лицо башлык, он выходит из вагона, повторяя: «Или смерть!» В дверях надевает кожаные перчатки, подшитые войлоком, и спускается, держась за поручни. Вдоль вагона околевает покрытая инеем цепь красноармейцев, люди не шевелятся — берегут тепло. О том, что они еще живы, говорит только пар дыхания.

Троцкий идет вдоль вагона своей стремительной подскакивающей походкой, сзади семенит замотанная в неуставные теплые вещи свита из военных чинов. Вдруг откуда-то между вагонами прошмыгнул мужик в черном рабочем бушлате с чайником и в валенках. Он натыкается на Троцкого и падает на колени, чайник гремит по шпалам. На мужика сворой набрасывается личная охрана Троцкого, стражники отпиночили его и потащили в сторону. Троцкий брезгливо сторонится и идет к зданию вокзала.

Мужик, пытаясь вырваться из лап медведеобразных бодигардов, голосит навзрыд:

— Да за что, родимые? За кипятком шел! Не знал, что тута нельзя! Ну что за беда! Пустите! О, Господь бог мой! Неужели никто не поможет сыну вдовы?..

Троцкий, уже добравшийся со свитой до светлого пятна от фонаря, болтающегося над входом в вокзал, при этих словах мужика вдруг резко останавливается. На него сзади налетает охранник. Лев Давыдович его отшвыривает и быстро идет к солдатам, которые волокут несчастного в сторону пакгаузов.

— Отпустите его!

Охранники, впав в полное недоумение — зачем одному из вождей революции понадобилась эта мразь — отпускают воняющего овчиной простолюдина. Тот лезет в сугроб искать чайник:

— Вот куда наподдали инвентарь? Он же казенный! Спасибо, товарищ! Я больше сюда ни ногой, богом клянусь! И товарищем Лениным тоже!

Троцкий берет его за рукав:

— Пошли, кипятку дам.

Он поднимается по металлическим ступенькам в свой личный вагон, охающий мужик с чайни-ком — за ним, следом в тамбур лезет дезориентированная охрана.

Пройдя тамбур, Троцкий жестом отсылает своих стражей и, оглянувшись, отпирает ключом дверь одного из купе. Впускает вовнутрь мужика, заходит сам и закрывается изнутри. Гость уверенно располагается за столом, пристроив на него закопченный чайник. Троцкий присаживается напротив, снимает фуражку, протирает запотевшие стекла пенсне.

— Ну и охрана у вас, чисто звери, — вполголоса говорит мужик. — Лев Давидович, велено дословно передать следующее. Нам безразличен образ жизни, который вы ведете. Имеется в виду насаждаемый вами культ вашей персоны, насильственный сгон публики для торжественных встреч по городам и весям, закрытые банкеты, личный бронепоезд с баней и девочками и прочие замашки русского Бонапарта с африканскими манерами. Это — ваш выбор, но наше общее дело от этого пострадать не должно ни в малейшей степени. Поэтому живите, сообразуясь с этим условием…

Троцкий с окаменевшим лицом кивает.

— Второе. Война с Германией должна быть закончена как можно быстрее, и на любых условиях, какими бы дикими эти условия вашим патриотам ни казались. Скоро вы возглавите наркомат по военным и морским делам….

Троцкий взвивается:

— Да я ни в стратегии, ни в тактике!..

— Оно вам и ни к чему. Главное — чтобы вы нашей стратегии придерживались. При формировании Красной Армии активнее привлекайте опытных царских офицеров. Убеждайте, покупайте, запугивайте. Делайте, что хотите, но перетягивайте их на свою сторону. Ибо ваше бандитское вооруженное сборище — это не армия. А она непременно понадобится: сопротивление уходящего в небытие государства неизбежно.

И третье. Несмотря на организованный вами грабеж музеев и храмов с продажей ценностей за границей и переводом денег на личные счета в Скандинавии, мы свои финансовые обязательства перед вами выполняем, и будем выполнять впредь. Всё…

Мужик вздыхает, натягивает на голову треух и обнимает обеими руками чайник:

— Ну, так где у вас кипяток-то, господин хороший?

* * *

Похороны красного командира — это всегда не столько сакральное действие, сколько пропагандистское. Ну а если на прощание с павшим товарищем прибыл нарком Троцкий — это уже мероприятие.

Вокруг свежевырытой могилы, рядом с которой стоит обитый кумачом гроб с буденовкой на крышке, — два десятка командиров. Два солдата сноровисто кладут на земляной холм деревянный щит, на него входит Троцкий в начищенных сапогах и кожанке.

— Товарищи командиры! Мы прощаемся с нашим преданным товарищем, настоящим соколом революции. Враг показал нам свое мурло, товарищи, но у нас есть, чем ответить!

Троцкий впадает в ораторский раж, не забывая, впрочем, поглядывать на командирские часы:

— Сегодня выбор предельно прост: или республика, или война с немцами непонятно за что. Владимир Ильич со мной в этом согласен. С неприятелем заключено перемирие, огонь не открывать ни при каких обстоятельствах! На провокации не поддаваться! В Бресте готовится мирный договор. Но это не значит, что вы будете в штабах штаны протирать. Красный командир всегда на острие революции! Мировой пожар только разгорается! А пока — тотальная дисциплина, товарищи! Одним из важнейших принципов воспитания нашей армии является неоставление без наказания ни одного проступка! Репрессии должны следовать немедленно! В этом — залог побед новой рабоче-крестьянской армии! Прощай, Степан (поправляет буденовку на крышке гроба), твою жизнь оборвала подлая пуля, но мы отомстим так, что классовый враг захлебнется своей кровью!..

Гроб опускают в могилу, пять красноармейцев поднимают винтовки для салюта и глядят на Троцкого, ожидая команды. Тот достает из деревянной кобуры маузер, пытается взвести курок — не получается. Сует его ближайшему командиру, тот взводит оружие. Троцкий ожесточенно палит, тыча стволом маузера в серое зимнее небо.

Один офицер шепчет на ухо другому:

— Говорят, он сам его и пристрелил — за невыполнение приказа отступать.

— Молчи! Видел, какой он орден придумал? Красное знамя, и звезда перевернутая. Бесовщина, точно тебе говорю! Так что молчи лучше в тряпку…

* * *

В марсельском порту в декабре 1918 года стоял под погрузкой последний пароход, увозивший на родину воинов Русского Легиона Чести. Тех, что прославили во Франции русское оружие, уцелев в мясорубке германских атак на севере у Амьена, в июльском месиве в лесах у Виллэр-Котэрэ, в сентябрьской бойне в Суассоне.

На пирсе ротмистр Гуляков, капитан Мартынов и подпоручик Курилло мрачно наблюдают за тем, как по трапу на борт поднимаются солдаты, нагруженные тюками, ящиками и прочим скарбом.

Интеллигентный Мартынов сплюнул:

— Позор. Стадо. Не воинство — мешочники. И посмотрите, какой хлам волокут: кофейники, утюги…

— А вы, капитан, хотите, чтобы они отсюда Фонтенеля и де Севиньи повезли? — смеется Курилло, рассовывая по карманам пистолетные патроны. — Да, в Новороссийске со стыда будем гореть. Если, конечно, там еще есть, кому нас встречать…

Мартынов витиевато ругается, заставив собеседников взглянуть на него с высшей степенью удивления. Капитан негодует:

— И ведь… ничего не поделаешь. Нас трое, а их больше сотни. Дожили…

Гуляков играет желваками, но не ругается, а добавляет в эмоциональную беседу рационализма:

— Господа, нам надо держаться плотнее. Друг друга из вида ни в коем случае не выпускать…

Они последними поднимаются по трапу, в рубке дают сигнал к отходу. Офицеры спускаются в отведенную им каюту, скидывают кители, садятся к столу, вытягивая ноги, гудящие после 20-километрового перехода к порту. Без особого настроения распечатывают бутылку коньяка, выпивают по рюмке. Гуляков откидывает от стены кровать:

— Я вздремну, пожалуй. Господа, если что, не жалеть, будить немедля…

Ложится на спину, кладет под голову ладони, закрывает глаза. Но сон, как часто бывает, когда мозг перегружен переживаниями, не идет. Перед его взором проходит чередой калейдоскоп картинок: Александра с круглыми от страха глазами, семенящая за ним по полю среди свиста пуль, она у стола с шампанским в их первую брачную ночь, виноградина, запутавшаяся в волосах на его груди…

Дверь в каюту с треском распахивается. На пороге — пьяный солдат в одном исподнем. На сгибе его руки висит швейная машинка Зингера.

Курилло, зевнув, интересуется:

— Что, воин, в белошвейки собрался? Закрой дверь снаружи, тебе в трюм.

Солдат, осклабившись, картинно раскланивается, шлепая по полу босой ногой с болтающимися подвязками кальсон:

— Ничего, гражданин подпоручик, домой придем — разберемся, кому в белые, а кому — в швейки…

Мартынов после того, как дверь за воином закрылась, выжидает несколько секунд и резюмирует:

— Вот сволочь!

* * *

Новороссийск встречает легионеров мелким нудным дождиком.

Теперь шествие по трапу в обратном порядке — сначала спускаются офицеры, за ними — навьюченные трофейным барахлом солдаты. На пирсе выстроен комендантский взвод. Встречей легионеров командует штабс-капитан довольно потрепанного вида в давно не стираной форме и стоптанных сапогах. Он здоровается за руку с офицерами, они отходят в сторону.

Штабс-капитан, сильно заикаясь, интересуется:

— Господа, кто это с б-б-баулами? Мы тут ждали покрытых славой легионеров, а это т-т-табор какой-то…

Мартынов поясняет:

— Солдаты распропагандированы. Джентльменское соглашение: мы закрываем глаза на барахло, а они нас не выбрасывают за борт по пути. Извольте принять по списку пороховую бочку, штабс-капитан.

Тот потуже затягивает ремень на животе:

— Эту б-б-братию на место надо ставить. Хорошо бы, конечно, скарб на шею и — с пирса в воду. Но люди нужны. К-к-красные лезут с двух направлений. Отсюда в пятидесяти верстах — бой. Рады и роте, и взводу. Тем более, люди обучены. Мозги только п-п-попорчены…

Штабс-капитан идет к построившимся легионерам. Встает между ними и комендантским взводом и зычным голосом чеканит рублеными фразами, ни разу не заикнувшись:

— Воины, с прибытием вас на землю России! Она переживает трудное время. Бандиты, одурманенные врагами Отечества, учинили бунт. И они будут уничтожены! Как и всякий, кто усомнится в незыблемости воинской присяги! Выдвигаемся ускоренным маршем. Примусы и шубы — к чертовой матери! В колонну — становись! Выполнять!..

Строй комендантского взвода отработанным движением размыкается в цепь, солдаты берут винтовки наизготовку. Сзади навьюченного трофеями воинства — темная вода, перед ними — стволы.

Угрюмые легионеры нехотя складывают пожитки в кучу и строятся в колонну. Солдат со швейной машинкой замешкался, не желая расставаться с ценной в хозяйстве вещью. Зингер стоит у него в ногах. К солдату подходит донельзя мрачный Гуляков. Он смотрит на него, ни слова не говоря, не дрогнув ни одним мускулом лица. Солдат отводит глаза и пододвигает ногой машинку к куче других вещей.

Штабс-капитан командует:

— Нале-во! Бегом, марш!

Колонна втягивается в проход между пакгаузами. Следом спешат Гуляков, Мартынов и Курилло. Позади них, словно сдувшийся аэростат, тяжело шаркает по снежной слякоти штабс-капитан.

* * *

Переход был тяжелым. Штабс-капитана потеряли по дороге — то ли язва обострилась, то ли геморрой. На ночь остановились в небольшой роще, где уже слышна канонада боя.

На охапках соломы, накрывшись шинелями, спят офицеры. Сверху Гулякова, Мартынова и Курилло укрывает брезентовый навес, укрепленный на четырех врытых в землю столбах. Рядом догорает костерок, Фыркают лошади. С неба сыплется то ли дождь, то ли снег.

Гуляков вздрагивает, проснувшись от того, что кто-то ходит по его ногам. Он переворачивается на спину и видит только силуэт замахивающегося человека. В следующий миг в его лоб впечатывается винтовочный приклад, и Гуляков отключа-ется.

Через пелену забытья прорывается торжествующий голос:

— Снимайте, суки, кителя-шинели, справедливость править будем!..

Стылое утро. Гуляков, Мартынов и Курилло со связанными впереди руками, в одном исподнем, стоят босиком в грязной снежной каше, обнимая каждый свой столб навеса. За грубо сколоченным дощатым столом пятеро солдат в офицерских шинелях черпают по очереди ложками из котелка кашу. Один из них (солдаты зовут его Аноха — очевидно, он старший) откладывает ложку, берет со стола серебряный портсигар Гулякова, отщелкивает крышку длинным ногтем мизинца и достает папиросу. Со вкусом закуривает и, вздохнув, обращается к офицерам:

— Ну вот, ваши благородия, мы и дома. Дюже утомили вы нас своей Европой. Дома лучше, да и дел невпроворот, прям не знаешь, с чего начинать…

Он подходит к крайнему к нему, это Мартынов, и без замаха коротко и резко бьет по почкам. Офицер протяжно стонет и переступает босыми ногами, подтягивая колени к паху.

— Что, гражданин капитан, ай больно? А герой ведь! Вон как орал духоподъемно, когда на пулеметы нас гнал. Ну да ладно, мы вас мучить не станем, как вы нас. Вроде боевые товарищи были. Сдадим на руки уполномоченному совета солдатских депутатов, уже послали за ним. Все, отвоевались, граждане классовые враги, теперь молитесь. Или материтесь — кому чего роднее…

Под навес заходит солдат, лишенный швейной машинки. Обнимает за талию Курилло:

— Ну что, подпоручик, что ты там про белошвейку гутарил?

Он скидывает сапог, разматывает портянку, комкает и засовывает ее подпоручику в рот. Тот мотает головой, пытаясь укусить мучителя.

Аноха грохает кулаком по столу:

— Хватит цирка! Уполномоченные прибыли.

Он спешит к группе спешившихся мужчин в длинных шинелях, они о чем-то говорят, бурно жестикулируя, часть конников быстро уезжают, трое остаются, достав карту. Аноха возвращается.

— Не нужны вы, благородия, новой власти, — с грустью сообщает Аноха. — А нам — тем более, чего вас волочить туда-сюда. Берите вон лопату, могилку себе по очереди ройте. Для себя же всегда половчее, добротнее сделаешь, чай, не для соседа стараешься…

Своим бойцам Аноха приказывает:

— Ежели дернутся — бейте, пускай так валяются…

Крайнего, Мартынова, отвязывают от столба, суют в руки лопату. Капитан, взглянув в небо и перекрестившись, начинает копать. Солдаты курят, равнодушно наблюдая, как скользят по глине босые ноги Мартынова. К тому же ему разбили очки, и он ковыряет мокрый грунт почти на ощупь. Опустив в яму лопату и прикинув, что глубина подходящая, он снова крестится. Пытается объяснить что-то осоловелым мужикам:

— Я ухожу туда, где больше хороших людей, чем здесь. А вот вы не ведаете, что творите. Как же вы жить потом с этим будете…

Щелкает револьверный выстрел. Пуля попадает в бок Мартынова, тот падает и сучит ногами на краю ямы.

Аноха выплевывает окурок в могилу:

— Патронов мало, так закапывай…

В голос стонущего капитана ногами трамбуют в яме и забрасывают пластами глины.

Аноха крикнул:

— Следующий, зовет заведующий!

Ведут Курилло, дают в лопату. Подпоручик, демонстрируя покорность и готовность копать, вдруг молниеносно поворачивается и наносит лопатой точный косой удар по шее солдата-изувера, почти отделив голову от туловища. Подпоручик бежит к лесу, скользя босыми ногами по глине и поминутно падая. Аноха вскидывает револьвер, пуля точно бьет между лопаток убегающего, по белой рубахе расплывается кровяное пятно. Курилло падает на колени и валится лицом в грязный снег.

Аноха кивает головой:

— Этому шустрому пусть ротмистр яму роет. И себе заодно…

Солдат подходит к столбу, к которому привязан Гуляков, и перерезает ножом веревку на его руках. Раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает: ротмистр неуловимым движением перехватывает у него нож, взмахивает им, солдат хрипит, вытаращив глаза и зажимая рукой горло — между пальцев бежит, пузырясь, кровь.

Гуляков вскакивает на стол, хватается за перекладину вверху, обнимает ногами шею другого набежавшего солдата, делает быстрое стригущее движение ногами, и шейные позвонки с хрустом прелого хвороста ломаются.

Завидев неладное, с опушки леса спешат трое комиссаров, путаясь в полах шинелей и на ходу доставая револьверы.

Движения тренированного тела выверены и быстры. Кошкой спрыгнув со стола, Гуляков в три длинных прыжка преодолевает расстояние до оставшихся из всей компании Анохи и еще одного солдата. По пути, не сбавляя хода, подхватывает торчащий в бревне топор и точным броском посылает его в спину уже развернувшегося, чтобы бежать, солдата. Издав утробный булькающий звук, тот валится в наполовину засыпанную могилу Мартынова.

Гуляков и Аноха схватываются, катятся по земле, офицер пытается вывернуть из ладони Анохи револьвер, ему это почти удается, но кто-то из подбежавших красных сходу бьет Гулякова по голове рукояткой маузера.

Ротмистр приходит в себя и видит перед глазами комья красного от крови снега. В полубреду его сознание извлекает из памяти почему-то рассыпающиеся по столу кусочки шоколада. Он пытается улыбнуться и слышит где-то рядом глухой голос Анохи:

— Топор, топор дайте — башку снесу суке!

Другой голос его останавливает:

— Ну-ка, погоди, погоди…

— Да товарищ Рапота, чего годить! Сделай милость, дай я его успокою! Вон сколько мужиков навалял, паскуда!..

Ротмистра переворачивают на спину, и он сквозь пелену забытья, цепляясь за оставляющее его сознание, видит контуры наклонившегося над ним знакомого лица унтер-офицера Рапоты.

Тот рявкает в ответ на возмущенный гомон:

— Отставить, я сказал! Я его допросить должен. К лошадям его…

ГЛАВА 7

Уже совсем вечер, и темнота из углов неотвратимо захватывает центр ангара. На верстаке в подстаканнике плавится, беспокоясь на сквозняке, толстая свеча. Гуляков, не зная, что сказать, стоит молча, не обращая внимания на грохот железного листа кровли, загибаемого ветром прямо над их головами.

Священник трогает висящий на груди потемневший, в медной патине наперсный крест — осторожно, будто сомневаясь в его материальной сущности.

— Эх, крест святой, как самовар у плохой хозяйки, срамота…

Гуляков откашливается, берет стакан с водой, подносит ко рту, но не пьет, поставив на верстак.

— Рапота отвез меня в лагерь красных, налил водки и положил спать, приставив караульного…

Батюка приносит валявшуюся неподалеку сваренную из металлического уголка табуретку, уже ржавую и гнилую. Подбирает полы рясы и осторожно присаживается, пробуя хлипкую конструкцию на крепость.

Показывает на стул с резной спинкой:

— И ты присядь.

— А разве на исповеди можно?

— Больно длинный разговор у нас с тобой. В ногах правды нет, а нам с тобой без нее никак, так ведь?

Под перекрытиями устроили драку вороны, сверху сыплется труха. Гуляков отодвигает стул чуть в сторону, чтобы видеть лицо собеседника, и продолжает:

— Утром Рапота выдал мне длинную шинель красноармейского фасона. У него едва до стрельбы не дошло, когда его команда собралась меня вешать. Он сказал им: «Этот, хоть и контра, но боевая. Окопный пахарь, белых перчаток не носил, в рукопашную со мной ходил, солдата не гнобил, зря под пули не гонял. Мы вместе германца раком ставили, и я его перекую для нужд мировой революции»…

— И ты их взял, — с горечью пробормотал батюшка, отирая рукавом рясы воду с томика Евангелия — покоробившегося, с размякшей обложкой.

* * *

Учебники и тетрадки с загнутыми листами, со следами ног на них обильно устилают пол класса сельской школы. Стекол в окнах нет, бумаги по полу гоняет холодный ветер. С улицы доносятся звуки гармошки и пьяные крики, изображающие пение.

За соседними партами сидят Рапота и Гуляков в шинелях.

На доске перед ними мелом детским почерком начертано: «Къ чему холодныя сомнѣнья».

Рапота стучит папиросой по парте, дует в мундштук и зажевывает «Садко» в углу рта.

— Иваныч, ты пойми, зла тебе не хочу. Жизнь ребром стоит перед тобой. Или туда, или сюда. Посередке не усидишь. В той стороне — жена, ребенок, служба народу. А вон там — петля или штык в рот, даже пули не обещаю. Выйдешь сейчас без меня один на улицу — и пяти шагов не сделаешь, порвут. Да, ты казацких кровей, но золотопогонник же. Да в орденах весь, а для них они — не доблесть, а отягчение вины перед трудовым народом…

Рапота придвигается поближе:

— Я тебе больше скажу: сам порой боюсь, хоть и унтер простой. Я же механиком был на ткацкой фабрике до войны, брюки носил, в кинематографе бывал. А у этих — гопоты и пьяни посадской — разговор испокон веку был один: умный — на вилы. С медведем легче договориться, чем с этими…

Гуляков усмехается:

— И ты этому народу меня зовешь служить? Я, Рапота, отбоялся уже, будто не знаешь. Одной кровью с тобой по уши перемазаны. Умирать неохота, конечно, но боялся бы — давно бы гнил под березой где-нибудь. Смерть к страху липнет. Да и не за себя страшно.

— А если за своих душа болит, так чего выкобениваешься? Присяга у него… Ну, вздернут тебя тут вместе с присягой. А кто бабе с младенцем в Москве поможет? Там каждый за себя. Ну, вот так жизнь повернулась! Я тоже за царя жилы рвал, за империю зубами грыз сволоту всякую. Но — всё, нету её, империи! А мы-то есть с тобой. И есть власть, пусть народная, токарная, печная или еще какая. Любая власть от Бога.

Гуляков удивляется:

— Первый раз это слово слышу от тебя. А ты в Него веришь?

— Верю. По-своему. Под Брестом пуля в пряжку ремня угодила, а на Нарочи у гренадера штык отвалился с винтовки прямо на мне. Как не поверить. Но в церковь не пойду.

Гуляков встает из-за парты, прикрывает крышку и спрашивает тихо:

— А ты Георгии свои сберег, Рапота?

Тот подходит к окну, глядит на улицу, где горланит его воинство, и буркает, не оборачиваясь:

— Сберег. В потник зашил. Ну, ладно, пошли уже…

* * *

Гуляков обходит пыхтящий паровоз и оказывается в эпицентре гвалта, состоящего из криков продавцов газет, воплей бабок-мешочниц, рыканья красноармейских патрулей. Гуляков никак не выделяется из общей массы вокзального московского народа образца января 1919 года — в длиннополой шинели, на плече — вещмешок, вот только на голове офицерская фуражка без кокарды.

На здании вокзала метель рвет транспарант с изображением черепа и словами: «Смерть буржуазии и ея прихвостням! Да здравствует Красный Террор!»

Террора долго ждать не приходится: к Гулякову подходят двое патрульных — мужчина постарше в кожанке с револьвером в поясной кобуре и молодой парень в ватнике с винтовкой на плече.

— Документы предъявим-ка.

Гуляков подает бумагу, старший довольно бойко читает вслух:

«Податель сего военспец Гуляков следует за назначением.

Комбриг Негоруйко».

Он возвращает бумагу.

— Из бывших будем?

— Из них.

Патрульный с многозначительным равнодушием глядит на вещмешок. Гуляков, не дожидаясь приказа, развязывает лямки — белье, офицерский кортик, буханка хлеба, десятка полтора банок консервов.

Патрульный постарше плотоядно оживляется:

— Так, оружие везем, еще назначения не получимши…

При этом на его лице отражается напряженный умственный труд по пересчету банок. Гуляков подает одну. Патрульный пожимает плечами, что можно перевести как «что за хреновня?» Гуляков кидает ему вторую. Мужик профессиональным жестом рассовывает жестянки по карманам кожанки.

— Ты только не зарежь никого, — напутствует патрульный, — а то споймаю и все консервы отыму…

Утробно смеется, распространяя аромат чеснока.

— Ты куда сейчас?

— В ботанический сад университета.

Патрульный поражен больше, чем если бы Гуляков объявил о желании сходить в морг:

— За какой такой нуждой?

— Я же не спрашиваю, за какой нуждой тебе мои консервы…

Он попал из зимы в лето: с верхних ярусов теплицы свисают лианы и еще каике-то вьющиеся стебли, повсюду — пиршество растений: кадки, бочонки, кастрюльки, ведра с кустами и кустиками, цветами и цветочками. В этой сельве он не сразу замечает маленький столик и женщину в ватнике. Из алюминиевой кружки она отхлебывает чай, а на кружевной салфетке перед ней — вобла.

Гуляков, кажется, сам удивлен несуразности своей просьбы:

— Здравствуйте. Мне нужны розы, вы не поможете?

Женщина изумляется больше, чем если бы у нее попросили патронов:

— Здравствуйте. Что вы сказали? Гражданин, пардон, товарищ, вы не изымаете, а просите? С каких это пор? Ведь уже все вынесли, от тяпок до удобрений. А розы-то зачем революции понадобились?

Гуляков снимает с плеча вещмешок, ставит под ноги, в нем глухо звякают банки.

— Мне очень нужны цветы, очень. Я могу дать за них консервов…

Смотрительница аккуратно завертывает остатки воблы в салфетку, встает и гордо сообщает:

— У нас собраны уникальные растения, семена со всего мира свозились, нашей коллекции завидуют в Женеве и Барселоне. А впрочем, какая разница теперь…

Она устало присаживается на табурет, опустив между коленей натруженные и одновременно интеллигентно-ухоженные руки.

— Вы, кажется, не из нынешних? Жизнь заставила в людях разбираться. И вы недавно в Москве. Иначе не ходили бы в офицерской фуражке.

Гуляков достает из мешка две банки, потом добавляет еще две.

— Я с вокзала к вам сразу.

Женщина понижает голос:

— Тогда вы еще не представляете ничего. Здесь просто ужас, Голгофа! Жизнь стоит меньше, чем вон тот чертополох. Уцелевших зверей в зоосаду человечиной кормят! Архиепископа Андроника живьем в землю закопали. «Изверги рода человеческого» — вон как допекли Патриарха Тихона, добрейший пастырь, а такие слова ужасные произнес. Погодите, я поищу вам что-нибудь на голову…

Она встает, открывает сундук, роется в нем и продолжает шепотом:

— Наш последний садовник вчера сбежал. Его товарищи в баке с купоросом обещали растворить как гниду несознательную — на фронт не захотел пойти, у него трое детей. Сбежал, в чем был. И от него, кажется, картуз остался…

Гуляков останавливает ее:

— Не беспокойтесь, я смогу за себя постоять.

— Ну, как знаете. На вас — печать обреченности. Огорчу вас: розы не цветут сейчас даже в теплице. Вам для женщины? Удивительно просто. Пойдемте со мной, посмотрим, что осталось из растений. Заберете что-нибудь. Пусть хоть кому-то радость будет…

* * *

Гуляков шаркает по заснеженному тротуару, бережно обнимая большой горшок с кактусом — длинный, метровый примерно, причудливо изогнутый ствол украшают с десяток усыпанных иголками серпообразных мясистых листьев. Редкие прохожие с удивлением оборачиваются.

Возле какого-то кабака у края проезжей части стоят розвальни со свисающими на снег космами соломы. Возница — толстый флегматичный мужик в армяке — поправляет лошадиную сбрую, тихо матерясь.

— На угол Лукова переулка и Рыбникова не доставишь?

Гуляков кидает вознице вещмешок.

— Там консервы, возьми в оплату.

Дед рад нежданному ужину:

— Годится, домчим, как на ероплане!

Розвальни от усилия тщедушной лошадки, огретой кнутом, с трудом сдвигаются с места и со скрипом ползут, теряя пуки соломы.

Гуляков кутает не привычное к холоду растение в свой башлык. Из-за угла, из снежной закрути, вываливается колонна разномастно одетой молодежи, орущей хором:

За советское правленье

Буйну голову сложу,

Я милее этой власти

Никакой не нахожу!

Колонна равняется с розвальнями, крайние молодые люди сурово едят глазами Гулякова, так и не снявшего офицерской фуражки, обнимающего горшок с экзотическим растением — более настораживающей революционное сознание картины и не придумать. Возница вжимает голову в плечи.

Колонна подходит к зданию, на фасаде которого багровеет плакат: «Не о рае Христовом ору я вам». Маяковский, «Мистерия-Буфф». Постановка Мейерхольда». Молодые люди гуськом тянутся в двери. Задние все еще оборачиваются на подозрительного офицера, переговариваясь между собой на тему о том, что до начала времени мало, а то хорошо бы пощупать эту контру за колючки.

Гуляков, умудрившийся одной рукой раскрыть портсигар и сунуть папиросу в рот, интересуется у деда:

— Кто такие были?

Мужик нещадно стегает лошаденку, заставляя ее ускориться и свернуть в ближайший переулок:

— Да это бесы…

К розвальням подскакивает беспризорник и бежит рядом:

— Военный, дай дерево, ты ж убитый будешь.

— А тебе оно зачем, обормот?

— Буржуям продам, булку куплю.

Возница все еще озирается, загнав лошадь в какие-то совсем уж кривые переулки возле Моховой:

— Ты, мил человек, видать, приезжий. Так вот, как увидишь таких с песнями — сразу ныкайся куда-нибудь. Это ж юная гвардия. Под Рождество шабаш устраивали — суд над богами. Чучело Христа спалили…

Оглянувшись по сторонам, дед мелко кресс-тится.

— Меня на Тверской споймали. Заставили грузиться иконами и поповскими книгами. Их они на площади жгли. А мне вместо расчета навешали — мама не горюй, до сих пор кровью мочуся.

— А книги, иконы где берут?

— Дык, грабят ходят всех подряд, кто не нравится. Если ценное что — себе забирают. Серьги у буржуек вместе с ушами дерут. А книги православные с образами припасают для демонстраций. Демоны и есть. При мне две подводы Библий спалили для счастья трудового народа. Неправильно это — Библию жечь: не веришь — не верь, но людям верить не мешай.

Вдруг возница спохватывается:

— А ты-то кто будешь, какого чина, звания?

Гуляков невесело усмехается:

— Не бойся, пока не гвардеец. Хотя, наверное, бес уже тоже…

* * *

Ливень пуль и ощущение, что осколков столько, что они сталкиваются в воздухе, рукопашная, когда вырываешь горло врага голыми руками, а глаза застит чужая кровь, ямы братских могил, заполненные телами боевых друзей — все это сейчас, у порога дома Александры, кажется Гулякову несущественным нервным напряжением, проходящим от одной папиросы. Одного из лучших офицеров армии Российской империи, кавалера множества боевых орденов, не то что смотревшего в глаза смерти, а многократно обнимавшегося с нею, у дверей квартиры жены трясло как юнкера, впервые услышавшего выстрел пушки за семь верст.

Ждала ли? Верила ли, что он пройдет к этой встрече через то, что пройти нормальному человеку нереально? Что смерть сделает исключение из правил и отпустит его? Насколько выросла дочка? На все вопросы сейчас будет ответ…

Он поднимается по лестнице, глядя на номера квартир. В искомую, осторожно перехватив растение, стучит. Шаги слышатся почти сразу, будто кто-то ждал за дверью этого стука.

Дверь распахивается. Александра в красивом декольтированном платье, веселая, раскрасневшаяся, хочет что-то сказать, но, увидев Гулякова, в изумлении прижимается к стене и разглядывает небритое лицо со впалыми щеками и красными воспаленными глазами, грубые руки солдата, которые обнимают кактус, не ощущая остроты шипов.

— Саша! Да откуда… как же так…

Гуляков ставит горшок на пол и ждет, что жена обнимет его — но та так и застыла, опершись о стену, словно боится упасть, если отойдет. И Гуляков сам сжимает ее в объятиях, задохнувшись от нежности, забыв все приготовленные слова, и неловко гладит по спине, вжимается колючим подбородком куда-то в шею и впервые за долгие годы ощущает предательский ком в горле…

— Сашенька, я без вагона роз. Вот, взамен принес. Он, мне обещали, зацветет весной красными цветами, почти как роза…

Женщина гладит колючие листья, уколовшись о шипы, смотрит на каплю крови на ладони и плачет — горько ли, счастливо ли — не разобрать…

— Саша, где дочь? Ну, давай, показывай красавицу!

Александра засуетилась в прихожей:

— Представляешь, я нашла няню! Это было почти невозможно. Завтра мы с тобой Ксюшку навестим.

Гуляков качает головой:

— Я в ночь должен ехать в Питер в Реввоенсовет за назначением. Порядок такой. Вернусь дня через два. У нас собой и есть-то пара часов…

Они сидят друг напротив друга за столом, глаза в глаза, между ними — потрескивающая свеча в подсвечнике и годы…

— Ну вот, только на порог — и на вокзал опять. Ты же голоден, наверное!

Гуляков гордо приносит из прихожей вещмешок:

— Сашка, у нас же есть ужин, я забыл совсем…

Он достает буханку и две оставшиеся банки консервов, кортиком нарезает хлеб.

— Чай найдется в доме?

Александра подхватывается и спешит на кухню:

— Не только чай, но и спирт найдется, и закусить кое-что…

Гуляков с удивлением разглядывает возникшие на столе графин, тарелки с нарезанным мясом и пирожками:

— Откуда роскошь такая? Тебя назначили комиссаром по медицине?

— Нет, выменяла еды на мамино ожерелье с топазом…

И торопится перевести разговор на другую тему:

— А сестра моя, Ангелина, на что тихоня — ухажера себе нашла, к нему съехала. На железной дороге служит. Неказистый, зато уголь бесплатный, и командирский паек. Она ему пытается книги читать вслух, повышать культурный уровень. Но говорит, что он от этого засыпает сразу, как от люминала. Они хотели повенчаться, да кто-то из своих донёс. Скандал был. Его для исправления кинули на пропитку шпал, хотя он инженер. Весь дом пропах креазотом. Ну, за встречу, дорогой…

Выпили. Гуляков берет пирожок, немного откусывает, кладет на стол, лезет за папиросами. Наступает тяжелая пауза, которая бывает, когда разлука была такой долгой, что и не выбрать сразу что-то одно для обсуждения.

— Ты устал же. Постелить?

— Пожалуй…

Но он не дает ей подняться, быстро подходит, поднимает вместе со стулом, на котором она сидит, и несет к кровати. Графин падает, заливая свечу, на пол со звоном сыплются тарелки, вызывая ответный звонкий женский смех:

— Ох, как же я по тебе соскучилась…

Спустя полчаса Гуляков курит, стряхивая пепел на тарелку возле кровати, выговариваясь тем, о чем мучительно размышлял все последние дни:

— Саш, здесь не фронт, а чувство, как перед боем. Хотя в бою лучше, там враг виден, ты знаешь, что от него ждать, чем ответить. А здесь он — где, кто он?… Ты осуждаешь меня?

Александра, поворачиваясь на бок и разглядывая лицо мужа, не говорит — выдыхает:

— Саша, милый, только не казни себя. Мне так покойно, хорошо, я уже давно забыла это чувст-во. И все равно мне, ротмистр ты Гуляков или военспец Гуляков. Сегодня тут как в лесу, Саша: кто первым в глотку вцепился, тот и прав. Звериные нравы…

Гуляков отворачивается к стене:

— А я — я какой зверь, по-твоему?

— Ну, ты известный медведь у меня…

Она тянется с поцелуем, но мужчина затягивается папиросой:

— То есть, ради мёда готов на всё?

Он встает с кровати, подходит к окну, отодвигает штору, смотрит в ночь. Слышно несколько выстрелов, пьяные крики. Александра тихо, едва слышно плачет, стараясь, чтобы супруг не заметил.

Гуляков одевается, собирает вещмешок.

— Сашка, я быстро, три-четыре дня, и вернусь. Может, ребенку что из Питера привезти? Ты только объясни подробно, я же отцом никогда не был…

Александра улыбается, незаметно стерев слезы:

— Не надо, у нее все есть. Сам приезжай скорее.

— Пора. Поезд через три часа, а мне еще до вокзала добираться. Завтра в полдень — за назначением. Надо еще себя в порядок привести, Реввоенсовет все же, серьезная, наверное, организация…

ГЛАВА 8

Троцкий, отхлебывая остывший чай, быстро пишет, сидя за роскошным, темного дерева, столом, перекладывает листки, иногда шевелит губами и сдвигая брови к переносице — прикидывает, как написанное будет звучать вслух.

Бесшумно приоткрыв дверь, входит адъютант — в галифе и френче с породистым дворянским лицом и аккуратной бородкой, по обличью — из царских офицеров. Что-то шепчет на ухо Троцкому, тот морщится:

— Я просил, чтобы мне показали? И Коллонтай просила, чтобы я посмотрел? Бред какой-то. Не помню… А, впрочем, любопытно — давай их сюда…

Нарком обороны садится в глубокое кожаное кресло в углу кабинета, вытягивает ноги, устало трет переносицу, протирает пенсне. Адъютант приносит графин, наливает рюмку, подает на подносе Троцкому. Тот смакует коньяк, прикрыв глаза.

В кабинет боязливо входят две девушки — в одинаковых юбках военного образца на широком ремне, в наглухо застегнутых блузках цвета хаки и в начищенных коротких сапожках. Робко останавливаются в центре огромного кабинета.

Троцкий с любопытством их оглядывает, как энтомолог диковинных бабочек.

— Ну-с, что юная смена может нового поведать о древнейших материях? Показывайте, не стесняйтесь…

Девушки прикладывают ладони к сердцу и начинают звонко поочередно декламировать.

— Товарищ! Смрад буржуазной половой мора-ли — на свалку истории!

— Товарищ! Капитализм извратил суть человеческой природы!

— Буржуазный брак — это пропаганда собственности! Мы, марксисты-ленинцы, против затхлых предрассудков!

— Распахнуть дверь на вольный воздух, на путь свободных отношений между полами — задача красной молодежи!..

Девушки синхронно расходятся в стороны, поворачиваются друг к другу, очень быстро расстегивают блузки и отбрасывают их в стороны.

Одна девушка:

— Телесная дружба честнее буржуазных вздохов на скамейке!

Другая:

— За гармонию тел, за союз двух свободных сердец в борьбе за коммунизм!

Сделав несколько физкультурных движений, девчонки отработанным движением скидывают юбки, а изящно присев на пол — и сапожки, оставшись босыми и в обтягивающих кумачевых купальниках.

Одна девушка:

— Даешь открытый характер любовных союзов!

Другая:

— Даешь вибрацию любовных ощущений человеку труда! Сегодня Эрос был бы большевик!..

Девушки синхронно опускаются на колени, протягивая друг другу сложенные ладони, что, очевидно, означает отданное сердце.

Троцкий, маслянисто поблескивая глазами за стеклами пенсне, с удовольствием разглядывает стройные фигуры, вздымающиеся полуоткрытые груди, багряный педикюр на ножках, яркий на фоне темного дубового паркета.

Троцкий делает глубокомысленное лицо:

— Пожалуй, удачно. Думаю, молодежи понравится. Через, скажем так, через низ живота мы донесем до мозгов нашу идеологию. Молодцы, содержательно и по-революционному романтично. Мо-лод-цы. Ну, идите сюда, отметим вашу творческую удачу. Как звать?

— Тоня.

— Соня.

Лев Давидович Троцкий берет из шкафчика еще две рюмки и графин, притягивает девушек за руки, сажает каждую на боковые подушки кресла, на котором сидит сам, наливает коньяка. Девушки, прыская смехом, пьют.

Троцкий, покраснев лицом и оглаживая ладонями голые бедра обеих, бормочет:

— Эрос был бы большевик! Нет, ну свежо, интересно, неожиданно как…

* * *

Хмурое утро, у проходной Реввоенсовета галдят вороны, хотя поживиться тут им решительно нечем. Возле двери — часовой с ничего не выражающим широкоскулым азиатским лицом, как у каменной скифской бабы. Он насаживает пропуск Гулякова на штык. Длинный коридор с высокими сводчатыми потолками заполнен людьми во френчах и шинелях, по сложной амплитуде таскающих по кабинетам бумаги, где стрекочут пишущие машинки.

Гуляков поднимается по лестнице, где его документы проверяют двое красноармейцев, попросив вынуть все из карманов. Ротмистр Гуляков поставил бы наглецов, унижающих офицера на место, но военспец Гуляков послушно достал портсигар, деньги, платок.

Ждать аудиенции его посадили в кресле возле массивной двери, она чуть приоткрыта, оттуда раздается громкий голос адъютанта наркома:

— Не слышно тебя, Фомушкин, в трубку говори! Еще день тебе нарком дает! Один! Какие пленные!? Нет такого слова! Всё, это приказ!..

Гуляков разглядывает плакат на стене: «Дисциплина в Красной армии основана на жестоких наказаниях, в особенности на расстрелах. Тов. Вацетис».

В нише рядом стоит пулемет Максима. Гуляков встает, подходит, поднимает затворную раму, проводит пальцем и смотрит, чист ли механизм. Конечно, картошку сажать можно. Он защелкивает раму обратно.

Сзади раздается голос адъютанта:

— Товарищ Гуляков, давайте ваши документы, через минуту нарком примет вас.

Гуляков входит в кабинет Троцкого. Останавливается, не доходя нескольких шагов до стола, за которым сидит нарком. Тот берет папку с бумагами Гулякова, раскрывает, но не читает. Встает из-за стола и делает приглашающий жест в угол кабинета, где стоят два кресла. Нарком и Гуляков садятся.

— Излагайте, товарищ Гуляков: где служили, чем отмечены. Советую ничего не забыть, а то потом неловкость выйдет, когда выяснится, что запамятовали, — тоном человека, рассказывающего анекдот, говорит Троцкий.

— Ротмистр Гуляков. Командир эскадрона, роты, батальона смерти в двести шестьдесят седьмом пехотном полку. Затем — плен, бежал. Далее — Франция, Русский Легион Чести, командир роты, бои в Германии. Пилот боевого аэроплана. Имею все обер-офицерские награды Российской Империи, кроме Анны второй степени. В том числе ордена Святого Георгия четвертой и третьей степени. А также Французский Военный Крест с пальмовой ветвью и именное оружие от военного губернатора Парижа.

Троцкий вскидывает брови, изучающе глядит на Гулякова, склонив голову набок.

— Н-да. Послужной список, прямо скажем, не тыловой. Ротмистр, а давайте-ка с вами по рюмочке…

Встает, открывает дверцу шкафа, достает графин с коньяком, блюдце с лимоном, две рюмки, разливает, одну подает Гулякову.

— Ну, за то, чтобы наград в Красной армии у вас было не меньше.

Троцкий выливает в рот рюмку и гоняет дольку лимона в красных мясистых губах.

— Какие бы не были ваши мотивы, мы таким специалистам рады. Не каждый день командир батальона смерти, спасавший от немцев Париж, да еще и авиатор, на сторону пролетариата переходит. Другое дело, насколько искренне ваше решение служить трудовому народу. Или оно только вынужденное?..

Гуляков встает:

— Господин Троцкий…

— Ну-ну, мы же товарищи теперь с вами.

— Товарищ Троцкий, я пришел служить России. Воевать — это моя работа. И я предпочитаю ее честно исполнять, а не рассуждать о ней.

Троцкий наливает еще по рюмке.

— Александр Иванович, вы — умный человек, поэтому буду откровенен. Тысячи таких, как вы, верой и правдой служили России. Но болтуны-политики, лубочный царь и царица с Распутиным сделали все, чтобы гнилое государство рухнуло. Хорошо, что мы успели подхватить валящегося колосса. И теперь сам народ — под нашим большевистским контролем, конечно — распорядится будущим России. И не только России: мы и Европу построим, и в Индию сходим, и до Америки доберемся. Кто нам указ? Да никто. Есть наши интересы, и точка. А межгосударственное право и прочая гуманитарная ахинея — это выдумки импотентов-дипломатов. Хотите снова в Германию, только уже на правах победителя? Или на берега Ганга? Вопрос ребром: вы — с нами?

— Я готов выполнять приказы, что вам еще сказать?

— В этом кресле на днях один сидел… Сразу скажу, не договорились мы с ним. Так вот, он прямо заявил: это у вас не народ, а шваль, готовая класть штабелями трупы за пару десятин земли, самовар и отрез на платье жене. Вы тоже так считаете?

Гуляков едва сдерживается:

— Я сам из простых казаков. Еще раз повторяю: готов приложить все силы и умения в рамках уставов и уложений…

Нарком, казалось, уставший агитировать орденоносца и патриота, зевнув, замечает:

— Алексеев, Корнилов, Деникин — тоже не князья, из крестьян. Ладно, не буду от вас требовать обещания учить наизусть труды Маркса. Знаете, вот писатель Бунин сразу все понял и точно сказал: «Быть такими же, как они, мы не можем. А раз не можем, конец нам». И точно: конец вам. Кто против нас — разотрем по мостовой, как матрос соплю…

— Не сомневаюсь.

— Ротмистр, а знаете, вон в Одессу ЧК выписала специалиста, негра Джонсона. Тот сразу сказал: мягкотелые вы тут все. И своих подручных быстро исцелил от гуманизма, никаких нравственных глупостей в головах не осталось. Даже сам Джонсон их опасаться стал, такая лютая смена выросла, кровь в буквальном смысле пьют. В том, что пролетариат добивает правящий класс, нет ничего безнравственного. Беспощадность есть высшая революционная гуманность. Пощадить врага — это проявить слабость, а со слабыми не о чем разговаривать. Держите это в голове, когда будете на мушку своих бывших коллег брать…

Он гогочет и панибратски шлепает Гулякова ладонью по колену. Тот интересуется:

— Ваш Ленин тоже так думает? Говорят, он большой гуманист…

Троцкий суровеет лицом и зачем-то отодвигает пустую рюмку на самый край стола:

— Александр Иванович, Ленин теперь — и ваш тоже, не забывайтесь.

— Какие задачи я буду выполнять?

Нарком вздыхает:

— Да ничего для вас нового. Перед вами — неприятель. Победа над ним означает похвалу командиров и, возможно, некие материальные блага. Но это еще заслужить надо. Поедете в Туркестан. Для начала получите роту, а там поглядим. Давайте на посошок, товарищ Гуляков. Предлагаю тост за ваше трезвое решение влиться в наши ряды. А то не влились бы, сбежали по дороге — глядишь, с супругой неприятность какая случилась. Всякое бывает, время неспокойное. Как, она, кстати, здорова?

Гуляков бледнеет:

— Благодарю вас, с ней все в порядке.

— Ну, вот и славно. Кстати, в Туркестане — змеи, пауки и прочая нечисть, ее дамы терпеть не могут. Так что не вздумайте тащить жену с собой, да еще с ребенком. Мы проверим. Я вас более не задерживаю…

В приемной адъютант буквально поймал за рукав шинели Гулякова, который хотел как можно быстрее уйти:

— Товарищ Гуляков, личное оружие получите. Мало ли, вдруг что в дороге. Вот с этим (подает бумагу с печатью) идете на первый этаж, найдете вход в подвал, там оружейная комната.

Гуляков выходит в коридор, а адъютант просится к Троцкому с докладом.

— Товарищ нарком, разрешите? Это весьма срочно.

— У тебя десять минут. Что там?

— Депеша из Кронштадта. Вопреки вашему личному указанию, капитан первого ранга Щастный отказывается нанимать людей для работ по уничтожению кораблей Балтийского флота. Заявил буквально следующее: «Не для того я спас от сдачи немцам две сотни кораблей, чтобы сейчас за тридцать серебренников нанимать иуд искариотов для уничтожения судов».

Троцкий грохает кулаком по столу, но говорит неожиданно мягко и вкрадчиво:

— Предать суду Революционного трибунала за преступления по должности и контрреволюционные действия. За то, что сеет панику и выдвигает свою кандидатуру на роль спасителя. Этот Щастный — враг не только флота, он — враг народа!..

Гуляков выходит из здания, останавливается на ступеньках, смотрит в серое небо. Во рту у него появляется противный привкус, отчего хочется прополоскать рот. Калмык-часовой медленно поворачивает голову, разлепляет губы, и на его лице расплывается жутковатая улыбка.

* * *

И вот снова Москва. Поезд из Питера еще не остановился, а Гуляков, путаясь в шинели, уже спрыгивает с подножки и спешит к зданию вокзала. Из вещмешка за его спиной торчит голова большой куклы с косичками.

…Знакомый дом, подъезд. Ротмистр сидит на краю широкого подоконника на лестничной площадке возле квартиры Александры. На подоконнике — вещмешок с куклой. Расстелена газета, на ней — очищенная луковица, куски нарезанного хлеба. Гуляков кортиком ест из банки консервы. Жует механически — принимает пищу.

Его мысли прерывает звук выстрела где-то на верхних этажах, истошный женский крик, затем еще выстрел. Спустя несколько секунд доносятся шаги спускающихся по лестнице людей.

Гуляков отставляет банку, нащупывает в кармане маузер, но не вытаскивает его. Берет кортик боевым захватом, острием к себе, и прячет в рукав шинели. На лестнице появляются идущие гуськом трое разномастно одетых мужиков. Впереди — в кожанке и фуражке с красной звездой, с маузером на поясной кобуре. Двое сзади (один в шинели и папахе, другой — в ватнике и в дорогой меховой шапке) тащат по объемистому мешку, в них что-то мелодично звякает.

Поравнявшись с Гуляковым, мужик в кожанке приостанавливается, переворачивает фуражку звездой назад и глядит на Гулякова:

— Ты кушай, солдатик, кушай. А то документы проверим, аппетит испортим…

Гуляков стискивает зубы, но сдерживается: еще не хватало подъезд, где жена с ребенком живут, кровищей изгваздать. Троица, гогоча, уходит, так и не узнав, как им повезло.

Ротмистр бросает кортик в вещмешок, завязывает его и идет вниз. На улице смотрит вверх на темные окна квартиры Александры, закидывает вещмешок на плечо и идет по мостовой, освещаемой тускло горящим одиноким фонарем.

* * *

«Палеонтологический музей сегодня закрыт», — гласит картонка, висящая на дверной ручке. Гуляков дергает дверь, она распахивается. Ротмистр останавливается посреди зала, оглядывается. Под стеклами на витринах — кости, камни и окаменелости, бивни и ребра неизвестных древних тварей.

В углу — скелет динозавра метра под два высотой. На его череп напялена буденовка, на клыках нижней челюсти на веревке висит табличка, на которой коряво начертано: «Красная наука — самая зубастая в мире!»

Откуда-то из-за груды ящиков раздается женский голос:

— Это вы меня спрашивали?

Гуляков оборачивается и видит одетую в строгий костюм даму в очках со шваброй в одной руке и ведром в другой.

— Я — Ангелина Ламберт. Чем могу быть полезна?

— Здравствуйте. Гуляков, Александр Иванович, муж Саши. Вы не знаете, где она, и где ребенок? Я вернулся из Питера ночью, вместо четырех дней обернулся за два, спешил. Мне завтра отбывать в Туркестан по назначению. А дома — никого…

Ангелина, как-то сразу осунувшись, сует швабру в лапы динозавра.

— Пойдемте, присядем.

Стул, предложенный Гулякову, зашатался, ножка подломилась, смотрительница конфузится:

— Простите, ради бога, тут все обветшало. Прислали нового директора под Рождество. Артиллерист без руки — бомбой оторвало. Говорю ему: давайте мебель хотя бы обновим для гостей, похлопочите. Куда там: у него то водка, то контрреволюция окружает. Но, вообще-то, человек добрый…

— Да, тяжелый случай. Ну, так все же — где Саша? Поймите меня: я места себе не нахожу: ни ее, ни ребенка, а мне на юг отбывать за тысячи верст.

Ангелина пытается закрепить на лапе динозавра коготь, болтающийся на одной ниточке:

— Александр Иванович, я сама ее редко вижу. Ходили с ней в литературный кружок. Пьяного Есенина один раз слушали. Потом перестали ходить. Она поработала в госпитале, но недолго. А сейчас — то дома, то еще где-то. А девочка с няней где-то в Мытищах, кажется, была.

Гуляков понемногу утрачивает остатки терпения:

— Ангелина, я не прошу подробностей. Вы мне… в общем и целом, вы мне правду скажите. С Сашей все в порядке? А с ребенком?

Ангелина в итоге оторвала коготь пресмыкающегося и почти прокричала:

— Ну не мучьте вы меня! Как же вы не понимаете… Эта революция всем руки выкрутила. Одни веру, долг и совесть на жизнь променяли, другие — на пайку. Бог им судья. Они думают, чаша сия их миновала, однако сегодня ты жив, а завтра страшно мертв: есть смерть как переход, а есть — как страшный уход. Но селедка кончится, и настанет расплата. Душа селедкой не питается. Я не знаю, что вам про Александру рассказать, не знаю…

* * *

Отдел ВЧК. Гуляков подходит к столу, за которым женщина в кожанке с папиросой во рту проштамповывает бумаги, производя грохот, как от полковой батареи.

— Здравствуйте. Как мне срочно разыскать женщину с ребенком? Александра Ильинична Гулякова. Или няню, с которой ребенок находится. Ребенку — годик.

— По месту жительства, как же еще. Если она совершила преступление, будем уже мы искать. А кто она вам?

— Жена.

— Сбежала, что ль?

— Уважаемая, вы всех встречаете оскорблениями? Я получил назначение, мне на фронт отбывать, а я дочь еще не видел!

Чекистка возмущена:

— Да что же тут оскорбительного! Время такое, товарищ! Все друг от друга бегают…

ГЛАВА 9

На стене громко тикают ходики, а такт им долбится о стену боковина кровати. По комнате беспорядочно разбросана одежда и нижнее белье.

Женские руки сжимают никелированные прутья спинки кровати. Голова Александры лежит подбородком на скомканной подушке. Ее тело ритмично вздрагивает от толчков сзади. Обнаженные плечи, растрепавшиеся волосы, поперечные складки на переносице. Во взгляде — боль пополам с желанием, чтобы это всё это быстрее закончилось.

На пол встают босые ноги, мужчина тяжело отдувается, словно после тяжкого труда. Полноватое, хотя и еще крепкое тело, тело, бородка — Калюжный раздобрел и размяк.

Александра сидит в кровати спиной к стене, прикрывая коленями и ладонями грудь.

— Не смотри на меня, — равнодушно попросила она.

Калюжный хохочет:

— Стесняешься? Ну, конечно — на голую чужую жену глядеть нельзя, можно только иметь.

Александра вздыхает:

— Ну почему ты такой злой, испорченный. Словно тебя мучили воскресной школой, а сейчас ты спешишь доказать: а вот я какой на самом деле.

— Тебе плохо со мной? Или совесть заела? — Калюжный закурил, накинув халат на чресла. — Напрасно. Муж по Европам болтался, заявился на три дня, чтобы отдаться пролетариату, и снова сейчас уедет, чтобы сгинуть где-нибудь в пустыне. А ты — молодая еще женщина. Обычное дело…

— Всё так просто у тебя, Андрей. Как у хомячков весной…

Калюжный докуривает папиросу, сует окурок в стакан и идет в туалет. Закрывшись на щеколду, он достает из-за притолоки шприц, наполненный прозрачной жидкостью, и закатывает рукав рубахи.

Женщина лежит в постели, свернувшись, прижав подбородок к коленям, и дремлет, снова проживая тот день, как дурной сон.

…Александра безучастно сидит за столом, опустив глаза. Перед нею — фотография группы офицеров в парадной форме, в центре — счастливая пара новобрачных: она в подвенечном платье и Гуляков.

В дверях — два матроса в бушлатах, перевязанных пулеметными лентами. Рядом с Александрой стоит Калюжный в кожаном плаще и грязных сапогах. Опирается кулаками на стол и бросает ей в лицо отрывистые слова:

— Вы — образованная женщина, доктор, а изображаете дурочку дворовую. Ладно, поясню короче. Если появится ваш муж, вы должны поддержать его в решении служить в Красной армии. Говорите ему, что хотите: что боитесь, что сами стали большевичкой из идеи, что бабка нагадала. Я с вашим супругом курсантские щи хлебал. Если он не с нами, то он — враг: умный, опытный, опасный. И вы должны помочь нам. Да, у вас ведь сестра еще есть, музейщица. Хотите, я для нее экскурсию по подвалам Лубянки проведу? Она почерпнет много новых знаний. И, кстати, если будете проявлять упрямство: революция может решить изолировать вашего ребенка от такой неразумной матери и воспитать в здоровом коллективе детского дома…

Александра рыдает. Калюжный в дверях надевает фуражку, ждет, когда выйдут матросы, возвращается к столу и кладет перед побледневшей Александрой бумажку.

— Александра Ильинична, здесь адрес квартиры. Это на углу Дегтярного и Тверской. Жду вас там завтра, ну, допустим, часов в восемь вечера. Для профилактической беседы…

Александра вздрагивает и выпутывается из полудремы воспоминаний. Калюжный похрапывает. От движения женщины он тоже просыпается, зевает:

— Саша, я же люблю тебя, дурашка.

Александра отводит его руку:

— Андрей, холодом от тебя тянет. Вот и Ангелина то же самое говорит. И куда подевался морфин из моего саквояжа? Меня вызвали помочь при почечной колике, а обезболить не вышло — ни одной ампулы.

Калюжный грубо хватает ее за плечо:

— Не знаю, куда у тебя что девается! Ну, вот чего тебе не так? Тебя опекает представитель наркома в Москве, питаешься из буфета городского комитета партии, нужды не знаешь ни в чем. А сестра твоя — юродивая.

Александра пытается оторвать его руку от плеча:

— А что дальше? Неужели ты думаешь, что любовник из наркомата и котлеты из буфета — это всё, чего я хотела от жизни? Впереди — пустота…

Калюжный резко садится на кровати, закуривает. Его глаза лихорадочно блестят.

— Впереди — всё! Сашка, мы богаты. Я в фундамент социализма кирпичик положил и теперь хочу свое прекрасное будущее построить. О какой пустоте ты говоришь! С тобою я рядом! Другая не дышала бы, чтобы счастье не спугнуть…

Калюжный берет стола нож, идет в угол комнаты. В проеме между печкой-голландкой и дверной рамой поддевает ножом и вынимает несколько облицовочных плиток. Из образовавшегося отверстия в стене достает один за другим два тяжелых саквояжа. Приносит их к кровати, открывает один, потом другой. Тянет Александру к себе и, рукой нажимая на затылок, наклоняет ее голову:

— Смотри! Ты когда-нибудь в своей никчемной прежней жизни видела такое? В госпитале? Или с нищим мужем — ходячим уставом караульной службы?

Калюжный достает банковский слиток золота, каковых в саквояжах еще с пару десятков.

Александра равнодушно отталкивает его руку:

— Я знала, что там какой-то тайник у тебя. Но думала, ты там оружие держишь.

Калюжный захохотал так, что женщина вздрогнула:

— Оружие — это для слабых, для сильных — вот это! Я шкурой рисковал, как никто другой! За доставку миллионов для Ленинской братии мне посулили копейки, крохоборы. Ха, сколько из этих денег на развал армии пошло, а какой кусок на их личные счета в Скандинавии отвалился — самая страшная государственная тайна. И не смотри на меня так. Не крикуны на трибуне историю делали, а я вот этими руками и этой головой! Так что моя совесть чиста. Есть еще счет в банке Женевы, но его номер я тебе не скажу, — зло рассмеялся Калюжный. — Я и так тебе многое рассказал. Теперь, душа моя, или со мной, или… не со мной…

Калюжный бросает слиток в саквояж, морщится, трет правое бедро. Вспоминает.

* * *

Лесная дорога, вечереет.

Три подводы ползут по едва заметной под травой колее. В каждой подводе — возница и еще по двое мужчин. Одеты просто, под крестьян, но лица породистые. Груз накрыт холстиной, седой от обильной росы.

На последней подводе — Калюжный, он напряжен и сосредоточен. Впереди перед ним на облучке в полусумраке спины возницы и еще одного мужчины.

Две передние подводы скрываются за деревьями. Калюжный пружинисто вскакивает, перекатывается вперед и наносит два быстрых точных удара ножом под левую лопатку обоих попутчиков. Сбрасывает тела на землю, волочит в лощину с глубокой лужей — застоявшейся, покрытой ряской. Заталкивает оба тела под затопленный ствол дерева.

Бежит к подводе, выхватывает из-под холстины два саквояжа, тащит туда же, к болотцу, топит возле трупов. Выбирается на дорогу, хватает вожжи, подвода трогается. Метров через сто останавливает лошадь и садится на дорогу, привалившись спиной к колесу. Крепко сжав зубами левый кулак, чтоб не закричать, правой рукой глубоко всаживает нож себе в правое бедро, течет кровь, он намазывает ею руки, лицо. Закрывает глаза, ждет.

Из-за деревьев появляются торопливо идущие мужчины с передних подвод, тыча беспорядочно в разные стороны винтовочными стволами. Окружают Калюжного. Тот стонет, изображая, что никак не может вытащить нож из ноги.

— Ушли, суки! И не пустые! Я же предупреж-дал — нельзя связываться с латышами!..

Калюжный отгоняет воспоминания. Александра лежит, отвернувшись к стене. Он шлепает ее по голому плечу:

— Гуляков — отрезанный ломоть, не тешь себя пустыми надеждами. Ему деваться некуда. Нарком не любит, когда у него что-то не получается. А Сашка найдет себе басмачку, ты за него не переживай…

Он смеется, наблюдая за реакцией женщины.

Александра вздрагивает, услышав сильные удары в дверь. Калюжный, с некоторым трудом согнав с лица мутную улыбку, вытаскивает из-под подушки маузер.

Гуляков не звоня в дверь, грохает по ней кулаком. Прислушивается. В квартире — глухой шум. Гуляков отходит на два шага, достает из кобуры маузер, дважды стреляет в замок, рывком распахивает дверь, входит прихожую.

Из дальней комнаты доносится истошный крик Александры.

— Саша, у него пистолет!..

В дверном проеме появляется Калюжный, босой, взгляд безумен, лицо бледное, капли пота на лбу, глаза неестественно блестят. Мужчины держат друг на друга на мушке.

Гуляков был готов увидеть в спальне жены кого угодно — гувернера, чиновника нарздрава, но не товарища по училищу:

— Андрей?! Я же говорил, что ты далеко пойдешь…

Калюжный, не опуская ствола, хохотнул:

— Ты считаешь, спать с твоей женой — это большой карьерный успех?

Из-за его плеча проскальзывает Александра в исподней рубахе и встает между мужчинами лицом к Калюжному.

— Какая же ты все-таки сволочь…

Тот скребет кончиком ствола пистолета горло:

— Значит, как вкусно питаться и одеваться в экспроприированные наряды — так Андрей. А как муж на порог, сразу — сволочь? Одно слово — интеллигенция, прав Ильич: говно нации.

— Я убью тебя, Андрей, — Гуляков произносит это буднично и просто, словно сообщает о переводе в другую часть.

— А с ней что будешь делать, красный командир? Тоже в расход? — Калюжный кивает на женщину. — И почему решил, что это ты меня убьешь? Мы — офицеры, этого не пропьешь что в эполетах, что в буденовке. Предлагаю: во дворе, без секундантов, на тридцати шагах. Как тебе? Только договоримся: в спину друг другу не стрелять, когда выходить будем…

Гуляков идет по лестнице впереди, чувствуя запах смазки пистолета спускающегося следом Калюжного. Да все равно… Он вспоминает не к месту, как она рвала бинты с его обожженных пальцев. Разве это боль…

Гуляков и Калюжный с маузерами в руках выходят во двор-колодец. Ярко светит солнце, голуби мирно булькают о чем-то своем. Мужчины, скинув кители, в белых рубахах расходятся в стороны, одновременно поворачиваются друг к другу, пистолеты — в опущенных руках у бедра.

Калюжный весело кричит:

— Сходимся, Саш?

Он картинно делает шаг, другой вперед, одновременно поднимая маузер.

«Прости и управь, Господи», — не сходя с места, Гуляков от бедра дважды стреляет. Голуби суматошно мечутся по стенам. На груди и животе Калюжного расплываются алые пятна. Он роняет пистолет и, удивленно улыбаясь, падает на колени, а затем на спину.

Гуляков подходит к сопернику, присаживается на корточки. Калюжный еще жив, кровь толчками выплескивается изо рта. Широко распахнутые глаза с трудом фокусируются на Гулякове. Он булькает словами, их едва можно разобрать:

— Ты всегда был… Ее не убивай, она… под пресс попала, не сорвешься… Там… саквояж… два… к моим съезди, ты знаешь, где они…

Глаза стекленеют.

Гуляков идет к подъезду.

…На полу прихожей, привалившись спиной к стене, рядом с вещмешком Гулякова сидит Александра, с ужасом глядя на раскрытую входную дверь, прислушиваясь к приближающимся по лестнице тяжелым шагам и пытаясь понять, чьи они. В дверях появляется Гуляков, в опущенной руке — маузер.

Александра рыдает, уронив голову на колени.

— Убей меня, Саша. Пожалуйста. Я сама не смогу…

Гуляков выдавливает из себя:

— Ради тебя я предал себя. Ты предала меня. Мы друг друга стоим. Где ребенок, скажи мне…

— Я ее… спрятала в Калуге…

Гуляков сует пистолет в деревянную кобуру, громко хлопнув ее крышкой. Александра вздрагивает. Он затягивает лямки вещмешка и забрасывает его за спину:

— Пока я воюю, вас не тронут. Прощай…

Он перешагивает через ее распростертые ноги и выходит из квартиры, изо всех сил стараясь не слышать сдавленных рыданий.

* * *

Небольшой аэродром в туркестанской степи дремлет в жарком мареве, протянув далеко в степь, почти до барханов, одинокую взлетно-посадочную полосу. Рядом с продуваемой ветром большой брезентовой палаткой скучает лошадь на привязи.

В кабине аэроплана копошится юноша в очках, ситцевой рубахе, холщовых штанах и буденовке. Механик Алеша занят важным делом: помогает комбригу регулировать тяги. Из-под аэроплана доносятся команды: «Еще нажми! Отпусти! Нажми и так держи!» Юноша в кабине скрипит педалями, от старания высунув язык.

Из-под машины вылезает Гуляков, вытирает тряпкой руки, подходит к вкопанному в землю столу возле палатки, снимает засаленный комбинезон. На гимнастерке — два ордена Красного Знамени.

Алеша кладет деталь на стол:

— Александр Иваныч, вот, гляньте, бензопровод травит. Не загорелось бы в воздухе…

— Ну, так паяй, чего ждешь.

Раздается конский топот, возле палатки спешивается группа конников, один из них, офицер с планшетом на бедре, — замкопмолка Егоров. Он докладывает:

— Товарищ комбриг, из-под Семиреченска Дутов отряд ведет на юг. Штыков двести. — Егоров достает и раскладывает на столе карту. — Вот тут, по краю солончаков идут. Думаю, с бандой Ахмата на смычку. Полк поднимать?

Гуляков качает головой:

— Батальона хватит. Еще один — в полной боевой. Егоров, старайся огнем на дистанции урона больше нанести. Пулеметы — на фланги. В сабельном с ними сходиться, когда уж совсем деваться некуда. Это — казаки, они с шашкой родились. Вперед, Егоров. Я — полечу…

Комбриг идет к самолету, застегивая на ходу шлем.

* * *

В машинах тех времен колпаков ее было, и управление аэропланом сопровождалось неимоверной какофонией из рева работающего авиационного двигателя и шума ветра.

Вид поля боя сверху у Гулякова как на ладони. Идущая между барханов колонна вдруг начинает распадаться на фрагменты, фигурки бегут, падают.

Самолет на бреющем проходит над верхушкой бархана, где за пулеметом Максима лежат два красноармейца, поливающие очередями колонну. Пара пулеметов плюется огнем и на других возвышенностях. За маревом поднятого песка мечутся попавшие под перекрестный кинжальный огонь казаки. Одни сразу падают, другие бегут с шашками наголо на пулеметы.

Бой, вернее, расстрел колонны был скоротечным. Гуляков направляет аэроплан на посадку на пятачок между барханов.

У подножия песчаной горы стоит шеренга — примерно два десятка пленных казаков в синих фуражках с красным околышем, без ремней, босые. Многие ранены. Неподалеку несколько казаков роют длинную траншею. Вокруг — оцепление из красноармейцев с винтовками.

Гуляков и Егоров идут вдоль шеренги казаков.

Егоров — громко, чтобы слышали задние — говорит:

— Каледин пустил себе пулю в лоб. Для вас все тоже кончено. Если кто скажет точно, где сейчас атаман Дутов, вы все будете жить…

Казаки, опустив головы, молчат. Один, совсем молодой, присаживается на корточки и плачет, обняв голову руками. Его одергивает стоящий рядом казак постарше — бородатый есаул в окровавленной рубахе. Гуляков всматривается в его лицо, пытаясь вспомнить, где видел.

Гуляков вздыхает:

— Они не скажут…

Он разворачивается и идет прочь, за бархан, к лошадям. И как плетью его ожигает сзади злой хриплый голос есаула:

— Комбриг, а помнишь, как клялся в верности казацкому роду? Шашку целовал? Или крови так напился, что память отшибло? Сука…

Гуляков резко останавливается, вспоминая, где слышал этот голос. Сёмка! Завалишин!

Он быстро идет назад, находит взглядом Завалишина в толпе казаков, которых уже ведут ко рву.

— Егоров, есаул со мной пойдет, мне с ним перемолвиться надо…

Есаул, хрипло дыша, с трудом месит босыми ногами раскаленный песок, Гуляков идет следом. Когда они скрываются за барханом, раздается беспорядочная пальба из винтовок и предсмертные крики убиваемых казаков. Завалишин пытается бежать назад, Гуляков удерживает его за рубаху, тащит к коновязи:

— Сёмка, погоди, дай скажу!

Завалишин с заплывшим глазом с горечью качает головой:

— Сашка, что же ты творишь! Это ж братья твои, казаки!

— Сёмка, не могу я их спасти, уже не могу! Куда вас понесло в засаду, разведки, что ли, нет!? Вот лошадь, давай отсюда, быстро!!

— Что с тобой стало, Гуляков! Это упыри же. Вы как Мамай идете — станицы жжете, баб насилуете, грабите. Зачем ты с ними! Скажи мне, я пойму!..

— Для меня, Сёмка, обратной дороги нет. Я никого не грабил, не насиловал. Я — солдат. Но не отмыться уже. Уходи, быстро!

Завалишин запрыгивает в седло:

— Уйдем вместе, Сашка! Нет такого греха, который отмаливать нельзя. Отмолишь или нет — это другой уже расклад. А сейчас — пошли отсюда!

Гуляков бьет лошадь по крупу, и та наметом несет Завалишина за пески. Гуляков с размаху садится на песок, поднимает голову, невидяще смотрит в небо, жилы на шее вздуваются, и он негромко воет:

— Господи, ну освободи же ты меня!..

* * *

Над вытяжным отверстием в крыше юрты курится дымок. Изнутри доносятся крики: «Еще! Давай! Хорошо!» Посередине юрты стоит буржуйка, на ней горка пышущих жаром камней. На циновке лежит на животе голый Гуляков. Комполка Егоров хлещет его по спине связкой прутьев — подобием веника. С другой стороны еще один мужик поддает пара, плеская водой из кружки на камни.

Гуляков кряхтит:

— Егоров, ну что ты меня гладишь. Не жалей…

— Товарищ комбриг, да это ж не веник березовый, это розги! У вас вон спина уже, как кирпич…

…Под навесом возле юрты за столом в ряд сидят обнаженные по пояс Гуляков, Егоров и третий парильщик, у каждого в руках по большому ломтю арбуза. На лицах и в позах — расслабленное удовлетворение.

Егоров шамкает с полным ртом:

— Хорош арбуз, да больно сладкий. Приторно прям, аж противно.

Гуляков вздыхает:

— Ладно, черт с тобой, давай…

Егоров подрывается с места и приносит бутыль с мутноватой жидкостью и три кружки. Наливает. Мужики чокаются, выпивают, заедают арбузом.

Егоров вздыхает:

— Эх, сейчас бы грибочков соленых…

В ответ раздаются топот, конское ржание. У стола возникает взмыленный красноармеец — вестовой.

— Товарищ комбриг! Звонили из штаба дивизии. Элемент в трудлагере взбунтовался. Лошадь в штаб пришла, а к седлу мужик приторочен с четырьмя дырками от вил в груди.

— В каком таком трудлагере?

Егоров поясняет:

— В штрафном трудовом лагере. Семьдесят верст отсюда в сторону Актюбинска, там бараки стоят, и охраны взвод.

Гуляков удивляется:

— Лагеря же Главкомтруд закрыл еще зимой, трудповинность отменили.

Егоров разводит руками:

— Да там дело мутное какое-то. Есть такой товарищ Джанибкеков, он — хозяин лагеря, а не Главкомтруд. Мужики овец пасут и стригут, бабы шерсть прядут и валяют. Вроде как враги революции. Кормежка — чтоб ноги не протянуть: полтора фунта хлеба и осьмушка бараньего жира в день. Джанибеков с братьями приезжают раз в неделю, подводами пряжу вывозят. Там даже поп есть — прибился, когда с Поволжья люди от голода бежали. Его не трогают…

— С какой стати регулярная армия должна лезть на объект, где гражданское лицо распоряжается? ОГПУ на это имеется, — недоумевает Гуляков. Он ломает сургуч, открывает пакет, поданный красноармейцем, читает и бросает бумагу на стол, прижав ее кружкой с самогоном, чтобы не улетела. Встает и надевает гимнастерку:

— Ну, вот тебе, Егоров, и грибочки. Командарм лично пишет, что лагерь — это есть крайне важный для республики объект. И вверенной мне бригадой там нужно обеспечить революционный порядок.

Комбриг бьет кулаком по столу, самогон расплескивается на бумагу:

— И при этом, Егоров, докладывать об усмирении людей, которые горбатятся на товарища Джанибекова, я должен лично командарму, и более никому. Поднимай роту, сам поведешь. Я на аэроплане. Надо глянуть, что за рабовладелец тут завелся…

ГЛАВА 10

Трудлагерь представляет собой два барака, обнесенных забором из колючей проволоки, и вышки с охранников. В центре вытоптана площадка наподобие плаца. На ней что-то наподобие эшафота — возвышение из грубо сколоченных досок с длинной скамьей с веревочными петлями на концах.

Солнце палит так, что дерево едва не дымится. Возле помоста что-то обсуждает группа людей — они в военной форме, но без знаков различия, вооружены револьверами. Один, азиатской наружности, несмотря на страшное пекло — в кожанке. У него лист бумаги, он что-то отмечает карандашом, поминутно отирая потное и злое лицо.

Чуть поодаль на чурбаке сидит совершенно неуместный в этом пейзаже православный священник — крупный, коренастый, с непокрытой головой, в солдатских ботинках и серой от пыли рясе.

Тот, что в кожанке, орет на людей в форме:

— Почему не закрыли план? Я за что вас кормлю?

Один из охранников подает голос:

— Жарко, товарищ Джанибеков. Невмоготу работать, люди падают. Зухра обещала, что потом все наверстают.

— Я сколько еще буду про эту бабу слушать! Мне плевать, какого она знатного рода. Сюда ее, быстро, всю ее бригаду! Ты мне рожу-то не делай тут. Бегом!

Охранники размашистым шагом идут к баракам и спустя какое-то время пригоняют десятка два людей в тряпье, изможденных до состояния скелетов, обтянутых загорелой до черноты кожей. Один из охранников бьет обессилевшего работягу прикладом винтовки по голове, тот совсем обмякает, его волокут под руки.

На плацу выстраивается шеренга из заключенных, прячущих затравленные глаза. Джанибеков идет вдоль строя и останавливается напротив женщины: даже тряпье, в которое та одета, не может скрыть достоинства. Она глядит в глаза Джанибекова, что по восточным правилам уже вызов мужчине.

— Зухра, мне сколько терпеть твое классовое хамство? Я сказал и больше повторять не буду: вы живы, пока я хочу. А я хочу этого, пока вы работаете. План — это закон! Кто закон не исполняет, тот мой личный враг. И тебе, Зухра, я не позволю баламутить людей. Ты кто такая есть? Ты — басмачка, враг народа! Я предупреждал, что будет, если не угомонишься? Предупреждал.

Он командует:

— Двое крайних ко мне с лопатами быстро! Рыть здесь яму в рост, пять штыков на пять. Выполнять!

Он обращается к остальным:

— Она хочет, чтобы здесь действовали ее мусульманские законы? Я согласен. Я тоже по роду-племени человек восточный. А что на Востоке делают с женщиной, которая ослушается и проявит неуважение к мужчине? Вы знаете. Охрана! Пять человек — за камнями. Но чтоб не крупные, эта мера у нас будет воспитательная. То есть не быстрая…

Священник, стоя спиной к Джанибекову, молится, глядя в небо. Заключенные в строю, молчат, не смея поднять глаз.

Джанибеков смеется:

— Поп, ты чего отвернулся? Ты ведь собака неверная для них. Они, дай волю, тебя распнут тут на заборе и шмотки поделят…

Зухру сталкивают в яму и засыпают землей чуть выше талии, с прижатыми к туловищу руками. Она откидывает назад голову и, закрыв глаза, что-то шепчет. Джанибеков срывает с ее головы платок и рвет на ней ворот рубахи, оголяя грудь.

Строй заключенных, перед которым насыпана горка камней, замер. Охранники, окружившие плац, таращатся на обнаженную грудь женщины. Та плачет, но не раскрыв рта и не издав ни звука.

Джанибеков распоряжается:

— Именем революции и мусульманской дисциплины! Джамбул, взял камень! Ну! Это приказ! Не хочешь? Всем смотреть, как надо!..

Он выбирает из кучки камень, взвешивает его на ладони, примеривается, замахивается и вдруг, вытянувшись и вытаращив глаза, замирает. Из уголков рта выливаются две струйки крови. Он судорожно ощупывает рукой грудь и четыре стальных заостренных штыря. Джанибеков падает ничком, из спины торчит деревянная ручка вил. Священник, отпустив ее, идет в сторону бараков.

Из строя доносится крик:

— Мужики, бей зверье! Это не люди!

Беспорядочно хлопают револьверные выстрелы, несколько заключенных катятся по земле, оставляя в пыли следы крови. Джамбул, упершись ногой в тело Джанибекова, вытаскивает из него вилы и с криком ярости бросается на охранников. Почти все они сразу скрываются под грудой тел, бьющих их ногами, руками, камнями.

Джамбул командует:

— Бегом в их барак! Там патроны должны быть! Оружие всё собрать! Двое — на вышку с винтовками! Кто бы ни пришел — будем драться, выбора у нас нет…

* * *

Гуляков в кабине аэроплана в шлеме и очках осматривает лагерь, проходя над ним на высоте нескольких десятков метров. На плацу валяются тела. Единственную дорогу, ведущую к лагерю, перегораживают две заваленные на бок подводы. За ними — группа людей, из-за подвод они выставили стволы винтовок. Белеют лица, разглядывающие самолет. К ним от бараков бегут еще люди.

Самолет заходит на второй круг. Двое из мятежников внизу целятся в аэроплан, стреляют. Комбриг жмет гашетку пулемета, звук очереди почти не слышен за ревом мотора, но рядом с импровизированной баррикадой вспухают фонтанчики пыли, пули ложатся вблизи подвод. Фигурки людей разбегаются, они пытаются спрятаться на ровном месте, лежат, прикрыв головы руками. Гуляков, никогда не стрелявший по штатским, старается класть очереди рядом с людьми. Еще один заход, и еще выстрелы. Все, боекомплект расстрелян. Пилот делает круг и на вираже глядит вниз. Его взгляд выхватывает крупную фигуру лежащего на спине человека в рясе с крестом на груди.

* * *

В штабной палатке мрачный Гуляков мешает ложкой чай в стакане. После полета в трудлагерь прошло уже два дня, но он никак не может избавиться от ощущения того, что он пересек некую черту, отделяющую солдата от негра Джонсона из Одессы. Он пытается себя убедить, что никого не хотел убивать, но получается плохо.

Гуляков лезет в фанерный сундучок, достает тряпицу, разворачивает, на ней — два ордена Святого Георгия и заколка — бабочка Александры.

Ты не плачь моя ненаглядная,

Службу царскую я иду служить,

Не один сам-друг, а с лихим конем.

Так не плачь, не плачь, красна девица,

Бог даст, вновь приду я к тебе на нем…

Полог откидывается, вбегает улыбающийся Егоров. Гуляков быстро прикрывает тряпицей ордена.

— Александр Иванович, на коммутатор телеграфировали из штаба армии, велено вам передать: к вам жена приехала, с дочкой! Поезд должен к вечеру в Оренбурге быть!

Гуляков выпрямляется, растерянно перекладывает бумаги с места на место, надевает портупею с кобурой, потом снимает ее, встает и быстро выходит из палатки. Его сердце стучит где-то в горле.

На взлетной полосе — аэроплан, винт расчехлен. Гуляков, спешившись со взмыленной лошади, бросает поводья и бежит к самолету, поднимается в кабину, заводит двигатель. Размахивая руками, механик Алеша старается перекричать шум мотора:

— Товарищ комбриг! Нельзя лететь! Товарищ комбриг! Вот же шпилька, я тягу рулей высоты еще не законтрил!..

Гуляков уже в шлеме — он то ли не слышит, то ли уже перестал считать важным что бы то ни было в мире, кроме как быстрее оказаться на перроне в Оренбурге. Он выглядывает из кабины и весело кричит Алеше: «От винта!»

* * *

Запах гари разносится далеко по степи. Огонь уже погас, лишь дымится еще резина колес аэроплана. Местная живность осмелела, надеясь отыскать что-нибудь съестное. К лежащему телу пилота подбежала степная лисица, обнюхала грудь человека, лизнула крови. Ей понравилось…

* * *

Вокзал в Оренбурге — еще более пыльный, час сама столица степного края. Осоловелого вида дворник на перроне не столько убирает пыль, сколько разгоняет ее окрест.

Прибывающий поезд — всегда событие, народ снует вокруг: одни встречают, другие надеются что-то продать, третьи просто глазеют. Белые от пыли пассажирские вагоны, лязгнув, останавливаются. Открываются двери, из вагонов лезут люди с баулами, сумками, мешками. Последней по ступенькам одного из вагонов спускается женщина, ведя за руку девочку лет четырех с белым бантом в волосах. У них на двоих только небольшая дорожная сумка.

Она достает листок бумаги и читает, спрашивая что-то у проходящих по перрону патрульных красноармейцев и одновременно ловя за руку непоседливого ребенка.

Красноармейцы указывают направление, и женщина с девочкой идут через пути. Натыкаются на стоящий состав, обходят его со стороны паровоза и попадают на другой перрон, где толпятся военные. Там стоит затянутый кумачом артиллерийский лафет, с которого солдаты сняли и поднимают в вагон закрытый гроб.

К вагону приставлены десятки венков. Женщина подходит ближе, и в глаза ей бросается надпись на ленте: «Доблестному защитнику власти трудящихся Александру Ивановичу Гулякову от Реввоенсовета Туркестанского фронта».

Женщина застывает на месте, ее лицо каменеет. Девочка в нетерпении прыгает рядом, дергая мать за руку и не понимая, почему они никуда больше не спешат…

* * *

На первой полосе газеты «Красный Оренбург» на следующий день была опубликована заметка под заголовком «Проводы погибшего героя».

«Траурный поезд на перроне был встречен ротой почетного караула. Присутствовал комфронтом тов. Корк. Гроб покойного был украшен зеленью и венками. Тело тов. Гулякова, погибшего при аварии самолета, отправлено в г. Москву».

Ухоженные руки, на одном из пальцев которого — перстень с красным камнем в виде головы змеи, закрывают газету, кладут на стол, ставят рядом две рюмки и графин.

Лев Давидович Бронштейн наполняет рюмки. Одну пододвигает собеседнику — это Завалишин: холеный, одетый в хороший костюм.

Троцкий предлагает:

— Давайте не чокаясь. Хотя в высшей степени дурацкий ритуал — мертвому все равно, чокнемся мы тут или нет.

Выпивают, несколько секунд молчат. Завалишин замечает:

— Красивый перстень у вас, старый, наверное…

— Когда его изготовили, Завалишин, не только вас, но и вашей прабабушки в проекте не было.

Лев Давидович продолжает:

— Наивный солдафон, конечно, был. Но — отважный человек, надо признать. Один из немногих, кто передо мной не лебезил и не заискивал. У меня были на него определенные виды. Тем паче, что Корк — не жилец…

Завалишин хрустит пальцами:

— Товарищ нарком, прикажете по нашей линии с Корком поработать?

— Этим уже занимаются. Вы вот что, Семен Пантелеевич — наведайтесь-ка аккуратно во все трудовые лагеря в округе. Они должны приносить прибыль, но чтоб без эксцессов, как с идиотом Джанибековым. Эти обезьяны обязаны работать, но не до смерти, это нерационально и чревато дополнительными издержками по подавлению.

— Есть, понято.

— В Оренбурге к вам подойдет человек, покажет вот такой же предмет (достает из ящика стола золотой кулон в виде циркуля на цепочке). Кто бы он ни был, выполнять его распоряжения как мои собственные. И передайте ему то, что заработано лагерями за последние полгода…

— Лев Давидович… товарищ нарком, ну а если Корка… то кто потом…

— Выбросьте из головы мечты о командовании фронтом. Потому что Завалишин ваша фамилия, а не Гуляков…

* * *

Совсем стемнело. В углах ангара запищали крысы. Свеча в подстаканнике почти прогорела.

Гуляков сидит на стуле прямо, с ровной спиной, руки ладонями вниз лежат на коленях.

Священник вздыхает:

— Ты улетел, не выболев своих грехов. Как и я…

Он тяжело встает со скрипнувшего табурета, подходит к Гулякову. Ставит стакан со свечей поближе, лица ярче освещаются. Священник говорит тихо, но так, что не мешает и грохот железа на крыше:

— Выше сил ноши не бывает. Поэтому с крестом, что достался, путь только один — вверх. К небу, которое ты так любил. Вниз — да, легче, но вниз падаешь, а не идешь. Ты свой выбор сделал, никто не мешает нам выбирать, мы свободны. Но потом спросится. Прощай, летчик…

Они подходят к двери, священник с трудом открывает ее, внутрь врываются ветер с дождем. Одной рукой удерживая створку двери, другой батюшка подает Гулякову тряпицу. Тот ее разворачивает, в ней — заколка — бабочка Александры.

Фигура священника, едва заметная в сумерках, останавливается в нескольких шагах от ангара, и сквозь шелест дождя доносится его голос:

— Да, забыл сказать: у нее всё в порядке. Она страдает, а значит, все хорошо…

Его фигура сливается с темнотой.

Эпилог

Настырный звонок мобильника заставляет девичье тело на тахте корчиться в попытках проснуться. Она в трусиках и футболке, на спине которой начертано: «Идите вы со своим «как дела?»

Рядом стоит большая клетка для попугая, в ней сидит лохматый черный кот чрезвычайно недовольного вида. Над тахтой на ковре — наградной кортик в ножнах с надписью «Комбригу Гулякову от трудового народа».

Девушка берет трубку, не открывая глаз, переворачивается на спину, нащупывает на столике сигареты, закуривает:

— Да, Володь, нет, не разбудил, уже выхожу, ключи ищу. Я знаю, где должна быть. Успею.

Раздраженный голос в трубке инструктирует:

— Сашка, с Каменного с тебя к трем часам — несколько фоток в номер и сто строк текста: кто, что, где, когда. А вот «почему» — не надо мне! Чтоб не лезла никуда! Без экстрима чтоб!

Девушка включает телевизор, шлепает босиком на кухню, возвращается с кружкой кофе и пакетиком сухого кошачьего корма, который высыпает прямо через прутья клетки. Кот злобно орет.

— Жри, Аспид, не выёживайся, нет мяса, и сметаны нет, и сосисок нет. Чипсы есть…

Садится, по-турецки на тахту и прихлебывает кофе, глядя на экран. Мелькают кадры с танками и БТРами на улицах Москвы, вокзалами и аэропортами, заполненными людьми, разглядывающими информационные табло, караванами машин на выезд из города. Затем идут кадры с камеры видеонаблюдения в метро: компания молодых людей, вооруженных кусками арматуры, куда-то спешит, расталкивая народ.

Голос диктора за кадром:

— На внеочередном заседании Совета по безопасности и сотрудничеству в Европе выступил спецпредставитель России. Он заверил, что ситуация в российской столице находится под контролем властей. Заявления о чрезвычайном положе-нии представителей нелегитимного так называемого Комитета национального спасения являются мнением частных лиц, не уполномоченных выступать от имени Российской Федерации. Все попытки деструктивных сил дестабилизировать ситуацию в Москве и других регионах страны будут пресекаться жестко, но в рамках правового поля и имеющихся у силовых структур полномочий…

Девушка натягивает джинсы, засовывает в рюкзак планшет и фотоаппарат, закалывает волосы заколкой стариной работы — в виде бирюзовой бабочки с гранатовым сердечком и выбегает из квартиры. Но через минуту возвращается, открывает клетку с котом и выбегает на лестницу. Кот недоверчиво высовывает морду из тюрьмы, принюхиваясь к свободе.

Саша быстро идет по улице в центре, разговаривая с кем-то по мобильнику. На груди — бейдж с надписью «А. Ламберт. Пресса». Она достает фотоаппарат, на ходу снимая лимузины с мигалками, проносящиеся по пустынным улицам, баррикаду из мешков с песком у входа в какой-то банк и охранников, вооруженных помповыми ружьями.

Возле Каменного моста она натыкается на группу людей в камуфлированных комбинезонах с автоматами, разливающих водку по пластиковым стаканчикам. Тут же на капоте старых «Жигулей» сидит бородатый мужик в бандане с надписью «Уничтожим мразь». Стая пацанов в черных футболках с коробками пива и бейсбольными битами столпилась в круг, что-то обсуждая. Полицейские, разглядывают всю эту публику из своего УАЗа, не рискуя выйти.

Со ступенек бутика мужчина в толстовке и берцах кричит в мегафон:

— Друзья, все подходит к логическому концу. А они что хотели? Мы пойдем и спросим! Нас уже не остановить!»

Толпа ревет: «Спросим!»

Градус людского моря повышается, когда на Якиманке показывается бронетранспортер, из кабины которого приветственно машет руками человек в джинсах и бронежилете. Тяжелая машина въезжает на мост и останавливается. Вокруг плотно стоят люди, одни — с оружием, другие — с бейсбольными битами и кусками арматуры, но большинство просто зеваки. Сбоку у перил пристраиваются со снайперскими винтовками трое мужчин неопределенного возраста с военной выправкой.

Ствол пулемета БТР с гудением опускается, нацелившись на другую сторону. Пауза, люди притихли. На том конце моста — танк, пушка которого также движется, выбирая цель. За ним толпятся люди в военной форме, виден строй омоновцев с дубинками, снайперы за мешками с песком.

Сашка пробирается мимо БТРа на пустое пространство, разделяющее противоборствующие стороны. Ее пытаются остановить, но она ускользает, достает фотоаппарат и быстро снимает.

Неожиданно из толпы со стороны Якиманки выбирается пожилой седой мужчина с охотничьим ружьем, он быстро идет к середине моста, переломив ствол и дрожащими пальцами засовывая в двустволку патроны.

Снайпер на другой стороне, прижав глаз к прицелу, рукой в перчатке с обрезанными пальцами медленно передергивает затвор, целится и плавно надавливает на спусковой крючок, задерживая его на грани выстрела.

Сашка, стоящая у перил, видит отблеск оптического прицела, на секунду застывает и бросается наперерез мужику с ружьем. Она хватает его за руки, силясь опустить вниз двустволку.

— Дед, ну куда ты! Тебя же убьют! Ну, хватит уже стрелять! Еще не навоевался? Когда вы все голову включите! Туда же ничего с собой не возьмете, ничего, никаких активов и никаких принципов!..

Дед дрожащими губами бормочет что-то про то, что «Кузякины никогда Родины не продавали», затем нервные рыдания сотрясают его тело, а Сашка выворачивает из рук ружье и поднимает его, показывая военным, что оно у нее, и стрелять никто не будет.

В этот момент с той стороны раздается едва слышный хлопок винтовочного выстрела. Девушка с широко раскрытыми удивленными глазами оседает, придерживаемая растерянным дедом.

— Какие вы придурки все… больно же…

Вой людей и гул моторов стихают. Слышно только, как ветер треплет закрепленный на перилах транспарант с надписью «Россия или смерть!»

Из-за спины деда, растерянно стоящего возле лежащей в луже крови раненой, появляется откуда-то взявшийся на мосту священник в грубых солдатских ботинках и в мешковатой рясе, подпоясанный простой веревкой. Он встает возне девушки на колени. Дед тоже плюхается на колени, бережно поддерживает ладонью голову Саши. Ее волосы разметались, из них выпала заколка — бабочка.

Священник, прикрыв пальцами глаза девушки, забирает у плачущего деда заколку:

— Отдай, это не наше…

Батюшка поднимается и, тяжело ступая, медленно идет на скопление военных вокруг танка. Люди с оружием расступаются перед ним. Последним в этом живом коридоре стоит омоновец с автоматом «Кедр». Когда священник равняется с ним, «космонавт» стволом приподнимает пластиковое черное забрало и ухоженными тонкими пальцами подносит папиросу ко рту, обрамленному старомодной бородкой-эспаньолкой. Священник замедляет шаг, они с омоновцем смотрят друг на друга.

— И ты здесь, — глухим голосом тихо говорит батюшка без особого удивления.

— Да я, любезный, всегда здесь, не знал?..

— Отошел бы ты от меня.

Солнце бликует на черном пластике шлема. Омоновец бросает папиросу, опускает забрало, закидывает за спину автомат и смешивается с толпой.

— Да знаю, что ты здесь. Вот всякий прозреет — в отгулы уйду, устал, как на лесоповале, — бормочет священник, прячет заколку куда-то в складки рясы, и тяжело кряхтит, завязывая шнурок на стоптанном ботинке.

Примечания

1

«Господа, положите ваше оружие (нем.)

Content

Вячеслав Кузнецов, Константин Леонов
Ротмистр

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

Эпилог

Примечания