Петр Кожевников

ОСТРОВ

Повести и рассказы

ДВЕ ТЕТРАДИ

М. П.

Из дневника Гали.

Иногда я думаю — зачем веду дневник? Наверное, от тоски по человеку, которого люблю. Его нет со мной, и мне одиноко. Он очень далеко. Служит под Комсомольском-на-Амуре. И зачем парней так далеко посылают? Служил бы в пригороде, тогда можно было бы встречаться. А так ни ему отпуск не дают, ни я не могу к нему поехать. Два года не видеть любимого человека. Это ужасно! Но он не может меня разлюбить. В каждом письме Сева пишет, как будет обнимать и целовать меня, когда приедет. Мы пишем друг другу каждый день.

Правда, я временами думаю. Вот закончу училище, направят работать. И так — на всю жизнь. До пенсии. А какая жизнь после пенсии? Женщины вообще стареют после тридцати, а мне почти шестнадцать. Прожила половину. Да и какая жизнь у женщины? Замуж выйдешь — и все. Муж по дому ничего не делает, а ты работаешь тот же рабочий день, а потом столько же времени возишься по хозяйству. Надо ходить в магазин, готовить еду, подавать на стол, убирать, мыть посуду, стирать белье, рожать детей, кормить их, воспитывать. С ума сойти!

Интересно, а Всеволод будет мне помогать? Вообще-то не хочется, чтобы любимый человек мыл посуду или стирал носки. Но можно просто как-то разделить обязанности. Там, где физически тяжелая работа, например вымыть пол, — мужчина, а вытереть пыль — женская.

Из дневника Миши.

Сегодня мне пришла в голову мысль о самоубийстве. Это — итог моих несчастий и неудач. Но как мне умереть? Вот в Штатах, купил револьвер — и порядок. А у нас где достать? Отнять у милиционера? Стать охотником? Проще открыть газ, но если учуют соседи — все пропало. Достать снотворного? Не знаю, правда, какого и сколько. Да и как достать? Прыгнуть под трамвай боюсь, да и сделаю, а потом починят, и живи всю жизнь уродом. Нет уж, фиг! Может, умереть от тока? Нет, ненадежно, а мне хочется, чтоб наверняка. А главное, не мучиться — без боли.

Не знаю, зачем пишу все это в дневник. Для себя? Для других? Ну, пусть прочтут. Только чтобы я это знал, а они думали, что не знаю. Я даже могу это посвятить Вам, читайте!..

Я считаю, что у каждого человека своя нить в жизни. Я потерял ее или не нашел. Меня мучают неразрешимые вопросы. Вот человек. Он рождается, растет, учится, работает, заводит семью, а потом умирает. Человек всегда умирает! И мое состояние невыносимо. Иногда я думаю о том, как возникла жизнь вообще, как возникла Вселенная? Тогда мне кажется, что я свихнулся.

А почему человека, когда-то сильного и смелого, в старости может оскорбить любой гад? Почему люди дряхлеют?

Даже хочется плакать.

Из дневника Гали.

Сегодня было собрание. Уже после четвертого урока внизу дежурили девочки третьего года обучения, которым было велено никого не выпускать. Так что нас с Маринкой вернули. После собрания пошли ко мне. Маринка рассказывала, как целовалась с парнем. Он наставил ей на губы засосов, и они теперь болят. Маринка вообще крутая девчонка. Курит только «Беломор», а пьет только водку. Она много гуляет с парнями, но, хоть кажется прожженной, на самом деле — девочка. Не знаю, как ей удается сохранить невинность, так напиваясь с парнями. А ругается как! Через каждое слово — мат! Но с виду о Маринке никогда не скажешь, что она — блатная. Главное в ее лице — большущие синие глаза. Я всегда представляла себе такие глаза у Мальвины. Лицо грубовато, но кожа прекрасная. Маринка невысокого роста, но фигура у нее очень пропорциональная, и она не кажется ниже остальных девочек. Ведет себя Маринка, конечно, развязно, но на самом деле очень стеснительная. А когда говорит, то таким спокойным и уверенным голосом, будто иначе и быть не может.

Моя мама не любит ее, и я прошу Маринку всегда звонить, перед тем как прийти. Пусть приходит, когда мамы нет дома.

Из дневника Миши.

Я никогда не спешу домой после училища. Но все-таки спускаюсь в метро и через десять минут уже на Васильевском. Сегодня получил только одну двойку. Достижение!

В нашей группе тридцать человек. На занятиях бывает не больше двадцати пяти. Кто болен, кто прогуливает. Хотел сегодня слинять с двух последних часов — была спецтехнология, но на выходе дежурил мастер, и ничего не вышло. Эта спецуха — дурная наука. Преподаватель читает, а мы записываем: «Процессом резания древесины называется пиление... Элементы стружки — опилки...» И так два часа. А преподаватель любит вызвать к доске и издеваться, пока ты ему не отвечаешь. Не огрызнешься — поставит тройку, если ни фига не знаешь. Он себя считает самым умным. Да все, наверное, так считают. Спускаешься в метро, а навстречу непрерывно едут люди, и каждый думает, что он и есть самый умный.

На уроках эстетики вообще маразм. Первый час преподавательница рассказывает о чем-нибудь, дает какие-то определения, а ведь не она их и выдумала. Второй час записываем то, что она нагородила. Дома заучиваем. Но я думаю, что у каждого должен быть свой взгляд на искусство или любовь. Как же он у нас будет, когда она так делает? Учебный год заканчивается, а в музее мы были только раз — в Доме научно-технической пропаганды.

После занятий нас согнали на лекцию. Пожилой мужик рассказывал, как мы совершаем уголовщину, думая, что шалим. Один дух угнал машину — думал покататься, а его — в колонию. Другой, тоже птушник, выточил из металла пистолет и выкрасил его в черный цвет. А потом на Голодае стал стращать им тридцатипятилетнюю бабу, которая шла с продуктами, — хотел изнасиловать. Баба испугалась его вороненой игрушки. Изнасиловать парень не сумел, а его — в колонию.

Они оба, конечно, дураки. Мне самому иногда хочется угнать машину, когда выпью. Или представляю себя с оружием — что бы тогда делал.

Сегодня среда и нет вечерней школы. Можно почитать. Брался за книгу в этом году два раза — а все никак. Совершенно нет времени. Из училища прихожу в три часа и ничего не могу делать — валюсь и сплю. А книгу надо возвращать. Библиотекарша сказала, что на Шерлока Холмса очередь. Его Конан Дойль написал...

Из дневника Гали.

Сегодня Маринка опоздала в училище и весь день была как больная. В вечернюю школу не пошла, спросила, можно ли ко мне вечером зайти. Мама работает в ночь, и я сказала, что буду ждать. Когда Маринка пришла, то сказала, что стала женщиной. Я почувствовала сразу и зависть какую-то и вроде как преимущество перед ней. Тот парень, который нацеловал ей губы, сказал, что если она его любит, то пусть отдается. Они были в компании. Все уже напились. Маринка согласилась. Сашка увел ее в поле, и там, в заброшенном доме, она ему отдалась. Сразу у них не вышло, и на следующий день они опять были в этом доме. Теперь Маринка не знает, что делать, если забеременеет. Ей нет еще шестнадцати, а Сашке в июле будет восемнадцать, и осенью ему идти в армию. Работает он электриком. Мне жалко Маринку.

Мама всегда пугала меня, что становиться женщиной очень больно. Я спросила Маринку, а она сказала, что почти не чувствовала боли. А я думаю, что просто у всех это по-разному.

Из дневника Миши.

Сегодня утром ездили с мамой смотреть дачу. Она хочет пожить отпуск на воздухе. Там я встретил Пашку. Он стал совсем мужиком. Ростом я повыше. Учится он в техникуме. Пошел туда после восьмилетки. Мы обрадовались встрече. Договорились встретиться в городе. Вспоминали детство.

Когда родители жили вместе, то каждый год снимали в Шувалово времянку. Я в первое же лето сдружился с Пашкой. Он старше меня на два года, но почти не обижал. По утрам мы бегали купаться, после обеда сражались в саду малиновыми прутьями, а вечером нас не могли развести по постелям. Но один случай оборвал нашу дружбу.

Пашке было десять лет в то последнее лето, когда отец жил с нами. К Веронике Егоровне приехала внучка от первого мужа. Ей было девятнадцать. Нам она казалась зрелой женщиной. У Пашкиной бабки были сданы все помещения, и она устроила ее с Пашкой в одной комнате. За Риткой каждый день заходили какие-то чуваки, и она пропадала с ними до самой ночи. Пашка говорил, что когда засыпает, то ее еще нет.

Однажды после обеда, не дождавшись друга в саду, я пошел в хозяйский дом. Когда открыл дверь в комнату, то Рита сидела на кровати. На ней была розовая грация, и она пристегивала к поясу чулок. Другой висел на стуле поверх платья. Рядом сидел Пашка. Я всегда видел Риту в платье или в купальнике, а тут впервые увидел в нижнем белье. Оно мне очень понравилось. Захотелось прикоснуться к груди, скрытой розовым бюстгальтером. Мне хотелось просто прикоснуться. А Ритка закричала, зачем я вхожу без стука. Я спросил, почему Пашке вместе с ней можно сидеть, а мне нельзя? Она сказала, что Пашка ей родственник. Помню, тогда я до того на Пашку разозлился, что до конца лета не играл с ним.

Теперь я понимаю, зачем он сидел за ее спиной. Помогал одеваться.

Из дневника Гали.

Произошла ужасная вещь. Погиб человек. Парень. Не знаю даже, как написать обо всем. В доме на соседней с нами улице собралась компания. Девица, которую этот парень любил, за что-то на него обиделась. Он просил прощения. Она сказала, что простит, если тот выпрыгнет в окно. А парень вышел на карниз и прыгнул. С девятого этажа. Сразу насмерть. Говорят, взглянуть было страшно. Вызвали милицию. Компания увидела его на асфальте и разбежалась. Девица тоже. Ребята потом собрались, выждали, когда у нее никого не было дома, и ворвались в квартиру. Они били ее головой о батарею и топтали ногами. Украли много золотых и серебряных вещей. Их потом поймали и судили. Всех посадили. Девицу не судили. Она в больнице. В тяжелом состоянии. На всю жизнь останется инвалидом. Они ей все отбили.

Сейчас все говорят об этом случае. Конечно, кто — что. Некоторые, что, не прими они градусов, ничего бы не было. Парень — дурак, что прыгнул, но ведь он хотел доказать, что на все готов и любит ее настолько сильно, что готов умереть по одному ее слову. Она — дрянь, хотя, конечно, страшно, что ее так отделали. Вообще видеть избитую девочку — страшно.

Когда мы ездили зимой на каток, то там часто дрались из-за парней девицы. А дерутся они страшней парней. Берут в руки коньки и бьют ими по голове и по лицу. Мы с Маринкой несколько раз видели. Мы приезжали уже с парнями, поэтому не попадали в такие драки. А избитых девочек я видела — и это ужасно.

Из дневника Миши.

Вчера после занятий мы с Лехой пошли на Петропавловку. Купаться было холодно. Загорали на бастионе. Бросали оттуда камешки на тех, что внизу. Загоравшие под стеной бесились, а не могли понять, кто их тревожит. Думали, наверное, друг на друга. Леха сказал, что хочет бросать училище. Он вообще отличается от наших пацанов. Отчим у него — скульптор. Мать — певица. Он умный парень, много знает и интересно рассказывает. Правда, домашний уж очень, тихий, но ребята его не обижают. Наверное потому, что я с ним дружу.

Леха, хоть худой, немного похож на девушку. В мышцах никакого рельефа, попа большая, соски и те набухшие. Переходный возраст. Глаза часто опускает, обидчивый. Лицо у него такое, будто он только что молился, а в глазах часто бывает словно ужас какой-то перед чем-то, никому из нас не видимым, но очень страшным.

Леха очень откровенный. Когда Потапов спросил, спал ли Леха с бабой, тот ответил: «Признаться, нет». Я при Лехе почти не ругаюсь. Но вообще мне кажется, что все люди про себя матюгаются. Я, например, даже думаю иногда одними ругательствами. Они все время вертятся в голове. А вот в дневник их почему-то не пишу.

Часов около семи мы поехали в Дом культуры, там показывают старые ленты — и есть что посмотреть. Хотели сходить на боевик или на фильм ужасов. Но на этот раз ничего дельного не было. Пошли на Смоленское кладбище. Я его очень люблю. Все детство на нем провел. Когда прихожу, словно книгу перечитываю. Все тебе здесь так знакомо, будто сам в этой книге. Сейчас на кладбище стало хуже. Памятники разрушают. Рабочие увозят камни и решетки. Вот подохнешь, а тебя ограбят. Лучше, чтобы сожгли. Да и тогда какая-нибудь падла сопрет твой пепел и посыпет им свой огород или просто ноготки на балконе.

Мы прошли через кладбище к дрессировочной площадке. Там шли занятия. Мы смотрели. Площадка соединяется одним забором с кладбищем, и в детстве мы с ребятами любили смотреть на собак, сидя на заборе. А хозяева всегда науськивали их на нас. Мы кидали в собак камнями. Надо было в хозяев.

Потом я потащил Леху на залив. Он не хотел. Я соблазнил его рогозом. Но рогоза никакого не оказалось. Там все застроили и испортили. Раньше мы с ребятами ходили на залив загорать и купаться голышом, а потом носились в высокой траве, скрывавшей нас с головой. Из травы вылетали утки, а над берегом кричали чайки. Когда трава сохла, мы ее жгли. Теперь здесь кругом стоят дома и кишат люди.

Мы дошли до ковша. Хотели покататься на лодке. Толпилась очередь, а Лехе надо было еще съездить по делу. Мы сели на «семерку» и расстались у метро. Леха поехал домой, а я пошел на набережную. Куда девать время?

Из дневника Гали.

Сегодня я поняла, что люблю только его. Он живет в доме напротив. Тоже на последнем этаже. Я часто вижу его в окно или с балкона. Он старше меня на полгода. Всех девчонок, с которыми гуляет, он быстро бросает. А есть у него одна, которая старше его на три года. Меня познакомила с ним сегодня Маринка. Она была с Сашкой и со мной у него. Мы купили три бутылки розового. Когда выпили и послушали музыку, пошли гулять. По дороге Сашка встретил двух своих друзей с девицами. С ними мы пошли за железнодорожную линию в поле.

Вообще за полотном происходят страшные вещи. Как-то мы гуляли с Маринкой и зашли в полуразрушенный дом. Он одноэтажный, небольшой, а что в нем было раньше, никто не знает. На полу валяются пустые бутылки и окурки. Стоит продавленный, грязный диван. На нем Маринка стала женщиной, когда ее приводил сюда Сашка. Когда мы первый раз зашли в этот дом — нам было и страшно и интересно. После этого каждый раз, как ходили в поле, наблюдали за домом. А однажды видели, как солдат завел в дом пьяную девицу. Вышли они почти через час. Девица плакала. Ее слезы размыли тушь и черными струйками стекали по щекам.

В поле мы гуляли, пока было солнце. Потом разошлись. Он проводил меня до парадной. В школе сейчас масса зачетов — надо готовиться. В училище на носу экзамены. А я сижу и ничего не могу делать. Смотрю в окно, но Толи не вижу. А мне так хочется побыть с ним еще.

Вчера получила письмо от Севы. Думала ответить сегодня, а что писать? Я разлюбила его. Хочу поговорить с мамой. Может быть, мама подскажет, что делать?

Из дневника Миши.

Был у Ромина. Он — руководитель нашего ансамбля. В этом году заканчивает училище. Отмаялся три года, а теперь понял, что его призвание — музыка, а не профессия столяра. На гитаре Вадим играет нормально, а вот поет слабо — нет голоса. Парень он отличный. Хоть хилый, а очень самостоятельный. Держится всегда с большим достоинством. Очень любит кого-нибудь осмеять. Но когда смеется, то глаза серьезные. Они у него такие, словно расплавлено олово и туда добавлена горчица.

Я относил Вадиму порнографический журнал. Он оттуда хочет переснять один кадр, от которого балдеет. А мне на этот снимок не очень приятно смотреть. Журнал цветной, шведский — я отнял его два года назад у Корячкина, когда тот показывал журнал в классе.

У Ромина мне нравится. В его комнате стоит только шкаф, раскладушка и стереомагнитофон. Половина шкафа занята пленками. Вадиму очень повезло с соседями. Когда я спросил, не ругаются ли жильцы, что у него очень громкая музыка, Ромин сказал, что соседи кричат иногда, чтобы он сделал погромче. А летом перед его окнами танцуют.

Вадим достал на время у кого-то американские наушники. Он дал мне в них послушать музыку, и она зазвучала сильнее и правдивее. Я вообще очень люблю музыку. Когда слушаешь, то перед тобой открывается совершенно другой мир. Иногда он не очень красив, не очень справедлив, но всегда искренен. Он чужой, но близок нам. В нем мы переживаем чьи-то судьбы — чужие, но близкие. Они сложны и кажутся недосягаемыми, но ты попадаешь в них и живешь какие-то мгновения единым целым с ними. И когда музыка становится возвышеннее всего на свете, то моя еще не растраченная любовь встречается с ее потоком, вышедшим из берегов человеческого сознания. И музыка затопляет самые глубины моей души, в которые не проникает никто. О которых никто не догадывается. О которых никто не думает. Я не понимаю текста многих песен, но они никогда не обманывают меня. Я чувствую их, и верю, и иду за своей музыкой туда, куда она ведет меня. И от нее зависит, останусь ли я жив или погибну. Она — вечна! Я — смертен! Но я не боюсь смерти в глубинах своей музыки. Может быть, когда погибну, то опущусь на самое дно этого великолепия и увижу всю красоту до предела. Захлебнусь этой красотой.

Иногда когда слушаешь, то поддаешься ритму, и если танцуешь, то тогда всю музыку сжирает твое возбужденное тело. Я предпочитаю слушать не двигаясь — просто весь замираю. В нашей музыке все настоящее. Такое, как есть. Она разная. В одной я вижу почему-то нависшие надо мной дома, которые вот-вот раздавят меня, и не будет слышно даже хруста. Они смеются надо мной. Стекла в их окнах блестят, как зубы. Я вижу вооружившихся наркоманов, которые бросаются и зверски убивают в своем разрушительном беспамятстве, и маньяка-садиста, терзающего девочку. Вижу тело, истосковавшееся по тому, чего никогда не знало, и самоубийство, тонущее в крови. Вижу насилие, сожженные напалмом тела. Вижу гриб, нависший над планетой, над испуганными, остолбеневшими в последнем ужасе лицами землян. В других музыкальных вещах меня поражает свежесть цветов, подаренных девушке, и невольно подслушанное признание в любви — истеричное, но такое, как все мы — как наше поколение.

Из дневника Гали.

Получила еще одно письмо от Всеволода. Спрашивает, почему я молчу. Пишет, что очень соскучился по мне. Не дождется нашей встречи. Жалеет, что мне мало лет, а то бы поженились.

Мы познакомились с ним в деревне, куда я почти каждый год ездила к бабке на все каникулы. Он приезжал из Петрозаводска к дяде, дом которого стоит рядом с нашим. Сейчас вот вернулся из армии. Хотя я его больше не люблю — интересно, какой он стал. Ему уже двадцать два.

Говорила о нем с мамой. Она сказала, ни в коем случае не писать, что я его разлюбила. Сева покончит с собой, если прочтет такое письмо. Я хотела ему написать так, как раньше, но все время представляла написанное и зачеркивала. Переписывала четыре раза. Отослала.

Вчера ночью я была у Толи. Когда ушла, мама уже спала, а с ним мы договорились, что в два часа он мне откроет дверь. Толя живет с родителями в квартире как наша. Отец пьяница. Мать работает на одном заводе с отцом. Они маляры.

Толя провел меня к себе. Мы просидели до пяти часов. Он только клал голову мне на колени, но ни разу даже не пытался меня поцеловать. Странный какой-то! Вообще я обратила внимание на то, что он очень ограниченный человек. Кончил восемь классов. Работает на почте. На мотороллере развозит корреспонденцию. В вечернюю школу не ходит. Часто выпивает. А говорить с ним неинтересно. И не о чем. Мы обычно молчим.

Из дневника Миши.

У нас половина недели — теория, а половина — практика. Наша группа экспериментальная, мастерская на территории фабрики. Сегодня в проходной заловили Молчанова. Он рассовал струны по карманам и часть положил во внутренний карман пиджака. А они возьми и выскочи чуть не в нос бабке, проверяющей пропуска.

Когда Молчанова вели к начальнику караула, он чуть не плакал. Молчанов очень толстый, рожей похож на хомяка. Весь в веснушках. Парень тихий, домашний и ворует тихо, а тут вот попался. Теперь его как-нибудь накажут, а ему и так достается в группе почти от всех и ни за что. А кличку ему дали Соленые Яйца.

Из дневника Гали.

Я поняла, что не люблю Толю. Он красивый — а мне не нравится. Его голубые глаза, по которым все сходят с ума, кажутся мне твердыми и плоскими. В него влюблены все девчонки, а он любит только меня. Толя сказал мне об этом сегодня. Хотел поцеловать. Я не дала ему это сделать. Не могу целоваться с тем, кого не люблю.

Ко мне заходила Маринка. Она беременная. Не знает, что делать. Говорит, что в первый раз аборт не всегда можно делать. Она сказала обо всем Сашке. Тот согласился жениться. Но главное в том, что теперь вся ее жизнь ограничится ребенком. Об учебе и о себе будет нечего и думать.

По-моему, ей надо любым способом избавиться от ребенка.

Из дневника Миши.

Вчера после занятий нас с Лашиным оставили натирать пол в актовом зале. Мы опоздали на линейку, а опоздавших всегда заставляют что-нибудь делать. Мы натерли быстро и пошли в вечернюю школу, но по дороге Васька сказал, что у него есть рубль. Мы пошли к дневной школе, которая напротив училища, и натрясли у ребят с полтинник. Купили бутылку яблочного и пошли к Ботаническому саду. Там перелезли через забор и сели в беседке, которую знает вся наша группа. Беседка исписана именами ребят и девочек, словами «любовь» и разными ругательствами. Сделаны даже рисунки с пояснительными надписями. Я не понимаю, зачем ребята это делают. И когда Васька достал нож, я ему сказал, чтобы он ничего не писал.

Вообще странно. Вот Васька. У него чистые, просто прозрачные, голубые глаза. Щеки румяные, даже кажется, что у него всегда повышенная температура. Его и зовут в группе «Маша». А он сейчас хотел написать или нарисовать какую-нибудь гадость. И ведь в голове у него все это уже было представлено. Как-то нелепо.

Из дневника Гали.

Только что у меня были Маринка с Сашкой, тащили на свадьбу. А я не пошла. Как это так? Двоюродные брат и сестра? Говорят, правда, что во Франции это модно, но только представить — брат и сестра.

Сейчас я понимаю, почему все так странно у них было. Как ни придешь, они каждый раз будто из постели. Олег одет наспех, рубашка не заправлена, потный, глаза бегают, и было в нем что-то неприятное, даже страшное. Смотрит на тебя так, будто ты перед ним голая, — я даже стеснялась. А чего ходила к ним, не знаю. И Светка тоже всегда в одном халате, даже без трусов, и лицо недовольное. А на диван садишься, смотришь — покрывало измято, а на нем то лифчик, то трусы Олега брошены. Как их родители не убили? Свадьбу играют! А если бы Светка не залетела? Так втихаря бы и жили. Теперь с коляской скоро будут ходить. Прямо сон страшный!

Из дневника Миши.

Вчера вечером ко мне зашел Генка. В руках у него была завернутая в газету бутылка. Спросил, хочу ли я выпить. Конечно, да! Пошли к его тетке. Он мне про нее рассказывал. Баба, говорил, фартовая. Живет тетя Зина недалеко, на Шестой линии, у набережной, в Бугском переулке. Квартира коммунальная. Один сосед по полгода гостит в дурдоме, а другой, молодой парень, ходит в загранку, а комнату его жена сдает. Квартира паршивая. Первый этаж. Пол дощатый со здоровенными щелями. Трубы ржавые, текут. Ванны нет. Грязища.

Встретила нас тетя Зина неприветливо. Наверное, из-за меня. «Привел... Чего привел... Ходят... Водят...» — бормотала она почти про себя. Одета была в салатно-бежевое кримпленовое платье. Генка говорил, что это ее гордость, за которую она очень боится — вдруг кто продаст, и постоянно перепрятывает. На ногах у тети Зины белые босоножки, а ноги все в синяках и царапинах. Генка развернул газету и дал ей бутылку. Она быстро взяла и, как хищная птица, склонила над бутылкой голову. Генка сказал, что мы поздравляем ее с днем рождения, а батя вот спиртяшки прислал.

Когда Генка меня со всеми познакомил, мы сели за стол. Я огляделся. Комната меньше нашей. Потолки низкие. У стены, за которой живет дурной сосед, полуторная кровать с отбитой местами эмалью. На одеяле, какие выдают летом в больницах, горка грязных подушек. У противоположной стены буфет, который, будто старый пес, облез и протер свою шкуру до костей. В комнате два окна. Света они не дают из-за дома, стоящего метрах в двух перед ним. Между окнами крашенная в фисташковый цвет тумбочка. На ней телевизор «Волхов». Генка говорит, что тетка взяла его напрокат. Телевизор сломался, и она боится нести его назад.

Посреди комнаты обеденный стол, накрытый для праздника. На изрезанной клеенке в алюминиевой кастрюле картошка. В общепитовских тарелках соленые огурцы, грибы, селедка. В алюминиевой миске студень. Стоял еще торт, который тетка заказала на комбинате к своему рождению. Генка говорит, когда заказывают свои, то кондитеры кладут всего столько, сколько положено, а не как обычно. В широкой стеклянной вазе насыпаны орехи и шоколадные обломки, которыми на комбинате посыпают изделия. Тетя Зина вышла, а вернулась с полной сковородой жареного мяса.

Вокруг стола шесть стульев разного калибра, но добытых наверняка в одном месте, на свалке. Мы сидели на этих стульях.

На столе стояло шесть бутылок. Две водки и четыре «семьдесят второго». Тетя Зина поставила спирт и сказала, что они без нас не начинали. Дядя Саша убрал карты и разлил водку. Мы выпили за здоровье виновницы. Дядя Саша разлил еще. Предложил выпить за то, чтобы все было хорошо. Выпили. Водка кончилась. Я сказал, что мы пили за здоровье тети Зины водку, а теперь надо выпить портвейна. В голове шумело, хотелось какого-то движения.

Тетя Валя называла нас ребятками, рассказывала, какие в молодости устраивала вечера. Мы выпили за ее молодость. Тетя Зина сказала, что хорошо бы позвать соседей, которые снимают комнату морячка.

Это были молодые ребята. Ему лет двадцать. Ей, на вид, как нам. Говорят, что муж и жена. Он — высокий, здоровый. Девчонка аппетитная. Яркая, как сырая переводная картинка. Волосы пышные, глаза коричневые, глубокие, с желтым светом изнутри. Нос вздернут. Губы такие, что их хочется сейчас же поцеловать. И сама вся, будто вот-вот... Ноги полные, грудь небольшая. Вообще совсем еще девочка. Они все отказывались, жалели, что не знали о рождении, но потом зашли.

Парня зовут Валерий. Он вел себя тихо, называл всех на «вы». Разговаривал со мной, приглашал как-нибудь зайти, посмотреть его работы. Он художник. Девчонка молчала, часто смотрела на Валеру, а смотрит она на него внимательно и долго, как на икону. В глазах у нее все время грусть, как у обезьянок в зоопарке.

Посидели они недолго. Выпили с нами по стакану и ушли, сказав, что надо по делу.

В это время погас свет, и мы с Генкой пошли посмотреть, в чем дело. Тетя Зина вышла за нами, но когда увидела, что из угла, в котором мы шуруем, вылетают искры, то заорала как бешеный поросенок и спряталась в туалете. Тетя Валя вышла ее успокаивать, а когда свет был починен и все мы шли в комнату, то я услышал чей-то оживленный разговор. Кто-то кому-то что-то доказывал и, распаляясь, ругался. Я спросил, кто это? Генка сказал — дядя Саша. Он вообще молчалив, только по пьянке заведется сам с собой матюгаться — не остановишь.

Тетя Зина сказала, что дядю Сашу надо отвести домой, потому что жена у него — «сука». Оказывается, он сосед Валентины Степановны, и та попросила меня помочь ей его доставить. Я согласился. Был первый час. Генка сказал, что останется у тети. Ну что ж, так я и думал, она, видно, его поит, кормит, а ему — все равно. Мы выпили на дорогу. В дверях Генка мне подмигнул. Ох, и вмазал бы я ему сейчас по роже.

Дядя Саша был совсем пьян. Рожа его вспотела и стала похожа на мороженую картошку в мокрой земле. По дороге он пел песню про несдающийся Варяг. Мы дошли до Первой линии. Там их дом. По лестнице дядя Саша шел тяжело. Мы его волокли и подталкивали. Когда вошли в квартиру, жена открыла из комнаты дверь — он на жену и повалился. Входная дверь закрылась. Я прислонился к ней и стал оседать. Все кружилось, мутило. Хотелось спать, но когда закрывались глаза, то проваливалась голова. Я встряхивал ею и ударялся о дверь. Тетя Валя стала меня поднимать. Я слышал, как дядя Саша ругается с женой. Мне стало смешно. Я стал хватать тетю Валю руками. Она тоже засмеялась. Я несколько раз громко чмокнул ее в шею. Она повела меня по коридору. Было темно. Мы тыкались в стены. Что-то упало. Я выругался.

Вошли в комнату. Не помню даже обстановки. Все вертелось перед глазами. Плыли огромные круги. Я лез к ней под юбку. Мы все смеялись. Она толкнула меня на диван. Сама стала раздеваться, смотря на себя в зеркало. Наверное, я в нем тоже отражался. Мы были там оба. Казалось, что я катаюсь на бешеной, стремительной карусели. На ней меня укачало. Я могу упасть... Я повалился лицом на диван. Тетя Валя окликнула меня. Я поднял голову. Она стояла передо мной голая и была похожа на лошадь, которая давно в работе: спина провисла, живот вспучило, а на ногах вздулись вены. Груди были большие, но отвислые. Сквозь кожу просвечивали зелено-голубые жилки. Соски темные. Как две изюмины. Сколько мужиков мяли эти груди? И еще я подумал кое о чем в этом же роде, отчего мне стало совсем не по себе, когда осматривал ее с ног до головы. А ведь она лет на двадцать пять старше меня. На целую жизнь! Страх! Сейчас мы с ней ляжем, а в уме я ее все время зову по отчеству или тетей. При толстом теле у нее тощие ноги, и она похожа на семенящего клопа, когда двигается по комнате.

Она спросила, чего я не раздеваюсь? Я начал, а она сидела в кресле, смотрела и курила папиросу. Живот ее сложился в несколько ярусов.

Трусы я не стал снимать. Она сказала, что так не годится. Я снял. Мы легли. Мне уже ничего от нее не хотелось, но было как-то стыдно лежать и ничего не делать, когда она ждет. Еще подумает, что я не мужчина. Целовать, даже в шею, мне стало ее противно. Я мял ее груди, а потом опустил руку вниз. Она хрипло засмеялась. Сказала, что так щекотно. Я лежал рядом с ней. Она сказала, чтобы я лег иначе. А я больше не мог касаться ее тела! Меня охватило отчаянье. Я заплакал. «Ты что, сынок?» — спросила она. Я отпихнул ее и слез с дивана. Чувствовал, что по лицу стекают слезы. Засмеялся. Стал обзывать ее сквозь свой слезливый смех. В сумраке рассвета она удивленно смотрела на меня со своего дивана. Он был без ножек. Заплакала.

Я долго не мог найти трусы. Хотел одеться как можно быстрее, но меня качало как после моря. Не мог завязать шнурки, потом застегнуть запонки. Дрожали руки. Полузастегнутый вышел из комнаты. В кромешной тишине слышался плач со стонами. Под ногами трещали половицы. Я снял крюк и вышел на лестницу. Спустился. Вышел на улицу. Побежал. И не знал куда, а внутри полз на стенку плач тети Вали.

Я добежал до набережной. Сел под сфинксами. Закурил, почувствовал, что сейчас вытошнит. Очень не люблю, когда рвет. Кажется, что все кишки наизнанку вывернет. Но я не сдержался и меня вырвало тут же на ступеньки. Голове стало легче. Я опустил руки в Неву и умылся. Подняв голову от воды, увидел на мосту людей. Огляделся. По набережной прогуливался народ. Сейчас же белые ночи! И меня все видели. Я быстро пошел домой.

Из дневника Гали.

Позавчера был последний экзамен. По технологии. Сдала на пять. Прямо умница! Только одна четверка. В школе их, правда, три, но по сравнению с остальными я — отличница. Мама за мою хорошую учебу и вообще... обещала подарить на шестнадцатилетие магнитофон. Это будет прекрасно!

Теперь каждый день практика. Сегодня, когда мы ехали с девчонками на фабрику, в трамвай набились ребята. Они тоже птушники, а практику проходят напротив нас — на мебельной фабрике. Мы часто ездим одним трамваем. Многих ребят я узнаю в лицо. Девчонки даже в некоторых влюблены. Мы их всегда обсуждаем и часто над ними смеемся. Я вообще всегда, когда вижу парней, даю им внутри себя оценку, представляю некоторых вдвоем с собой и думаю, как бы они себя вели и что бы делали. Это очень интересно. С некоторыми я вообще не могу себя представить, другие ничего, но один... Я видела его раньше, но первое время он был мне противен, потом смешон — мы всегда смеялись над ним, а он шептал что-то своему другу, который очень скромный и почти всегда молчит, только улыбнется иногда, — видно, тот, которого я теперь люблю, говорит ему что-нибудь гадкое или смешное про нас. Парни всегда смеются гадостям. Мой внешне похож и не похож на остальных. У него такие же, как и у других, брюки и волосы, но иногда кажется, что он притворяется, когда грязно ругается, мучает других ребят, смотрит на нас гадко и вообще ведет себя, как все парни.

Из дневника Миши.

К экзамену по техмеханике готовился всю ночь. Получил пять. По материаловедению — четыре. Теперь экзамены позади. Школа закончилась еще раньше. Все учебники я забросил до сентября на антресоли.

Идет практика. Теперь катайся по утрам, как на работу. Лето, а мы ишачим: пилим и строгаем. На кой черт я пошел в это училище? Оно создано исключительно для кретинов. Мастера тупы до упора. Преподаватели рассказывают до смешного простые вещи. Как-то я читал, что один мэн написал талмуд о том, как надо сбрасывать снег с крыш. Так и в нашей лавочке. Объясняют, что такое есть стружки, а что такое есть опилки. Единственная отдушина — поиграть вечером с пацанами на гитаре. Но ансамбль у нас со всего училища, и некоторые учащиеся в другом потоке. Приходится собираться по воскресеньям. Ну, ничего, искусство требует...

Приглянулась мне одна девчонка. Конечно, не римская статуя, но в общем-то товар нормальный. Она тоже с ПТУ. Мы сейчас почти каждый день ездим одним трамваем. Их, как и нас, человек тридцать. А из всех нравится мне она одна. Сегодня вот едем, болтаем с Лехой о том о сем. Смотрю, а она за мной наблюдает. Видно, тоже интересуется. Рядом с ней стояла какая-то шиза с заячьей губой. Я шепнул Лехе, смотри, мол, какая очаровашка. Он, ясное дело, рассмеялся, а моя баба подумала, я про нее чего ляпнул, губы надула и отвернулась. Доехали до работы и разошлись. Им направо, нам налево. Даже жалко. Надо с ней состыковаться.

Из дневника Гали.

Сегодня ребята были выпивши и привязались к нам в трамвае. Один из них, рыжий, противный, оперся руками на сиденье, — я сидела с тремя девчонками сзади, — и спрашивал, откуда мы такие взялись. Он же знает, откуда. Вот дурак! Когда вышли из трамвая, — он останавливается как раз против проходной, — то парни увязались за нами. Маринка сказала, что им надо на другую сторону улицы, но они дошли до проходной. И вот здесь мой парень подошел ко мне. Выпивший, он был еще красивее. Если обычно он серьезен или смеется, то теперь, разомлев от вина, смотрел пошло, а мне это нравилось. И мне знакомо его состояние. Когда ты выпивши, но не пьян, то хочешь охватить весь мир и всех осчастливить. Он посмотрел мне в глаза. «Ты после работы свободна?» Господи, я бы сейчас пошла за тобой, мой милый, куда бы ты ни повел меня. Сейчас целовала бы руки твои и отдала все на свете, но здесь рядом пьяные друзья и наши девчонки, которые уже все слышали... «Свободна для чего?» — «Для того...» — «Иди отсюда!»

Он засмеялся и ушел, ушли и остальные. А мне хотелось плакать.

Из дневника Миши.

Сегодня мы с корешами крепко поддали. Получили за лето деньги за питание и отметили это дело, как у нас полагается. На фабрику ехали в лучшем виде. Наш поток сегодня во вторую смену. Когда садились, то в трамвае уже ехали девчата. Первым выступил Гена. Мы зовем его Крокодилом. Он вообще неприятный тип. Рыжий, прыщавый, пахнет чем-то сладким. Неприятен уже тогда, когда подходит. Изо рта у него пахнет тем запахом, который бывает, когда на солнце гниют раздавленные озерные улитки. А на харе у Генки всегда написано то, чего он хочет.

Крокодил прицепился к бабам, сидевшим на заднем сиденье. Я смотрю, а с краешку у самого выхода — моя. Ну, думаю, Геночка, ладно. Но он ничего особенного не сказал. А когда сошли, то я подошел к ней и хотел культурно познакомиться, а наговорил ерунды. Совсем не то, что хотел. Даже не успел, потому что разговора не вышло. Да так даже и лучше. Жалко, конечно.

Из дневника Гали.

Интересно, что такое любовь? Говорят, будто привязываешься так, что от тоски по человеку можешь умереть или покончить с собой. Не представляю себе такого! Я, конечно, могу полюбить очень сильно, но страдать по парню — никогда! Их столько, что всегда можно влюбиться в другого.

Из дневника Миши.

Леха записался на курсы экскурсоводов в Эрмитаж. Он все же решил оставить «ремесло». Сегодня после практики он водил нас по музею. Как странно! Он объяснял, что в разных государствах в разные эпохи существовали строгие запреты. То не разрешали изображать обнаженные тела, то вообще людей, то диктовали живописцу, как скомпоновать фигуры.

Художнику, наверное, очень больно, когда от него требуют не то, что он хочет. То есть, мне кажется, он и сам иной раз, может быть, нарисовал бы так, как надобно, но вот когда тебя заставляют, — я по себе знаю, — это очень раздражает.

А те, кто пишет? Там ведь диктаторы вообще могут залепить что угодно?!

Леха говорил, что где-то вычитал, будто даже в Евангелии записано не то, чему Христос на самом деле учил.

Потом мы пошли к Потапову пить пиво. Мать у него в рейсе — она проводница. Отец — инвалид и с ними не живет. Юрка как всегда хвастался своими мифическими сексуальными победами. Подсчитывал, сколько они с Лашиным настреляли из дядькиной мелкашки ворон и воробьев. Я тоже кое-что загнул. Леха сказал, что мы вечно все опошлим.

Из дневника Гали.

Вчера был вечер. Пошли многие наши девчонки. Народу было уйма. Играл ансамбль. И как я обрадовалась, когда увидела на сцене своего парня. Он играл на гитаре и пел. Щеки его горели. Видно, он выпил. Я танцевала, но никому не давала ко мне прижиматься и лезть руками. А сама все смотрела, смотрела на сцену. Мой парень играл весь вечер. Закончился пляс в двенадцатом часу. Все стали расходиться. Надо идти и мне, а я встала в дверях как дура и на него глазею. Потом сообразила, что он может это заметить, и стала смотреть на выходящих, будто ищу кого-то глазами. А сама нет-нет да на него взгляну. Все наши девчонки, кроме Забелиной, уходили с парнями. У Ленки заячья губа, поэтому нижние веки оттянуты вниз, и получается страшная и смешная гримаса, заставляющая еще раз на нее посмотреть. Тело у нее как мертвечина, хоть худое, но рыхлое, и пахнет от Ленки всегда ужасно. Когда приходишь к ней домой, то в комнате ее всегда пахнет ее своеобразным потом: очень неприятно. Парни с ней не ходят, а зовут ее «гнилым мясом».

Мне всегда жалко Ленку, она же ждет, что и с ней кто-то будет ходить.

Когда все вышли, я тоже пошла, но вдруг услышала: «Здравствуй!» Не обернулась еще, а узнала голос — это был его голос! А когда обернулась, он стоял передо мной.

«Здравствуй!» — ответила я.

«Извини меня за тот раз. У фабрики. Мы тогда с корешами малехо вдели».

«Да ты и сейчас под кайфом».

«Ну, это ничего. Когда играешь, надо пить».

«Майкл! За аппаратурой приедем завтра. Так что чау! Не томи девочку», — крикнул ему со сцены парень в кожаном пиджаке, который возился с другими ребятами.

«Всего, маэстро! — ответил Миша и спросил меня: — Тебя можно проводить?»

«Мне далеко».

«Куда же?»

«В Дачное».

«Бывает и дальше. Поехали».

Мы спустились в гардероб. Почти все разошлись. Несколько парней и девчонок курили в ожидании друзей. В кресле около входа сидела Забелина и курила. Рядом стоял с папиросой в зубах тот рыжий, который приставал в трамвае. Лицо у него в веснушках и прыщах, в нем было столько гадости, что мне стало еще больше жаль Забелину. Есть люди, у которых на лице написано то, что им надо. Конечно, пусть — всем надо. Но здесь, когда нужен не человек, не Забелина с заячьей губой, а то, что у нее нормальное и примерно такое же, как у всех, а она рада даже такому вниманию... Мне захотелось ударить рыжего, но я вдруг подумала, что у меня нет заячьей губы и вообще никаких других дефектов. Лицо если не красивое, то симпатичное, хорошая кожа, стройное тело. Я еще не знаю, правда, что видит во мне Миша, но готова отозваться всем своим существом даже на то внимание, на которое отзывается Забелина. Но жалею я ее, а она мне наверняка завидует, что я пойду с высоким видным парнем.

«Ты о чем мечтаешь?» — услышала я голос Миши. Он получил вещи и подавал мне плащ. Оделись и пошли в метро.

Когда дошли до моего дома, Миша посмотрел на часы:

«Ай, ай, ай! Четверть второго».

«Как же ты поедешь? Тебе куда?»

«На Васильевский».

«Здесь можно поймать такси».

«Какое такси, когда на водку не хватает».

Мы замолчали. Миша предложил посидеть на детской площадке.

«Ты с кем живешь?» — спросил он.

«С мамой».

«Отдельная квартира?»

«Двухкомнатная».

«На двоих?»

«Нет, отец прописан у нас, а сам снимает или живет у кого-нибудь».

Мы долго сидели около моего дома, с полчаса, наверное. Говорили о разном. Миша спросил, не будет ли мама волноваться, что меня дома нет. Что было ответить? Сказать правду, что мама работает в ночь и придет только утром. Или что она дома и давно ждет меня. Не ложится. Я сказала правду и еще что ко мне можно зайти, посидеть, пока откроют метро.

Ждала, что он, как все парни, сразу начнет ко мне лезть, обнимать и целовать, но он даже не взял меня в этот вечер под руку. Я решила, он понял, что я ему не нравлюсь. Миша только говорил и говорил со мной или вовсе молчал.

Когда вошел к нам и помог мне раздеться, стал совсем тихим и очень хорошеньким. Он был теперь совсем не таким, каким я его видела раньше. Сейчас он временами казался мне маленьким мальчиком. От ветра волосы его рассыпались в разные стороны кольцами, а около губ щеки были припухлыми, как у ребенка. Мне захотелось приласкать его. А он сидел и рассказывал, забыв свои блатные словечки, просто и как-то очень честно, как любит свою музыку, выступления, что музыка — это настоящее искусство, что ж, что звучит она с помощью электричества? Рассказывал, что тоже живет без отца — с матерью в коммунальной квартире. А отец прописал его у себя для того, чтобы получить трехкомнатную квартиру, а у него жена и ребенок. Потом рассказывал про своих друзей. Про парня, который бесподобно рисует. Пока он рассказывал, я разогрела еду. Мы поели. Выпили кофе. Он закурил, я тоже. Кончили курить, чуть поговорили и замолчали. Я подумала: «Что же дальше?» Решила, что он, наверное, хочет спать. Сказала, что лягу у мамы, а ему постелю у себя, а он удивился — неужели я хочу спать, когда за окном белая ночь, а завтра воскресенье? Но я все-таки постелила, а после мы еще поговорили, но мне не хотелось говорить — хотелось, чтобы он поцеловал меня, и еще, и еще... Конечно, я не хотела, чтобы это слишком далеко зашло. То, о чем я недавно мечтала, пугало меня теперь одной мыслью о себе.

Он достал порнографический журнал и дал мне посмотреть. Как можно фотографировать такую мерзость? И кто идет на это? Когда я посмотрела и подняла голову, то он пристально смотрел на меня, даже как-то отчаянно. И потянулся ко мне и поцеловал прямо в губы, а потом притянул к себе, посадил на колени и все целовал. Как мне было хорошо! Но когда он полез руками, мне стало стыдно. У меня маленькая грудь, и я стесняюсь этого. Я стала убирать его руки, но он все лез, а потом взял мою руку и положил к себе. Господи, как я испугалась! Я много слышала, кое-что читала, но тут мне стало очень страшно, и я попросила оставить меня.

Когда мне было семь лет, мама единственный раз снимала дачу: сарайчик в Белоострове. В доме наших хозяев жила масса дачников. Жили муж и жена с двумя сыновьями. Они были младше меня. Старшему шесть, младшему — четыре с половиной. Мы всегда играли с ними в разные игры. Пускали мыльные пузыри, ловили сачками насекомых. А как-то придумали игру в больного и доктора. Больной ложился в гамак, а доктор его осматривал и говорил, как лечиться. Мы всегда подолгу осматривали то, что нас больше всего интересовало друг у друга. А потом, если я бывала доктором, то говорила, что они должны вначале сходить «по-малому» (мне очень нравилось, как они это делали, — я иногда даже подсматривала), а потом покачать меня в гамаке, стоя у сосен со спущенными штанами, чтобы поправиться. Мальчики говорили, что так нечестно, я тоже должна снять штаны и задрать юбку. Я смеялась и задирала юбку, не снимая штанов. Мы быстро ссорились. Мальчишки со слезами на глазах натягивали штаны и уходили. А я продолжала качаться.

Я выросла и узнала, как все делается. Но до самого этого момента не представляла ничего на деле.

Миша сказал, что больше не будет, но когда я хотела выйти, то обнял меня очень нежно, стал опять целовать, довел до дивана, уложил на него и стал раздевать. Мы молча боролись, а я шептала: «Не надо». А он говорил: «Подожди... ну что ты... я ничего...» А сам раздел меня и поцеловал в грудь. Мне стало очень беспокойно, я совсем потерялась и заплакала. Он отпустил меня, и я ушла, взяв свои вещи, не пожелав ему спокойной ночи. Я вся горела. Легла. Уткнулась в подушку. Хотела плакать. Слез не было, они словно все высохли в моем жару. Мне хотелось к Мише. И я пошла. Но он заснул, а я не могла будить его и тихо ушла.

Увидев его спящим, я успокоилась. Легла и даже задремала, но вдруг почувствовала, что он в комнате. Миша стоял в одних трусиках около кровати. Всю меня била дрожь, и я только спрашивала: «Что ты хочешь? Что ты хочешь сделать со мной?» Он сказал, что ничего не сделает, чтобы я успокоилась. Сел на кровать, наклонился ко мне и прижался всем телом. Он тоже дрожал. Вдруг поцеловал меня прямо в лоб — совсем как в детстве отец перед сном. Пошел к дверям. Я окликнула его. Миша подошел ко мне. Я протянула к нему руки. Мы снова стали целоваться, а потом я все с себя сбросила и сказала, что готова стать его. А он стал целовать меня все реже и вовсе перестал. Встал и вышел. Вернулся с сигаретами. Мы закурили. Я взглянула на часы. Скоро должна была прийти мама. Я сказала, что ему пора уходить. Он быстро оделся. Вид у него был совсем смущенный, будто он нашалил. Мы поцеловались в дверях, и Миша ушел. Я все убрала, и мама ничего не заметила.

Из дневника Миши.

Вчера мы играли на вечере. Исполняли в основном западные вещи. Пляс вышел шикарный. Драк было немного, но повеселились нормально. Когда все расходились, я разглядел у выхода свою бабу. Стало ясно, что видел ее среди танцующих, но не узнал. Она сегодня сделала прическу: челочка на лоб, остальные волосы зачесаны назад и собраны как кружевной крендель: на висках и по всей голове гирляндами свисают завитки. Губы — вишневые, ногти тоже. Ресницы длинные, как крылья махаона, черны так, что глаза словно в трауре. Брови выщипала. Под ними голубые тени. Лицо отштукатурено загарной пудрой. На левой щеке мушка. Прямо кукла раскрашенная.

Вообще я ничего не имею против, если баба красится. Да и парень, если удачно выкрасит волосы, тоже ничего — сам этим занимался. Но когда накрашено все что можно, мне кажется, это только портит дело. Ну, ладно, бледные губы — подкрась! Блестит нос, тоже валяй, замазывай. Но ведь другая вся перемажется и думает, что это сногсшибательно.

Она, видно, кого-то ждала, потому что не выходила, а внимательно смотрела в толпу выходящих. На ней была юбка серого цвета, коротенькая, как у маленькой. Ноги длинные, в дымчатых чулках. Туфли на платформе. Штатская баба!

Спустившись со сцены, я все-таки подошел к ней. Мы поздоровались. Мне захотелось ее проводить. Она была поддавши, а в таком виде бабы много позволяют. У меня, правда, до сих пор не было девки, с которой бы я переспал, но я много раз целовался и умею это делать. Мне, конечно, хочется переспать с бабой, но это не так просто. Связаться со шкурами у меня не выходит. Когда они начинают сами лезть, то мне становится неприятно. И вообще как-то страшно связываться с бабой, которая все прошла, а ты только целовался и больше ничего. Мне кажется, я проще проделаю это с чувихой, которую совсем не знаю. Она мне просто понравится при встрече. Но разве это возможно? А когда уже хорошо знаком с девчонкой, то как на это решиться? Как мы узнаем и увидим друг друга в этот момент?

Я не знаю, какая Галька, но она мне понравилась, и я поехал ее проводить. Она живет в Дачном.

От метро шли пешком. До дома доперли во втором часу. Посидели во дворе. Поболтали о жизни. Она все волновалась, как я доберусь на свой Васильевский, а я об этом и не думал. Мне хотелось поцеловать ее, но я не решался. Сидим, разговариваем, и вдруг — нате! Она же поймет, что это не серьезно, а так... Я спросил, не будут ли ее предки волноваться. Она сказала, что мама работает в ночь. Пригласила зайти.

У них с матерью двухкомнатная квартира. Отец прописан с ними, а сам вроде моего, только в другую сторону. Дом — шикарный! Два лифта. Мусоропровод. Потолки приличные для новостроек. Прихожая большая. Стенные шкафы. Обстановка, конечно, не фонтан. У Галки комната с лоджией. Она показывала мне квартиру, пока готовилась жратва. Я спросил, не страшно ли жить на четырнадцатом этаже? Она ответила, что отсюда до бога ближе. Я похвалил ее за остроумие.

Заморив червячка, мы опять разговорились о разных вещах. Рассказывали о себе, о друзьях. Курили. Другие парни не любят, чтоб девка курила, а по мне все равно. Лишь бы как следует, взатяжку. Разговор сникал, а я думал: «Что дальше?»

Она сказала, что если я хочу спать, то могу лечь. Перед приходом мамы она меня разбудит. И я уйду. Мне не хотелось спать, а хотелось еще побыть с ней, это ведь здорово! Еще сегодня были чужие люди. Она накрашенная, внешне — пустая кукла. Не знаю, чем казался я. А теперь сидим в ее доме и говорим как самые близкие люди. Наверное, мы с ней в чем-то похожи, раз так скоро сошлись.

Я думал об этом, пока она мыла посуду. Потом мы пошли в ее комнатку, закурили. Мне захотелось показать ей журнал, который мне вернул сегодня Вадим.

Я спросил Галю, как она относится к порнографии? Она сказала, что это — ужасная пакость. Но журнал посмотрела и опять сказала то же. Мне было приятно, когда Галя смотрела журнал. И когда она подняла голову, я поцеловал ее в губы. Посадил к себе на колени и продолжал целовать. Мне хотелось узнать все ее тело. Она снимала мои руки. А у меня было непередаваемое чувство того, что, устроенные природой по-разному, чтоб соединиться в единое целое, мы можем сейчас увидеть и узнать друг друга, и что может быть на свете значительнее. Она отпихивала меня и хотела уйти. Просила оставить ее. Я отпустил ее, но в дверях мне захотелось снова ее обнять. И я обнял ее и уложил на диван. Раздел до пояса и поцеловал прямо в сосок. Она заплакала. Я дал ей уйти. А сам разделся и лег. Но какой тут сон? Услышал, что она вернулась, и зачем-то притворился спящим. Она была недолго, потом ушла.

Я не мог лежать и пошел к ней. Когда подошел к кровати, меня начала бить дрожь. Галя спросила, что я хочу с ней сделать. Странный вопрос. Я сказал, что ничего, прижался к ней. А потом просто поцеловал в лоб и пошел вон. Она позвала меня. Протянула руки. Мы стали целоваться. Галя сняла с себя рубашку и сказала, что согласна на все. В ее голосе звучала торжественность жертвы, которую готова принести. Мне стало смешно. Потом я понял, что это тот момент, когда в моих руках чистая девчонка, которой я могу воспользоваться. Но я вдруг испугался неизвестности этого дела и еще той пустоты, которая в тот миг скользнула под рукой. Я перестал ее целовать. Сходил за сигаретами. Пока курили, Галя сказала, что мне пора сваливать. Я пошел одеваться. Было стыдно своего испуга. Опять свалял дурака. Но она думает, что я благородно не воспользовался ее согласием. Ну и ладно. Прощальный поцелуй вышел короткий и стыдливый. Будто в первый раз.

Я приехал домой, когда мама уже пила кофе. Она привыкла к тому, что я не ночую дома. Ничего не сказала. Вообще ей сейчас не до меня. Она ждет ребенка от одного духа, за которого собирается замуж, а ведь ей сорок лет. Виктор здорово моложе. Интересно, где они собираются жить? У Виктора одиннадцатиметровая комната, а у нас с матерью четырнадцать метров.

Из дневника Гали.

Мы с Маринкой и Сашкой напились. На рождение я их не пригласила из-за мамы, а вчера скинулись, взяли три бутылки белого и насосались, как клопы. Маринке, конечно, не стоило так, но что ей скажешь? Не будешь стакан отнимать?! А Сашка молчит. Вообще он чудной. Глаза у него очень красивые — кошачьи, а цвета каштановой скорлупы. Они ласковые и словно всем добра желают, когда у него хорошее настроение. Сам он на вид какой-то очень мягкий, такой, что иногда хочется потискать как игрушку. Непонятно, как такой может лишать невинности. Он ведь рассказывал Маринке, что до нее у него были три. И все девочки.

Сашка всегда мечтает — то об учебе, то о карьере на производстве. Я думаю, он слишком безвольный, чтобы чего-то добиться в жизни. И не умен.

Пили у меня — мама работала в ночь. Сашка рассказывал анекдоты. Маринка слушала и смеялась, а мне все время говорила, что я напрасно не пригласила Толю: он говорил ей, что я ему до сих пор нравлюсь. Я почти весь вечер молчала и вспоминала Мишку: то на сцене, то как он меня целовал, а после того как ушел, ни разу не позвонил, и не позвонит, наверное, никогда. Что я ему? Он — парень.

Из дневника Миши.

На фабрику сегодня опоздал на полчаса. Мастер ругался. Начали делать табуретки. Строгали все, кроме Сереги, а он пристроился за задним верстаком и проспал на полу до обеда. А после обеда мы идем домой.

До трамвая шли с Серегой. Он, как всегда, рассказывал про свои подвиги. Вчера надрался с корешами. Пошли гонять народ. Пристали к ребятам из мореходки. Тех было тоже восемь. Начали махаться. Серега с друзьями похватали колы, покидали их в моряков. Те в них. Курсанты взялись за ремни. Одному рассекли голову. «Зеленый» был весь в кровище, сказал Серега. Подъехала ПМГ. Кто-то вызвал. «Графа» и «Зеленого» повязали. Остальные разбежались.

Вообще я Серегу побаиваюсь. Думаю, не будь я ему другом, как бы он со мной когда-нибудь обошелся? Я крупнее его, но во мне нет его злости и желания делать то, что он. Может быть, про себя я думаю о таких вещах, но никогда не сделаю.

Один раз я был у Сереги дома. На окне аквариум. Серега стучит пальцем по стеклу — и рыбки сбегаются. Он кормит их мотылем. Танцующих в воде красных червей просвечивает насквозь рефлектор. Серега сказал, что рыбки его узнают.

Меня очень удивило, когда Серега рассказал, что заступился за мать, когда пьяный батя поднял на нее руку. Наверное, Сереге было просто охота почесать кулаки. А бьет он с наслаждением. Он привык бить. Теперь ему некуда девать свое умение и привычку. Раньше он занимался боксом. Подавал большие надежды. Такой человек мог стать чемпионом. Серега бросил бокс, когда его тренер перешел в другое общество.

На теле у него ни жиринки лишней. Фигура как статуя из Эрмитажа, особенно пресс. Бедра. Сейчас много курит, пьет, путается с девками.

Глаза у Сереги коричневые, холодные, даже мертвые. Когда звереет — блестят. Стрижется коротко. Волосы светлые. Он похож на лошадь. Симпатичен лицом. Иногда кажется томным и невинным, но присмотришься — и видишь, что Серега словно новенький штиблет, который успел окунуться и в дорожную грязь, и в дерьмо скотины, — и в его блестящую обувную юность уже въедается и то и другое. Когда Серега дремлет на уроке, то похож на старуху. Он здоровый парень. Но как стремительно разматывается катушка, так Серега жжет свои силы.

Из дневника Гали.

Наконец позвонил Миша. Я так ждала его звонка. Даже рассердилась. Хотела его позлить и сказала, что Сева сделал мне предложение. А Миша пожелал мне счастья в семейной жизни и повесил трубку. Что теперь делать? Когда езжу на фабрику, то выхожу на каждой остановке и жду следующего трамвая, но его ни в одном нет. Надо решиться и спросить у Мишиного друга, с которым он всегда держался вместе, где Миша.

Всеволод приехал вчера и сразу сделал мне предложение. А я его еле узнала. Совершенно отвыкла. Он стал очень неприятный. Или был. Лицо у него розовое. Руки — красные. Он лысеет и носит короткую прическу, только сзади волосы отпущены и завиваются колечками. Глаза как гороховый суп. Сам небольшого роста, не выше меня. Постоянно серьезный, деловой, все знает. Собирается держать экзамены в авиационный институт. Проваливал туда два раза до армии. Теперь, говорит, после службы — льготы. Когда я заговариваю с ним о чем-нибудь сложном, то он уводит разговор в сторону — видно, боится осрамиться. Если включаю магнитофон, то он делает вид, что вслушивается и о чем-то внутри себя переживает, а сам в это время стучит ногой и перебирает пальцами, разве можно? Он — человек, который знает, что ему надо. Вот выбрал меня и все — хоть лопни, а будь его женой. А может быть в нем ко мне что человеческое? Он нарассказал мне очень страшных вещей. В часть, где он служил, приходили из поселка одиннадцати-двенадцатилетние девочки, а вечером прибегали матери, били их и тащили домой. На следующий день девочки опять приходили. А взрослые бабы приходили и просто ложились. Солдаты ставили такой бабе стакан воды с куском хлеба, и ею пользовался кто хотел. Я не могу себе даже представить такой ужас.

Сева остановился у родных. Встречаемся с ним каждый день. За что я его любила? Ведь он первый учил меня целоваться. Как я могла это с ним делать? Сейчас только назло Мишке разрешаю Всеволоду себя трогать. Мне даже хочется иногда ему отдаться назло Мишке. Вчера выпили за встречу, и, выпивший, он смотрел на меня такими сладкими глазами, что стало противно.

Сегодня Всеволод говорил с мамой. Он ей давно нравится, и мне она всегда говорила, что мечтает иметь такого зятя. Мама сказала, что с нашим браком надо повременить, пока я хотя бы закончу училище, а это еще два года, и мне будет как раз восемнадцать. За это время Всеволод поступит в институт и вообще как-то устроится в Ленинграде.

Из дневника Миши.

Я бросил ходить на практику. Ну их всех к черту! Тошнит меня от этих табуреток! Чтобы мать не догадалась — ухожу утром, будто на практику, а сам иду на Петропавловку, залезаю на наш с Лехой бастион и там сплю. Говорят, утром солнечные ванны полезны. Потом иду к зоопарку, перелезаю через забор и хожу смотрю зверушек.

Позвонил Гальке. Она сказала, что какой-то деятель хочет на ней жениться. Я пожелал ей счастья. Не буду больше звонить.

Из дневника Гали.

Я сказала Всеволоду, чтобы он не ходил ко мне и не звонил. Не могу его видеть.

Практика кончилась. Проклинаю себя, что не успела поговорить с Мишиным другом. Не могу даже узнать Мишин адрес — не знаю фамилии. Хоть плачь! Да и плачу часто. Все готова ему простить! Только бы он пришел или позвонил. Где он? Что с ним? Может быть, он умер?

Ко мне заходила Маринка. Она сказала, что все мои страдания по Мишке ерунда. Вот она поняла, что не любит Сашку, а ведь живет с ним. Правда, ничего от него не получает и не чувствует себя женщиной, только больно всегда, но она идет на это ради Сашки, потому что он к ней очень привязан. У них будет ребенок, и родители разрешили им жить. Сейчас они ходят в исполком, чтобы выбить Маринке разрешение на брак. Она сказала, что я зря отказала Всеволоду, а тем более бросила Толю. Он сейчас из-за меня пьет.

Я рассказывала Маринке, как люблю Мишу. Она долго не соглашалась с тем, что можно так сидеть униженной и ждать. Потом сказала, что вообще-то кто его знает. А когда уходила, сказала — хоть я и дура, а она мне завидует.

Я решила, если не буду Мишиной, то ничьей. А если стану его, то после этого покончу с собой.

Из дневника Миши.

Вчера встретил Валеру. Он узнал меня. Мы поздоровались. Валерий был с двумя друзьями и тремя бабами. Они все были поддавши. Он сказал, что если я хочу выпить и послушать фирменный магнитофон, то могу двигаться с ними. Я пошел. Все ребята, кроме Валеры, были хорошо одеты. На нем старые вельветовые брюки песочного цвета, розовая рубаха, завязанная узлом, и грязные кеды. Я был одет еще хуже и стеснялся своего вида. Мы зашли в угловой магазин. Они взяли три бутылки водки и пять «тридцать третьего». Парень с прической как у Гоголя сложил бутылки в кожаный портфель. Его звали Володя. Волосы у него черные, даже с синевой. Лицо белое, точно в мелу. Глаза карие, коровьи, умные. Губы толстые и красные. Зубы плохие, но он все время широко улыбается. Володя выше Валеры, брюки на нем цвета яичного желтка. Очки на пол-лица. Под футболкой впалая грудная клетка. Руки как две плети. Сам словно истощен и изнурен, но, как человек в последней степени утомления, расслаблен и весел.

Мы сели в автобус. Сошли у «Юбилейного». В начале Большого зашли в подворотню. В глубине двора парадная, у которой парень, который был все время серьезен, сказал, что это и есть гнездо. Поднялись на шестой этаж. Открыла девица в роскошном халате. Фигура — полный порядок. Глаза как незабудки, веселые, с виду небрежные к окружающим, а на самом деле она все секет. Сказала, думала — мы не придем. Валерий нас познакомил. Наташа небрежно на меня посмотрела.

Квартира трехкомнатная. Комнаты огромные и мебель в них тоже. Две стены до самого потолка занимают полки с книгами. Стоит старинное бюро и кресло такого же стиля. В углу рояль, а над круглым столом в центре с потолка свисает бронзовая люстра. Во второй комнате два шикарных дивана, трехстворчатый шкаф, трюмо и очень красивый торшер с большим колпаком. Третья комната — Наташина. У нее стоит японский стереомагнитофон, а стены завешаны фотографиями поп-групп, голыми бабами и мужиками.

Володя потащил одну бабу на кухню. Говорил, что та обязана приготовить жратву, это ее профессиональный долг, а Сима смеялась и отказывалась, но потом он ее уговорил. Серьезный парень, которого звали Костей, включил магнитофон. У Кости даже прическа серьезная, а похож он на ковбоя из американского боевика. Телом сухой, как вобла. Узкий, и плечи на одной линии с бедрами. На правой руке серебряный перстень. В него вправлен прозрачный камень, под которым нарисовано женское лицо с ползающими по нему муравьями. Перстень ему сделал Валерий.

Костина баба, Виктория, сказала, что у нее болит голова от этой музыки. Ну и дура! Володя закричал из кухни, чтобы она положила вату в уши и не мешала всем тащиться. Она вообще противная баба! Лицо как смытое дождем объявление: все выцветшее, только губы, накрашенные алой помадой, как у вампира, напившегося крови. Брюки на ней такой ширины, что каждая штанина, если ее зашить с одного конца, сгодится Виктории спальным мешком или саваном. На левой брючине вышита роза. На теле тельняшка, поверх которой джинсовая куртка. Помесь пирата с ковбоем, а на ногах — босоножки на платформе.

Я спросил Валеру, где его жена. Он сказал, чтобы я лучше поинтересовался, где хозяйка дома. Я пошел искать Наташу. Она курила, пуская дым над роялем: Я спросил, чего она ушла. Наташа сказала, что не выносит Тамару, с которой пришел Валерий. И вообще, женился — так ходи с женой.

Володя позвал всех к столу. Валерий говорил разные тосты, а мы пили. Здесь он вел себя развязно: все время лапал Тамару и лез к ней лизаться. Она баба ничего.

Володя с Симой пошли танцевать. За столом Сима все время молчала. На ней было платье весенней травы в черную полоску, и она походила в нем на гусеницу, потому что все время словно хотела свернуться и вела себя так, будто боялась, что с нее сейчас свалится вся одежда и мы на нее будем глазеть. Она часто смотрит в одну точку и все время молчит. Она темная и измятая. Стрижка короткая, но только подчеркивающая, что Сима старше всех. На лице меньше косметики, чем у остальных. Она все время снимала Володину руку со своего зада и недовольно на него смотрела, а Володя говорил, что она напрасно это делает — ведь он считается лучшим массажистом глубоких морщин.

Валерий о чем-то базарил с Костей. Он говорил ему очень интересные вещи, которые не везде услышишь, а Костя отвечал то, что я уже давно слышал, к чему привык и что мне надоело. Я хотел это сказать Косте, но он закрыл мне рот рукой, назвав мальчоночкой, и посоветовал выпить сельтерской. Я не обиделся на него, потому что он гораздо старше, чем я, как и все ребята, и потом, ведь я попал в их компанию случайно, задарма ем и пью — чего же выступать? Я закурил и стал смотреть на Костю: у него благородный профиль, но я уверен, что он не прочь поживиться, а говорит глупости.

Володя с Симой перестали танцевать и вышли. Виктория пошла за ними, вернулась и сказала, что они уже «того». Валера сказал ей, что она сегодня нетерпелива. Назвал ее «цыпой». Пригласил танцевать. Я пригласил Тамару.

Мы выпили уже половину бутылок. Девушки — портвейн, мы — водку. Мне нравилось здесь. Хотел поцеловать Тамару, но кто-то ущипнул меня за задницу. Это был Валерий. Он сказал, что не хотел бы конфликтовать с такой деткой, как я. Хотел ему что-нибудь ответить, но тут вбежал Володя и заорал, что больше не подойдет к Симе на пушечный выстрел и что ему нужна тачка. Хлопнула входная дверь. Это ушла Сима. А мы взялись за руки и понеслись по кругу. Потом, закружившись, упали. Я упал на Тамару и поцеловал ее в губы. Костя с Викторией во время падения закатились под стол, но оттуда, видно, еще долго не собирались вылезать. Вошел Валера, назвал Тамару мамочкой, сказал, что пора плыть. Они ушли, взяв с собой Володю. Наташа сказала ребятам, что они могут идти в спальню. Они, взявшись за руки, вышли. Наташа стала скромнее, когда мы остались одни. Я пригласил ее танцевать. Танцевали спокойно. Я поцеловал ее в шею. Она прижалась ко мне. Кроме ощущения того, что пьян, я чувствовал, что какая-то сила сейчас сомнет меня в комок и бросит к ней в ноги, чтобы потом распрямить уже другим человеком. И я встал на колени и целовал ее руки. От нее очень приятно пахло. Я поднял ее на руки и отнес на диван.

Когда мы легли, я раздел ее. Она все время повторяла мое имя. Я замирал и ждал — она что-нибудь скажет, но Наташа только склоняла голову на мое плечо. Я целовал ее и понимал, что меня уже захватывает новое чувство. И когда она хотела помешать, то я властно прошипел: «Лежи!»... И она подчинилась.

Из дневника Гали.

Мама предлагала мне поехать до конца лета к бабке, а я не согласилась. Конечно, надежды нет никакой, но я все равно жду. Почти не выхожу из дома. Целыми днями слушаю музыку. Мама сдержала обещание и купила мне магнитофон, а Сашка притащил разных кассет с самыми попсами.

Я очень люблю музыку. Но не однообразную и дикую, а более человеческую, не такую злую, какую любят ребята. Когда слушаю, то часто дрожь берет. И будто музыка мне что-то рассказывает и отвечает на мои мысли. Не могу пересказать этого словами, но сердце понимает, и иногда мне чудится, будто музыка говорит, что у Миши есть девчонка красивей и умней меня и он сейчас с ней и целует ее, а меня не любит. А если мы с Мишей встретимся, то нас ожидают какие-то огромные события, и я чувствую, какие они громадные и важные. А чаще всего чудится мне в музыке, что там тоже кто-то тоскует, сидит и ждет любимого человека, а может быть, не встретится с ним никогда. И тут же всем телом чувствую стену между мной и Мишей, и чем нежнее мое чувство, тем меньше надежды проникнуть любви через эту стену, и вижу себя с расстроенными глазами.

Из дневника Миши.

Вот я и стал мужчиной. Но странно — кажется, что я уже давно все это делал и даже привычка была какая-то. А когда к чему-то привыкаешь, это тебя уже не трогает. Вообще Наташка после этого стала для меня из двух половинок, как фильм: люди на экране, а звук из динамиков.

Из дневника Гали.

Иногда мне кажется, что я ненавижу Мишку. Я злюсь на него и думаю, что никогда о нем не вспомню. Но потом вспоминаю и очень хочу, чтобы он хоть минутку побыл рядом, чтобы я могла просто внимательно на него посмотреть. Мне даже хочется поймать Мишку и запереть у себя, чтобы он не мог выйти. Тогда я всю жизнь буду с ним.

Из дневника Миши.

Не могу больше ходить к Наташке. Она понимает, что я ни капельки ее не люблю и нужна она мне как баба. Она говорит, что влюбилась в меня с первого раза. Раньше любила Валеру, но он хоть и талантливый художник, а человек плохой. Баб у него много, а она гордая и не хотела его делить с другими. Я пришел как раз в тот момент, когда у них эти дела разваливались и она его тогда вызвала из комнаты сказать, что не любит и не хочет видеть. Мне Наташка сказала, что я хоть и дикарь, но она меня любит.

А я все время вспоминаю Гальку, даже представляю, что это она со мной, когда сплю с Наташкой. Очень хочу увидеть Гальку. Как странно устроен человек. Вот я: в меня влюблена баба, которая в самом соку, денег у нее завались, и всегда хата. Ее предки сейчас в Венгрии на каком-то конгрессе. Отец — большой ученый, а мать не работает и всю жизнь следит за собой. Они для Наташки ничего не жалеют. Она закончила третий курс театрального института — будет играть в театре. Ну вот, а я рвусь от Наташки к Гальке, к девке, у которой ни кола ни двора, которая не читала ни Шекспира, ни Гете. Но ничего не могу с собой поделать, а ведь даже не знаю, за что ее люблю. Передо мной часто возникают ее глаза — большие, шоколадные и обиженные, как у ребенка. Неужели мы больше никогда не увидимся?! Но как я к ней пойду? Ведь я изменил ей?! Да и она, наверное, сейчас с этим балбесом, как его — Сева?! Тоска!!!

Из дневника Гали.

Он спал на диване одетый, лежал головой к окну, а на его лице было солнце. Я подошла и села рядом. Его загоревшее лицо слегка вспотело на солнце, оно было спокойно. Около носа несколько прыщичков. Странно, но мне это совершенно не казалось противным, как у других ребят. Мне было интересно, что он видит во сне? Наверное, зоопарк, куда хотел меня повести.

Миша был сегодня ночью со мной. Он позвонил вчера вечером. Спросил, можно ли зайти. Конечно, можно! У мамы отпуск, и на две недели она уехала в санаторий. Но даже если бы она была дома, то я пустила бы Мищу.

Он был выпивши, но не сильно. И опять мы сидели с ним, и он был похож на маленького мальчика, а потом стал серьезный, но серьезный как ребенок. Он взял мою руку, поцеловал и стал говорить, что не может жить без меня, что понял, как я ему дорога, что у него нет — нет никого, кроме меня. А я поняла, что не могу без него, и сказала ему об этом, и разревелась как дура. Он целовал меня. Я хотела стать его, но он сказал, что лучше потом, и мы проспали остаток ночи вместе просто так.

Миша хочет на мне жениться! Я сказала, что ничем не хочу стеснять его свободы. И не требую от него ничего. А если он полюбит кого-нибудь, то я ему ничего не скажу.

Из дневника Миши.

Вчера я не выдержал и позвонил Гальке. Она разрешила мне прийти. Я пришел, мялся, а потом сказал, что у меня нет никого на свете, кроме нее. Она плакала, говорила, что все время ждала меня. Я и сам чуть не разревелся.

Я очень хочу жениться на ней. Жалко, что нам только шестнадцать!

1974

ПОНЕДЕЛЬНИК

Жалость забыта Каем вместе с другими чувствами, но когда вдруг он испытывает ее, то это похоже на ощущение инвалидом ампутированной конечности. Сейчас, с трудом себя пробудив, Зверев чувствует до смеха реальный ком в горле, наблюдая красными гноящимися глазами за Ириной. Женщина мечется, зажав ладонью рот, мучимая позывами, в насмешку завещанными прерванной беременностью. Кай растирает отекшее лицо. Смеется. Кашляет.

— Не облюй мои тряпочки, — сипит Зверев, сползая с кровати. Он весь дрожит.

— Скотина, — тихо говорит Ирина.

— Дай воды, — просит Кай. Одеваясь, подходит к зеркалу. «Господи! Мама моя! Черный труп... А физия... физия!? Где же я? Нету?! Как плохо. Ой-ой... Что она во мне нашла? И баба клевая. Молодая... Черт их знает! Надо скорей. Опоздаю».

Входит Ирина с чайником. Ставит. Подходит к окну. Закуривает папиросу.

— А кира не осталось? — спрашивает Кай.

— Ты же вчера все выжрал. — Вздыхает тяжело. Осматривается.

— Могла б заначить. Знаешь, как с похмелья крутит. — Отбирает у нее папиросу.

— С тобой заначишь. Ничего, пива попьешь. — Трогает чайник. Зачем? Согреться?

— Когда пить-то?! Смотри, время! Опоздал. — В дверях он прощается. — Я позвоню.

Сунув руки в карманы, шевеля пальцами в незашиваемых дырах, прижав к бедрам локти, съежившись весь, семенит он к трамваю, тоскливо оглядываясь на пивной ларек.

— Зверев! — кричит в проходной табельщица. Как хочется плюнуть в ее закуренную рожу. «Опять запишет, свиное рыло», — думает он зло.

Когда он, запыхавшийся, входит в отдел копировки, куда посажен на время ремонта мастерской, то Свинюкова, стоя посреди комнаты, усиленно помогая себе короткими сильными руками, делится наболевшим.

— Паразит чертов, сволочь! Так ему и надо, подонку. Я же ведь вначале думала, он — интеллигентный человек, воспитанный. Когда Галька за него вышла, мы их у себя приняли. Ну и с матерью иногда заглядывали в щелку — мало ли что... Молодые... И дочь она мне. Так он однажды выбил дверь, повалил меня, наступил на грудь и разорвал рот. Вот сволочь. Я судиться не стала, плюнула... Я говорю, молодец Вася, что ему надавал. Хоть земля этому черту харю намылила. А Галька его жалеет, говорит, Славка такой добрый, гостеприимный. Конечно, он для Васьки ничего не пожалеет. Ведь тот — важный следователь в Большом доме. Галька говорит, что Славка его и пальцем не тронул, только держал, а Вася все приемы знает и надавал тому и по харе, и по-всякому. От души. Да, черт с ним... Сволочь поганая. Зато приехали до чего загорелые. Галька моя черная. Как йог. — Глаза у Ольги Борисовны сильно выпуклые, подбородки ярусами, щеки лезут на нос и уже выдавили его азартным вздернутым пятачком. Осанка профессионального боксера. Губы больше, чем у сказочной говорящей рыбы. В ней что-то обезьянье, неуклюже-подвижное, от крупной породы. Рассказывает, что до войны играла в женской хоккейной команде. Поэтому и спина такая сутулая, объясняет она.

— Кай, тебе некролог сегодня писать, — замечает Свинюкова художника, с безнадежным безразличием сидящего за столом. — Жалко как Настю! И какая баба живая была, боевая, веселая. Вот только поддать любила. Говорят, муж у нее даже деньги отбирал и вообще крепко держал в руках...

— Я никак не могу понять, — перебивает ее Людмила. — Кто эта Настя? С четвертого отдела, что ли?

— Ну как ты ее не помнишь? — вступает в разговор Ираида Степановна. — Она ходила всегда в таком синем платье с белым воротником. Рукава короткие, спереди, на животе, два накладных кармана.

— Да когда она в синем платье ходила? Что ты врешь? — возбужденно кричит Ольга Борисовна.

— Да как же, ходила!

— Не спорься со мной! — угрожающе клокоча горлом, орет Свинюкова.

— Ну ходила, говорю. Еще просила: «Девчонки! Так все есть, а увидите где хорошую недорогую брошь с красными камнями, возьмите мне». А я говорю: «Куда тебе брошь, она не подойдет к этому платью», а она говорит: «А что мне придумать?» — защищается Ираида.

— Что случилось? — спрашивает Кай басом. Вообще-то у него фальцет, а переходить на бас он пытается будучи лишь в агрессии. Обычно с похмелья.

— Утонула Настя Филиппова. В колхозе. Вчера. Как и что — неизвестно. Говорят, была поддавши, — начинает объяснять Тамара. Нос у нее сапожком, щеки как подошвы со стертым с них лаком отгоревшего румянца. Тамара одна растит сына в кооперативной квартире. Когда уходят мужчины, плачет.

— Почему обязательно поддавши? Вот я сдохну, так тоже скажете — пила больше лошади?! — возмущается Людмила.

— Вообще это ужасно, когда баба нажрется. Уж мужики до чего противные пьяные, а с бабами не сравнить. Иной раз видишь: идет, рожа тупая, вся — извините за выражение... Так бы и убила, — излагает свою точку зрения Свинюкова.

— Девчонки, а что, у нее дети остались? — поворачивается ко всем Людмила.

— Не знаю. Чего не знаю, того не знаю. Вообще никогда не вру, — скороговоркой признается Ольга Борисовна так, будто от того, что она скажет, решится, быть детям у покойной или нет.

— Какой день семнадцатое? — поднимает голову от работы Тамара.

— Тебя что, тоже пригласили? — Людмила вертит в руках циркуль.

— И тебя? — опускает голову Тамара.

— Да вчера Витя звонил, просил меня быть свидетельницей. — Людмила замеряет радиус.

— А мне открытку прислал. Посмотри. — Тамара подходит к Людмиле, та смотрит открытку, говорит: «Много золота».

Тамара отправляется на свое место. Недолго в комнате тихо. Гудят только люминесцентные лампы. Сопит Свинюкова, протирая свой рейсфедер. Кай постанывает в забытьи.

— Девчонки! Куда мне поселить одного студентика? А? Никто не знает? Мы с его родителями отдыхали на юге. Очень хороший мальчик. Вчера пришел и говорит как-то так: «Вы бы не могли принять участие в моей судьбе?» А?! Девчонки? Я так жалела, что уже старая. Думала, вот мне бы годков десять-пятнадцать назад такого мальчика встретить.

— Алинька твой что, в командировке? — улыбается Тамара. Так нежно Людмила называет своего мужа, а Тамара пытается хоть как-то — пусть интонацией, презрительным изгибом ниточки губ — мстить за то, что Людмила всегда безудержно дразнит ее воображение.

— Да, а что? — Людмила щурится.

— Так, ничего. Все ясно. Значит, студентик, говоришь? А как же морской офицер? — Тамара разворачивает барбариску.

— Капитан, конечно, вещь. Но этот мальчик... Девчонки, вы себе не представляете. Наверное, и не целовался ни разу. Ох... — Людмила закатывает свои мышиные глаза. Она Кикимора, живущая в городе, и чем упорнее скрывает свое истинное лицо, тем больше себя выдает. Когда, перед тем как уложить волосы, распушит их клочьями, то кажется, что из них вот-вот выпрыгнет задремавшая, обожравшаяся всякой дрянью лягушка. И хитрость в Людмиле какая-то лесная, животная. На протяжении рабочего дня она периодически спрашивает: «Девчонки, а что мы сварим сегодня на обед? А? Не слышу!?» По причинам, понятным только ее болотно-лесной натуре, она иногда, тяжело вздохнув, говорит: «У меня резко упало настроение». Проводив в командировку мужа, делится томящим ее желанием: «Хочу морячка, гражданского офицера. Где взять? Девчонки? А?!»

— Советую всем посмотреть фильм «В бой идут одни старики». Такой фильм! Почти весь зал ревел, когда выходили. Ну так сделано, что просто здорово. Там стариками звали тех, кто возвратился из полета... — отрывается от работы Ираида.

— Вы знаете, а у меня соседка ходила, говорит, что не понравилось, — перебивает Тамара.

— Да вообще последние фильмы пошли плохие, — лает буквально Ольга Борисовна. Сегодня по ней видно, что она чего-то еще не рассказала, но, конечно, расскажет. Свинюкова старшая и выписывает наряды. Так от нее в какой-то степени зависит материальная сторона жизни копировщиц, за что те ее и ненавидят. Сама Ольга Борисовна оформлена на сто рублей, но выкраивает себе еще столько же. Для этого есть несколько путей, которые являются профессиональной тайной копировального бюро, передаваемой нормировщиками по наследству.

Хорошие, почти семейные отношения между копировщицами — тактическая необходимость, и каждая из них, улыбаясь и принимая улыбку от другой, знает, что та, другая, ее терпеть не может и гадит ей, как только может, изо всех своих женских сил.

— Мой-то черт, паразит. Пришел вчера выпимшись. И пошел на нас с матерью: «Суки! Такие-сякие! Комнату мою хотите сдать. Вот вам!» Да-да, так и показал. — И Ольга Борисовна демонстрирует, как и в каких размерах показал ей сын. — Я ему говорю: «Я тебя, сволочь, сейчас на пятнадцать суток отправлю». Притих. Сел на подоконник, говорит: «Никому я, хромой, не нужен». Я говорю: «Ты человеком будь, и отношение к тебе будет хорошее. Ты людей уважай!» Говорю ему: «Жрать будешь? Иди жри!» Котлет с картошкой нажарила, на стол поставила, а он как даст по тарелке. Все — на пол. Оделся и ушел. Где он, что с ним? Не знаю...

— Да что вы с ним, с паразитом, себе нервы-то треплете. Это же хулиган, пьяница! Плюньте вы на него, — принимается утешать заплакавшую Свинюкову Тамара.

— Знаю, что пьяница. Да ведь сколько мук с ним вынесла. Сколько здоровья ему отдала. Когда он болел, я ж неделями не спала, все у кроватки сидела. И то ему, и это, и все-все сделаю. Он же спортсменом мог стать самым лучшим. Вот только нога ему всю жизнь и поломала. А что за волос такой, не знаю. Конский, что ли, который в воде водится. И как он в кости залазит? Сволочь такая. А до чего Сережу в школе хвалили. Он и приемники сам собирал, и рисовал им всегда. А теперь вот... — И, рыдая, Свинюкова выходит.

— Да, дал он ей вчера, дуре старой, по мозгам. Заслужила, видать, — тихо и радостно произносит Тамара. А она его все хвалит. Мы на той неделе стояли с Корзухиной из архива на такси. Смотрю, прется этот черт хромой. С другом. Пьяные, сволочи. И на стоянку. А перед нами девка стояла. Лет двадцати. Так они к ней. У нас, говорят, хата есть, поехали. А она-то, дура, неужели не понимает, что их двое. Значит, по-всякому.

— И что, поехала? — вся трясется желанием слышать подробности, неведомые самой рассказчице, краснея, Людмила.

— Поехала, полудурок. Я ей так и хотела сказать, а потом думаю, ну что я буду ввязываться. Пусть делают что хотят. — Тамара замолкает, продолжая работу. Действия ее просты, как и других, она переводит через кальку чертежи. Со временем этих женщин заменят машины, которых пока просто мало.

— Здравствуйте, девочки! — приветствует вошедшая Роза Алексеевна.

— Приехали? — будто бы не веря глазам своим, выкатывает белки Людмила. — Ну что там? Расскажите!

— Какая трагедия! — кричит Роза, ухнув на стул, и фиксирует виски большим и безымянным пальцами. — Вот так подарок!

— Что такое? Кому подарок? Какой? Вы что, ездили к этой самой Насте, то есть где она утонула? — всполашивается, теряя сны, Кай.

— Да, да... У нее ж у дочери сегодня день рождения и двадцать вторая годовщина со дня свадьбы. Все в один день, а она вот... — И Роза бессмысленно упирается глазами в пол, разведя ладони.

— Да, это несчастье. И не знаешь, где смерть найдешь, — вступает в разговор, будто и не выходя из него, Свинюкова. — А вы, Роза Алексеевна, узнали, как все было?

— Да, Олюшка, узнала. — Роза Алексеевна закуривает сигарету. — Из колхоза почти все уже уехали. Командировка кончилась. Настя осталась, хотела еще немного пожить, а приехать в понедельник прямо на праздник. А вчера вот и утонула. Говорят, часов в шесть пошла с тремя мужиками в лес. Взяли литра четыре. Поддали, видно, хорошо. Встретили, когда уже из лесу шли, сына председателя. Допризывника. Ехал на мотоцикле. Настя ему говорит: «Подвези». Он говорит: «Вот встречу отца, отвезу и приеду за вами». Приехал, взял Настю. Когда поехали, упали в лужу. Извалялись, конечно. Парнем она, думают, тоже попользовалась. Когда мужики подошли, то мотоцикл валялся в луже, а Насти с мальцом не было. Стали кричать. Те вышли из леса. Ну, мужики им помогли с мотоциклом. А Настя решила после всех этих делов обмыться. Пошла к реке около плотины. Встала на валуны. А они скользкие. Может, она поскользнулась, может, ее от пьянки да от любви качнуло — упала. А река там бурная. Отнесло сразу на середину. Напротив реки дом. У окна два мужика сидят. Братья. Самогон жрут. Старший увидел Настю и говорит: «Что это там за морж объявился? То нырнет, то вынырнет. Надо же, в октябре такое купание устроить». Младший посмотрел и сообразил — что-то не так. Ну, вышли они из дому. Спустились к реке. Старший полез в воду. Поплыл. Когда был уже рядом, Настю скрыло. Он за ней. Вынырнул, да опять рядом. Течение сильное. Ее в водовороте крутит. Барахтается. Мужик не может до нее добраться. На мосту люди стоят, смеются. Не понимают, что баба тонет. Кричат ему: «У тебя с ней на таком течении ничего не выйдет!» А она скрывается, а выныривает в другом месте. Младший брат по берегу бегает, зовет на помощь. Сам-то он после больницы. Ему и бегать нельзя. Потом люди понемногу поняли, что дело серьезное. Сбежались к воде. Взяли лодку, багры. Вытащили минут через тридцать. Положили на землю, а вот ложить-то, сказал доктор, было нельзя — надо было трясти!..

— Да, ложить ни в коем случае... — подтверждает Свинюкова.

— Пульс, говорят, еще бился, — продолжает Роза, затушив о каблук сигарету. — Ну а помощи-то там никакой. Воскресенье... Пока до центра довезли, там уж и совсем делать нечего. А все пьянка. Она, говорят, и в колхоз-то ездила, чтоб поддавать. Перед отъездом только и говорила: «Скорей бы в колхоз!» А сердце больное, врач так и сказал — ей стало плохо с сердцем. С жары да в ледяную воду! Меня, помню, тоже прихватило. Загорала, загорала — и бух в воду. Так верите, пополам согнуло, ни туда ни сюда. Да, бывший директор ее в колхоз не отпускал. А этот заморыш сразу отправил. Теперь хочет с себя ответственность снять. Что и воскресенье было, и командировка кончилась... Но баба до чего была отчаянная. Прошлым летом села без седла на необъезженную лошадь... Ой, девочки! Меня всю прямо колотит. Семье-то какое горе. Дочке пока не говорят, что утонула, говорят — в больнице, скоро выйдет. — Запас информации Розы Алексеевны иссяк, и она замолкает, хищно вокруг себя оглядываясь и все еще шумно дыша. Она — толстеющая неврастеничка, остро пахнущая потом. Пытаясь скрыть хищность глаз за прозрачной шторой очков, Роза лишь усиливает ее бликами стекол.

— Да, они там, видно, науважались на прощанье, — сообщает Ольга Борисовна.

— Ну почему обязательно науважались? Вы не можете без этого, — возмущается Людмила.

— Ладно! Не спорься со мной. Я пожила, знаю. Настя хорошо поддать любила. — Свинюкова поворачивается.

В комнату скромно, будто расшатанный часами пик «американский» трамвай, который еще ползает по нашему все молодеющему городу, заплывает уборщица Зоя Трофимовна. Она до безумия жаждет быть молодой, но из всех ее кричащих о страсти к юности туалетов лишь серебряная брошь — парусник, окаймленный орнаментом, — вещь, единственная равноправная с посеребренными висками. Речь Зои затруднена, и часто хочется помочь ей договорить или построить фразу. Она только вчера вернулась из колхоза и была последней из присутствующих, кто видел Настю перед смертью:

— Вы слышали, э, Настя-то утонула, — садится на стул Зоя.

— А как же, Зоенька, я только оттуда, — с превосходством информированного человека говорит Роза Алексеевна. — Вот только сейчас девкам все рассказала. Что да как было.

— Она, э, тонула в этом году. Как только, э, приехала в колхоз, купалась... Парень с девятого цеха вытащил. Говорит, э, были бы титьки поменьше, так, э, не спас бы. — И Зоя почему-то хрипло смеется, запрокинув голову. Она становится похожей на крысу.

— Откачивали? — тоном профессионального спасателя на водах спрашивает Свинюкова.

— Нет, э, обошлось так. — Зоя чистит спичкой зубы.

— Так она и полтора года назад тонула. Помните, девчонки, Шепелева рассказывала? — присоединяется Ираида.

— Вот тоже девка дурью мучилась, — заключает Людмила.

— Кто смерть ищет — найдет, — более конкретно формулирует Свинюкова.

— Ты же понимаешь, Тамара, мы с тобой на кобылу необъезженную не сядем, — развивает Людмила.

— Да, если бы жеребчика, да под него — это нам как раз, — отзывается Тамара.

— Девочки, кто одолжит трешечку? — выдыхает из себя слегка от чего-то задохнувшаяся Роза Алексеевна.

— А вам на что? — спрашивает Тамара.

— Да хочу огурчиков купить, а то ни летом мы ничего не видели, ни сейчас. — Роза протирает подмышки. Нюхает руки.

— А вы в этом году ничего не закатывали? — Ираида Степановна сплетает пальцы, опускает на стол.

— Какой там закатывали? Что вы! Я, простите меня, чулков себе купить не могу. Во! — И Роза, достаточно развернувшись в сторону Кая, задирает юбку, обнажив для обозрения кроме дыры на левом чулке еще и свои морковные штаны.

— А я огурцов закатала и помидоров, — делится Тамара. — И варенья разного двадцать литров.

— Слушайте, а у меня Настя из головы не идет, — как всегда резко, со стулом, поворачивается ко всем Людмила. Стол ее у окна, и она подолгу смотрит на расположенный напротив копировки деревообрабатывающий цех, где ребята из ПТУ строгают доски. — Какой ужас!

— Да-а-а... А как твой кобель себя ведет? Жрет? — подсаживается Роза к Ираиде.

— Вчера нажрался. Аж еле тепленький. Я иду с работы, а он у ларька пиво пьет. Подошла, говорю: «Идем домой». А он как клоун. Выкобенивается передо мной. Уж мужики собрались, говорят, да мы тебе морду сейчас набьем, что ты так со своей бабой разговариваешь. И я ему говорю: «Тебе не стыдно? Сын на каникулы приехал, а ты, морда пьяная, что вытворяешь?» Он говорит: «Ну ладно, ты иди, а я приду». Я говорю: «Нет, идем вместе». Так он мне у себя вот так покрутил, что я, дескать, с приветом, и пошел-таки, скотина! — Ираида Степановна высокого роста, следит за собой, а энергичная до нервного тика обоих глаз.

— До чего мужики все сволочи, — резюмирует Свинюкова.

— Все? — Входящий Александр Федорович приветствует женщин своими очень добрыми, словно пьяными, глазами. Во всех движениях, а в первую очередь в самой конструкции, чувствуется его незаурядное здоровье. Сейчас Александр работает плотником, а месяц назад был начальником деревообрабатывающего цеха. Имел неприятности со складом во время ревизии. После обыска его крупно оштрафовали. Александр подал на пересмотр дела. Ему приплюсовали два года условного срока. Со дня на день он ждет назначения на поселение.

За Сашей вошел Шурик. Он предельно мал ростом. Лицо как плод турнепса с вырезанными на нем побелевшими от нетормозимого пьянства глазами и синими губами, не выпускающими навечно потухшей беломорины.

— Здравствуй, Шурик. Ты уже пообедал? Слушай, ты придешь ко мне поставить замок? — берет его под локоть Ольга Борисовна.

— Приду, это ж дело такое, — обнимает ее Шурик за талию.

— Да, конечно, «маленькая» тебе будет, — хихикает Свинюкова.

— Ага, так надо, значить, замочек подыскать. Я тут был у одной старушки. Диванчик чинил. Так, значить, усе сделал ей, а она, это, мне и говорить: «Надо б диванчик того, ну, на прочность, чтоб, какую там он нагрузку, значить, выдержать может». А я говорю, какая, мать, нагрузка, я уж давно ничего такого не ведаю. Да так и ушел. Трешку, правда, дала. Обиделась старушка.

Плотники пришли чинить фрамугу, которую невозможно открыть уже больше года. Саша встал на принесенную им лестницу, а Шурик, стоя внизу, подает инструменты. Роза Алексеевна, массируя на ходу грудь, уходит.

— Как твои дела, Саша? — спрашивает Ольга Борисовна.

— Как? Никак! Уезжаю, сами знаете, — поддевает он фомкой раму.

— Надо бы тебе, Саша, кого-нибудь из нас осчастливить на память, — обмакивает перо в тушь Тамара.

— Можно, конечно, да я боюсь раздавить, — отвечает тот, выдергивая гвозди.

— Ну ты, Тамара, и придумаешь! — со сладким гневом перед туманной перспективой ворчит Ольга Борисовна.

— Точно, дурью маешься, — объявляет себя союзником Людмила.

— А ты, Ляля, только с морячками — гражданскими офицерами да со студентиками вожжаешься? — взрывается истомленная одиночеством Тамара давно назревшей фразой.

— Девки! Вы бы хоть при мальчике постеснялись, — объявляет вошедшая, но слышавшая все за дверью Роза Алексеевна. — Это твой помощник. Его зовут Андрей.

Сидя подперев голову, Кай смотрит на Андрея, с белой футболки которого Зверева изучает длинноволосое бородатое лицо, оттрафареченное черной краской. Лицо Андрея по-городскому бледное. Глаза немного сумасшедшие и изможденно-наглые. И странно, то ли с похмелья, то ли от духоты, но с сознанием Кая что-то происходит, и ему вдруг кажется, что это он сам стоит на месте Андрея, и, вспоминая себя молодым, он узнает себя в этом косматом, совсем непохожем на него, парне. Да, это он. И он еще не лечился от алкоголизма. Что вы! Он еще не начал пить! И теперь, если это действительно он, то надо обязательно закончить институт, а не жениться на первой попавшейся бабе. И надо писать, писать — ведь он так талантлив и у него такое чувство цвета! Зверев теребит нечесаную бороду. То, что происходит вокруг, долетает до него из какой-то всеобщей черноты отдельными фразами.

...А так у меня все есть. Надо только шляпу.

...До чего теперь шьют смешные юбки...

...А он там с ней как раз играется...

...Так за что, Ольга Борисовна, вашего отца посадили?

...Написал на заборе политическое слово... Из трех букв.

На следующий день Кай не вышел на работу. Все решили, что он запил. С обеда Роза Алексеевна со Свинюковой пошли к нему. Дверь открыла соседка. На вопрос, где Зверев, ответила: «Он сказал, что меняется, что ли». — «С кем, когда? — совершенно ничего не поняла Роза. — А сегодня-то где?» — «Из комнаты не выходили». Дверь к нему была не заперта, и, смиряя дрожь любопытства, три женщины вошли. Кай висел на крюке, торчащем из потолка, а люстра лежала на кровати. Потом Роза Алексеевна говорила, что никогда не подумала бы, что у человека может быть такой длинный язык, и у Кая он будто свисал на грудь. А Тамара сказала, что лучше уж не язык, а совсем другое, и до колена. На полу валялись подрамники с порезанными, сумбурно исписанными холстами.

Андрей забрал свои документы из отдела кадров, сказав, что нашел работу, более близкую к настоящему искусству.

1974

ЛЮБОВЬ

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

В парке никто на них, конечно, не станет охотиться. Утки чувствуют себя спокойно и живут на пруду до перелета. Они смешно ныряют, деловито крякают, взлетают, шлепая хвостом и пузом по воде. Ивы склонились над своим отражением.

Людей вечером почти нет. Прогулка похожа на сон. Тропинки — как судьбы. Идешь по любой: дойдешь до конца — переходишь на другую.

Парк — на острове. Кольцом вокруг — река. Бумажными корабликами скользят чайки. Ветер теплый. Гладит лицо. Перебирает волосы. Все это — ей?

Кому-то еще теребит волосы ветер. Еще в чьих-то глазах горит закат. Еще кто-то обернется на крик птицы.

Где ты? Где? Как искать тебя, любимый, и ищешь ли ты меня?

Люба села на поваленный ствол. У ног — вода. Щелкнула замком. Достала из сумочки сигареты. Закурила. Уставилась на воду. У берега танцуют водоросли. Над волнистым песчаным дном пляшут мальки. Поверху плывет грязь.

— Не торопитесь? — За спиной прохрустел песок.

— Нет, — не оглянулась девушка.

— Хочу с вами поговорить, — сел рядом парень.

— О чем? — Бросила сигарету в воду. Разбежались круги. К сигарете дернулись рыбешки, тут же исчезнув.

— Не замужем?

— Нет. — Смущенно улыбнулась. Солнце сползало, бросив к их ногам перламутровую тропу.

— Я очень одинок. Живу один. Хожу тут часто. Смотрю. Неповторимо. Охватывает невыразимое чувство. Готов плакать, кричать, смеяться, исповедоваться, — чтоб поняли.

Голос неровный. Люба чувствует, он с каждым словом напружинивается. Смотрит на него удивленно. С улыбкой. Мятые брюки. Грязный плащ. Ботинки рваные. Какой неухоженный мальчик.

— Когда здесь, то знаешь: счастье рядом. Только протяни. Радость. Свобода. Все может стать твоим... — Повернулся к ней. — Одному этого не охватить. Должна быть любовь. Знаете, что это такое?

— Взаимная привязанность? Общие интересы?

— Да! А главное — близость. Слияние — вот вершина. — Наклонился. Взял за руки. Солнца нет. — Вы согласитесь?

— Мне пора. — Чернова встала.

— Подождите. Вы мне нужны! Я все сделаю. — Голос — дрожь. Заплачет?

Ускорила шаг. Засеменила, как утка, смешно проваливаясь в песок.

— Что ты? Постой! — Дыхание. Она бежит. Впереди шатается тень. Длинная, потом короткая, чернее — у фонаря. — Я люблю тебя!

СКАМЕЙКА

Обед — сорок пять минут. Если в первых рядах прошмыгнуть через проходную, поесть быстро и сразу вернуться, успеешь посидеть на одной из облупленных скамеек около искрошенного фонтана, выставив на солнце коленки. Можно поиграть в волейбол, попить с телефонистками чай, но лучший выбор — посидеть на солнце с закрытыми глазами.

Люба курит. Сбивает нервно пепел. Она похожа на собаку. На непородистую сучку, виляющую хвостом прохожим. Она — ничья, и мечется на перекрестке, несется, вываля язык, по набережной, сидит у заплеванного подъезда, раскидав задние лапы. По-собачьи улыбается: «Возьмите меня!»

Отобедавших все больше. Они, как птицы, стремятся сюда. К воде, прыскающей из ржавой, напоминающей ствол танковой пушки, трубы. К зелени акаций, запыленные крылышки которой дрожат на ветру, словно боятся — оборвут. К цветам, желтым, красным, вспыхивающим неожиданно для привыкшего, казалось бы, к ним глаза. К негромкой беседе о себе и погоде, ценах и телеэпопеях, квартальной и планах на отпуск.

Рядом пристраивается Вера. Отворачивается от дыма. Машет рукой.

— Я — все. — Люба, опустив веки, затягивается. Давит о каблук. — Еще десять минут.

— Господи! Десять, двадцать, сорок — какая разница?! — Вера вздыхает. Повыше подтягивает юбку. — Совсем можно одуреть. Позже не приди, раньше не уйди. Стервь утром записала.

— Ты ей чего-нибудь подари. Достань. Она оценит. — Чернова всовывает ноги в босоножки. — Косметику, тряпки.

— Пошла она! Еще что! Буду я! — Вера открыла глаза. Осмотрелась. — Ей. Потом Кобелю. Потом Розе.

— Ну, как угодно. Я Стерве помаду подарила. — Люба вытянула ноги. — Хожу как своя.

— Надолго ли? — Вера достала зеркальце. Повертела головой. Она выщипывает не только брови, но и стрелы, упорно прущие из подбородка. Постоянно воспаленный, он не отбеливается пудрой, а розовеет, как клюква в сахаре.

— Болтаю, а мне бежать надо. Шефиня с обеда смылась. Почерчу свои схемки. — Чернова поднялась. Огляделась — пусто.

— Диплом получишь, уволишься? — Вера бережно ощупывала прыщ на подбородке.

— Куда? — Люба осматривала себя, поглаживая ягодицы, снимала чешуйки белил. — Хорошо там, где нас нет.

— Это так. А прибавят? — Вера расчесывала щеточкой брови. — Ну хоть червончик?

— Должны. Не больше пятнашки. — Сплела пальцы на затылке. Прищурилась на солнце. Потянулась.

— Стоило шести лет?

— А тебе?

Окончив когда-то институт, Вера ждет увеличения оклада. Пятидневная пытка для нее — восемь часов сорок пять минут, отданные в никуда, в бездну. Начальник поручает нарезать бумагу, отвезти на почту пакеты, куда-нибудь дозвониться. И так много разговоров. Стремиться к совершенству поверхностей лица и рук не столь рискованно. А главное, всем понятно. Вот и сидит она, стараясь самую себя переглядеть в зеркало, и, наверное (спроси ее!) , забыла, чего хотела в жизни.

Пять. Пять. Пять. Книги. Музей. Фортепиано. Бабушка. Сказки. Принц. Пять. Пять. Пять. Английский. Немецкий. Французский. Отлично. Отлично. Куда направят? Направили.

— Я к вам, девочки! — выпорхнула из кустов Надя. — Мой сволочь меня вон как обработал. — Придавила желтую припухлость под глазом. Подняла юбку. На бедре — сине-красные лепестки кровоподтеков.

— Бросай его к чертям! — Вера вскочила. Растопырила руки. — Пьяница! Бьет!

— Я уже отошла. Вначале бешусь. Потом забываю. Мне встряски даже полезны. — Надя снимает с плеч листики акации. — Сама тоже, знаете, не подарок. Он не хуже меня. И Ленку любит. Кто она ему? А он ей всегда что-нибудь приносит. Дочкой зовет. И вообще, как без мужика?

— Встречайся, когда невтерпеж, а дома их ни к чему держать. Паразиты. — Вера свела брови. Соединила на животе руки.

— Боже мой! Вы, бабы, хоть с мужиками спите, а я, шлюха старая, так в девках и подохну. Никто не зарится! — замотала головой Люба.

— Сладенький, успокойся. И на тебя найдется, — хотела Надя угомонить Чернову, но губы ее затряслись, глаза покраснели, и из них выжались слезы.

Сердитым взором смотрела Вера в не зримую никем точку. Люба, всхлипывая, уперлась в другой, одной ей видимый предмет. Потирая синяк, Надя глядела на свой, скрытый от всех глаз, объект. Подруги стояли, отражая зелень листвы.

— Ой, девки! Никому-то мы не нужны! Никомушеньки! — обняла Надя подруг за талии. Притянула. Они засмеялись вдруг. Люба — со слезами на щеках, Вера — с серьезным еще лицом, Надя — сморщив свое, будто гуттаперчевое, личико.

РЕБЕНОК

— Про Любкину любовь слышала? — спросила Надя, когда Чернова ушла, а подруги уселись.

— Уже призналась? Не представляю, чем они занимаются, когда бывают одни. О чем им вообще говорить? — Вера гладила загорелые ноги. — Он совсем ребенок.

— Этот ребенок все бары знает. Они так и ходят из одного кабака в другой. — Лицо Надино блестит на солнце. Пахнет кремом. — А то он один идет, ее оставляет. Любка как собака сидит, ждет. И рада-радешенька. Деньги из бабы только выматывает.

— Ну, а ей-то что надо? Вот чего не пойму. — Вера массирует колени. Щиколотки.

— Ты, Вер, такая умная. О чем ни спроси — все знаешь, а таких вещей не понимаешь. — Надя захихикала. — Она у нас девственница.

— В курсе. Что с того? Нашла бы хорошего парня. Вон хоть Баранова. — Дыхание стало коротким, прерывистым. Вера сглотнула.

— Ты что-о-о! — протянула Надя. — Он ей все разворотит! А Дима — мальчик. Чистенький, ничего не знает. Он ей как раз.

— А с Костей что, покончено? — Вера скосила глаза. — Она за него замуж собиралась.

— И выйдет еще. Просто не может к нему неученой прийти. Понимаешь? — Надя взглянула на Веру, на ногти свои, на воробья, на фонтан. Уставилась в никуда. — Что он с ней будет делать?

— Как — что? Раньше невинность ценилась, а теперь? Наоборот? — Перестала гладить ноги. Скрестила руки на груди.

— Я ей говорила. Столько лет валандаться и — ничего. — Надя сорвала ветку акации. По одному стала обрывать листья. — Этого никакой мужик не выдержит. Клава рассказывала, как в проходной их растаскивала: Любка на Костю бросается, на шее виснет, а Клавка их разъединяет! Концерт!

ЧЕГО ЖЕ ЕЙ ЕЩЕ?

Дома́ такие же фиолетовые, как небо, освещенных окон все больше. Свет ярче. День удаляется от ее окна. Вера глубоко вздохнула. Повернулась к нему. Глаза закрыты. Спит. Или не хочет смотреть. Он умеет доставить радость. Она счастлива, когда он здесь. У нее. Но не любит, как любила бы. Нет! Хотя что в ее жизни сладостней этих часов? Чего же ей еще? Почему тревожно, грустно, охота реветь, удрать куда-то — куда? Что будет еще? Чего ждала? Искала? Мечты? Расчеты?

Учеба. Диплом. Радость? Работа. Друзья. Радость? Деньги, вещи. Мебель. Радость? Он. Он. Радость?

Как случайно приходишь ты к нам, Радость? Полыхаешь вдруг где-то, кажется — в нас, подумаешь — во сне, и перекинешься на другого, а человек уйдет и запалит кого-то дарованной ему радостью. Но и тебе ее подарили. Не огорчайся!

Где ты, Радость? Порой я чувствую тебя, но думаю, ты ли это? Нет!

Ты нужен мне только для этих часов. От фиолетового до черного города за окном. До зеркала, когда мы угадываем себя там, за стеклами. Больше деревьев, домов, прозрачные, как слайд, голые, горим мы в небе. В наших контурах вспыхивают фонари, и мы — как два созвездия. Ты и Я.

Сел. Потянулся за папиросами. Задымил. Спичка гаснет. Лицо снова почти невидимое, неясное, как все в комнате.

Вера включила торшер. Повернул лицо. Потный, отвернулся. Спина рыхлая, на боках складки. Руки слабые. Кожа белая до синевы.

И это все?

СЕГОДНЯ

— Безусловно, кто-то у нее есть. Вера не любитель об этом распространяться. Я, дура, обо всем базарю. Но кое-что проскальзывает, — закончила, словно захлопнула книгу, Надя. — Одного не понимаю. Чего замуж не выходит? Принца ждет? Ей — под тридцать.

— Ну уж, принца. Просто кого-нибудь посолидней. — Люба соединяет в одну цепь скрепки. — Профессора. Или еврейчика богатого.

— Может быть, — устала от разговоров Надя, — Ладно, заинька. Пойду своему звонить. Потом — к тебе. Не скучай без меня.

Она вышла, оставив запах духов и тела. Чернова взъерошила волосы. Зажала уши. Вытаращилась в окно.

Угол цеха. Штукатурка крошится, кирпичи — мясо из-под кожи. Пар из шланга по асфальту. Папки на стеллажах. Протертые сиденья стульев. Шариковая ручка без колпачка на ниточке.

Стук в дверь. Отворилась. На пороге Димка. Входит. Оглядывается. Надо заговорить. Молчит, как во сне. Смотрит на него. Идет к ней. Назад. К двери. Повернул ключ. К ней. Наклоняется. Притянул за голову. Целует. Она сжимает его запястье. Опускает голову. Сегодня. Сегодня. Сегодня.

Отошел. Сел. Прислонился к стене. Уперся в нее взглядом. Нагло. Димочка!

Телефон. Надя. С Верой договорилась. Все идут к ней. Своего отправила за вином. Все в порядке.

КЛЮЧ

Что же, надо уходить. Она пьяная, а убираться надо.

Дима. Вот он. Они пойдут вместе. Ключ. Где он? Вот.

Смеются. Пусть. Она ему отдастся. Да. Да. Да.

Справляли ее рождение, но хозяйки дня из нее не получилось. Привели. Напоили. Или сама напилась? Конечно, быстро хмелеет. После — тошнит. Потом чай. Сигареты. Одна за другой. Опять рвет. Снова чай. Сердце. Слезы. Ругается. Рвется домой. Желтыми от табака пальцами с алым лаком на ногтях трет глаза. Размазывается тушь.

— Любаша, — заглянула в глаза Вера. — Мы пойдем. Я соседке позвонила. Договорилась. Только ты извини. Я уже переехала. Там не на чем спать.

— Спасибо. — Чернова потрясла кулаком. В нем — ключ. — Вер, мы тоже уходим. Помоги одеться.

— Любанчик! Ты с ума сошла! Куда?! — Надя вошла в кухню. — Я тебя не отпущу!

— Надя, — потянула за рукав халата Вера. — Пусть. Она ко мне. С ребенком.

— А?! Действительно. — Надя выпустила дым поверх Любиной головы. — Иди, золотко, раз собралась.

ВОТ ДУРА!

— Любка не похвасталась, что девственность потеряла? — спросила Вера.

— Нет, ни слова. Кто же? — Улыбка застыла на лице.

— Все тот же. Ребенок. Масса стеснений. Все-таки совратила. На стуле. Ребенок до того устал, что домой на трамвае поехал. Ее пешком отправил. Подонок.

— Ну и ну! Добилась своего! Я бы со стыда сдохла. Бабе двадцать шесть. С допризывником. Губы трубочкой. Глаза — копейки. Вот дура!

НЕ НУЖНА!

Может быть, я сумасшедшая? Сама уже не знаю. Четыре часа прошаталась по Невскому. Хоть бы кто пристал! Никому не нужна!

Костя?! Но как сделать его моим? Чтоб был всегда. Чтоб стал мужем.

Димка? Не верится, что был здесь. Со мной. А сколько крови! Вот никогда не знала.

Подходит к окну. Внимательно всматривается. Словно там кто-то может быть, на улице. Один. Для нее.

Костя? Дима? Саша? Петя? Миша? Леня? Коля? Ваня? Гриша? Боря?

Садится на подоконник. Закуривает. Оборачивается, смотрит внутрь комнаты.

1978

ОСТРОВ

Повесть

Игнату и Елисею

I

Бесцеремонное обращение ощетинило доски фургона острыми щепами, которые грозят стать свирепыми занозами. Обтянутый брезентом ящик выглядит чересчур непрочным, подобием рассохшейся табуретки. Пространство над задним бортом не завешено, и мы видим город, а город — нас. Как мы сбились грибами в один организм и поводим тремя головами на все интересное за кормой.

Едем на дачу. Везем белье, пишущие машинки и раскладушки. Поочередно с Серегой дергаемся к борту. Мама нас перехватывает, снова внушая осторожность. В Кущино, уже близко к даче, на дно кузова грохается машинка. Мама запрещает нам двигаться с места, шевелиться вообще и, обхватив за плечи, с печалью созерцает, как прыжком реагирует машинка на каждый контакт колеса с ухабиной.

Тетя Соня трясется в кабине. Тетя она маме, а мы зовем ее просто Татой. Старая, глухая. Больная. Но благодаря ее жизнерадостности хворобы не так заметны.

Пятый член семьи — Катя. Сестра. Она задержится в городе. Экзамены.

Шофер выгружает вещи на дорогу. Его сменяет женщина в сапогах и мужской шляпе. «Пугало», — шепчет Серега, мы смеемся. «Это Ольга Андреевна, — взволнованно сообщает мама. — Ведите себя прилично!» Женщина здоровается, достает папиросы. Закуривает. Потрясенные, наблюдаем, как слоями стелется дым изо рта и даже из носа. «Сколько тебе годочков?» — вопрошает хозяйка. «Четыррре. — И не удерживаюсь: — Вы куррите?» Смеясь, она подтверждает это явление.

«Дача» — значит комната и веранда с автономным входом. Все вместе перетаскиваем в жилище скарб. Оставив маму с Татой распаковывать тюки и коробки, устремляемся исследовать участок. На веранде остается наш хохот.

Мир не знает мертвых предметов. Мы осязаем своим сердцем жизнь во всем. В обшарпанной обшивке веранды, когда сколупываем островки краски, в мятом проржавленном листе железа, когда топчем его ногами и измельчаем коричневые доли пальцами, в пуговице, когда даем ей имя, играя с ней или беседуя.

Внучка хозяйки — Оля — сирота. Родители ее, геологи, сгорели в экспедиции. Тетя Соня от автора и в лицах — неутомимый рассказчик цепенящей смерти. Девочке семь лет. Она водит нас в лес, к пруду, по дороге от дома, где целая банда мальчишек преграждает нам путь. С Олей мы ловим мух и слепней на окнах, чтобы вставить им в зад соломинку.

Муха. Вот скользит она по стеклу. Накрываешь ладонью или, загнав в угол, цепко хватаешь за крылышко — и мгновение назад прозрачное, разрисованное, трепетавшее чудо превращается в мятый лист. Куда его, в мусор?

Насекомое бьется, шершавит лапками по твоей коже. Тыкается хоботком. Глаза тревожно ворочаются. Ах ты, непокорная! И рвешь ей крыло и лапки по одной. Что теперь, голову? Но тут застынешь вдруг. Окаменеешь. Для мухи ведь все потеряно. Насекомое изувечено. Ничего теперь не сделать. Не вернуть. И, шмякнув об пол, давишь ее, озираясь. А на глазах — слезы.

Невыразимый восторг держать в руке головастика. Точнее, двумя пальцами. Большим и указательным.

Махонькое, скользкое существо бьется мокрым хвостиком, не имея сил освободить свою жизнь из твоих пальцев, которые можно сжать, и мысленно ты производишь это, замирая, но на самом деле — нет. В руке не комар, не муха — головастик. Он неопасен и беззащитен. Его можно отпустить. И тогда детеныш радостно заюлит в канаве.

Частая игра — «дочки-матери». Оля — «мать», мы — «дочки». Девочка нас воспитывает, а это значит, когда кто-нибудь, обычно я, испортит воздух, насупившись, спрашивает: «Кто пукнул? Ну-ка! Сейчас узнаем». И обнюхивает наши вельветовые штаны.

Мы часто признаемся девочке в любви. Хозяйку забавляют наши чувства, и она склоняется к брату: «Ты Оленьку любишь?» — «Люблю». Ольга Андреевна смеется. Мама с улыбкой вспоминает о первой Серегиной любви. Близко придвинув лицо к очаровавшей его сверстнице, брат ринулся ее целовать. Трехлетнюю подружку испугал его пыл, и она оттолкнула Серегу. «Не хочешь любить?!» — зашипел брат и решительно цапнул обольстительницу за нос.

Во втором этаже занимает две комнаты еврейская семья. Двенадцатилетний полнозадый Гриша имеет влияние на Серегу. Родители мальчика не испытывают восторга от нашего существования, что является для нас неожиданностью. Мы удивлены отсутствием к нам любви у этих людей, столь обожающих своего потомка, хотя обращение с нами — доброе.

Для меня авторитетом становится Слава — мальчик с соседнего участка, где дом достраивается. Крыша находится в стадии каркаса, и я вспомню этот дом, обозревая скелеты в зоопарке, куда вместо зверей доставили их остовы.

Соседи живут во времянке. Я вхожу, постучавшись, в одну, в другую, третью дверь, а к Славке влетаю без стука. Друг лежит, почесываясь, поеживаясь, вытягивая то руки, то ноги, то все сразу, раскорячив. Зевает. Подымается он поздно. Когда хочет. Я тороплю. Скорей! Нас ждут лес, поляна, канава. Солнце. Славка взглядывает на меня грустно, устало и вываливается вдруг из постели, торопясь натянуть брюки. Поворачивается спиной. Смущенно и нарочито прячет оттопыренные трусы.

Отец ушел, когда я еще не родился. Для нас с братом он остался Ефремом. Мама рассказывает, как содержала, одевала его. Устраивала учиться. Исключали. Снова упрашивала знакомых. Говорит, что работал он директором пункта вторсырья, что было унизительно при его способностях. Рассказы о непорядочности Ефрема, лени, безволии перемежаются вдруг комическими эпизодами, которые отец разыгрывал со своими друзьями. «Он если за едой расхохочется — пропал. Затрясется весь. Ложку не положить. Так и хохочет с ложкой в руке. До слез».

Первым моим «отцом» стал Слава. Серегиным, соответственно, Гриша. Оля ревнует нас к вожакам и тщетно пытается разочаровать в ребятах.

В Славку я влюблен. С трепетом слежу за его рассредоточенной походкой, манерой плевать, поворотом острого плеча. Головы наклоном. Если Оля притягивает меня как нечто иное, чем я, оставляя моим преимуществом то, чего у нее нет, хотя особого различия между нами я не угадываю, то Славка то же, что я, конечно, но более выраженное — одиннадцать лет! К тому же поведение, речь — куда уж мне! А когда друг сажает меня на плечи для «конного» турнира, — тут уж все нанизывается на нить, продетую через мой позвоночник: лес, земля, грядущая жизнь, когда стану таким, ну, не таким, безусловно, а чуть похожим на Славку; мое прошлое, неясное, нечитаемое, но бывшее где-то, и снова я здесь, и опять земля, лес. Турнир.

Славка заходит за мной утром, и тетя Соня усаживает гостя за стол, поит чаем. Куда бы ни звал меня друг, я вкладываю все силы, чтобы с ним отправиться. Добыча дождевых червей становится для меня откровением, когда мы оказываемся на неиспользуемой земле, зажатой огородом, помойкой и уборной. Здесь вымуровываем из земли кирпичи, доски, булыжники, а под ними кого только нет! Жуки всевозможные: от маленького блестящего, лупоглазого, если его превратить в человека, до бронированного рыцаря — жужелицы. А мокрицы! А струящиеся по земле уховертки! А красные, будто ящички на лапках, клопики! Все они семенят прочь, ввинчиваются в ноздреватую, седую от блеклой травы землю, зарываются под стекла и щепочки. А вот — черви! Жирные, водянисто-розовые змеи скользят в пальцах, безжалостно рвут свое тело, лишь бы уйти в почву. Я поражен их решимостью — быть разорванным пополам, не выдержав тяги руки моей и невидимой части кишки, утекающей в землю. Но что им, действительно, делать? Если попадутся целиком — смерть. И вот, такие беспомощные, столь беспощадны они к себе в борьбе за свободу.

Мы идем по узкой тропе. Навстречу из сердцевины леса движется старуха. Славка говорит, она — колдунья, возьмет сейчас и оборотит меня в собаку или лягушку, а то велит окаменеть или навечно заморозит. Он объясняет: главное — в глаза ей не смотреть, тогда она ничегошеньки сворожить не в силах. Я бы улепетнул, но бег, особенно быстрый, возмущает у меня непереносимую резь под ребрами.

Лес стал принадлежать старухе. Каждая ветка, шишечка оказываются ее оплотом. Она вольна обратиться к деревьям, зверям, страшной луже на дороге. Мы — нет. Колдунья уже недалеко. Близко. Рядом. «Здрравствуйте», — испуганно улыбаюсь, в глаза ей не глядя, а лицо перекосив, как червяк закапываюсь в землю. Друг тоже приветствует незнакомку. Больше мы не шевелимся. Не расцепляем своих пальцев.

Тетка, почти что толстая, с плечами поднятыми, напружинилась вся, будто сейчас прыгнет, — так вижу ее, взглядывая исподлобья. Спрашивает, почему глаза прячу. Славка отвечает, что я знаю о ее колдовстве. Женщина просит не пугаться ее, не собирается она нас ни в кого превращать. Велит поднять мне голову, и я, решив, что вся жизнь моя через мгновение видоизменится, взлетаю глазами на теткино лицо и тотчас к нему присасываюсь. Физиономия — асфальт, с овалами битых яблок вокруг глаз. Сами они бесцветные, как осиное крыло, а в них козявочками дрожат зрачки.

Любимая игра — «конный бой». Серега карабкается на Гришку, я — на Славку, и, разогнав «лошадок», мы пытаемся стащить друг друга и, как правило, валимся оба, а с нами и наши «лошади», в кучу-малу, где, гогоча от щекотки, доказываем свою победу.

Сложная игра — «шпионы». Двое, тем же составом, прячутся. Двое ищут. Славка безустанно изобретает пароль, незнание которого уличает диверсанта. И первый, им сочиненный, звучит — «корова». Я не в состоянии уразуметь, что вопрос — «пароль», ответ — «корова». Понятие «пароль» объединяется в моей памяти с «коровой». Так я и бегаю по лесу, выкрикивая истошно: «Парроль Коррова! Парроль Коррова!»

А если нас засекут, предупреждает Славка, он заорет «полундра». Крик явится сигналом тревоги. Полундра... Какое-то животное. Роковое для того, кто с ним столкнется. Нереальное по своей невероятности, но тем не менее существующее. Полундра... Выкрикнуть — значит обезопасить себя. Защитить. Все равно что призвать Бога. Он ведь не накажет за обращение, а если не поможет, то просто не обратит внимания. Теперь, кочуя по лесу, я воплю в минуты страха: «Полундра!»

Знаю, что малина — красная. В разговоре с соседями хозяйка обмолвилась о желтой. Может ли это быть? Отсчитав ступеньки, я стою перед ней и прошу малины. Ольга Андреевна отмахивается: «Завтра». — «Нет, сейчас, где она, желтая?» — «Спит». — «Как спит? Малина спит?» — «Да, почивает, а сонная — она невкусная. И вообще можно отравиться. Завтра».

Мне не верится, что оно наступит. Но вот — завтра! Солнце не забыло напомнить о желтых ягодах. Тормошу маму. Идем к хозяйке. С ней — в сад. Глотая нетерпение, слежу, как шлепаются о дно эмалированной плошки ягоды. Мама конфузливо сует что-то в руку Ольге Андреевне. Путь до веранды — и я сижу, болтая ногами, давлю языком малину. Красная — вкусней. Желтая — необычней.

Положив на плечи лопаты, вожаки направляются в лес. Они намерены сделать землянку. Мы трусим следом. Местонахождение землянки — нашего будущего штаба — должно быть абсолютно секретным. От всего мира. Даже от мамы. Вот подходящий прямоугольник промеж истекших смолой елей. Очертив лопатой границы землянки, ребята начинают копать. Мы с братом в пробитом временем ведре уволакиваем рыжую землю. Операция «Штаб» заполняет несколько дней. Когда яма перегоняет рост наших вожаков, работы прекращены. Остается соорудить настил, вход и замаскировать его. Славка планирует в яму, садится в ней, ложится, демонстрирует вольготную жизнь в землянке. Мы тоже пикируем вниз, уважительно поеживаемся перед прохладой и утаптываем дно. Вдруг Славка подтягивается руками за край ямы, выжимается и, забросив ногу, покидает «штаб». Брату подает руки Гришка и выуживает его. Подвох! Пробую дотянуться до края пропасти. Никак! Ребята смеются. Уходят. Серега, свесившись в «ловчую» яму, протягивает руки. Ему не вытащить меня. Что же, пропадать? Какое предательство! Плачу, уткнувшись в дно землянки. Рыдаю, смешивая ржавую землю со своими соплями. Брат спускает лопату, и я, всхлипывая, становлюсь на ее ребро. Теперь и сам достаю край ямы и благодаря брату выкарабкиваюсь из западни. Из-за деревьев с гоготом вываливаются ребята. Славка, Славка, я не могу с тобой даже заговорить.

Меня очень интересуют куриные гребешки и бородки. Что за красота прилеплена у этих нелетающих птиц! Кажется, они наказаны за что-то потерей умения летать. Я наседаю на всех с просьбой дать мне пощупать гребешки. Сам ношусь за хохочущими и рыдающими проволочноногими птицами, косящимися на меня рыбьими глазами. Хозяйка, уступив мольбам, привлекает одну клушу и берет в руки, а подозвав меня, дозволяет произвести осмотр не столь обеспокоенной в хозяйских руках птицы. Намявши гребень, я все же не остаюсь доволен, хотя и не разочарован, угадав какую-то связь между гребешком и Олей.

«Лизни!» — предлагает Ольга Андреевна, и я лижу маковку на куриной башке. И тут, чувствуя мою неудовлетворенность, хозяйка смеется: «Кусай!» Встретившись с куриным глазом, я деликатно пожимаю зубами безвкусный гребень. «Еще! Сильней! Ей не больно!» Но нет. Тут уж все. С меня оказывается довольно.

В лесу, совершенно близко от дома, мы смастерили шалаш. Старшие раздобыли досок. Прибили к соснам. Это стало основанием. Сверху мы плотно навалили разнопородных веток и завесили со всех сторон. Дырой зияет лишь вход. Зелено-карие ветки растопырились, разомкнув темную щель входа.

В шалаше оказывается чрезвычайно уютно. Можно сесть, лечь — торчи здесь хоть сутки. Через ветки видно все, а ты скрыт от глаз. Вот это да! А около шалаша мама позволяет повесить гамак. Тело, особенно ягодицы, словно стеганое ватное одеяло, поделенное на равные ромбы сеткой гамака. Их можно щупать, выпростав из гамака руку или просунув ее в одну из бесплотных фигур, окаймленных белой веревкой.

Славка помогает родителям в созидании жилища. Гриша вооружается знаниями к учебному году. Наш постоянный партнер по играм — Оля. Втроем мы всегда спорим за право качания в гамаке. Девочка добивается желаемого, шепнув: «Я вам тайну расскажу». Мы не только уступаем гамак, но и качаем подружку, сгорая от нетерпения услышать тайну. Накачавшись, она выпутывается из баскетбольной корзины гамака и удирает в шалаш. Мы — следом, толкая друг друга. Там, в изменившей краски мира хижине, Оля разваливается на устеленном ветками дне, закинув руки за голову, и признается, что она поклялась никому не поверять тайны. Я бросаюсь бить девочку. Брат защищает ее, удерживая мои руки. Так ссоримся все трое. Оля взвизгивает, что мы ее одурачили, и, оттолкнув меня, выбегает.

Брат язвительнее меня и хитрее. Промолвив что-нибудь обидное, что злостью и горечью наполняет меня мгновенно, отступает он, замолкает, и я, взбешенный, раскрасневшись, остаюсь в дураках. Как-то в городе, изведя меня репликами и остротами, он начал стушевываться, но я, решив не упустить его на этот раз, рассчитаться, искал повода для драки. Теперь мои оскорбления летели в брата, а он, с удивлением на лице, целил в меня пальцем. «Он с ума сошел!» — повернулся ко мне брат. «Вррешь! Это ты, сволочь, сумасшедший!» — и я уже вплотную к нему. Мама отчитывает меня: «Замолчи! Не смей!» Все. Теперь — все. Они — враги мои. Я не нужен им, не нужен. Я — враг их. Отступая к окну, кидаю в них копирку. Использованную, бросает ее мама прямо на пол. Мну и швыряю. Вдвоем они теснят меня. Хватают. Отбиваюсь. Тащат. «Отойди, отойди. Осторожней!» — кричит мама Сереге. Два ее приема — схватить за волосы или за пальцы и выгибать, движением своим заставляя опускаться на колени. На этот раз задействованы оба. Меня заволакивают в бабушкинянилюбодядилевину комнату. «Я не мать тебе больше. Ты не сын мне после этого!» — кричит мама, транспортируя меня. Свалив на кровать, уходит. В замке поворачивается ключ. «И не смей стучать в стенку соседям» — последнее. Уже через дверь. Приглушенно, как будто и не мама. Но Крыс и нет. На даче. Дяди Левы — нет. Бабушки — нет. Никого нет. Я — один. Все. Не было отца, не стало и матери. Брат — ничего, это не великое горе. А мама, мамочка! Плачу. Завываю. Кричу: «Мама! Мама! Прости! Мама», — захлебываясь, задыхаясь, отбиваю ладони о стену. «Мама! Открой меня! Мама!» Темно. Темно в глазах. Видеть не хочу ничего — умереть. Умереть! Теперь в жизни моей все потеряно. Все кончено, я никому не нужен. Комната сужается. Стены сдвигаются. Сверху оседает потолок. Снизу вздымается пол. «Мама! Мамочка! Я умирраю!»

Мой коронный прием — укус. Все равно за что. Рука, щека, нос — то, что оказывается передо мной в тот миг, когда поступает сигнал: «Кусай!» И я, захватив чужую плоть, стискиваю зубы.

Самой крупной жертвой моих молочных зубов пал Ильдар — татарчонок, верховодивший враждебной нам бандой мальчишек. Тот день выпал в полосе перемирия и обещал стать днем заключения вечного мира и дружбы. И взаимовыручки. И вот благостно нежится Ильдар, лоснится в апельсиновом жаре солнца. Тут же сидит-стоит вся его шайка. И мы — четверо. Вроде бы все ничего. Даже хорошо. Даже радостно. Теперь жизнь наша пойдет прекрасно. Сможем безбоязненно вышагивать по дороге, а «татарчата» на нас не то что не нападут, а защищать будут. Здорово! И в этот миг торжества гуманизма мой возлюбленный вождь Славка неопределенно подталкивает меня в спину, и я, вроде бы еще любуясь сосущим травинку Ильдаром, сверху на него рушусь и в щеку впиваюсь. Бывший враг, а теперь друг и уже жертва, орет и плачет. Вот как, оказывается, легко побежден он, всегда мучивший меня. Сражен коварно и внезапно. Меня оттаскивают. Не сопротивляюсь. Не рвусь в бой. Размякаю совершенно. Ильдар мажет кровью ладони, рубашку, ребят, воет, упирается в меня глазами. А мне — безразлично. Страх перед ответом не отступил еще. Решительность, с которой я изобразил на щеке мальчика «подкову», улетучилась. Я в блаженстве своего равнодушия ко всему на свете. Улыбаюсь. И не вижу, что рот мой — в крови.

Ильдара уводят, но вот он возвращается, ведомый матерью и бабушкой. Женщины вопят на маму, гвоздя одно слово: «Бешеный! Бешеный!» Мама сообщает вечером, что Ильдару из-за моего отвратительного поступка придется мучиться: ему проведут курс «противобешеных уколов». Мне стыдно, но кто догадается, что тот же цикл ждет и меня.

Через несколько дней я, возмущенный натурой Джипки, совершавшей налеты на куриную похлебку, решаю оградить птиц от спаниеля и, подскочив, хватаю собаку за хвост, чтобы оттащить от пахнущей кислым кастрюли. Собака, остервенев от нападения, на меня набрасывается и, завалив, искусывает.

Самый решительный член семьи — Катя — омыла мою улыбающуюся физиономию от земли, хлеба и крови и повела в «травму». По пути она «настраивает» меня, а еще сулит подарок за безропотное перенесение уколов. Колоть должны в живот. Я знаю это, и в брюшке моем не осталось, наверное, ни одного непронзенного места: столько раз манипулировал в моем воображении шприц, жалящий меня в живот.

Два укола медсестра произвела в плечо. Двадцать — в пузо. После последней инъекции мы заходим в проммаг. Сестра приобретает мне пластмассовую лодочку.

А Джипка не взбесилась.

«Кых! Кых»! — кричим мы, целясь из вороненых пистолей, которые формой относятся к достижениям девятнадцатого века. Убитый должен падать. Такова война. Дуло наведено на меня, я спасаюсь от смерти, тычусь в еловые стволы, отдираюсь от смолы, зажмуря глаза, рвусь сквозь колючие ветки. Наконец — поле. Чуток пробегу и спрячусь. В траве. И я бегу. Но падаю вдруг. Больно! Шип колючей проволоки вырвал кусочек чего-то из меня, и я сижу, наблюдаю, как наливается кровью ямка на правой ляжке, и вот, будто клюква выдавилась на кожу, — переполнила кровь дупло ранки и поперла по ноге к колену. Вот так да! Ребята не видят меня и моего подвига — сижу и не плачу. Улыбаюсь.

И снова мы пылим по дороге. В «травму». Два укола. В плечо.

Мама славится качеством исполнения работы в кратчайшие сроки. В городе она считается первой машинисткой, и заказчики не церемонятся со своим временем, расходуя его на поездки в Кущино. Некая удачливая переводчица, гораздо позже умершая от рака мозга, прикатывает из Землегорска на велосипеде. Тата годы спустя, в городе, когда теряла нить воспоминаний, путала покойную в то время переводчицу с агентом социального страхования, обремененной циррозом печени и в жизни не крутившей педалей: «А, это вы, миуочка, приезжали к нам на дачу на велосипеде?»

Иногда мама и сама уезжает, ибо состоит на службе в машбюро Академии ПАУК. Катя отправляется сдавать бесконечные экзамены. Серега в какой-то период нашего бытия в Кущино по подозрению в туберкулезе, волчанке или чуме определен не то в санаторий, не то в стационар. Тетя Соня, оснастясь бидоном, кошелкой, сеткой и корзинкой, берет курс на продмаг. Я же, один в нашей «половине» оставшись, устраиваю Джипке «допросы». Приобретенная нам для компании собака — первое существо, которое я безнаказанно истязаю. Напялив ошейник и пристегнув карабин поводка, я волтужу сучку на веранде, а потом, перекинув поводок через стол, тяну собаку, придушивая. До кашля и хрипов. Жалею тут же, лицом к ее морде прижимаюсь, смотрю в красно-черные плачущие глаза, сам хнычу. Шепчу ей что-то. Раскаяние сменяется тревожным возбуждением, и вдруг, не чувствуя то ли собачьей благодарности, то ли взаимности и понимания себя, снова душу и стегаю.

В Кущино живут цыгане. Я прикасаюсь к ним взглядом, когда хожу за молоком. Из темных проемов переживших свой век домов смотрят они. Я — на них. Тата тянет меня за руку, повествуя, как цыгане выкрадывают детей, вынуждают «представляться», попрошайничать. Бьют. Не кормят. Дети цыган, пылью напудренные так, что представляют собой подобие печенной в костре картошки, глазированной гарью, кажутся мне похищенными. «Оцыганенными». Становится жутко до тошноты и любопытно до головокружения. Цыгане! Совсем, совершенно не такие, как мы, словно они и не люди вовсе, а что-то сродни лошадям, быкам. Обезьянам.

После нескольких совместных рейсов за молоком с Татой и сестрой мне в одиночку доверяют миссию молоконоски. В дороге я всегда пою песни, научившись, насвистываю иногда, а дабы побыстрее, чтобы похвалили, — бегом. Однажды, разогнавшись, запинаюсь ногой о корень и, повисев в воздухе, падаю на дорогу. На руках — кровь. Майку — стирать. А из поверженного бидона уходит в землю молоко. Я пытаюсь собрать его, еще не впитавшееся, в бидон, — но нет, нельзя, в нем уже черные крапинки земли, оно уже грязное, а на поверхности лужицы пеплом осела пыль. Все, все, все! Молока на дне лишь глоток, и я несу его домой.

Наказания — нет. Меня жалеют. Сестра учит впредь вниманию в дороге и неторопливости. Тетя Соня безысходно кивает головой. Молоко — Джипке.

Дядя Лева нас не навещает, а жена второго маминого брата — Нолли, Василиса, приезжает с сыном Левушкой. Возрастом расположившись по шкале, очерченной в моем воображении, как замкнутая в овал беговая дорожка стадиона, на два месяца младше Сергея, он оказывается крепче брата, но чересчур неловким в манерах, что Тата объясняет словом «деревенский», вобравшим для нас все: грубость его одежды, белые кружки, монетками брошенные на лицо, его какой-то «не наш» запах, именно деревенский, который нас раздражает.

Лицо Василисы скуластое. Нос невелик, но очень выражен в своих деталях. Глаза под нависшим лбом маленькие. Медвежьи. Губы, как у негритянки, вспухли двумя раздувшимися пиявками. Женщина предельно проста, ясна, охватима взглядом и понятна. Голова, грудь, ноги — над всем этим творец мыслил, решая одну задачу — простоту выражения объемов.

Раскорячившись в забитом солнцем пространстве веранды, Василиса хнычет, просит маму помочь, выручить. Спасти. Эммануил возвращается из тюрьмы («его обманули», — поясняет мама), хочет с семьей обосноваться в пригороде. Дом присмотрели. Необходимы деньги. Мамина мечта о своей «дачке» тает вместе с Василисиными слезами. Мы тоже мечтаем, не ведая, что это такое, о «своем доме». «Если не мы, то кто поможет Нолли», — произнесет в тот день мама, чтобы минутами позже составить доверенность на имя Василисы в получении денег с ее сберкнижки.

Наутро прибывает дядя Нолли. Мама убедительно речет о нелегкой судьбе обветренного человека, которого, оказывается, «не раз обманывали». Бугристое лицо его схоже с ягодой морошки. Левушка — наш брат, и мы должны любить его. Лева — беленький. Чистый. Запах его становится понятен — от него тянет огурцом и самостоятельностью. Возлюбив двоюродного брата, волочем его в лес, к шалашу, к землянке; я — к дому Красной Шапочки, а потом, на участке, — в подполье. Ему нравится все. Он улыбается. Вздыхает: «Ну, елки!» И мы снова идем в лес, а там, демонстрируя свою находку, определенную Славкой как деталь от танка, я случайно валю эту штуковину Левке на ногу. Двоюродный ревет и ковыляет к дому. Я, утешая и смеясь, — за ним.

Дядя Нолли — охотник, говорит мама. Собака ему необходима. А что она у нас? Охотничья порода. Ей лес необходим. Погоня. Мы ее погубим. И завершая разговор: «Не плачьте. Осенью я куплю щенка».

Родственники уезжают, а с ними отбудет наша Джипка. Устраивается прощание. Нам дано по шоколадной конфетке, чтобы угостить собаку. Она слопала сладкое и с готовностью засеменила за дядькой. «Видите, как она чувствует охотника?!» — гладит нас по головам мама.

Меня с Катей дядя Нолли взял к себе погостить. Там, убедившись, до чего вольготно Джипке в настоящем лесу, я пойму, что огорчаться не надо. Собаке же хорошо!

Ехать оказалось очень долго. Состав тянул паровоз. Дом недостроен, но дядя Нолли уже может назвать его своим. На ужин ели кашу. Все из одной миски. Пили молоко. Все это мне понравилось. А когда я по привычке стал тискать собаку, дядя Нолли улыбнулся: «Ну-ка, перестань! Не дома! Джиппи теперь — наша!» То, как он произнес «Джиппи», как-то ужасно унизило это имя. И всех нас.

Спали на полу. На тюфяках. Ночью и под утро, чтобы сориентироваться во времени, Лева зажигал «китайский» фонарик и, направив струю на ходики, прилепившиеся к стене, щурился.

Наша любимица Вероника — короткошерстная, серо-бурая, с внимательными огуречными глазами. Мы подносим кошке корочки от колбасы, сыра, молоко в блюдце, таскаем животное на руках, тискаем, чешем, мнем, мучаем для полного взаимопонимания. Услыхав от хозяйки слово «молодуха», решаем, что это самое необходимое, единственное прозвище для Вероники, но, чтобы не лишать зверя законного, данного владелицей имени, кличем ее Вероникой-Молодухой.

Мы обожаем залезать в подпол. Высота подполья невелика — на четвереньки не встанешь. Ползком постигаем расстояние от крыльца до камня фундамента. Свет давлением своим сквозь щели пола разгородил пространство дымчатыми полосами, в которых бесятся кристаллики пыли, опустив на землю солнечные куличики. Лаз — под крыльцом.

Разные предметы скопились под полом. Иные обретают некоторую странность от нахождения здесь: графин, волчок. Калоша. Главным экспонатом подполья мы признали каску, в какой-то рейд обнаруженную. Пулей пробитая, она донесла до нас свою историю. В ней же сидела голова. Большая голова взрослого человека. И вот кто-то, изготовившись, сделал «кых», и «пулька» клюнула в каску.

Совершая очередное проползание через подпольные владения, я замер. Перед носом моим лежала Вероника-Молодуха. Вытянув лапы, напружинившись, кошка заиндевела. Я подполз к ее морде. Неподвижные глаза, будто две заледеневшие лужицы, никуда не смотрели. Я вспомнил, что Ольга Андреевна уже несколько дней поносит загулявшую Веронику, а она здесь, наша любимица. Но она ли? Передо мной камень холодный, а не теплая, мягкая зверушка. Где же та игрунья и забияка, где озорница и хищница, наставница Джипки и кур? Сжав полосатый хвост, я повлек труп за собой, а выползши из-под крыльца, взорвался на пороге: «Тата! Молодуха сдохла!» Труп раскачивался в моей руке. Посмотрев на него, я стал крутить труп, и сам крутился вместе с ним. Смеялся. Тетя Соня, расщепив двумя корягами руки, меня ловила. Поймав, изъяла труп, швырнула в огород и долго, до боли, терла мне руки пемзой. Мылила пемзу и терла руки.

«Молодухе-то вашей семнадцать лет стукнуло» — так почему-то сказала хозяйка.

Напротив дома, через дорогу, начинается тропа, уводящая в лес. На тропе — лужа. Чтобы она не стала предметом наших игр, Ольга Андреевна (наверняка по маминой просьбе) объявляет лужу болотом. Мы растерянно застываем, когда хозяйка пихает палкой рваный бот, севший на дно лужи. «Вот как засасывает», — комментирует Ольга Андреевна. Мы соглашаемся, да, здорово хлюпает, не приведи господь! Нам резон — не приближаться. Мама нервно моргает глазами, поглядывая на наши испуганные мордочки. Потом, проносясь мимо лужи, торможу, возмущая столб пыли, возвращаюсь к луже, грозно воплю и мечу в нее что-нибудь. Вода поглощает предмет. Восторженно-возмущенный, плюю в умбристую воду — вот тебе! Лужа мне представляется живой, и, не изыскав более зверского метода расправы, оглядевшись, стаскиваю трусы и мочусь в своего врага, распростертого под серым небом, сам наполняясь страхом — вдруг затянет меня через бисером искрящуюся струю, которой расстреливаю в своем воображении лужу.

Если шагать по тропе дальше, то на пути ее, в поле, отороченном лесом, стоит дом — не дачный, а деревенский, с огородом и изгородью. У дома неизменно сидит старуха, лицом похожая на ядро грецкого ореха. К ней приближается девочка походкой медленной и покорной, собой выражая безропотность. Я сразу догадался, что старуха — Баба-Яга, а девочка — Красная Шапочка, как-то попавшая во власть злой старухи, не ведающая пути к свободе. Домашних, дачников, хозяйку, гостей наезжих — всех волоку за руку в лес, захлебываясь мучениями Красной Шапочки.

Частая гостья на день, на два, на неделю — Зинаида Фроловна. Она просит: «Отведи меня к Красной Шапочке!» Дома тетя Зина обожает ставить нас в угол, читать нотации. Заставляет что-то мыть, подметать, выносить, приносить — она нас тиранит. Мама называет это строгостью, которая нам только на пользу, а Зинаиду — несчастной женщиной, муж которой человек невероятно коварный, от которого ей приходится спасаться у нас. И от свекрови.

За столом она всегда плавно разбалтывает чай в стакане — действие, мне непонятное, но запоминающееся. И еще. Она непременно заплакана.

Приехав, тетя Зина решает позагорать и несет на поляну раскладушку, а мне наказывает доставить затянутый марлей стакан с уксусом. Схватив посудину, я бегу. Падаю и роняю стакан. За безуксусное появление я отправлен домой с наказанием встать в угол «носом к стене». Что и выполняю.

Каким-то вечером, когда из наших остается только тетя Соня, ночует тетя Зина. Зинаида Фроловна Приданчук. С братом мы спим на одной кровати. Деревянной. Василькового цвета. Тата — на веранде. Зинаида Фроловна — с нами, по диагонали от нашей кровати. На металлической койке. У стены. Напротив — зеркало. Почти до потолка. Местами мутное, с какими-то ржавыми пятнами, которые хочется соскрести, но это оказывается невозможно: они находятся внутри.

Я спал, когда брат разбудил меня толчками. Спинка кровати занавешена сарафаном. В щели между поникшими рукавами и подолом можно наблюдать за комнатой. Что Серега и делает. Жадно жрет глазами пространство, подбираясь к углу помещения. Там, голая, без единой тряпочки, тетя Зина высится над кроватью. Смотрясь в зеркало, она плавно кружится, поправляя полушарие колпака настольной лампы.

Услышав движение на нашей кровати, тетя Зина обворачивается простыней. Подходит. Красные от стыда за свое поведение, мы замираем. Не дышим. Она не отчитывает нас, а просит никому, особливо маме, никогда не рассказывать о том, что мы видели. Говорит, что выполняла вечерний комплекс гимнастики. Упражнения эти не для ее сердца, и мама чересчур огорчится, узнав, что Зинаида Фроловна так собой не дорожит.

Вечерами обожаю сидеть на скамейке рядышком со старухами. С хозяйкой, жующей беломорину. Она — любительница неожиданностей. Так, вдруг начинает демонстрацию приемов самозащиты. Ставит нас с братом солдатиками, располагаясь напротив, и два раза толкает. Первый — не сильно. В плечи. Второй — всем весом — в грудь. Если не падаем, то отлетаем изрядно. «Это — самбо», — заливается хозяйка, подзывая нас за новой порцией самообороны.

Тут баба Вера с Генкой на руках. Вообще она водит внука на вожжах. Он все равно падает, но не орет, хотя получает на то полное право, грохнувшись оземь. Меня баба Вера грозится непременно наказать — а это значит выпороть — за мои шалости.

Здесь и Тата сидит, заложив ногу на ногу, сомкнув пальцы на колене. Женщины обнаруживают у себя и разоблачают болезни, гадают погоду, вспоминают свою жизнь. Говорят о смерти. Сам как старичок жалюсь на неведомые боли. Сны. Старухи смеются. Отсылают меня в дом.

Теплый воздух зудит комарьем. Солнце ржавеет, наколовшись на ели. Что-то подобное я уже испытывал, кажется мне. Да нет же, наверняка, именно так все и было: старухи, солнце. Лес. А дальше? Но, подумав так, теряю ощущение повторности и, помедлив, бегу в дом.

Мы так освоились в Кущино, будто только здесь всегда и жили. Наша повседневная экипировка — майка-трусы — стала казаться нам единственной, пока в августе в такой легкой одежонке не стало холодно.

Ветер бренчал листвой, заставляя нас затихать. Вслушиваться. Солнце мерцало за дымчатой скатертью пасмурности. Вожаков наших увезли в начале месяца. Вскоре — Олю. Теперь мы вдвоем хозяйничали в наших постройках, опустевших без друзей, распоряжались судьбами лягушат, некогда пульсирующих головастиков, а ссорились значительно реже. «Ну что, неохота уезжать?» — улыбалась Ольга Андреевна. Мы отвечали молчанием, пытаясь обмануть хозяйку, себя. Время.

«Анна, закажи подводу!» — командует Тата. «Тетя Соня, на завтра заказан фургон», — членораздельно говорит сестра. «Уадно, как хотите», — не расслышав, отмахивается Тата. «У меня в голове не укладывается, как мы уместили в одну машину столько барахла?!» — рассуждает мама. «Гусеницу! Мама, возьмем гусеницу!» — прошу я о «детали танка». «Не надо шпиговать эту коробку насекомыми, — вздыхает мама. — Здесь документы».

Завтра — в город. Мы хотим домой. Мы хотим остаться. Можно ли покинуть наш лес, поляну, землянку? Как не вернуться в нашу комнату, к игрушкам, друзьям? Городу?

«Не будем брать эту табуретку», — решает мама. «Перестань терзать брата, — приказывает сестра. — Размотай проволоку». — «Мы так не деуали», — формулирует свое отношение к сборам Тата. «А мы сюда еще приедем? » — интересуется Серега. «Не знаю. Посмотрим», — выпрямляется мама.

Лето было долгим-долгим. С весны до осени. И снова — город. Подрос, но не вырос такой, как Славка, а комната стала меньше. Темнее. После нашего поля, нашего леса, неба, озера — опять в комнату. На весь год.

II

Дима идет по газону-саду у стен Академии ПАУК. Акация просунула ветви между черными прутьями ограды. Наружу. На улицу. Дорожка начинается от каменного крыльца здания. Здесь вытоптана она обширным кругом. Началом своим. Глубже в акацию теряется. Ступаешь уже в траву, уверенный, что там, в конце тропы, найдешь что-то. Обязательно отыщешь. Необходимое. Единственное. Должное быть найденным. Тобою. Вот и конец тропы. Решетка. Труба водосточная. Под ней — песок. Как блин. В нем ягодами варенья увязли камешки, стеклышки, омытые водосточными струями. Ничего! Пристально, до рези, всматриваешься в траву. Нет! Ничего нет! Обманут. Не нашел.

С крыльца его зовет Анна. Она отдала работу, и можно бы идти в «садик», но ее сослуживица просила привести сына. Нина Аркадьевна обожает Диму. Зная любовь ее, мальчик с порога прыгает в ее объятия, и она целует ребенка. Мнет. Сажает себе на колени. Дима — счастлив. От женщины одуряюще пахнет духами. Сама всегда в украшениях: бусы, перстни. Губы накрашены яркой помадой, будто залакированы: фея, просто фея сказочная — Нина Аркадьевна. Она такая же машинистка, как и Осталова, только работает не дома. В издательстве.

Заведующая машбюро, Лидия Яковлевна, всегда строга с братьями. Обычно, стоя подле ее стола, они насыщают любопытство маминой начальницы. Но холодно. Как врачу. Вопрос — ответ. Вопрос — ответ.

«Ну, идем. Я отведу тебя в детсад, — говорит Осталова, когда выходит из машбюро. — Познакомишься с ребятами». Сережу уже месяц водят в детсад. Теперь — Дима. Анне тяжело, объясняет она, с мальчиками управиться, а если до вечера они будут вне дома, она сможет плодотворней работать и вообще «разогнется».

В детском саду Диму определяют к младшим. Он настойчиво сбегает, отправляясь на поиски брата, пока его все-таки не соединяют с Сережей. Здесь, в большой игровой комнате, основным занятием для него становится созерцание постройки паровозов и домиков из больших фанерных, полых внутри, геометрических форм.

На окне — аквариум с рыбками. Как эти гуппи, меченосцы и прочие породы не дохнут? Вопреки запрещению кормить рыбок ребята кидают в воду все: конфеты, пуговицы. Козявки. Но рыбы живут. И вроде как умные. Прирученные. На цокот пальцев о стекло подплывают с открытым ртом. Смотрят.

Запрещают ругаться. Волков, Димин сосед по койке, несмотря на табу, ругается. Вдруг, когда Волкова нет в группе, воздух оказывается насыщенным общим испуганным любопытством. Все шепчутся. И вот входит воспитательница. Приближается к батарее. Кладет на радиатор что-то красное и эластичное, предмет свешивается, как тряпка. «Что это? Что это?» — «Ребята! Это язык Волкова. Два дня он посохнет, и мы будем кормить им рыбок». — «Да? Это действительно так? Правда?» — «Правда», — кивают воспитательницы. И нянечки. С улыбкой.

Через день в группе — Волков. Все смотрят на него сочувственно. Понимающе. Отворачиваются. Но он говорит. Как же? А Волкову поставили искусственный язык. Но это в первый и в последний раз. Больше поблажек не будет. И попробуй поверь Волкову, что язык ему никто не отрубал на детсадовской кухне.

Неукротимая озорница — Маша. Никакие наказания не обуздывают девочку, и мудрые воспитатели решают поместить Машу в палату к старшим мальчикам. Для нее это самая лафа. В тихий час одна баламутит она всех ребят, в довершение произнеся гнусавым голосом: «Внимание! Внимание! У нас сейчас Германия! С вилками, с ложками, с дурными поварешками!» Взвизгнув: «Смотрите!» — задирает рубашку. Мальчики потом перешептываются: «Увидел?» — «Не увидел».

Тихий час всегда нескончаем. Но вдруг ты за столом. Ешь манную кашу. Пьешь кисель. После полдника ждешь маму. Она заходит вечером. Нет ее — и волнуешься. Вначале — слегка так, вроде бы ничего тебя и не тревожит. Потом — сразу — отчаяние полное. Плачешь, лицом к стене, но так, чтобы заметили. Пожалели. Уши горят. Всхлипываешь. Нянечка гладит тебя по голове. Говорит что-то успокаивающее. Слушаешь ее, не доходит ни слова — общий ровный тон речи, от которого хочется спать. Убаюкивает. Но вот — мама. Радостно — к ней.

Если Осталовы идут через Воробьиный сад, то братья набирают неохватные букеты, которые одним, без помощи мамы, им даже не донести до дому.

Листья клена. Осенние. Истребившие все оттенки зеленого, желтые и красные. С упругими жилочками черенков и легко раздираемой плотью. Мальчики сортируют их. Рассматривают. Меняются.

Дни проходят, и вянут пестротелые красавцы, съеживаются вафельной трубочкой. Ребята спасают их — оперируют. Ножницами отделяют засохшие части листа. Не помогает!

Летом, гуляя около рынка, сыновья упрашивают Анну купить букет купавок. Лесные. Таинственные. Надо же! Где-то в чаще, куда и не заходит никто, потому что не пройти, цветет такое чудо. Чтобы отдалить увядание, братья производят им операции, как и листьям клена.

Когда Осталовы едут домой на трамвае, то в транспорте братья разыгрывают из себя водителей. Становятся за «холостой» руль, крутят, нажимают педаль. Звуками изображают движение. Скорость. А то просто надавливают или как бы крутят винтики. Стоять любят рядом со «стоп» и «открывания дверей» кранами. И чего не повернуть их на себя? Сами не знают.

Еще любят просто стоять за кабиной водителя. Металлические поручни — система управления, конечно. Вертят их и знают, что трамвай ведут они.

Диме хочется превратиться в белочку. Так же летать с дерева на дерево, а в случае опасности — юркнуть в дупло — и нет тебя. Так же сидеть — жить вон там, где фонарь запутался в ветвях — белый глобус фонаря в зеленых лапах всплесков листвы. Настолько охота превратиться в белочку, что он уже чувствует себя зверьком, сам оставаясь собой, но находясь еще где-то: в ветвях, в дупле — во всех тайнах леса. «Мама, ты бы хотела, чтобы я стал белочкой?» — спрашивает Дима, когда они идут мимо самого загадочного фонаря, обросшего кудрями листвы. «Зачем белочкой? Я тебя таким люблю. Какая радость быть белкой? По деревьям прыгать? Говорить они не умеют. И живут мало». И Дима раздумывает становиться белкой. Но не стать ли ему дельфином?

Осталова покупает наборы «Вылепи сам». В комплекте образцы петушков и зайцев. Формованных. Гладких. Ребята используют шаблоны в играх, но желание самим сотворить вопреки эталонам заставляет их соорудить целое пластилиновое войско. Анатомия весьма условна. Братья оборачивают «человечков» фольгой из-под конфет. В руки — копья: прутья из веника. Вообще в оружие превращается все: скрепки, иголки, приборы из детских столовых наборов. Мальчики делают коней, следя за линией спины, движениями ног своей собаки. В ноги для устойчивости вмуровываются спички. Закованному в латы рыцарю — такую же бронированную лошадь. У бескольчужных разбойников — «легкие» кобылы. После фильмов о рыцарях ребята вылепляют всех произведших на них впечатление героев и, разыгрывая баталии, развивают сюжет до такой степени, что скоро от первоисточника остаются только имена.

Орудие убийства у рыцарей совершенствуется вместе с доспехами. К спичке приставляется иголка и скрепляется пластилином. Получается копье, которое, согнув руку в локте, можно выпустить из пальцев во вражеского рыцаря. Закованные в латы, вырезанные из консервных банок, рыцари кажутся неприступными. Два таких броненосца переживут всю армию, обнаруживая уязвимость только в местах стыка лат. Но и это устранимо. На щель накладывается еще лата. Теперь что? Оружие! В руках гвоздь, профессионально называемый «сотка». Он летит в грудь или в голову бойца. Доспехи продырявлены. Единоборец хрипит Сережиным голосом. Удар ответный. У противника помято забрало. «Я верну свой глаз!» — безумно рыдает Диминым голосом раненый. Ребята вживаются в своих пластилиновых героев. Стонут, перенося их раны. Хрипят, умирая вместе с ними.

Иногда, втайне от Анны, устраиваются пожары. Разбросав по замку (из картонной коробки) пустых коробков, бумажек, капнув тут и там бензину, мальчики стреляют из пушечки от набора пластмассовых солдатиков зажженной спичкой, которая, поразив цель, будит костер, плавящий рыцарей.

Бумажка серебряная. Потому будешь мять ее небрежно в эдакий шарик и швырять куда-нибудь, то в пепельницу, то в использованное блюдце. Редко, как сон, вспомнишь, до чего бережно, самозабвенно расправлял точно такую же бумажку, ногтем разглаживал и прятал в жестяную коробку из-под чая, вторая, внутренняя, крышка которой имела ручку из проволоки в форме «С, и, открывая ее, ты был уверен, что распахиваешь сундук. А перышки из подушек становились шикарными страусовыми перьями. Гвозди, стоило их только расплющить, — мечами.

Для игр братья используют буфет, верхом своим образующий как бы две башни, соединенные листом древесины, под которым, на ширину «башен», тоже — плоскость. Занимаются все три территории. Каждому — по башне. На центральное поле сходятся войска для сражения.

Армии имеют на вооружении животных: слонов, тигров. Ребята делают их так: в книгах находят фотографию нужного зверя, по контуру заполняют изображение пластилином. Таких слепка — два. На полученные рельефы наращивается материал.

Находясь дома один, без брата, Дима разыгрывает кровавые битвы, воплощаясь в самых разных героев. Катается по полу, стискивая свое же горло и выворачивая руки. Это бой Ильи Муромца с Идолищем. Поочередно они сидят друг на друге верхом, обещают распотрошить противнику живот, посмотреть, что там внутри. Мальчик вываливается в прихожую. Мечется у книжного шкафа. На отражение свое смотрит: «Прощай!» И снова возня. Кто-то победит сейчас? Кто? Двое их — смертельных врагов. Дима — один. Эта мысль прожигает его внезапно, когда он душит Илью татарскими руками.

Увлечением, спорящим с изготовлением рыцарей, становится рисование. Осталовы изображают корабли. Команды на них. И пушки. Пулеметы. Две флотилии сходятся в поединке смертельном. Уперев карандаш, нажимаешь пальцем на основание его и тянешь палец к себе. К полученной линии приставляешь линейку, доводишь ее, достигая корабля. Мимо — так мимо, попал — так попал.

Рисуют братья охотно. Любят изображать королей. Множество их умещается на одном листе. Рисуют ромб — это грудь, на верхний угол насаживают голову. Корону. Сбоку прилепляют руку с мечом. В ударе. Пояс рисуют усердно. С бляхой. Внизу — ноги в сапогах. Со шпорами.

Как-то Зинаида Фроловна привозит солдатиков, вырезанных из фотобумаги. Сзади у них — подпорки. Солдатики стоят. Делают их мальчики. Братья. Живут бедно. Мать у них. И только. Хорошую бумагу покупать не на что, говорит тетя Зина. Краски и кисти — тоже. Вот берут где-то фотобумагу, карандашами раскрашивают. Решено выслать братьям имеющиеся у Осталовых материалы. Сами же начинают выкраивать солдатиков из бумаги. Причем фотобумага кажется Осталовым более подходящей, какой-то более живой для «человечков». Вскоре бумажные армии сражаются на диване, на полу, на шкафах. На столе.

Видя страсть мальчиков к бумаге, Анна учит сыновей делать корабли и жечь их в тазу. Им — из бумаги писчей. Себе — корабли пиратские — из копирки. Копирка сгорает моментально, и суда Осталовой, разумеется, истребляются быстрее бумажных. Мальчики побеждают! Потом они изготавливают кораблики сами. Лодочки. Совершенствуют конструкции. Добавляют лесенки. Переборки. Из бумаги же вырезают команду. Выкраивают мундиры. Размалевывают.

Выстрел — полет спички из разомкнутых пальцев с расстояния мизинца. Осталова запрещает детям играть со спичками — снарядом становится иголка, соединенная со спичкой пластилином. Проткнув дно, ее выдергивают. Метают как дротик. В пробитое отверстие поступает вода. Много дыр — и переполненный водой трюм заставляет развалиться весь корабль.

Власть опьяняет, когда в руках твоих жизни пластмассовых солдатиков. Штук по сто их в каждой армии. Возводятся крепости. Основание — пробковый пояс. На нем укрепления — домино и шашки. Шахматные фигуры кладутся на пешки — это артиллерия. Самые мощные орудия — король и ферзь. Им положен наиболее тяжелый снаряд — пятак. Ладье — трехкопеечная монета. Слон и конь — двушки. Можно стрелять картечью. Это — спички. Стрельба производится с коробка — щелчок по монете или спичке ногтем указательного или безымянного пальца. Выстрел солдатика — спичка. Есть еще неизменно кочующая из игры в игру пластмассовая пушечка, заряженная спичкой. Она — оружие снайпера. В экипировке воинов — гранаты-копейки. Бой рукопашный: штык, приклад, нож. Мечешь спичку рукой.

Братья играют в сипаев. Это фишки красные. Синие — англичане. Зеленые — французы. Желтые — метисы, выступающие на стороне колонизаторов. Шашки деревянные — кони. Есть еще фишки пластмассовые, от других игр. Это — офицеры.

Перина свекольного цвета своими складками образует горные ряды. В них укрываются сипаи. Атакующие — на самой плоскости дивана. Только штаб скрыт за маленькой подушечкой. Преимущество на стороне сипаев, и сами братья за них болеют. Сражающийся за колонизаторов сочувствует индусам, где-то даже предает своих солдат, а все же, выиграв, жалеет повстанцев.

III

Мама привела меня в школу, где преподавала до моего рождения. Стоим в учительской. Мама просит почитать Гете. Декламирую. «Теперь о Моцарте». Учителя улыбаются: «Хорошая память». Меня принимают в первый класс. Месяц — апрель. Летом мне исполнится семь.

До школы — на автобусе. Мама или Катя провожают меня. Вот — школа. Ирина Архиповна вводит меня в класс. Имя, фамилия — ребята слушают. «Он — самый младший, не обижайте». Мальчишки-заводилы берут меня под опеку. В перемену — я с ними. Расспрашивают, где живу, кто мать? Отец? «У меня нет отца». Смущенно замолкают. Такт их искренен. Сознаешь себя неблагодарным перед ребятами, их конфузливыми взглядами и прекращением расспросов. Стыдно, что у тебя нет отца и тем ты смутил ребят.

От громадной рекреации, количества струившихся по кругу школьников я исполнился чрезвычайной энергии и возбуждения и, не сообразив еще, что же творю, понесся по кругу движения ребят. Так мчался по кругу, пока не различен был сестрой своей, подозван ею, стоявшей опершись на палку в дверях у входа на лестницу. На физкультуре меня, оказывается, не оставляли. Мы отправились домой.

В июне мама отправила нас в пионерлагерь Академии ПАУК, в Насекомово. Зачислили нас в младший отряд. Девятнадцатый.

Отряд — в старом деревянном корпусе. Собственно, здесь два отряда. Наш и одиннадцатый. Мальчики — первый этаж. Девочки — второй.

Мы понимаем, что вся строгость, все наказания — для нашей пользы, но трудно к этому привыкнуть. Ясно, что если воспитательница не спит, а восседает на тумбочке, ждет, когда все уснут, — это для нас. Если Аблаева выставляет в одних трусиках стоять в коридоре — для нас же. Нашлепает в сердцах — тоже для нас. В угол, без сладкого, без кино, днем голым в постель — все для нас. Все, чтоб мы выросли умными. Трудолюбивыми.

Самый задиристый — Олег. Зовем его Кавалер Помидор. Не толстый. Даже стройный. Но румяный всегда. Розовый. Красный. Он замечательно плюется. Щеки во время плевка раздуваются. Слюна же вылетает со звуком «плфу». Летит через всю палату от стенки до стенки. Мы так не умеем. Да и научишься ли такому?! Подражаем, но не получается.

Территория лагеря неизведанна. За линейкой — лес. Он таинствен и страшен. Я иду к нему. Ступаю осторожно, чтоб не потревожить змей. Перешагиваю поваленную березу, нагибаюсь и ищу навозников. Именно здесь, верю, найду их. Кто-то из ребят говорил — они тут обитают. Да и не только навозники! Тут — всякое может жить.

Деревья трутся друг о друга. Тикает листва. Если в кустах кто-то скрылся — не различишь, такие они кудрявые. Продираюсь сквозь кусты. Ствол. Еще ствол. Страшно! — Сидит недалеко от забора, ограждающего лагерь, человек. Меня не видит. Смотрит куда-то. Или не смотрит? Бежать надо, а как двинуться — вдруг заметит? Главное — повернуться. Я поворачиваюсь. Срываюсь с места. Зацепившись о ствол березы, лечу на землю. Перепачканный, несусь дальше. У корпуса мою руку стискивает Аблаева. «Ты что, ошалел?» — «Там — человек». — «Где?» — «Там». — «Отведи меня». Волоку женщину за руку в чащу. Труп березы на пути. Кусты. Ствол, ствол. Никого. «Дяденька!»

В уборных изобилие хлорки. Наказывают к ней не прикасаться — вмиг сожжет кожу. Ни с того ни с сего, на спор, вызываюсь к порошку, так похожему на снег и с виду (если бы не запах, от которого слезы навертываются!) безобидному, притронуться. Перед ребятами, прилепившимися друг к другу, будто дольки морошки, нагибаюсь к «очку» и тычу палец в хлорку. Не испытав боли, гордый, выхожу из сортира. Из сердцевины лагеря, заплывая в корпуса, звучит горн. Ужин!

Уперев палец в небо, дохожу до умывальника и, терять поскольку уже нечего, провожу перед восторженно меня подстрекающими мальчишками пальцем по горлу. Теперь можно и умереть! Ай! Шлепок силы такой, что я упал бы, не держи меня разгневанная рука за ворот, сотряс меня. Оборачиваюсь. Аблаева. Все!

Дотащив меня до умывальника, сует под кран и моет, трет шею и руки до боли, полощет меня, заливая за шиворот. Потом — в корпус. «Всю ночь простоишь под лестницей». И я стою. Долго. Безмерно долго. «К стенке не прислоняться». Я помню это и только закрываю глаза. Тогда качает в стороны. Размыкаю глаза и стою, стою. Но не прислоняюсь, потому что кажется, узнает воспитатель, что я ее ослушался.

Не одна ночь миновала, когда в дверях, в прямоугольнике зажженного электричества, контуром, Аблаева. «Осталов? Ты почему здесь маячишь?» — голосом слабым со сна. «Вы же мне сказали». — «Иди спать», — рукой на дверь палаты.

Утром — мама. «Благодари Анну Петровну — я не исключаю тебя из лагеря только потому, что она тебя забирает. Только по ее милости». Заодно мама увозит Серегу, хотя его никто не собирается отчислять. Им довольны. Он — председатель отряда. Он — чемпион лагеря по шахматам.

Чтобы лето для нас «не пропало», мама, набрав горы рукописей, отправляет нас с тетей Соней к нашим, которые снимают времянку в Пузырьках. Наши — это бабушка и тетя Настя. Так называют их старшие. Так называем их мы.

Арендовать фанерный домик — традиция. Если занять времянку не удается, то Матрена Тихоновна сдает комнату или две в доме, а когда и в доме ничего не находится, то устраивает наших у ближайших соседей. Но, как правило, сдается времянка. С первым теплом бабушка берет меня или Серегу с собой и мы отправляемся в Пузырьки. Там оказывается много снега, белого, искрящегося, нетронутого, и воздуха, который можно было пить без меры. До одури.

Мы стучимся в дом. Хозяйка отпирает и скрипучим, как беспризорная калитка, голосом радуется встрече. Просит в дом. Мы пересекаем сени, попадаем в коридор, где пахнет совершенно не так, как в нашей городской квартире. Бабушка вручает Матрене кекс или торт. Хозяйка с жалобой скрипит: «Ну зачем?» Готовит чай. Аудиенция дается в комнате, которую домовладелица избирает на этот год своим жильем. На кровати — муж хозяйки, дядя Миша, который летом все что-то ладит в пределах участка. Я внимательно, не запоминая, изучаю иконы над самым современным телевизором, фотографии людей, ушедших и где-то еще живущих, вазочки разные, салфетки, ковры и половик, где точит свои когти кот, которого на будущий год, конечно, не будет, когда Матрена Тихоновна встретит нас в другой комнате своего двухэтажного дома.

Утром с нами тетя Соня. Вставать неохота. Но вдруг — мысль. Выудив одеяло, забираюсь в пододеяльник и начинаю прыгать по комнате. На веранду. Тата притопывает за мной, изловчаясь поймать. На коленках удираю под стол. Брат смеется. Он — тоже в пододеяльнике. Падая, врываемсяна кухню. «Осторожно!» — властно-беспомощно — тетя Соня. Не слушая ее, мечемся, толкаясь. Налетаю на Серегу. Сшибаю табуретку вместе со стоящей на ней керосинкой.

Вечером — бабушка. Не наказывает нас. Тихо что-то объясняет, заключая: «А если бы на ней что-то готовилось?»

Бабушка берется поставить нам правильное произношение буквы «р». — «Т-т-т-т-тррррррр... т-т-ттррррррр», — стрекочет она. Мы — следом, и уже одновременно, и забегая вперед, и сбившись, кто как хочет. Только у меня не получается. Потом я обязательно что-нибудь вытворю, и меня выпроводят, а они в два голоса будут изображать дятла.

Тетя Настя выправляет произношение иначе. Собственно, порядок тот же, только целая фраза. «На горе Арарат стояли триста барабанов. Все они разом: Тррррррр».

На потолке веранды, в углу — осиное гнездо. Такое, словно шарик теннисный, но с дырочками, и, подлетев, заползают в него насекомые. Взрослые трогать домик не велят — осы кусачие, злые, на них лучше не обращать внимания. Как на хулиганов. Я не обращаю, то есть будто и не существует здесь поселения их, межпланетного корабля загадочной бесстрашной цивилизации. Потом все-таки шарик куда-то исчезает. Мы догадываемся: дядя Миша.

Времянка имеет чердак. Лазить нам туда не разрешают — пол тонкий, ветхий, — можно провалиться. Но невозможно ведь не исследовать его! К стене приставлена лестница. Вход не заперт. Петли заткнуты веточкой. Осторожно переставляя ноги, достигаю двери. Выдергиваю деревяшку. Дверь со скрипом распахивается, чуть меня не роняя. «Тише! Ты что?! Нельзя так шуметь!» Из помещения на меня уставилась темнота. Постепенно черное пространство оживает. Круглые формы поблескивают в глубине, близко видны железные предметы: кастрюля, чайник. Примус. Кручу головой и — ужас! Чуть не падаю с лестницы. В углу, в натянутом гамаке паутины, зловеще замер огромный паук. Несоразмерно с реальной угрозой страшным, огромным, роковым видится он мне. Быстро слезаю, взглядываю наверх: бесстрастно болтается не закрытая мною дверь.

Паук не с голову мою, как показалось вначале, а если не больше, — то с меня самого. Рассерженный моим взглядом, он помчался за мной. Не глядеть! Не надо было мне глядеть на насекомое! Но откуда же я знал? Можно, можно было спастись, отведи я сразу глаза от паука. А теперь... Я забегаю на веранду. В комнату. Нет, здесь не укрыться! Не сейчас, так ночью подкрадется бесшумный злодей к кровати, и никто не спасет меня, не сможет выручить, потому что никто не почувствует опасности, не увидит кровососа. Не услышит. Распахнув калитку и очутившись посреди дороги, оборачиваюсь на времянку. Сейчас он затаился, пока не стемнеет. Надо увести его от дома. Бреду до речки. По берегу — до картофельного поля. Уверенный, что паук незримо следит за мной, калеча грядки чьи-то, пробираюсь к участку. Паук, думаю, лапой махнул на меня, ушедшего столь далеко, и, может быть, прекратит охоту, обманувшись моим исчезновением.

«Где же ты ходишь? Я принесла со станции мороженое! — встречает бабушка. — Твоя порция тает». Неприятно, сомкнув зубы, протащить между ними палочку от эскимо. Но все же проделываешь это каждый раз, как ешь мороженое, не единожды, и вспоминаешь когда — то даже память об этом вызывает зуд в передних зубах.

Участок таит чудеса. Малинник притягивает своими тайнами. Вступаешь в него, идешь, ломая позвоночники прутьям, шагаешь, и нет в нем ничего, никто не скрывается, но все равно манят к себе кусты: раздвинь их, переставь ногу — и выпрямятся они, хлестнув по тебе. Закачаются. А за малинником — колодец. Для питья воду из него уже не берут. Разве что грядки полить, да и то прилаживают шланг к общему механизированному колодцу. Подходишь к нему, на дверцу таращишься и знаешь, что там, за дверцей, притаилось чудовище и ждет не дождется, когда ты щепочку из ушек вывинтишь и дверцу откроешь. Но подходишь и все это делаешь, а его, страшилища, нет уже, плюхнулось оно в кругами, как пластинка граммофонная, расходящуюся воду, а в ней плавает, гримасничая, мальчик, такой же, как ты, а ты, наглядевшись на него, уйдешь и оставишь здесь двойника. Уйдешь и оставишь — как же так? Что он будет делать? Интересно это. И жутко немного.

В сарае корова с теленком. Я в восторге от животных и бегаю смотреть, как хозяйка доит корову. Копья молока со звоном вонзаются в оцинкованное ведро, хозяйка сидит на скамеечке, зажав в руках четырехствольное вымя, и дергает за торчащие из него подобия пальцев. Это — здорово. Это неодолимо притягивает, и смотрю, раскрасневшись, как пенится молоко. На что это похоже? Где я это видел? Ведь очень знакомо. И испугавшее чувство того, что было уже вот так, исчезает так же вдруг, как появилось, а ты ловишь его, не растворенное еще в воздухе, перебираешь те же мысли, но нет, ушло! И стоишь, прислонившись к занозистой доске, и просто смотришь. Не думаешь.

Чтобы мы не убегали за участок, в поле, особенно за горохом, дядя Миша пугает нас историями, итогом любой из которых — смерть. Лошадь как раз рядышком с гороховым полем привязал хозяин — стреноженную, попастись. А там живут пчелы. Лошадь за медом полезла, гнездо растревожила. Закусали до смерти.

Как-то завалился дядя Миша с телегой в канаву. Лошади — ничего. Дядя Миша, мокрый, застудился, заболел. Оправился быстро. Работал. А потом вдруг умер. Смерть его нас не испугала, не расстроила — слегка удивила: ходил, улыбался, чинил забор и — нет его. А то, как Матрена переживет смерть мужа, и переживет ли, оказалось для нас столь мучительно, что мы об этом старались даже не думать. Как же так? Муж и жена — самые близкие, родные, как объясняла нам мама. Есть еще, конечно, родители, дети, но это, понимали мы, другая близость. К тому же в годах были наши хозяева. Волнения при появлении мысли о мучениях хозяйки доводили меня до отчаяния. Я предполагал, что станет со мной, если умрет мама, и что будет с мамой, если умру я. А если умрет Серега? Катя?

Комнату в доме наверху снимает военный с семьей. Второй этаж еще недостроен, но жить уже можно. Антон Иваныч ждет квартиру в городе. А пока — так. Пяткин — полный, но с мышечным рельефом, лысоватый, голосом хрипл. Весел. Мы любим его. Он тискает нас. Подкидывает. Переворачивает. «Будете акробатами». И во время забав: «браты-акробаты». Если не слушаемся домашних, он отчитывает, растолковывает, что — неправильно. Объявляет порицание или поощрение. Я никак не могу их различить и не знаю, что совершенно хорошо, что — плохо. Антон учит нас комплексу гимнастики. А когда, положив руку на голову, тихо говорит, — нас завораживает: «Отец?»

Отец, отец, мой папа милый!

Где ты? Я — кровь твоя, приди!

Но это — позже. И не о нем.

Жена Пяткина — Лидия Никифоровна — полная тоже. Веселая. Вообще похожа на Антона Ивановича. Голос у нее успокаивающий. Говорит она, а ты будто конфетку ешь. Лидия тоже мнет нас, как фантики. Щекочет. Я от смеха писаюсь. Порчу воздух. Просто не могу сдержаться. А она смеется. Закатывается.

Дочь их, Марфа, становится нашим другом. Объятия и поцелуи под смех взрослых и щелканье фотоаппарата. Щипки и щекотание друг друга. Укусы и драки. Дочки-матери и беготня. Жизнь наша гремит в котле дачного бытия. Мы поочередно предлагаем подружке руку и сердце. Хохотушка, она смешна движениями и рожицей, и мы не устаем корчить гримасы, сваливаясь в траву от смеха.

Я не могу остановиться в цепи поступков, влекущих меня к беде. Так и с Лидией Никифоровной. Она копает землю в огороде, а я, выкрикивая «Вадим — непобедим!», иду на нее как бы в атаку, сжимая краской и пистонами пахнущий пистолет. Убегаю, как только она ступает в мою сторону. Бормочу кажущиеся мне смешными слова. Дразню женщину. Игра переходит в травлю. Настроение Лидии густеет обидой. Она гонит меня. Я снова. На приступ с восклицаниями. Ближе. Опасно! Но — еще ближе. Пяткина шарахается ко мне, схватывает за лямки вельветовых штанов и дерет за уши, отчитывая. Кричу. Кусаю ее. Свободен! Грабли прислонены к березе, зубьями — в небо. Сбиваю инструмент рукой. Бегу. Лидия охает. У колодца, не спрятавшись еще за него, оглядываюсь. Женщина нагнулась. На подъеме ее ноги лежат грабли. Плачу в обиде на трепку, на то, что кончилась моя с Лидией Никифоровной дружба. Но и смеюсь тут же. И — плачу, ору, суетясь в малиннике: «Вадим — непобедим! Вадим — непобедим!»

Дядя Лева приезжает в Пузырьки после работы. С ведром идет за водой. Вернувшись, садится за стол. Бабушка подает ему пищу. Суп. Второе. Сладкое. Катя, мастерица на всякую стряпню, по выражению Таты, «искусница», «умелица», готовит вареники. Едим с вишневым вареньем. Быстро отстав от дядюшки, отваливаюсь на спинку стула в изнеможении. Ощупываю гудящий живот. Дядя, не выказывая признаков насыщения, хлопочет в тарелке. Вареники исчезают. Тают. Потрясенный демонстрацией ненасытности, обретаю уважение к дядиному желудку. Не могу не выразить восторг, не могу не польстить ему: «И как в вас только лезет?». Дядя замедляет ход челюстей, оглядывается, покраснев, продолжает. «Неприлично смотреть в рот соседу. И, потом, не сравнивай себя с дядей Левой. Ты — ребенок. Он — взрослый мужчина», — морализирует бабушка.

Если мы хотим в город, а дядя Лева собирается, — напрашиваемся в компанию. «Не забывайте, что дядя Лева ходит очень быстро. Рассчитывайте свои силы», — предупреждает бабушка. Действительно, раствор его ног широк и быстр — он подтверждает бабушкины слова. Мы еле поспеваем за ним, запыхаясь, утятами семеним за гусем, а то — просто бегом, хотя это — перебор: слишком быстро. Дыхание от бега сбивается. Мы слегка отчаиваемся. Улыбаемся. Он будто не замечает нас, порой высказываясь: «Дорогу осилит идущий».

Когда дядя Лева приезжает на велосипеде, а поведение наше заслуживает награды, — катает нас: одного — на багажнике, другого — на раме. «Будьте предельно осторожны. Не хулиганить. Помните про спицы», — инструктирует дядюшка, защемляя шаровары бельевыми зажимками.

Как-то вечером бабушка берет меня с собой в город, чтобы утром отправиться на кладбище. Мы движемся обычным маршрутом: через железнодорожную линию, мимо озера — к трамвайному кольцу. Мы на середине пути, ступаем по песчаному пляжу, когда из воды выходят трое парней. В сравнении со мной они совсем взрослые. Распаренные тела полны энергии. Ребята становятся кружком, лицом внутрь, и обнажают бедра. Равняемся с ними. Таращусь. Парни смеются. Отжимают плавки. Ягодицы их, как две сросшиеся сливы, краснеют в лучах заката. Полупровалившееся солнце кровавым светом раскаляет тела. Бабушка как бы не замечает ребят. Я не отрываю от них взгляда. Забыв про дорогу, спотыкаюсь, удивленно посмотрев под ноги, вновь скручиваю шею в ту сторону, где смеются на берегу, уперев друг в друга свою наготу, трое парней, какими станем и мы с братом когда-то.

Из окна трамвая смотришь. Здания знакомые узнаешь. Радуешься встрече. За всем следить успеваешь. Дом строится. Дом рушится. Пьяный лежит. Дядька забавный с бакенбардами, каждая шире лица, на витрину галантерейную пялится. Вода. Городская. Грязная. В каналах — непрозрачная. Как суп щавелевый. Круги. Не верится, что рыба. Мазут всплывает черными плевками. Пузыри. Но это тоже, конечно, не живое существо. Мертвая вода. А вдруг — нет? Живет в ней кто-то. Именно в ней. В водовороте канализационных и заводских стоков кружится, балуясь, существо. Хорошо бы и самому там жить. Как бобер. Выдра. Дельфин. Но человеком оставаться. Нет! Перевоплощаться. По желанию. Птицей. Зверем. Кем хочешь становиться. По обстоятельствам. Подплыть к берегу. Вынырнуть. А у воды — девушка. И влюбится в тебя, водой дышащего.

На доме — львы. Барельефом. Помню их. Они — мои. На другом — в полном объеме — орлы. Тоже — мои. Маски на домах рассматриваю. Одинаковые они. Но нет. Чем-то, чуть-чуть, но отличаются. Есть любимые. Свои. Чертой какой-то, черточкой близкие.

Внимательно, с болью смотришь на грязные, облупленные фасады зданий. Жалко их. Сочувствие и желание видеть их струпные щеки бритыми, холеными. Здоровыми. Прикидываешь, как бы это сделать. Цвет какой подобрать. Еще мечтаешь жить в собственном доме. В каком же? В этом? А может быть, в этом?

По булыжнику, умостившему набережную Коленки, заходим через главный вход. Старухи здесь. В руках букеты, к стене прислонены венки. Близко от входа — церковь. С кривыми, жалкими лицами старухи. Руки их согнуты в локте. Ладони вывернуты. Нищенки? Калеки-старики без ног — на досках с подшипниками-колесиками. Рядом — мастерки. Ими отталкиваются, придают движение. На булыжниках перед ними — шапки. В них — медь. Лилипутка, сморщенная лицом, как воздухом изошедший шар. Бабушка подает кому-то. Ее оглядывают. Одета она не лучше просящих. Сворачиваем. Здесь — улицы. Все с названиями. Целый город. А вот и могилы. Прабабушки и бабушкиного брата. Мать и сын. Прабабушка — мать бабушки. Нет, мне не увязать это. Не осмыслить. Больше всего удивляет то, что виденное в начале кладбища может существовать в наше время. Как присущее тому ужасному для страны времени, когда правил царь, как может быть это сейчас: нищенки, калеки. Даже — церковь, в которой дурманят людей.

Три ступеньки вверх, и мы заходим за решетку. Стол и скамейка. «Опять крест унесли», — оглядывает могилы бабушка. После распаковывает сверток из сумки. Еда. Я чищу яйцо. Осколки скорлупы измельчаю в крохотные многоугольники. За белой стеной белка — сине-зеленая голова желтка. Какой же он знакомый. Кажется, сидел я уже так, бабушка убирала могилы, а я разламывал желток. Или нет? Нить обрывается. Жую яйцо. Хочется пить.

Головой верчу и ногами болтаю, когда становится ясным весь путь от ворот до могил предков. Чувствую неразделенность свою с травами и кустами. Деревьями. Сознаю, что я и есть кладбище. Но как? Мурашки дерут от этих мыслей, но не разогнать их, и голос мой вопрошает: «Бабушка, а бог есть?» Подходит она ко мне. Рядом садится. Глаза бабушкины за очками маленькие, красные — как бруснички. Пахнет изо рта ее невкусно — противно просто. Говорит она, лицо приблизив. Капли слюны колют мне щеку. Лицо морщинистое. Угри. Похоже на инжир сушеный. Когда жуешь ягоду, особенно чувствуешь бабушкино лицо, отмечая языком частые семечки. Бабушка говорит, что это — для кого как. Решения нет, и я: «А верить в бога можно?» Говорит, что кому как хочется, то и выбирает, а есть бог на самом деле или нет — не доказать. «Каждый человек решает это для себя сам».

Не так поздно возвратились мы в Пузырьки и вступали уже на участок, когда небо из сине-белого, прозрачного, превратилось в илистое, словно в банку с чистой водой бухнули кисть замаранную и, поболтав, выудили, но вода больше не светится пузырьками, а клубами ползет по ней муть. Все вокруг изменило цвет, помрачнело, напружинилось, словно задержало дыхание. Стрижи режут воздух, будто камни из рогатки. И вдруг где-то, то ли на чердаке, то ли за стеной, в соседском саду, грохнуло, точно оборвалось, покатилось, множась эхом, вдаль, затараторило по крыше, словно не мама одна, а все ее машбюро над нами расположилось. Вода заструилась по стеклам. Капли несутся наперегонки, догоняют, сталкиваются, пожирают друг друга. Они живые, конечно, капли. Мы следим за ними. Болеем. «Моя!» — тычу пальцем в свою каплю.

Молния — как ветка в инее — вспыхивает в небе. Позже нее — гром. «Вот это гром!» — восторгаюсь я. И нетерпеливо жду, чтоб трахнуло еще мощнее. С трех сторон застекленной веранды озаряют нас магниевые вспышки разрядов. Свет повисает, исчезает, уступая место темноте.

Брат говорит, было бы здорово открыть дверь. Я поднимаю крючок. Дверь распахивается. Дождь залетает к нам. Шум грозы усиливается. «Закройте сейчас же! Вы притянете молнию!» — тетя Соня в дверях. Рассказывает, как на юге «один мальчонка» в отсутствие матушки, в грозу, отворил форточку. Залетела шаровая молния — похожая, как нам рисуется, на сказочный колобок, только весь — из огня, — как волчок закружилась. «Мать пришуа, а вместо мальчонки на поуу, — Тата производит скорбный кивок, саркастично поджимает губы, — уголек».

Впервые попав под град, я расценил его непонятными средствами подстроенной шуткой. Почудилась мне эта барабанная дробь чем-то по моей воле прекратимым. Но нет, словно из огромного пирога с саго выронили потроха, и, как мячики резиновые, скачут стеклянные драже по земле, закатываются в траву, и нет им конца. Твердые, как камни. Пробую на язык — лед! Так это и есть град — как здорово, только лупит он по мне, точно пульками стреляет. «В дом! Скорее в дом! — кричит тетя Соня. — Гроза!»

Веранда потонула в свете небесной электровспышки. Мы знали, что сейчас грохнет, но обнаруживший нас среди черной мокроты ночи разряд молнии был слишком долог. Мы слегка расслабились — тут и взорвалось, и получилось так, словно кто-то неожиданно за спиной хлопнул огромный пакет бумажный или шар воздушный. Молния рассекла надвое старую березу у забора. Словно гигант, разрубленный пополам, распалось на две трепещущие листьями половины дерево. Одна часть его рухнула в сад. Другая, повалив забор, повисла на проводах. Сидевшие из предосторожности без света, мы увидели, как погас он в хозяйских окнах, а из проводов, будто там, в темноте, производили сварку, сыпались искры.

Проснулись мы поздно. Выбежали на веранду. Половина ствола не качалась уже на проводах. Мы выскочили в сад. Второе «полутушье» уткнулось ветвями в рыхлую от влаги землю сада. Такие всегда мощные, гордые георгины с переломанными ребрами стеблей запутались в траве.

IV

В Домовой комитет при ЖЭК № 8 Безжалостного района

Заявление

Я, Осталова Анна Петровна, проживающая по адресу: Безжалостный остров, 9-я Кривая, дом 5, квартира 3, даю следующие объяснения в ответ на заданный мне вопрос.

В нашей квартире проживают наши родственники: Варвара Акимовна Геделунд — моя тетя, состоявшая в браке с братом моей матери Львом Олафовичем Геделундом, Лариса Львовна Геделунд — моя двоюродная сестра и Алла (ее дочь) — моя племянница. С этой семьей мы были в родственных отношениях до рождения моих сыновей. Мы очень много помогали Ларисе материально. После рождения моих сыновей отношения стали плохими, мать Ларисы, Варвара Акимовна, стала внушать ей, что мы «плохие», и доказывать это разными путями. И до сих пор, когда Лариса (завуч вечерней школы) усталая приходит с работы, мать преподносит ей разные жалобы. В кухне постоянно скандалит, придирается к моей матери — Мариане Олафовне Геделунд-Осталовой, к соседке — Анастасии Николаевне Невенчанной, а уж о детях моих и говорить нечего — они выйти из комнаты боятся. Дочь мою, Екатерину Романовну Задумину, инвалида (последствия полиомиелита), В. А. преследует и травит, передразнивает ее походку, толкает ее так, что та падает, оскорбляет.

К детям она очень пристает, придирается, все время кричит на них, обзывает обидными словами: дегенерат, выродок, паразит, скотина, свинья, онанист, идиот, кретин, дебил, болван, морда, уголовник, сволочь, ублюдок, висельник, дубина, осел, сифилитик, недоносок, гадина, оборванец, мурло, проходимец, чучело и т. д. и т. п., что процитировать уже невозможно. Все время угрожает им колонией, расстрелом (за что?). Мне постоянно устраивает скандалы, а два раза даже стукнула — один раз табуретом, другой раз — веником. Свидетельнице Невенчанной, когда та попробовала заступиться, выкрикнула: «Три копейки цена такому свидетелю». (Невенчанная плохо видит, она инвалид первой группы по зрению.) Мать мою почти каждый день доводит до слез.

Старший сын Сергей очень переживает и за нас, и за себя, но сдерживается, и ему в голову не могло прийти ударить старую женщину. Мне сказали, что она пожаловалась на него, но нам она этого не говорила, так что про такое обвинение мы услышали впервые.

Мы стоим на очереди и мечтаем о том дне, когда выедем из этой квартиры; нельзя ли это как-то ускорить и расселить нас. Сколько можно так жить?

К заявлению в Домовой комитет гражданки Осталовой А. П.

Я, Финзен Луиза Кнутовна, сообщаю следующее.

1) Узнав, что Мариана Олафовна вернулась из дома отдыха, я пришла ее навестить. Оказалось, что М. О. простудилась и вынуждена лежать в кровати, во избежание осложнений. Когда я сидела около ее кровати, в комнату вошла Анна Петровна и спросила меня, сколько я еще пробуду. Я спросила: «А сколько надо?» А. П. ответила: «Я сейчас вынуждена на некоторое время уйти. Сергей спит, больше из нашей семьи дома никого нет, и я вас очень прошу накормить и напоить мою маму». Прошло некоторое время (сколько, я не знаю, на часы не смотрела). В передней был слышен шум, и Мариана Олафовна попросила меня выйти и узнать, в чем дело. Я вышла в переднюю и увидела полную женщину в переднике, которую я не знаю, и тут же был сын А. П., Сергей, который сказал, что женщина эта его разбудила. В чем дело, я так и не узнала. Потом, когда вернулась домой А. П., она пришла и сказала Мариане Олафовне, что из квартиры, которая под этой, приходила женщина и сказала, что у них залило водой ванную, и начались предположения — кто это мог сделать? М. О. лежала, Сергей спал, А. П. не было дома. Сергей заявил, что он видел, что у Ларисы Львовны была мокрая голова. Я этого не видела, только слышала об этом.

Хочу добавить, что когда это дело разбиралось (не в моем присутствии), мне сообщили, что «виновницей» оказалась я. Если я и мыла руки в ванной комнате, то никак не над ванной, а над раковиной, которая специально для этого сделана, ванная же существует для принятия ванн, да и физически нагнуться над ней мне было бы трудно из-за больной спины.

2) Я шла к Мариане Олафовне. На лестнице я увидела А. П. без головного убора. Я удивилась и сказала: «А это что такое?» Она ответила: «У нас дома неприятности, и я выбежала позвать людей на помощь. Поэтому и не успела одеться. Хорошо, что Вы идете. Пойдемте к нам — услышите, что у нас делается». У А. П. был ключ, и мы вошли без звонка. Входя в переднюю, я слышала разгневанный голос Варвары Акимовны. А. П. мне сказала: «Вы, как посторонний человек, зайдите на кухню и послушайте, что делается». Я сняла пальто, вошла на кухню и увидела раскрасневшееся злое лицо Варвары Акимовны, о чем-то спорившей с Марианной Олафовной, и растерянный вид Марианы Олафовны. При моем появлении В. А. сказала: «Ах, этот свидетель явился», — и замолчала. Когда я потом спросила у Марианы Олафовны: «Отчего же у вас опять шум, ведь В. А. предупредили, чтобы в квартире была тишина», М. О. сказала: «Из-за какой-то табуретки, которая стоит у окна, у нас неприятности».

«Моя дорогая Мариана Олафовна!

Вот я и в городе, завтра приступаю к работе.

Дома все благополучно. Сегодня приехал Нолли. Он съездил в Насекомово и привез Левушку. В настоящую минуту он спит, а Нолли где-то бродит. Должно быть, ночью уедут.

Василиса на даче. Аня и Катя здесь. От Любови Васильевны известий нет. Думаю, что беспокоиться нечего, — если бы что-нибудь случилось, сообщили бы.

Письмо Левы Вам переслали.

Катя много занимается, аккуратно ходит на консультации. Вчера она принесла известие, что на скандинавское отделение конкурс из пяти — один.

Вот Вам подробный доклад. Да, еще: Софья Алексеевна вернулась из больницы, немного хромает. Говорят, что все пройдет.

Очень рада, что Вы в Ульяновске и обречены на санаторный режим: значит, отдыхаете. Дорогая моя, родная, ведь это так Вам необходимо!

Я до последней минуты волновалась: а вдруг Вы не поедете...

Собираетесь ли покататься по Волге? Как погода?

У нас последнее время было много дождей и довольно холодно, так что приходилось надевать костюм и сверху плащ. Но я все-таки много гуляла. Люди говорят, что я хорошо выгляжу.

Передайте мой сердечный привет Валерии Петровне.

Вас крепко целую, как и вся Ваша семья.

Как пишет моя заочница: «Ждем ответа, как соловей лета».

Ваша А. Н.».

Квартира из четырех комнат. Старый фонд. Это значит: большая, как жилая комната, кухня, ванная буквой «Г», прихожая, в которой можно играть в крокет, еще коридор, еще тамбур и — дверь на лестницу. Из общей прихожей дверь в коридор, венчающий комнаты Анны Петровны и Марианы Олафовны. Три этих помещения являли собой одно, разделенное строителями двумя стенами в ходе капитального ремонта, которое занимала Анна Петровна с бабушкой своей Анной Вадимовной, братом Вадимом и Катей. После войны в комнату вернулись только Анна с дочкой.

До сих пор не могу себе простить две смерти — брата и бабушки. Умом понимаю, что себя винить не в чем. Но переживаю заново каждую. Брат. Его не взяли в армию. Глаза. Сердце. Он добился призыва. Они стояли в городе. В казармах. Что-то, что удавалось, я носила ему. В последний раз он выглядел непереносимо. «Дима, ты болен?» — «Нет. Все в порядке. Как вы?» Как мы? Бабушка уже умирала. Я не была у него два дня. Из-за бабушки. Но как считать себя не виноватой, если в эти дни можно было что-то сделать? Когда, оставив дочь и бабушку на соседку, я пришла, мне показали на сарай. «Он — там». Я знала, что в этом сарае. А в руку мне дали сверток. «Что это?» — «Просил передать». Развернула — хлеб, много. Он уже не мог есть. Нет, никогда не прощу себе Диминой смерти, я же помню, помню, как он, слабый, держался за прутья ограды, а сам спрашивал: «Как вы»? Бабушка умирала при мне. Истощенная, она не могла уже есть. «Отдай Кате. Сохрани», — отстраняла руку, зная, что опять вытошнит. Озноб колотил ее. «Укрой меня. Еще. Холодно». Я укрывала ее всеми возможными одеялами, пальто. Задыхаясь, она сбрасывала с себя все. «Ты душишь меня! Перестань! Я все равно умираю, слышишь?! Не души меня!» Но я же все слышала. И все видела, и ничего-ничего не могла поделать! «Темно! Почему так темно? Зажги какой-нибудь свет», — просила бабушка. И я зажигала коптилку, огарок свечи, но она ничего не видела. А утром, когда я готовила санки, сообщили о посылке. Для членов Союза писателей. Продуктовой. Со штампом столицы.

После победы с фронта вернулись Мариана Олафовна с Левой и няней Любой при них. Анна Петровна приняла их, а время спустя, внимая жалобным и, по сути, предсмертным письмам Софьи Алексеевны, забрала тетю из Дома престарелых. Когда в комнате появился отец Сережи и Димы, помещение было перегорожено шкафами, этажерками, ширмами и листами фанеры. Софья Алексеевна, подтягиваясь руками на шкафу, по утрам щурилась в пространство, вмещающее в себя диван и Анну с Ефремом на нем. Запеленгованная, старуха улыбалась: «Анна! Вы — спите?»

Комната, дверью близкая к кухне, числится за Невенчанной. Раньше, очень давно, словно на заре человечества или на другой планете — до Осеннего Бунта, отцу Невенчанной, профессору живописи Императорской Академии художеств, принадлежал весь дом. Теперь его могила на Коленкином кладбище охраняется, согласно установленной табличке, государством. Анастасия имеет в распоряжении комнату с окном во двор, где горизонт пересекает стена.

К Невенчанной вход свободный, но с условием хозяйки: «Не озорничать». Нарушив, братья дают тете Насте право себя выставить под аккомпанемент легких шлепков: «А ну-ка брысь! Брысь, пошли!» — посмеиваясь, их гонит.

Один в комнате находясь, Дима нервно обследует шкаф, отыскивая сладкое. Берет так, чтобы осталось незаметным. Не зная наказания за еду, делает так, чтобы сохранить некую независимость: «Могу не бррать — не бррал!» Если играет, то, отрываться не желая, ленясь, захотев по-малому, мочится в портфель желтой кожи. В нем толстые книги с листами в пупырышках. Для слепых. Чтобы не дать обнаружить свой поступок, дозирует мочу количеством, могущим, по его расчету, не оставить следа. Остальное — на стопки книг между этажеркой и кроватью, за полку, под кровать, через промежность блестящих прутьев.

Рыская в комнате, Дима заглядывает в ящики. Ничего не берет, конечно, но с наслаждением перебирает значки и пуговицы, хранящиеся в банке из-под монпансье, бабушкины боевые награды и перемежающие их дореволюционные кресты, монеты с профилем царя. Немецкие, болгарские. В ящике комода, где личные вещи, встречает тонкую ученическую тетрадь. В ней — стихи. Тети Настиным детским почерком. О боге, благодаря которому есть солнышко, небо. Птички. Мамины рассказы о страданиях Невенчанной в лагерях и на поселении за веру и якобы веры христианской распространение связываются с этими стихами. По желтизне бумаги. По замусоленности. По датам. Там верила она, что не оставит ее Господь.

Опыт Диминого внесемейного воспитания предполагал тут же бежать к Сереже, чтоб с братом вместе повалиться на пол со смеху: «Анастасия-то, а? Ну и ну! Солнышко!» — комментировали бы они поэзию. Но нет, он аккуратно кладет тетрадь на место. Выходит из комнаты. В кухню. К окну. За ним — стена. Деревья. А в комнате, во втором сверху ящике с левой стороны, в жухлой тетради, вклинившейся в документы и потертые сумочки, остались жить стихи.

Давным-давно мне снился этот сон,

Но никогда его я не забуду

Я поднимаюсь по дороге горной:

Налево у меня гора,

Покрытая цветами полевыми,

Направо тянется глубокое ущелье,

Все сплошь заросшее зеленым лесом;

А впереди с незримой высоты

Струится свет такой чудесной силы

И мягкости такой,

Как будто все прекрасное,

Что есть на свете: и правда, и любовь,

И красота —

Все, чем живут и дышат люди,

Воплощено в том свете неделимом.

В немом восторге я остановилась

И слышу — чей-то голос говорит:

«Дорога эта в Рай, а самый Рай

Еще далеко,

Он там,

Откуда льется этот свет чудесный».

На этом я проснулась.

И было мне, как будто я

Откуда-то на землю возвратилась

И видела не сон, а что-то,

Чего не выразить словами никакими.

И вот теперь, чрез много-много лет,

Я этот свет небесный ощущаю,

И он дает мне мужество и силы

Во все тяжелые минуты жизни долгой.

«Сколько часов?» — спрашивает Дима. «Одни», — улыбается Невенчанная. «Да нет, часов сколько?» — почти выкрикивает мальчик. «Часы — одни, а если тебя интересует, который сейчас час или сколько времени, то я тебе отвечу. — Анастасия Николаевна нажимает кнопку на корпусе. Крышка откидывается. Тетя Настя пальцами ощупывает пупырышки, капнутые на циферблат в точках расположения каждого часа. — Девять часов сорок минут».

Дима внимательно смотрит на старуху. Задумывается. Было ли ей так тяжело, что шутит она? Ему не представить, как она, такая немощная, выдержала лагерную жизнь, а она еще и шутит! Осталов думает о том, что его новые знания о старухе она в нем не предполагает.

«Моя дорогая Мариана Олафовна!

Выяснился мой режим дня.

Завтрак в 10-м часу, затем часов до 11 1/2 принимаю воздушную ванну, т. е. сижу в сарафане без кофты. Там меня легко найти. Это налево, не доходя до столовой, где мы с Вами были. Потом брожу. Обед в 2 1/2 ч. Тихий час от 4 до 5. Значит, в 1-м корпусе ком. 5. До шести часов околачиваюсь около дома своего, а после полдника до ужина (8 1/2 ч.) буду или на скамейках возле столовой, или там, где брала воздушную ванну.

Пишу на почте. В 20-ти минутах от дома отдыха. Здесь очень красиво. Забочусь о своем товарище.

Такое же письмо пишу в Насекомово, чтобы Вы обязательно получили мое расписание дня.

Извиняюсь за грязь.

Целую крепко и очень люблю.

Ваша А. Н.».

Акт обследования условий жизни учеников школы № 8 Осталовых Сергея и Вадима

Мы, нижеподписавшиеся члены родительского комитета школы № 8 Безжалостного района, произвели обследование условий жизни учеников школы № 8 Осталовых Сергея и Вадима, проживающих по адресу: гор. Петрополь, Безжалостный остров, 9-я Кривая, дом 5, кв. 3.

Оба мальчика не успевают по ряду предметов и в I и во II четвертях, а ведь в начальных классах закладываются основы всех знаний. Формирование идейности и патриотизма.

Мать мальчиков, Анна Петровна Осталова, работает постоянно в машбюро Академии ПАУК и по совместительству в школе № 916 Гопникского района учителем стенографии и машинописи.

В семье есть еще дочь, Екатерина Задумина, инвалид, болевшая в детстве полиомиелитом и передвигающаяся с помощью палки.

Тетя матери — Софья Алексеевна, у которой глубокий склероз, — ничего не слышит, не помнит, плохо видит, еле ходит, все время громко сама с собой пререкается, страдает недержанием мочи, ведет себя так, как ей хочется, без стеснения.

Площадь комнаты Осталовых 18 м2. Помещение имеет вытянутую форму и одно окно, две стены наружные. Комната заставлена шкафами и полками с книгами, которые необходимы дочери-филологу.

Члены семьи спят на раскладушках, так как нормальные кровати негде поставить. Сережа спит на полу, так как для пятой кровати (раскладушки) нет места. Нормальных столов для приготовления уроков у мальчиков нет. Для них сделаны складные столики, которые на ночь могут быть убраны. Есть в комнате нормальные столы, но на них помещаются пишущие машинки (русская и латинская) матери и дочери, которые дома готовятся к занятиям и печатают.

Заниматься на кухне не разрешает соседка по квартире Геделунд В. А., которая ненавидит ребят, оскорбляет их и других членов семьи, пишет клеветнические доносы в жилконтору и милицию, учиняет различные гадости.

Дети живут в ужасных материальных и жилищных условиях.

На основании изложенного и составлен настоящий акт для представления его в роно и Исполком.

Необходимо помочь семье в получении годной для нормальной жизни площади до подхода очереди, помочь мальчикам плодотворно учиться, для чего им необходимо иметь условия для занятий, отдыха и сна.

Молочко, Прах, Неиспанцева

Бесовский нос над неизменно влажными в узкой улыбке белыми губами. Сорокапятиградусным углом подбородок. Уши оттопырены, словно к голове прилажены две оладьи. Глаза по-звериному изменчивы. Благодаря им Варвара Акимовна получила прозвище Крыса, подобранное Львом Петровичем.

Перемещаясь по квартире, Крыса отражает в черепе, волос на котором меньше, нежели на голове запорожца, все четырнадцать лампочек коммунального пользования. Выходя на улицу, Варвара обряжает голову в мертвенно-зеленую шляпу с листиками и вклеенными кудряшками. Дома она в черном производственном халате. Валенках.

Энергия в старухе неиссякаемая. Она целый день мечется, словно у нее ущемилась грыжа, а если ночью Дима выходит в туалет, то непременно налетает на Крысу в общей передней. Варвара шуршит халатом и рубашкой, из-под него свисшей, и вручает мальчику на добрый сон напутствие: «Чтоб ты сдох, выкидыш», — уперев в него неподвижные квадратные глаза, и, шипя, исчезает. Делая свои первые шаги по квартире, Осталов запоминает падающие на голову слова: «Безотцовщину выпустили!»

Я чувствую, как меня преследует Варвара. Невидимая, в сговоре с силами зла, мешает мне жить. В отчаянии я призываю добрые силы и души умерших, меня любивших, — заступиться. Опеку их и помощь я чувствую, хотя они не всегда справляются с чарами Варвары. Но, может быть, так угодно Богу, думаю я.

У Крысы свои лампочки, а в комнате рубильник. На этажерке — колба с водой. Колыхание жидкости означает чье-то движение по квартире. Надо выйти. Для оправданности выхода в руке ковшик, а если нечего ухватить, не сообразив, то «дежурное» полотенце, готовое перекинуться через плечо, мотивируя полет из комнаты в кухню.

Дверь, обшитую алой кожей, как торт разделенную белыми полосами кабеля на ромбы, она запирает на два замка, выходя из комнаты. Еще наготове петля для замка-скарабея, сторожа от злоумышленников. Бронзовый рог «французского» замка тревожным бликом отвечает на электрический свет.

«Свое» электричество из соображений экономии не расходуя, смерчем сквозь темную переднюю несется Крыса. И только двери: хлоп, тресь. Скрип половиц. Короткая тишина. Снова — дверь.

Варвара содержит котов, которых Осталовы якобы поочередно травят. Сколько у нее зверей, никто не знает. Когда Крыса выходит, то животные сидят у нее на плечах, а те, которым не хватило места, висят, вцепившись когтями в халат.

Осталовы не начинают скандала и стараются ни в коем случае не дать повода к склоке. Крысам необходим лишь повод для свары. Предмет провокации внезапен. Кран в ванной: недотянут — капает, перетянут — не открыть. Дверь в кухню открытая — все запахи по квартире, закрытая — с чайником в руках не войти. Стартом скандала может случиться плита, залитая молоком или кашей. Истошно вопя, Варвара нападает на кого-нибудь из осталовского лагеря. На подмогу старшей — средняя. Алла к перебранкам не допускается, хотя часто и выставляется причиной.

Братья сравнивают скандалы с великими сражениями прошлого, разыгрывая их потом в комнате, воплощаясь в домочадцев, которые, в свою очередь, уже преобразовались в запомнившихся полководцев.

Войска расставляются на позиции. Анна Петровна, положив правую ладонь на левое плечо, посередь коридора. Катя — рядом. Мариана Олафовна с Невенчанной — у входа в свою комнату. Софья Алексеевна — в дверях «коридорчика». Братья переходят от одних к другим. Лев Петрович, как человек утонченный и ранимый, охраняется в комнате Любовью Васильевной. Варвара Акимовна, положив левую ладонь на правое плечо, изваянием у своей двери. Рядом Лариса Львовна, уперев руки в бедра.

В периоды улучшения отношений обе стороны делятся своими проблемами, которые позже, впрок, накопленные, оборачиваются во время ссор оружием.

Крыса работала бухгалтером. Чуя, что ею заинтересовались «органы», она изыскивает болезнь, дарящую шанс исчезновения. Недугом избирается туберкулез. План состоялся. Пенсия получена. Грехи преданы забвению. Все это и еще один эпизод поведала она Осталовым.

Борясь за присутствие «палочек», Варвара прибегла к хитрости. С плошкой придвинулась к чахоточному нищему, просившему на углу Лишнего проспекта, и, подав ему, промолвила: «Дедушка, плюнь в чашечку». Просьба Крысиная привела старика в состояние, ею не ожидаемое. Чахоточный взъерепенился и «обложил» Крысу «по-черному».

Теперь, в коммунальной передней, исчерпав арсенал словесных построений, могущих ранить соседей, Анна, изображая, как всем понятно, Варвару, пританцовывает с протянутой рукой: «Дедушка, плюнь в чашечку».

Независимо от отношений взрослых, дети должны дружить, считает Осталова и всячески поощряет совместные игры сыновей с Аллой. Варвара и Лариса, желая приручить мальчиков, дозволяют девочке кататься с братьями на велосипедах или в квартире играть в прятки. И даже как-то под Новый год Дима приглашен к соседям в комнату. Впервые попав, он оказывается в обстановке, сравнимой для него лишь с музейной. Здесь — старинная, прямо царская, мебель. Сервизы под стать обстановке. Книги. Какие здесь книги! (У себя братья строят из книг лабиринты, в которых блуждают рыцари.) Вернувшись в комнату, Осталов рассказывает Анне Петровне о виденном. «Это все было наше, — улыбается Осталова. — Вначале Варвара воровала у Анны Вадимовны: просто брала вещь и утаскивала в свою комнату. Бабушка увидит: «Варя, это, кажется, у меня стояло». — «Что вы, Анна Вадимовна, вы же мне подарили». А в войну, когда мы были на фронте, обчистила все до конца».

Здравствуй, сын!

Ты просишь вкратце изложить историю семьи, нужную для твоей работы. Так ли это необходимо? Впрочем, дело твое, а мне с каждым годом приходится решать все меньше и меньше вопросов. Хочу только попросить тебя обращаться с биографиями родственников осторожно. И не только потому, что это может на ком-то отразиться, а из элементарного уважения к семье.

У Олафа Готфридовича до брака с Анной Вадимовной была первая жена, к моменту встречи его с бабушкой умершая. От нее он имел сына Готфрида, который, женившись на польке, стал отцом сыновей-двойняшек — Олафа и Яна. Девочку Олафа, Елизавету, ты знаешь, сын Яна, Петр, к нам как-то приезжал, когда ты был совсем маленьким. Теперь, собственно, по линии первой жены Олафа Готфридовича они двое и остались.

От Анны Вадимовны дедушка имел сыновей Эммануила, Вадима, Льва и старшую дочь Мариану — твою бабушку. Дядя Дима погиб совсем мальчиком. Поступив в университет, он получил от Олафа Готфридовича деньги на учебу. Дима их проиграл в карты. Отцу он не мог сказать о случившемся, боясь его расстроить. Говорили, что погиб, когда чистил охотничье ружье, а сам он застрелился или это был несчастный случай — неизвестно. Ружье это выстрелило еще один раз. После Осеннего Бунта, когда новая власть боролась с остатками Режима, по всему городу искали оружие. Пришли и к нашим. Олаф Готфридович был тогда уже на родине, а бабушка, расстроенная смертью сына, не помнила про ружье, которое после смерти дяди Димы просила выбросить. Дворник не сделал этого, а спрятал оружие на чердаке, потом донес на Анну Вадимовну, что она хранит оружие, готовясь якобы к восстанию. Ночью ворвались с обыском: Дворник указал. Бабушку арестовали. Посадили в тюрьму. Вместе с ворами и проститутками. Гордая и самостоятельная, она и среди тамошней публики завоевала авторитет, и все эти изгои общества исповедовались бабушке в своих грехах или просили совета. Из тюрьмы она написала шуточное письмо-стихотворение Линейке. Он сразу же обратился к представителям новой власти с просьбой помочь Анне Вадимовне. Через день она была на свободе и новым посланием-стихами отблагодарила писателя.

Дядя Нолли умер в тридцать шестом году в Риге от чахотки. У него остались сын и жена, эмигрировавшие куда-то. Их след потерян. Ты помнишь чемодан с марками, переданный тебе мамой. Я просила тебя обращаться с ним осторожно. Он — дяди Ноллин. Могли сохраниться микробы. У него была мелочная лавочка, а сам он был выдающимся коллекционером. Когда бабушка приехала его хоронить, то только распродав самые ценные марки, смогла оплатить похороны и свою дорогу.

Дядя Лева. Жизнь его тоже не была удачной, хотя он сам себе много напортил, благодаря своему непостоянству и бесхарактерности. У него было две жены. Старшая — Эрна, состоявшая с ним в церковном браке, и младшая — Варвара, зарегистрированная с ним в загсе. Еще у него был ребенок, сын, от одной курсистки, но тот дом остался закрытым даже для Анны Вадимовны, которая опекала жен и детей своих сыновей. С Варварой дядя Лева ссорился каждый день. Даже дрались. В конце концов он бросил ее и вернулся к Эрне. Потом жил попеременно у одной и другой. Лариса, совсем еще кроха, подученная Варварой, сказала Льву Олафовичу, когда тот сделал ей как-то за столом замечание: «Ты меня не кохмишь, ты меня не поишь — ты меня и не учи!» Крыса же развлекалась по-своему. Выследив мужа, она развесила по городу объявления, возвещавшие, что по означенному адресу продается старый беззубый лев, шкура которого не настолько протерлась, чтобы не украсить жилье какого-нибудь добропорядочного гражданина. В углу листа она рисовала плешивого зверя. Эрна отвечала тем, что звонила Анне Вадимовне, хотя та не принимала участия в Крысиных опусах, и спрашивала: «Это квартира старьевщика?» Дядю Леву все это мало волновало, и он занимался своими делами: забирал у Варвары муку, которую она привозила от родных, и относил Эрне, которая вместе с сестрой пекла пирожки, кренделя — все самое необычное для того давнего голодного времени. Дядю Леву потом посылали сбывать эти выпечные изделия. Самому-то ему у Эрны немного перепадало: она держала трех огромных овчарок, и все лучшее отдавалось собакам.

Льва Олафовича забрали в тридцать седьмом году. Он служил в охране продовольственных складов. Что-то такое, толком не знаю, что у него произошло: Дядя Лева отправился сообщить, как говорится, «куда следует». И не вернулся. Анна Вадимовна пыталась выяснить, где он, что с ним, но, несмотря на ее имевшиеся связи, — безуспешно. А. Варвара и Эрна судьбой его не интересовались: Так никто до сих пор и не знает, что с ним приключилось. Если жив, то наверняка как-то известил бы нас о себе. Скорее всего — его нет на свете.

Жизнь мамы тебе известна. Если что-нибудь забыл или не знаешь, я напишу.

Варвара? В молодости она имела большой успех. Ее нельзя было назвать красивой, но была очень эффектна. Тогда только входили в моду мотоциклы. И вот, представь себе ее, всю разрисованную, что тоже лишь входило в моду, с сигаретой в зубах, с волосами развевающимися (это она к старости облысела), на мотоцикле. Когда ее брата забрали за спекуляцию, она просто прошла в здание тюрьмы к начальнику, села на стол, закурила и сказала: «Выпустите моего брата, начальник». А уж сама-то она провозила в поездах самые опасные грузы. И все — без пропуска. С улыбкой и хохотом. А когда Эрна с сестрой выкрали у нее Ларису, чтоб Варвару шантажировать, Крыса, поддев ломом дверь, ворвалась к ним в квартиру. У дверей, за которыми прятали Ларису, сидели овчарки. Недолго думая, Варвара собрала в кулак угол скатерти со стола, сервированного лучшей посудой к приходу дяди Левы: «Отдайте дочь, или сейчас все будет на полу». Они ей тут же вернули Ларису. Конечно, ты застал Варвару в комичном виде, и натерпелись мы от нее сполна, но, знаешь, почему-то мне с каждым годом все больше жаль людей, даже таких, как она, и, может быть, таких даже сильнее. Она же несчастна. Подумай, всей радости у нее было, что доставлять нам неприятности. Травить нас. Понимаю, что перед Варварой ни в чем не виновата, а наоборот, она сократила жизнь и моей матери, и тете Соне — всем нашим старикам, но даже перед ней мне вдруг бывает стыдно. За что?

Лариса. Она-то еще больше мне напортила. Не говорила тебе, но из-за нее мы расстались с Романом. Пока я служила за границей, а Лариса получала от меня продуктовые и вещевые посылки, она чернила меня в глазах мужа, мне же писала, что он неверен в браке. Сама навязавшись ему, она уверяла меня, что он ее изнасиловал. Это Роман — и изнасиловал?!

Ну, как говорила тетя Соня, «уадно». Я что-то все пишу и пишу, хотя не знаю, то ли это, что тебе нужно, и, конечно, тут много моего личного, женского, так что решай сам, как обойтись с «материалом». Еще не забывай того, что теперь, когда ты пишешь о детстве, многих из наших уже нет в живых. Подумай об этом.

Дима, чтобы подробнее все узнать, обратись к дяде Леве — он даже где-то записывал историю нашей семьи, он тебе поможет. И — будь осторожен.

Целую тебя крепко. Мама.

V

Паркет в комнатах. В ванной и туалете — пол каменный. В кухне, прихожей, коридорах — дощатый. Краска местами слезла, доски стали волнистыми. Там, где краска сохранилась, — ногам холоднее, чем на облезлом, выдававшем узор древесины. На стенах в туалете краска клеевая, желтая, облупилась, обнаружив под собой синюю. В распаде покрытия угадываются лица. Звери. Дверцы шкафов, буфета представляют собой целые картины, многозначные по содержанию: посмотришь так — царь лесной, иначе — страус. Паркет тоже населен существами. Вот — рак, а это — леший. Изменишь ракурс — птица неведомая.

Вечерами Дима подолгу просиживает в туалете. Нет здесь шума комнаты. Людей. Один. Сам с собой ведет он мысленные беседы. Забывшись, обретает голос. Играет. Стены, не крашенные давно, сплошь в выбоинах, которые служат укрытиями воинам, а воинами становятся клочки газет. Черные — целиком «плохие». Белые — «хорошие». Со шрифтом — неопределившиеся. Расположив отряды на своих ляжках и в складках одежды, Осталов начинает баталию. Бумажки трутся в пальцах, обозначая ранения. Мальчик отрывает от них по кусочку. Победители, «наши», конечно, запихиваются до следующего боя в щербинки на стенах: Поверженные, «не наши», сыплются в пасть унитаза и смываются напором воды. Так вам. Так!

Комната. Она большая и неизученная. Нагромождение мебели. Книг. Сколько открытий совершаешь, передвигаясь по ней! Брусок, ограничивающий движение двери, — это же целый остров. На нем может поместиться несколько пуговиц — героев твоей игры в пиратов. А розетка вентиляции тут же, на полу, в другом углу? Под ней томятся неведомые мученики.

Пространство между печкой и стеной вмещает братьев обоих. Они затаиваются в нем. Софья Алексеевна запрещает: «Заснешь или застрянешь — задохнешься. Один мальчонка...» Финал таков, что родители в дверях, а за печкой — посиневший мальчонка.

Пожар же может зародиться от печки. Выпадет уголек, закатится, а дым повалит — все растеряются, засуетятся, выскочить не успеют. Так же коварна электропроводка. Старая, коричнево-черная, с гусеницами пыли, она может загореться вдруг целиком. Тогда решай, куда бежать?!

Телевизор, радиола, пылесос, настольная лампа и прочие приборы от сети в состоянии не только убить током — воспламениться. На кухне — газ. Мало того, что им ничего не стоит задохнуться, если газа накопится много, — произойдет взрыв. «Погубишь всю квартиру». Крайне опасна духовка. Зажечь ее трудно и опасно. Из Осталовых решается на это только Катя. Или зовут Льва Петровича. Духовка сама собой способна затухнуть. «А газ-то идет!»

Вода. Если кран крутить небрежно — он сорвется, и жидкость хлынет — не остановишь. «Затопишь весь дом. А если где-то ниже этажом дети? Захлебнутся. За потоп матери будет не расплатиться». А если горячая, то пар проникнет в электропроводку и произойдет то ли замыкание, то ли всеобщий пожар.

Пользование уборной требует осторожности. При засорении «основного колена» содержимое не только осталовского гальюна, а системы всего дома попрет из их унитаза. Тут уж держись!

«Доуго ли?! Один встанет другому на плечи, третий на него. Вот и готово! — так рисует Софья картину ограбления квартиры. На третьем этаже. Сама же, будучи глухой, по лаю Джипки идет отпирать дверь и, формально спросив: «Кто там?» — тут же, не дожидаясь символического ответа, гостеприимно распахивает дверь, а если Анна долго не возвращается, подходит к перилам, где, облокотившись, перевешивается вниз и на каждое действительное или мнимое движение бодро спрашивает: «Анна! Это — ты?»

Маня умерла старушкой. От рака. Она была — старшая. Умница. Математик блестящий. Еще в гимназии, девчоночкой, говорит математику: «Ваше решение неправильно». — «Что такое? Как так?!» — «А вот так!» Взяла и написала. И ошибки доказала.

Оля на пять лет младше Мани. Красавица. Смельчак. Плавать никто не учил — сама полезла в воду. Маня ей кричит: «Не лезь — утонешь!» Смеется. И что же? Поплыла. А летом в имении Бахметевых вспрыгнула на лошадь, а ездить-то не умеет! Все и ахнули. А она поскакала. Андрей Георгиевич Бахметев спрашивает: «Она у вас — наездница?» Мы смеемся. Красавица была до старости. А умерла от работ. Под немцами. Таскала бревна. Учительница! Это же не баба деревенская! Да и те помирали. Шутка ли! Голод. Холод. Сна почти нет.

Алеша на год младше Оли. Закончил в Петрополе Военно-медицинскую академию. Когда учился, деньги, которые ему высылали, отправлял обратно, а сам, чтобы не нуждаться, давал уроки. После окончания учебы служил в полку. Влюбился в жену своего генерала. Полячку. Генерал заболел. Умер. Все, кто ухаживал за «генеральшей», вдову оставили. Алеша сделал ей предложение. Жили в Воронеже. Со всеми вместе. Алеша лечил бедноту. Пешком ходил огромные расстояния. А сердце-то больное. Ну и что? Не выдержало, разорвалось.

Шура была несчастна. Левая нога была у нее короче правой. Она хромала и очень стеснялась своей неполноценности. Один студент, молоденький, младше ее, сделал Шуре предложение, а она за него не пошла. Говорит: «Все сестры — для семьи, а я буду о себе заботиться? Нет!» Шура никогда не болела, была очень крепким человеком. А умерла в доме для престарелых. Простудилась.

Володя уже был студентом, когда связался с бунтовщиками. Они дали ему задание. Он должен был поехать в Петрополь. Все подготовили. А к нему прибежал гимназист и говорит: «В организации — провокатор. В Петрополе вас арестуют». Что же? Не поехать — подведет остальных. Поедешь — арестуют. А это что? Каторга! Володя разволновался. Расстроился. А сердце-то у него больное. Слабое. Ну так что же, внизу услышали шум, прибежали, а он уже...

Ваня был резвый, веселый, шутник. Его возненавидел латинист. Нарочно проваливал на экзаменах. И оставил в шестом классе на третий год. Срамота! А отцу какое горе?! Ваня отцу ничего не сказал — как это он его так огорчит?! Шутка ли, сын — третьегодник! Это что же — дурачок?! Учиться не может! Ваня все скрыл, а потом пошел на железку и...

Лида умерла в доме для престарелых. От рака. Она была на год младше Вани. Во всем — искусница. За что ни возьмется, все получается. И пироги пекла, и конфеты делала, и сшить могла что угодно. А фантазерка! Дома на празднике — представления. И костюмы, и декорации — все сама. И роль любую могла сыграть.

Нина — из сестер младшая. Баловали! Закончила гимназию. Маня устроила ее у себя классной дамой. За ней ухаживал преподаватель физики Утянский. Поженились. Родила сына. Имя было готово — Сашенька: А рожать-то пошла к каким-то людям, которые дома все делали. Их не знают. В каких отношениях Нина с Утянским — не знают. Нужен ли им ребенок — не знают. И что же? Все внимание — Нине. А когда она попросила принести ребеночка, ей отвечают: «Так он же умер. Задохся». Конечно, нас никого не спросили. Не посоветовались. А у нас врачи были хорошие. Знающие. В больнице. Все чисто. Все правильно. Второго родила — Алика. Тут уж нам сказала. Мы устроили. Утянский заболел чахоткой. Нина поехала с ним в Крым, а Шуре сказала: «Алик теперь твой сын». Крым Утянскому не помог. Умер. Нина вернулась к нам. У нее начался тиф. А когда никто не видел, она раскрывала окна настежь и стояла около них в одной рубашке. А на улице — январь. Крещенские морозы! Ну так что же! Заработала воспаление легких. И на Пасху — у всех праздник, а у нас — похороны.

Петя — самый младший. Закончил юридический факультет Киевского университета. Собирался поступить в Лесотехническую академию. Обожал сажать деревья. Женился на Мариане — дочери Анны Вадимовны, материной сестры. У них было четверо детей: Анна, Эммануил, Вадим и Лев. Купались, Алик заплыл далеко. Попал в водоворот. Петя бросился его спасать. Алик скрылся за поворотом. Петя — за ним. Аня и Нолли прыгнули в лодку — к ним. Петя скрылся под водой — сердце. Алик кричал, а когда дети подплыли — его уже не было. Утонул. Аню и Нолли спасли рыбаки. Им было не выбраться из водоворота. Крутило.

Софья Алексеевна живет прошлым. Она уходит в воспоминания так далеко, что порой считает себя девочкой, которой предстоит скоро учиться в гимназии, и спрашивает, где мама, где братья ее, а Мариана Олафовна, честная до абсурда, выписывает глухой учительнице на бумаге в клетку даты смерти всех ее родных. «А мама? А мама где?» — переспрашивает Софья. «Мама умерла!» — как приговор кричит Софье в ухо Мариана. «Мамочка умерла, — воздвигает глаза к небу Софья. — Господи! Забери меня!»

Через несколько минут, успокоясь, запамятовав недавнее горе, Софья Алексеевна обещает: «Я испеку пирог. Такого вы никогда не ели». Она кладет на колени книгу и смотрит куда-то. Может быть, в окно, может — на экран телевизора, который, впрочем, «не понимает». «Но не сейчас — после пенсии, — утешает себя Осталова. — Куплю муки, ябуок. Или с вишнями испечь? А?» — обращается в комнату. «С саго», — хохочут братья.

«Кто мне вденет нитку в иголку?» — через недолгий промежуток хитро озирается Софья, держа на раскрытых ладонях ларец со швейными причиндалами. — «Какое все стали выпускать дурацкое! Ушко — узенькое, точно его и нет вовсе. Нитка — толстая. Это уже не нитка, а веревка».

Вы совершенно не знаете истории семьи. Мария Вадимовна, моя мать, вам прабабушка, и Алексей Петрович, мой отец, вам прадедушка, имели десять человек детей. Шутка?! Нынче семерых по аппарату показывают. А у Бахметевых было шестнадцать! И никто не хвастал. Старшая — Маня. Потом — Алеша, Володя, Ваня, Маня. Нет, Маня уже была. Значит, Алеша, Володя, Ваня. Или Нина? Одним словом, десять детей. А теперь осталась одна Соня — старушка учительница. А была молодая. Веселая. Ладно. Алексей Петрович — бухгалтер. Он перевез семью в Воронеж, потому что в Петрополе стало тяжело с работой. Первым уехал отец со старшими детьми. Мы — следом. На дороге бричку обогнали всадники. В огромных меховых шапках. С факелами! «Кто такие?» — басом. А мама спокойным голосом говорит: «В бричке — дети Алексея Петровича Осталова». — «Проезжайте!» Искали листовки. А какие листовки, если едет мать с ребятишками? Ладно. Как приехали, выбежал директор: «Мария Вадимовна, вы?» Мама отвечает: «Я». — «Хорошо. Даю вам сразу дом с садом». А в саду, представьте, яблоки, вишни, груши — ешь не хочу! И корову дали. Жили очень хороню. Директор прислал двух девчоночек. Из простых. Обе — Маши. Мы их так и звали «Маша черная» и «Маша белая». Одна уносила грязное белье, вторая приносила выстиранное. Потом случилось несчастье. Погиб Володя. Он связался с бунтовщиками. Должен был ехать в Петрополь с поручением. А вечером ему сообщили, что всех предали и его будут ждать жандармы. Володя никому ничего не сказал, разволновался ужасно, а сердце — больное. Внизу услышали шум, поднялись, а он — уже все. Алексей Петрович как узнал — слег и умер от сердца. Когда отец умер, друзья отца сказали: «Если у отца семьи брата нет — семья погибла». А какой же брат будет возиться?! Десять детей на руках, и все есть хотят. Шутка?! Что же, всех в приют? Ладно. Мать страшно расстроилась. Куда ей теперь? Она ведь барыня была, не работала. Ну а делать-то что-то надо! Денег — нет. То, что собрали друзья отца, кончилось. Мама заглянула в одну кастрюльку — пусто, в другую — пусто, ну она поплакала-поплакала и пошла — куда?! — маляром!!! А что ж она там намажет, там же все простые, грубые, ругаются. Водку пьют. А она нежная, образованная. Ничего мама не заработала. Заплакала, пошла домой. Стала дрова рубить. Размахнулась и по руке себе — ах! Топором!!! Все сбежались: «Мама! Мама!!!» Кровь — хлещет! А мама спокойным голосом говорит: «Бегите за Алешей». Все засуетились, забегали — помчались, а ее оставили. Мама подняла глаза к небу и говорит: «Николай Угодник! Что же делать? Одна, а их, посмотри, — десять. А я — калека». Прибежали, привели Алешу, он учился на доктора, а у мамы все прошло, только на руке, где разрубила, — след. Как веревочка. Хорошо. Тогда Соня подошла к маме, обняла ее и сказала: «Я открою гимназию». Мама ей: «Шутишь. Ты же — девчоночка. Шестнадцать лет. Сама только школу окончила». А Соня свое: «Нет. Я помогу семье».

Маня, старшая, засмеялась: «Не получится». А Соня собралась и поехала. Одна! А там — завод, рабочие, грубые, невоспитанные. Ладно. Приехала. Нашла помещение. Приходят. «А кто учительница?» — «Я». Смеются. Кто ж поверит, что такая молоденькая и — учительница. Рабочие — старые, а ни читать, ни писать не умеют: Хорошо. Детей привели много. А потом приходит рабочий, а с ним девчоночка и мальчоночка. «Возьмите». А у меня гимназия-то женская! Ну, а что он один дома будет сидеть — скучно ему. Соня подумала и сказала: «Хорошо. Пусть приходят». Так что ж? Себя кормила и семье посылала. А на Пасху всем подарки привезла: Шутка? А рабочий, который привел мальчоночку, когда Соня уехала, написал: «Человеки умирают, а их добрые дела остаются». Для них-то я — умерла!

Зимой на Софье Алексеевне пальто шоколадного цвета с широким меховым воротником. Шапочка белая, шерстяная. Демисезонное пальто — хвойного цвета, шапочка тоже вязаная, изумрудно-черная. Вещи ее залиты супами и кашами. Вещей мало, и она хотя и забывает, куда их кладет, но помнит все. Когда братья прячут шапочку или сумку, Осталова очень расстраивается, потому что заменить исчезнувший предмет нечем и ей просто невозможно выйти из дома.

Направляясь в магазин, Осталова не планирует, что купить, а записывает на бумаге, чего не приобретать, и не потому, что витрины магазинов забиты товарами, совсем наоборот, из-за случайности попадания желанных товаров на прилавки. Так, скромно намереваясь взять «полситного и две городских», можно явиться в дом с тем весом бананов, который разрешили имевшиеся деньги. Желая взять «что-нибудь молочное» (потому что неизвестно, какое молочное окажется: только кефир в промокших пакетах и яйца или сметана и творожный сыр), возможно вернуться с томиком поэзии.

Очереди. Членистоногими червями испещрили они строгий план города: Очередь — это путь к награде, муки — за радость, счастье, которое ослепляет, когда, отстояв полдня, приобретаешь две пачки дрожжей (больше нельзя — должно хватить всем!):, а то — роскошь — десять (пересчитайте: десять!) рулонов туалетной бумаги, мягкой, розовой, согревающей плоть и душу, может быть, кто знает, равной раю.

Толпа. Люди — смотрят. Глаза их как бы безразличны — вначале. Время спустя — в них опьянение. Лица — расслаблены. Горожане следят за неторопливым ходом машины, которая перемещается как бы нехотя. За поступательным движением снега по эскалатору, и далее комьями и брызгами — в кузов неотлучно катящегося грузовика. А главное, то, что завораживает, — за двумя железными лапами, загребающими материал из куч, заготовленных дворниками.

Толпа — на краю котлована. Здесь — роют. Ковш экскаватора захватывает добычу, людские глаза перебирают грунт, заново ощупывают детали, подбираясь к кабине, где величественно съежился экскаваторщик.

Толпа припаяла взоры к насосу, который плюет рыжей водой, к подъемному крану, прущему блок дома, к теплоходу, кроящему воду, к точке-самолету, протыкающему картон неба, и белому шлейфу за ним. Толпа живет.

Выйдя на улицу, Софья Алексеевна теряется. Отправляясь в булочную, она на обратном пути забывает дорогу и долго плутает, пока кто-нибудь из знакомых не приводит Осталову домой. Ноги переставляет Софья тяжело, с паузой, и руки ее двигаются как у лыжника, отчего сумка с батоном и «половиной круглого» взлетает вперед-назад.

Софья Алексеевна повторяет одно и то же по нескольку раз на дню. Из года в год. К месту и очень удачно, тонко цитирует куски из поэзии. Иногда, ни с того ни с сего, как кажется братьям, но, как правило, чтобы их успокоить, каллиграфически выговаривает: «Лесом частым и дремучим, по боуотам и по мхам...» Потом, забыв, и даже не забыв, а перепутав последовательность, съезжает на проговоренные строфы, и так у братьев на глазах рождается сказка про белого бычка. Запамятовав стихотворение, смутясь, Софья спрашивает с улыбкой: «А дальше как? Не помните?» Они не знают, конечно, потому что с этого момента Осталова неизменно сбивалась на прочитанное уже, но охотно голосят стих сначала: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам...» Иногда Софья Алексеевна не может вспомнить первые строки и, обратясь к мальчикам, словно загадывает загадку: «А с чего начинается?» — «Зима. Крестьянин, торжествуя...» — они. «На дровнях обновляет путь» — Осталова. И вместе уже: «Его лошадка, снег почуя ...»

В те вечера, когда Анна Петровна оказывается не в силах уложить сыновей, она просит Мариану Олафовну их успокоить, и та, отпустив дочь мыть посуду, варить обед и совершать прочие дела на кухне, садится слева от дверей. В глубь комнаты ей пройти невозможно из-за разобранных раскладушек. «Ну, что вам сегодня рассказать?» — снимает очки Мариана. И глаза ее становятся очень большими «Про старшего!» — кричит Дима. «Про тыкву!» — просит Сережа. «Только договоримся, после рассказа — спать, — произносит Мариана. — Договорились?» — «Договорились!» — вопит Дима. «Про тыкву! Расскажи про тыкву!» — старается громче Сережа.

Когда Олаф Геделунд-старший ступил на землю нашего города — города не было, а лишь безнадежные топи, разделившие сто островов. Народом тогда правил царь. Он и построил город. У Геделунда оставалось всего три копейки. На них шкипер купил необхватную тыкву и ел ее, сидя на набережной. Случилось так, что мимо проходил царь. Вел себя царь всегда просто. Одеждой не отличался от несостоятельных подданных. Пищу принимал самую простую. Олаф был, можно сказать, великаном. Под стать государю, который на три головы возвышался над процессиями, его сопровождавшими. Завидев здоровенного, скромно одетого человека, кормящего себя тыквой, царь приблизился со своей свитой. «Хотел бы ты у меня служить?» — без предисловий спросил владыка. «Хотел бы», — ответил Олаф. «О, да ты — чужеземец», — заметил акцент государь. «Я — с той стороны моря», — выпрямил Геделунд руку. «Что ж, посмотрим, такой ли ты крепкий, как кажешься», — рассмеялся царь, а придворные уже катили бочку с вином. «Испей-ка вина из моего кубка», — велел царь и до краев наполнил кубок, вес которого не все взрослые могли выдержать. «Да смотри, чтоб единым духом», — добавил владыка. Стиснув руками кубок, Олаф опустошил его. Не упал и даже не пошатнулся. «Да ты — молодец!» — с размаху ударил его в грудь царь. Иноземец не покачнулся. Только глаза его на мгновение изменились. Словно жизнь в них остановилась. Царь заметил это, но рассмеялся только: «Таких людей я люблю!»

Софью Алексеевну навещает ее ученица Фаустина Мироновна. Она следила за миграциями учительницы и теперь регулярно наведывается, сообщая свои новости. Фаустина малого роста. В очках. Лицом — сморщенная свеколка. Обнимает Софью. Целует. Долго беседуют. Вспоминают прошлое. Рассказывают, как у кого из учеников Осталовой сложилась жизнь. Учительница, судьбу очередную дослушав, удивленно приближается к Фаустине: «Умеруа?» Ученицу удивляет, что, сказав что-либо, Софья повторяет фразу как бы про себя, шепотом тихим, но слышным.

Обои порваны. Лоскуты их поникли увядшими лопухами. За теперешними обоями — другие и третьи, так до семи пород бумаги друг за дружкой впритык. Чем старше они, тем тяжелее рисунком и цветом, словно создать желали некую надежность. Иллюзию. Штукатурку скребешь пальцем — неприятно. Все равно колупаешь и на ноготь смотришь. Под ним — мел.

В стене — щель. В ней — клопы. Ногтем их не зацепишь. Лучше всего иголкой. Самой крупнокалиберной из набора. Клопы — бедствие. Неимоверно расплодившиеся, пикируют они со стен и потолка. Ловишь их ночью, давя набрякшее твоей кровью тельце. Нюхаешь палец — резкий, сладкий запах, запоминающийся. На простынях от ночной расправы — красные пятна. Словно от ягод.

Не выдержав, Осталова устраивает ночную облаву. Заспанные, раздраженные, пересекают женщины комнату с тапками в руках. В ночных рубашках они как два колокола. Кровопийцы семенят, пытаясь спастись, к щелям. Оттуда их выскребают шпильками. Женщины палят вампиров зажженными спичками. Братья тоже встают (какой тут сон!) и как два карателя безжалостно истребляют вурдалачьи семьи.

Мать и сестра представляются мальчикам гигантами. Бюсты их, бедра, особенно бедра, просто притягивают своей обширностью. Выразительностью. Обняв маму за талию, щекой прижимаешься к ее бедру, и мир становится надежней. Обожая спать в маминой постели, сыновья закидывают ногу на ее таз и засыпают. Анна любит, когда мальчики чешут ей спину. Почесав, они просят того же от нее. Найдя угорь на спине, Дима спрашивает Осталову, можно ли его выдавить. Она предполагает последствием этой процедуры — рак. Мальчик не верит в такой кошмар и, получив согласие, заботливо выдавливает из ее спины паразита, сине-черная голова которого выстреливает первой, а затем бело-желтый стержень, что вместе напоминает червя, обитающего в ягодах малины.

Телевизор, экран которого с ладонь Анны Петровны, безукоризненно гипнотизирует братьев своей серо-голубой жизнью. С непривычки трудно определить, что для чего является фоном: пулеметные очереди машинок — телевизору или, наоборот, «Катин» Бах — тети Сониной декламации, или — наоборот. Мальчики же смотрят телевизор в любом распределении шумовых эффектов.

Фильм. Красные стреляют белых. Белые вешают красных. Красные рубают белых. Перепутав героев, не зная, за кого болеть и кричать «кых!», Дима спрашивает Анну: «Кто — наши? Это — наши?» И, наставленный, болеет за «наших». «Наши — не наши» — прочно усвоилось мальчиками, определяя отношение к человеку, в зависимости от его принадлежности к какому-то полюсу.

Джипка, обнаружив в экране мяч, кидается на аппарат, тыкаясь в экран мордой. Гогоча, братья ее оттаскивают. «Джипка уронит машину», — объявляет Софья.

Когда передачи кончаются и диктор зачитывает программу на день грядущий, Дима дразнит его. «Диктор ведь все видит и слышит. Смотри, приедет к нам, как ты себя тогда будешь чувствовать?» — предупреждает Анна. Мальчик решает не искушать работника телецентра. Но трудно ему удержаться от гримас, и внезапно, сам не ожидая, корчит рожу или, что совсем уже, наверное, неуловимо, вываливает язык.

Друзья дома картину застают такую. Анна Петровна и Катя барабанят по клавишам машинок, сидя друг против друга у окна. В углу, за спиной Осталовой, — телевизор, информирующий о речи Нехлопьева, о том, что вот еще чуть-чуть — и страна очутится в благоденствии. Установленная на телевизоре радиола воспроизводит итальянцев. Софья Алексеевна, успокаивая Диму, читает по памяти басни. Сережа спит, и из-под одеяла две головы — его и Джипки. В углу, у двери, — радиоточка: концерт духовой музыки. Дима, подражая пению итальянцев, плющит гвозди для пластилиновых рыцарей. Промазывает. По пальцам. Орет. Снова бьет.

Комната — пять шагов на три. Мебель. Гардероба трехстворчатых — два, буфет — один, комод — один, полки книжные в два яруса — по две. Днем, когда постели собраны, свернутые на диване матрацы сбоку — как пирожное «рулет» или как кишки в брюшине на листах анатомического атласа. Еще стулья «венские» — шесть штук. Табуретки — две. И еще кое-что.

Как все это разместилось — непонятно. Сейчас автор пытается в черновиках воссоздать планировку — тщетно. Выручала Осталовых, безусловно, высота стен. Громоздить вещи оказывалось возможным почти на четыре метра. Братья буквально жили на шкафах. На буфете. Там играли, ели. Дрались. Но — не спали. Это — запрещено. Семейная техника безопасности не допускала этого. «Упадешь — убьешься! Искалечишься — еще хуже. Матери-то какая обуза». И через паузу: «Помощник!»

Хаос вещей царит в комнате. Не разбирая, перекладывают кучи со стула на диван. С дивана — на чемодан. Обрастая таким образом еще новым количеством предметов, скопления становятся трудноразбираемы. В них чулки, учебники, тапки, трусы, собачьи поводки, арбузные корки, несколько пластилиновых рыцарей.

Комната полна опасностей. Телевизор, стоящий на потерявшем переднюю ножку столике, падает, если его заденешь. Раскладушки, стоит на них лечь, сами по себе складываются. Дверцы шкафов сами по себе распахиваются, поддавая тебе по ягодицам или тараня в лоб. Наиболее коварны — книги. Они внезапно сыплются на тебя стопками. Книги — везде. В буфете. Под раскладушками. Между окон. Больше всего из-за них страдает Катя. Издания, валящиеся девушке под ноги, — причина переломов.

Вместилищем самых разных предметов является «машиночный» стол Анны Петровны. Разбирая его, Сережа встречает помимо карандашей, скрепок, спичечных коробков, упаковок из-под медикаментов, монет всех эпох, резинок, авторучек, булавок, зеркалец, ниток, иголок, календариков, фотографий, ножниц, ключей, брошек, блюдец, значков, вилок — окаменевший мандарин с медалью иссохшей плесени на помятом боку и свою «чешку».

Оставшись один дома, Дима задумывает уборку. И тут же приступает. Вещи разбросаны так и много их настолько, что распределить предметы ему не под силу. Охапками заталкивает их в комод. Шкаф. Не уместившиеся кучей громоздит на диван, раскладушку, накрывая сверху мамиными и сестриными халатами. Расставляет в буфете посуду. Там, где полки видны через стекла, вытянутыми прямоугольниками вставленные в дверцы, располагает посуду самую роскошную. Бокалы. Подбирается к машинкам. Работу трогать нельзя. Но ради порядка идет на риск быть, в крайнем случае, отчитанным. Раскладывает стопки бумаг. Копирку. Драпирует машинки халатами. Скатертями. Пишет маме записку: если хочет лицезреть джинна, сотворившего уют, пусть произнесет что-либо — и джинн появится. Записку прислоняет к вазе, поставленной на стол. Ждет. Окно занавешивает звездный занавес. Лампочки — в окнах. Грустно. Одиноко.

До чего грустно, когда темнеет. Уходит день, и хоть знаешь, что через несколько часов, стоит только поспать, растечется по небу желток рассвета, зачирикают птицы, — нет! Не превозмочь тоски заката! И с тихой болью разбираешь свою постель, ложишься, озираясь, словно на небо, но где оно? — четыре стены, в окне — дом. Чужие окна.

Подходит Джипка. Бодает лбом колени. Мальчик треплет ее за ухо. Легонько языком лижет нос — нельзя, но что это по сравнению с внезапной тоской. Прижимает собачий нос зубами. Джипка замирает. Осталов валится на раскладушку. Тащит к себе собаку. Утыкается носом в шерсть.

Глаза закроешь — в черноте дрожат кольца. Желтые, красные, синие. И вдруг пятна цветов самых разных, как монпансье, и лица сквозь них все отчетливей, а только всмотришься — узнать, запомнить, — пропали или изменились так, что знаешь — других людей уже лица, и напрягаешься снова, а все напрасно.

Спишь.

Беспорядок кухонного хозяйства заставляет Диму приступить к уборке. Он моет тарелки, ложки. Кастрюли. Переставляет с места на место предметы, приводя строй утвари к гармонии. Меняет коричневые и пыльные газеты, устелившие полки, на белую бумагу. Глянцевую. «А ложки? Потри их шкуркой, чтоб блестели, — советует Варвара. — Смотри, как потемнели». Мальчик хватает приборы и усердно трет. Они, покрываясь царапинами, светлеют. Споласкивая, Осталов разглядывает вензеля на основаниях. «Что ж ты наделал?! — всплескивает ладонями Софья. — Это же — серебро!»

Огорченный, Дима сидит на кухне. Лариса колотит деревянным молотком по мясу. Заговаривает. О няне Любе. Называет неграмотной и неумной — мальчик соглашается. «Ее ни в один дом приличный на порог не пустят». Да, да, не пустят. «Такая и украсть может». Может, может.

Утром — Любанчик. «Что ж ты с Ларкой во всем соглашался?» — «А я — нарочно». — «Я так и думала. Правильно».

Осталова стремится достигнуть порядка в комнате. Нанимает людей. Первой «помощницей» после рождения сыновей становится Надя — почтальон, живущая на последнем этаже. Муж ее — в прошлом шофер, а теперь приемщик стеклотары в овощном магазине. Витя — сверстник братьев.

Чтобы мальчики выросли «настоящими парнями», им, по убеждению Анны Петровны, необходимо дружить с ребятами из «трудовых семей». Для развития добрых отношений с Витей Осталова устраивает «эскимосские сани». Она запрягает спаниеля в санки, Дима, Сережа, Витя барахтаются в санях. «Джиппи! Джиппи!» — просяще зовет Анна. Собака тужится, хрипит, сдавливая горло ошейником. Сдвигает санки. Ребята едут. Переворачиваются. Джипка, разыгрывая лютую ярость, набрасывается на детей. Покусывает. Весело всем.

Надя приходит убирать квартиру. После нескольких уборок Осталова не может отыскать обручальное кольцо, пачку облигаций, шестьсот рублей (донехлопьевских). «Не пойман — не вор», признано в семье Осталовых, а словами Марианы Олафовны: «Сам не видел — не говори». Надя продолжает убирать в дежурства Осталовых квартиру, а в их комнате — по мере нарастания беспорядка. Теперь пропажу обнаруживает Софья Алексеевна: «Я видеуа, как Надя, когда развязывауа белье, своровауа простынь». Анна обрушивается на старуху с упреками: «Женщина бедная! Муж — пьяница! Даже если и взяла, ну что с того?! Нам-то хуже не будет?» Это действительно так. Софья не возражает, а лишь поджимает губы в сарказме и кивает головой, что означает: «У вас седая гоуова, а ум еще дитя».

Надя отдаляется от Осталовых. Пытаемая раковыми болями, больше года мечется женщина на своей кровати. Пьяный муж не в силах подать ей воды. Сынок — «любимый, единственный» — сетует, забившись в угол: «Ай, да не кричи так, мама! Умерла бы ты поскорее!» Мариана Олафовна подымается на пятый этаж и ухаживает за Надей.

Анна Петровна возвращалась домой в одиннадцатом часу. Августовский вечер захлебывался в ультрамарине. Рядом с домом Осталовых квадратный сад. Через сад — дом. Стена его глухая — красная. По ней растет виноград. Вьется по стене, по веревкам, по леске. Проволоке. Дети ищут в листьях ягоды, но их нет. Штукатурка на стене местами осыпалась, обнаружив кирпичи. Кое-где она выпучилась: ударишь ногой — исходит пылью, как растоптанный дождевик. Ограду сада часто меняют. Ни на одной не останавливаются. Замена — каждую весну. Толстые железные пруты меняют на прутики. Черную краску — на салатную.

В распахнутых воротах сада стояла девочка. Под носом ее присохли грязные сопли. Безгрешные, как у котенка, глаза были немного раскосые. Осталова удивилась одинокому ребенку. На шее у девочки висел на бельевой резинке ключ. Большой и старый, на тоненькой грязной шейке плохо одетой девочки он выглядел как сказочный, который единственный способен, может быть, отпереть таинственную заплесневелую дверь, за которой будет много ласки. Еды и ласки.

Девочку зовут Дусей. Живет она с мамой и братом в полуподвале. «Мама ушла с каким-то дядей, Митя — в больнице». Дома — крысы. Девочка их боится и ждет, не появится ли откуда-нибудь ее мама.

Осталова дошла с девочкой до ее дома, оставила ее матери записку и привела Дусю к себе. Сыновья уже спали. Софья Алексеевна, на стуле сидя, задремала, уронив на пол книгу и очки. Анна оставила девочку в комнате, а когда вернулась с тарелкой разогретого супа, Дуся уже спала. «Чья это девчоночка?» — спросила Софья, разлепив веки. Пытаясь объяснить тете, как познакомилась с ребенком, Осталова разбудила бы детей, поэтому она коротко написала все на бумаге и подала тетушке очки, а подняв с полу книгу, прочитала название «Миллион блюд из сухарей». Отложив записку, Софья ничего не сказала, только скорбно улыбнулась, что было, конечно, одобрением.

Разбивший полночную тишину звонок испугал Осталову. Сигнал не прекращался до тех пор, пока Анна Петровна не открыла дверь. На пороге ей явилась почти карлица, худая, словно истощенная болезнью, с изможденным лицом серо-зеленого цвета. Телесная миниатюрность сочеталась с горильими глазами, женщина выглядела свирепым гномом. Носа у нее как бы не было вовсе, а только две проруби ноздрей. Рыжий покров волос не защищал треугольные уши. Они пылали. Одета она была в тренировочный костюм, поверх него — травяного цвета форменная дворницкая куртка, которая распахнулась, и грудь женщины, обтянутая трикотажем, выглядела не больше, чем у мальчика в период созревания. «Где мои дети, там и я», — проворочала языком гостья.

Через несколько минут Паня восседала за столом, держа на коленях дочку, что по пропорциям соответствовало двум сестренкам, играющим в «дочки-матери», пичкала Дусю конфетами и печеньем, приговаривая: «Дома, доча, такого не поешь», — рассказывала о своей судьбе.

Думаете, я знала, откуда у меня Митька взялся. Думала, это игра такая. Мне и было-то пятнадцать, когда родила. Нас в войну с матерью фрицы угнали. Мать умерла. Я по всему белу свету поездила, вот только ни одного языка не выучила. А вернулась в Петрополь с Митькой. Отец мой тогда женился, ребенка себе сделал, а от меня отказался. Говорит, жила без меня и дальше проживешь. Через год у меня Дуська родилась, а отец еённый жениться обещал, а у него, оказывается, жена и сын были. Ушел от меня. Вот я и осталась с двумя. Специальности — никакой. В школе два класса окончила. Детей много б еще родила, да узнала, как их на свет не пускать. Теперь — дворник. Площадь дали.

Осталова попросила Паню помогать ей в поддержании чистоты и порядка. Женщина охотно согласилась заявив: «Я вообще чистоплотная. А если что лежит, то пусть золото, а у меня медь, то мне чужого не надо». А получив приглашение являться с детьми, Паня, всхлипнув, повалилась на колени, преследуя отступающую в испуге Осталову. «Маленькая женщина глубоко несчастна», — заключила Софья, когда гостья исчезла.

«Ана Петровна милая!

Пожалуста выручети деньгами 2 рубля очень очень вас прошу и 2 рубля я вам должна за это все отмою полами так зарплату не получила всю удержали за квартеру и получила на руки 1р. 36 коп. а сейчас выписали Митьку и их нечем накормить хоть караул крычи пожалуста выручети не останусь в долгу

Можит что нужно постирать то в понидельник после работы приду только передайте Дуси

Ана Петровна не от кажите в любезности

Паня».

Паня приходит утром. Анны Петровны нет. Дима и Софья Алексеевна. «Я — голодная, — сообщает Паня. — С того утра ничего не ела». — «Поджарь себе картошки и поешь», — предлагает Осталова. Паня идет на кухню. Чистит картошку. Жарит. Возвращается с шипящей сковородкой. Ест. «Голодная», — безнадежно выговаривает Паня. «А ты еще пожарь», — улыбается Софья. Жарит. «Спасибо, Софья Алексеевна, — идет мыть сковородку Паня. — Теперь легче».

«Сережа, сбегай к Пане, а то наше дежурство, а она не приходит. Скажи, что я прошу ее к нам прийти», — попросила меня мама. Я отправился к Бедновым, которые живут во флигеле в глубине нашего двора. Звонка у Паниной двери нет, а когда я постучал, мне никто не открыл. Еще раз постучавшись, я решил, что никого нет, но потом подумал, что Паня, наверное, пьяная. Бывая подряд каждый день и не покидая нас до вечера, «маленькая женщина» вдруг пропадала. Все знали, что в эти дни у Бедновой — запой. Она пила много и папиросы из зубов не выпускала, жалуясь после на «толчки в сердце». Я вышел во двор. Подошел к окну Бедновых, которое вровень с землей. Перед окном — бачки с мусором. С пищевыми отходами. Когда я приблизил лицо к стеклу, то сразу понял, что за ним происходит. Увидел Паню, лежащую на своем, подобранном в нашем же дворе, диване. Юбка ее была задрана и почти закрывала лицо. На Бедновой лежал парень в одной тельняшке. Мне сжало горло будто веревкой. Оно! Оно! И была в этом удушье неизведанная сладость. И предчувствие. Я задохнулся на мгновение, а потом, дрожа, сел, прислонясь к мусорному баку, на землю у окна и не отрываясь смотрел на то, что, как в цветном сне, происходило в подвале.

Чтобы организовать пространство, Осталова прибегает к услугам Федора Кирьяновича. Суходревы живут под комнатой Анны Петровны. Старший сын плотника досиживает срок. Младшего частенько встречают лежащим посреди блевотины под лестницей черного хода. Жена Кирьяновича — кондуктор. Сам он пьет все, что обнаруживает свойства текучести и обнадеживает запахом. Осталова называет Федора «золотые руки», а то, что пьет, то жизнь такая, а он «человек добрый, но слабохарактерный».

Во дворе дома на скамейках сидят старухи. В черно-коричневом пальто, толстая, повязавшая голову зеленым платком, с рваной кожаной сумкой, с неподвижными парусиновыми глазами, — братья зовут ее «лидер», — повествует, как терпит она от соседей — сволочей Суходревов. Все это почему-то интересно слушать, Может быть, потому, что похоже на подглядывание. Тем более чего-то нехорошего.

У глухой стены флигеля буквой «П» галереи, иначе говоря, двухэтажные сарайчики для барахла. Жизнь в районе галерей бойка и весела. Ребята носятся по крышам. Тетки с подушкообразными ягодицами выбивают ковры. Сушат белье. Мужички «соображают». Молодежь любит друг друга в подходящих малопосещаемых местах.

Суходрев оборудовал в своем чулане столярку. Он ладит Осталовым полки под книги, и хоть получаются они «не ахти», титул «золотые руки» с Кирьяновича не смывается. С лицом, словно проморенным марганцовкой (братья шепчут: «Индеец»), седой, с глазами, будто залитыми йодом, входит он к Осталовым в спецовке, пропахшей деревом и политурой, и, ползая на коленях, замеряет стену рулеткой. Пальцы мастера дрожат и не золотые вовсе, а как все руки — от запястья коричневые.

Поздно вечером, ночью, сверху доносятся удары. Падение. Крик. Мотыльками спархивает штукатурка. «Что это?» — «Сын отца бьет». — «Так надо подняться». — «Нет, нет, не надо». И, продолжая печатать, напряженно поглядывает Анна на потолок.

Сыновей, чтобы выросли «мужчинами», Осталова старается приучить к труду. Она приобретает детский набор столярных инструментов, а Суходрев, за определенную плату, привлечен просветить мальчиков в мастерстве. Кирьяныч никак не может собраться начать факультатив. Он ограничивается вводными беседами о назначении денатурата и политуры.

Комплект инструментов изымается у братьев и передается Пане для Мити после того, как Дима сам «осваивает» инструмент. Полумертвый от злобы, бросается он на Сережу с ножовкой. Софья Алексеевна прижимает мальчика к себе. Накрывает руками. Чуть помедлив, Дима хватает ее по руке. Через рукоять он чувствует боль Софьи и то, как рвется старческая кожа.

Изыскивая более безопасный способ приобщения сыновей к труду, Анна подряжает работницу сберкассы, знающую семью Осталовых, предложить мальчикам распространение аншлагов с призывами хранить деньги в сберкассе, покупать лотерейные билеты и прочее. Ребята соглашаются. Женщина сует им через аркообразное отверстие в стене пачки бумажек.

Первое время братья опускают листки во все почтовые ящики, навещая каждую парадную. Также предлагают кассирам в магазинах. Потом бумажки — только повод слоняться по таинственным дворам.

Чужой двор. Забегаешь. Мусорные бачки. Кошки. Дверь черного хода. Окно. За стеклами — лицо. Приникает, словно снится тебе. Глаза смотрят пристально, точно через силу. На тебя.

Или просто на улице. Идешь мимо домов. Вдруг — как толчок. Скашиваешь глаза. За окном — лицо. Оно прижимается к стеклу, ползет по нему как улитка, когда проходишь мимо. Оглядываешься — смотрит.

Тебя, запах твой, что ли, чувствуют старухи, сидящие на скамейках около дома. Взгляды их, шевеленье губ провожают твое движение.

Лучший способ привить детям любовь к животным — содержать их, считает Анна. И какого только зверья не перебывает у Осталовых. От сверчков и до собак. И конечно, собаки — наиболее любимые животные, друзья.

Подарив Джипку брату, Анна сдержала слово, и вот они едут выбирать обещанного щенка. Это — эрдельтерьер. Но который из четырех черно-желтых кутят, кувыркающихся в квадрате дощатого загона? Владелица суки демонстрирует каждого, перенося его на стол. Один, по счету последний, напускает лужу. «Этот!» — кричит Дима. Щенок куплен.

Хозяйка диктует Осталовой режим питания собачонки. Дальнейшие консультации — в клубе служебного собаководства. Осталовы везут щенка на такси. Братья спорят, кому держать собаку. Анна замечает, что щенку холодно, и устраивает его у себя за пазухой.

Пса нарекают Фредом в память об эрделе, которого Анна держала в молодости, будучи замужем за отцом Кати. Когда кобеля приводят с улицы, от него пахнет морозом. Запыхавшийся, счастливый, он ждет, когда стянут с него намордник, если не произвели этого на лестнице. Намордник он ненавидит. Трудно на него напялить эту клетку для челюстей. Когда сдергивают, эрдель радуется, обретая полноценность.

Еще будучи щенком, Фред обнаруживает способность заглатывать разнообразные предметы. Так, жертвой его становятся шахматные фигуры, пластмассовый кубик с цифрами на плоскостях, оловянные солдатики, пуговицы. Монеты. Всей семьей Осталовы ждут, когда пес соберется «по-большому». Не выводят его на прогулку. И вот, к их радости, под Димины «урра!», Сережины «ну и ну!» вылезает из собачьей задницы верхом вперед пешка. Или блеснет в колбасе кала и брякнет об пол металлический шарик от детского биллиарда.

Воспитанием Фреда занялась Катя. Провинившегося, пытается драть ремнем. Он рычит из-под стола, и братья думают — сейчас кинется, и страшно им и весело. Сестра убеждает пса выйти, по-мужски принять дозу воспитательного средства. Пес не намерен выбираться. Он щелкает зубами на покачивающийся перед его наморщенной переносицей поводок. Катя, сложившись буквой «А», уперев одну руку в больное колено, лицом недалеко от морды Фреда, а второй рукой собирается выволочь кобеля из его убежища. Вот-вот бросится он. И что же будет? Катя упадет, опять сломает ногу. Анна Петровна как все это переживет? Но Фред, точно считаясь с Катиной искалеченной ногой, не нападает, и все как-то само собой улаживается. Осталова успокаивает Катю, Софья успокаивает Фреда, суля ему бутерброд, братья никого не успокаивают. Одним словом, все нормализуется.

Джипка была не так кротка, сколько коротка и не могла выделывать Фрединых номеров. Он же крокодильим глазом мерцал из-под стола и только зазеваешься — щелк! — твой бутерброд энергично заглатывается. А иногда прямо с тарелки, вывернув шею (благо — не волк!), зажмет в зубы — и под стол. Пнешь — рычит.

Сам небезупречный в поведении, пес воспитывает братьев. Он не позволяет им драться. Стоит мальчикам сцепиться, как эрдель хватает кого-то за ягодицу и щиплет, доставляя очень неприятное ощущение. Или за рукав — и оттаскивает. Каждый, намереваясь драться, пытается использовать собаку против брата.

Фред не пускает мальчиков на подоконник. «Туда нельзя! Скорей слезай!» — кричит Софья Алексеевна, и пес прыгает, хватая за ногу или рукав, стаскивает на пол.

Братья любят вместе с ним выть. Застонут, подражая собачьему вою, пес присоединяется, и видны в его воющей пасти два клыка, и горе такое в плаче его неподдельное, что смолкнешь, обхватишь его за шею, повалишь, а он тут же закапризничает, якобы рассердится, зарычит, сморщит нос — Фредик!

Осталова сообщает детям — псу не больно, когда тянешь его за хвост, порода такая, а вот фокстерьеров за хвост вообще поднять можно. Братья радостно верят Осталовой и тут же изо всех сил тягают Фреда за хвост. Кобель морщит нос. Клацает зубами. Вот — потеха!

Анна узнает также, что эрделей не стригут. Выщипывают. Существуют специалисты, которые определенно знают, какая прическа надобна той или иной породе. Осталова отыскивает такого профессионала. Это Ольга Кокон, девушка чересчур полная, голосом выражающая абсолютную в себе уверенность.

В первый раз, когда Ольга приходит делать тримминг, она закладывает в пасть несносному Фреду чулок, фаршированный тряпьем. Кобель неистово жует, якобы ногу парикмахера, скашивая багровые от бешенства белки на мучительницу.

Никак не получается, но, впрочем, никто и не стремится определить Фреда на случку. Девственник, раздираемый страстями, повисает он то на шубе почтенной профессорши из заказчиков Осталовой, то на бедре любой из мывших у Осталовых пол женщин. Когда, беснуясь с мальчиками, пес принимается «насиловать» кого-то из братьев, возмущенная Софья приказывает: «Анна! Накажи Фреда! Собака развращает детей!» И, взором обведя возможных гостей: «Про пуохого чеуовека так и говорят — собака!» Не дожидаясь вмешательства Анны, старуха берет полотенце и хлопает пса по заду, которого наказание это только подстрекает к «разврату», и, воспламененный, энергичней принимается он оттопыривать зад.

Диван у Осталовых один, и только когда Диме исполнится восемьдесят три, вернее, шестнадцать лет, он возьмет в рассрочку второй. На раскладушках братья спят до тех пор, пока специалисты не обнаруживают у них распоясавшийся сколиоз. Тогда Анна заказывает дощатые щиты, обитые фанерой. Их изготовляет Кирьяныч. Щит кладется на раскладушку. Сверху — матрац.

Но спать мешает мальчикам не сколиоз, а Фред. Девственность, может быть, является причиной его беспокойного сна. И когда ночью он, беспечно заснувший под чьим-то ложем, пытается выкарабкаться на свободное пространство, то неизбежно скользит когтями по полу и в отчаянии быть раздавленным телом, которое начинает над ним шевелиться, рывком берет вес, и раскладушка, покачиваясь, мечется по комнате, сталкиваясь с соседними ложами и лишая сна всю семью, до тех пор, пока Фред не выныривает из-под своей ноши и не забирается под другую раскладушку, чтоб через час прокатить ее арендатора.

А однажды пес зацепил за болтавшуюся пружину верхнее веко и орал, пока сам же не высвободился. Анна лежала все это время на той самой раскладушке и, отложив книгу, боялась пошевелиться, чтобы собаке не пришлось еще хуже. Сережа пытался понять, как это могло произойти, а Дима отсиживался у «наших», многократно пересказывая, как все случилось, и не возвращался, пока не смолк собачий крик. Софья приготовляла Анне бутерброды, а что происходит, так и не поняла и только, прикрыв наполовину веки, повторяла: «Вот тебе и раз!»

Ночью Софья встает по нужде, пока годы не заставляют ее опаздывать с подъемом. Она считает своим долгом и мальчикам предложить «генерала», шепча: «Ну, скорей! Ночь-то длинная!»

Утром Софья просыпается раньше всех, зажигает свечу и с подсвечником карабкается на буфет, на самом верху которого живут желтые часы, и, если они показывают нужное время, начинает побудку. «Вставай! Опоздаешь!» — отсчитывает старуха метрономом фразу тому, кто залежался. Но поднять братьев составляет сложность — большую, чем уложить, и эффективней всех это получается у Марианы Олафовны, которая просто поливает их холодной водой из ковшика, а они не смеют ей грубить, из всей семьи единственной, и только однажды, юношей, Дима доведет ее своим поведением до слез, и она упадет в «коридорчике» на колени, колошматя его кулаками в грудь и повторяя: «Ну что я тебе сделала?!» И потом, час спустя, скажет: «Когда-нибудь, через много лет, ты вспомнишь об этом и тебе станет очень стыдно». А у него еще не пройдет испуг от победы над несокрушимой бабушкой, но он уже будет знать, что когда-нибудь действительно вспомнит не только это, но вообще все, что причинил миру дурного.

Когда Диму принесли из роддома, Сережа очень обрадовался. Ему было полтора года. Он — говорил. Долго смотрел на брата. Наблюдал, как старшие возятся с новорожденным. Потом, видя, что младший привлек все внимание к себе, брат произнес: «А тепехь унесите его обхатно».

В семье живет няня Люба — Любовь Васильевна, нянчившая еще братьев Марианы Олафовны. В семью она попала совсем уж смолоду и своей не завела, хотя отличалась привлекательностью и добрым нравом. Отдала же всю жизнь вначале братьям Марианы, потом Анне и ее троим братьям, потом Кате, Сереже, Диме. Младший Осталов завершал круг ее жизни, и любила она его больше всех.

Живет няня Люба в Левиной комнате. Она занимает вещами третью часть корабельного буфета, который еще Олаф Геделунд-старший сотворил сам и перевез через море. Буфет с пузатыми ящиками и ручками из слоновой кости. Там, где фурнитура отсутствует, Лев Петрович вбил гвоздики, а некоторые из них обмотал изолентой.

Сундук с тряпьем стоит напротив кровати, еще два саквояжа под ней и жестяная банка из-под зеленого горошка — она служит старухе плевательницей. Чемодан с облигациями, золотыми вещицами и прочими ценностями хранит Мариана Олафовна, и не где-нибудь, а на дне гардероба Невенчанной, в комнате которой живет, целиком уступив сыну свою площадь. Считая себя «по гроб жизни» обязанной Анастасии Николаевне, Мариана обихаживает Невенчанную как ребенка.

Лев Петрович зовет няню Любанчиком. Она — старше всех женщин в квартире и раньше всех умрет. В молодости глаза ее синели как два василька, теперь, выгоревшие, отразили в себе немощь старости и выпучились, словно дивились самим себе, чего-то еще ждущим. Один глаз со временем перестает видеть. Отказывает постепенно и весь организм. Ноги — фиолетовые, с красными нитями сосудов, ступни и голени не дают старухе покоя, а братьям внушают ужас. Летом няню Любу увозят родственники. В деревне дети ловят Любанчику пчел, суют насекомых в мешок, который старуха натягивает на свои черничные ноги, и переступает ими, и охает, когда жалят пчелы.

Читает няня Люба еле-еле, а увеличенные линзами очков глаза ее — как у ребенка, и она водит пальцем по газете, складывая синими губами слова. «Когда я только приехала в Петрополь, начала учиться читать, а Анна Вадимовна, покойница, меня увидела и спрашивает: «Ты сюда читать или работать приехала?» — вспоминает Любанчик, сидя на кровати, не доставая носками изуродованных старческими «шпорами» ног, обутых в земляничного цвета с белой оторочкой туфли, до пола. Вдруг проворно выволакивает из-под свисшего одеяла сине-зеленую банку с изображением земного шара и, отхаркнув с возможной силой, сплевывает в посудину, а Дима глядит на колыхание нового островка мокроты в банке и не ощущает разницы в их возрасте. Ему — семь, ей — восемьдесят шесть, — ну и что?

Жена Льва Петровича, Валя, как только появилась на территории Осталовых, запретила братьям переступать порог бабушкинянилюбыдядилевиной комнаты. На шум в коридоре вырывается из помещения в черных мужниных шароварах и пунцовой футболке, под трикотажем которой задорно болтаются, выявляя свой объем, выпуклые, как многоваттные лампочки, груди. Не дожидаясь ее крика, ребята ретируются в комнату.

Первый раз мальчики увидят Валю на улице, выгуливая вместе с Анной Петровной Фреда. Как огурец прыщавая, шествует она рядом с Левой, ростом приходясь ему ниже груди. Безрадостно встречает она их улыбки и наклоны голов. «Почему она такая прыщавая?» — спрашивает Дима, когда они разошлись. «Она работает со свиньями», — куда-то в пространство молвит Анна.

Лев зовет жену Мышь, Мышуха. Валя его — Левик. Но это не гарантирует их от скандалов. А ссорятся они постоянно. Женщина орет на мужа, и он срывается, и оба они перекричать друг друга стараются, в уши вбить оскорбительные слова. Валя может крыть матом. Лева — нет. Он тонок в построении фразы, колющей, сверлящей жену. Валины матерные композиции водопадом окачивают мужа. Диалоги их вначале сдержанны. «Кобель непутевый». — «Перестань». «Онанист вонючий». — «Замолчи». — «Педофил копченый». — «Валя!» Стон, и слезы, и восклицания. Кто — мужик, кто — баба, уже не угадаешь. Как женщина, молит замолчать жену, атаки не выдерживая, и потом, палец выставив и водя им, из угла: «Я — жертва!» — «Ты подлец! Как ты мог не сказать мне?» Каждый скандал заканчивается обвинениями в вырождении рода Геделунд-Осталовых, причиной чего, считает Валя, явился брак Марианы с братом своим двоюродным Петром.

«Мышухе нужны витамины», — накануне получки произносит Лева, а в день зарплаты с полной сумкой яблок с гордым и возвышенным лицом вступает в дом. Яблоки мелкие, жухлого, травянистого цвета. Братья робеют перед Левой и входят к нему с самым дурацким видом, будто бы зашли не то по ошибке, не то против воли. На столе хрустальная ваза, она представляет собой блюдце с зубчатыми краями, покоящееся на высокой ножке, имеющей опорой круглое основание. Как гнездо — яйца, хранит она плоды, на сей раз столь жалкие. Рыжим персикам и песочным бананам нежиться бы в ней, а еще поверх них и вперемежку — янтарным гроздьям винограда, и так, чтобы несколько их, а то и прядка лежала у основания вазы. Обязательно.

Вечером Осталовы смотрят фильм: красные громят басмачей, преследуют по пятам мохнатошапких всадников. Вдруг иные звуки добавляются к многоголосью, копытной дроби, хлопкам выстрелов с экрана и стуку машинок. Не взрывы это, не пальба, а барабанные залпы в стену. Руки Анны, руки Кати над клавишами застывают, на сыновей Осталова сердито-взволнованно смотрит, хоть не виноваты ни в чем, но стыдно им сразу. Грехи есть, и головы в шеи вжимают. Оправившись, уверенно и нагло взглядывают. Анна не на них уже, а на стену уставилась, и глаза ее моргают часто-часто. «Что это?» — спрашивает Сережа. «Не знаю», — Осталова в ответ, словно ее отрывают от дела, а сама смотрит на стену. Диван у стены. Шкаф. Комод. На нем аквариум. Фотографии собак присобачены к обоям пластилином. Репродукция «Юдифи» на кнопках. А в стену — очередью пулеметной — стук. Не выдержав напряжения, Дима вылетает из комнаты и заглядывает к Леве. В позе распятого к стене спиной примкнул он, а Валя мечет в него цвета неспелого миндаля яблоки.

На следующий день братья к дяде осторожно заходят. На среднем отделении буфета стоит ваза. Яблок в ней горкой так же. Каштаново-карие.

Валя привозит Осталовым в пол-литровой банке двух вьюнов. Учит, как содержать их. В первую же смену воды выскальзывают они из рук, потому что, извиваясь, тычутся в ладони, и братья, выпростав от щекотки руки, разжимают пальцы. Один вьюн юлит на кухонном полу, и няня Люба сгребает его в полотенце. Второй прыгает за стол, и, отодвинув его, Дима сам уже славливает рыбу в тряпку.

Банку ребята меняют на литровую. Ставят на солнце — больше некуда. Под лучами вода быстро зеленеет. Мальчики ленятся менять, а главное, теряют вдруг всякий интерес и сочувствие к рыбам. Так бывает, что, не улавливая даже причин, перестаешь чем-то заниматься, кому-то помогать, кого-то любить. И скоро обнаруживают вьюнов плавающими кверху брюхом. Братья расстраиваются, мучают себя за лень и хоронят рыб во дворе у дома, уложив их скрюченные тела в коробку из-под домино. Полосатые, с усами, похожие на клоунов, они очень полюбились Осталовым и, по их убеждению, обладали юмором, щекоча им руки и выпрыгивая на пол.

Зимой, чтобы утешить племянников, Валя привозит из загородной поездки уклеек. Бидон полный: нечем рыбам дышать, и как только открывает она посуду, несколько пресноводных выпрыгивают. Ребята водворяют беглецов. Идут на кухню. Использовать для рыбьего жилища Анна разрешает старую кастрюлю без ручки и таз с эмалью поврежденной. Уклейки в поисках воздуха выпрыгивают из проруби, говорит Валя, бьются недолго и примерзают. Она подобрала этих обреченных и — дарит. «А хатытэ — сварытэ», — предлагает Валя. Вода, как учит она, должна отстояться. Сейчас — нет. «Нэ нада, малышки маи! — нервничает Валя. — Кхакым-ныбуд скалярам атстаивай!» Наполняет емкость. Переправляет рыбок. Они вялые и полусонные. Двух Валя выдергивает и резко бросает в ведро. Вот как это просто! Жизнь — смерть!

Мальчикам нравится держать в руках рыбешек. Скользкие, пульсирующие боками, они полны жизни. Так мало тела и так много жизни! Часть питомника уносят в школу. Оставшиеся почему-то вымирают. «Дарагые! Им нюжна праточный вада!» — утешает Валя.

Чтобы увлечение могло перейти в призвание, Осталова приобретает аквариум. У рыбок — новое жилище. Жизнь их — рай: Еда сама сыплется в воду. Никто не нападает. Водоросли гладят проплывающих рыб. Лампа в рефлекторе просвечивает их тельца. Был бы рай, если бы не куб аквариума.

Рыбки все равно дохнут. Что же делать? Как выручить их, беспомощных? Бессловесные, не выражая своей боли, качаются они поплавками, умирая. Берешь в руки: мертва? Мертва.

Мягкость в воспитании должна сочетаться с жесткостью, считает Анна и, наказывая, закрывает сыновей, не зажигая света, в ванной. Если не запирает, то они высовываются, постоянно оборачиваясь в темноту, нет ли там какого страшилища? Когда задвижка защелкивается, то через какое-то время дверь очерчивается пепельным кантом света, в полосе которого можно различить пальцы. Уверенный, что помещение полно чудовищ, начинаешь попискивать, и на скулеж твой Ларка обычно отворяет дверь.

Темноты боишься очень и вечером выйдя из комнаты, попадая в черноту коридора, не закрываешь дверь, чтобы, очутившись в пласте помидорного света абажура, дотянуться до выключателя, — щелчок — и апельсиновый свет насыщает цветом корешки книг на полке в нише, пальто на вешалке. Обои. Вроде — никого. Крякнет распахнутая створка двери в переднюю. Тут бегом уже, потому что до выключателя, что примостился на стене над тумбочкой, не дотянуться. Вытянувшись на цыпочках, нажимаешь кнопку. Нет, не горит. Что же это?! Еще. Еще! Лишний раз — погасло. Вот. Наконец. За спиной уже масса чудовищ. В любой миг вопьются они в тебя. Самое коварное там, за выступом стены, у входной двери.

В туалете почти не страшно. Только поглядываешь вверх, где чернеет прямоугольник вентиляции. Оттуда может нагрянуть беда. И еще. Из унитаза. Изо всей силы поэтому тянешь за фарфоровую ручку, огромной каплей повисшую на цепочке, привешенной к бачку, не умерщвляя, конечно, а только лишая чудовище возможности вылезти.

Путь обратный — бегом. Бывает так, что в темноте прихожей головой врезаешься в мягкий живот няни Любы. Она охнет, ты — закричишь, погладит тебя по голове, перекрестит повернувшегося спиной, прикасаясь щепоткой пальцев, поковыляет дальше.

Герои книг — страшные герои — оживают ночью. Они затаиваются по всей квартире. Я вижу их. Занавески становятся двумя молчаливыми великанами. Они могут неожиданно сгрести меня в охапку и упереть невесть куда. Свет луны подтверждает мой страх, выкрадывая части шляп, носы злых существ, запрудивших комнату. У двери, за одним из шкафов, явно спрятался кто-то. А под столом?! Несколько злодеев только и ждут, когда ты заснешь. Страшно. Безвыходно. Все спят. Никто не подозревает, что кругом беспощадные монстры. Начинаю скулить. Вначале тихо. Совсем уж про себя. Потом, набавляя силу, до мышиного писка. Громче. Еще громче. И когда со сна всполошится мама: «Сынок?! Тебе плохо?» — «Не знаю. Стррашно».

Но обычно изголодавшиеся по сну мама и сестра не воспринимают высоких частот моего стона. Тата — глуха после бомбежек войны. Серегу не волнуют мои звуки, и только Фред подходит ко мне и упирается носом, словно ледяным соленым огурцом, в лицо. Собака! Топлю лицо и ладони в его кудрях, но разве может пес утешить меня? Объяснить, почему мне так плохо, так одиноко, почему я лежу здесь, в этой комнате? Кто я? И кто существо, которому я скажу это единственно произносимое Ты? Кто это? Смерть?

Неодолимый страх овладевает тобой. Тошнота в животе. Слабеют руки. Тело. Нечто угрожает тебе? Но что? Не знаешь. Не можешь понять. Где источник страха? В чем? Кажется, все зло мира против тебя объединилось, избрав проводником любого из твоих обидчиков или просто шум. Скрип. Откуда в тебе этот страх перед людьми, перед темнотой и болью, жизнью и смертью, будущим и прошлым? Откуда неверие людям, одиночество до безумия, внезапная дрожь перед чем-то, кажется, безобидным. Бытовым. Откуда?

Просыпаешься ночью. Лампа дает свет на две машинки. Мама и сестра печатают. Глаза их красные. Лица устало напряжены. Смотрят на тебя: «Кофе с нами будешь пить?» — «Да». — «Нет, кофе тебе рано. Чай». Готовят стол. Пьем. Ты — в постели. Они устало сидят на венских стульях. Серега спит. Тата спит. Со стены из полумрака смотрят Олаф и Анна Геделунд. Фред всхлипывает во сне. Дергает лапами.

Когда нет школы, спишь долго-долго. Сколько хочешь. Потом еще валяешься — лень вставать, хотя противно болтаться в постели. Тогда сражаешься с подушками. Борешься с пуховым мешком, валишь его на себя, будто враг тебя одолевает, но потом, в последний миг, сбросишь его, ударишь несколько раз сильно, еще сильнее, еще сильнее и — со всего маху — наповал.

Утром — темно. Софья Алексеевна, охая, выкорчевывается из раскладушки, бренчит спичками, запаляет свечу и тянет руку вверх к буфету, озаряя циферблат. Рано еще. Братьям видно это из постелей. Старуха настойчиво не может сообразить, который час, и считает, загибая пальцы на левой руке. «Тетя Соня, ложись. Рано», — неустойчивым со сна голосом просит Анна. «Сейчас поудевятого. К девяти мальчикам в гимназию», — чеканит Тата. «Да не полдевятого, а без четверти шесть!» — раздражается Осталова. «Что?» — щурится Софья в полумрак комнаты, направляя свет в сторону изможденного лица племянницы. «Без четверти шесть!» — кричит Анна. «Что?» — силится расслышать Софья. «Шесть! Шесть!» — надрывается Осталова. «А-а-а, — улыбается старуха. — Так бы и сказауа. А ты кричишь. Я думауа — часы врут». Она задувает свечу. Укладывается. Во мраке скрипит раскладушка.

В школу. Во второй класс. Мама уже впереди. Она опаздывает на работу. Я отстал. Мне страшно. Она не видит меня. Не оглядывается. Я кричу ей. Нет! Так же спешит, не оборачиваясь. Что же делать? Мне не догнать ее. Плачу.

До школы один переход через улицу. «Очень опасный», — предупреждает тетя Соня. Я пересек проспект. Теперь — длинное здание техникума, переулок, который словно канавка на шоколадном батончике между кварталами, и — школа. Вдруг вижу над собой небо. Черное. Зимнее. Светлячками на нем, как блошки на жуке-навознике, — звезды. Что на них? Кто? Все это бесконечно? А с чего началось? Что-то должно было быть вначале? А я? Я умру когда-то? И все? Сейчас вот иду в школу. Говорят, это необходимо. Но что может быть в жизни необходимо, если все мы умрем? И я, и мама, и брат, и Фред. Наши рыбки. Все! Не будет нас! А все останется таким же. И школа... Но о чем же людям думать, как не об этих главных вещах: о бесконечности мира и о нашей жизни. Что важнее этого?

Наверняка кто-то очень на меня похожий — нет! — точно такой же, как я, находится сейчас где-то, и мы повторяем мысли друг друга. Но встретить я его никогда не встречу. Понимая, что еще кто-то, конечно, очень усердно за меня обо всем думает, тем более о том, что меня волнует, я все же напрягаю свой ум, силясь понять, как это может быть без начала и конца? Что такое жизнь? Но нет — решения нет. Только черное небо и пупырышками звезды на его влажном, безразличном теле. Тоска перехватывает мое горло. Слезы. Внезапно в спину — толчок. Лечу мордой в сугроб. Добрые друзья-одноклассники, возрадовавшись встрече со мной, торопят в школу.

Опять опоздал. До тошноты страшно, и даже не страшно, а неприятно, отвратительно переступать школьный порог, но делаешь это, потому что не шататься же полдня по городу, а главное, не побороть себя в исполнении установки дом — школа. Раз вышел — значит, дойдешь. У раздевалки — дежурные, и на главной лестнице, а черная до первой перемены перекрыта. Красные повязки дежурных как рыбьи плавники. С ребятами кто-нибудь из учителей, и улыбается тебе навстречу, и протягивает руку за дневником.

В школе с Димой беда, катастрофа — он засыпает. На первых же минутах урока, чуть остынув после «переменного» бега, он засыпает. В первом классе, за полтора месяца учебы, сон на уроках в нем не развился. Но со второго Осталов впадает в летаргию. Объектом шуток для Клавдии Адамовны становится его сон. Не в силах противоборствовать одолевающей дремоте, мальчик расползается по парте, а вокруг вращаются иллюзии.

Увлечение Димы в минуты бодрствования — рисование. Рисует он в основном «рожи» и собак, а если попросят, тогда что угодно — пистолеты, тигров. Русалок.

Как-то на уроке вдруг представились Диме все ребята зверятами. Шарф — маленький, с ушами на свет красно-прозрачными и глазами как днища двух консервных банок — оказался лемуром. Сиков — совсем уж крошка, вонючий и плаксивый, обернулся тушканчиком. Бормотов — явный пеликан, да к тому же в очках. Сама же Клавдия со ртом, дугой перерезавшим лицо от скулы до скулы, и зобом, подушкой легшим на грудь, — жаба.

В классе товарищем их становится Марк. В школе Гейзера считают странным. С годами больше — ненормальным. И в выпускном классе — потерявшим разум. У братьев всегда оказываются товарищи — изгои коллектива, как, впрочем, и сами они, Осталовы. Гейзер смугл, курчав, весел и чрезмерно полн. Подобием лохматого паука катится он в перемену по диагонали рекреации, сшибая первоклашек. От активных движений у него — колотье. Клавдия Адамовна хранит для Гейзера склянку с балдокардином. «Ему бром пора назначить, — замечает медсестра, по кличке Свинка. — Они рано созревают». А после медосмотра — врачу: «Еще один обрезанный».

После уроков Осталовы вылетают с Гейзером на набережную, потом — по Десятой Кривой до Бывшего проспекта, и все это бегом, с хохотом, огорашивая друг друга по голове портфелями. Марк моментально мокрый. Капельки на его лбу мерцают бисером. Страсть его — машины, и, завидя редкую модель, он кричит: «Оппель! Оппель!»

Осталовой кажется, стоит нанять репетиторов — и дети тотчас обнаружат гениальность в физике, математике или, может быть, исправят двойки. Во втором классе, когда сыновья переходят из «Г» в «А», Анна Петровна нанимает классную руководительницу для внеклассной помощи им, «одаренным, конечно, но недопонимающим». На урок Осталова приводит сыновей к наставнице домой. Диме учительница исправляет почерк. С Сережей решает задачки. Получив перо из рук Клавдии Адамовны, Дима пишет, пожалуй, недурно, почти как она, но это недолго, пока не иссякнет флюид учительницы. После же подражание аккуратным буквам-домикам сменяется его нечитаемыми каракулями.

Говорит Клавдия, лицо к тебе придвинув, слегка иногда поплевывая. Запаха дурного изо рта нет. В комнате пахнет бумагой. Чернилами. А может быть, по́том ее и дочки, широкоплечей, которая кромсает ножницами ткань, локтем о стан машины швейной опершись. Спиной к Осталовым, за столом, лицом в стенку, — курчавый сын. Муж Клавдии — на диване. Может быть, спит. Сочувствие к его судьбе приходит к братьям позже, в разговоре взрослых: «Алкоголик».

Анна Петровна не жалеет сил, чтобы не только выявить, но и развить сыновьи таланты. Веря в их наследственную способность к языкам, Осталова устраивает мальчиков к Агате Юльевне — немке — языку же немецкому обучаться. У Агаты — учебно-воспитательный комплекс. Братья учатся считать, петь, рисовать. И — немецкому. Почти все ее общение — по-немецки.

Агате Юльевне — семьдесят семь. Властное, умное лицо. Глаза воспалены. Волосы, седые, подобно пене, зачесаны веером, как грива. Лев. Она — больна. Ноги оперированы. После операции, вспоминает, ей вообще запретили самостоятельно передвигаться. Выйдя на порог больницы, Агата распорядилась: «Дворника и палку».

Желающих воспитывать своих потомков у Агаты много, но не все становятся ее учениками. Цыганенка, искусавшего на уроке девочку, наставница выгоняет из учеников. Толпа родни роится следующим днем на лестнице. «Не выгоняйте, бога ради!» — падает на колени мать озорника, прижав губы к ладони немки. «Встаньте, — приказывает Агата. — Я решаю один раз. Уходите».

Не имея охоты вынести мусорное ведро на помойку, Дима заявил Анне: «Не желаю!» Следуя указанию Агаты сообщать о всех проступках сыновей, Осталова телефонирует немке, сейчас же требующей мальчика к аппарату. Только что съеденным обедом рвет Диму от ужаса перед наставницей. «Не пойду», — твердит, готовый умереть. Это — первое непослушание Агате.

Три сестры живут с немкой. Марта — старшая, ста четырех лет, скрученная как бублик. Ольга, девяноста двух лет, ощущается братьями гораздо более «мягкой», чем Агата. Вильгельмина возрастом следует за Агатой. От нее тоже не исходит Агатиной «твердости». У Вильгельмины ученики. Двое.

В доме песик — Тобик. Карликовый пинчер. По команде Агаты танцует на задних лапках, тявкает, за что получает кусочки сырого мяса, которые, брошенные, ловит. Проглатывает. Стоит немке похлопать по дивану, как Тобик на него вспрыгивает.

В клетке две канарейки. Братьям разрешается кормить птиц. Приносить воду.

Придя на занятия, Осталовы еще в дверях, перегоняя друг друга, громко принимаются докладывать о всех грехах, перемежая обязательный немецкий с русским.

За каждый проступок — свое наказание. За произнесение дурных слов наставница обещает надеть на язык столько зажимок для занавесок, сколько слов произнесено. «Das sind Klammern»,[1] — показывает Агата. «Ich setze die Klammern auf meinen Finger»[2]. Она подвергает экзекуции свой мизинец. «Ich nehme sie ab»[3]. На пальце черные вмятины. Выступает кровь. «Und wehn es mit der zunge probiere?»[4] — смотрит строго.

После жалобы Осталовой на то, что сыновей, особенно Диму, вечером никак не уложить в постель, Агата говорит мальчику: «Heute wirst du bei mir schlafen bleiben»[5]. Словно глухой, настораживается он, различая смысл страшного приговора. «Geh zu Wilhelmina Juliewna und sag ihr, sie sell dir ein Stuck Zeitungspapier geben, was wirst du dir unterlegen. Und schlafen wirst du im Korridor»[6].

VI

Для гармоничного развития детей Осталова каждую осень определяет их во всевозможные кружки Дворца пионеров. Случается так, что мальчики оказываются записаны в кружки самого различного профиля: шахматный, легкоатлетический, кукольный, собаководческий, фехтовальный, плавательный, хоровой, стрелковый, боксерский, литературный.

Начало кладется с платной секции обучения фигурному катанию при стадионе имени Жилова. Ездят туда трамваем. На гималайских медведей похожи братья в черного меха шубках с белыми шарфиками, в черного же меха ушаночках. Варежки на резинках продеты сквозь рукава. Шаровары глубоко-коричневого цвета. Обувшись в ботинки с привинченными лезвиями коньков, братья выпрыгивают на стеклянную сковороду катка. Дима, который не может навостриться съехать на прямых ногах с горки, а, повалившись, кувыркается, не чувствуя толчков онемевшего льда, грохается тут же, ударяясь затылком, за собой кого-нибудь непременно увлекая. Как-то девочка, не успев затормозить, коньком чиркает по Диминому лбу, когда он, как всегда не удержав равновесия, шлепается и едет на животе. Слизывая кровь, он улыбается, а Осталова, пересиливая дрожь рук, влечет сына в «травму».

Шахматным кружком руководит Ревекка Самойловна. «Сыграй с мальчиками несколько легких партий», — предлагает Ревекка юному шахматисту, лицо которого, как маска карнавальная, красно и блестяще. «Главное для шахматиста — дипломатия, — делится с Осталовыми игрок. — Нас этому тоже учат». Братья выигрывают у испытателя две, три, четыре партии. По очереди сражаются и побеждают. «Чтобы новичок поверил в себя, ему нужно поддаться», — не удерживается юный разрядник. «А ты давай всерьез», — улыбается Сережа. «Это может отпугнуть», — сознается проверяющий, сдавая шестую партию. «Смотри, у него нет затылка», — шепчет Дима брату. Смеются. «Ну как, Веня, мальчики одаренные?» — подходит Ревекка Самойловна. «Вполне. Я думаю, есть резон принять», — резюмирует Веня. «Я — тоже», — исподволь следившая за игрой, соглашается руководитель. И братьям: «Считайте себя шахматистами-профессионалами». Вене: «Ты ведь тоже начинал как домашний шахматист. Так ведь?» — «Я этого не отрицаю», — складывает фигуры в деревянный ящик Веня.

Вечером, забрав сыновей из Дворца пионеров, Анна ведет их в «Копилку». В кафе ее знают и любят. Как-то Осталову обсчитала новая официантка. Анна пожаловалась гардеробщику, вкладывая в испытанную тремя войнами ладонь традиционный двугривенный. В следующее посещение официантка, плача, возвращала пересчитанные деньги. Осталова отказалась. Через пару дней официантка — Кира — пьет у Осталовых чай, сетуя на свою судьбу матери-одиночки. Рядом, на стуле, аккуратно завязанный — словно вылезшими из него заячьими ушами — концами пододеяльника, притулился мешок с вещами, Осталовым, как оказалось, не нужными.

В «Копилке» Дима объедается настолько, что не ведает уже, как подняться со стула. Из кафе им вызывают таксомотор. В машине мальчику становится плохо. Как правило, желудок его не довозит свою изысканную трапезу до дома. В машине Диму тошнит, и Анне приходится убирать за ним полупереваренные «буше», а дома застирывать его вещи. Зная сыновью особенность травить в машине, Анна постоянно интересуется: «Дотерпишь?» — и если сын мотает головой, то нервно просит шофера: «Притормозите, мальчик подышит». Дима вылезает и приходит немножко в себя, после чего рейс продолжается.

Дома братья лопают без меры и времени. То Мариана Олафовна, то Катя пытаются установить часы питания, но все неизменно нарушается. В неурочное время мажут мальчики булку маслом, посыпая (как Софья Алексеевна) сахаром, а сверху (по-своему) солью. «У вас будет дурной вкус. Извращенный», — замечает Анна. Уплетая бутерброды, братья запивают их молоком с утопленными в нем черносливинами. Когда появится ягода на дне — какая радость!

«Ни в коем случае не возитесь после еды, — упреждает мальчиков Софья. — Может быть заворот кишок. Если сразу приедут — спасут. Опоздают... — Старуха роняет голову. — Один мальчонка...» Ребят не смущает рассказ о скоротечной смерти мальчонки, и они безудержно резвятся, пока Сережа не схватывается вдруг за живот: «Мама, что-то не то». Встревоженная, Осталова отрывается от машинки: «Очень больно?» — «Не знаю. Режет». — «Да он врет!» — ударяет брата по животу Дима. «Вот так да! Брат — брата!» — голосом как бы восторженным, но призванным углубить укор, — Софья. «Тетя Соня, они — шутят», — поясняет Анна. И Диме: «Перестань. Сейчас не до шуток. Сереженька, может быть, вызвать неотложку?»

Дима: «Скорую ему, а то загнется».

Сережа: «Молчи, свинья!»

Анна: «Прекратите! Это же — серьезно!»

Софья: «Есть один рассказ. Брат вызвау брата на дуэль. Драться на пистолетах. Шутка?!»

Дима: «Да я его без пистолета отделаю!»

Сережа: «Попробуй».

Анна: «А я не стану тебе никого вызывать, если ты будешь скандалить».

Дима: «Чего ж ты развалился? Иди сюда, я тебе врежу».

Старший брат вскакивает. Дима наваливается на него, и они катаются по полу. Бессильная разнять, Анна барабанит в стенку. Призывает: «Лева! Помоги мне! Они опять дерутся!» За дверью — движение. В комнате Лев Петрович. Молча он растаскивает мальчиков в стороны. «Помиритесь! — глаголет Софья. — Дайте друг другу руки. Вы же — братья. Самые близкие люди».

Мама принесла мандаринов. Пять килограммов — говорит, на неделю хватит. По телевизору — фильм. Рабочие, крестьяне, моряки, большевики — штурмуют дворец. Пальба и дым. Крики. В голубых отсветах экрана по очереди подбегаем к буфету, схватываем из блюда на нижней полке плод и — к дивану, где, шлепнувшись на пол, расправляемся с цитрусом. Кино кончается — на исходе и фрукты. Обнаружив пустую емкость, мама плачет: «Вы совсем не думаете о других. И о себе даже. Нам бы хватило на неделю».

Братья не знают не только того, что значит не поесть, но и того, что значит плохо поесть. Наедаются от пуза! Из «центра» Осталова привозит пищи по нескольку сумок. Котлеты из «Меркурия». Пирожные из «Залива».

Джипке, а потом Фреду покупаются пельмени, или ливерная за шестьдесят четыре, или кровяная по сорок девять, которую собаки едят без интереса. Студень по сорок пять — тем более. Мальчикам не приходит в голову мысль о дегустации предназначенной собакам пищи, столь она от них далека. Вредна. И уже будто собакой едена.

Не имея времени закупать собачью провизию, Осталова сваливает в миску все, что осталось после трапезы. «С братского стола», — улыбается Анна, счищая вилкой объедки. И псина сама уже привередливо чавкает в алюминиевой кормушке.

Мальчики запутываются в очередности приема пищи. Что после чего можно. Что — нельзя? Массу запретов создает Осталова, обнаруживая смертельные для сыновей сочетания: горячее мясо — молоко, крем — холодная вода. Если продукт находился «между дверей» день — он выкидывается. И неважно, что это: майонез или колбаса, ряженка или суп. Существует перечень продуктов нерекомендуемых, следствие употребления которых если не смерть, то неизлечимая болезнь. Так, сало ведет к язве желудка. Чеснок — к пороку сердца. Варенье, конфеты (в большом количестве) — к диабету.

Братья любят заходить в магазины и магазинчики, запрудившие Безжалостный остров. На углу Девятой Кривой и Бывшего проспекта — булочная, где мальчики пьют газированную воду и покупают леденцы у пожилой, внешностью не меняющейся армянки. Подойдя к прилавку, ребята прикидывают: пить воду с сиропом или просто «газ», чтобы хватило на конфеты. Продавщица умудряется обсчитать их, а ребята удивленно смотрят на нее: простая торговка, а вся в золоте.

Минуя подворотню, Осталовы попадают в кондитерскую, где приготовляют пышки, и через запотевшее стекло видно, как формуются они из теста. В витрине магазина перед Новым годом устанавливают якобы снежную гору, с которой спускаются дети, навечно приклеенные к своим санкам, а у горы высится Дед Мороз с мешком. Когда гирлянды не мерцают, а сани не двигаются, братья подолгу ждут, что витрина все-таки оживет.

На пересечении Лишнего и Бывшего находится рыбный магазин. Внутри стоит аквариум, облицованный белым кафелем. В него часто выпускают рыбу. Осталовым больно смотреть, как молодые тяжелые сомы, трогательно шевеля усами, переворачиваются пузом кверху. Ребята видят, что если покупатели не берут сомов живыми, то продавцы убивают их. Тут же. На деревянной надолбе. После хлесткого удара прикасаясь почему-то рукой к носу. Напротив рыбного поместился магазин канцтоваров и игрушек. Он не хранит той сказочности, которую надеются братья в нем обнаружить, но при входе в мальчиках все замирает, неизвестно только, больше или меньше, чем перед попаданием в рыбный, чтобы посмотреть на живую рыбу.

Осталова тратит деньги на самые лучшие продукты для своей семьи, на самые лучшие учебники. И самых лучших репетиторов для своих детей, на самого лучшего ветеринара для «семейных» животных, на самые хорошие краски для сыновей, на самую добросовестную поломойку, на самую черную ленту для пишущих машинок, но только сейчас, в тетради-черновике, автор пытается понять, возможно ли было Анне Петровне содержать троих детей и тетку, и даже не только их, а еще каких-то родственников, друзей, просто случайных заблудших человечков. Непонятно!

В Академии ПАУК заработок Осталовой определен в пятьсот рублей (донехлопьевских), так что приработку ей приходится отдавать себя — всю. Заработанные деньги Анна тратит безоглядно, утверждая себя и свою семью с той же энергией, с которой ради них трудится. Поэтому-то Осталова периодически и заводит скромного вида тетради, блокноты, записные книжки и еженедельники, в которые записывает долги: 1500 рублей — Невенчанной, 2000 рублей — Магдалине Георгиевне, 700 рублей — Медовалову и т. д., долги, с которыми только недавно было покончено. А впрочем, так ли это? Сейчас уже 0.47, а с утра почему бы автору не позвонить Анне Петровне (Анне Петровне?), не поздравить бы ее с праздником (сегодня — праздник) и не спросить: «Мама, мы кому-нибудь должны?» — (как будто это его когда-нибудь касалось!).

Пока мальчики заглатывают самые вкусные пирожные в «Копилке», за столиком самой порядочной официантки, Осталова выстаивает очереди в кулинарии при ресторане «Меркурий» за самыми мясными кнелями и самым рыбным салатом для своей семьи, а потом, обрывая руки невыносимо тяжелыми мешками с видами города, заталкивает сыновей в такси и везет домой, чтобы там, перед тем как вновь сесть за пишущую машинку, усадить мальчиков за уроки, перечислить Софье умерших родственников, сварить обед семье и Фреду, погулять с ним, пытается доказать Ларисе, что Сережа не хуже Аллы читает по-немецки, а Лева никогда не был шизофреником, ополоснуть стульчак, который, по словам Крысы, облит якобы Татой, вызвать мастера для ремонта радиоприемника, а начав печатать, смотреть первенство мира по фигурному катанию, слушать новые песни Фляжковердиева, и историю гимназии Осталовых, и Катину истерику из-за того, что она не в состоянии запомнить даты съездов, через каждые семь с половиной минут подходить к телефону, а в конце концов схватить ремень, чтобы разнять сыновей, дерущихся за право пускать мыльные пузыри в глаза остервеневшему Фреду.

Председателю районного исполнительного комитета депутатов трудящихся Безжалостного района тов. Овцеву Д. Д. от Осталовой А. П., проживающей Безжалостный остров, 9-я Кривая, дом 5, кв. 3, работающей в Академии ПАУК (машбюро), Бывший пр., 16

Заявление

Глубокоуважаемый тов. Овцев!

Только крайние обстоятельства заставляют меня обратиться к Вам и просить или о личном приеме, или если Вы не можете уделить мне некоторое время для беседы, то я Вас прошу поручить депутату разобраться в моем сложном и, по сути дела, вопиющем положении, в которое я и моя семья систематически попадаем из-за квартирных отношений с Геделунд В. А.

Я работаю в Академии ПАУК, имею двух сыновей — Сергея и Вадима. Кроме сыновей со мной вместе проживают моя мать Геделунд-Осталова Мариана Олафовна, 74 года, пенсионерка, в прошлом преподаватель вуза, тетя — Софья Алексеевна, 79 лет, учительница-пенсионерка, брат — Осталов Лев Петрович, работающий художником в Музее Уродств и Гармонии при Академии ПАУК, и фактически я опекаю потерявшую зрение пенсионерку Невенчанную Анастасию Николаевну, 75 лет. Все три старушки-пенсионерки, причем две из них — Геделунд-Осталова М. О. и Невенчанная А. П. — продолжают вести общественную работу, а Геделунд-Осталова М. О. еще занимается литературным трудом.

Вся эта группа людей на протяжении многих лет терроризируется в квартире со стороны Геделунд В. А., которая является, к сожалению, нашей родственницей. Моя семья сейчас уже дошла до предела, измученная постоянными ответами на все заявления, которые подает в разнообразные инстанции, чаще всего в милицию, Геделунд Варвара Акимовна. Она обвиняет моих сыновей (и других жильцов) в самых разнообразных поступках, которых они никогда не совершали. Все фантастические вымыслы Геделунд В. А. занимают много времени у тех, кто вынужден их разбирать (напр., наш уполномоченный капитан Ышты).

Все это не подтверждается, но через некоторое время поток заявлений вновь возникает. Сама же Геделунд В. А. совершает все время различные провокационные действия, чтобы вывести из равновесия меня, ребят или других жильцов. Употребляет самые отвратительные выражения, говорит в нашем присутствии по телефону о нас различные небылицы и гадости; если разговаривает по телефону кто-нибудь из нас, то несколько раз проходит мимо (телефон в передней), обязательно комментируя и высмеивая наш разговор; если в кухне находится кто-нибудь из простуженных старушек, нарочно раскрывает форточку и не дает закрыть, устраивая сквозняк, и мн. др.

Мы живем в этой квартире давно. Невенчанная — всю свою жизнь, дети мои — с рождения, мать и брат — сразу после войны. Состоим на учете на улучшение жилищных условий.

Для того, чтобы содержать свою семью, вырастить мальчиков, я работаю с утра до ночи, очень напряженно. Вы сами знаете, что такое труд машинистки (со знанием трех языков и стенографии) в специальном научном учреждении и труд учителя, так как, кроме работы в Академии, я преподаю стенографию в 79-й школе нашего района (по профессии я — учитель).

Я не писала бы Вам, но я доведена до отчаяния, и естественно, что я волнуюсь, боясь, что мои сыновья когда-то и смогут развинтиться от всего происходящего. Я уже не говорю о том, что им трудно в таких условиях заниматься и что, боясь провокаций со стороны В. А., они стремятся быть вне дома.

Я Вас очень прошу по-человечески помочь мне и до подхода очереди предоставить мне и моей семье любую временную площадь, чтобы мы могли, наконец, разъехаться с В. А. и спокойно жить и работать.

Я долго терпела, никуда не подавала никаких встречных заявлений (кроме заявления в Домовой комитет). Домовой комитет и многие жильцы нашего дома знают всю эту ситуацию, но никто не может справиться с В. А. Геделунд, так как боятся запугиваний и мстительности этой престарелой, но очень опасной склочницы.

Я пишу Вам это письмо под отчаянным впечатлением, ибо вчера мне снова пришлось столкнуться с тем фактом, что вдруг внезапно в мою семью пришли из милиции по разбору какого-то заявления, написанного Геделунд В. А. на моего сына Сергея. Факты не подтвердились, но я вынуждена была (в который раз!) писать объяснение.

Мне 45 лет. Мне нужно напряженно работать, сколько же можно еще терпеть?

К своему заявлению я прилагаю справку о состоянии здоровья моих сыновей.

1-ое поликлиническое отделение больницы им. Эмилии Тубус

Справка

Дана Осталовой А. П. в том, что ее сын Осталов Сергей страдает неврастенией 1 ст. и гиперметрическим астигматизмом. Второй сын Осталов Вадим часто и длительно болеет простудными заболеваниями (катар в/д путей, пневмония, бронхит).

Врач Дыба.

В конце учебного года — медосмотр. Врачи в нескольких классах. Самый страшный — зубной. Незнание того, что он во рту твоем производит, нервирует и доводит до отчаяния. Знать бы, что за чем у него следует и к какому результату приведет, тогда, мнится, будет спокойней. Спрашиваешь. Не отвечает. Строг. Велит помолчать. Укол — понятен. Вгоняют иглу. Впускают препарат. Все. Зуболечение хоть и известно, но неопределенно. Множество всяких пинцетов, скребков у врача. Самое жуткое — клещи. Жестокие, нагло притаились они на средней полке медицинского стола. Пугает еще незнание того, сколько времени стоматолог собирается сверлить, надо ли удалять нерв, и, может статься, затеял он твой зуб выкорчевать и, внезапно защемив клещи, выдернет его беспощадно.

Зубы болят часто. Сестра ведет Диму к врачу. Частному. Пожилой, очень знаменитый, усаживает мальчика в кресло, зажигает свет, лезет к нему в пасть, Это не так страшно, хотя несколько гнетуще покорение чужой воле, но спокойно Дима реагирует только на зеркальце — пинцет вызывает волнение. Сказав — рот не закрывать, чтобы высохла слюна, стоматолог схватывает вдруг клещами зуб и, прогремев: «Не двигайся, челюсть сломаешь!» — дергает вверх и вниз. На себя. Зуб в клещах в его руке. Проводишь по губам — кровь.

Школьный врач — новая. Медсестра — та же. Измеряют меня. Ощупывают. Врач, оттянув резинку, заглядывает в трусы. Краснею. «Соответственно возрасту», — пишет сестра. «Скажи а», — смотрит в горло. «Отец?» — спрашивает доктор. «У меня нет отца», — отвечаю с готовностью, чуть не с гордостью, зная, что они сейчас смутятся, может быть, скажут что-либо, по их мнению утешительное. «Дима, передай отцу, чтоб пришел завтра ко мне», — приказывает врач. Голова ее — шар, лицо красное, очки, глаза за ними — маленькие. «У меня нет отца. Прравда». — «Если завтра твой отец ко мне не явится, тебе школы не видать, как своих ушей», — скрипит голос. Неловко, стыдно мне, что явился причиной такого бессердечия взрослых. «Уши у тебя, я смотрю, большие. А видеть ты их можешь?» — улыбается. Смотрит довольно на медсестру, расплывшуюся тоже, на парад выставив гирлянду черных осколков. Чтобы выручить их, тяну себя за ухо. Кошусь. «Не видно? — смеется, как замок в двери щелкает. — Вот так и школа!» Медсестра, которую мы зовем Свинка, выбегает с упругим резиновым зондом стегать нас, когда мы подсматриваем через процарапанную краску на стеклянной двери за раздевающимися перед прививкой девчонками и на то, как ловко незнакомая, пахнущая духами, спиртом, женщиной и эфиром медсестра вкалывает им в задницы шприц. «Он правду говорит», — подтверждает Свинка, вытряхивая из пачки в рот беломорину. Она — черна, как паленая доска, хрипит, как радиопомеха, но все курит и курит, а в стеклянном шкафу, в колбе, плавает в спирту папироса, и на пластыре черной тушью выведено, что капля никотина убивает лошадь. «Я никогда не вру», — хочу сказать фразу, которая до определенного возраста отражает действительность и после не один раз выручит меня, и я не забуду ее долго, но только нечто, определяемое лишь звуком, выдавливают мои уста, и я вылетаю из комнаты, где на двери оттрафаречен красный крест. В поисках воздуха для моего остановившегося в припадке отчаяния и ярости сердца я сбегаю по лестнице во вестибюль. Вылетаю на улицу. Забегаю в школьный двор. Везде люди, люди! Я бегу к дому мимо прозрачной ткани ручейков: они струятся по улице, они зачаровывают в своем беге над песчаным исполосованным дном, они омывают стекляшки и камешки. «Омой меня, ручеек!» — воскликну я когда-то этим потокам. И повторится голос как эхо моего детства, моего вечного поиска, моих утрат и находок, падений и взлетов. Отец! Отец!

«Не смей тянуть за кофту! — говорит Катя. — Это — моя единственная приличная вещь». Сама же норовит стегнуть Диму ремнем. И как не тянуть? Что тогда делать? Размыкает пальцы — получается звонкий удар по ягодицам. Не годится! Цепляется вновь за ветхую ткань.

Наказаниями братьев занимается Катя. Маленьких, шлепала мальчиков сильно, и они кричали: «Мамину рруку! Мамину рруку!» Потом, стремясь к меньшим ощущениям: «Татину рруку! Татину рруку!», но Софья Алексеевна никогда детей телесно не карала и только негодующе покачивала головой: «Мы так не деуали». Усвоив это, приговоренный вопит: «Тата! Тата!» — и Софья, выпростав руки, стремится: «Разве это — воспитание?» Однажды Анна и Катя понимают, что им, усердствуя сообща, невозможно отволтузить мальчиков поодиночке, и порицание ремнем упраздняется. Теперь, доводимые до пределов терпимого, женщины награждают братьев пощечинами. Причем удар случается сам собой. Без намерения.

Мальчики переняли от Анны Петровны обычай представлять себе всякие ужасы, если кто-то из домашних долго не возвращается. Переживая долгое отсутствие Осталовой, братья видят, как недвижно лежит она, неудобно, словно отломанные, выставив конечности. Или то, как укладывают ее на скамейку прохожие, и чей-то голос: «Живая хоть?» Далее детям рисуется безрадостная графика их дальнейшей биографии: детдом, к стенам которого они теперь боятся приближаться, дальше — непременно колония, поскольку они, невыдержанные, обязательно совершат что-нибудь чрезвычайно преступное. Если, лишенные свободы, Осталовы не оборвут свое существование, то в перспективе, после неизбежной тюрьмы, ничем хорошим их жизнь не наполнится.

Мама пугает нас интернатом. Учреждение это ставится нами в один ряд с тюрьмой. Как там живут? И если я выживу, то как? — сам не представляю. Мама сулит отдать нас туда, если сама не сможет с нами справиться.

И вот участь стать «интернатником» (а это — боже мой! — почти что «детдомовец», как кошки беспризорные и те, хозяева которых дают животным свободу прогулок по чердакам и помойкам, — детдом и интернат) предстоит брату. Старший, он должен вступить в этот круг испытаний. Мама оформляет документы. Мама отвозит Серегу в интернат.

Он стал другим, печатью «не дома» отмеченным, и будто к зачумленному или сложнопрооперированному отнеслись к нему, встретив в субботу. Да, дома теперь бывать он будет «суббота — вечер, воскресенье — день» — и обратно туда, в страшный пятиэтажный дом серого кирпича. Туда, где злые воспитатели и беспощадные дети. Туда... Ему выдали вещи. На все времена года. Костюм выходной клетчатый. Такой же точно, как у всех других, такая же решетка, в квадратах которой — серое небо. У брата появились новые запахи. Я понял это, обнюхав его одежду, а осмотрев трусы, ничего не понял. Пахло теперь от него точно с мороза и еще так, что ни с чем не сравнить этот запах, запах одиннадцатилетних. Брат огрубел. Ругательства, не те «домашние», которые запрещены, но в ходу, а уличные, матерные, расцветили его брань. Стали оружием. Еще нервней стал он. Поиск опоры был ясен в нем. И теперь, кажется, пытался он обрести ее в грубости к миру. К нам. В упрощении мира. Себя. Услышав впервые от него мат, как мне тогда показалось, — на самом деле и не мат, а всего лишь «сука», — мчусь на кухню и не столько ябедничать, сколько передать маме свое ошеломление — Серега ругается! «Очень скверно?» — нагибается ко мне мама. «Не совсем». — «Ну как, не совсем? На какую букву?» — «С». — «Ну а как? Скажи, я разрешаю», — поворачивается мама ухом ко мне. «Ну не сволочь, а хуже!» — краснею. «Как хуже? Сука?» — «Да, — пользуясь возможностью полностью окунуться в брань, — сука».

Едем навестить Серегу. Интернат на Облодае. За интернатом — пустырь. Домов дальше нет. Стою, зажатый холмами мусора, поросшими травой. Бурьяном. Они похожи на головы. Чьи? Неизвестно. Чьи-то обросшие отрубленные головы. Из здания выбегают ребята. Резвятся. Кажется, будто на части разлетаются. Вот взбрызгивают в воздух руки, ноги. Головы. Через холмы пробирается ко мне один из них. Страшно. И интересно. Что-то необычное, зверское передо мной появится. Он подбегает. Лицо его, руки — в бородавках. Круглый и грязный. «Ты брат Сереги? — И, не дожидаясь (я ведь один в холмах) : — Пошли!» Куда он ведет? Неужели и меня отдает мама в интернат? Грязен и вонюч. Улыбается. Школьная форма на нем — в синих чернильных пятнах. Замызганная.

После узнаю, он — самый распущенный в интернате. Фамилия — Грубов. Лицо мальчишки покрывается пятнами от самых безобидных шуток в его адрес. Ругаться ни при ком не стесняется. Иногда мне страшно взглянуть на него, когда сидит у нас, обедает, но и тянет к нему — и брата, конечно, тоже.

Отец, отец!

Обнаружив, что изменения, произошедшие в сыне, не в лучшую сторону, Осталова забирает Сережу из интерната. С осени он отправляется в покинутую ранее школу. А дома, при сыновьях, Анна решает иметь какого-то серьезного человека, и таким оказывается Приданчук, которая, назначив сумму, соглашается. Осталова просит своего «младшего друга» дисциплинировать мальчиков, подогнать по гуманитарным предметам. Однако авторитет Приданчук тает. Наказания ее кажутся братьям несправедливыми, прежнее восхищение ею, Зинаидой же детям внушенное, любовь к ней сменяются иронией и недоверием. Насмешками. Приказы Приданчук весело обсуждаются, а выполняются с открытой неохотой. На вопросы ее: «Любите меня? » — ребята ничего не могут ответить и только после ее неиссякаемой настойчивости бубнят: «Ну да. Да». — «Ну, так любите?» — «Любим». А как-то Дима отказывается отправиться в угол, и Зинаида, предчувствуя свое полное падение, решает непременно вернуть расположение братьев. Для этого она пытается ребят порадовать. Так, берет Диму на вечер в Дом офицеров.

Какой это был праздник! Сколько мундиров! А на них ведь пуговицы, погоны, звездочки. Нашивки. Парад восторгов! Военные танцуют с Зинаидой, склоняются, спрашивают о чем-то. До меня доносится «племянник». Мне тоже хочется танцевать, и я кружусь вокруг своей оси, одну руку то уперев в бок, то расправляя (крыло), вторую возведя к потолку, стараясь изобразить и мужчину, и женщину, столь часто виденных на экране телевизора.

Военные — страсть. Влюбляюсь в этих добрых дядей, могущих, внезапно выудив пистолет, порешить врага. Издали приметив мундиры, мчусь, прижав ладонью правый бок, согнувшись вправо, боли наперекор, — мчусь, чтобы в нескольких шагах от них пытаться пройти как военные на параде, держа руку у виска (честь). Дома хвастаюсь: «Сегодня я отдал честь генерралу!» Мечтаю об армии. О форме. Я — участник кровавых боев за Новую Власть, рублю белых, гоню своего коня, рублю махновцев, пленяю басмачей, правлю танк на фашистские шеренги, стрекочу пулеметом, кричу: «Патрроны! Патрроны!» — и умираю. Меня убивают! Сколько раз меня убивали! Сколько раз я умирал! Пули, как пчелы, облепили меня дырами ран, и я, расхлестывая кровь, все же что-то совершаю еще для победы, убиваю кого-то. Взрываю мост. А вот кулацкий нож режет меня. Я — герой Валя Истукан — оседаю на отражающих смерть глазах изранивших меня отца и брата (Отец? — Отец!). И я уже — Рита, бьют меня, пытают, волокут голышом за волосы на мороз — вешают, прибив к груди табличку: «Партизан». Сколько я пережил! Сколько мук и смертей!

VII

Лагерь Дворца пионеров в Рожеве расквартировался в местной школе-интернате. Детям отвели второй этаж. Первый — персоналу и руководителям.

Перед интернатом — заболоченный пруд, — если идти от шоссе. Собака (Осталовы зовут ее болотной) погружается в воду. Переплывает пруд. Вид ее деловой. Движется, словно не имеет лишней доли времени. Коротко отряхивается. Трусит, поводя носом.

На отдыхе кружки музыкальные, хореографический и рисовальный. После линейки и завтрака все занимаются своими делами. Художники отправляются на этюды. Трубачи совершенствуют свою игру. Скрипачи почему-то без руководителя. Вчетвером остаются в своей палате, разучивая партии. Тесемкин — ударник. Он — тоже без мэтра. Один кочует из помещения в помещение, перемещая свой комбайн. Сережа вместе с остальными отправляется в зал, где их ожидает Элеонора, облокотясь на рояль. Покуривая.

Отвернувшись от Элеоноры Майеровны, я не заплакал, а представил себе, что ничего не существует: ни меня, ни зеркального зала, ни улиц, ни дождей. Ничего. «Ну куда я возьму такого медвежонка? — освободила легкие от дыма Элеонора. — Отдайте его в легкую атлетику. Здесь же. Там хороший тренер». Серегу взяли. Худой и гибкий — он подходил. Мама в тот же день отвела меня в кукольный кружок. Здесь мои хохот и шалопайство пришлись впору. Дни занятий совпадали, и мама возила нас во Дворец вместе. Серега упражнялся в растяжках и шпагате, а я осваивал изготовление бумажных голов для кукол по формам.

Дима покинул кукольный и до лета успел побывать в скульптурном и собаководческом, который — оставил. Чтобы он имел основание на присутствие в лагере, Анна просит Давида Соломоновича обучать мальчика игре на трубе. Учеников — двое. Второй — сын Элеоноры Майеровны — Зяма. Давид, определив задание ребятам, приглашает мальчиков в радиоузел, где усаживает их, расположившись напротив. «Смотрите», — обращается Давид, раздувает щеки и выпячивает губы, выворачивая их. Прижимает к носу. Ребятам смешно это видеть. Трубач — лысый. Он боится солнечного удара, и череп его повязан влажным платком, закрепленным четырьмя узелками. «Теперь — вы», — командует Давид. Мальчики раздувают щеки, повторяют движения губ. Трубач выполняет то же и приближает лицо к ребятам. «Теперь дуйте», — и сам выпускает воздух. Мальчики не выдерживают; и весь запас скопившегося воздуха в паре со слюной выбрасывается из их уст, обдавая маэстро с двух сторон. Звуки эти не поддаются буквенному подражанию, но характер их, несмотря на вызывающую громкость, по сути — интимен. Давид срывает с головы повязку; отерев щеки, а потом еще и шею, гонит учеников: «Мне это — не нужно!»

Теперь, чтобы сын имел отношение к творческой пионерии, Осталова обращается к Соломону Давидовичу: «Дима занимается в кукольном и скульптурном. Дома много рисует». «Изобрази-ка мне чего-нибудь. Из головы», — дает задание художник. Осталов рисует рожи (страшные). Это — привидения. Они сидят за кладбищенским столом. Мальчику трудно выразить задуманное, и, демонстрируя произведение Соломону, он вдруг начинает выть: «У-у-у-у-у-у-у». Художник вздрагивает, взмахивает рукой. Сейчас ударит? (Отец... Отец...) Старик ерошит Диме волосы. «Ты мне что-нибудь изваяй. Около котельной есть глина». Дима лепит, сидя около кучи, состоящей из глины. Вначале, чтоб понравиться руководителю, он делает собаку. Завершив работу, решает дополнить животное крыльями. Потом — рогами. И еще — шипами на позвоночнике. Показывая изделие Соломону, мальчик пытается не обронить ни звука, как вдруг не выдерживает и, встав на цыпочки, старику протяжно в ухо: «Ааааааа!» «Ах ты!» — отбрасывает, словно гада, крылатую собаку художник. Смутясь и испугавшись, Осталов убегает не оборачиваясь.

В Рожеве Осталовы сдружились с Тесемкиными. Орфей — очень спортивный и дерзкий. Однако никто из ребят к нему не задирается после того, как Тесемкин сокрушительно отволтузил Блудова, скрипача, считавшегося в лагере самым сильным. Орфей произвел нападающий удар ногой, угодив точно в солнечное сплетение, отчего Блудов рухнул и застонал, не в силах вздохнуть. «Каратэ», — шепчут ребята. «Не притворяйся», — улыбается Тесемкин противнику и, когда тот тяжело поднимается, бьет опять, рук из карманов не вынимая. Однажды, по предложению Орфея, на него навалились все девять трубачей, имея целью удалить мальчика из палаты, где он, вопреки режиму, да еще в кедах, развалился на чьей-то койке. Впечатление было такое, что Тесемкин распался на части, так сложно оказалось ребятам выволочь его в коридор, хотя, потрудившись, они все же это выполнили. «Я не нанес ни одного удара», — произнес, сидя на полу, Орфей. Впрочем, его тоже не колотили. Все было корректно.

Осталовы зовут друга Белка. Рождение клички неожиданно и просто, но потом, когда она уже приросла к человеку, думаешь, вспоминаешь — откуда? — но никак не расчленить на понятные куски появление прозвища. Мальчику нравится кличка, и вскоре на территории слышится частое: «Белка! Белочка!» Глядя на лицо Орфея, Осталовы открывают свойство лиц меняться. Это, замечают они, не у всех людей, а у тех, в ком есть что-то, какое-то наполнение. Братья любят смотреть на Белку. Это оказывается интереснее кино и книг. Это — тайна. Лицо Орфея остается вроде бы тем же. Нос. Рот. Глаза. Но каким-то смещением основного изображения становится вдруг ликом девушки, старика, мордой волка.

Фигура Орфея — безупречна. Осталовых восхищают мышцы груди, которые шевелятся, распределяя нагрузку при движении мальчика. Чарующе напрягаются бицепсы Тесемкина. А еще — ноги. Мышцы на них обозначаются при ходьбе. Орфей постоянно в шортах и часто с обнаженным торсом. Девочки замирают, когда он проходит мимо, но Орфей с ними немногословен и резок. «Эта?» — глядя в глаза девочке, спрашивает он, если Осталовы сообщают ему, что она — самая красивая. Девочка смущается и как-то сразу дурнеет. Братья понимают, что для Тесемкина в лагере партии — нет.

Орфей не заступается за Осталовых перед ребятами, а советует: «Без слов бейте в морду», но они так не могут и, продолжая над всеми иронизировать, готовят себе уже знакомый час, когда собираются все ребята, закрывают двери и ставят кого-то «на секу» или ведут Осталовых в малопосещаемое место, а то просто в уборную. В это лето расправа не успевает созреть, потому что Сережа простужается и изолируется в лазарет.

В родительский день приезжает Катя. С Вепрем. Сестра желает взять брата домой, но врач отказывается его выдать. Тогда Вепрь предлагает Сережу похитить. Кате идея нравится, а то, что родил ее Вепрь, не оставляет места сомнениям. Подойдя к окну, Серафим стучит в стекло. Осталов приближается, и Вепрь объясняет ему знаками, что нужно раскупорить рамы, и, когда Сережа убирает шпингалеты, Серафим распахивает окна и, приняв мальчика на руки, переодевает в «гражданское», по его же идее взятое у врача для стирки. Смеясь, они шагают к станции, где, дымясь от нетерпения, ждут Дима с Катей.

«Я устроился в экспедицию за Снежным человеком, — рассказывает Вепрь в поезде. Сережа с Димой играют в шахматы, и воспоминания Серафима, простроченные стуком колес, доносятся до них фразами. — С нами был один аспирант. Его звали Эд. Звали, потому что он не вернулся. Когда кончилось мясо, затем крупа и даже кофе, мы кинули жребий. Судьба избрала Эда. Мы его съели».

В парикмахерской меня охватывает отчаяние — сейчас остригут! Станешь другим, совершенно другим. Уши, как ручки вазы, почти перпендикулярны вискам. Лоб без волос — большой — открытый. Беззащитный. Лишаешься своего облика, дающего уверенность. Силу. Но вот именно когда стригут — крайне неприятно. Над ушами лязгают ножницы — ненароком отхватят полуха. Что потом делать? И это не самое страшное, а вот то, что парикмахер снимает с тебя волосы, — это ужас перед безвозвратностью содеянного, состояние беспомощности перед чужой волей — стригут. Когда елозит бритвой по брезентовому ремню — страшновато, подбривает шею — как бы не порезал, но вяло уже реагируешь, все равно ничего не вернуть. Уже — подстрижен.

Зная мой страх перед парикмахерской, мама просит сопровождать меня бабушкиного аспиранта — Вепря. Ранее он закончил институт, тоже обучаясь у бабушки. В усвоении языков Серафим обнаружил гениальность. Также: в переводах, остроумии, памяти, выпивках, скорочтении, боксе, стрельбе «по-македонски», успехе у женщин, тратах на таксомотор, займах денег, ресторанных кутежах.

Вепрь — метис еврея с осетинкой. А может быть, корейца с украинкой, хотя, поговаривали, мать его согрешила со Снежным человеком (затем и ездил, искал, и у него — отец!) . Все это, возможно, недостоверно, так что пусть за кровь Серафима ответит его внешность. Схож он с широконоздрым быком, когда исподлобья глядит кроваво-желтыми глазами. Пахнет от него табаком, вином, уличным холодом или жарой, а от тела, в бане, чем-то именно мужским, покоряющим женщин. Кстати, именно в бане (так давно!) я увидел у разоблачившегося от одежд и обуви Серафима вместо ступней с пальцами — копыта. Я сообщил об этом маме, но она разубедила меня, сама смутившись, а в Новый год, когда Вепрь, радостный и пьяный, принес елку, все мы увидели, что аспирант — с одним глазом, блестевшим посередь лба. Мама просила его больше так не приходить.

У Серафима «язва» и «печень», и подушка, которую он кладет на колени, когда складывается перочинным ножиком, чтобы согреть свои подорванные внутренности. В комнате, на этажерке, в книгах, притаилась для Вепря пачка папирос, а в буфете, внизу, — бутылка вина. Вдохновенно чавкая, прожевывает он жареное мясо, перекатывая желваки на скулах, попивает вино, а потом, сладко потягивая папироску, тянется за подушкой.

Меня завораживает то, как Серафим курит. Щелчком по донышку выбивает он папиросу из пачки, размяв, продувает, помещает в рот, встряхнув коробок как градусник, треща спичками, вытаскивает одну, шипит сера — Вепрь прикуривает. Затяжка — дым ртом и носом. Он упоенно закашливается. Вдох — бублик дыма дрожит, уплывая от полураскрытого рта. Серафим пронзает его струей дыма. От папиросы дым идет голубой, а из Вепря выпускается желтым.

Нарезав хлебных корочек, иду в туалет, зажав их в ладони. Сидя на стульчаке, изображаю курение, съедая понемногу корочку, словно на пепел исходящую сигарету. Затягиваюсь, стряхиваю, якобы пепел, откусываю кусочек.

Это меня не устраивает, и вечером, поздно, когда никто не ходит по квартире, вытаскиваю из пачки беломорину и иду в прихожую. Понимая прекрасно, что поступок мой — тягчайший грех, одним им разрушу свое здоровье, приобщусь к порочным привычкам, холодея и дрожа, зажигаю спичку, держа папиросу в вытянутой руке. Она не запаляется, почему — неясно, и я сжимаю губами, тяну в себя дым — ничего. Гаснет.

Пристально слежу за курением Серафима. Ах, вот оно что! Вначале он впихивает в рот папиросу, потом уже, втягивая воздух, подносит спичку.

Наконец — вечер. Я — один. На полке — сигареты. «Ментоловые» Пру одну. Иду в кухню. Сигарету — в рот. Щелчок спички. Все вроде так. Но, ой-ой-ой! Не кухня это уже, а внутренность грецкого ореха, я — где-то в ней, или, пожалуй, я и есть эти извилины — напоминание о мозге. В комнату. Скорей, скорей! Валюсь на чемоданы. Они выезжают из-под меня, а пола нет, и я скольжу вниз, думая, что дом-то наш без подвала и как же это рухну я и разобьюсь, а не поленились бы сделать подвал, почему-то было бы легче. А сигарета? Потушил я ее или нет? А спичка? Надо пойти, посмотреть. Куда? На кухню. Зачем? Посмотреть. Кого? Не кого, а что — спичку и сигарету. Два предмета. Пошатываясь, бреду по коридору. В прихожей — движение. Кто? Мама. «Дима, ты что такой бледный?»

Когда Серафим пьет, я пьянею, созерцая. Бутылка с вином цвета крепкого чая ждет его на нижней полке буфета. После наклона он резко выпрямляется, бодро оглядывает присутствующих взором гордого грибника, словно сам нашел, сотворил сию бутылку и вроде как не наши ее подставили. Сев за стол, отвинчивает желтую блестящую крышку, высоко держа бутыль, наполняет бокал и пьет, не быстро, причмокивает и что-нибудь веселое рассказывает. Пьет и курит. И рассказывает.

Один в комнате. К буфету. Как легко отвинчивается крышка! Наливать не буду — из горлышка. Быстрее и незаметнее. Вот так! Ну и гадость! Сожгла весь рот. Внутри все сварила! А противная! Нет, ни к чему мне вино и сигареты. Обойдусь! Что за радость?!

Вепрь пригласил Катю в ресторан. За два дня до этого события Задумина начала приводить в порядок вещи и себя. День настал. Серафим явился в клетчатом пиджаке. «Одолжил у Лося», — шепнул он Анне. Ушли. Стемнело уже, когда прохрипел за день осипший звонок. Прихожую заполнил Вепрь. «Анна Петровна, вы не одолжите... У меня как раз сегодня не оказалось денег, но очень хотелось Катю по-настоящему сводить в кабак. Да, еще за такси, шеф ждет. Неудобно оставлять девушку в ресторане «Памир» надолго».

Серафим учит нас плавать. На руках заносит Серегу в воду на глубину, где самому ему приходится по грудь, и опускает в воду. Брат орет, прощаясь с белым светом, и без сопротивления, покорный судьбе, — на дно. Вепрь выдергивает Серегу из стихии и выносит на берег. Теперь — я. Вот он подымает меня в воздух, прижимает к поросшей черным волосом мокрой груди. Несет. Я напрягся, оценив его риск — могу ведь утонуть. Та же глубина по грудь ему — и я лечу в пространство. Оказываюсь в воде. Точнее, под водой. Пузыри и муть перед разверзнутыми глазами. Все немеет от страха смерти. Воздуха нет. Растопыренные пальцы выпростанных рук о что-то ткнулись. Скребу, хватаю, ползу, кричу, извиваюсь — воздух! Голова наверху — вдох. В руках — тряпка. Держусь на воде? — нет, на руках. «Напугал, малек!» — улыбается татуированный вождями пенсионер. Прижимает меня к своему животу. Спасен! Плачу. «Трус!» — словно камнем по плоскости воды, бросает Вепрь. Идет на берег. А по душе моей расползаются блины: Трус... Трус... Трус... «А ты-то, дурак, паренька пугаешь! Вон как трясется!» — очередь в широкую спину Серафима. Не отвечает. Не оборачивается. Спаситель мой несет меня. Вот уже мелко, и я вырываюсь из рук, как вдруг лицо — одно, четыре — все в нашу сторону. «Ах, е...», — мне в лопатки. Поворачиваюсь. Как себя вести? Пенсионер почти без трусов, то есть в них, но порваны они очень неприлично. Разжимаю руку. В воде расправляется, танцуя как водоросли, клок купального комплекта пенсионера.

Серафим преподает нам бокс. Первым на «ринг», а это значит — на середину комнаты, выходит Серёга. Вепрь показывает ему стойку, как закатывать кулак. «Старайся ударить в нос», — инструктирует тренер, начиная поединок. Серега не бьет в нос, хоть Серафим и «идет головой» на брата. Следующий — я. Те же наставления. Бой. Со всей силы бью Серафима в нос. «Извинись, — велит Катя. — Серафим, вам очень больно?» — «Чувствительно». И мне: «Молодец!»

Жену Вепря зовут Наташа. Близорукая, рябая, она симпатична. Во всем подражает мужу. Курит. Мать Серафима усердно внушает невестке, как вести себя с супругом. С гением. Наставленная, Наташа покорна и безответна.

Вепрь воплотил в себе все мужские достоинства. В совершенстве. Для нас. Сын и дочь подражают ему. А мы подозреваем, что он — наш отец. А в ком мы этого не подозревали!

Отец, отец, мой папа, милый!

Где лы?! Я кровь твоя, приди!

Да — это позже. И тоже не о нем.

Серафим растит детей экспериментально. Волю — личностью утонченной. Гуманитаром. Лелю — физически мощной, грубой. Деятельной. Осерчав на дочь, командует сыну: «Бей Лельку! Лелька — дура!» И ей, кающейся: «Отойди от меня, мерзкое существо!»

Дети веснушчаты. Волька — рыхлый, начитанный, раскованный. Одногодок Сереги. Леля — на пять лет младше — спортивная, боевая. Звонкая. Недовольный Волькой, Вепрь рявкает: «Курсистка!» Про Лельку: «Мой гладиатор».

Когда Серафим с семьей переехал в Пьяноводск, Серега с Волькой переписываются. Послания их обширны: в них — проза. Ребята сочиняют фантастический роман о доисторической эпохе. В нем — пришельцы из космоса, земная цивилизация, обреченная на гибель, ящеры. Войны. Жажду принять участие в творчестве — не принимают. «Ты не созрел, отрок».

Вепрь приглашает нас к себе. Жилище его, оказывается, на краю города. Это общежитие. Оно в конце Безжалостного острова. Дальше — кладбище и пустырь, река кладбищенская. Залив. Дальше — некуда. Жилище — комната, скудная метрами и тесная от малого, впрочем, количества мебели. Из всего увиденного наиболее потрясает нас черная металлическая фигура Дон Кихота. Подробная во всех деталях рыцарской экипировки, она вооружена шпагой. Восхищенных штамповкой, волнует нас одно: шпага! Может ли ее применять Дон Кихот? Обхаживаем рыцаря. Подбираемся. Еле сдерживаясь, не решаясь трогать, спрашиваем: «А шпага вынимается?» Улыбаясь, Серафим выдергивает оружие и шутя колет нас в живот по очереди, восклицая: «Я попаду в конце посылки!»

На стол поданы пельмени. Это нечто несъедобное для человека — считаем мы. Так же, наверное, как мама. Вернее, вначале она, потом — мы. Надо ли их есть? Можно ли? С одной стороны, охота пожевать то, что не принято, с другой — вроде и неприятно. «Можно не есть пельмени? » — шепчу маме на ухо. Кивает головой, будто не могла дождаться моего вопроса, и Вепрю: «У него что-то с желудком». Серега ест пельмени, хотя могло быть все наоборот.

— Знаете, Дима, встреченные люди вносятся в ячейки нашей памяти, подобно химическим элементам. Нашел — записал. Не встретишь — прочерк. Хотя все возможно, вот разве что неизвестно, от тебя ли возможности этих встреч зависят. Вепрь ведь был редчайшим человеком в наших таблицах. Он явился личностью, продемонстрировавшей не только гениальность (и не в чем-то одном), а самоуничтожение своей физической оболочки вкупе со всеми дарами. Я бы сравнила это с человеком выдающейся физической силы, который навешивает на себя все новые и новые тяжести. И вот, надорвавшись, богатырь падает. И нет уже ни сил, ни воли — глаза. Горькие глаза. Вепрь из тех людей, которые одарены настолько, что не могут реализовать свои данные, потому что не успевают себя собрать, приучить к дисциплине, а их уже распирает самовыражение. Вы знаете, я не хочу вас огорчить, но ваш брат в этом очень похож на Серафима.

Карьера Вепря была ослепительной и недолгой. Закончив свою учебу, получив степень в подтверждение учености, он получил хорошее назначение в Пьяноводск. Там же четырехкомнатную квартиру. Через неделю по приезде его знали все таксисты и официанты города. Через месяц один из его заочников сообщил руководству, что Серафим получает компенсацию за фиктивные зачеты. Первое — вымели из рядов. Второе — разжаловали.

Теперь Серафим приезжает в Петрополь производить займы. Он оказался должен значительные суммы большому количеству людей. Наташа мобилизует себя на вязание и переписку, с тем чтобы как-то сократить долги. Вепрь останавливается у нас. Ночует в тети Настиной комнате, где обитаю и я, потому что лето и наши отдыхают в Пузырьках. Кровать Невенчанной — старая, с отвинчивающимися шарами и шариками. На колесиках. Когда укладываюсь на ней, то чувствую себя диснеевским Дональдом, шлепнувшимся киту на спину. Серафим, разобрав раскладушку, присаживается на край кровати. Склоняется ко мне. Целует в лоб. Щекой, словно ежом, трется. Он хочет как-то восполнить мне отца (...мой папа, милый!). Я — засыпаю.

Вепрь практиковал совершение покупок, минуя очередь. Это у него получалось, будто он — бестелесный. Готовясь отправиться домой после очередного рейда за деньгами, Серафим пытался взять билет вне очереди. Некий гражданин, обнадеживающей комплекции, вознамерился удержать Вепря, подкрепив силу словом: «Я таких бил десятками». Не тратя времени на церемонии, не доставая макушкой плеча гражданина, Серафим сжал его руку, а ноздри Вепря раздулись: «Выйдем?» Настроение гражданина изменилось, он проглотил слюну: «Молодой человек, вы — боксер?»

Не всегда ночуя у нас, Вепрь дремал на вокзальных скамейках. Как-то он посетил нас после такой ночевки. Глаз его оказался подбит и вместе с рассеченной бровью производил впечатление загадочности: так двигался он, глаз, черный в красном яблоке под синим веком. «Нашла коса на камень», — сказала мама.

Не набрав необходимой суммы, Серафим учинил кутеж в «Меркурии», созвав всех своих кредиторов. Напившись, он стал набрасываться на них, оглоушивая бутылками и блюдами. «Эти подонки прыгали в окно, — улыбался он, сидя с подушкой. А я? Я поливал их шампанским».

После он бросил все свои дела и уехал на юг к матери, которая заранее перебралась в родные места и подготовила сносные условия для всей семьи.

VIII

Утром бабушка подошла ко мне на кухне и поманила за собой. Мы вошли в бабушкинянилюбодядилевину комнату. Любанчик также лежала на кровати. Только лицо ее оказалось задрапировано марлей. «Она умерла. Утром», — спокойно сообщает бабушка. Подводит меня к покойнице, отворачивает ткань. То, что старуху покинула жизнь, дошло до меня сразу, и теперь я внимательно и тупо созерцаю труп. А когда оглядываюсь, то встречаю таинственные глаза дяди Левы, который идиотски уставился на Любанчикин лоб.

В школе я проявляю в тот день необычайную резвость. Откалываю недельное количество своих фортелей, и тело моего дневника обагряют поршневые ручки учителей. «Пел на уроке физкультуры... Хохотал на уроке истории!!! Просьба зайти родителям... Плевал в дежурных во время перемены... Ворвался в девичий туалет... Просьба посетить школу... Груб со всеми учителями...»

Серега останавливает меня на большой перемене в актовом зале и просит вести себя сегодня спокойно. «Я все знаю и молчу», — произношу серьезно, но вдруг начинаю ржать и быстро пячусь от него спиной. Брат тянет руку, но машет вдруг, словно отгоняя комара, и исчезает.

Любовь Васильевна, когда-то язвительно усмехавшаяся в адрес Невенчанной: «Таську-то, поваливши, кормят», — оказалась вынуждена пролежать шесть месяцев. Что за хвороба сушит старуху, определить никто не мог, покуда участковый врач Бомбель не резюмировала: «Это старость». Фраза сия всех несколько утешила, поскольку кто ж виноват, если человеку под девяносто годочков?

Мариана Олафовна делала все. Она тщательно исполняла не только все предписания Бомбель, но и любую просьбу умирающей, главное желание которой звучало: «Не оставляйте с Валькой».

Резко сдавать Любанчик начала после того, как Валя нанесла ей травму в пылу конфликта: рассвирепев, она запустила в Морозову кухонным ножом, который рассек ей лоб и окрасил седые волосы в красный цвет; постель, пол, стены — в крови, и пятна эти останутся после смерти Любанчика, а также сохранятся жирные следы ее рук, когда в бреду, ставшем в последние дни жизни непрерывным, умирающая шарила по стенке и бубнила что-то, никому уже не понятное.

Няня Люба разваливалась на глазах. Она стала терять равновесие. Так, если что-то падало и старуха различала это, то рушилась вслед, с восклицанием «Держите меня!». Ноги подымать старухе стало невозможно, и, не отрывая стоп от пола, она медленно шаркала по квартире. Глаза Морозовой перестали видеть, и она ощупывала лица мальчиков, когда Мариана Олафовна приводила братьев к постели Любанчика для свидания. Ребята слушали, как старуха охает, смотрели, как тяжело ворочается, и странно им было, что этот немощный организм — няня Люба: еще зимой она странствовала по городу, сидя в трамвае, курсируя от кольца до кольца.

Для организации похорон Осталовы пригласили Вольнотелову — знатока и любителя захоронений. Магдалина Григорьевна была мастером похоронных дел. Всегда безошибочно оказывалась у ложа умирающего и успокаивала родных деловым шепотом: «Я все сделаю», мяла пухлыми пальцами запястье больного, отыскивая пульс, и смотрела на жертву совиным взглядом. Взор этот гласил: «Никуда не денешься, милый человек». Умирающий в ужасе разевал рот и отворачивался к стене, зная — теперь уже все! Братья видели Магдалину на трех похоронах, и каждый раз жизнь замирала в них, когда они свидетельствовали поцелуй, которым, завершая прощание, награждала Вольнотелова отпетого. «Свадьба», — шептал Сережа.

Магдалина Григорьевна приходилась внучкой или племянницей Арине Михайловне, покойной сожительнице Невенчанной по комнате. В память о тетушке-бабушке Вольнотелова являлась отсыпаться после дежурств, кои несла в стенах психбольницы. Это случалось не часто, потому что человек, увлеченный своей работой, — Магдалина порой не покидала поста месяцами. Не зная соглашения о дневном сне Магдалины, Дима как-то ворвался в комнату. Миновал шкаф, осмотрелся — ого! На тети Настиной кровати уместилось нечто необозримое. Глядя на эту гору, мальчик представил себе лохнесское чудовище. Магдалина почивала, сложив покорно на вздымающемся животе непропорционально крохотные, как у игуанодона, ручки. Маскируемый храпом, Осталов нагляделся на гостью, после подкрался к столу и приподнял крышку конфетницы: «Ты что хочешшш, малышшш? — голос объемный, как в пещере. — Не надо ничего трогать». Мальчик сжался, парализованный звуком. Не поворачиваясь, попятился. Нерешительно, словно ждал еще какой-то окончательной команды. «Иди к себе». Иду, иду!

В день похорон светило солнце, но потом вдруг начался дождь, а может быть, с утра, даже с ночи лил дождь не переставая, как неожиданно небо обратилось лазоревым и выползло солнце. Снег еще не испарился, но был черен, как зуб, пораженный камнями. А может статься, пронзительно зеленая трава, конопатая от одуванчиков, щекотала неодушевленные подошвы процессии, влекущей гроб.

Ям оказалось чересчур много, и Осталовы несколько раз ошибочно просили рабочих опустить ящик не в свою яму. Наконец нашли, кажется, свою и, еще раз произведя прощание с покойницей, принялись метать о крышку гроба мелочь и землю. Верная помощница Вольнотеловой — Степанида пичкала о собравшихся кутьей, особливо братьев, приговаривая: «Ешьте! До дому еще час ехать!»

Магдалина, обозначив под ситцем непомерный живот, курила. Мальчики связывали ее курение с тем задумчивым поцелуем, который она учинила Морозовой прямо в губы.

«Мы-то к тебе, няня Люба, еще придем, — в автобусе, по пути в город, изрекла Степанида. — А вот ты к нам уже — нет!»

Субботними вечерами в комнате Анастасии Николаевны устраиваются вечера, на которые приходят старые люди пить чай и есть бутерброды, а главное, пообщаться — воскресить то, что было когда-то, когда жизнь была гораздо лучше, и солнце светило ярче, и небо поднималось выше, и ноги ходили быстрее.

В большинстве на «субботники» являются перенадушенные и перекрашенные, а может быть, ненадушенные и ненакрашенные, но, что определенно, — слеповатые и глуховатые дамы, и если учесть, что сама Невенчанная различает предметы лишь на расстоянии не больше полуметра, и то при условии, если смотрит вбок, будто курица, благодаря чему состоит членом общества слепых, то порой на чаепитие прибывают исключительно слепые, отчего братьям, которые делятся впечатлениями под столом, грезится, что они среди призраков.

Под стол мальчики прокрадываются ползком, если их не допускают на «субботник», затаиваются и пытаются отдавить кому-нибудь из гостей ногу во время оживленной беседы там, наверху, за столом.

Первая гостья — Сусанна Павловна. Страдая диабетом (варенье, конфеты — в большом количестве!), обрела она прозвище Сахарная Болезнь. С порога, не заходя в комнату, а лишь избавившись с помощью Марианы Олафовны от шубы и кое-как поздоровавшись, Сусанна устремляется в туалет. Первый звук из-за двери — щелчок задвижки. Второй — грохот — это сбрасывание стульчака, потому как, опуская его, забывает Сахарная Болезнь, что стульчак не зафиксирован. Братья, забившись под пальто, в углу между дверьми и шкафом, уже давятся со смеху. Звук третий — повторение стонов, начиная с тихого, громче — до крика, и четвертый звук — звуки — взрыв: они несут Сусанне облегчение. И снова — стоны. И вновь — взрыв.

Гостям братья не только присваивают всевозможные клички, но и сочиняют самые невероятные биографии. Так, постоянным героем их упражнений становится Вольнотелова, из бесконечности кличек которой от Совы до Человека-Горы за ней укрепляется Баночка Варенья. Ребята неутомимо воспроизводят неизвестно как родившуюся сцену приема Магдалиной больного на отделение. Один из мальчиков, определяя жестами габариты Баночки Варенья, с улыбкой приближается к невидимому новичку, передразнивая речь санитарки, а речет Магдалина так, будто во рту ее перекатывается пара теннисных шаров: «У меня свой метод», — и, якобы ухватив жертву за волосы, колотит лицом об колено.

Правда о людях, входящих в дом, мешается с вымыслом. Придуманные фамилии привариваются к персонажам крепче действительных и вместе с фантастическими событиями передаются случайно знакомым, и потом, может быть, через семь лет, в вестибюле университета больного лысого человека по фамилии Шатров нарекут «товарищ Буйвол», потому что именно в такой форме, по преданию Осталовых, просил он себя называть, и, не пряча улыбку, полюбопытствуют: не посчастливилось ли ему еще раз поймать в коридоре женского общежития мышь.

Про Магдалину братья сочинили историю, как она собирает долги со своих должников, которых у нее действительно поднакопилось. Помощником Баночки Варенья оказывается некто Мичман, в прошлом крепыш, а ноне спившийся, за собой не следящий, грузчик рыбного отдела, замечающий: «На пятнадцать минут меня на любого хватит». Проникнув без звонка вслед за Мичманом, Вольнотелова скашивает глаза к носу и, прилепив палец к губам, шепчет: «Шшшшшшшшш». Это действует гипнотически, и ответчик не успевает скоординироваться, пока гости не сидят уже с ним рядышком. Вольнотелова, не имея нужды в деньгах, осматривает комнату и, не найдя привлекшей ее когда-то то ли иконы, то ли прялки, вопрошает: «Где вещь?» — «Вещи нет», — вибрирующим голосом ответствует хозяин. Баночку Варенья это гневит, но она, еще не спеша, требует: «Тогда бабки давай», — как вдруг, разогрев самоё себя, взрывается, хотя и шепотом: «Бабки давай!» — «Бабок нет», — разводит руками должник. «Мичман, заведи музыку», — приказывает Магдалина. «Господи, да что же это?! Нет бабок. Уходите. Завтра», — тараторит хозяин. «Мичман, успокой человека», — отворачивается, доставая папиросу, Баночка Варенья. Грузчик проводит несколько коротких, не поддающихся осмыслению приемов, и должник, немой как притолока, соскальзывает с дивана. Вольнотелова заваливается на его место и командует ассистенту: «Поищи, дружок, что-нибудь подходящее». Должник оказывается прозорливым, и ничего «подходящего» вроде не находится. «Поставь сюда чемодан», — перстом указывает санитарка на пространство возле дивана, а после выполнения приказа шарит в раскрытом саквояже рукой, продолжая лежать и головы не поднимая. Не интересуясь барахлом, она ощупывает дно в поисках тайников. «Умный малышшш», — обращается Магдалина к неподвижному хозяину, и — к Мичману: «Съездим к нему на дачку». После, затушив и спрятав папиросу, Баночка Варенья снимает трубку и набирает «родной» номер: «Пришлите машину, человеку — плохо», — доверительно шепчет она и роняет трубку. «Помоги мне подняться».

Будучи лишь санитаркой, Вольнотелова утвердила у Осталовых репутацию компетентного психиатра, и семья частенько обращается к Магдалине за помощью. Так Анна Петровна просит порой осмотреть кого-то из своих сыновей на предмет нервозности, а также периодической депрессии и ломоты во всех членах. Вольнотелова загадочно смотрит в глаза мальчику, мнет, притянув за талию, его ягодицы и спрашивает: «Ты ничего не боишься?» — «Не знаю», — только и может ответить пациент. «А ты сильно потеешь?» — интересуется Магдалина. «Когда как», — признается Осталов. «А на уроках скушшшно?» — зевает Баночка Варенья. Мальчик начинает посмеиваться. Анна озабоченно взглядывает на сына, а второй ее отпрыск завершает тем временем опутывание леской пространства вокруг Вольнотеловой. И однажды, завершив осмотр, она резко встала и, намереваясь шагнуть, рухнула. Во время сего падения в буфете Осталовых разбились четыре бокала и сахарница, привезенные Осталовой из Германии. Поднять же специалиста силами квартиры оказалось невозможным. Были приглашены мужчины из остальных трех квартир, расположенных на лестничной площадке, и тогда, ввосьмером, мужчины изловчились приподнять Магдалину, прибегнув, по рекомендации Льва Петровича, к чудодейственному свойству рычага, коим явился Катин костыль, однако же треснувший.

Магдалина не стесняется говорить при мальчиках вещи, которых их родные никогда не касаются, а если приходится тронуть эти вопросы, то вскользь, с нервным помаргиванием, намеком, который расшифруется через много лет. Из речей Вольнотеловой Осталовы усваивают, что девочкой она покинула отчий дом, променяв его на поселение шахтеров, которые учинили ей мучительно-сладостную расправу, а теперь ей «мешшшает живот». «Доктор сказал, что мушшшина мне будет полезен», — выдыхает Магдалина, потупив взор. Ее редкие усики подрагивают, а изо рта вот-вот вылупятся, как у фокусника, теннисные шары, и глаза приготовились удивиться этому событию, а в руке замер кусок торта, который она сейчас, в единый присест, не жуя, проглотит. «Ах, врачи дают такие разные советы», — нервно моргая, косится Анна на сыновей, мальчики следят за парением в руке Магдалины порции торта и не пропускают ни слова. Второй рукой Баночка Варенья оперлась на колено, ноги расставила широко, а между ними свис и вздулся ее ужасающий живот, из которого периодически откачивают жидкость, чье количество заставляет медперсонал трижды меняться во время процедуры, а уместиться на пузо, по мнению ребят, может не один «полезный мушшшина». Магдалина безумно таращится на Осталову, а освободившаяся от торта рука, перед тем как взять ломоть пастилы, медленно, как бы против воли, осязает волосы, пучками торчащие из бородавок на подбородке.

В руке — пастила. Магдалина отстраняет конечность и смотрит, словно изучает кондитерское изделие. Вдруг быстро — как братья определяют, «созрев» — в рот. На тарелке руины торта. Вольнотелова трезвонит ложкой, кажущейся в ее руке игрушечной, а на самом деле обеденной, ударяя в плоскость тарелки. Сражается с крошками. Периодически Магдалина приближает к себе левую руку, в которой, чудится, что-то есть, но нет — пусто. Она откусывает кусочек плоти на одном из пальцев — и снова к тарелке. Наросты на окончаниях ее пальцев велики и растрепаны, напоминая зубы, обращенные в пространство корнями.

Насытившись, Вольнотелова откидывается на стонущую спинку стула. Живот ее еще больше выкатывается вперед. Она осматривается, цыкая зубами. Одновременно — палец в нос. Неторопливый поиск и даже борьба. Единоборство. Осталовы не смотрят, но ясно им, что добыча подразумевается на вершине пальца. Шероховатый звук разъятия пальцев, и нечто устремляется во внешний мир.

Баночкой Варенья Осталовы окрестили Магдалину в тот день, когда она, по обычаю подозвав: «Подойди сюда, малышшш», — притянула Диму за талию, продолжая разговор с Анной, всей кистью помяла, словно резервуары клизм, его ягодицы, потом, уже большим и указательным пальцами, больно пощипала за щеку и устало произнесла: «Пусть Дима приедет ко мне за баночкой варенья».

От Магдалины пахнет мертвецами, мальчики боятся ее, но сочиняют все большие небылицы про ее психиатрическую и похоронную практику, про ее обжорство и мужчин. Им становится приятна связь «полезного мушшшины» с «баночкой варенья», и то, что таковым, оказывается, уже может быть Дима, который, хохоча над всей этой околесицей, катается по полу, мочится и портит воздух. Фред, возбужденный видом мальчика, наскакивает на него, как на суку, что своей комичностью лишает Диму возможности дышать, а его всегда более сдержанный брат шлепает кобеля по заду, что еще больше раззадоривает пса, и смеется не раскрывая рта, словно силится прочистить нос. Катя сжимает виски руками. От такого веселья у нее начинает раскалываться голова. Софья Алексеевна опускает книгу на колени, сплетает разбухшие от стирки и долгих лет жизни пальцы и ораторствует: «Анна! Фреда развраитает детей. Про пуохого чеуовека так и говорят: собака! Со двора сгоню: погань! Тубо! — Но, видя, что команды тщетны, добавляет: — До чего опостыуеуа!» Осталова, допечатывая страницу, отыскивает глазами ремень, но стоит ей взять его и направиться к сыновьям, как Фред прыгает на нее, вырывает оружие кары и утаскивает его под стол, откуда угрожающе рычит. А если братья дерутся, пес разнимает их, больно щипля зубами за предплечья. Когда мальчики, дразня Тату, залезают на подоконник, чтобы свеситься затем в форточку и задрать ноги, то Софья, утопив беспомощные восклицания, властно проговаривает: «Фреда! Сними мальчонку!» — и эрдель, сообразивший уже, что вмешательство его необходимо, стаскивает ребят на пол, следов никогда не оставляя, за исключением тех росписей, которые проявляет у братьев на коже любое прикосновение. Он портит из-за них свое сердце, эта заботливая нянька, этот «растлитель», их Фред!

IX

В среду Гейзер был дежурным. На перемене я зашел в класс. Хотел точнее узнать расписание. Марк начал меня выгонять. Я задержался. Гейзер меня толкнул. Вслед плюнул. Попал. Я брызнул в него из умывальника. Марк еще раз плюнул. Я опять брызнул. Он за мной погнался. Нас остановил Сергей Аистович. Сказал — разобраться самим. Мы подрались. Когда Сергей Аистович сказал — закончить, — Марк толкнул меня в спину. Я набил на лбу шишку.

Перед уроком алгебры я подошел к Марку. Похлопал по плечу. Предложил прекратить вражду. Сказал тихонько: «Давай мириться, Гейзер». Он за мной погнался. Я отошел к задней парте. Марка задержал Кислый. Но у Кислого правая рука сломана. В гипсе. Он не мог долго держать Гейзера. Марк не решился драться с Кислым, который сильнее его, а обежал вокруг колонки. Я пробежал к двери. Марк — за мной. Выскочил в коридор. Марк — за мной. Нас увидел Одиссей Митрофанович. Отошел в сторону. Мы пронеслись дальше. Учителя на нас не обращали внимания. Сергей Аистович просил нас не разнимать.

Я влетел в вестибюль. Гейзер стоял на втором этаже. Плевался в меня. Я добежал до входной двери. Марк — за мной. Я выскочил на улицу. Крикнул: «Хватит. Урок начался». Марк ничего не понимал. Как зверь гнался за мной. Я замер у бочки с белой краской. Гейзер не смог затормозить. Проскочил вперед. Схватил доску длиннее себя. Пути назад не было. Я отступил к набережной. Прижался к парапету. Марк бросил в меня доску: я нагнулся. Он взял поменьше. Швырнул. Я отклонился. Она пролетела около уха и тоже шлепнулась в воду.

К нам подошел моряк. Марк его не слушал. Бегал за мной вокруг офицера. Старался ударить в нос. Потом отвернулся. Пошел к школе. Я за ним. Учиться-то надо! Но Гейзер спрятался за дверью. Как только я подошел, он пустился за мной. Мы петляли среди машин.

Я забежал в школу. Мы протопали по залам и коридорам. Потом Марк убежал. Без разрешения вошел в класс. Сел за парту. Одиссей Митрофанович очень удивился. Сказал: «Выйди из класса!» (Приблизительно.) Марк засмущался. Сказал: «Я ничего не делал». (Так говорят свидетели.) Затем вошел я.

Одиссей Митрофанович отправил нас к директору и без справки велел не возвращаться. За нами закрылась дверь. Марк снова погнал меня. Загнал в тамбур около учительской. Сергей Аистович видел, как мы дрались.

Марк убежал. Я — за ним. Он — за мной. Нас остановила Эвелина Карловна. Она не знала, что нас нельзя разнимать. Направила в учительскую. Марк не пошел, остался напротив дверей. Подошла медсестра. Сказала: «Идите, подеритесь». Но потом отвела в свой кабинет. Марк упирался. У себя она поговорила с нами. Отпустила.

Мы зашли в класс. Сказали, что нам разрешили войти. Вошел Сергей Аистович. Отвел нас в большой зал вместе с Уключиным, который получил в четверти шесть двоек и одну тройку.

Мы больше не дрались. Сергей Аистович попросил нас описать нашу ссору. Мы посмеялись. После звонка взяли свои портфели и пошли домой.

В пятом классе — смена классного руководителя. Также запись в дневник новых предметов: литература, география. Иностранный. Прощание с привычными: русский устный, прилежание. Новый руководитель — Сергей Аистович Орешник. Ребята принимают его за старшеклассника. Родители тоже ошибаются. Даже гардеробщица Вермишелева орет на Сергея: «Что ж ты, оболтус, ко второму уроку явился?» А он тихо: «Я — преподаватель русского языка и литературы». — «Извините».

Орешник чересчур худой, а лицом — изможденный. Зуба центрального верхнего у него нет, и благодаря этому он тоже кажется не старше, а моложе. Сергей Аистович — шахматист. «Я всего лишь перворазрядник», — приминает он пятерней зачесанные назад волосы. Смех его надрывен, и собеседники боятся, что перейдет в рыдания. Однако когда Осталовы приглашают Орешника в шахматный кружок, он четыре раза обыгрывает Ревекку Самойловну, а она — мастер. «Ваша наставница много думает», — отзывается Сергей о матче. «У него, я бы сказала, авантюрный тип игры. Шахматист должен следить за техникой, — заключает Ревекка. — Но это между нами. Он же ваш классный руководитель». Оценка рождает кличку Авантюрист. И позже: Авантюра.

Учителя в школе меняются часто. Ребята не успевают запомнить имя-отчество преподавателя, как вместо него — новый. «Такой у нас уже был», — определяют школьники знакомый тип. Совершенно необычным оказывается историк — Одиссей Митрофанович. Все влюбляются в него сразу, забыв свое недоверие к взрослым, свою иронию и враждебность. Девочки в первый же урок задают вопрос: «Что такое любовь?» — «Какую любовь вы имеете в виду? — разводит руки: правую с указкой, левую — с тряпкой для стирания с доски. — Есть любовь к искусству. Это — страсть к литературе, собирание книг. Посещение музеев. Влечение к театру. Многое другое. Любовь к спорту. Это — фанатизм штангистов, бесстрашие альпинистов. Прочее. Любовь к природе. Это — коллекционирование растений. Уход за ними. Оберегание от уничтожения. Есть любовь к животным. Это — собаководство. Содержание птиц. Рыб. Существует любовь к человеку. Это — взаимные интересы. Дружба. Помощь в трудную минуту. Что вы имеете в виду?» Молчание. «Боится», — разоблачает Сережа.

Брюки у Одиссея блестят. Осталовы с Гейзером несутся в перемену за учителем, шагающим широко и часто, и громко шепчут: «Гадючка! Гадючка!» Историк оборачивается. Черты лица его пляшут. «Прочь!» И пронзает воздух указкой. «Гадючка! Гадючка!» — снова за ним.

После уроков учителя собираются в спортзале поиграть в волейбол. Осталовы с Марком подтягиваются со стороны улицы на карнизах и комментируют матч: «Авантюра-то! Авантюра! А Гадючка! Ай, упал! Гадючка упал!»

«Штурм Дворца во время Осеннего Бунта? — переспрашивает Одиссей и двигает рукой, будто подбрасывает ладонью мяч. — Это все равно, если бы морское училище штурмовало нашу школу. Семеро к одному — годится?»

Он является на уроки расслабленным с похмелья или заново пьяным. Школьники принимают исходящий от историка аромат за дезодорант, и только Розеткин, сын пьяницы, молвит: «А это — перегар», — за что зарабатывает от генеральского сына Тачанкина по скуле.

Бессменным с шестого по восьмой класс оказывается физик. «Я не привык бегать», — говорит он, когда ребята, принявшие смену учителя за правило, удивились Ивану Михайловичу. «Мы, Гопко, — сообщает Иван о всем своем роде, — доводим дело до конца». Фразу эту Осталовы связывают с «жестокими мерами» Гопко. Они заключаются в том, что за провинность физик берет ученика левой рукой за загривок, сжимает и шествует так, манипулируя в ритме шагов указкой, до черной лестницы, ведущей в спортивный зал, в кабинеты труда и домоводства, и — на улицу. Замерев у последнего пролета, Иван резко направляет организм школьника вниз. Толпа ступает вслед за Гопко, верещит, указывая туда, где, уткнувшись в стену, сидит ученик. «Он расправляется так только с детдомовцами и детьми пьяниц», — выводит из своих наблюдений Сережа.

Школа в старинном трехэтажном здании. Помещений — масса, и недолго задерживающиеся учителя не успевают со всеми ознакомиться. Директору — Аделине Карловне — этим заняться некогда. Преподаватель слесарного дела — Борис Борисович Расхитилов — знаток дома и, приглашая кого-нибудь из «обаятельных училок» на экскурсию, наказывает захватить провизию и какие-нибудь теплые вещи: «Имеются участки с холодной атмосферой даже в летний период». И, наоборот, в жарких помещениях рекомендует: «Разоблачайтесь, а то распаритесь. Ничего-ничего — здоровье важнее. А я — не в счет. Я ж вам — папочка. Ха-ха». И касается ребрами и щекой спутницы.

У Расхитилова автомобиль марки «Победа» и катер, нареченный «Вперед». Как-то Осталовы, познавшие тайны изготовления трафаретов, скопировали букву «В», затем замазали ее единым для всего судна красным цветом, ту же букву отпечатали на бортах через увеличенный интервал. Не сразу обнаруживает Борис опошление своего корабля. Но в то же утро заполучает кличку «В перед».

Осталовы не только присваивают клички, но и передразнивают учителей, как и прочих взрослых, — речь их, манеры. Усвоенные друзьями, миниатюры хранятся в памяти годами, и когда, время спустя, сочинив и отбросив еще какое-то количество эпизодов, братья встречают тех, прошлых, друзей и вдруг слышат от них давно забытые истории — эхо их, души Осталовых скорбят: «И это — все?»

Было часов одиннадцать. Я шел домой по набережной. Под сфинксами увидел безнадежно пьяного мужичка. Похоже, он собирался повиснуть в воздухе, но неизменно шлепался на мостовую. Вокруг никого не было видно. Он замахал мне руками.

— Hallo, stop! Attends! Donnerwetter[7]. Ой, я же у русских, — он взлохматил волосы.

— Вы что-нибудь хотите? — я подошел.

— Подожди, мальчик. — Впился в меня глазами. — Постой, подожди.

— Я жду. Но зачем вы прыгаете? — Я поеживался.

— Пытаюсь взлететь. — Он икал. — Мне надо домой. На Марс.

— Вы марсианин? Как интересно. — Я захихикал.

— Не надо смеяться над чужой бедой. — Он потрепал меня по щеке.

— Над какой? — Я замотал головой.

— Это долго рассказывать. — Качаясь, он спустился к воде.

— Ой, уделите мне время, а то в школе задали сочинение, а я вот ничего не могу придумать.

У меня был умоляющий взгляд.

— Ну что ж. Слушай... Когда на Земле никого не было, кроме ящеров и прочих тварей, прилетело много космических кораблей. А были в них марсиане. — Он икал. — Около двух миллионов. Высадили их с кораблей, а корабли улетели. Марсиане, оставшиеся на Земле, были сумасшедшими и убийцами. Их изгнали с родной планеты, потому что там такие не нужны. — Он посмотрел мне в глаза. — У нас все честные и умные.

И стали головорезы и ненормальные жить на Земле. Некоторые из них исправились. На них влиял климат. Но остальные их сразу подчиняли себе. Или уничтожали. Постепенно марсиане решили, что они земляне, а то, что их сюда сослали, — легенда. С Марса присылался персонал для перевоспитания изолированных, но назад никто не возвращался. Они не могли взлететь. Также и я. Прилетел, а выбраться не могу. С горя напился и стал как все.

— А почему вы не можете взлететь?

Несчастными глазами он уставился на реку.

Тут появились два человека в комбинезонах. Совсем рядом застонал мотор. Наслушавшись и желая помочь, я решил, что это — марсиане.

Это были милиционеры.

— Стойте! Ведь он же марсианин! — Я подбежал к фургону.

— Ты что, тоже пьяный? — сжала мое плечо рука.

— Нет. — Я отступил. Повернулся. Побежал...

Но теперь я внимательно смотрю на марсиан-землян, стараюсь найти недавно прилетевших. Или исправившихся.

Сергей Аистович объясняет, что весь класс должен собраться у школы в девять часов вечера. Тем, кого родители могут не отпустить, Орешник составляет справки. Являются почти все. Кроме Чибиса (мать и отец у него алкоголики, и вечером Витя не оставляет их одних, чтобы они не учинили пожара), да еще Тестовой, мать которой прислала ответную справку: «Девочка от прогулок в поздневечернее время перевозбуждается. Ответственность за неявку на мне. Мать». Допустив вольный строй, Сергей возглавляет шествие. Иногда он оборачивается, словно дирижер вскидывает руки и напутствует, как себя вести. «Расслабьтесь. Ни о чем не думайте. Не заостряйте ни на чем внимание. Внимание ваше само обратится на нужный предмет». Когда проходят мимо плавучего ресторана «Нерест», Зайцев спрашивает негромко: «А это?» — кулаком указывая в сторону ресторана, а точнее на лампочку, венчающую антенну на его крыше. Лампочка мигает. Гаснет. «Что ты об этом думаешь?» — растопыривает пальцы, будто не говорить, а замолчать призывает ученика. «Не знаю». — «Идемте дальше». Минуют мост. У стен Академии художеств Сергей говорит: «Стоп». Теперь надо еще раз расслабиться и ни о чем не думать. Так все топчутся у здания, когда Сурков вдруг произносит: «Вижу!» — «Что?» — спрашивает Орешник, а сам уже понимает, что ученик узрел именно то, зачем он привел сюда весь класс. «Лампочка», — глотает слюну Сурков. «Где?» — «Там», — указует на крышу здания на той стороне реки. Все поворачивают головы и, нащупав палец Суркова, подымают глаза. На крыше действительно горят две, может быть, лампочки, может быть, источники неведомые, ставшие сразу таинственными. «Поприветствуй их мысленно», — советует Сергей. Глаза Суркова, маленькие, но выпученные, еще больше выпирают от напряжения, сам он, крохотный и нерасторопный, предстает перед сверстниками избранником, предназначенным для общения со сверхъестественными силами. Через какое-то время верхний огонек начинает мигать, а нижний меняет белое свечение на красное. «Спросите: кто вы?» — не отрывая взгляда от крыши, молвит учитель. Фигура Суркова дрожит, а сам он, кажется, сейчас рассыплется от усилий. Внезапно нижняя лампочка гаснет, верхняя же тускнеет до еле различимой точки. «Кто-то повел себя не так. Может быть, нагрубил. — Крестится и шепчет: — Господи! Спаси и сохрани!» Все, как сговорившись, оборачиваются на Зайцева, а он, смущенный, шевелит руками в карманах пиджака. «Надо извиниться», — подсказывает Сергей.

Бежим из школы. В переулке — старик. Всегда стоит здесь, словно принадлежность этого места. Ребята минуют его. Я медлю. Читаю на лице замершего какую-то муку. Подбородок и шея его напряжены, не давая двигаться голове, и только полузакрытые глаза уныло следят за нашим движением. «Ну, беги, беги», — перемещает бетонные губы. Бегу!

Елизавета Платоновна — математик. Осталова представляет ее как специалиста крайне серьезного, могущего очень много дать. Елизавета — старая. Ноги у нее болят, и она почти не показывается на улице. В магазин и по прочим делам курсирует Зинаида Платоновна, сестра. Она моложе. Махонькая, ниже мальчиков, сухонькая. Прыткая. Комарик в шубе. Сережа называет иначе: Водомерка. Существует брат — Платон Платонович — самый бодрый. По утрам — гимнастика. Идя в школу, Осталовы ухватывают глазами его трудоемкие махи ногами. Костюм тренировочный выцвел. Шапочка лыжная. Платон — шахматист. «У меня второй разряд — домашний», — аттестует свою игру. У мальчиков выигрывает, если провоцирует их на медленный темп. В быстром — не более десяти ходов, и старик бросает короля: «Нечем играть». Тактика Сереги, перенятая от Орешника, с первого хода — жертвы. Платон лопает фигуры и, довольный, ощупывает лысый череп: «Чем будешь играть?» Но неожиданно попавшись в ловушку, будто заново видит доску: «Что?»

У Елизаветы широкий профиль и узкий, будто сплющенный, фас. Нос учительницы напоминает Осталовым пестик от медной ступки — такой же длинный, с набалдашником и блестящий. Губа нижняя у Елизаветы так далеко выдавилась вперед, что братья сразу складывают притчу о том, как, наказанная за чересчур солидную компенсацию, назначаемую за уроки, Елизавета, подобно слону, вынуждена таскать бревна, положив на губу и прижав носом. За губой видна клюквенная десна. Она утыкана черными источенными зубами. «Нижние у меня — свои», — хвастается учительница Анне.

В Елизаветиной комнате пахнет дурно, и от старухи тоже — гнилью, — решают Осталовы. Действительно, когда объясняет она теоремы, в нос мальчикам ударяет нестерпимый дух. Они прекращают дыхание. Отворачиваются. «Не вертитесь!» — замечает учительница.

При входе в квартиру Елизавета обязует братьев поменять ботинки на принесенные с собой тапки. Сидя за столом, вдруг отстраняется: «Я слышу запах потных ног». И потом Анне: «Контролируйте детей, чтобы они мыли ноги». «До нее, наверное, доносится аромат собственного разложения», — предполагает Серега.

«У меня разбитый организм, — жалуется учительница Осталовой. И добавляет: — Война. Коллективизация. Война». Во время занятий она принимается вдруг массировать виски. И ученикам: «Сейчас пройдет. Повторите формулы». Но приступ не сникает. Является Зинаида. Сестры переглядываются. Следующий — Платон. Ведет мальчиков во вторую комнату. «Ни один шахматист не возможен без математики. И — наоборот». Играют.

Мальчикам учительница не доверяет. «Меня посещал один двоечник (братья переглядываются). Мать давала ему деньги, а он их присваивал. Мне же от имени матери составлял писульки с извинениями за задержки. На что рассчитывал?» Учительница просит Осталову присылать деньги в конверте, на котором числилась бы сумма, а лучше вручать лично. «Не давайте соблазна».

Получив от Анны очередную плату, Елизавета слабо улыбается: «Ну вот, мы сможем пожить это лето на даче. Кое-что попрошу Зину положить мне на книжку. А из вещей хочу купить кресло-качалку. Это так удобно».

Мебель в комнатах старинная. Висят фотографии в овальных и квадратных рамках. «Портрет наследника», — указывает на одну Сережа. «Это — для истории», — произносит Елизавета.

В день похорон Любанчика Елизавета просит мальчиков зайти к ней, уведомить, что подали фургон. Сообщают. Выбегают на улицу. У машины. Взрослые выносят гроб. Братья скашивают глаза на окна Елизаветы. Их — три. В каждом — лицо. В путанице бликов на стеклах, теней и отражений силятся различить, где — кто. Елизавета наблюдает из своей комнаты. Она — с биноклем.

Занятия с Близаветой обрываются. Намереваясь погулять, — а мальчики решают — не доверяя сестре, — учительница направилась в сберкассу, дабы определить «кое-что» на свой счет. Дорога была не далека, но опасна из-за притаившегося под слоем снега льда. Елизавета упала. «У меня оторвалось бедро, — поведает она потом нанесшей визит Анне. — Теперь мне не удастся выехать на дачу».

После происшествия с Елизаветой Осталова отыскивает новых репетиторов. Их оказывается два: Исай Аронович, математик, — для Сережи и Сидор Лукич, физик, — для Димы. Математик страдает астмой и временами начинает задыхаться и прыскает в себя что-то из баллончика. Когда же он «в форме», то, расколупав шкуру цитруса, манит внука: «Пенхасик, сядь к дедушке наколенки». Делит плод. Дольку — себе, дольку — внуку. Еще у Исая — печень. Лицом он как сушеный гриб. Глаза воспалены. Руки математика в коричневых крапинках. Если Исаю становится неладно с печенью, он застывает, расширя глаза, потом прикладывает к правому боку левую ладонь и обращается в перспективу за окном: «Пенхасик, принеси дедушке грелочку». Внук, не сразу, а после нескольких просьб, тащит по полу грелку. Исай вставляет в тройник вилку и направляет грелку к печени, раздраконивая весь свой комплект одежды: пижамную куртку, рубашку. Исподнее. «Вот так — лучше», — через паузу объявляет репетитор.

Квартира — в бельэтаже. Под окном резвятся мальчишки. Им виден Исай. Дети дразнят старика: кривят рожи, изображают его нос. «Вот видите, как они себя ведут, — говорит он Осталовым и грозит вздрагивающим кулаком. — А это — дети».

Сидор Лукич похож на сахарную голову — так расширяется он по диаметру книзу. Лицо его — баклажан с несимметрично обозначенными на нем глазами и ртом. Нос вздулся как воздушный шар и живет самостоятельно. «У него — слоновая болезнь», — рассказывает брату Дима.

У физика две смежные комнаты. «Скоро получим отдельную. Видимо — две», — себя утешает. Сколько человек проживает с учителем, Дима никак не может сосчитать и говорит Сереже: «У них там — табор». Брат смеется: «Как в столовых».

Сидор хвастается сыном: «Он у меня — штангист. И на работе — все в порядке». Сын представляется копией отца. В молодости. На стене — фотография. «Это — вы?» — «Нет, это брат. Он погиб на фронте».

Обнаружив способность ученика засыпать во время занятий, Сидор успокаивает Осталову: «Это — ничего. У меня, знаете, тоже не все в порядке с головой. Я контужен. Не буду его будить. Так лучше». Он не тревожит мальчика и сам, заведя будильник, впадает в дрему. Так спят они два часа. После Дима идет домой.

Когда братья приходят к своим наставникам, то встречают у них новую вещь. Сережа рассказывает, что математик приобрел ковер, диван. Телевизор. При Диме физику затаскивают стиральную машину. Позже — холодильник. «На наши бабки», — заключает Серега. Осталовы смеются.

Недолго репетиторы питают мальчиков знаниями. У Исая Ароновича случается инфаркт, повлекший его кончину. Сидор Лукич переселяется в больницу, попрошавшись с Осталовой: «Вы понимаете, я периодически должен проводить на психиатрии какое-то время. Мне это — необходимо».

Потеряв Исая и Сидора, стараниями Анны Петровны братья попадают к Актенаиде Глебовне, преподавательнице математики, «могущей дать физику». Фигура у нее как у девочки. Ягодицам тесно в коротенькой юбочке, и они, кажется, в любой момент могут распороть швы.

У Актенаиды дог — Барс. Он черный. С яичным отливом. Небольшой. Раскормленный. Морда его узка для распирающих боков, и пес — смешон. Любитель ласки, дог бодает мальчиков головой — гладь!

Часы занятий оживляются беседами о собаках. О дрессировке. «Мы гуляем в Дебиловке», — делится учительница. Осталовы вспоминают, где гуляют со своей собакой. «Дог — лучшая порода», — определяет Актенаида. Ребята спорят: «Эрдель».

Внезапно учительнице плохо. Она удаляется в другую комнату, завещая мальчикам порешать задачки. Они играют в «морской бой». У Актенаиды — «истощение нервов». «Я сплю по три часа, а каждые полчаса — просыпаюсь», — доверяет она Осталовой. «Что же вы себя так не бережете?» — сочувствует Анна. «Мы хотим поменять свой „Москвич“ на „Волгу“», — признается Актенаида.

Действительно, она усердствует. Переступая порог, братья видят в прихожей двоих-троих ребят, покидающих педагога, а уходя, встречают то же числе в дверях.

После того как Актенаида оказывается в больнице в состоянии, грозящем ей потерей работоспособности, Анна определяет сыновей к Лине Мироновне — знатоку не только физики и математики, но и химии. Возраста Елизаветы, она энергична и подтянута. «Не знаю, сколько мне еще отпущено жить, но энергии моей хватит на столько же», — говорит она Осталовой. Вместо привычных двух часов мальчики просиживают у нее — четыре. «Как-то мама за это расквитается?» — прикидывают они, записывая то, что диктует учительница по трепаной общей тетради.

В комнате у Лины нет ни пыли, ни беспорядка в вещах. Все — на месте. Все — понятно. Вот — этажерка. На ней — книги. Вот — стол. На нем салфетка и кувшин с бессмертниками. Все. Осталовым это необычно и приятно.

Через месяц Анна, собираясь ехать с сыновьями, заворачивает в простыню хрустальную вазу, привезенную ею из Германии. «Куда?» — «Лина Мироновна отказывается от денег».

Теперь, восхищаясь порядком в комнате учительницы, ребята могут видеть на столе вместо кувшина — вазу. В ней — фрукты. «Она ставит на стол презенты, — поворачивается к брату Дима. — Кто — больше?!»

Братья прекращают посещать Лину Мироновну после того, как аттестаты показывают знания их достаточными. Теперь Анна устраивает их на «дополнительные» занятия физкультурой к Глафире Юрьевне, с которой работает в одной школе. Однако не минует года, как до Осталовых докатывается, что Лина скончалась в муках от рака печени.

Глафира Юрьевна отказывается не только от денег, но и от подношений. Она лишь просит Анну, если не в тягость, подогнать сына Леню по английскому. Сын ее — непревзойденный озорник, дошедший в своих проявлениях до того, что шестнадцати лет его упрятывают в тюрьму за попытку к изнасилованию. «А он ничего не сумел сделать!» — возмущается приговором Глафира. К Осталовым Леня относится дружески, и, собираясь, они вытворяют шутки. На вечерние уроки Глафира приводит сына. Занятия мальчиков одновременны с упражнениями девочек-старшекласениц в баскетболе. Здоровенные, в глазах мальчиков, девицы топочут, тряся грудями и ляжками, а Осталовы с Леней, раскинувшись на матах, тихо шутят и громко смеются, пока Глафира не подает команду встать. Леня, несчастно улыбаясь, не подымается. Братья знают отчего, но почему-то тащат его — каждый за руку, пока не выдергивают на середину зала. Он подгибает ноги, а когда девочки, пробегая, косятся на него, Осталовы отпускают Леню, сами смутившись, но он замирает уже на полусогнутых конечностях, никуда не глядя, словно о чем-то задумываясь. Учительница дует в свисток и голосом хриплым: «Ну, что вы? Ну, парень! Играйте!» С Глафирой ничего не сотрясается ни тогда ни после, и по сей день, думается, она, чуть ли не ровесница старушкам-репетиторам, носится по полю, закрепленному за каким-нибудь жэком, покрикивая на будущих матросов: «Играйте!»

X

Сидим с Горловым у купальни. У него — ангина. Я — здоров. Но стесняюсь своих ляжек. Поэтому не купаюсь. Непомерно толстыми они мне кажутся. Сажусь на корточки — они становятся совершенно огромными. Просто неприлично. Еще — ягодицы. Они, по-моему, перешли все границы пристойности. Любые брюки только-только в обтяжку на зад. Чтобы сократить его, изобретаю упражнение — напрягаю ягодицы. Но нет, тщетно! С брюками — трагедия. Лопаются. А еще — часто падаю. Рву штаны. Как закон это. Брюки новые — падение — дыра.

Говорим с Горловым о купании. Я уверен, что смогу дышать под водой, но не делюсь с ним этим, а думаю: почему бы нет? Кислород в воде есть, и мне его хватит. Чем больше вдохов, тем больше кислорода. Хочу попробовать. Кажется это совершенно нетрудным — дышать под водой.

Мы хвастаемся, кто на сколько ныряет. «А ты под водой долго можешь быть?» — его спрашиваю. «Минут шесть», — отвечает. «Как же ты без воздуха?» — замираю, предчувствуя. «А я дышу под водой», — улыбается он.

Замолкаем. Смотрю на физрука. Жирный он. Весь какой-то будто разваливается. Руки в одну сторону, ноги — в другую. Никогда не отрастет у меня такого брюха. Колесом не свернется спина, Зубы будут белые. Изо рта не завоняет.

Год представляется мне лимоном, опоясанным по своему диаметру нитью, на которой, подобно тлям, живут месяцы. Точка соприкосновения декабря с январем находится там, где когда-то был черенок, питавший плод, а я, как светящаяся точка, перемещаюсь по нити. Брат прокрутился на полтора витка больше, чем я, и из-за этого мы в разных отрядах. Мне плохо без брата. На все мои просьбы очутиться вместе с Серегой я слышу — нет! Неожиданно, за столом, прорывает меня. Ужин не вызывает аппетита. Вкуса не разбирая, что-то жую, как давлюсь вдруг едой от подступивших слез и, бросив вилку, рыдаю. Испуганно смотрят на меня ребята. Сочувствие в глазах. Воспитательница волнуется. Рукой прикасается к моему лбу. «Что с ним?» — к ребятам. «У него брат во втором отряде». Рыдания мои сильнее. Воспитательница объясняет, что я — маленький для старшего отряда. Выхожу из-за стола. Из столовой. Иду в глубь территории.

Уметь плакать — это здорово. Накапливается в тебе обида, злоба. Отчаяние. И вот, переполненный чувствами, находишь ты путь к слезам. Обычно это какая-то мелочь, ощущаемая как винтик в огромном механизме, с которого срывает вдруг гайка резьбу и летит в пространство, а вслед за ней, чуть помедлив, как бы поразмыслив, боясь и не желая, разлетается вся конструкция.

Вокруг нет никого. Один я, словно один в лагере. Туалет дощатый — укрытие от глаз людских — не нужен. Отхожу от него. К умывальникам. Тут вдруг пронзает мысль о неразрывности с братом. Плачу. Молюсь. «Господи! Не знаю, есть ли ты? Где ты? Сделай так, чтоб оказался я в одном отряде с брратом. Сделай, пррошу. Мало это так, очень мало, но для меня это очень важно. Я умру, если не буду в одном отрряде с брратом».

«Только не жалуйся, если будут обижать. Ты своего добился», — предупреждает начальник лагеря, переводя в отряд брата.

Я в Серегином отряде. Меня обижают. И Серегу обижают. Ему устраивают «темные». Он — председатель. Чистый всегда. Отутюженный. Вежливый. Ребят бесит это. Я не слежу за своим видом, но тоже бешу отряд. Мама приезжает в лагерь. Хочет забрать нас. Вожатый отряда и «старшая» уговаривают брата остаться. Серега рассказывает, как плохо жилось ему в лагере. «Свинью подкладывали». — «Как это?» — «Писали в тапочки».

Я — очень влюбчивый. Влюбляюсь в двух девочек. В Таню, сверстницу мою из своего отряда, и Шахманову, старше меня на три года. Если Таня — тихая, скромная, сельская девочка, то Шахманова — боевая, просто дикая, наводящая страх на мальчишек-одногодков. Она всегда в брюках, кедах. Куртке. Когда куртку снимает — остается в обтягивающей футболке. Тут уж я не могу усидеть на месте — кривляюсь, бешусь, как-то пытаясь на себя обратить внимание, начинаю дразнить Шахманову. Догоняет меня, сваливает подсечкой, нависает беспощадным стволом, и я смотрю на нее, и мне очень даже приятно: что же она станет дальше делать? Шахманова выпускает мою руку. Уходит. Рука замирает в воздухе. С грустью теряет след ее прикосновения.

В отряде — паника. Что такое? Избили Таню. Кто? Шахманова. Окружают девочку. Подружки сочувствуют. Мальчики смущены. Тупо улыбаются. Заглядываю через плечи и головы. Таня смотрит на меня. Вскакивает. «Из-за тебя, дурак!» — пробегая. Девчонки, как рыбки, за ней.

После отбоя, лежа в постели, мечтаю о Шахмановой. Представляю подземелье. Где-то недалеко от лагеря. Под лесной поляной. Туда заманиваю Шахманову. Насилую ее. Специальные станки расставлены в подземелье. Руки-ноги закрепляются — не вырвешься. Гремят цепи. Девочка стонет. Орет. «Так тебе. Так». Не услышит никто. Мы — под землей. Обессиленную, бросаю на ковер. Тут же шкуры зверей. Вино в бокалах. Музыка.

Горю. Постель моя пылает. Умираю от желания. Пойти к ней? Лечь в ее постель? Обнять. Просто обнять.

А как заманить в подземелье? У меня — два помощника. Безответных раба. Исполняют любую волю. Они закроют ей нос платком с хлороформом. Усыпленную привезут на машине.

Нет! Я — гипнотизер. Приказываю Шахмановой явиться в подземелье. Покорная, приходит. Не надо станков. (Не гремят цепи!) Сама, послушная моим приказам, выполняет она мою волю. Любую!

Нет! Не буду тебя мучить, Шахманова! И тебя, Таня! Хотя неясно мне уже, как разделить вас в своих мыслях. Две, а кажется мне, одна, а про одну думаю — две. Не буду мучить вас. Когда поймете, что беспомощны в моих руках, — выпью яд. Или — застрелюсь.

Ночи, проведенные в подземелье, настолько реальны, что порой сам верю в них. Вспоминаю. Они — снятся мне. И я точно знаю, если не я (вот этот — здешний), то такой же (тоже я!), другой, обладает девочкой — этой — не этой.

Но чаще ночью я грущу. Кровать моя — у окна. Куцые занавески не скрывают небо. И я смотрю не мигая. Небо — плоскость вазы. Ветки и веточки — трещинки на поверхности фарфора. Небо — в трещинку. Так думаю, пока отчаяние от становящейся в эти минуты бессмысленности существования, словно отец, которого никогда не знал, не видел (увижу ли?), обдирая ребра, не подхватывает меня под мышки и не забрасывает в безмерное пространство, а парящие в нем призраки бренности тела и духа не душат меня, кричащего. Друзья и враги, родственники и тени великих людей, одержимые страстями и пожирающими их жизни бездарными заботами, рвут мое сердце на сочувствие их судьбам. Смотрю на звезды, думаю — есть ли всему этому конец или нет, как понимаю вдруг, что для меня не составляет это никакой разницы, а голоса моих прошедших судеб окликают меня, но я боюсь оглянуться, потому что они могут предсказать и мою судьбу.

Иногда, после ужина, в клубе — танцы. Серега приглашает на вальс или танго вожатых или поварих. Я — сижу. «Он хорошо ведет», — отзываются женщины. «Смотри, как облапал», — ребята. Девочки приходят перетянутые в талии ремнем. Оцениваю это новой модой. Сам обхватываюсь поясом, и так — в клуб. «Ты чего?» — дивятся мальчики. «А что? Это — модно». — «Да ну, так девки делают, чтоб к ним не лазили».

День — родительский. Все ждут. Выстраиваются у забора, держатся за штакетник — следят за дорогой. Фигуры из точек вдали, там, где шоссе клином врезается в небо, превращаются в дорогих и близких (сегодня — как никогда), пап и мам, бабушек и дедушек. Прочих.

Мы тоже — ждем. Серега, во всем чистом, стрелками брюк чертит воздух, меченный лоскутом кумача, рядом со старшей пионервожатой. Они — дежурят. Я в одежде несвежей. Мятой. Околачиваюсь около вольеров с живностью. И оба мы поглядываем на дорогу.

Родители не только пешком прибывают. Некоторые — на мотоциклах. Машинах. Марки техники не разнообразны — мало их, но все равно ребята рассматривают каждую машину. Находят различия.

Желающие могут взять детей на прогулку за территорию. Под расписку. Разрешают это не в каждый родительский день, а когда все в порядке: нет никакого карантина ни в нашем лагере, ни в соседних, не слишком холодно и не чересчур жарко, не происходило намедни никаких происшествий, не ожидается обострения международных отношений.

К друзьям и к безразличным для нас приехали, увели их. Кого-то здесь же, на территории, — в лес. Кого-то за черту лагеря. Мы — ждем.

Чьи-то родители уезжают, чьи-то, припоздавшие, трутся о щеку потомка: «Извини, пожалуйста». Мамы — нет. И, когда не ждут уже, на дороге — бабушка. В плаще и панаме — белых, вперед наклонясь, приближается. В воротах. Мы — рядом. «Мама не смогла приехать. Очень загружена».

Бабушке поручено забрать нас из лагеря. В руках ее — доверенность от мамы на наше изъятие из коллектива. Начальник лагеря прощается с нами. Сереге пожимает руку.

Теперь в Пузырьки. Бабушка с тетей Настей — традиционно — во времянке.

На выходной приезжают дядя Лева с тетей Валей. Берут нас в лес. Вооружиться велено ведерками и полиэтиленовыми мешками. «Я па лесу зра не шлаюс!» — кричит нам Валя, будто день изо дня шатаемся мы по лесу без всякой к тому надобности. Дядя Лева предостерегает: зря сил не тратить, не бегать — маршрут обширен.

Дойдя до леса, разбредаемся, для прочесывания. Тетя Валя наказывает перекликаться, и мы охотно орем, требует того или нет интервал молчания, используя возможность покричать и понервировать тетку. «Кха-кия жи вы идыоты! Заткнитэс!» — злится Валя.

А ты идешь и идешь вглубь — сучки сухие лопаются под весом твоих ног. Мох проминается, чавкая водой. Идти по лесу можно бесконечно. Там, где, пересекаясь, деревья скрывают горизонт, мнится, существует что-то тебе необходимое. Но вот подались стволы в стороны, и нет — нет ничего, но смотришь вперед и снова надеешься — есть! Не может не быть!

Речка на пути. Изящная, как ручеек. Вода словно желе, оттого листья и камни на дне ее — как мясо, морковь, горошек, заливное, которым бабушка кормит тетю Настю. Охота попить воды, зачерпнув ладонью. Но — нельзя. Мама много раз предупреждала: в источниках воды не пить. «В ней может быть все что угодно».

Брат простужается. Его увозят. Один, я становлюсь послушным и скучным. Иногда приезжает внук хозяйки — Юрка. Он спит в сарае. Наверху. Ночью, когда будто сплю уже, прихожу в сарай. Идем на озеро. По дороге угощает сигаретой. Крепкая, и голова кружится. Приятно и как-то трепетно, потому что понимаешь свое заглядывание во взрослую жизнь, чувствуешь ее, будущую. Становится ясно, что не только мы с Юркой идем с сигаретами по ночному поселку, а многие, безумно многие ходят так же, видят то же ночное небо, приближаются к той же воде. «Бросай, — командует. — Жри яблоко». Дает плод, и откусываю, истребляя горечь сигареты, охваченный новым приливом таинственности, созданной его голосом.

Вода. Ее черное тело серебрится бликами от луны, подкатывается к нашим ногам. Снимаем все и голые, со смущенным интересом друг на друга поглядывая, заходим в воду. Теплая она, и кажется, безо всяких твоих усилий сможет держать тебя.

«На берег», — приказывает, и выхожу за ним. Как собаки мотаем головами. Одеваемся. Под дерево, прислонившись к стволу, садимся. Курим. «Пошли», — зовет. Уходим.

Небо. Не черное — нет. И вокруг не черно. Темно, но не черно. Что-то можно увидеть. У Юрки — нож. «На всякий случай», — говорит. Соглашаюсь, будто бы мне все понятно.

Юрке — четырнадцать. Он ходит в гости к девочкам. Сестрам. Они старше его, но ведет он себя с ними небрежно. «Шкуры», — бросает он. Зовет меня. Иду. Нас встречает старшая. Чувствую в девочке какое-то опустошение. Она — в дверях. Халат слегка распахнулся: В щелке видна грудь, часть ее белого конуса.

С меня оказывается довольно этого, увиденного. Я ухожу, оставив их в удивлении. Девочка закрывает дверь.

XI

Отец и сын спят на кровати покойной няни Любы. Занимаемое ею левое отделение буфета — их. На стену (пятна на обоях, пятна!) вешается полка, отданная брату Анной. На полке — Левушкины учебники. Тетради. За стеклами книжного шкафа, где собрание Валиных книг, — записка: «Не трогать — смерть!» И — череп.

Валя отчаянно воюет с родственниками. Появившись в доме, она крыла матом и чуть не била кулаками Мариану. Теперь со свекровью — все. Валя говорит, что не за Леву вышла замуж, а «женилась на семье», основа которой — Мариана Олафовна, и ей Валя обязана больше, чем кому-либо, своим приобщением к культуре. Хотя, конечно, ей трудно простить грех Марианы — брак со своим двоюродным братом Петром.

Эммануил — враг: он занимает площадь. Левушка — сын его — с ним. Оба — ненавистны Вале. «Я бы их нажом, как нанку!»

«От няньки мы занавешивались одеялом. Ночью она подкрадывалась к нему с ножницами, резала ткань и на нас смотрела. Я чувствовала чей-то взгляд и говорила Левке, но он не ругал ее, а только отпихивал ногой, когда она слишком близко подходила».

Родственные браки были тогда модны в Европе. Мать и отец не родные брат и сестра, а двоюродные. Это — разница. Мышухины обвинения необоснованны. И это ясно, стоит посмотреть на ее матушку. Это же совершенно ненормальный человек. Истеричный. Изолгавшийся. Она и Мышуху изуродовала. У нас в роду шестипалости не было, и то, что это случилось у моей дочери, я считаю — по их линии. Все признаки вырождения, которые у меня можно найти, — сросшиеся пальцы на ногах. Безымянный и указательный. И то — чуть-чуть.

Дверь им открыла няня Люба и, поскольку много разного люду, ей незнакомого, ходило в квартиру, ни о чем не спрашивая, провела в переднюю. Здесь гости замерли, чего-то ожидая. Никто из Осталовых, двигавшихся по квартире, не знал — чего, пока вдруг сама же Морозова не воскликнула: «Нолли!» Поджарый как мальчишка, с гидроцефальной головой, заросшей бурьяном курчавых волос, в форме бойца ВОХРа, без ремня — он был похож на безалаберного школьника. Плечо Эммануила оттягивал фанерный короб.

Вторым был парень с такой же нерасчесываемой шевелюрой. С их сапог сползала жижа. Руки, черные, в рубцах, повисли. Няня плакала, уткнув лицо в пропахшую всеми запахами тайги и тела штормовку Эммануила. Мариана Олафовна подошла к Нолли спокойно, будто еще утром кормила его завтраком, а теперь он вернулся со службы, сказала: «Здравствуй, сыночка!» — «Здравствуй, мама!» — ответил сын и подтолкнул пришедшего с ним: «А это — Левушка. Подрос». — «Господи! — не сдержала себя Мариана. И уже спокойно: — Ну что ж, раздевайтесь. Вы приехали домой».

В тайге Нолли укусил энцефалитный клещ. «Я знал, что главное — добраться домой, к тебе, мама. Поэтому — я здесь».

Обессиленного, истерзанного бредом, дома (в том далеком, тоже «доме», в маленьком поселке — подобно снежинке в волосах — в тайге) его ждало еще одно горе.

Белолобый встречал Нолли неприветливо. В последние его возвращения из тайги не подходил вообще, а приближающегося к Василисе — отталкивал, скалясь. «Это хорошо, что так. Я за нее — спокоен». Однако, вернувшись в тот роковой день, Нолли застал кобеля и свою жену в совокуплении. «Они не могли расцепиться, а я — я не мог шевельнуться. Мне казалось — я умер». Вошедший на порог следом за отцом Левушка заорал: «Убей их!» — и стал освобождать из чехла ружье, болтавшееся на узкой отцовской спине. Отделившись друг от друга, уличенные набросились на пришедших. «Ты не мужчина! Я — виновата? » — а пес рычал и грозился прыгнуть. «Уходи! Ты нам не нужен!» — это уже через дерево дверей. Отец и сын ушли в лес.

Ничто не могло удержать Нолли дома. Он — сбегал. Домочадцы в конце концов привыкли к характеру мальчика. Мариана сдерживала себя, и, глядя на нее, никто не мог судить о степени ее волнения за сына. Домой Нолли возвращался усталый и израненный. Приносил подарки. Шкуру лисы. Белки. Пару уток. А однажды — рысенка.

Когда Нолли впервые очутился в лесу, то еще плохо ходил, но ему сразу стали понятны языки зверей, и он о чем-то сердито заспорил со сварливыми воронами, а няня Люба, перекрестив его и шепча спасительную молитву, повлекла мальчика к дому. Утром Нолли не оказалось в кроватке. Ошеломленная отсутствием сына, Мариана просто не знала, что предпринять. Няня покаялась в том, что слышала, как малыш ругался с птицами. Взяв дворника, женщины поспешили к лесу. Смеясь и плача, они сняли младенца с сосны, на суку которой он раскачивался, подобно росомахе.

Теперь по утрам к прочим звукам квартиры, определяемым Сережей «зоопарковские», присоединяется упоенный кашель Нолли. Курить ему не бросить, жалуется, и, затянувшись папиросой, он долго кашляет. Чтобы уменьшить засорение легких, он разживается фильтрами. Они в пластмассовых оболочках. Вставив цилиндр фильтра в гильзу папиросы, вдыхает очищенный дым.

Дядя Нолли нас «подслащивает». Подойдя к нему с бессмысленным лицом, улыбаемся. «Ну что, подсластиться хотите?» — спрашивает. Мы киваем, дублируя: «Подсластиться!» — «Нате!» — протягивает дядя Нолли одну, а может быть, две (каждому) барбариски, что продаются в ларьке на Бывшем проспекте по 1 коп. за штуку, или ирис, по 3 коп. за две штуки. Мы, постояв для приличия, а не выклянчивая еще «сластей», удаляемся. Мама потом определит дядюшке по червонцу в месяц на наше «подслащивание» (тогда мы этого не знаем), чтобы он, не как отец, конечно, совсем даже близко не отец, ну, сама она не знала как, просто вот «подслащивал», ну, чтобы слаще было!

Озорство переходит в хулиганство, чреватое увечьем, неожиданно, ненамеренно, каким-то коротким, внезапным движением, отнюдь не предусмотренным игрой, переходящей в озорство. Так же и с кирпичами. Ими заложена дыра в стене, зияющая после удаления трубы дымохода. Залатанное отверстие приходится как раз над кроватью — спальным ложем Эммануила и Левушки.

Слушая через неплотно закрытую дверь мерную речь Нолли, возвратившегося после суточного дежурства, говорящего голосом утомленным и полным любви к сыну, по-деловому отвечающему: «У-у... Ага... О-о-о!» — мы решаем нарушить идиллию и, робко еще, надавливаем Катиным костылем, тут же в «коридорчике» стоящим, на кирпичную пломбу. Ничего! Что ж, надавим посильнее и еще покрепче. Сыплется? Неважно. Все силы вкладываем в давление на кирпичи. Внезапно костыль выдергивается в пространство. Кирпичей уже нет — пыль, а за ней, оседающей, упирается взгляд в трещины мелованного потолка. Роняя друг друга, забиваемся в комнату. В ушах догорают крики: «Сына?!» — «Отец!!!»

«Вы представляете себе, что бы могло быть, если бы дядя Нолли лежал, к тому же головой к стене? А Левушка? Если бы они оба решили поспать? Оба ведь очень устают. Дядя Нолли — от работы. Левушка — от учебы. Мне за вас очень стыдно. Я извинилась, но считаю нужным и вам подойти к дяде Нолли, — говорит бабушка. — Вы могли стать убийцами. А ведь они вам — родственники. Самые близкие люди».

Отец и сын прописываются на площади Марианы. Левушку определяют в школу, где учатся братья, в класс, в котором Дима. (Орешник, став «классным», разлучает Осталовых, мотивируя: «Я год учительствую». Двое таких на класс — много». )

Нолли трудится в трех организациях. Сутки — через трое — в охране хладокомбината, сутки — через трое — в охране садоводства и там же в промежуточные («отсыпные») дни — на землеройных работах.

Чрезмерно утомленный, тенью двигается Нолли по городу. И только: дом — транспорт — работа. В кармане его вохровской шинели — будильник. Неурочно сигналит он подъем, когда Нолли, чтобы не стеснять сыновний сон, спит на полу, укрывшись шинелью.

«Сейчас мне не представить даже, как я все это выдерживала, и даже не выдерживала — успевала. Два-три раза в день приходилось кататься в центр за продуктами. Обеды. Это — два супа: тете Насте и маме — один, нам всем — другой. Так же со вторым, разве что гарнир — общий. А тут же на кухне Варвара, которая дразнит и травит меня, сбрасывает с горелок кастрюли. Братья, которые, злые тогда, надо мной издеваются. А у меня уже свой дом — комната от Союза писателей, и поздно вечером, к ночи, я еду туда, потому что как выехала от наших, места у них стало не больше, а меньше: мальчики подросли. Если лето, то надо успеть в Пузырьки, потому что наши старушки — там: бабушка часто падает и обваривается, если в руках горячее, тетя Настя — после удара и фактически не подымается. Обед, который дома, думаю — дня на три, — нет, за день съедается. До чего обидно было смотреть, как дядя Нолли выставляет Сережу с Димой из-за стола, а сам отдает их порции Левушке. Как гадко! А у меня еще университет — почасовка, у меня еще первые переводы Так и запомнилась себе, как на фотографии, сделанной Вепрем, — я, растерянная (не ждала, что снимет), в левой руке две сетки, в правой, где палка, — сумка».

После того, как с Невенчанной случился удар, левая половина ее начала двигаться непроизвольно: голова раскачивалась, а рука и нога подымались и опускались, словно Анастасия подчинена ритму неслышной мелодии. Чтобы оправдать пляску конечностей, Невенчанная заводит раскидай, который, привязанный к руке, привлекает якобы взор, ногой же старуха поддает игрушку.

Анастасия Николаевна ест в полную силу. Нельзя ей так, но себя не жалеет. После обеда начинает, отвалясь на спинку кресла, тяжело дышать, задыхается, хрипит. Зачарованно — смотрим. Некая тайна природы раскрывается перед нами.

Бабушка достает кислородную подушку, отпаивает тетю Настю кислородом. «Хууууууу-а! Хууууууу-а!» — затихает, сменяясь не ровным еще, но не тревожащим уже так душу дыханием. Уходим.

Дядя Нолли смотрит на тетю Настю спокойно. Строго. Стекла очков отражают комнату, Анастасию — глаза за ними не шелохнутся, затаив то, что изречет он, прикрыв за собой дверь: «Мать у нее — рикша».

Нас во время обеда Нолли навострился наказывать, а это значит — удалять с улыбчивым: «Зажрался! Ой, зажрался!» Я — может быть, но Серега — совсем худой, не по годам легкий и ростом не вышедший — нет. Я удален, котлете моей совершает дядя Нолли перепас в Левушкину тарелку: «Сына, справишься?» Двоюродный не отвечает, разломив котлету вилкой, а исподлобья куда-то смотрит. Серега сдержанней меня, но и он, за смех, вытряхнут в коридор. «Совсем обнаглели!» — это напутствие Серегиной котлете. Но ведь за вторым — третье.

«Вы изводите меня во время еды. А знаете, что на собаках проводили такие опыты — заставляли нервничать в минуты приема пищи. И что же? Они долго не протягивали», — говорит мама, бедная, и смешно и стыдно нам. Стыдно смеха и смешно стыда.

«Вы меня совершенно не цените. Не бережете. Что будет с вами, если я умру? Кому вы нужны? А ведь каждая ваша выходка — гвоздь в мой гроб».

Что ждет нас, неблагодарных, после маминой смерти? «Мне и так немного осталось. Я очень больной человек». Но как же быть? Куда нас денут? В детдом? Лучше — умереть. Никому не нужные, травимые всеми, изголодавшиеся по еде и ласке, лишенные детства, как мы проживем, как выживем без мамы? Мамочки?

— Зачем ты меня рродила? Для чего это тебе было нужно? Я тебя за свое ррождение не могу поблагодаррить.

— Как ты можешь матери говорить такое? Разве матерей выбирают? Я ведь все делаю, чтоб тебе было хорошо. Чтоб ты ел досыта, одет был бы прилично, чтобы ты мог нормально учиться.

— Учиться? Как я могу учиться?! Дома — одни сумасшедшие.

— Кто?

— Да все! Сонька не помнит, когда ела, когда спала. Дядька убегает каждый вечерр от агентов, на рработе только их и видит, Катька от учебы и болей головных спятила. Серрега — от своих талантов рехнулся. Ты — от рработы. Я — тоже неноррмальный.

Мама печатает. Я все еще недоволен. Злой на мать, извожу ее. Вещи, неприятные ей, обидные, — говорю. Улыбку иронии храня, грустнеет она, просит оставить ее в покое. «Я же для тебя деньги зарабатываю. На твою жратву». Останавливает меня. Нет! Я должен показать свой характер. Силу. Несколько фраз. Совсем уж гадости. Как пули, одна за другой в ту же точку. Выдуманные. Но чем фантастичнее, абсурднее сами претензии и выражение их, тем горше маме, и плачет она, выдернув из машинки закладку, на машинку же уронив руки. Голову. Я победил. Но не удовлетворение добившегося слез, а тяжесть во мне. Стыд. «Ну, что... Ну, мама... Ну, я не буду... Я же говорил... Не надо...» — бормочу, маму поглаживая. Она трясется вся, а мне передаются некие картины, образуя комплекс, где и мама, всю себя отдающая нам, трудится с утра до утра, для себя — ничего, все — нам, и возможности ее, несбывшиеся из-за нас же, и горе ее, что вот родила нас, ни на чью помощь не рассчитывая, растит, а мы, неблагодарные, злые, и очень на руку это всем врагам маминым, семьи нашей, и то, что, так изводя маму, повторяю я, наверное, отца, а воспитать она хотела сына добрым, ее любящим, и то, что с долгами маме никак не расплатиться, да и как это сделать — неизвестно, и то, что времени у нее ни на что не хватает, и что жалко ей себя и за меня больно, и что вместо единодушия, дружбы, любви постоянные у нас ссоры, и одеть нечего, и спать не на чем, и столько еще разных картин в моей башке расцвечивается, что не передать их все словесно.

Мама уже не рыдает. Всхлипывает. С красными глазами, слезами на щеках, подымает голову: «Как же тебе не стыдно?» Тут мне ясной становится полнейшая беззащитность ее — матери моей, меня родившей. Человека мне самого близкого в жизни, самого бсскорыстного и безответного, и надо бы хоть извиниться, если не броситься к ней, самому не заплакать и не выразить все, сейчас мною понятое. Но будто держит меня кто-то, оправдывая молчание мое каким-то пониманием между нами бессловесным, и вот как мало, оказывается, стоит любовь моя к маме, что такая мысль достаточна, чтобы меня успокоить. Оправдать. Сижу, а мама, отерев руками лицо, вворачивает в машинку новую закладку. Продолжает печатать.

Рука немела. Это еще больше раздражало и расстраивало Анну Петровну. Следующий порядок известен. Жжение в левой груди: Покалывание. Затрудненное дыхание. Страх. Приступ.

Как же избавиться от этого еще одного и столь обременительного недуга? У нее и так неплохая подборка: печень, голова, глаза, желудок, обмен веществ... Что продолжать! Главное досадно, что все эти хворобы проявляются внезапно. По-прежнему, и теперь уже слишком надолго, а возможнои навсегда, ей не на кого опереться, некому передать свою ношу. Столько дел! Проще — умереть. Но она не способна на это. И вооще долгие годы как понимает, что ход ее жизни не зависит от нее самой. Она должна, должна, должна! «Она хочет» — не существует. Она — должна.

Выходим с Катей из кино. Небо над нами фиолетовым мухомором или как колбаса копченая с блестками жира. Иллюзии экрана, соединяясь с нашими иллюзиями, рождают совершенно фантастический мир. Мнится мне, что на роскошной машине подъезжаю к самой шикарной западной гостинице. Из дверей, преследуемая поклонами персонала, выбегает та, которую люблю. Открытая дверь машины ждет ее. Мы — отъезжаем.

Многократно проигрываю в уме эту сцену, дополняя ее все новыми, приятными мне деталями.

Едем ко мне. Дом — лучший в Америке. (Америка!!!) А кто — я? Главарь банды — человек беспощадный и благородный. Лифт. Вместе с машиной въезжаем в него...

«До чего у тебя походка развязная, — обрывает мой сценарий сестра. — Пузо убери». Стоим на остановке. Въедаюсь в горизонт, жажду увидеть две световые тарелки трамвая. И лампочки. Синие. Или зеленые. «Какой же ты стал распущенный. Посмотри на себя», — злится сестра. Смотрю. Руки. Ноги. Живот. Ну, гад, живот! «Ты видел, каким должен быть мужчина? По крайней мере стремись, а не опускайся уж совершенно. Видел, какой он стройный, подтянутый? А у тебя все висит. Сам — как мешок. Руки — как плети! Неужели не противно?» Не умер еще, но, израненный сестрой, истекаю кровью, куда-то смотрю, не фиксируя взгляд, и мечтаю, опять мечтаю, что я — не я, расхлябанный мальчишка, а расцелованный глазами женщин Роберт Тэйлор — на самой дорогой машине подкатываю к самой дорогой гостинице. В Америке.

«В Пушкине, напротив нашего дома, жила несчастная женщина. У нее было что-то с ногами, и она ездила в кресле, перебирая истонченными руками колеса. Беременная, проходя мимо, я смотрела на нее, хотя тетки предупреждали, что все потрясения беременной отражаются на плоде. Женщина была беззубая, а глядела на меня искоса, словно исподтишка. Теперь я узнаю ее в Кате. Конечно, совсем не похожая внешне, она роняет на меня тот же взор».

XII

— Зачем я сюда приехауа? — удивляется Софья Алексеевна. — Жила на всем готовом. В пансионе. Нет, понесуо. А теперь уже обратно не возьмут. Да я и не поеду. Что же это? Сегодня — до свидания. Завтра — здравствуйте-встречайте!

— Ну что ты, тетя Соня, выдумываешь? — не выдерживает Анна и, покинув машинку, приближается к старухе. — Ты ведь писала: «Аня! Забери меня — я здесь умру!» Писала?

— Пойду по улице, — отмахивается Софья — И буду спрашивать: «Кому в дом нужна старушка-учительница?» Кто-то да возьмет.

— Как тебе не стыдно?! Мы ведь тебя любим. Но ты же сама видишь, как всем тяжело.

— Тяжело! Тяжело! — вторят Анне сыновья и начинают корчиться.

— Прекратите! — разнимает свитые на черепе ладони Катя. — Не суйтесь в разговоры взрослых!

— У нас ведь быуо свое имение. Сад. Коровы, — разводит руки, словно для намотки шерсти, Софья.

— Так это было-то при царе горохе, — стоит рядом, склонившись, Анна. — Сюда я тебя взяла из дома для престарелых.

— Из богадельни, — произносит Сережа.

— Какие же вы злые! — начинает подыматься из-за стола Катя. — Никого вам не жалко.

— Катя, не надо, — просит Анна.

— Мамочка, ну как не надо: они ведь зверенышами растут. Откуда в детях столько жестокости?

В это время Дима, спиной ко всем, а лицом поворотясь к Софье, беззвучно, но ясно шевеля губами, обозначает: «В Воронеж!» — и манит пальцем. Старуха, пособляя руками, встает со стула.

— Куда ты, тетя Соня?

— Вернусь в Воронеж. Кто-нибудь из наших да остауся, — поджимает губы Софья.

— Если бог решит наказать, первым он отнимет разум, — берет старуху за руки Анна. — Твои же все — умерли.

— Как умерли?

— Ну, ты что, забыла? Тетя Маша умерла от рака в год твоего переезда к нам. Оля — от работ. Под немцами. Алеша — от разрыва сердца. Перед войной. Шура тоже в доме для престарелых — от воспаления легких. Володя — еще студентом. Отравился.

— Воуодя не отравиуся. Он умер от сердца, — подымает глаза Софья.

— Ну?! Вспомнила?

— А остальные? Нас же быуо десять, — тужится нащупать нить памяти старуха.

— Ваня, когда остался по вине ненавидящего его латиниста на третий год в классе, бросился под поезд. Лида умерла от рака в доме для престарелых. Нина — от тифа.

— Как от тифа? У нас никто не умерау от тифа. От воспаления легких.

— И это помнишь. А Петр — отец мой — утонул. Все.

— А мама?

— Чья мама?

— Моя.

— Ну, так она еще до войны умерла.

— Мамочка умеруа! — Софья плачет.

Софья Алексеевна учиняет побеги. Утром, захватив необходимый ей предмет — ночной горшок, старуха, крадучись, покидает квартиру. Первое бегство пресекла дворник Тоня. Узрев Осталову, осторожно ступающую на опухшие ноги, она приблизилась. Горбатая, дворник пришлась учительнице ниже локтей, и, поскольку глухая Софья не реагировала на оклики, Тоня зашла спереди.

— Вы куда в такую рань? Пять часов.

Недовольная препятствием коротышки, но верная своей любви к детям, старуха наклонилась:

— Девчоночка, ты почему не в гимназии?

— Вы куда идете? С горшком?! — только сейчас опознала предмет дворник.

— Ты, девчоночка, поди, еще неграмотная? А что у тебя в ранце? — потянулась к заплечной ноше Осталова.

— Да какая же я девчоночка?! Я — старший техник! Ишь, ухватилась! Пусти!

— Так себя вести — неприлично, — объявила Софья. — Я старый человек. Учительница. Всю жизнь учу. А ты — вырываешься. Ну, хорошо. У тебя там, наверное, одни двойки. Давай я тебе стихи почитаю.

— Да ты, голубушка, придурошная. Из третьего номера, кажись. Идем-ка, — ухватилась за рукав кофты дворник.

— Да разве можно так? Невоспитанная! — возмущенно выдернула руку Софья. — Ты скажи: «Мне надо по-мауому». Ну, скорей! — Осталова раскрыла емкость и протянула Тоне.

— Ну, что ты будешь делать?! Нет! Нет! — закричала дворник.

— Что — нет? — расслышала учительница. — Стесняешься? Вот дурочка. Ты же — маленькая. Ребенок. Ну уадно. Идем наверх, я тебя пущу в уборную.

Они вошли в парадную. По дороге Осталова объясняла, как пройти в Воронеж, — руководство, данное ей Димой.

— Вначале — по нашей улице. Потом — налево, переууком, вдоль озера и — Воронеж.

— Хорошо, хорошо! — громко соглашалась горбунья.

— Тише! Какая ты невоспитанная, — удивлялась Осталова. — Ты, наверное, из простых.

Задолго до выдачи пенсии ожидает свое пособие Софья Алексеевна. В день, когда должна явиться разносчица, старуха не может найти себе места. «Ну, что же она?! Неужели воровка?» Братья Осталовы подкрадываются к Софье и чеканят в ухо:

— Варвара — деревенщина, деньги твои сперла!

— Что же за безобразие? — подымается учительница. — Я всю жизнь работауа, учиуа, а она деньги за меня будет поуучать и конфеты себе покупать.

И, уже барабаня в дверь соседке:

— Отдай сейчас же мою пенсию!

— Заберите свою сумасшедшую! — орет, отстранив от дверей Софью, Варвара.

— Что ж ты старушку обокрала? — высовывает голову и снова скрывается в ванной Сережа.

— Ай-я-яй! Ведь зачтется! — грозит пальцем из уборной Дима, а закрывшись, завершает свои слова трубными звуками.

— Развели сумасшедших! — носится из комнаты в кухню, из кухни — на лестничную площадку и назад Варвара.

— Сонечка, пенсию еще не приносили, — выходит из комнаты Мариана Олафовна.

— Значит, она у меня за минувший месяц утянууа, — догадывается Софья. — Мне сейчас люди сказали.

— Провокаторы! — мчится на лестницу Варвара.

— Чертова кукла! — в сердцах кричит Анна. — Дашь ты нам спать сегодня? Мне — в шесть вставать. Ребятам — в восемь.

— Не кричи, Аня. Я с тобой не ругаюсь. Мне необходимо уйти. Подумай сама: у меня все брошено — и гимназия, и имение. Как без меня Шура и Лида со всем управятся?

— Ладно, иди. Бог с тобой! К Лиде, к Шуре! Иди! — распахивает дверь Анна.

— Сонечка, куда ты? Ночь, — оказывается в дверях Мариана Олафовна.

— Мама. Пятый раз. Я не в силах больше. Никто не может уснуть, — плачет Анна.

Братья тем временем, затаившись под одеялами, боятся лопнуть от распирающего их смеха. Софью достаточно поманить пальцем, чтобы она начала сборы в Воронеж.

— Успокойся. Давай я с ней посижу, — предлагает Мариана. — Ложись.

Дочка укладывается. Мариана усаживается напротив. «Спи». Учительница забирается под одеяло. Глаза ее обращены в пространство. Блуждают. Вот падают они на лица мальчиков. Ребята сигналят старухе руками. Софья помнит уговор «бежать вместе», и, видя, что братья подымают подушку и передают ее друг другу, старуха выкарабкивается из раскладушки. Мариана ее укладывает. Так — восемь раз в течение часа. «Сонечка, я тебя поколочу», — трясет кулаками Мариана. «Мама, иди спать. Я — посижу. Мне теперь все равно не ложиться», — подымается Анна.

После еды Софья Алексеевна стремится в уборную. Возвратясь в комнату, забывает, что питалась уже, и снова трапезничает. «Проходиуа весь день гоуодная», — резюмирует старуха, укладываясь спать.

Замечая, что Софья направляется в туалет, братья ее опережают. Сережа забегает в уборную, Дима — в ванную. Старуха дергает ручку двери. Ковыляет к ванной, но и туда, оказывается, не попасть. «Кому ж это никак не вылезти?» — удаляется голос Софьи. Хохоча, мальчики высовываются из убежищ и прячутся в момент выхода из своей комнаты Невенчанной. Анастасия Николаевна, аккомпанируя ходьбе стенокардическим придыханием, щупает плоскость двери, ожидая ручку. Потряхивает. Щелкает задвижкой. «Хе-хе-хе», — не радостно, словно знает, что кто-то шутит. Теперь — Мариана Олафовна, внимая просьбе Невенчанной, стремится к уборной. Короткая дробь в дверь: «Очередь!»

Софья Алексеевна испражняется, сидя на стуле, а то и на ходу (птица?). Испачканные штаны она запихивает куда придется. В кучу вещей на диване. Или в ящик буфета. Порой из нее льется или сыплется прямо на пол, что смущает гостей или заказчиков Анны Петровны.

Тетя Соня пьет утром чай. Готовит себе бутерброды. Булка. Масло. Сверху — сахар. Сыплется он ей на колени. На пол. Фред выдвигает из-под стола морду. Слизывает песок, выгнув шею. Нагибает голову. Сметает с полу сахар.

Как черепаха шланг одуванчика, зажимает челюстями кусок булки, и вертит головой, и кивает, пока не откусит. Чавкает. Шумно глотает чай. Неприятно мне это. Противно. Вскакиваю из-под одеяла. Два шага к столу. Бью Тату по щекам несколькими ударами. Быстро. Как ребенок, замирает она вначале, храня полуулыбку созерцания окон дома напротив. Деревьев. Начинает хныкать. «Заткнись!» — ору и заношу руку. Смолкает и поджимает губы. Но вдруг: «Как не стыдно? Старого человека. Учительницу!» — «Ну!!!» — придвигаю к ее глазам кулак.

XIII

Прическа — смысл моей жизни. По утрам трачу около часа на расчесывание и укладку волос и потом еще какое-то время плаваю по зеркалу, позируя и умиляясь самому себе. В течение дня не оставляю без внимания ни одного зеркала, но, видя в каждом одно и то же лицо, с одной и той же прической, неутомимо ищу встречи с новым своим отражением и радуюсь этой встрече.

Живу фантазиями. Громозжу из них колоссальные конструкции, в которых — счастье и горе, борьба и смерть, — смерть в конце каждой композиции из грез. Мечтаю жить только двадцать лет, но до того времени создать столько, сколько не сотворила бы целая армия гениев, а за все свои совершенства отдать жизнь оставшуюся. Непрожитую. Хочу не превзойденной ни одним человеком физической силы. Хочу обрести красоту, никому не дарованную. Мечтаю и ухожу, ухожу в созерцаемые воображением миры, живу в них, забываю реальность, не помню своих сверстников, унижающих меня, и учителей, выставляющих меня бессменным посмешищем. Сама жизнь выталкивает меня в призрачный мир. Даже лицо мое становится загадочным. Никто меня не понимает! Бог мой, как хочется мне стать самым одаренным композитором или художником, и, уходя все дальше в иллюзии грядущей гениальности, я стеснительно-задумчиво опускаю глаза.

В классе меня любят. В восьмилетке мне здорово доставалось, а здесь, в девятом, ребята почувствовали себя взрослыми и не размениваются на угнетение одноклассников, разве что стрельнут пятнарик или дадут по морде из-за девчонки. Меня это вполне устраивает. Я даже нахальничаю с ребятами, особенно с пришедшими со мной из восьмой школы. К тому же во всей школе наибольшим авторитетом пользуется Кулаков. Он — чемпион города по боксу, и всем просто страшно представить, что будет, если эта орясина ударит. Словно орнамент медный — губы всегда в полуулыбке превосходства. Нос — как из крупнозернистого гранита. Ничем, кажется, не прошибешь этого лица. А меня Кулаков на перемене водит за ручку, и благодаря этому я живу при Ване, как шут при короле. И все восхищаются моим остроумием и карикатурами на учителей и ребят, хотя относятся ко мне как к ребенку, попавшему в круг взрослых и удивляющему своими дарованиями.

Я не люблю никого. С детства осталось слово «мать». Всегда говорили, что мать — самое святое и важное. Я не могу сказать: я люблю мать, — не могу! А друзья? Елозин? Пожалуй, да. Подружился с ним в седьмом классе, когда он, чуть ли не в третий раз, остался на «второй год». Говорили о нем разное. И много дурного. Первое время он мне очень не нравился. Да и класс его встретил неприветливо — как обычно встречают пришельцев: любопытство и желание подчинить, не дать выйти в личности в коллективе. Как с ним сошелся, сам не заметил. Меня стало тянуть к Андрею. Он добр ко мне, ласков. Мне нравится, не скрою, то, как Елозин исповедуется в своих приключениях с девчонками, льстит, когда он нахваливает мою внешность. По характеру мы — разные. Андрей очень ясно представляет картину своего будущего и четко его планирует, хотя планы его меняются, но перспектива роста остается та же. Я живу сегодняшним днем. Не знаю заранее, что буду делать завтра, а назавтра не могу вспомнить, чем занимался вчера. Вообще мне кажется, что все для меня уже в прошлом, будто кто-то прожил мою жизнь до моего рождения, а происходящее — будничное повторение. Учеба. Она настолько не интересует, что и не вспоминал бы о ней. За первую четверть одна четверка — по поведению. Каждый день опаздываю. С последних уроков линяю. Мать примирилась с тем, что моя успеваемость ее никогда не порадует.

Встречаясь с Андреем, я нахожу выход всему тому, чем не делюсь ни с матерью, ни с братом — ни с кем. Мы проводим много времени в беседах. Чаще говорит Елозин. И все его рассказы сводятся к сексуальным историям. Слушая его, испытываю два чувства: одно — сладкое, от представления себя на месте Андрея, другое — злость на друга, познавшего столь много и еще говорящего об этом чересчур неопрятно. Ненавижу его порой. Глаза узкие, зубы наросли друг на друга и делают улыбку волчьей. Иногда мне, возбужденному его рассказами, тоже охота что-нибудь выдать, и я сочиняю, пытаясь угадать, как все действительно бывает, но, забредая все дальше, спотыкаюсь, скатываюсь куда-то, признаюсь в своем вымысле.

Однажды Андрей спросил меня, хочу ли я иметь ребенка. Сказал — да. Действительно, хочу иметь ребенка и именно сейчас, пока молод, растить его, воспитывать. Елозин надо мной посмеялся, сказал, вначале необходимо «встать на ноги», а потом «почковаться», и то, что я рассуждаю, как женщина, да еще неопытная. Мы шли с ним тогда на день рождения Сладенцовой, и на набережной, у памятника Крузенштерну, нас уже ждали ребята.

Нас собралось восемь: четыре девчонки — все из седьмого класса, из нашего — Кулаков, Хлопотов и мы. У Хлопотова на лбу возрастные невыводимые прыщи, он их бережно скрывает не мытыми давно волосами. Полные губы и широкоформатные глаза делают лицо открытым. А что ему скрывать?

Мы сразу отправились в гастроном. Сложились и взяли восемь бутылок портвейна, килограмм закусочной и две буханки черного, а у Сладенцовой был торт и авоська яблок. Она — моя девчонка, и вот ребята решили отметить Ленкину годовщину.

Мы гадали, куда пойти. Горлова сказала, что она получила двухкомнатную квартиру в Гавани. Там нет мебели, но электричество и вода подключены. Двинулись к ней. Когда топтались на площадке, Людка сообщила, что ключей у нее нет. Ваня даже обрадовался, подтянулся, расправил плечи и, без разбега, вдарил по двери ногой. Она распахнулась. Мы с воплями затолкались, и через мгновение Хлопотов уже врубил магнитофон, все быстренько выпили, и начались танцы. Кирилл пьянеет мгновенно. Я спросил его, зачем он пьет. Хлопотов ответил, что объяснить это трудно. Что он получает от выпивки? Во-первых, «добавочную» смелость, во-вторых, удовольствие от опьянения, в-третьих, желание вести откровенные разговоры. Лицо его стало похожим на кулак.

Мы присоединились к танцующим. Я обнял Ленку, и мы закачались. Нас задевали, Кулаков под рок вальсировал с Горловой. Елозин тискал в лоджии Мамлееву. Минаева в одиночестве безумствовала, топоча и растрепывая себе руками волосы.

Меня удивляет, как ребята умудряются прилично учиться. Они же больше меня болтаются по городу или сидят у кого-нибудь, и времени у них, по-моему, хватает только на то, чтобы принять ванну после дневных скитаний.

Я пришел к понятию «ванная», потому что Сладенцова из нее не выходила уже долго, а я выплясывал с Минаевой. Оставив Верку, я постучал в ванную. Ответа не было. Тихо попросил открыть, но, крикни я во все горло, меня бы никто из ребят, оглушенных динамиками, не услышал. Ленка открыла дверь, впустила меня и снова заперла. Лицо ее было заплакано. На глазах расплылась тушь. Она была смешная. Неуверенно спросил ее, что произошло. Она сказала, что видела, как вчера у нее дома, на кухне, я целовал Минаеву. Я удивился: она же сама просила, чтобы я развеселил Верку, которая действительно была очень скучная. «Я знаю, я все знаю», — заревела.

Я познакомился со Сладенцовой месяц назад. Она позвонила мне и долго себя не называла. Потом сказала, что из седьмого класса, а телефон и вообще все обо мне узнала из медкарты. Захотела со мной встретиться. Сказала, что у нее есть подруга — Нина, которая жаждет познакомиться с Андреем. Мамлеева мне понравилась. Она симпатичная. Хотя к старости, наверное, у нее образуется зоб.

Через полчаса мы уже блуждали под ручку по набережной. Через неделю собрались у Елозина. Ребят собралось много. Вообще получилось так, что все девчонки из седьмого класса перезнакомились с девятиклассниками, а начало этому положила Сладенцова. Я-то в нее, конечно, не влюбился. Да и что в ней? Грудь ее меня захватывает, когда касаюсь ее во время поцелуя. Я, собственно, и хочу от нее только одного. Жду.

Я убеждал Сладенцову успокоиться, пойти со мной потанцевать. Музыка — обалденная. Ленка объявила, что набьет Минаевой морду. Я заметил, что она, видать, хватила лишку. Ленка приходит в себя сразу, как только я начинаю над ней подтрунивать. И сейчас она засопела, умыла быстро лицо, размахнулась им чуть не в самое зеркало, подвела глаза и «стала человеком». С холодом, дающим надежду на примирение, позвала меня в комнату. Общество танцевало, и мы врезались в тела, замахали, заорали и ушли в иное измерение, отдавшись музыке.

Музыка. Та, что нравится, мгновенно переполняет меня энергией. Кажется, сейчас взлечу, только сделаю усилие. Ни к кому не испытываю зла в эти мгновения. Жизнь всех людей становится мне понятной. Поступки — оправданными. Чудится мне человек: любовь и понимание. Где-то близко он. Рядом. Где же? Хочется что-то совершить. Выразить себя. Танцую.

«Не устраивайте концерт для улицы. Не всем хочется слушать ваше злозвучие, — врывается бабушка. — Да сделай же потише — я не понимаю слов!» Это — мне, улыбке моей, мне, голоса бабушкиного не слышащему. Как объяснить тебе, бабушка, мне, с тобой неоткровенному, тоску свою, желание выразить ее. Разделить. Кто-то слышит музыку и (вдруг?!) испытает то же, что я, словами не выразимое.

«Здравствуй, заинька!» — услышал я ее радостный голос. Позвонила! Я очень ждал Ленкиного звонка. Именно сегодня. Сегодня — или никогда! Сразу пригласил ее в гости. «А твоя мама?» — «С ума сошла! При чем тут! Где ты?» — «Звоню от дома». — «Иди ко мне, я тебя встречу». И вот она нагло-доверчиво вышагивает мне навстречу. Улыбается. Она — часть меня? Нет! Но так считаю я. А она? Не думает ли, что я уже весь ее, не считает ли каждый поцелуй клятвой любви?

Она сказала, чтоб я не сходил с ума, когда брал две бутылки розового. Когда пришли ко мне, я поставил бутылки на стол, достал стаканы, выложил из пальто сигареты и спички. Ленка не хотела пить. Она вообще этого не любит. Долго уговаривал ее. Отказывалась, говорила, мама будет сердиться, но потом согласилась, только не больше, чем на один стакан. Выпили. Сидели долго молча. Потом, как всегда внезапно, я подошел к Сладенцовой и поцеловал ее. Спросила, люблю ли ее? Молчу. Не могу сказать, что люблю, — не искренне, а что не люблю — так разве скажешь?

Ленка сказала, знает, что не люблю ее, что не нужна мне, что некрасивая, что у меня до нее были. А я совсем обнаглел, и она застонала: «Я же забеременею — меня мать выгонит». Я успокаивал ее, что будет жить у нас. «Мне же больно». И — замолчала. Словно потеряла сознание, а я вдруг спохватился и отпустил ее: что же я мог, могу еще натворить? Ленка лежала с закрытыми глазами. Я поцеловал ее. Попросил прощения. А она у меня стала просить прощения. Мы — лежали. На улице стемнело, зажглись огни, наползли в комнату и растеклись по стенам, а там, на улице, ни в домах, нигде-нигде, никто-никто не знал, что у нас происходит.

Я думал, что Ленка, наверное, все мне готова отдать. А может быть, ждет того же, что я от нее? Я ведь тоже, пожалуй, все отдам за это. Сейчас. Думал, она не столько боится стать женщиной, сколько ее пугает то, что может забеременеть. Как отнесется мать?

Я не задумываюсь особенно над нашим знакомством. Позвонила, встретились, поцеловались — все быстро, похоже на сон. Чего тут? Девчонки легко знакомятся с парнями. В них есть какая-то даже хищность — познакомиться. Не думаю, чтобы Ленка жила в сомнениях и поиске. Я за нее особенно не держусь. На свидания опаздываю, а то и вовсе не являюсь. Всегда нахожу оправдание.

Раздался звонок, в котором мы не были уверены из-за музыки. В дверь постучали. Я вскочил, выключил магнитофон, убрал со стола, набросил халат, запахнулся и приоткрыл дверь. В коридоре стоял Андрей. Поздоровались. Я вышел к нему, притворил дверь. Закурили. Сказал, что у меня Ленка. Елозин похвалил меня. Я попросил его обождать, чтоб нам одеться и выйти.

Когда зашел в комнату и зажег свет, Ленка, испуганно прищурившись, на меня посмотрела. Она успела напялить на себя пояс и чулки. «Идем, прошвырнемся?» — «Да». Оделись. Вышли. Андрей тихонько сообщил, что у них дома гость и можно выпить. Пошли проводить Ленку. По дороге я смеялся и всем своим видом показывал, что у нас с Ленкой «все в порядке». Мы довели Сладенцову до ее квартиры. Поцеловал, и попрощались.

Пришли к Елозину. Он живет в подвале. Мать работает дворником, чтобы иметь площадь, а по специальности она — типографская наборщица. Отец Андрея — шофер в какой-то организации. Елозин говорил в какой, но меня все это настолько мало интересует, что таких вещей не запоминаю.

Кроме родителей сидел какой-то мужик с большущей головой, отчего похож был на жука-медведку. На лице его кожа такая, будто ее потерли крупным наждаком, а потом присыпали мелом, чтобы скрыть кровавые полосы, но они все равно просвечивают через белизну. Речь мужика затруднена, и мысли свои он выражает очень медленно и коряво, будто переводит с какого-то, одному ему известного, языка. Мужик оказался братом отца Андрея, приехавшим в командировку, откуда — не запомнил. Они пили за встречу. Мать Елозина была пьяна — она вообще быстро хмелеет. Я подолгу смотрю на нее и думаю: Мария Емельяновна — красивая женщина, но чего-то в ней нет для того, чтобы я, например, мог в нее влюбиться. Я — не о возрасте. Я вообще часто влюбляюсь во взрослых женщин. Так, в голове. Тетей Машей я иногда любуюсь, но недолго, потому что тут же нахожу, что в ней все-таки чего-то нет.

«Здорово, мужики!» — приветствует Медведка. Отец Андрея молча и зло смотрит в пространство. Обычно он непременно лежит на кровати. Ни телевизор, ни радио, ни мы — ничто не помеха его дреме. «Садитесь за стол, ребятки», — приглашает Мария. Устраиваемся.

XIV

В Детскую комнату милиции тов. Н. Е. Неразберихиной от Осталовой А. П., проживающей: Безжалостный остров, 9-я Кривая, дом 5, квартира 3

Заявление

Убедительно прошу Вас помочь мне — я вынуждена одного из своих сыновей — старшего, Сережу, — переселить временно к моей дочери, проживающей отдельно. Он учится сейчас в 9 классе и дома не имеет возможности заниматься и спокойно жить, потому что к обоим моим мальчикам все время пристает соседка, преследует их на каждом шагу, не дает пройти в туалет, в кухню, в ванную комнату, без того, чтобы не обозвать, не обругать, все время старается спровоцировать их так, чтобы они ответили грубостью. Мальчики у меня воспитаны в уважении к старшим, но как они могут терпеть? Она преследует их везде, ходит по всяким инстанциям и жалуется, мы живем все время под угрозой ее «разоблачений», уже много лет она кричит, что засадит в тюрьму их, а может быть, и меня тоже.

Нашу соседку зовут Варвара Акимовна Геделунд. Она приходится мне тетей, ей уже за 70 лет, и я считаю, что она или больна какой-то тяжелой формой склероза, или просто задалась целью погубить моих детей, чтобы отомстить нашей семье. За что? Все это долго объяснять на бумаге, и даже если мой дядя и оставил ее с ребенком больше 40 лет назад, если моя бабушка и оставила наследство всем своим наследникам по женской линии (моей матери, мне, моей дочери), а не только дочери В. А., которая такая же внучка, как и я, при чем тут мои мальчики? Пока В. А. губит здоровье моих детей, они, еще с детства наслушавшиеся всяких скандалов, которые она учиняла в квартире, растут нервными, болезненными. У Сережи острая неврастения, младший, 14-летний Дима, тяжелый психопат. А каково старым людям, проживающим в этой квартире и также являющимся мишенью, в которую вечно старается попасть В. А. Моей матери — 80 лет, тете — 86. Невенчанной Анастасии Николаевне — 81.

Так вот, уже несколько раз я поселяла с дочерью то одного, то другого сына, теперь очередь Сережи, но это очень неудобно во всех отношениях. Фактически мальчики нигде не чувствуют себя «дома», квартирные условия выгоняют их на улицу. А что может сделать улица с ребятами, даже хорошими, Вы знаете лучше меня.

И в школе ребята плохо учились последние годы (хотя и переходили из класса в класс) из-за такой тяжелой домашней обстановки, из-за того, что мне приходилось поощрять посещения ими разных кружков, музеев, кино, лишь бы не дома, лишь бы не дома, потому что не могли они сидеть взаперти в своей комнате, они чувствовали себя такими же равноправными жильцами квартиры, как и взрослые, и возмущались и обижались, когда я вынуждена была провожать их, как маленьких, по квартире — к телефону, в туалет, в кухню, и сама стоять там «на часах» в ожидании их.

Мне хочется, чтобы оба мальчика жили дома при мне, и сами они всегда тяготятся разлукой, бегают домой. Да и материально это очень трудно. Мне приходится готовить на одного мальчика, дочери — на другого, — а это дороже. Да и скучаю я без них, ведь мы очень привязаны друг к другу. Дочке скоро 30 лет, естественно, что она живет самостоятельно, а сыновьям моим еще хочется пожить со мной, тем более, что уже через два года Сережа будет призван в армию, да и Дима подрастает.

Простите, что отняла у Вас столько времени таким длинным заявлением, но так наболело на душе, настолько я все время расстроена, что невольно начинаешь писать и выкладываешь все, что накопилось больного.

Информационная справка

В 3 адреса:

1) Нач. 8-й ДК милиции при 26 о/м Петрополя тов. Н. Е. Неразберихиной.

2) Уч. уп. при ЖЭК тов. А. А. Драчене.

3) Копия матери 3-х детей, живущей в кв. 3 д. 5 по 9 Кр. Безж. о. А. П. Осталовой.

«Я получил задание от нач. 8-й ДКМ при 26 о/м Петрополя тов. Н. Е. Неразберихиной посетить кв. 3 д. 5 по 9 Кривой Безжалостного острова Петрополя и опросить живущих там соседей.

То, что у тов. Неразберихиной имеется материал из прокуратуры Безж. р-на, поданный туда одной из живущих в квартире женщин (В. А.), она мне не сказала. Участковый уполномоченный ЖЭК-8 капитан Драчена это задание тов. Неразберихиной мне санкционировал, но сначала в разговоре со мной отрицал, что знает что-либо о «деле Осталовых», а затем, санкционировав мне поручение тов. Неразберихиной, не сообщил мне о том, что в этой квартире был лично и с подательницей заявления в прокуратуру Безж. р-на (В. А) беседовал. Тов. Неразберихина, давая мне данное поручение, одновременно сообщила, что данное дело назначено к разбирательству в товарищеском суде ЖЭК-8, что в этой квартире идет какая-то старая тяжба между живущими там учеными по каким-то старым научным делам.

Выполняя это поручение, в тот же день я лично подробно побеседовал со всеми жителями этой квартиры, которые вечером были дома, и ознакомился со всеми документами, которые мне пожелали показать, и должен прежде всего со всей решительностью здесь заявить, что решительно никаких споров между научными работниками по каким-либо научным вопросам здесь никогда не было и нет сейчас.

На основании личного знакомства с жителями этой квартиры и разговоров с ними я пришел к твердому заключению, что одна из жительниц этой квартиры, подавшая заявление в прокуратуру Безж. р-на Петрополя (В. А.), или психически больной человек (шизофреник, страдающий манией преследования, что считаю, совершенно необходимым немедленно установить судебно-медицинской экспертизой), или преступник, сознательно, в течение многих лет, отравляющий жизнь всем другим жителям этой квартиры.

В квартире этой 4 жилые комнаты. Жители 3-х из них состоят между собой в каких-то степенях близкого или дальнего родства (в их числе и В. А., о которой я уже написал здесь выше), в последней же из этих комнат живет не состоящая с ними в родстве старая женщина, три тетради дневника которой, переданные ею мне при посещении этой квартиры, здесь прилагаю. Изучение этого дневника, предпринятое мною уже после указанного посещения, полностью подтвердило вынесенное мною сразу после указанного посещения заключение и, считаю, его полностью обосновывает: изоляция В А. в сумасшедший дом, если судебно-медицинская экспертиза признает ее психически ненормальной, или если она здорова, то по приговору районного народного суда в исправительное заведение для преступников за систематическое многолетнее издевательство, травмирование и лишение нормальных условий социалистического общежития остальных жителей этой квартиры (в том числе детей, подростков и ветеранов труда — пенсионеров, живущих здесь) только и может, считаю, сейчас кардинально улучшить, оздоровить обстановку в этой квартире, что необходимо сделать немедленно.

Общественный инспектор-воспитатель ДКМ при ЖЭК-8

О. Распопов».

Директору Академии ПАУК от машинистки Осталовой А. П.

Заявление

В связи c крайне неблагоприятной обстановкой, сложившейся в нашей квартире и особенно обострившейся на протяжении последних двух лет, я чувствую, что я значительно теряю свою работоспособность и не в состоянии так, как это нужно и как бы я хотела, выполнять все то, что требуется по работе. Это объясняется тем, что я могу работать только дома, так как я не могу оставлять без присмотра своих трех старушек — 86, 81 и 80 лет, — одну глухую и двух почти слепых, — и своих сыновей, а дома я сейчас почти полностью лишена возможности спокойно работать. В связи с этим я вынуждена подать заявление об уходе по собственному желанию, дав Вам возможность подобрать сотрудника, который бы полностью мог количественно выполнять запросы Вашего учреждения.

Прошу меня уволить по собственному желанию.

«Не сообщайте ему день суда, — наказывает сыновьям Осталова. — Из-за своего стремления к объективности дядя Лева может наговорить лишнего». Мальчики не говорят и в понедельник идут втроем: они и Анна. Мариана Олафовна все принимает слишком близко к сердцу, и ей этот вечер может дорого обойтись. У Кати наверняка будет истерика, и на неделю она окажется выбитой из колеи. Софья Алексеевна, по всеобщему мнению, впала в детство, да и глухая. О Невенчанной и говорить нечего — панически боясь Варвару, она живет у знакомых. Они идут втроем.

Зайдя в Красный уголок, Осталовы осматриваются. Народу немного. Жильцы их дома — здесь. Они — за Осталовых. Друзья семьи. Тоже — за них. Общественники. Они — за Осталовых. Несколько незнакомых. Эти, наверное, за Варвару. А может быть, нет. Просто любители судов. Им, очевидно, интересно принимать какое-то, пусть косвенное, но все же участие в решении чьей-то судьбы. «Решении» — громко, но все же суд.

За судейским столом — четверо. Седой и дряблый, с молодецкой прической, в морской форме с наградами на груди. Держит бумагу, и лист вибрирует в его руках, потому что руки трясутся и лицо — тоже. «Пляска святого Витта», — шепчет старший брат Диме, и оба смеются. Офицер вскидывает мутные глаза — недоволен. А как почувствовал?

Второй — с половиной черепа. Вместо нее — пластина. И глаза нет. Стеклянный, словно наугад, в пластину вмонтирован. Зеркальце у него, чтобы все видеть, в него смотреть, отражающее.

Третий — с лицом, кем-то поеденным. Нос его как кусок сырого мяса.

Четвертая — женщина. Старая. Ссутулилась. Платком повязана голова. Он — держит челюсть. Развязывается — и челюсть нижняя отваливается, падая старухе на грудь. Она не спеша завязывает и сутулится еще больше, склоняет голову, пытается опереть о грудь подбородок. Это получается, и она придвигает к себе бумагу и авторучку. Пишет. Иногда, для старухи неожиданно, из пальцев ее выпускаются когти и рвут бумагу, и царапают стол. Она меняет лист и поглаживает свои руки, будто баюкает. Когти убираются.

Ропот прекращается, когда со своего места подымается моряк, а производит он это так: под потолком, вместо люстры, на крюк подвешен блок и трос через него, один конец которого крепится за петлю на кителе офицера, второй — в руке моряка. Так он сам себя подымает, перебирая дрожащими руками трос.

Объявив о начале разбирательства, председательствующий пытается изобразить обеими руками жест гостеприимства, как бы приглашая всех на суд совести и чести. Это бы получилось, но, выпустив трос, офицер тотчас приземляется на стул, а волной от соприкосновения его ягодиц с плоскостью сиденья верхняя челюсть заскакивает за нижнюю так, что он вымолвить ничего не в состоянии, и возится с протезами до вынесения приговора, когда вдруг, словно второе дыхание, точно бесы в него вселились, — председательствующий расцепляет челюсти и на том же порыве выдергивает себя со стула с чрезмерной силой, отчего повисает над столом, точно паук на леске паутины, и даже оброняет с ноги форменный ботинок.

На суде говорят много. Зачитывают всевозможные заявления, справки, акты, характеристики, ходатайства, письма. Заключение. Выступают. Одна из неизвестных Осталовым старух восстает со стула (пока силы не покидают ее) и начинает речь: «Мы с Варварой Ивановной». Ее прерывают: «Варварой Акимовной». Она то же: «Мы с Варварой Ивановной». Ей: «С Варварой Акимовной». Она то же: «Мы с Варварой Ивановной». Из зала: «Она — глухая». «Мы с Варварой Ивановной... в блокаду... В тяжелейших условиях... На петропольских крышах... Зажигалки... Бомбы...» Заплакала. «Так это они с Лоськовой», — догадывается кто-то. «Обо мне», — подает голос Лоськова, отрывая от груди подбородок. Платок развязывается. «Вы по существу — о Геделунд», — председательствующий, изобразив руками рупор. «Мы с Варварой Ивановной...»

Решение

Товарищеский суд при жилищной конторе № 8 в составе председательствующего Соколова Ивана Ивановича и членов Сталинистова И. И. и Юбочкина И. И. при секретаре Лоськовой Варваре Ивановне, рассмотрев в открытом судебном заседании дело по жалобе гр-ки Геделунд Варвары Акимовны, проживающей на Б. о., по 9-й Кривой, д. 5, кв. 3, на братьев Осталовых Сергея Ефремовича и Вадима Ефремовича, проживающих там же, установил:

1. Из рассмотренных т/судом документов ясно, что в кв. З д. 5 уже давно возникли конфликты между семьей Геделунд и родственной семьей Осталовых на базе материальных наследственных расчетов, и за последние годы на этой почве создались враждебно-неприятные отношения между Геделунд В. А. и Осталовой А. П. Хуже всего то, что враждебный раздор этот отразился на жизни подрастающих молодых людей, сыновьях Осталовой А. П., Сергея и Вадима Осталовых, которые были втянуты в семейную распрю и допустили грубые выходки по отношению к Геделунд В. А. Суду ясно также, что жалобщица В. А. Геделунд не сумела утвердить свой авторитет в глазах подростков и вызвала неуважение с их стороны. Гр-ка Осталова А. П. не сумела своевременно воспитать в них уважение к старшим.

На основании установленного т/суд решает:

1) Сергею и Вадиму Осталовым объявить общественное порицание.

2) Геделунд В. А. объявить общественное порицание.

3) Гр-ке Осталовой А. П. объявить общественное порицание.

4) Просить райисполком Безж. р-на об ускорении расселения этих семей до подхода очереди.

Председательствующий: Соколов.

Члены. суда: Сталинистов, Юбочкин.

Верно: Председатель т/суда при ЖЭК-8 Шалуто.

От Анастасии Николаевны Невенчанной, проживающей: Б. о., 9-я.Кривая, д. 5, кв. 3

Заявление

Прошу ускорить решение Товарищеского суда о расселении жильцов квартиры, в которой я живу.

После суда примерно неделю в нашей квартире было спокойно. Очевидно, В. А. Геделунд на некоторое время поняла всю недостойность своего поведения. Но теперь опять начались скандалы. Брань, крики, угрозы, направленные в адрес уважаемых и любимых мной людей, доводят меня до отчаяния. Невозможно пройти мимо нее, чтобы не услышать какую-нибудь злобную реплику. Я не могу больше слышать, как она грязно ругает внучку Марианы Олафовны Геделунд-Осталовой — Екатерину Задумину — серьезную, скромную девушку, преподавательницу неизвестного языка в университете, молодость, да и вся жизнь которой искалечены тяжелым недугом (последствия полиомиелита, перенесенного в раннем детстве).

Теперь, по счастью, Катя имеет свою отдельную комнату, но, приезжая к нам, где живет ее семья, она вынуждена выслушивать непристойные оскорбления, брань и ругань постоянно сыпятся также на голову Анны Петровны Осталовой. Я больше не в силах быть свидетелем грубых выпадов В. А. Геделунд по отношению к Мариане Олафовне, моему другу, человеку, уважаемому всеми, кто ее знает. Не могу понять, как можно с такой злобой и ненавистью относиться к людям, да еще хорошим, честным, трудовым людям. Ведь вся жизнь М. О. и А. П. посвящены труду. Овдовев в молодости, Мариана Олафовна подняла на ноги четверых детей и не перестает работать даже в свои 80 лет. И вот на склоне жизни вместо спокойной старости она должна терпеть постоянный гнет скандалов. Доводят нас всех до отчаяния придирки В. А. Геделунд к 14-летнему Вадиму Осталову — юноше с неустойчивой нервной организацией, который с годами, по счастью, делается все спокойнее, контактнее и учится в настоящее время в IX классе общеобразовательной школы. Однако травля, которой его подвергает В. А., боюсь, может пагубно отразиться на его здоровье.

Я убеждена, что инфаркт миокарда, которым я хвораю, произошел из-за невыносимой моральной обстановки в нашей квартире. Я буквально боюсь жить под одной крышей с В. А. Геделунд, опять слышать ее злобную брань. В больнице первое время мне казалось, что она стоит за дверью, и я боялась ее прихода.

Пока я живу у знакомых, но скоро они уезжают, и я буквально остаюсь без угла. Возвращение на старую квартиру для меня больше невозможно. Второго инфаркта мне не вынести, ведь мне уже 81 год.

А. Невенчанная.

XV

Темно. Давно ждут нас. Брат — впереди. Я смотрю в небо. Над лесом, в стороне от города, мерцает свет. Жизнь там неведомая. В городе. И ждет меня. Очень хочется попасть туда, где пылает небо газовым пламенем. «Бежим! — кричит Серега. — Автобус!»

Если в транспорте Петрополя кто-то вдруг рассмеется, расхохочется, запляшет в судорогах веселья, то лица граждан исполнятся удивления, если радость не прекращается сразу, реабилитировав свое возникновение как случайное, то физиономии пассажиров озарит благородный гнев, а если смеющийся заходится в истерике, бессильный прекратить свой хохот-плач, то некто пожилой, видавший виды, слуга ртутного режима, по старости не имеющий силы на расправу, но и не привыкший вступать в открытый поединок, рекомендует: «Да выкиньте вы его из автобуса!»

Лица. Руки. То, что из-под пальто, — все. Это — мертво. Он видит. Знает. Понял давно. Как вдруг — тайна! Лицо — тайна. Как замок, пещера — невысказанное. Что — там? Он ждет. Ищет. Губы. Нос. Морщины. Глаза. Взгляд их! Кто открыл? Кто сказал ему? Ни голоса, ни жеста, и вдруг — тайна!

Организм города, корчась от недугов, пытается наладить свои функции и, главное, чтобы взбодрить свои угасшие соки, изобрести что-нибудь новое. Так, преобразовать шлак во что-то, потребное населению, а чтобы шлак сам давался в руки, посулить в обмен на него нечто. Что же нечто? Импортные лезвия, туалетная бумага, косметика, порошки стиральные заграничные и многое, очень многое, неперечислимо многое — нечто. Особый спрос на книги. И вот, подменивая друг друга, семьями, выстаивают граждане несколькосуточную очередь, имеющую кроме записи всех стоящих (в предварительной очереди) периодические переклички: не отозвался — вычеркнули (на нас — не прокатишься!). Но отдать тряпье, макулатуру, фольгу или еще что-то, на что впоследствии можно отовариться, — только начало. Здесь всего лишь выдают талончики на право приобретения книги. Не всякой и не в любом количестве. Определенной и — одной. Следующая очередь у магазина, где «дают». Вначале — на улице. Запись. После очередь от дверей и далее в плюс бесконечность — согласно списку. Вот сокращается строй людей, и глаза уже зрят желанный корешок, по которому томился ночами. Тридцать, двадцать человек. Десять. Что?! Не может быть! Ну, неужели?! Поищите! Может быть, где-то там, под прилавком, на складе или за пазухой — одна упаковка, как раз всем шестерым, даже четверым, что сзади. Нет? Совсем нет? Ни одной? Ни экземпляра?! Да как же? Одну-то хоть! Так ждали! Столько стоять! Обернитесь! Это же — армия! Ну, всего одну. Пожалуйста! Вот — деньги. Разве недостаточная переплата? Никто не видит. Да и кому теперь дело? Даже за это?! И ничего не можете сделать? Ну да, конечно, вы же — продавец. Да, что делать. Простите. До свидания.

Случаются дни, недели, оставляющие в жителях города память на долгие годы, они переполняют граждан мыслями и чувствами. Это дискуссии. Так, некая газета публикует статью, в которой некий ученый излагает свои идеи, прогнозируя развитие автоматизации, механизации быта, касаясь, как примера, кухни: картошку будет чистить робот, мясо станет приготовлять автомат, семейную смету на месяц, а то и на двадцать лет вперед прикинет карманная ЭВМ, в магазин за хлебом — робот, с ведром помойным — он же.

— Да как же?! — озадачена и уже возмущена хозяйка, но не из тех (есть ли они?!), которые посвящают себя исключительно хозяйству, не отстаивая определенные часы за прилавком или не отсиживая те же — в конторе. — Да как же? Я-то на что? — это — она, которая после дня рабочего (самого короткого в мире?) мчится в продовольственный (и — не один! Потому что здесь — хлеб, там, слышите, там — сосиски! А где-то — беги — стремись! — еще разгружают бананы!) и стоит, выстаивает, седея, самую длинную в мире очередь. Это та, которая с детства мечтала: муж, дети, любовь, покой — жизнь. И это есть: муж, который пьян часто и потерял уже свое, детское: жена, дети, любовь, покой — жизнь; муж, который не удовлетворен своей женой, а она — им, и оба ждут, не сознаются себе, но ждут — будет! Явится кто-то. Кто-то! — кричит их душа, рваная, прожженная, измусоленная, заржавленная, бывшая (бывшая?! — поверишь ли?) — ангелом, ребенком — богом в облике того человечка, маленького, веровавшего — будет!

Снежный человек. Каков же он? Да и есть ли? — предлагают гражданам очередную тему. И они терзают себя, что сделать, как обойтись с ним, может быть, существующим. Таинственность, недостижимость в этом вопросе, и кажется людям (не всем — самым хитроумным), что факт обнаружения снежного человека, поимка его и доставка в город, а далее — жизнь в нем, где-то, может быть, в зоопарке, может быть, чтобы не унизить его достоинство (если он — равный), в каком-то доме (кооперативном? жэковском? казенном?) — что-то изменит в жизни горожан.

Проблема космоса. Обсуждение ее не просто волнует — сводит с ума. И как не обезуметь, зная, что не сегодня завтра запросто можно будет улететь на Луну, на Марс. К Солнцу. А ведь оттуда, из влажного ультрамарина неба, с рисовых зерен звезд явятся — пришельцы. И кто они, во что верят? Каковы их идеи? Соответствуют ли они идеям граждан, расперевших своими конечностями стены кухонек и комнатенок, на небо смотрящих, — соответствуют? С детства из объяснений учителей, радио- и телепередач, плакатов и лекций, кинолент и книг граждане знают, вся история человечества явилась лишь подготовкой, первой ступенью к их теперешней жизни. Конечно, вызывая удивление и зло, существуют еще державы, где люди живут плохо, потому что — не так, как здесь, на этой бурой земле.

Смотрю на людей. Много ли им еще жить? Вот этой старухе — неуклюже ступает, будто только учится ходить, — ей уж подошло время, а вот тянет в обеих руках по сумке с провизией — и снова в очередь. А пьяница с глазами-помидорами, доживет ли до завтрашнего утра? Шаток он, а внутренне как-то неподвижен, будто мертвый. Мальчик моих лет, болезненный. Лицо — аквариум его нездоровья. Глаза печальны, и в них отмечен весь его недолгий срок. Встречает же он взглядом свои глаза в зеркале, и что ж тогда его этюдник? Спасет от смерти?

Сплю буквально целыми днями. Будто десять лет назад, когда никуда было не нужно и я мог, не вылезая из постели, проводить в ней все время: поел — и в постель, на горшок — и в постель. Никуда просто не тянет. Любое желание возбуждает мысль, и вновь передо мной беды и болезни. Весь мир оказывается настолько ненадежным, а все живое — беспомощным и хрупким, что жалко всех: и маму, и бабушку, и Крысу даже, а уж себя-то и подавно, а также: газетную киоскершу, жертв фашизма, бездомных кошек, Тутанхамона — всех. Все обиды, нанесенные мной миру, и возможные, пока не совершенные, являются мне — каюсь! Не искупить грехов, не оправдать себя ничем-ничем — что ж, умереть? Чтоб простили меня все, чтоб отпустило мне грехи все сущее — умереть? Но стоит ли? — думаю вдруг. Может быть, обиды мои обратились кому-то испытанием? Жизнь есть жизнь — решаю — и снова валюсь спать.

— Ты проспишь всю жизнь, — доносится мамин голос.

— Ну и что? — я, из-под одеяла. — Тебе-то что? Моя жизнь.

— Ты слишком много лежишь. У тебя испортится сердце.

— А зачем мне здоровье?.. — раскрываю злое лицо. — Я сплю и вижу сны. А что мне делать? Я знаю, что все мы — умрем, жизнь же наша — бессмысленна. Никто, никто не решился сказать, что жизнь имеет смысл. Да и как может иметь смысл жизнь, если она кончается смертью?!

Говорить больше не могу. Тону в отчаянии. Заворачиваюсь в одеяло. Скорее, сны, скорее! Явитесь ко мне, уведите в неведомые миры превращений и предзнаменований, абсурда и мудрости. Вот, скоро! И я перемещаюсь уже из принадлежности самому себе в другое измерение, где все, кого узнаю в снах, подвластны оказываются таинственным силам сновидений.

Замок на входной двери сломался. Мама просит дядю Леву присмотреть в магазине новый. Вечером дядька приносит. Зовут Кирьяныча. Дверь целый день не запиралась, а значит, войти мог кто угодно. Это что же такое? Любой вор, убийца мог попасть к нам и натворить все что вздумается. «Золотые Руки» ставит замок долго, но все же ставит и, захрустев вознаграждением, шаркает по лестнице. Замок оказывается неудачным. Он закрывается, но, стоит подергать за ручку двери, отпирается Это пугает меня. Что теперь делать? У Крыс комната надежна, как сейф. А мы? Меня преследует сон о замке. Я подхожу к двери. Запираю. Но что толку? Даже если никто не догадается, а наугад потянет дверь — все! Она распахнется. И слышу топтание у нашей двери. Дыхание. А вот трясет кто-то дверь. Конец!

Состояние безысходности, знакомое, гнетущее, охватывает меня. Что имеет смысл? Ничего! Я все равно умру, но до этого беды и болезни истреплют меня до неузнаваемости. И тогда я посмотрю на свои фотографии, где я — ребенок, и закачу глаза: «Господи! За что?» Так думая, я уже чувствую свое одряхление: густые от мути глаза, которые различают лишь какие-то акварельные размывы, искореженные, точно сосульки, бугристые конечности, табачным цветом — верхние, черносмородинным — (няня Люба!) — нижние. Не руки, не ноги — конечности!

Боюсь. Я боюсь всего. Боюсь двигаться. Но и любое движение мысли рождает страх. О чем ни подумаю — все пугает меня. Болезни и увечья, голод и одиночество. Силы, злые силы, они — всюду. Я — жертва их. Я проклят! И не только Варварой и кем-то еще, хотя не могу назвать — кем, но и природой, самой природой проклят я, несчастный. Кажется мне, верю, что жил уже, и помню, чувствую боль от пыток и — смерти. Не единожды умирал, и непременно в муках. Что ждет меня теперь, когда-то, а может быть, завтра, или сейчас вот, через мгновение, войдет сюда кто-то, и не один, верно, а несколько их, безжалостных, без чувств и мыслей, — потащат меня куда-то — в помещение или в машину, а если в машину, то повезут еще в какое-то место, чтоб там, в стенах заброшенного дома, куда никто не заходит, истязать меня пытками, умерщвлять, не спеша выполняя свою работу. Некто, он появится там, окажется коварным и умным: он станет истязать меня изощренно, заглядывая в глаза: «Ну, как?» Было, я вспоминаю, что все это уже было, и он поймет, неспособный на что-то более жестокое, чем было уже в моих прошлых жизнях, когда я был и деревом, и собакой, и жабой, и оленем, и человеком, челове... чело... Я — был человеком.

Запираюсь в ванной. Буду мыться. Пускаю воду. Раздеваюсь. Смотрю на себя — взрослый. Неподавляемое возбуждение охватывает меня, вторгается. Да и охота ли с ним бороться? Зеркало — на умывальнике. Части тела в нем. Чье тело, мое? Не мое уже, раз там, в зеркале...

Озноб. Жар. Горю. Скольжу по грани между обыденностью и неизведанностью, тайной, зная, что голод мой утолен не будет ни сейчас, ни даже потом — никогда!

В этом мире не осталось ничего моего, а тот, другой, где он? Как попасть в него, и суждено ли? Что же теперь? В этот миг? Секунду? Минуту? Когда сижу на остывающих ступенях многоколонного храма, впереди непролазный лес, манящий, и солнца на гранях макушек деревьев остался только самый краешек, ласкающий своим светом только верх храма — не меня. Не меня. Что же мне, жить ли еще? Кому остался в этом мире на потеху забывший имя свое, жизнь? Где был я раньше? И почему один и так несчастен? За что? Не помню! Все, все забыл!

Так сижу на краю ванной, не смотря уже в свои глаза, отраженные, повисшие в моей руке. В зеркале.

Встречу и полюблю кого-то — чудится! И не буду повторять ночами: один. Один! Появится человек — и бегу к нему, несу все свои береженые тайны. Но не обретаю свое второе «Я» — нет! Не понят. Не нужен. Уходи!

Улица. Дом. Окна. Здесь — ты. Иду и знаю — нет. Нет тебя. Иду. Росписи стен — грифелем и, наверное, ключами дверными — тоска и грусть. Дверь. Было. Это — было. Когда ты — здесь. И — я. Был ли? А ты? Звонок внутри чирикнул. Кто выйдет оттуда, возникнет в проеме — ты? Жду. Верю. Шаги. Там ли? Тихо в доме. Жду, и, кажется, знал, тебя — нет. Уйти?

Сердце, сожмись мое сердце, чтоб закружился я на этом мокром, грязном асфальте — умирая. Неужели ты, как и моя разломанная душа, подвластно силам, заставляющим меня страдать?!

Люблю. Я люблю тебя. Не знаю лица твоего и рук, но целую их нежно и берегу, берегу тебя, мое сокровище. Ты — моя! Но даже не моя, если не хочешь быть моей, но я люблю, люблю тебя, и жду, и надеюсь, что станешь моей.

Как мне запомнить эту землю? Как сохранить в памяти сухую, мочалкой ставшую, траву? И эти лужи. Я знаю, что будет мне и двадцать и, может быть, тридцать лет, но как вернуться к этому дню? Не обернуться, в полуулыбке, — а прошагать назад. Хотя, как знать, нет ли и там, за лестничными пролетами лет, такого же дня, таких же живых деревьев, живого ветерка? Нет ли? Я вернусь, непременно вернусь в этот день и так же почувствую, что жизни исполнены осколки зеленой бутылки, мятые консервные банки, рваный башмак, «каши просящий». Камень. Пень. Вода.

XVI

Завтра Дима пойдет в ПТУ. В школе, дома его всегда пугали этой системой, но теперь, раз он из-за неуспеваемости расстался с девятым классом, — выбора нет. Вообще-то, рекламируя «ремесло», обещают, что после окончания выпускники будут получать до двухсот рублей. Это — сразу. Неплохо. Но три года в ПТУ все-таки удручает. Три года из жизни. А выбора все-таки нет.

Здание ПТУ оказывается старым. Раньше, давно, в нем размещалась тюрьма. Дима блуждает по коридорам и решает, в какой цвет он покрасил бы стены и как что модернизировал бы в этом доме.

По ушам ударяет звонок. Ребята расходятся по кабинетам. На площадке стоят дежурные из выпускных групп. Они задерживают опоздавших, подымающихся по лестнице. Опоздавших — много.

Дима соображает, где его группа, и идет в кабинет черчения. Преподаватель похож на диктора телевидения (дразнил маленьким, дразнил его!), еще — на западногерманского актера, еще — на французского актера, но теряет свой сложный образ, начиная орать и бить стол рейсшиной.

На перемене развлечение — Бронштейн. Если стоят в коридоре, где кабинет материаловедения, то свет — гасят, ив Илью летит все, что придется под руки: портфели, кеды. Окурки.

Подводят Осталова: «Бей!» Не зло, а, кажется, равнодушно, смотрит Бронштейн. «Бей!» — «Не буду», — улыбается Дима. Тогда бьют его.

Дробилов. Ростом почти два метра. Сутулится. Похож на ископаемого ящера. Тяжеленная нижняя челюсть. Глаза переходные от щуки к коту — как с того света, — уже страшно, хотя никого просто так не обижает, а если сердится, то щелкает пальцем по носу, отчего сразу идет кровь.

Зубарев. Глаза маленькие. Подвижные. Злые. Нос выдающийся, блестит. Играет на гитаре (слушал — плохо). В группе пользуется наибольшим авторитетом. Занимается вольной борьбой. Рассказывает, как в военкомате медсестра осматривала его, замеряла, а завернув крайнюю плоть, долго смотрела, пока он не возбудился. Рассказывает, как путается с бабами.

Мезанинов. Совсем невысокий. Очень коренастый — борцово-боксерского типа. Глаза щелочками. Одет «с иголочки», но безвкусно. Собственно, два моих основных мучителя — он и Школьников. Каждую перемену собираются и истязают меня. По фигуре Мезанинова видно, что он подробно знает женщин. Грубое нахальство переполняет каждое его движение.

Ляжкин. Красивый цыганистый парень. Держит себя независимо, но когда Зубарев просит его почесать себе «спинку», чешет покорно, смеясь, как будто ничего для него унизительного не происходит. Эпизодически издевается над низшими слоями группы. Но кратковременно — отбоксирует и уйдет курить. Видел его с девчонкой. Она — как улитка расковыренная. Лицо — безрадостно, носа и того не видно.

Школьников. Глаза по виду равнодушные, как бутылочное стекло, которое, попади в него солнце, — засверкает. Длинный нос сломан, свернут набок: То, что было горбинкой, расплющено. На конце носа — набалдашник, раздвоенный книзу. Конструкция хилая — один скелет, обтянутый гусиной кожей. Гнусавит. Пытается завоевать в группе авторитет. Знаком с ведущими хулиганами района. Они им пренебрегают, иногда мучают, но совсем слегка, в общем-то он им всем нужен, его — натравливают. Водит ребят бить учащихся математической школы.

Блохин. Лицо вечно сальное. Сам как сало на сковородке. Вообще — горячий, но не по характеру, а по какой-то своей внутренней температуре. На лбу — вечный пот. Пахучий на расстоянии, весь в угрях, даже на губах — угри. Русые волосы — сальные. Одежда вся в жирных и прочих пятнах. Зубы передние съедены. Картавит. Примитивно остроумен, не нагл — живет уличной жизнью. Чтобы Школьников надо мной не издевался, Блохин взимает с меня от 15 до 20 копеек, и я некоторое время в безопасности.

Веселов. В профиль похож на шотландскую овчарку. Немного античного в нем, но когда отхаркивается и плюется — все пропадает. Заикается. Лицо его из тех, в которых хочется что-то изменить: убрать и добавить, чтобы стало красиво. Беспрерывно истязает своего друга Горюнова. Отрабатывает на нем борцовские приемы. Обесчестил одну девочку, на которой теперь, «н-не д-дай б-бог», придется жениться. Играет на гитаре.

Розеткин. Учился с ним в школе. Переполненное здоровьем лицо, жирное тело, а ноги — нормальные. Брови нарисованы под углом 90 вверх. Создавали бы впечатление свирепости, но круглое, улыбающееся лицо, как у ежа рот, распахнутый, и бездарные глаза раскрывают добродушного крепыша. Не стесняется своей тупости — тупость свою навязывает окружающим. За меня — пытался заступиться.

Бронштейн. Похож на грача. Культурен. Пытается себя галантно вести и изысканно выражаться. В ПТУ его устроил дядя и не хотел забирать, хотя одно сотрясение мозга он здесь уже получил.

С сотрясением мозга я попал в психиатрическую клинику. Сказали, надо отлежаться. Было что-то с головой. Били меня часто, но так — впервые. Главное, я ведь никому ничего не причиняю. За что? Случилось так. Зубарев и Школьников подошли ко мне. Сказали идти в туалет. Я пошел за ними. Они закурили. Школьников велел мне при них снять штаны. Я отказался. Он долго приказывал. Потом начал бить. Зубарев тоже. Я упал. Школьников ударил меня ногой по голове. Я закричал. Потом — не помню. Когда привезли в больницу, я не понимал ничего. Вернее, понимал, а говорил и делал не то, что хотел. Врач спрашивает, как меня зовут. Я отвечаю «сейчас», «вот тут». Мама меня зовет а я ее не узнаю. Потом прошло. Были еще сломаны пальцы. На руках. Я закрывал голову. Они зажили быстро.

— Если я еще раз пойду в училище, то возьму нож и убью Школьникова, — сказал Дима Анне, сам жмурясь, будто от яркого света. Зная, что у мальчика случается такое состояние, когда он действительно способен исполнить подобное, а главное, сочувствуя сыну и, больше того, не находя себе места из-за его отчаяния, Осталова решает забрать сына из училища. Это оказывается сложно. «Государство вложило в него деньги, — уведомляет замдиректора по учебной части. — Кто окупит затраты? Мало того — план. Организации ждут специалистов, а мы будем отпускать ребят с первого курса. Нет». Решительно и безапелляционно.

В 53-е отделение милиции г. Петрополя, от гр-ки Осталовой Анны Петровны, прож. Б. о., 9-я Кривая, д. 5, кв. 3.

Заявление

27 ноября с. г. с 10 до 12 часов дня мой сын Осталов Вадим Ефремович находился в помещении Петропольского профессионально-технического училища № 88.

Во время обеденного перерыва к нему подошел учащийся группы № 26 (в которой он обучается) Школьников и пригласил его в туалетную комнату для того, чтобы поговорить. Там уже находилось еще 3 человека — Зубарев, Ляжкин и Блохин. Они ему заявили, что он «позорит их своими записями», «плюет на них и на честь училища» и т. д., после чего Школьников ударил его и все четверо начали избивать. При этом присутствовали Веселов и Горюнов, которые все это видели.

После того, как он остался в туалете один, туда пришел мастер группы Полпредов и спросил, что случилось.

Прошу Вас расследовать этот безобразный случай и наказать виновных.

К своему заявлению прилагаю копию энцефалограммы, сделанной моему сыну через два дня после избиения.

ЭЭГ больного Осталова В. Е.

На ЭЭГ выраженная дизритмия, полиморфизм с преобладанием по всем отведениям низкоамплитудной медленной тета-активности. Частые вспышки медленного тета-ритма и высокоамплитудного, низкочастотного В-ритма.

Межполушарной асимметрии нет, очаговой симптоматики тоже нет.

Данные ЭЭГ свидетельствуют о значительных изменениях биологической активности мозга, которые могут быть следствием повреждения срединных структур мозга и нарушения микродинамического равновесия. Больному необходимо лечение: Димедроли 0,05 на ночь, покой, постельный режим, Натрия бромати 6.0—12.0:180 по ст. ложке 3 раза в день.

Изменения ЭЭГ можно рассматривать как следствие травмы.

XVII

Смешно и трагично положение человека, по силе обстоятельств попавшего в психиатрическую больницу. Так думал и я, когда меня помыли, обрядили в пижаму и повели через двор в дом с решетками на окнах. Первое, что бросилось мне в глаза, это были лица, что выглядывали из-за этих решеток. Они мне что-то кричали, о чем-то спрашивали, но я старался не поднимать головы, хотя картина захватывала: широкий четырехэтажный дом красного кирпича и масса коротко стриженных голов за белыми решетками.

Но вот санитарка, шедшая со мной, открыла первую, вторую дверь при входе, третью и четвертую, с табличкой «3 отделение», на третьем этаже, и я очутился в помещении, пробыть в котором мне суждено неизвестно сколько. Тогда ведь был апрель — лужи, а я оказался обреченным сидеть тут, взаперти, в неволе... Но начну по порядку. Когда меня доставили на отделение, то ко мне подбежали два медбрата и две медсестры и начали меня расспрашивать о «целях прибытия» и т. д. После долгих расспросов меня сопроводили в палату, где находилось около двадцати человек, и указали на свободную постель, предлагая ее занять. Надо сказать, что вежливую форму обращения приходится здесь слышать далеко не от всех, да и то очень редко.

Опишу внутренность отделения. Сразу около входа по правую руку — комната, куда нас впускают после завтрака и держат до обеда, затем выпускают после полдника на прогулку, опять запускают — уже до ужина, а затем укладывают спать. Из этой комнаты ведут три двери: в ординаторскую, где сидят врачи, и в две комнаты для занятий трудотерапией, одна из которых также отводится под игры детей. На нашем отделении ребята от 9 до 16 лет, хотя некоторые старше предельного возраста, но лучшее правило — исключение, — кто с этим будет спорить? За игровой комнатой находятся две палаты, и в конце коридора третья палата — надзорная, т е. для самых тяжелых больных. Да, это воистину сильное зрелище, и о нем я упомяну далее. С левой стороны от входа находится комната с двумя ваннами для мытья больных и комната, довершающая комплекс «мест общего пользования». Далее — комната для процедур и медработников, за ней четвертая палата, столовая, кухня, изолятор для инфекционных больных. Вот и весь простор. Отмечу еще, что на отделении сейчас человек пятьдесят, и все они очень интересны в своем поведении. Я не могу сказать, что все они дебилы и эпилептики, — нет! Большинство ребят только немного взвинченны, а то и просто хулиганы, что-либо совершившие и спасшиеся тем, что состояли на учете в психдиспансере.

Я не умею писать — мои записи состоят из своеобразных творческих порывов, и поэтому, чтобы окончательно не запутаться, я опишу некоторые примечательные личности, хотя, как я уже отмечал, все здесь очень интересны в своих поступках и разговорах.

Итак, я попал на отделение в тихий час, и добрая половина бодрствующих ребят начала со мной оживленное знакомство. Но медбрат зычным окриком прекратил общение и велел всем повернуться на правый бок и спать. Но долго спать не пришлось, ибо скоро тихий час кончился, и все стали застилать постели. Когда уборка кроватей закончилась, вошла воспитательница и велела всем строиться у своих коек. Проверив, как заправлены постели, воспитательница разрешила всем идти в игровую, и я, подхваченный потоком ребят из нашей и других палат, устремился в игровую. Вначале у меня все заходило кругом и заскакало в глазах. Полсотни больших и маленьких мальчишек носились и прыгали по комнате. Они что-то хватали, кидали это и хватали другое, и все это так рябило в глазах, как полсотни разнополосых зебр. Минут через пятнадцать я несколько освоился в этой новой ситуации и увидел, что в одном из помещений стоят шахматы, а в них — играют. Шахматы я люблю и направился прямо к доске. За белых играл широкоплечий парень с прыщавым лбом, а за черных — белобрысый, похожий на утенка. Через некоторое время выиграли белые, и я занял место белобрысого. В середине партии какой-то кругленький паренек вскочил на парту, где стояла наша доска, и мне пришлось его столкнуть, чтобы он не разбросал случайно фигуры. Паренек угрожающе что-то прошипел и пошел жаловаться трем более старшим, моего возраста, стоявшим в стороне, но они его прогнали от себя, у них происходила какая-то дискуссия. Мы спокойно закончили партию и начали другую, но подошло время ужинать и доиграть не удалось.

Так проходят и остальные дни — это такая скука, такая тоска! Для развлечения больных на отделении держат шашки, шахматы, теннис, бильярд, домино и др. игры, но все это так приелось! Правда, существует еще телевизор, но его включают редко, а если учесть, что нам демонстрируют только патриотические фильмы, то и совсем нечего смотреть. И здесь возникает естественная необходимость что-то делать. Некоторые взламывают шкафы, стоящие в игровой, в которых — затрепанные книжки да перчатки для садоводства, которые мы обрезаем и выворачиваем после завтрака. Еще мы клеим конверты, но все эти нервоуспокаивающие процедуры до того опротивели, что и на них возникает та же потребность деятельности, и так как делать нечего, то ребята издеваются друг над другом, кидаются клеем, плюются — в общем тратят энергию.

Я стараюсь не доходить до того, чтобы залепить кому-нибудь глаз мучным клеем, как это делают другие, а ограничиваюсь обычно изобретением каких-либо способов извести нашу учительницу по обрезанию перчаток и фальцеванию конвертов. Например, у меня уже есть ежедневное приветствие к ней. Когда она входит в класс, то неизменно произносит: «Давайте сегодня пофальцуем». А я, подражая испитому голосу: «Давайте пофарцуем». В конце концов меня перевели в другой класс, где занимаются только тем, что обрезают перчатки. На этом поприще я тоже не показываю хороших результатов — 50 % нашего рабочего времени причесываюсь у окна, а остальное время играю в шашки и щелчки или делаю брак из работы. Но разве это работа? И мои слова услышали — меня перевели на другую «должность». Меня и еще двух удальцов водят в цех, где работают швеи, — на 2 этаже приемного покоя: там мы перематываем нитки. Надо их разделять на толстые и тонкие, но я все время забываю, какие из них какие, и занимаюсь тем, что скручиваю клубок, а затем кидаю его в товарища, держа конец нитки в руке. Или незаметно опутываю всех работающих нитками, и потом старушка, которая нами руководит, долго щелкает ножницами, стараясь себя освободить из ловушки.

Но все мои забавы — ничто по сравнению с развлечениями остальных. Один любит высунуться в окно и ждать, пока кто-нибудь пойдет мимо, а тогда плюнуть в этого человека и заорать на весь двор какую-нибудь мерзость. Вообще этот любитель шуток — феномен физического развития. Он — детина, какого редко встретишь среди тяжелоатлетов: все его тело набрано из упругих, четко обозначенных мышц. Ему только 13 лет, но, правда, он — совершенный идиот. На голове его зияет шрам — он упал недавно с крыши и теперь, потеряв ум, сидит здесь, в надзорке, и только изредка его выпускают в игровую. Пресного не пускают даже в общий туалет. Сестры говорят: «Он — извращенец». Пресный постоянно дерется с другим великаном, старшим его на 2 года, — Терпким, — грозой всего отделения. Терпкому доверяется укладывать спать ребят из своей палаты, и он делает это, избивая непослушных тапком по лицу. Пресный более добродушный, да и не понимает своей силы, а еще — запуган санитарами. А вот Терпкий дрался с тремя санитарами и уложил уже двоих, как вдруг на него накинули простыню, и после этого санитары долго били его ногами по телу и лицу, завернутого в простыню. Потом, через несколько дней, Терпкого отправили в больницу для взрослых, но оттуда, говорили, его выгнали за хулиганство. Вообще нам часто угрожают тем, что вот возьмут и отправят в «хронику» на всю жизнь.

Терпкий грубил персоналу. Услышав от санитарки неласковое слово в свой адрес, трясся от злости. Санитары решили проучить его. Медсестра сделала Терпкому замечание. Он обругал ее. Она — в ответ. Терпкий сжал кулаки. Появились санитары и стали крутить его. Он отчаянно отбивался. Присоединилась медсестра. Ребята, сбившись в стайку, перемещались, очищая место для рукопашной. Персоналу никак не удавалось сладить с Терпким, когда на подмогу пришла баба Катя. Санитарка виртуозно набросила на голову сопротивляющегося простыню. Парень превратился в нечто таинственное, но теперь — беспомощное. Медики били его, задрапированного. Снег полотна проявил алость. Терпкий, укутанный будто знаменем неведомой державы, метался и падал, — падал от ударов. «В ванную его, — рекомендует ветеран психиатрии баба Катя. — Отмойте». Вся группа повлеклась в ванную. Увлеченные медики неплотно закрыли дверь, и сумевшим пробиться видно в узость пятачков, очищенных от краски стекол, как отмывают Терпкого. По причине ударов, нанесенных по корпусу: печени, солнечному сплетению, почкам, по голове, а может быть, паху, — он не оказывает сопротивления, а лишь вяло отстраняет от себя руки персонала. Они же, смеясь, забивают ему рот и нос намоченной простыней, отпускают на чуть-чуть, чтоб только спохватился, что может вздохнуть, и снова заматывают лицо тканью. Наутро, к завтраку, Терпкий выходит с лицом сплошь сине-коричневым, будто яблоко-падалица.

«Я с девяти лет боксом занимаюсь. Сдал на мастера. Но самый сильный вид — классическая борьба. По ней — кандидат». — Хитрость в кофейных глазах. Ложь — в полуулыбке. Прыщи на лице. Не прыщи уже — нарывы — на щеках. На лбу. «В прыщах — сперма. От них может вылечить только женщина. Ко мне подошла одна у метро, говорит: «Мальчик, хочешь, я тебя вылечу. Идем со мной». Я не пошел. Вдруг — сифилис». Белая кожа черепа в линии пробора. На ней — прыщи. И вдруг рука — на плечо Осталова. Касание шеи. Головы. «У тебя хорошие волосы».

Перед прогулкой переобуваем тапочки на сандалии и полуботинки. На голову — панамки. Если холодно, то нас утепляют, но обычно просто не гуляем. «На прогулку», — сообщает воспитательница. Гурьбой, сшибая слабых, постигаем пространство до раздевалки. Там же, за дверьми, и ванные, но они, если и окажутся доступны, то после гуляния, сейчас же — обувь. «Бабка! Гони панамки!» — хохочу в ухо препотешной старушонке-карлице, обслуживающей раздевалку. «Я тебе не бабка, а сестра-хозяйка. Редиска Луковна. На «вы». Понял? А то врачам доложу, они тебя живо к порядку приведут». Это, конечно, вполне реально — понести кару за хамство, но отступать поздно: «Застррелю! Ноготь, дай винчестерр!» — «Нэ магу, шэрыв, я должэн расчитаца с нэмэцким гадам!» — кричит Ноготь, веря, что имеет оружие. «Никто не позволит старого человека из огнестрельного оружия обижать!» — вопит сестра-хозяйка. И, глотая таблетки: «Какие бандиты! Просто ужас. Давно бы рассчиталась отсюдова, да куда уйти? Все-таки семьдесят рублей, и еда какая-никакая, и из вещей кое-что», — это уже под нос себе бормочет, а может быть, мне чудится.

Ноготь — нездорово полный, смуглый, стриженный коротко, с хохолком черных волос как с гребешком (индюк? цыпленок?). От инъекции до инъекции — рассказы.

— Ух ты, как я ым, псывым псам! Ууууууу — лэтит, а я, прицэлылс, да трах — виу — збыл, гада. А потом, сыдым в акопах, ну и жарко было. А патом, уже в сорок четвертом — на Бэрлын.

— Ноготь, ты когда родился? — Не слышит (здесь ли он?) а продолжает про то, как сбивал самолеты, зажигал танки, топил корабли.

Веснушчатый, вонючий. Гнилые карие зубы. Безразличные глаза. Сидит на полу, обмочившись, и мечтает о миллионах. Рядом мальчик, которому странно не подходит это качество, ибо — старик он, старик, и даже не старик, а какой-то, будто разное в нем — оболочка и содержание. Мальчик-старик. Что-то вечное. Тайна.

— У нас будет много денег, ух ты как много, много денег. Будем их доставать очень много... Деньги, — с каждым звуком слюна в слушающего, оцепеневшего, который покорно стирает ее со своего лица.

Я все понимаю. Почти все они ниже меня. Вот только Осталов и Вельветов. Но Вельветов меня не трогает. А Осталов — самый страшный. Но я и люблю его. Не знаю. Какое-то поклонение. Это жутко самому знать, но мне даже приятно, когда он меня мучает. Кажется иногда, что, мучая, вдруг поцелует. Вчера он заставлял меня поцеловать подошву своего тапка. Я не соглашался. Тогда он бил меня тапком по лицу. Я не соглашался. Он оплевал меня всего. Я сказал: «Ты меня испачкал». Он ударил. Было очень больно. Я не знал, куда деться. Вырвало. Осталов смеялся. Нужно было пожаловаться врачу. Но такое ощущение, когда Вадим здесь, что никто не защитит. Даже врач. Когда Осталов рядом или смотрит — я боюсь открывать глаза. Боюсь. Бьет меня, а потом велит ударить его. Часто спрашивает мой адрес. Говорю каждый раз разный, чтобы он не нашел меня, когда выпишусь. Он смеется, когда я выдумываю, что спал с женщинами и у меня есть дети. Сказал ему сегодня, что буду смешить его, только бы он меня не бил. С ним подошел Вельветов. Он всегда подходит вместе с Осталовым и подговаривает того меня мучить. Вельветов дал Осталову расческу. Вадим сказал мне, что это ножи он будет меня резать. Я понимаю, что расческа не нож. Он даже не ударил меня ни разу, а только пугал, что станет резать. Я подумал, что он отстанет, если я поверю. Хотел сделать вид, что верю, но вдруг стал бояться расчески как ножа. Я закричал, когда он ткнул меня в живот. Подошла санитарка. Осталов сказал, что у меня припадок и я кричу, будто кругом ножи и волки. Санитарка позвала сестру, и та сделала мне укол. На обед не пошел. От укола хотелось спать. Все ослабело. Проснулся только недавно.

Два дня назад меня перевели в палату для надзорных. Это из-за того, что я ударил Вельветова. Подошел сзади и ударил. Попал по уху. Это видела санитарка. Рассказала врачу. Тот велел сделать мне в наказание укол, от которого день я был как пьяный. Перевели в надзорную палату. Хорошо, что я здесь. Осталов и Вельветов в общей палате. Но они приходят, когда все на прогулке. И в игровую врач мне велел ходить. Там они тоже мучают.

Избить кого-то для населения психиатрии — необходимость. Жертва, как правило, выбирается заранее, и, зная грядущее, мальчик пытается скрыться в надзорку, и если это получается, то, избитый, он забывается, пока на него вновь не падает выбор.

Благоприятное время для выбора жертвы — часы, дозволенные для созерцания телевизора. Кто-то комментирует фильм, либо ссорится из-за места, либо кашляет. Ребята переглядываются, вынося приговор. Назначенные к избиению мальчики ведут себя по-разному. Одни, как только гаснет экран, в панике срываются с места, роняя стулья. Другие покорно трусят в общем потоке, ожидая ударов. Третьи набрасываются на возможного виновника своей участи. Четвертые — защищаются.

Надзорка — так называют надзорную палату, где находятся особенно тяжелые больные. Мне с самого попадания на отделение хотелось проникнуть в надзорку и познакомиться с тамошними обитателями. И я добился своего. Однажды вместо прогулки я остался сидеть в палате, а так как оставлять больных одних нельзя, то меня и пустили посидеть в надзорке.

Как только я вступил в надзорку, мне в нос ударил острый запах линолеума и скотской вони. Надзорка состоит из трех комнат, небольших и с решетками на окнах, как на всем отделении, исключая ординаторскую и другие служебные помещения. В каждой комнате стоит по четыре койки, а из первой проходной комнаты — дверь в ванную. На двенадцати кроватях лежали или сидели больные. Это не только идиоты или эпилептики, а и просто хулиганчики, задумавшие бежать из больницы. Сейчас хулиганчик один — Вьюнов. Он непрерывно двигается. Двигаются его глаза и руки. Глаза его карие, выпуклые. Весь как волчок. Вьюнов — воришка, а сюда попал за какие-то дела с иностранцами. Чтобы он не убежал (что уже делал), ему вкалывают аминазин, и он бродит по надзорке в полусонном состоянии. Он труслив и нагл, ограничен и любит покровителей, которых себе выбирает.

Напротив двери в надзорку стоит кровать с сеткой по бокам. В ней — в лежачем положении — гордость отделения — 15-летний урод из Кронштадта — Елкин, существо не более метра в длину, половина этого — огромная челюсть, полузакрытые, вечно слезящиеся и явно маловидящие глаза. Стена рядом с ним обгрызена, стойки кровати еще в худшем состоянии, и жаль того, кто протянет Елкину руку, — раздается звонкий щелчок челюстей — и жертва орет на все отделение, размахивая рукой и брызгая кровью. Если Елкину удается выбраться из своего логова, то он проникает в ванную, отворачивает кран и созерцает струю воды, бьющую из трубы. Говорить он не говорит и, я полагаю, не заговорит уже никогда.

Неменьшей популярностью пользуется Ходоков — существо постоянно жующее — траву, бумагу, червей, кал, — что дадут. Глаза его по-идиотски мутные. Кричит, когда бьют: «Не будэс кусаца, не будэс кусаца!» Сам же норовит цапнуть. Кулак к носу подносят: «Чем пахнет?» — «Киласином». — «Нюхай лучше, сука. Чем пахнет? » — «Смэлцу».

Гирлянда на елке в темноте комнаты. (За окном — ночь, люди. Голос.) Так, глаза (волк, лохматый волк), то голубые, то зеленые, а вдруг — серые, и — голос: «Чего?» «Насколько Вельветов кажется ангелом, настолько он — дьявол», — это врач Ончоус о нем, о Гене, который на психиатрии за фарцовку и за ограбление киоска Союзпечати. Он — нервен. Нога на ногу и — в ритм звучащей в нем мелодии — движения их. Руками — хлопки по ляжкам.

Шум. Топот. Подушки. Тихий час окончен. Терпкий (Атаман — зовут его ребята) с тапком — мимо коек: «Заправляйте!» Вельветов — в углу. У стенки. Атаман падает на него, щекочет. Руки. Спина. Ребра. Взгляд и смех. Взгляд. Белизна бедра. Ночью.

Ребята показались в проеме дверей, а через мгновение заполнили собой столовую. Кто-то делает вид, будто плюет в кружку, чтобы оставить ее за собой, кто-то скатывает из мякиша ядро, чтобы в кого-нибудь бросить, кто-то бережно высыпает солонку в кашу соседа. Быстро, как могут, уничтожают еду, а из глаз сыплются в жестяные миски искры. Ступни и ляжки трясутся в ритме юной жизни.

Ольга Матвеевна — в дверях. Она медсестра, и сегодня — сутки. Мальчиков влечет к ней. Они мечтают о ней. Краснота лифчика и синь трусов просвечивают сквозь розоватость (от тела под ним — тела!) халата. Июль — жарко. Ребятам хочется повалить Ольгу на зелень линолеума в коридоре. Что-то мальчишеское в ней — плечи, короткая стрижка, часто — в брюках. Мальчишкам хочется разорвать на ней халат и белье и зарыться лицом, а потом целовать, целовать. Они чувствуют, знают, что настанет время, когда они будут иметь женщину, а ночи, полные до безумия восторга оттого, что есть она — Оля, ночи, полные раскаяния, надежды и отчаяния, сократятся под прессом времени, как мехи аккордеона, и осядут на самое дно их биографии (как жемчуг?), оставив имя — Оля. Тогда они вспомнят ночь, когда кричали: «Никогда!» — кричали себе, кричали рукам своим, а бедра уже прожигал восторг — словно второе сердце, сжималось что-то между ног и на живот выбрасывалось семя. В тот миг тело их — как доспехи куколки остаются приклеенными к травинке — лежало недвижно, а душа, как бабочка, выпутывалась наружу и рассеивалась микронами пепла, спаленная желанием. Оля!

Солнцем маленьким — лампочка. Колпак Ольги Матвеевны касается колпачка лампы. Разложить лекарства и спать... Лекарства и спать... спать. В палате — бесцветность ночи. У окна светлячком — сигарета. Терпкий курит. Курит — под одеялом. Сейчас выглянул, чтобы опять скрыться. И вот уже — нет его. Только осторожный дым и запах.

В углу — скрип. «Не сдвигайте кровати», — Ольга... Лекарства и спать... спать.

Ноготь подымается. Ходит. Бормочет. «Кха-ких толка наград не вручал мнэ товарыш Ртютный!» — «Урод!» — Терпкий из-под одеяла. Тапком. Ноготь ложится.

В бесцветности ночи кто-то бесцветный переползает от кровати к кровати. Храп. Посвист. Шепот. Щелканье резинки. «Сеанс окончен», — кто-то кому-то.

Ночь.

— Господи! Верни мне... Что верни? Что? — Он не знал что и, внимательно почему-то осмотревшись, вновь уставился в ночь. — Верни мне душу мою, запутавшуюся в чужих оконных переплетах. Верни мне... Что верни? Что? — Он не стал осматриваться, продолжая вглядываться в ночь. — Верни мне меня, Господи! Верни мое детство! Я навсегда хочу уйти в мир его восторгов и тайн. — Он медленно перевел взгляд от окна к полу. — Отпусти меня, Господи!

Может быть, я действительно сумасшедший. С-умасшедший. А-Д-Ж-И-Й-С-У-Щ. Ш-У-С-М-Й-И-Е-Д-А. А-Д-Е-И-Й-М-С-У-Ш. Сумасшедший. Раз, два. Раз, два — три. Три, девять, одиннадцать — двадцать три. Сумасшедший. Ум. Не ум. Без ума. Сонька? Мама? Почему я? Серега? Соседи? Люди? Планета? Звери, рыбы, микробы, камни, воздух. А кто — нет? Где-то. Космос. Кто-то. Земля. Все — сумасшедшие. Я — нормальный? Не сумасшедший. Не сумасшедший. А если и вправду потерял разум. Любые движения. Все непроизвольно, неподвластно рассудку. Ничего не могу сделать. Фактически меня — нет. Вадима нет — есть сумасшедший, животное. А люди? Они подвластны себе? Что ж, все эти пьяницы? Гробят себя, потому что не сумасшедшие? А работяги? Чего ради? А шпана? Им ведь тоже в конце концов нож воткнут. Не думают? Не предполагают? А эти бабы, мажущиеся, наряжающие себя, — так украшают труп. Рыло свиньи, в ушах — серьги. Украшения — прекрасны, но на фоне их баба — совсем уж урод. Губы — помада. Ресницы — тушь. Веки — тени. Глаза — щелки, подбородки — горка подушек. Нормальная. Я — не сумасшедший. Нет. Нет. Я — все понимаю.

Пятнадцать. А будет еще двадцать. Когда это? Очень нескоро, кажется. Оставшееся до двадцати представляется гораздо более долгим, чем от нуля до пятнадцати. Почему? И еще. Вера такая, что нечто, то нечто, которым обогащаешься, которое приходит с возрастом, какое-то ощущение себя, придет не из отсчитанных лет, а из непрожитых еще. Откуда-то оттуда. Тоже забавно. Сегодня — день рождения. Мой. Пятнадцать лет.

Пятьдесят три дня ждал он эту ночь, чтобы вспомнить свое детство и к утру с ним проститься. Навсегда. Но пока он помнит, какой еще не наступившей, бесконечной кажется жизнь в младенчестве. Как не верится, что смерть — это действительно смерть, и сколько сил надо, дабы понять то, что люди не засыпают, а дохнут, как мухи, скрючив лапки, и через пару дней их зароют в землю, и хоть в деревянном ящике, но в нем таки появятся белые черви, слепые и беспомощные на вид, выгрызут покойнику глаза, язык и все, что доступно сожрать во мраке! Как трудно не поверить в то, что тетка прабабушки действительно распрощалась с жизнью после того, как на рынке испила сырой воды, пораженной холерными вибрионами. Как не сразу веришь в то, что у деда разорвалось сердце так же мгновенно, как отламываешь ты крыло жареной курице, когда он спасал попавшего в омут племянника и пошел на дно вместе с ребенком, а потом они выплыли где-то, и в их опустошенные глазницы светило солнце. Как веришь не сразу в то, что дядя твой умер от истощения в блокадном городе и, замороженный, лежал среди других трупов в сарае, мимо которого ты бежишь в школу, но вдруг оглядываешься и спрашиваешь себя: «Верю?»

Что сравнится с тем состоянием, когда исчезает время и в единый ряд выстраиваются все прожитые годы, все чувства и мысли, люди и события? Он одинаково помнит себя — двухлетним и день назад. Стоит протянуть руку — и можно прикоснуться к людям, которые присутствуют здесь, в этой пустой палате, куда положили его одного, потому что завтра — на выписку. Решетки на окнах — не препятствие для проникновения. Число их множится с каждым воспоминанием. Они теснятся и наслаиваются друг на друга, будто бесконечная колода карт.

Что сравнится со сладкой апрельской оторопью, нашедшей на него и на все живое, когда счастье, кажется, наступило для всех? Голуби завалились в лужи. Лениво капают глазками. Воробьи, раскачивая ветки, пьяно чирикают. Прохожие улыбаются (глупо, довольно), но с какой-то чистотой. Необычной. Все, глазами обозримое, предстает вдруг в предельной четкости своего изображения, свежести, омытости, несмотря на пыль и отсутствие дождя. Дом. Дерево. Асфальт. Все полно жизни, в которую проникаешь и впиваешься всем существом, принимая в то же время все это в себя. Наполняясь этим. Радость сочетания себя со всем миром не выразима словами, но, может быть, жестами — потряхиванием головы. Рук разведением. Нет. Все равно. Невыразимо. Близки тебе кусты, трава. Земля. Но что же? Что тебя объединяет с ними? Как выразить себя? Целовать их? Гладить?

В эту ночь, когда рука его сжимает холод оконной решетки, он вспоминает какие-то игрушки резиновые, которые морщатся от пожатия рук его, в местах сгиба обнаруживая фактуру как бы очень толстокожего зверя. Кусает их — вкуса нет. Только запах. Запах — на языке. Он вспоминает, насколько неодолимо желание разломать игрушку, выпотрошить немудреные внутренности, чтобы лишний раз убедиться, что не хранит она в себе никакой таинственной жизни.

Сейчас, пока еще можно помнить, он вспоминает Новый год. Все Осталовы готовятся к торжеству. Дядя Лева выстаивает очередь за елками: им, бабушке с тетей Настей и своей семье. Наборы украшений, которые неизменно теряют в составе от одного праздника до другого, покупаются новые. Елки устанавливает дядя Лева. Обрубленный хребет дерева становится в банку с водой, банка определяется внутрь перевернутого табурета; страховки — за трубу парового отопления в одном углу комнаты и за шкаф или буфет — в другом. Убранство елки — труд коллективный. Вид игрушек, каждая их них, — они не маячат в мозгу, но это не значит, что братья не помнят их. Каждая узнается, снова любится, вспоминается прошлое новогодие. Битые, но не до конца, — израненные ветераны — бережно вешаются в наиболее безопасные места.

Вечер. В комнате — никого. Дима — один. Конфеты на столе. Подходит. Ест. Перетасовывает, чтобы не стало заметно ущерба. Зачем? В комнате полумрак (детство почему-то вспоминается именно в полумраке — может быть, время впитывает его свет?). Бумажки и фольгу от конфет бережно разглаживает и складывает в жестяные банки из-под чая — это и валюта в играх, и доспехи рыцарей. Не только в их доме, но и во многих других собирают крышечки из-под молочных продуктов, фольгу от чайных, конфетных, всевозможных упаковок, коробочки из-под бульонных кубиков — все, что годится для пластилиновых человечков. Сколько раз открытая братьями книга обнаруживала в себе много лет хранимую, педантично разглаженную конфетную фольгу. Для них!

Помнить осталось совсем недолго, и ему является он — двухлетний. Комната. Тесно и не очень светло. Воздух напряжен волнением и тревогой. Вибрации распространяются от взрослых. Сильнее всего — от голов, слабее — от тела, а на уровне его сидячей позы щекочут, как ветерок. Дима — на горшке. Женщины ходят, пересекая друг другу пути, сталкиваются. Извиняются. Снова задевают друг друга. Подолы платьев шевелятся. Это — тоже ветерок. До него доносятся женские запахи, не заглушенные духами. Сестра с подругой собираются уходить. Мать не хочет этого — сестра хромает после полиомиелита, — беспокоится. Девушки уходят. Они идут на набережную. Смотреть реку. Диме кажется, что он с ними. Все ждут их невозможно долго. Радостные, девушки возвращаются. Вода уже на улицах. Наводнение.

Пятьдесят три дня ждал я — ждал. И вот — ночь. Завтра — свобода, день. Улица. Смогу, шагая, касаться домов и деревьев, бежать куда захочу. Смеяться. И — никого кругом. Никого... Никто не нужен.

Я был не человеком, а чем-то, его напоминавшим, когда попал сюда. Помню, как сыпали мне в молочный суп перец. Ел, чтобы не били.

Расческа. Нож, который мерещился мне, а это — расческа. Мещанинов и Школьников — где они? Прошла вечность.

Я — мучил. Да, я — мучил. Делал то же, что раньше — со мной. Я понял, как надо вести себя, что делать, чтобы — быть человеком. Таковы — люди.

Сейчас — так. Дальше — иначе. Если. Если не умру. Опять — смерть. Но — нет страха. Совершенно нет. Что-то произошло со мной. Что? Исцеление?

XVIII

Потолок — стена. Потолок — пол. Дверь. Движение. Ходьба. Прихожая. Дверь. Прямоугольник света. Коридор. Пусто... Потолок — стена. Стена — дверь. Дверь — потолок. Пол — потолок. Дверь. Движение. Бег. Дверь. Мгновение света. Никого... Потолок — дверь — потолок — дверь. Дверь. Дверь. Дверь!!! Никого. Никого!!! — Один.

Могил организмы. Деревья в сообществе. Молчание. Тропа. Не в никуда — до часовни. Необитаемая. Искрошена поверхность. Грань, благодаря которой это — предмет, не пускает внутрь. Что там? Ведь никого? Да? Веришь? Есть же кто-то. И — вокруг. Неуловимость. Невидимость. Если бы не это! Но и не так, разве утешение? Растяжение времени. Ожидание. И — только. — Умереть? — Так, умереть? — Да, умереть. — Умереть? — Да, умереть. — Умереть? — Да, у-ме-реть... — Так, умереть? — Да, умереть. — Так, умереть? — Да, у-ме-реть...

Не прислоняться. Е-И-Л-Н-О-П-Р-С-Т-Ь-Я. Я-Ь-Т-С-Р-П-О-Н-Л-И-Е. Е-И-Л-Н-О-П-Р-С-Т-Ь-Я. Не прислоняться. Раз, два, три — раз, два. Три, девять, одиннадцать — двадцать три... Дверь — железо. Лампа — стекло. Рама — дерево... Сапоги — черные. Пальто — фиолетовое. Воротник — мех. Осенняя слякоть. Лисица? Какая разница. Платок белый. Шерсть? Шашечками. Вафля. Хруст. Вкус. Запах. Чай. Окно — ночь... Лицо. Глаза. Нос. Вместе лечь... А пальто? А сапоги? На сапогах, спереди, внизу — стерто. Что это? Как? Подошвы. Да, подошвы. Подошва. А-В-Д-О-П-Ш. Раз, два — раз, два, три. Три — шесть, десять... Они — стерты... Видит. Не смотрю. А мужик? Что уставился? И глядит как. Вроде и мимо. А куда, если мимо? Отражение. Лица. Как во сне, как в прошлом. Стебли кабеля сквозь них. Несутся. А лица — на месте. Плечи. Дыхание. Живу, живу! День, и что-то будет. Или — нет? Жизнь в городе. Мечты семилетнего, где они? А позже? А сейчас? Посмотри на себя. Глаза. Сразу — глаза. Глаза — в глаза. Волосы. Губы. Над ними — усы. Усики. А без них? Возраст. Молодость. Музыка. Кто-то. Желание... Ступеньки. Мрамор. Лица. Шуба. Какая шуба! Мех. Север. Мне бы. Да ну... Проход. Плечом задеть. Вперед. В сторону. Она! Здесь?! Как успела?! Не может быть. Спина. Локти. Э-эй! Оглянись! Я — тут. Пальто, платок, сапоги — все святое уже. В тебе — Бог. Люблю тебя... Опять расстаться? И не встретить. Может быть, когда-то, в метро или где-то, а очевидно — никогда... Платформа. Край. Фары в черноте. Серебряной. Лицо! Дай увидеть и запомнить. Кого запоминал — забыл. И ты пройдешь. А вдруг всю жизнь вместе? Люблю тебя, люблю! Нет. Я — ты... Поезд. Вагон. Двери. Эти... Ты — в тебе. Через стекло — ты... Не забуду. Рука. Целую уже, целую! Смотришь! Видишь! Да, это — я! Сам понимаю, что сейчас простимся. Безмолвно... Стук. Шипение. Дверь. Стекло. Там — я... Не прислоняться Е И-Л-Н-О-П-Р-С-Т-Ь-Я. Я-Ь-Т-С-Р-П — все! Никогда! Не ждать. Не помнить. Сегодня — смерть! Врешь, опять врешь... Она — выходит. Ты — здесь. Ну, выскочи, догони, как мечтал раньше, как ждешь ее — глаза в глаза, руками — руки — ты! Голос. Магнитофон. Дом. Покупки. Очередь. Диван. Свет. Ночь.

Размазана пунцовость давленых вишен. Упала огромная бабочка, уперев таинственный орнамент крыла в горизонт. Раскалывает лед памяти крик чайки, видимой темным контуром. Словно ладошками маленькими — звук от крыльев — кто это? Крупчатый мех всасывает ноги. Волна сворачивается, не достигая шевелящихся пальцев. Украдкой, словно невзначай, прикасается ветер. Желание раствориться в обозримом. Тело — на берегу. Душа — одно сознание себя. Я — ничто. Нет чувств. Движение.

1980

ХУДОЖНИК

Полиэтиленовым мешком с яблоками был обозначен переход от ничего к работе. Он ест сушеные фрукты, съест их — и начнет. Начнет ли? Но ведь что-то уже сделано и довольно много, хотя все это как-то так, точно начало, да и не начало, пожалуй, а подготовка к тому, чтобы начать.

Съест — и — начнет.

Большинство яблочных обрезков, превращенных в засохшие лепестки, имели на кожуре какие-то свои лишаи и язвы, причем все куски попадались именно с кожурой и только два, совершенно не стеснявшихся своего вида, огрызка. «Где же мякоть?» — подумалось ему, а еще пришло в голову то, что также и люди, подобные этим, казалось бы, несъедобным яблочкам, находят свое место в жизни, обретая совершенно безжизненную форму.

Конечно, я из тех, кто «делает вид». Да, именно так — делаю вид, что чего-то там изображаю, да и не изображаю, а совсем по-нищенски — могу. Симулирую потенцию. А есть ли? Что осталось, коли не испытываю давно тех мгновений, которые ловишь безрезультатно, отторгнутых к тому, что вызвало их, — углу балкона, за которым пустырь и дома с глазницами полыми, строящиеся (обратный порядок: от черепа, осклабившегося, к голове заселяемой), электричке — гул ее, приближение сулят тебе встречи неожиданные — с девушкой умершей, — к ее окну прибегал ночью и суетился, зажав в ладони камушек — выходи! — ящеров из книг, любимых в детстве, существ по виду отнюдь не компанейских, но должных случиться сейчас вполне друзьями. И самое дивное, о чем нельзя говорить (но трепался, болтал же, дурак!), — как летел, будучи птицей, но не только ею, а небом, — красной беспредельностью над завалившимся солнцем — парил, зримый собой же черной неопределенностью, в которой, кажется, угадываешь контур. Столько раз знал, ждал — жизнь оборвется: без участия моего, сама — такое должно наступить, потому что я — прожил, устал, — болен. Было странно, когда стремление мое к здоровому уму, телу, больше телу, ибо оно — та реальность, к которой можно (наконец-то!) прильнуть своим телом, так кот — к телу стремился, веря: заряд его божественный и меня исцелит, — но нет, — было странно, когда жажда моя встречала нечто, еще более больное, чем все мое, весь я, — было странно!

Ночи белые. Они — скоро. Неподготовленным к ним оказываюсь в этот год, как в прошлый, как — до него, и давно уже так — неподготовлен.

Сегодня потеряна форма и, забавно, само желание что-либо изобразить, — потеряны даже слова, но почему-то вожу пером, чирикаю, упиваясь знанием того, вдруг, внезапно, кто-то превратится в иное, в то, что происходит, и — теряются слова.

Днем, возвращаясь от своих, ударил человека. Не слишком сильно, но и не расслабленно, а именно так, чтобы понять — могу.

На вокзале. Шел с электрички. Как всегда в таких случаях, заметил его издали: валун лица в оперении более плотного по серости колокола болоньи. Он шел, сталкивая встречных с их и своей траектории. Впереди пожилая чета. Протаранил. Я. Толчок во впадину между плечом и ключицей. Я — смещен. Двигается правым плечом (крылом своим) вперед — дальше. Выброшенный из ладьи своих странствий — останавливаюсь. Встречный читался вторым планом. Теперь, не занимая первый, своими действиями он пытался вызвать мои. Созерцая спину, я понял, что он вполне имеет в виду то, что могу его окликнуть. «Эй, ты!» — «Чего?» — всей шириной плеч ко мне. Чем он занимался? Борьбой, боксом? Тренер? Лет на десять старше. Чуть ниже. Возвратив секунды, я отчетливо различил себя, удаляющегося. Захотелось окликнуть фигуру.

Какая-то речь. Моя и его. Угрожает. Мгновение. Что срывает предохранитель: знаю его, оно начинается, когда противник именно так смотрит — как? — не знаю — так без желания выстреливают детские ракетные установки, когда хранишь на них руку, перебирая детали, невзначай, не спускаешь курок, что держит натянутую пружину: намерение ударить не возникло во мне, рука помимо разума порхнула снизу и сбоку по дуге через верх, сбила его, причем не сразу. Невычислимое время он стоял и даже смотрел на меня. Потом начал падать. Желавшие напасть первыми, руки дирижируют нечто-ничто, а сам (также «правым — вперед!») вращается, словно представляет тягучий материал, увлекаемый в воронку. Немая жалость — во мне. Молчу, когда тяжко подымается, словно он, другой, могущий не задевая пройти мимо, по частям собирает его — толкнувшего. Шатаясь, манит меня куда-то, где «разберемся». Иду, учитывая возможность атаки, мести. Сбоку кто-то: «Зря ты это сделал». — «А стариков сбивать?!» — я, неровным голосом, все еще готовый бить.

Я не направился к метро, а, сбитый с пути происшествием, миновал каравай станции и зашагал, не имея цели. Так, блуждая, я забредаю в иные дни неизвестно куда.

Я шел с кем-то, впрочем, быть может, с самим собой, другим, который сопровождает порой меня в прогулках. Мы затерялись в каком-то безлюдье, где курсировали машины, повинуясь вспышкам драже семафоров. Окружавшие здания со столь грязными стеклами, что видимость через них, очевидно, равнялась проницаемости стен, являлись, возможно, больницами, банями, тюрьмами, школами-интернатами и всем прочим, что имеет один и тот же угнетающий психику вид. Безлюдность района не оживлялась, а подчеркивалась предположением, что в грохочущем транспорте запрятаны люди: мы каждый раз заново грустили по человечеству.

Проезд, как линия на погонах, делила черная двухмерность реки. Вода отражает небо, — поднял я голову — небо оказалось неподражаемо голубым.

Мы свернули. Улицу пересекали параллели рельсов, придавленные с двух сторон воротами. На каждую пару ворот у въезда прилепилась башня, в окне ее — голова, поделенная крестом рамы. Эта имитация жизни, так же как и догадка о шоферах, напомнила пластмассовые куколки, приклеенные к детским игрушкам.

Одни из ворот оказались распахнуты. Фигуры в них. Возятся около тележки. Вокруг катушки с кабелем, каменные глыбы. Ящики. По нашей стороне — стена. Решетки на ней с пиками. На одной секции, где нет ограды, смазанные следы подметок — лезли.

На пути машина и трое. «Что здесь?» — «Боткинские бараки». Сзади — шум. Догоняют двое из тех, что управлялись с тележкой. На ней — мешки. «Освобождаем шкафы в раздевалке. Стекла на семьдесят рублей», — один, с улыбкой. У него плохо с зубами.

Еще поворот. С каждым из них улицы все короче, будто движение наше — отсчет до нуля. Здесь в домах раскрыты окна. Каждое — рот. Все они, распахнутые, наполнены сажей непроницаемости. Никого.

Еще поворот и, проходя по совершенно малюсенькой улочке, упираемся в многолюдный проспект с очередями и компаниями на углах и возле парадных. Магазины. Хочется зайти, хотя не намечено никаких покупок (и всего пять копеек — на транспорт). Кафе, в окнах их сидящие и смотрят вовне, на улицу: «Мы — здесь!»

По проспекту — до площади. Теперь — к вокзалу. Там — метро. У перекрестка примыкает седой, пьяный, плотный, в мятом черном костюме. Ему необходим гривенник. Не даем, продолжая движение. «Я вчера из лагеря освободился», — сообщает, указывая на чернильные узоры на руках своих и груди. «Я — тоже», — громким шепотом с придыханием. Поверит? «Мне до матери доехать, до Луги», — глядит мятными глазами, сам пока прикидывая, я сидел ли? «Небось на бутылку клянчишь?» — ему с улыбкой. Обижается. Чуть не плачет. Мы — идем. «Потому что мы с тобой одно и то же», — мне вдруг, обеими руками сгребает мою правую кисть и целует ее. Мы — идем. Мне непонятно, что это? Он говорит. Выпускает руку. Мы — в метро.

В проруби эскалатора — голос. Приглашает на работу. Вежлив и мягок он. Чешет за ухом. На финише спуска — дежурная. Еще лицо ее — светотень без линий, но ясна причастность к вещанию: как бы она и декламирует в микрофон, хотя, бесспорно, не она, и ей это известно, и мне, но вот, чувствую, как сращивается она с голосом и тут же, за этим, прет вся ее жизнь, смертельно-скучная — мне, неначавшаяся — для нее, вопреки (мы — близки — линии кромсают колобок лица) седине сквозь каштановую подколеровку и негарантированному остатку существования в тайнописи морщин. Соскальзываю с рифлености эскалатора. Я — один.

В вагоне — безумная. Глаза ее воспалены, волосы вздыблены, одета неряшливо, на ногах узлы вен. Замечаем друг друга. Мне понятно, что она — девочка маленькая и знает это, а теперь еще и то, что я — знаю. Восторг в глазах наших от встречи. Молчим, болтая. Куски жизни, года, столетия несутся мимо нас, а сами вращаемся в невесомости космоса. Она — безобразна, если оценивать ее как женщину, как объект. Она — потрясающа, она — ведьма, она владеет тем, чего лишены остальные пассажиры: им не услышать, не уловить нашей беседы. И еще. Она — живая. Слоняется по вагону, переходя от одного сиденья к другому, не теряет меня из виду. Приближается, но не садится рядом и даже не совсем близко подходит, будто нечто держит ее. Начинает бормотать. Слезы на глазах. Уже — рыдания. «Не дай вам Бог! Ой, Господи! Только не ходите, не ходите...» — «Что? Что вы? Успокойтесь». — И, не в силах скрыть главного, тревожащего: «Что не дай Бог? Куда не ходить?» Молчание. Замерла. Ужас в бездонных глазах, в которых — я. Что видит? Кого? Кто — я? Выхожу.

Сняв трубку, Леша встретил молчание, но, когда решил почти, что аппарат испорчен, тот заскулил. Он задался вопросом, с кем сейчас приведется беседовать, но сигналы не обрывались чьим-либо голосом, так что возможно было предположить, что телефон добивается связи с абонентом-учреждением, и в такое время (он оттянул рукав пиджака: двадцать тридцать шесть) большинство организаций — пусты. Беспокоило и то, что некто, вероятно, вот-вот снимет трубку, а Леша именно в тот момент, когда некто уже тянется к аппарату, опустит. Несмотря на все это, трубку, безусловно, можно и положить, тогда, если снять ее через паузу, сигнал, очевидно, будет беспрерывным, но Леше представляется это нарушением чего-то незавершенного, и он продолжает фиксировать гудки. Наилучшим решением мыслится выяснение, с каким номером соединен телефон и чей это номер, но вряд ли в столь позднее время дают подобные справки. Может быть, просто не класть трубку? Тогда неизвестный (или группа их) на другом конце провода сам побеспокоится обо всем происходящем. И он, когда их разъединят, возможно, узнает этот номер телефона, Леша же его — нет. Никогда.

Подвал я сделаю глубоким, метра три — да, пожалуй, глубже не надо. В нем размещу спортивный зал, склад красок, прочего художественного инвентаря, камеру хранения всяческих компотов, сиропов (будет сад). Итак, три помещения: зал и две кладовых. Надо еще одно — для тайных утех. (Ты, Ты, любовь! Единая во всех, несущих Тебя — мне!) Еще ход секретный, подземный, тянущийся довольно далеко, к озеру, чтобы в скафандр — и нету.

Чудна постоянная планировка зала для тренировок — в подземелье. Это — от недостатка средств, скованности в поступках и, увы, мыслях. Зал, безусловно, нужно разместить на первом этаже. Высота метров пять, площадь — тридцать: всевозможные снаряды, зеркала, подсветка. На первом этаже также: ванная (голубая эмаль, красный кафель, шампуни, в ней — Ты), естественно, не та, что ставят в квартирах, а вмонтированная в пол, почти бассейн (где-то, увы, все это есть, и то, большее, на что неспособна моя фантазия, подобная супу из пакетика, растертому в бесформенное, неживое).

На участке — пруд. Палки рогоза, шомполами проткнувшие гороховую сепию воды, под которой подразумевается нахождение почвы. Там же наверняка снуют мельчайшие твари, суетливая координация их должна походить на заполнение штрихом плоскости бумаги. Поплавками — лилии. Паровозиком утки: детки за мамой, тревожа калейдоскоп ряски.

Мне не удается продумать все от первого пункта — территории, до последнего — начала жизни в доме. Тороплюсь, перескакиваю. Думается, лучше всего построить замок или приобрести подходящий для моего существования. Так, чтобы в нем разместить все для комплекса бытия: наращивания физической и духовной базы, реализации творческой потенции. Недурно к тому же иметь и современный домишко, да еще конструкцию в городе, но это уж суперсовременно. Сплошная автоматика, сверхфантастические удобства — дом. А еще — машины. Точнее — три. Шикарную, громоздкую: будет мять песок, плавно кружиться, выруливая, по мощеному дворику, слепя ночь. Вторую — самую модную, спортивную, отрывающую колеса от земли — бешеная скорость! Третью — для путешествий: фургончик, оборудованный для туризма. А еще собаку. Не одну — разных, хотя одну-то самую обожаемую. Это — эрдель — люблю их. Туркменские овчарки, бесспорно, самые мощные, бойцовые. Их — на вилле. В замке — доги. А, нет, соблазнительнее кого-нибудь хищного, — к примеру, льва или — пантеру: послушная, бесшумная, сливается с темнотой бесконечных коридоров — чудо!

Стук в дверь. Надежда и страх в нем — кто? Надо обождать с открытием: недолго совсем, секунды, обманывая себя тем, что за этот интервал нежелательные визитеры отчаятся и уйдут, а те, кого ждешь, — протомятся именно столько. Выдержав паузу, Леша отбрасывает крюк, фиксирующий дверь.

Аркаша неизменен: костюм, галстук, остроносые ботинки. Зонт. Из всего — зонту внимание. Первоначальная ручка его — пластмассовая закорючка — сломалась, не успев, Леше например, толком запомниться. Постоянно страшась неопределимых злых сил, облачающихся забияками-прохожими, контурами с красными — повязками, Буков спроектировал и заказал столяру — массивную лошадиную голову, призванную венчать зонтик. К обнове Аркаша выискивает фразу. Она произносится, когда Буков, зашторив веки, визирует зонтом пространство: «Не забалуешь!»

Аркаша бережет свое сожительство с оболочкой так же, как хранила бы, умея соображать, бабочка свои отношения с панцирем кокона, ведая, что суждено ей, его лишившись (обретя крылья!) , не только проморгать крылышками короткий век, но и служить мишенью для птичьих пород и натуралистов, непогоды, что написано ей на роду, жечь крылья о желанную лампочку и бесполезно переминаться в затхлом гамаке паука.

Сохранение Буковым оболочки — самосохранение. Все в нем хрустит, подламывается, тает, лицо — рулон газеты, ее поеденность шрифтом-червем, глаза (скажу — маки) — маки, их отчаяние алости, предельность — что завтра? Последнее, что позволяет ему двигаться и разевать рот, — оболочка, обманывая не только себя, других, но (вдруг?) саму жизнь.

Перед тем как поздороваться приятели производят традиционную неозвучиваемую дуэль.

Буков (утвердительно): Будем пить.

Леша: Да ну к черту! Сколько можно? Что же это, все?

Буков: Потом обсудим. Только выпьем.

Леша: Нет. Я тебе объяснял.

Буков: Сколько у тебя?

Леша: Какое это имеет значение? (Пауза, во время которой Аркаша, подобно рефери на ринге или аукционеру на распродаже, считает, ожидая). Пятера.

Поздоровавшись, Буков проникает в мастерскую, но так, словно одной ногой, потому как быстро выскакивает на улицу и настигает магазин, где берет «что-нибудь злокачественное», теперь предусмотрительно забыв вторую ногу в мастерской, куда возвращается скоро, не обманув иллюзий своего отсутствия, похихикивает: «Взбодримся?»

— Ты знаешь, старик, у меня рос лук: я поместил несколько луковиц в форму из-под заливного, подложил марлю и периодически подливал воду. И все бы ничего, и ты, убежден, не чувствуешь, какой ужас надвигается за моими словами, но вот представь себе, что лук рос, упругие трубки, зелень, борода корней, а я, знаешь, хватал скальпель, отсекал побеги и жрал их. А они — они снова росли. — Аркашин смех — вибрация ноздрей и верхней губы — так гудит он, не раскрывая рта. Что — лук, когда заботит его сейчас то, как раздобыть средств, чтобы как-то где-то достать выпить. Леша тоже не прочь, потому что, мнится, тоска — лишь ком в горле, — запей, и провалится, но, представляется ему, что разжиться спиртным — немыслимо.

— Старичок! — Вслед за обращением Буков затягивается, щурясь, и с мягким «Пу-у-у» выпускает дым. — Ты хвастался, у тебя заначка на взносы? Давай до завтра, а? Сколько там? Треху наскоблишь?

— Да вроде того. А где возьмем?

— Были бы бабки. Пойдем поищем.

Они уходят.

— Аркаша, ты хоть и труп, но послушай. — Буков таращится, словно отражает Лешино безумие, дающее право не получать упреки за подобную фразу. — Тебе даже легче исповедоваться, чем лицу, хоть как-то пристрастному, потому что тебе настолько на все наплевать, что перед тобой теряешь всякий словесный стыд. Впрочем, тебе не то что именно начихать, а просто для тебя чересчур сокращено разнообразие жизни, что в итоге одно и то же. Ты как лодка подводная, у которой из множества отсеков не затоплены несколько: ей и не всплыть, и не узнать, что наверху, и не сообщить о себе: тонем! — Аркаша манипулирует зонтом, не находя силы в средстве выражения мимикой того, как поражен он речью приятеля. — Так вот, коллега, поведаю тебе о ботиночках. Ты боишься одиночества? Да что я?! В отсеке одиночества плавает мебель, хотя, прости, одиночество, пожалуй, тонет последним. С капитаном. Когда мы со своей старухой в очередной раз разбежались (я пил тогда лихо), она притаилась у своих, я — дома. Первые дни я поднимал бокалы за свое одиночество, шевеля пальцами от восторга перед заваркой чая, жаркой яиц, закрыванием окон. Потом — тоска. Сновали мухи. Мало. Когда садились на пищу, я орал: «Убью!», махал рукой. Улыбался. — Аркаша молчит, словно время назад упустил возможность заговорить, точно пропустил ход, а теперь ему уже не вступить в игру и остается одно — слушать.

Сейчас они исчерпывают путь по набережной до моста, и вот уже перед ними Невский. На набережной народу вроде и вовсе нет, проспект, напротив, оживлен: так в лесу существуют тропинки, изобилующие муравьями, и другие, на взгляд ничуть не хуже, где одно-два насекомых, встречая коих, убеждаешься, что они и ты — случайность.

— Хотя ожили все предметы, от этого не стало легче. Вещи — молчали. И как-то я придумал игру в гости. Бросаясь от холстов к рулонам обоев (оклеивать стены), раскапывая один из курганов барахла, я обнаружил с дюжину детских ботиночек: крохотных и разных — кожаных, матерчатых, зеленых, красных. Их я выстроил на половичке у входной двери. Мне мерещилось, что явится какая-то особа и, угадав, что меня посетили, улыбнется: «Гости», — а прозвучав, слово превратится в факт: детишки будут куролесить в доме. Но, знаешь, стало еще паршивее. Возвращаясь, я сам бормотал: «Гости?!» — а ведь никого не было. Обутки были моих сыновей.

Приятели замерли около витрины, в ней бесновались ломти стекла. Непривычность зрелища остановила их взгляды прежде, чем они сообразили, как в данной ситуации вести себя, и, пережив очень похожие мгновения, повернулись теперь, рассеянные, друг к другу.

— Я горбун, Аркаша, неповоротливый уродец. Уподобляет меня калеке не что иное, как мой талант, — начинает Леша тираду, но, ощутив неоткровенность в изъяснении столь важных вещей, задумывается, как достичь ее, в чем она? Почему, когда кажется, выложил все, раскрыл все карты души, чувствует — соврал, хотя все — правда. А вот иногда мелет бессвязное и совсем не свое, как вдруг проговорился, выдал себя на пустяке, спохватывается — поздно. Он уподобляет откровенность подводному плаванию: так ведет себя собеседник — нырнул, и нет его, — это всерьез. Беседы с Буковым представляются обычным кролем: погрузилась рука, но знаешь — появится, за ней — другая, так обе, сменяя друг друга, провоцируют возглас: «Скрылся!».

Туалет был не заперт, но закрыт уже, о чем горланила швабра, проткнувшая прямоугольник входа. Леша перешагнул древко и кликнул Аркашу: тот сверлил зонтиком асфальт. Зашли. Та, что, вероятно, была женщиной, объявила что-то, но вяло, не используя силы власти, данной человеку, когда он находится на рабочем месте. Мочась, Леша ощутил на себе взор этого существа. Заметил также и то, что когда глаза туалетчицы направлены на него, то на самом деле она на него не смотрит, и наоборот, расположившись к нему боком, видит всего. Лицо ее уподобилось фактуре дерева, точенной жуком, что напоминало чеканку. Крупные габариты же именно головы создавали монументальность, что в сравнении с мелким тельцем рождало подозрение, будто голова не принадлежит телу, из которого вырастает, а собственность иного, отсутствующего.

Туалетчица начала что-то говорить. Из каких слов она строит речь, которую невозможно оказалось разделить на фразы, Леша не разбирал, — так под стук телетайпа и гомон телеграфисток выдавливается серпантин ленты: «Дайте денег — будет бутылка». Леша передал информацию Аркаше; тот не входил с туалетчицей в контакт, застыв в попытке ее рассмотреть, словно не человек перед ним, а дым сигареты, и неясно плавает в воздухе борода или нет ее, а когда почти уверен, что нет уже, чудится — есть. Опустошив карманы, они сложили деньги на малиновую ладонь туалетчицы: так высыпает человек мелочь на обшарпанную полочку телефона-автомата. Была еще речь, сообщавшая, что вино придется брать в ресторане, а им пока можно обождать в служебном помещении.

Помещение, как Леша уже сообразил, находилось между отделениями туалета, но вела из него еще третья дверь, куда — неизвестно. Это оказалось таинственно, это направило Лешу в детство, а детство — сюда, во внутренности общественной уборной на углу Невского и Мойки, но он почувствовал, что они, он и детство, могут сегодня не дойти друг до друга, не дотянуться, как не мог соединить в детстве крепление железного стульчичка с брезентовым сиденьем, почувствовал и — бабушка, наклоняющаяся к нему, когда спросил: «А мы уже жили, да?», и собака, его любимец-эрдель, по мнению Леши, крокодилом подплывавший к нему во время их долгих купаний, и Люда, девочка из пионерлагеря: не вспомнить, в каком году и отряде были, да и как-то недолго дружили, но вот запомнил — Люба, — что-то должно было случиться, нечто совсем необычайное, да нет, не это! — непонятное даже сейчас, могло произойти тогда — могло, но почему-то не грянуло, хотя часто, когда вспоминает ее, не оформившуюся в девушку, нескладную, мальчишку, когда приближается к себе, стоящему против нее, сидящей: на плече — горлица, в руках — кролик... — это и многое, тоже детское, и после, отпрянуло, меняясь, обретая вид пугающий — оно ли? Так кирпичи настораживают, когда, привыкнув, вдруг видишь — дыры, прямоугольные и сквозные, в них — чернота.

За этим, через паузу, явилось еще одно, детское, потерявшее дату в хронологии жизни, но тоже — в лагере: играл с кем-то в теннис, что, собственно, самим теннисом можно ли назвать, поскольку вместо ракеток — дощечки, вместо шарика — потрошенные кем-то сосновые шишки. Солнце сквозь сосны. Товарищ учит подавать. Голос. Леша озирается. Ребята. Воспитатели. Никто не окликает больше. Кто звал? Улыбаются. С ним шутят?

В проходной комнате-бытовке они встретили вторую туалетчицу, в чем удостоверял волчьего цвета халат, очень молоденькую, совсем девочку (Люба! Люба!). Речь ее понятна и вообще та, внимая которой догадываешься: человек где-то учится. «Мы, собственно, не представились», — палец упер в плечо туалетчицы Буков. «Люба», — даже с улыбкой, будто возможно так кротко в этом подвале, но прохладно, как вода, целлофаном льда разъединившая себя с воздухом. «Сидите, я пойду помою», — не спрашивая ни о чем, неплотно притворила дверь. Они услышали урчание струи, отрыгиваемой шлангом, увидели ее, ступающую в чрезмерно больших (такими огромными в детстве представлялись Леше скороходы) резиновых сапогах в лужи, а шланг в ее руках — черный, лоснящийся, толще белых предплечий, выглядел одуряюще.

«Мама», — проник в комнату голосок, а за ним явилась девочка на пороге таинственной двери, в проеме которой молчали какие-то очертания, вялые от света малосвечовой лампы. «Мама», — громче, и пересекает комнату, не реагируя на них, словно не относя к действительности таких, наверное, обычных здесь дядей, процарапалась в щель, оставленную в мужскую уборную, где туалетчица инструментом, состоящим из древка и резиновой лапши, закрепленной проволокой, пробивает непроходимость нужников. «Поспала, доча?» — увлекая леску, вылезшую из сливного бачка, вниз. Нить венчает красный полиэтиленовый колпачок от винной бутылки, а Леше рисуется — кисточка, и не вода отвечает истерикой на движения туалетчицы, а торжественные шторы отбрасываются от многообещающего ложа, на него же падает изнемогая Люба — чистая, красивая, нагая. И чем нетерпеливее ее желание, тем медлительнее движения руки: так лучник не спешит натянуть тетиву, предвкушая молниеносный полет стрелы, частью которого становится он сам — лучник.

На лестнице, ведущей в подвал уборной, — шаги. То же движение ног через мужской туалет, и в комнату заходят женщина и мальчик. Хотя их двое, они создают впечатление количества гораздо большего и, мало того, как бы тянут за собой еще каких-то людей.

«В ней было, конечно, в ней было... Из нее могло бы получиться», — глотает мысли Леша, глядя на пришедшую. Его, как всегда заново, удручает бездарность траты людьми своих сил, кажущихся безграничными, но, на деле, невосполнимыми для созидания своей личности, имеющей, быть может, предназначение, невыполнение коего наверняка влечет кроме всех неудач в жизни непостижимое наказание.

С ней парень, бесспорно годящийся в сыновья. Затянутый в ультрамарин школьной формы, опередивший физическим развитием возраст, он не растратил еще божественной силы, что дается человеку: это есть в нем, а еще — незагрубелость, и свежесть даже, кожи, что в сочетании с бесконечно длинными конечностями демонстрирует избыток, именно ту неисчерпаемость, к которой припала пришедшая с ним, и если она пытается представиться бодрой, как старается расшевелить себя одолеваемый сном, то в нем присутствует та бодрость, что, кажется, сейчас подымет в воздух, когда проснулся только, а уже свеж и прям. Если она лампочка, то он — напряжение сети, само электричество, рожденное мощью воды, и она, «пришедшая», постоянно проверяет это напряжение: как силачу необходимо щупать и любоваться мышцами, так она перемещает руку с бедра его — к паху, а возвратив, впивается пальцами в колено. Как в зале тухнет свет, так он прикрывает глаза, отмеряя путь ее руки, раскрывает их вдруг, тогда Леше хочется сказать: «Ненормальный».

Она где-то учится и что-то ест. У нее есть или были родители. Как получилось, что она — здесь? Эта без возраста, без пола, напарница ее и, видимо, заправила всех тутошних дел, хотя что ей может сниться? Какие у нее желания? Люба... Абсурд тянуть нить из детства в этот сортир: и не та, и ничего общего, — впрочем, уже в том, что приходит мысль проследить что-то от того лета до теперешнего вечера-ночи, уже смысл. Вдруг для того и явилась эта Люба, чтоб вспомнить мне ту, совсем не похожую (а ведь какая была? какой могла стать?!), вспомнить себя и осознать, во что превратился... У нее удивленный взгляд. Ничего не знает? Можно ли в такой артели? С таким наставником? Или как раз можно, именно потому, что в данной компании как с ядом — не действует, если чересчур много, как посреди болота: смрада и топи, на грани воды и воздуха — лилия. О чем думает? Чего хочет? Да, ведь где-то учится — решил. А почему мы не говорим? Или я так задумался? Нет, молчание. Аркаша — в сне. Ты — молчишь. (Ты. Она уже — Ты?) Гости. Где они? Дверь. Таинственный ход в неведомое. Они — там. Пойти? Посмотреть? Дракон? Он съел бы их. А может, и слопал? Вдруг там комната для любви со всякими изощрениями? А если шайка? Убьют... Заговорить? У нее — дочка. Сама — девочка. Почему думаю так, если — дочка. Думаю и не удивляюсь. Пьян?

Дверь в неизвестное помещение самостоятельно закрываться не умела и, открытая, манила. Леша поглядывал на нее, шарил глазами по щели, сосущей из помещения свет. Мягко повторяя корпусом углы косяка и двери, из неисследованных пределов выступила кошка, мурлыкая, виновато-беспечно (чтоб не обидели? полюбили?) коснулась зеленой медью глаз сидящих и, втекая в пространство, отведя взгляд, но сохраняя сидящих в поле зрения, заглянула в мужское отделение, где Люба, переговариваясь с дочкой, сбивала чавкающей струей с кафеля коричневую помаду.

Вначале она помнила их всех и добавляла нового, воскрешая впечатления, оказанные на нее каждым, причем впечатления эти совершенно менялись со временем: то, что ошарашивало, не вспоминалось с трепетом, и наоборот, совсем незаметное, деталь, — прожигало. То, что она выглядела моложе своих лет, привлекало к ней мужчин, — знала это, — и порой, неопытные или пьяные, потея, они замирали: «Первый!» Чувствуя восторг их в движениях и взглядах, она усиливала его удивленным взором, как человек, в доме которого в отсутствие его все перевернули: «Что это?»

Она разделяла их на мужчин-зверей: требовательных, немногословных, рычавших — побаиваясь их, подобной учительской, строгости, хотя знала, что с ними ее не ждет ничего непредвиденного, на мужчин-баб, те ждали чего-то от нее, но не понуждали, а томились, будто не ведали, что им надобно, на мужчин-детей — они болтали без удержу, точно оттягивали то, за чем явились, а потом вдруг, как бы случайно, словно какую-то нелепость, быстро, нежно и совершенно обычно исполняли свое желание и, еще не начав одеваться, принимались болтать. К этим мужчинам-детям она отнеслась вначале зло, подозревая, что они пытаются своим поведением, как бы не замечая того, унизить ее, раздавить. Потом же до нее дошли их неуверенность, внезапность того, чего сами ждут.

Она удивлялась себе, как вначале, после первых встреч, легко, даже с интересом, и чем дальше, тем с большим азартом, искала новые неожиданности в своих встречах, которые чаще всего происходили за той таинственной дверью, столь впечатлившей Лешу. Постепенно, открывая цену изведанных форм радости, узнавая стоимость своего тела и возраста, а еще стремление, но и презрение почему-то, мужчин к некоторым открытым ею вещам, она научилась упрямству и уклончивости во время безмолвных обычно торгов за то или иное удовольствие.

Ты нравишься мне. Я бы хотела... Да нет, не я, то есть я, но другая, ее уже почти нет, а теперешняя, которой больше гораздо во мне целой, — не хочет. Я бы сама подошла к тебе, встала на колени, склонила голову...

Загадочно молчащая, ты идешь, меня не замечая, и кажется, чужда тебе суетность, хотя знаю — такая же, как прочие, а прочие — как ты, — но в бесчисленных отражениях, меня пленящих, ступаешь ты, загадочно молчащая.

Первая туалетчица все же вернулась, вбежала резво, а в запертую дверь уборной послышался оживленный стук. «Ну, сегодня будет!» — попыталась выразить речью. «А я тебе говорила!» — зная цену своей интуиции, молвила «пришедшая», и рука ее заторопилась по бедру школьника. Бутылка оказалась одна, что всех огорчило, направляя злость за удаляющимся словом «наценка». Леша кивнул Аркаше, что означало «нас кинули», тот приблизил плечи к ушам: «А ты чего ждал?» Первая туалетчица вышла с «пришедшей» в мужское отделение, и, не подходя близко к входной двери, словно их могли достать через сантиметры дерева, они принялись пугать ломившихся милицией. «Сейчас телефон наберу — сразу приедут», — сурово приговорила «пришедшая». «А где у тебя телефон, в лохматке, что ли?» — отозвался голос задорно-устало: в нем не различалось ни желания дубасить в дверь, ни драться с возможными защитниками туалетчиц, а неосмысленное повиновение судьбе — именно сегодня в этот час барабанить в дверь общественной уборной, не имея возможности даже выразить потребность в необходимости отомкнуть ее, как только: «Открывай!»

Отчаявшись успокоить неурочных посетителей, туалетчица и «пришедшая» возвращались, когда от местонахождения их по всему подвалу промчалось безутешное мычание, и, пока никто еще не определил словесно, что это, словно все ждали повторения звуков для подтверждения своих выводов, «пришедшая» уже покашливала, обозначая смех: «Это я поднапряглась!»

Может быть, а кто знает, и наверняка, ему не стоило притрагиваться к принесенному. С него явно довольно. Дальше ждут только неприятные ощущения. Он не сможет закрыть глаза (вот уже — не может!), потому что будет пугающе мутить. До чего завидует он подобным Аркаше: они в силах одолеть любое количество алкоголя, после чего беспечно завалиться спать до того времени, пока их порочный организм не потребует привести себя на исходные рубежи новой порцией спиртного. Да, ему это не дано. Он — мученик и, хотя знает это, все равно пьет, значит тряпка и болван! (Так тебе)!

Первая туалетчица взглядывала на Лешу украдкой. Улыбалась. Это — восторг и смущение, — красивый! Короткий взгляд, и она не несется даже, а молниеносно перемещается в очень далекое время — в детство, когда была такой же, как все, равной, — в том смысле, что все еще предстояло. Песочница у трехэтажного заводского корпуса, аккуратные игры ее, слова, произносимые каждое подчеркнуто отдельно, с почтением, но и экономно, выдержанно, — не поверишь, что та девочка (как звали ее?) сидит теперь здесь, упершись головой в Ладони, локтями в колени, стопами в пол, она ли? (Глянь!) — и воровски схватывает, давясь, изображение недолгого гостя.

Задумавшись, она находит себя в забытом парке, ставшем уже почти лесом, где сохранение следов культуры создает тайну. Дорогу прерывает пруд, переходящий в болото. Можно проделать еще несколько шагов, сколько — неизвестно, потому что неясно, где под изумрудной травой захлюпает вода. Водоем отделяет Лешу от здания — не то дворца, не то церкви, что оказывается неопределимым в фантазии, становясь попеременно тем и другим. Внешние стены здания в порядке в смысле ненарушения их целости, внутренние перегородки отсутствуют, и дом представляется обманом: негде укрыться, неизвестно, что отвести под спальню, под кухню, если в нем — жить. Надписи на доме, выполненные в угле и краске, кажется ему — сейчас прочтет, — нет, не выходит. Внезапно в нем возбуждается желание самому изобразить что-либо на изуродованном здании. Ему становятся смертельно понятны те, кто умудряется произвести самую дурацкую запись на кажущихся недоступными местах. Он ощущает их, видит, вглядевшись, — одного, воплотившего всех, вскарабкивающегося, холодеющего — сорвусь! И не сам ли он, Леша, постигает этот путь?

Леша сидел рядом с первой туалетчицей, а она — рядом с ним, порядок же зависим от того, на ком мы хотим остановиться. Так вот — Леша... Имея двумя опорами плоскость стола и, восстановленный от нее перпендикуляр стены, жизнью туалетчиц играло зеркало, мутное и с пустотами в амальгаме, сквозь которые видна все та же волчьего цвета стена. Леша, не зная, в каком участке зеркала отражен, заглянул в него и не сразу понял, что встретился не с собой, но до этого произошло следующее: взгляд его пал на унылую свеклу туалетчицы, и, ожидая почему-то увидеть себя, он на какое-то время оказался абсолютно адекватен туалетчице, что пронзило его ужасом, когда вернулся в свою прежнюю оболочку и отыскал свое одуревшее лицо в ржавчине иллюзий.

Наконец-то я! Хотя как-то не сразу. Некоторое время чувствовал себя матерью: так же, как она, испугался чего-то и, чтоб не дать прочесть это на своем лице, засопел носом, его наморщив, что, показалось, еще больше выдало отвратительный страх и еще какую-то вдруг появившуюся неопределенность — кто я? — когда очутился вдруг отдельно от своего тела. Чтобы скрыть эти два неудобства — насупился, вздохнул тяжко, исподлобья огляделся, словно совершил что-то неразрешенное и теперь выясняю взглядом — заметили?

Вначале были лицо, руки, голос. Это — мама. Человек дал жизнь слову. Теперь привычное «мама» — что в нем? И не оно ли дает жизнь человеку? Убрать его, и что же? Кто передо мной?

Как сразу ищу слово здесь, в уборной, нарекая встречных «туалетчицами», «пришедшей», «гимназистом», чтобы обмануть себя, подменив неведомое, не имеющее имени, трафаретной сеткой слов. «Туалетчица» — и за ней множество других, виденных, а также уборщицы вообще, дворники, лужи, асфальт, резина, запах, стекла. «Пришедшая» — и, налезая друг на друга, громоздясь, торговки пирожками и мороженым, какая-то женщина, когда-то зашедшая в вагон, где сидел я, другая на берегу залива, загоравшая, еще — неясные, неподчиненные буквам. «Переросток» — и я сам, годами раньше, с женщиной гораздо старше меня, так и не известной по имени: позвала с собой, не понял до последней минуты, что от меня потребуется (вот странно: знал об этом и, понятно, знал, зачем позвала, а в то же время — не знал), и испугался ее пьяной откровенности в комнате, где спал, как оказалось утром, и сын ее — тоже школьник. Я не смог, конечно, вести себя с ней как этот парень, не в силах перебороть стеснительности, но до чего отчетливо чувствую себя — им.

Леше подумалось: «А почему бы не поселиться в этом: сортире?» Причем желание его было обжить именно то, неизвестное помещение, или ряд их, извергнувшее уже дочку туалетчицы, кормящую кошку (где-то там, как это ни невероятно, мурлычут котята!) и дважды поглотившее «пришедшую» с переростком. Действительно, он бы скромно обитал в подвале; встречал Любу после невозможной работы, да и первой туалетчице кивал в ответ на ее безударное мямлянье.

— Не надо меня бояться. — Голос новый — старика, — явившегося на пороге тайны хранящих пределов. Наверное, страшно ему, что говорит это, — так лают собаки. Кто он? Как чудно! Первая туалетчица — просто ничто, пыль, а сколько нагородил он вокруг нее: что он, сумасшедший? Вторая — проста как бумажный пакет, — нет ни в ней, ни вокруг нее и капли того, что мерещится ему. Откуда догадка, будто знал ее, что она — не просто организм, а нечто сверхъестественное, нечто следившее за ним всю его жизнь, могущее обрести иную форму.

Теперь — дед. Кеды без шнурков с материалом выцветшим, что делает их молодежными не только по назначению, но и по моде. Тренировочные брюки — двумя белесыми стручками, надавишь — зерна, так рельеф ног — в них. Пиджак, и под ним, видимо, одежды — никакой, потому что в щели лацканов — сдувшаяся резина тела. На пиджаке — награды. Блеск и позвякиванье их — внезапность для гостей, — как вести себя? Человек — герой в прошлом, другой — сейчас, видно, это пьяница и безумец, при чем тут остальные? Как обращаться к нему? Как обращаться с ним?

— Кто это? — касается Леша Любиной руки.

— Дедушка.

— А что он? — жест рукой, просящий конкретности.

— Живет здесь. — В голосе нет желания удивить его. Та же кротость, с какой представилась им. («Как я люблю тебя! Мне хочется перецеловать тебя всю, даже эти грязные сапоги, просто умереть у тебя на глазах — что со мной?!»)

— А как он, родственник? Или вот, работает, может быть, сторожем, там. — Леше хочется ясности хоть в отношении дедушки: старик мочится, кряхтя, совокупляться уж, конечно, не может, не пьет, а втягивает чай — по-стариковски жадно, словно пытаясь еще что-то получить от жизни; горящая спичка, укорачиваясь, не обжигает бесчувственных окончаний его пальцев.

Люба молчит. Или сказала что-нибудь. «Что?» — тянется к ней. Да, молчит. Ему все равно до конца неясно, — молчала она в то время, когда должна была сказать что-то, хочется спросить еще раз, но чувствует — не надо, — такой вдруг сигнал: не повторять вопроса.

Дедушка время от времени произносит: «А как?» или «Где-то, что-то». Леша настораживается, готовый услышать что-то, следующее за вступительными аккордами, но продолжение обесцвечивается молчанием — дед сопит, ерзает, кажется, засыпает, как вдруг: «А почему?» — это представляется Леше взведением курка у незаряженного на самом деле пистолета. «Бесплодность», — косится Леша на старика. У того лукавые глаза, хотя лукавство их сродни тому, что начиняет таинственным смыслом морды забитых свиней, завершая весь их необъяснимый вид превосходства щелью полуулыбки. Леша вспоминает старуху, которую встречает в угловом магазине. Старуха после удара и шевелит только левой половиной своего организма, а неразговорчивым мудрецом (может ли произнести что-либо кроме разного, впрочем, в интонациях «э-а») творит ее все та же свиная ухмылка.

То, что необходимо уйти, оформилось у Леши в слова после того, как проявилась некая сила, влекущая его из уборной, и оттого необходимость эта оказалась в прошедшем времени, и было даже несколько приятно медлить, перекладывая слова и буквы ниспосланного решения: так можно медлить заткнуть кровоточащую рану, отчего-то вдруг затормозясь и находя наслаждение в созерцании раны.

Поскольку сегодня-вчерашняя игра окончилась, Аркаша оказывался больше ни к чему, и Леша не стал будить увешанного слюнями коллегу. Первая туалетчица усталым голосом общалась с кем-то, доказывающим свое существование только криками и вялыми ударами в дверь. Леша, избегая встречи с мужскими особями по ту сторону, подошел к таинственной двери в неведомое, приблизил к ней ногу, потому что, как и все прочее здесь, она не была чиста, но даже любой предмет с надписью «стерильно» не вызвал бы в нем желания с ним контактировать в этом подвале. В детстве мать настолько запугала его всевозможными инфекциями, что он боялся на улице прикоснуться к предметам, притронувшись же к чему-либо, из чего наиболее страшными были поручни в транспорте, несколько дней переживал и как бы уже боролся с приставшей заразой.

Света хватало для угадывания очертаний предметов, что он заметил прежде, чем увидел переростка, лежавшего в общем-то у входа. Оголенные части его тела воспринимались сейчас пустотами во всей его фигуре. Он был освещен, и источник света двоился в его зрачках. И уже третьим этапом, хотя, казалось, все должно иметь обратную последовательность, Леша обнаружил «пришедшую» — она сидела рядом со школьником, и получалось все так, словно и мальчик, и особенно «пришедшая» материализовались по его воле, подчинившей воспоминание.

Продвинувшись, Леша споткнулся, как догадался сразу, о веники: ими оказалась забита большая часть помещения, как понял он по шуршанию их, сползавших. В массе веников поблескивали ведра, и, падая, веники кололи иглами веток цинк — был раздраженный звон жести.

Он уперся в дверь, нащупал ржавую (так шершава она) ручку, сквозь которую было продето топорище. Вытаскивая его, Леша вспомнил, что так уже происходило в его жизни, и, напрягая память, он продолжал освобождать для себя выход, распахнул дверь и вышел во двор, в левом конце которого расширился зрачок подворотни. Ощущение повторности исчезло, он очутился на набережной и теперь двигался, поглядывая на окна, будто ждал кого-то увидеть.

Впереди — фигура. Догнать или сохранить темп, равный ее шагу? Лучше слегка ускорить ходьбу, провоцируя фигуру возможным опережением. Что она? Поравнявшись, можно взглянуть — характер взгляда, время его определятся в те мгновения, когда окажусь почти на одной линии, и тогда же, после встречи глаз, станет ясно, как вести себя дальше: отстать ли, что явится выжиданием, шагать в ногу, что почти обяжет к общению, или набирать темп и дальше — до свидания!

Не догнав, но приблизившись, Леша определил идущую впереди фигуру. Лучше всего сбавить шаг, отстать, затеряться в одной из подворотен. Но поздно. Инерция влекла его, а также возможность того, что обернется и его увидит, чего ж прятаться? Как вести себя, когда настанет пора заговорить? Очевидно, предельно развязней, чтобы стать на одну ногу, чтобы внести ясность, о чем идет речь, хотя какие планы у фигуры? Те же? Он ляпнет, как штукатур пригоршню раствора, словно наугад, но, зная, как размазать его, чтоб попало куда надо, что-нибудь вроде: «Проветриться?» — имея в виду, конечно, как и маляр — не оставляет на стене серый карбункул, совсем иное.

Он настигает. Тронуть за плечо? Надо ли? Да, все чувствует. Поворот головы. Улыбка. «Проветриться?» — спрашивает Люба.

— Кисонька моя, оранжерея (ему вспоминается теплица, мимо которой проезжал, когда жил дома, свет в ней за стеклами от белого до крутого медного купороса, растения, живущие в ней, упершие тыльные стороны листьев, подобно ладоням, в стекла, словно отодвигая от себя двухмиллиметровую близость зимней ночи. Запустив взгляд в оранжерею, ему мечталось оставить его там, надеясь приплюсовать к этой единице — взгляду — часть себя, вроде бы самую суть, а самому, остальному, — бежать, бежать, бежать!). Сейчас ты — все! Дай расцелую ручки твои, ножки. Нечистая? Ну и что! Ну и что!? Любимая моя! Ждал, как ждал! Ты ведь утешишь меня, да? Утешишь?

— Да утешу, успокойся, тише. Что ты все кричишь? И дышишь так? Я же — здесь. Я сегодня какая-то новая, хотя столько уж прошла. Прости, говорю, ты же говоришь, и мне не хочется скрывать: такая я, да. Да ты знал, правда ведь? Ну, чего молчишь? И, знаешь, будто что-то новое узнаю. В этом...

Она чувствует в нем и мужчину-зверя, и бабу, и ребенка: и говорит, и ласкает, томится и требует — хочет. Каждый вздох — взмах крыльев, и — полет, но видит себя на прежнем месте, и снова — взмах. Поздно, непоправимо и поздно, она — ничто. Почему не тогда, в белые ночи, в крепости, в бойнице, как поняла потом — вонючей (теперь — привычный запах, и ведь не учится — врет. Да разве только это?!), парень прижал, а заманил, обещая показать вид на город, кричал — неповторимый, — поверила, а он обнял, дышал в шею и скреб руками, словно соскальзывал со стены, над которой они боролись в тесном цилиндре бойницы. Как был красив — вспомнила потом, как хотел ее, — не ее — почти любую, — тоже вспомнила, но все могло образоваться потом, после, а если бы и обманул, то она не винила бы, молясь на ошалелый взгляд, упершийся в сфантазированный вид города, небывалый, на волосы, пахнущие паленым (листья, осень, дым), на скребущие, неумелые руки, — она бы молилась: и не он ли сейчас губами охотится за ее волосами, бормочет что-то сумасшедшее, а сколько нетерпения в звуке падающих вещей — отбрасывает, расшвыривает барахло — милый! Он, он! И не отпустит его, — без него теперь — нельзя! Как все в нем то же, неужели бастион опрокинулся, потеряв из поля зрения неповторимый вид? Ты, ты это — ты! — кричу, плачу и что же? — предаю, предаю себя, все то, что померещилось и дрожит сейчас, не зная о себе — есть ли? Пусть не останется мыслей, слов — одно падение мое. И, радуясь, плачу: «Прощай!»

— Милая, я говорю много, хотя всегда — молчу. Сегодня какой-то последний день, не могу определить какой, но важный, такие в календарях — красные. Ты не представляешь себе, сколько ждал я тебя, именно такую, как ты, замызганную туалетчицу, милую, трепаную, невинную, развратную, — прости и не обижайся — я пьян, мне, может быть, завтра — умереть, знаешь, это же внезапно, и, хоть очень похоже на трепотню, кончается действием, когда перед ним, кажется — знаю, задыхаешься, как сейчас безумствую перед твоим телом — восторг и невозвратимость — все! Я все вру, не слушай, это — не бред, а так, недержание, аукцион незавершенного, онанизм, хотя, видишь, люблю женщин, что доказал почти. Терпение. Ну прости. Это действительно последнее. Завтра один цвет — темнота.

Поцелуи — это землянички лесные, давящие в его лицо, шею, бедра... Как возвратиться оттуда, куда несет его вид ее тела, взгляд? Что за чудо в расстановке на свои места всего того, что почему-то именно сейчас крутится в черепе: правильное питание, исполнение плакатов по гражданской обороне, мама... дети... И почему болтает о том, что не подчинено словам, зачем тараторит, словно оправдывается, ведь не совершил ничего?

— Ты знаешь, Люба, я чуть не откусил язык, когда открыл истину в грубых и будто нарочито искажающих естественные контуры линиях. Они — верны! И верны пропорции, утверждающие туловище к двум головам, а руки — к носу. Цвет. Два — это уже бездна открытий, теряющихся в непостижимости, когда можешь только ощутить, что оно, невыразимое, есть, так же, как муравей, обшаривая бесконечно малую часть поверхности гранитной глыбы, ощущает за ней присутствие невообразимо большего.

Наверняка не спит, а потчует меня обманом. Что ей, если изолгались и стены, и небо, и даже котлеты. Почему-то людей с похмелья стараются изобразить беспамятными. Не так. Писателям и прочим, наверное, странным кажется начать воспоминания пьяницы с самих событий: «Вчера я так нажрался, что вместе с грибами на зиму закатал в банку свою совесть!» Боятся изобразить некий отчет, поэтому разбегаются: «Что же я вчера натворил? Совесть? Где она?» — вот так. Я, например, совершенно отчетливо помню вчерашнее — безумный сортир, и «старшую», и Аркашкин распад. Странно только, что он не возвратился в мастерскую, может, быть, его увез бежевый слон? Бежевый слон — это сейчас, и, пожалуй, ничего. Такое вроде троянского коня — вместимое, не без подвоха, в том плане, что с продолжением, раз «в толще веков», то и с юмором, ничего, мол, нечеловеческого — доставляем, отрезвляем — все для вас. Цвет — вполне официальный, но не пугающий — не красный, не черный — нет в нем активности. А то, что слон, — самое забавное — он же ведь уже наш, слон, добродушный, с ушами-простынями, и назвать его почему-то хочется Дружок или Шарик, а хобот какой — вещь серьезная, но тоже в основном для развлечения ребятишек — вот дядю Васю, служителя, водичкой полил из ведра, а очкарик и доволен, и щурится добро на питомца, а млекопитающий ему по копеечке у посетителей с ладошек собирает, и так нежно, осторожно.

Сейчас круг солнца с воткнутыми в него с двух сторон рыбами облаков напоминал компас, а по цвету оказывался похож на брошку: у Лешиной матери была такая — рубин, окаймленный жемчужинками, и все это вставлено в золотую коронку, раскинувшую два изящных плечика. Замочек у брошки был неизменно сломан, хотя кто-то брался за ремонт и вроде чинил, но в исправности брошку Леша не помнил. Калеченое украшение трудилось на семью: Леша видел его несколько недель в году, остальное время брошка гордо топырила плечики в ломбарде.

Он очутился в Крыму: так похож стал воздух, то же дрожание его и пыль в нем сладкая, а главное, знание того, что так же, как годы вспять, зайдет сейчас в столовую и возьмет себе порцию творога, стакан кефира и кусок хлеба — худел, да и деньги...

Так же, как двенадцать лет назад, имея перед собой общепитовскую тарелку с морковью тертой и венчавшим ее глотком сметаны, орала и выла моя душа, разорвавшись вдруг от одиночества, а друг появился и предложил денег на обед, — так же, — постигая ступеньки, — голос: «Может быть, останешься? » — и — вопль души, почему-то не умершей еще, крик от доли своей — один! Один!

Друг рядом — ступеньки вниз. Дом. Он — может быть, со мной, если может быть, то... Желание его быть где-то, где я, не зная высшей воли на печаль мою, на то, чтоб шел я до одра — один, один!

Поезд. То же безумие, что и в каждый праздник, — во мне. Энергию всеобщую принимая, вот-вот перекалится мой рассудок и забуду я день и имя свое, чувство грани безумия особенно остро в этот день, имеющий час, и час, имеющий минуту, последнюю минуту, секунду — мгновение! Все! Год кончился. И как хотелось мне куда-то, чтоб видеть кого-то, необходимого, так равнодушен я теперь ко всему и, кажется, умер, но нет — живу, и дышу, и вижу, и (поверю ли?) хочу кого-то видеть. Но не сейчас.

Он чувствовал себя так, точно отоспался за все свои нелепые бессонные ночи. Шел, и чудилось, как давно — в детстве, — взлетит. Знал, что не летал никогда, но, мечталось, мог и, начиная ворошить память, настораживался: «Не летал?» Леша сложился булавкой, упершись животом в грань перил, и почувствовал себя полотенцем, почему-то махровым, перекинутым через гулкие перила балкона, крашенные, конечно, черной краской, халтурно, а потому местами сквозь нее — ржавчина. Вид представляется снизу, на балкон выходит, но он не успевает увидеть как, только знает: молодая особа, что-то такое производит, и даже не столько желая обратить на себя внимание, сколько повинуясь вдруг принятому сигналу выйти. Потом — в комнате, движение, а снизу, в пространстве, оставленном поеживающимся полотенцем, — ноги: она ходит, а потом садится в кресло рядом с балконной дверью (он не видит это, а знает), удобно (как ей мнится) устроившись, то есть навалясь на подлокотник, она закуривает. Дым. Поглядывает на потолок.

Отпрянув не резко, а полусонно от перил, Леша зашагал куда-то, где вскоре, должно быть, набережная соприкоснется с площадью (он это знает лет с пяти, просто дурачит самого себя). Разъяв скрепленные на груди кисти, он ныряет вместе с руками в карманы, где в правом пальцы приветливо встречаются с ключами, обожающими носиться наперегонки по проволочному кольцу: один — привычно входящий в свистящую скважину — от мастерской, второй — ригельный, по-сиротски оскалившийся, не нуждающийся в участии своего владельца, — от дома; левая рука, знающая коварство кармана, все же проваливается, чтоб не портить с ним отношений, в дыру. Художник замедляет шаги, зажмуривается, и в нем (для нас), а вне его (для него) как-то вместе возникают изглоданные деревянные сваи, торчащие из кофейной воды на кладбищенской реке, и замок (большой, настоящий, с тайнами и подвохами, и, что замечательно, его — Лешин) где-то в горах, над которыми вспыхивает солнце (оно действительно вспыхивает совершенно внезапно, вспомните — не дождаться, только радостная полоса, еще раз посмотрели — все нет его, и вдруг — нате — горит, сияет, слепнешь!), а он прогуливается по каменным плитам, швыряет эхо шагов к высоким сводам, где свесились, испуганно покалывая его глазками, летучие мыши. Вслед за этими двумя картинами ему является чайник, найденный в шелесте чьих-то тетрадей и грусти брошенной мебели приговоренного к сносу дома: желтого металла чайник, очень не новый, который, если окружить его красными яблоками, уложенными на черную ткань, будет потрясающе корежить их отражения, рождая новую жизнь.

Клубника в пакете газетном. Тянешь носом, смотришь. Разной плотности цвет ягод, озорные дужки черенков. Вид ягод в пупырышках — рыцарский. Вспоминаешь наперсток, бабушку: платье, которое всегда длиннее спереди, чем сзади, что усиливает ее сутулость, хотя является всего лишь равным отражением, чулки цвета спелых желудей, такие же морщинистые на коленях, как овальные мордочки (коленки!) желудей — осенью, что отмечал про себя «запас», туфли домашние, мягкие — серое поле с черной клеткой, что связывал почему-то с родиной ее, шепча: «Дания». Под туфлями — пол. Половицы, каждую из них помнил, между ними — земля, блестки чего-то, стекла?

Помыть ягоды? Или есть так? Мать пугала — нарочно ел немытые — умру!

Он, видимо, съест не всю клубнику, а часть ее, и — начнет.

1980

ТАМАРА + САША

УТРО

Глаза зажмурены. Рот полуоткрыт. Напряжен. Перевернул ее. Покорность. Стон. Заплачет. Вот. Прямо рычит. Воет, захлебываясь. Терпи! Радуйся! Я весь для тебя. Умрешь — не остановлюсь. Сам сдохну. Тогда...

Все рушится! Ни рук, ни ног, ни башки! Теряю! Вот-вот-вот. Здесь и не здесь. Где я?

Дыхание остановилось. Замер.

Потные, они разъединились. Молчание. На часах — восьмой. Пора. Саша нехотя встает. Качается. Тамара следит глазами.

Сел на край. Прислонилась. Обняла. Потянулась рукой. Мокро. Вытерла простыней.

Еще! Ну еще! У нас больше ничего нет. Дай мне радость! Не уходи!

Отстранил ее голову. Убрал руки. Встал. Одевается. Уходит.

ЗАВОД

— Так я тебе обещаю. Слово даю. — Аркадий Иванович отстранил перекидной календарь, придвинул прибор для письма с тремя шариковыми ручками, воткнутыми в желтый спутник, как перья в задницу индюшки. — Не веришь? Кому надо? Про то и говорю. Я ж себе не враг.

Перед окнами — железные контейнеры для отходов металла. Стружки цвета серебра, золота — как бензин на воде, — сине-оранжевые искры вспыхивают на солнце, бьют в глаза.

Стена шестого цеха. В одном из окон — голова женщины в неаккуратно нахлобученном парике. Мастер Холявина. Иногда поглядывает на окна Тащилова, и так же, как он — ее, Раиса не воспринимает Аркадия за стеклами АХЧ тем Тащиловым, с которым утром едет в одном автобусе, после расстается в проходной, встречается в девять на диспетчерской, в двенадцать в столовой и т. д. до обратного рейса автобуса. Первое время, переговариваясь по местному проводу, они замирали от сознания силы, вселенной в них техникой. Теперь даже не смотрят друг на друга.

— Дорогой, в чем не уверен? Ах, во мне. Почему? Необязателен?! Ну, не знаю. — Тащилов переставил письменный прибор дальше от себя, приблизив календарь. — Господи, да кому тогда можно верить? Я? — Никогда!

— Аркадий Иванович, продолжим? — Запер за собой дверь Шаканов. Двинулся к окну. — Занавеси задерну.

Прижав щекой трубку, Тащилов разгребал маленькой расческой сохранившиеся над ушами швабры волос. — Ладно. Договоримся с другими людьми.

МАТЬ

— К тебе маманя приехала? — Прыщ выбил дым через ноздри, через рот. Сашка не удивится, если дым повалит у Прыща из ушей и прочих отверстий.

— Две недели жизни не дает. До чего надоела! Дома не бываю. У Томки кантуюсь. — Прикурил у старика. Закашлялся. Сглатывая слюну, скривил губы. Хриплым голосом: — С ней только матом. Что скажет, я — пошла ты!

— За что так нелюбезно? Не по-сыновьи. Мамаша ведь. — Больно ударились глазами. У Прыща — мутно-красные, со слезой, с набрякшими чернотой мешками, у Сашки — белок эмалево-чист, но глаза уже замирают порой, как рыбы в проруби в оборках льда.

В неподвижном взгляде Прыща затрепетал огонек памяти: «Таким я был. Таким!» В наглых, беснующихся глазах Сашки метнулась тень судьбы: «Неужели превращусь в это?»

— Не мать она мне. Так и заявил: «Для меня ничего не сделала, и я тебе ничем не обязан!» Поначалу разоралась. Брат твой, кричит, приедет, харю расквасит. — Сашка разогнул колени. Левую руку сунул между ног. В правой — папироса. Следит за дымом. — Вчера сказала: «Ты, сынок, взрослый, сам все понимаешь, вижу — тебе не нужна. Плохо будет — приезжай».

— Поедешь? — Прыщ тер пальцами лицо, скатывал в катыши грязь и отщелкивал в пространство.

— К ней? — Сашка свесил голову. Спустил слюну. Огонек зашипел, исходя дымом. — Она мне чужой человек. Проститутка. Срок за это отсидела. А я — нагулянный. Как себя помню, так и мать с мужиками. «Папочки!» Когда подрос, начала хахалей стращать: «Сашка скоро вам всем, кобелям, морду разобьет». И мне: «Никогда не будь таким».

— Да. Не думал. — Прыщ болтал ногами. — Не думал.

— Как притащилась, сразу собутыльников подобрала. Со всей командой из дома семнадцать гуляла, а жила с Акулой.

— Который из тюряги весной вернулся? — Прыщ позевывает.

— Он. Пятнаху отмотал. — Сашка дергает пальцы. Хруст. — Теперь Самсона клеит.

Они замолчали. Солнце греет их, как булыжники, умостившие переулок, как листы жести на крыше, как воробьев, бултыхающихся в песке.

ОТЕЦ

— Мамочка наша умерла. Я ее похоронил. Старушечка. И я — старенький. — Дядя Костя лежит на ступеньках. Головой вниз. Под ним — лужицы. На площадке — сетка. Газеты. — Купил яичек. Молочко доченьке. А что? Кто позаботится?

Эхо лестницы вторит дяде Косте. Жильцы переступают через старика. С улыбкой отпирают двери.

Проем парадного входа заполняет Аркадий. Выпростав руки, наклонясь, шаркает к лестнице. Перебирает перила. Свешивается через них. Прильнув, ползет, как по канату. Скатывается. Еще попытка.

— Дед, ты что здесь? Подымайся! — Смотрит удивленно. Сверху — вниз. Тянет за руки. Подталкивает под мышки. Ставит. — Вот. Стой. Вещички сейчас соберу.

Костя шмякается лицом вниз. На шум открывается дверь. Захлопывается. Аркадий, согнувшись, тянется к стене. Розовое предплечье выдвигается из черного рукава. Багровый череп с рыжими клочьями у висков врезается в стену.

— Готов! — заключает Аркадий, — оттолкнувшись, накрывает собой дядю Костю. Большого роста, с развитым животом, Аркадий, подобно черепахе, опрокинутой навзничь, шевелит конечностями. Костя хрустит.

НАСТАВНИК

Сашка ложится на спину, Мотая головой, вихляя бедрами, заползает под машину. Подсолнух волос стелется по асфальту. На лицо капает масло. Как животное непослушное, материт грузовик, точно уверен — брань исцелит мотор.

Он успешно врачевал уже не один автомобиль в гараже. Не за деньги: «через гастроном». Сашка больше не работает здесь — уволен за прогулы. Теперь дежурит в котельной роддома. В гараж приходит часто, почти ежедневно, и до ночи ковыряется в машинах.

На руке — татуировка. Ее имя. Крупные сине-зеленые буквы читаются на расстоянии. В локтях на сгибах — швы. Резал вены. Из-за нее. Верхнего зуба нет. Выбили. Дрался. Из-за нее.

Скоро год как знает Тамарку. На ночь остался в день знакомства. У Тамарки кто-то был, но какая разница. Ему — хорошо. Обижает ее, но это за дело.

Сашка вылезает из-под автомобиля. Вытирает тряпкой руки, но они остаются синеватыми, а грязь забивается в поры, в ямки, из которых торчат короткие с золотым отливом у корня волоски.

— Перекинемся? — Прыш протягивает распухшую замусоленную колоду.

— Да ну, с тобой играть! — Сашка продувает папиросу. — Чего-то Самсон долго?

— У тебя она как половая щель. — Смеется Прыщ. Сашка смотрит на костяшку. Ею теперь долго не бить. — С кем схватился?

— С Аркахой. К Томке повадился. Льнет как пластырь. Я пьяный вчера притащился. Ну и понеслась. — Сашка затянулся. — Я предупреждал. Что взял?

Как старик или — как на солнце прищуривается Сашка на три бутылки, зажатые в руках Самсона.

— Кав-каз. А по мне хоть йод. — Прыщ улыбается. От зубов — пеньки. Бугорками угри, Повернулся к Самсону. — А ты?

— Без разницы. — Самсон выдергивает палец из носа. Разглядывает.

Они зашли в гараж. Прыщ заложил дверь лопатой. Сели на лоснящиеся табуретки. На столе, служившем и верстаком, и ложем, разложили еду: двести закусочной, полформового, три конфетины.

Прыщ быстро заговел. Начал гнать про войну. Показывал ногу. Мы ему не верим. Стебемся. У него каждый раз новое. То десантник, то артиллерист, туфта! Раньше верили. Теперь — нет. Когда пришли работать, его с понтом приставили к нам наставником. Уважали. Поняли, не за что. Можем то же, что он. И — лучше. А заливать все умеют..

Сашка Прыща чуть не замочил. Тот стал его за матку крыть. Ни с того ни с сего. Какое его собачье дело?! А Сашка — парень заводной. В стойку уже встал. Моментом бы отоварил.

Прыщ сказал, что они жизни не видели. Ребята его послали.

ДЕТИ

— На хрена в душ? — Самсон харкнул в угол. Урна переполнена. Мусор по кафелю.

— К Томке на ночь. — Сашка стянул трусы. Посмотрел в зеркало. Оно небольшое. Отражаешься частями. Лицо. Шея. Грудь. Повернулся. Лопатки выперли. Как жабры.

После горячей включил холодную. Для закалки. Почувствовал — трезвеет. Самсон ждал. Заснул. Головой уперся в стену. На губах слюни.

— Сука! — заорал Сашка. Друг выпялил глаза.

— Напугал, судак! — со сна голос сорвался. Двадцати не дашь. Хилый такой. Свеженький. А на рогах — ежедневно. Пить вообще не могет. Развозит с полстакана. Глаза слезятся. Блюет. Как баба. Но пацан — молоток. Меня уважает. Когда отрубается, я его бью. Только спасибо говорит.

— Вдарим? — Самсон достал бутылку. Продавил пробку.

— А как же. Приступай. Я оботрусь.

Белое согрело. Приятно онемели ноги. Захотелось что-нибудь совершить. Что? Не знаю. Но что-то. Но — совершить. Силы явились неимоверные.

Вышли в переулок. Потоптались. Пошустрили к линии. Навстречу мужик. Качается. Проходя мимо, не удержал равновесия. Толкнул плечом Самсона. Двинулся дальше.

— Накажем? — оскалился Самсон.

Народу вроде никого. Догнали. Самсон со спины — кулаком по лицу. Зашатался что крона на ветру. Сашка ногой спереди. «По яйцам». Скрючился. Упал. Начали пинать.

— Вы что, паразиты! — Из окна бабка. — Я милицию вызвала.

Побежали. Уже десятый. Примчались на пьяный угол. Взяли у студента «бормотени». В парадном распили. Самсона вырвало. Сашке все стало смешно.

Восемнадцать. Потом двадцать. Сорок. Что будет? Ни черта. Все то же. Работа — пьянка. Пьянка — работа. Ничего не увидишь. Что так, что эдак? Да и что надо? Пью — все пьют. Баб деру — будь здоров. Что еще? Одеться бы, да бог с ним. На фиг!

Он тер лицо. Смеялся. Снова тер. Посмотрел на Витьку, травившего в углу. Захотелось ударить. Нет, не захотелось. Жалко его. И Томку.

Захрустел чем-то в кармане. Вытащил. Шоколадка. Дуб. Кот. Лукоморье. Сходить бы в кабак. Там — абзац. Сигареты штатские.

Шоколадка, купленная Тамарке в буфете роддома, расплавилась. Скрючилась.

А были бы деньги, машина. Музыку бы слушал.

Самсон тяжело дышит. Еле бередет. Вот-вот обрубится. Тащи его!

ИЗМЕНА

Раиса заводит Тамару в квартиру. Аркаша в трусах и майке — пластом на кровати. Живот загораживает от глаз его грудь и голову. Взору предстают в коричневых мозолях пятки, малиновые колени, бескорыстно раскинутые в отдыхе ноги.

— Аркаша! Проснись! Томочка пришла, — колышет мужа за левую грудь Рая. Тамаре: — С работы явился выпимшись. Задремал.

Аркадий разлупляет словно две затянувшиеся ранки глаза. Садится. Свешивает ноги.

— Томочка! Здравствуй, доченька! — Голос высокий. Почти женский. — Раенька, дай брюки.

— Да ведь все свои. Соседи. Что она, мужиков не видала? Да, Томочка? — Рая обняла ее. Провела рукой по груди. — Пусть ноги подышат.

Тамару мутило. Боялась, стошнит. Просто не чувствовала себя. Двигала челюстями, но лицо словно заморожено. Водила глазами, мотала головой. Никак было не понять, на каком расстоянии от нее сервант, телевизор. Кресло. И как в него сесть. Она переминалась по комнате. Ее зашатало.

— А ты полежи, девочка. — Рая подтолкнула ее к кровати. Аркадий встал. Отошел. — Сюда, детка. Ложись.

Хотела отказаться. Какие-то звуки вместо слов. Вместо руки двигает ногой. Сама будто разваливается на части. Распаивается как чайник.

Что? Уже на кровати? Аркадий. Ласкает ее. Рая смеется. Да она в одном нижнем белье. Как тюфяк стеганый.

Перед Тамарой — Аркаша. Расстегивает халат. Оттолкнуть? Зачем?

Сука я, сука! Все! Подохнуть!

А Сашка? Страшно подумать что опять — драка. Если узнает. А как узнает? Не скажу. И они промолчат. Вообще, что? Он там тоже колобродит. Мужики все так.

Ничего. Перебьется!

РЕВНОСТЬ

В окнах темно. Нет?! Шляется? Надавил на раму. Открыто. Перевалился на подоконник. Долго сползал на пол. Сполз. От фонаря с улицы в комнате голубая клетка В свете — голова Тамарки. Оперся на стул. Рука узнала вещи. Колготки, лиф. В паху потянуло.

Выставил руку. Вышел в прихожую. Споткнулся о что-то. Полетел. Упал. — Мать твою за ногу! Кто тут?! Дядя Костя! — Зажег свет. — Алле! Тамарин отец — на полу. Глаза открыты. Молчит. Решил, наверное, будут бить.

— А, что, сынок? Заходи! — Улыбается дядя Костя. Пиджак. Медали. Голова разбита. — Доча спит.

Она уже не спала. Завернулась в простыню. Стоит в дверях.

— Пришел. Чего так поздно? — Устало смотрит. (Кто она мне — сестра? мать?)

— С другом был. Дядя Костя, тебя кто оприходовал?

— Аркадий заходил. А меня еще на любого на пятнадцать минут хватит. — Глаза мутные. Седая голова. Кровь. — Я сейчас подымусь.

— А чего заходил? — Лицо стало злым. Покраснел. — Фиг ли ему тут надо?

— А вот с бутылочкой. Посидели. Дочу привел. — Каждое слово — движение головы вперед. Рот кривится. — А потом как-то так. Слово за слово...

— ...по столу! — Саша посадил старика на табурет. — Он Тамарку приходил факать!

— Что такое факат? Факт? Он ей не муж — факт. — Дядя Костя щупает голову. Разминает шматки свернувшейся крови. — Ты дочу любишь? Живи. Женись. А он — кто?

ТАМАРА + САША

Ну, что смотришь? Молчишь. Вздрагиваешь? Знаешь, что в моих штанах? Твоя единственная радость. Пьешь. Куришь. Дружишь с кем-то. Что-то делаешь. Но все, что тебе нужно, — здесь. У меня. Под трусами. Коснись только и поймешь, что тебе надо. Боишься? Дрейфишь еще раз убедиться. Ну хоть посмотри. Вот он, твой хозяин. Не отворачивайся. Ты же балдеешь. Баба!

Хочешь, чтобы я подошла к тебе. Обняла. Прижалась. А сам оттолкнешь. Докажешь, что ты — главный. Что можешь мучить меня. Бить. Издеваться. А потом раздвигать мои ноги. И сводить с ума!

Сидит на диване. Курит. Смотрит на Сашу.

— Что у него делала? — Раздеваясь, прикурил. Посмотрел на нее? Испуг? Любовь? Хочет! Мало, наверное. — А?

— Я не к нему. К Раисе. А они потом с отцом пили. Не поделили чего-то. — В простыне, как в конверте. Глаза. — Я к ним не выходила.

— Ты пьяная. — Сел рядом. Бросил трусы на стол. — Тебя не поделили?

— Зачем ты. Я ж говорю, не выходила. — Она затушила сигарету. — Да и какое твое дело? Кто ты мне?

— Сожитель, сама называешь. Одного мало? — Дрожь. По телу. Рукам.

— Пошел ты на фиг! Уматывай! Не нужен! Катись к своим соскам! — Встала. К окну. Спиной. Повернулась. — Давай, давай! Не держу!

— Сука! — По лицу ладонью. Плачет. Кричит сквозь слезы. Жалко. Нет. Убью! Теплая. Приятная. Сволочь! — Фиг ли ты, шкурятина, воешь? Заткнись!

Сжал горло. Закричала. Закрыл ладонью рот. Дышать нечем! Сейчас умрет! Все! Все кончено! Страх! Ужас! Зарябило непонятное. Что-то в голове. Она не знает этого. Смерть?!

Отпустил. Не вздохнуть. Кашель. Кровь горит под самой кожей. Тушь плывет по раскаленному лицу. Ревет. Трясется. Он хочет ее. Голые, борются. Она тоже хочет. Но ей обидно. Наконец!

Отвернулся. Как угасающему костру недостижимая пища — его волосы, спина. Ягодицы. Спит.

Тамара нехотя встает. Накидывает халат. Чувствует — течет по ногам. Становится грустно. Но приятно еще. Идет в ванную.

НОЧЬ

Посреди кухни — отец. Храпит. Тараканы в ржавой раковине. Лампочка грязная — свет ее тускл. На занавесках — дыры. В них — ночь.

Было. Что-то было! Танк. Пулемет. Череп. Сила. Много ее. Он может все! Не всегда так получается, правда. Правда! Смена! Огонек! Он помнит все. Сила. Стон. Вода. Хлеб. Где он? Есть? Есть! Всегда есть! За Родину! За Сталина! За мамочку. Умерла. Нет ее.

А так все есть. А как вы думали?

УТРО

Двинуться невозможно. Сразу выворачивает. Глаза, кажется, лопнут. На них давит что-то. Голова в тисках. Раскалывается. А тот, что внизу, будто и не часть его. Маячит. Глупо. Сам-то он ничего не хочет. Оклематься бы.

Тамарка лицом к стене. Спит. С кухни — храп. Дядя Костя. Как бы встать? Блеванул. Черт!

На часах — восьмой. Стена кирпичная. Солнце. Дверь сочится рыжим светом. Птицы. Машины. Голоса. Не подняться!

1981

КРУГИ НА ВОДЕ

«А-а-а! О-о-о! У-а-а!» — слез хлесткий град пронзает руки. Незабудки не вынесут мороза: он заточил мое пылающее сердце. «А-а-а-а-а-а-а!!! О-о-о-о-о-о!!!» — рыдаю, запрокинув голову в листву: она — воротник, обнявший мое измученное лицо, она — спасение от холода. Те, кто вокруг, заиндевели: страшно представить, как от холода затвердевают их внутренности. Я вижу, как пар размазывается около их рта все меньшим пятном с каждым вздохом — с каждым выдохом, с каждым вздохом — с каждым выдохом. Дыши — это главное, а может быть, не это, может быть, главное — сердце, набат его, а может быть, мозг или душа, а может быть, как-то все вместе, как-то все вместе. Сторож. Сторож, я принесла незабудки. Сторож, можно как-то передать незабудки? Может быть, они не самые подходящие цветы в этом случае, но я, знаете, иных растений не отыскала, которые, на мой взгляд, больше бы подходили. Лютики, они слишком желтые. Нет, я не хочу обидеть, ни в коем случае. Лютики чудесны как и все цветы как рыбы как тополь как рыбы как тополь. Сторож я ведь говорю с вами не просто для того чтобы занять время его у нас и так чуть-чуть хватило бы Все может случиться сейчас же У меня вполне определенное желание просьба тяжба дружба невзгоды передайте пожалуйста будьте любезны сделайте милость вот эти цветы эти незабудки эти лазоревые глазки это огромное или малое все равно совершенно все равно но не хочу обидеть готова терпеть боль утраты горе это некоторое количество взглядов это какое-то количество взглядов туда наверх в палату если он там или прямо в родительную я понимаете ли его мать мама мамочка мамуля е... мать ах простите я знаю знаю меня ведь воспитывали обычно я не говорю то что думаю то есть не все то есть вначале думаю а потом говорю вначале еще до того как произнести первое слово решаю все ли сказать — и в какой форме и кому зачем почему где кто когда

Ты наконец родился. От меня отделилось нечто. Что же я делала в это время, чем занималась? Я, обвешанная сумками и сетками, истребляла последние (о, эти крохи!), последние рубли, приобретала необходимые тебе пеленки, простынки, пустышки, рожки, одеяльца, колготки, рубашки, кроватку, побрякушки, коляску, велосипед, собачку, дачу, солнце, кипарисовую тень, безумные закаты, свободу, остров в апельсиновом море, великое одиночество художника. В эти самые минуты я знала, я чувствовала, что скоро, совсем скоро, вот сейчас: да-да-да — А-у-а-о-а-а!!! — ты отделился от меня. Врач отсекает нашу последнюю связь. Отныне ты сам по себе. Как же ты похож на него: то же выражение неизбывной тоски — по чему, по ком? Он говорил мне — ты не можешь понять. И та же сила во взгляде. Все это — мгновения. Пропало. Ты просто новорожденный, обыкновенный скисший помидор — так сказал бы он, знаю, и в этом не было бы неприязни. Мне кажется, его уже нет, но где же он? Тебя уносят куда-то. Я вижу это, о чем-то болтая со сторожем, а может быть, с кассиршей. Да, да, обвешанная сумками и сетками, одуревшая кляча — я именно так и выглядела ненакрашенная, непричесанная, в каком-то, не в каком-то, а в моем, пожалуй, не пожалуй, а точно, в моем единственном пальто, верх которого представляло мое детское пальтишко, а низ был сшит из бабушкиного: я тебя с ней буду знакомить, обязательно, да-да, когда тебе исполнится четыре года и ты ее полюбишь. Правда. Ты ее смешно спрашивал: «А помнишь, как тебя пчела укусила?» Бедная, она умерла. Нет, смерть ее не была тяжелой, но не назовешь же ее счастливой: счастливая, она умерла — это может обидеть живущих. Бедная, она умерла, не дождавшись твоего появления. Она ведь так просила меня: дочка, роди мне внука. Она, вероятно, была моей мамой, то есть больше мамой, чем бабушкой. Вот так, обвешанную сумками и сетками, меня не пустили на тебя посмотреть. Но я уже и так все знала, все-все.

Ты бегаешь так, как ветер проносится меж листьев, ты смеешься так, как чайка ликует над волнами, ты спишь так, как море темнеет ночью. Сын мой, как мне сохранить твой ум, как сберечь твои силы? Я плачу, я плачу ночами — я не знаю, как спасти гибкость твоего стана: о, как наклоняешься ты за уроненной игрушкой! Как свертываешься в кроватке! Я плачу, я рыдаю ночами, я страдаю, не ведая, как спасти чудесный твой румянец от зеленой блеклости моего лица, как уберечь живость твоих ручек от безжизненности моих искривленных временем пальцев. Временем. О, как я помню, как ты прижимался ко мне ночами: мой щенок, котенок, как ты урчал, засыпая, но подымал вдруг головку, и она в темноте с открытыми глазами казалась какой-то незнакомой, и меня пугало это, а еще вдруг становилось неясно, открыты ли на самом деле твои глаза или нет незабудки милые я несла цветы срывая срывала неся неся срывала крыло покрывало чибис ты подымал головку и говорил мне мама этим казалось ты успокаивал себя мама здесь и мы спали дальше, а за окнами в чьей-то квартире плясали гости, хотя им давно хотелось разбрестись по домам: они устали, они были пьяны, но упорно плясали. Хозяйка оглаживала себя, что-то предвкушая, улыбалась гостям и думала: скорей бы. Тело реки рассекал катер. Капитан кроме того, что вел судно, еще слушал радио, а еще вспоминал то, как вчера его катер здесь же кроил воду, а на мосту стояла фигура, и была это, конечно, девушка, и он вдруг очень захотел с ней познакомиться, и свистнул, хотя нужно было начать как-то иначе и, может быть, вообще никак не начинать, а пройти себе под мост, как делает он сейчас, не производя никаких звуков. Но вот он свистнул, а она ждала, безусловно, совершенно другого, но он еще раз свистнул и крикнул: эй! Но это ей показалось уже чересчур, и она пошла прочь, она оттолкнулась от перил, как пловец от стенки бассейна, и нырнула в ночь, ушла прочь, растаяла, а катер уже двигался где-то под мостом. Девушка шла и думала, что все-таки стоило, наверное, откликнуться на свист и, может быть, этим отозваться на возглас. Девушка шла и осторожно ступала, чтобы не попасть в лужу, не испортить обувь, не испачкать чулки, не обрызгать плащ. В музее изобразительных искусств горел дежурный свет. В пельменной на потерявшей узоры клеенке застыла крыса. От вокзала отходил поезд, кто-то еще не сел и теперь на ходу запрыгивал в первый от покидаемого города вагон. Проводница шестого вагона смотрела на проводника шестого вагона — у них все было в порядке. На кладбище, на центральной его дороге собрались привидения. В цирковом городке львица готова была родить столько-то львят. Милиционер оштрафовал несколько граждан без квитанции и, счастливый, не заметил грузовик, с перекошенной рожей выпрыгнувший из-за угла.

Я занозил палец, мама! Я занозил палец! Где же ты, мама? Мама, я занозил палец, — мне не так больно, как обидно, и я плачу. Я плачу уже шестьдесят лет, но мне все никак не удается извлечь из моего нежного пальца эту злюку-занозу. Сколько-то лет я не сплю из-за боли, а завтра я выйду на веранду: это будет утром, окна замерзнут — за окнами минус; я выйду на веранду и скажу: хватит. Этого будет достаточно: банка с сахарным песком накренится, но песок не посыпется. Я запечатлею его вот-вот готовым просыпаться, но уровню песка в банке не хватит до верхнего края емкости очень малого расстояния. Тогда я приближусь к банке и просто насильно высыплю песок, и снова скажу: хватит. Я сомну и сигареты, которые — о, эта наивность! — попытаются укрыться в потертой по виду, может быть, с их точки зрения, пустой пачке. Я почувствую, еще бы не почувствовать, как сестра трясет меня за плечи и плачет и щебечет: тебе же пять лет, ты же младенец, мла-де-нец!

Все происходит, в общем-то, довольно странно. Ты обходишься без меня, хотя совсем еще крохотный. У тебя, пожалуй, даже есть мать, и я только радуюсь твоей жизни со стороны. Я помню: пыль но это недолго скоро река я войду в воду да со мной ведь еще ты сын тебя я оставлю на берегу ты спросишь мама куда ты уже готовый заплакать и наверняка захнычешь когда я зайду в воду хотя бы по пояс иногда я люблю поддразнить и заревешь совсем громко а потом я не буду знать как выманить тебя на сушу и буду придерживать тебя за животик ты будешь бить ножками по воде и смеяться.

Ты вдруг шепнул: ма, там у тебя что? — и как мне ответить? Сегодня это смешно. Нет! Сегодня это жутко! Я вздрагиваю, обнаруживая нас в неуютной коммунальной ванне, я знаю про нахождение здесь тараканьих племен за ржавыми трубами. Я озираюсь: чужие мочалки, но они на провисшей леске, таз с рыбками на дне и дырочкой для гвоздя, батарея, небрежно выкрашенная суриком, окно в уборную или из уборной в ванную, или окно между ванной и уборной, грязные стекла, пыль на оконной раме, девичья фигурка-шампунь с помятой во время употребления головой, еще поросший паутиной дезодорант, лезвия, пуговица, две кнопки. Сегодня я поворачиваю голову и вижу себя, прилипшую к домам; лицо мое прожжено их горящими окнами.

Мама, ты знаешь, я иногда путаю тебя с отцом. Папа, ты знаешь, я иногда путаю тебя с матерью. Мама и папа, вы знаете, вас двое, и я определенно не знаю, куда мне деться. Мне все время представляется, что существует кто-то один, и вот так же случилось вчера, когда мы бросали на физ-ре — физкультуре (я так в дневник пишу для экономии пространства и времени: Антилопе тоже не нравится, но двойку за это не нарисуешь, и от этого она еще в большем недуге). Когда мы бросали на физ-ре — физкультуре — черные мячи — они называются набивные, — мы их бросали друг другу и бросали нарочно высоко, чтобы мячи задевали за лампы дневного света. Собственно, лампы зарешечены, иначе говоря, обтянуты сеткой. Но если с силой попасть, то лампа может разлететься. Она делает так: пуух! Мы бросали мячи. Мне надоело, и я что было сил метнул мяч в Икара. Икару угодило в спину. Он так качнулся, что я думал, он сейчас как лампа издаст «пууп» и лопнет, но он повернулся и бросился на меня, я побежал. Мы неслись по школьным коридорам, по улице, по газонам, по набережной, по трамвайным путям, по проводам, по небу, по учителям, по вам, простите, мама и папа. Икар, понятно, не догнал меня. Я не стал возвращаться в учебный корпус: пусть, думаю, кидают черные мячи без меня. Я ворошил носками ботинок ворох листьев, я ворошил и думал, что вы мама и папа все-таки и, чего мне там на этот счет ни вдалбливайте, что-то одно.

Насколько я понимала поведение твоего отца, настолько я старалась перебороть его пороки, которые (как знала я это!) разрастутся в бешеное мясо, в дикие опухоли. Я знала, я знала! Но как быть, если мне не справиться с собой? Я знаю, стоит мне повернуть голову, и я увижу внизу, в глубине, в шахте ночи, стройку: фонари, прожекторы, лампочки цветные как ягодки на торте, бараки и рабочие в них. Я знаю, что сейчас пойду к ним, пусть мучают меня, терзают. Еще стакан вина, последний — больше нет, — и я иду туда.

Ты прибежал ко мне в саду: яблоня, ствол ее расщеплен молнией, несколько плодов на ветках, жухлые листья, ржавая жесть на земле, под ней жуки-пауки, многоножки, черви, муравьи, слизняки, улитки, может быть, пара тритонов, блеклые травы. Ты спросил остановившимся голосом. Вопрос исходил как бы не от тебя, а присутствовал здесь давно, я только никак не могла его услышать. Ты спросил: «Мама, что со мной?» Ты ничего не показывал, и я, кажется, не должна была понять, в чем дело, но я поняла, и тогда ты окончательно соединился с отцом. Да, именно в тот день вы стали одним целым, и я уже оказалась твоей дочкой, и была до слез беспомощной, и осыпала тебя бредом: это бывает, да, это у всех бывает, ну, у кого когда, ты не пугайся, это так природа устроила, ну, я даже не знаю, как тебе сказать, видишь ли, ты еще очень маленький, маленький, да, но вот раз такие вещи, нет, ну ты понимаешь, на это пока не надо обращать внимания, это вообще пока не важно то есть важно но есть ведь всякие разные игры ну там коллективные вот хоть волейбол просто бег да еще книжки ну много всего разного что может заинтересовать а это нужно в себе подавить ну я не знаю нас так учили да нас воспитывали нам говорили нам прививали мы ведь тоже да я как-то все очень рано у нас в классе была одна девочка но это я тебе как-нибудь потом да после годы они ведь как это ну вот сама не знаю не могу сообразить вот я большая уже а дура ничего не понимаю ну что ты так смотришь все уже прошло а повторится ты просто не обращай внимания а когда вырастешь ну примерно таким как дядя Ромул ну что ж что он тебе не нравится мы же сейчас не касаемся его чисто человеческих качеств одним словом мужчине будущему мужчине нужно иметь нужно воспитывать силу воли а начинается это с самого простого и может быть с самого сложного не обращать внимания ну ты понял меня будь умным слушайся меня будь умным слушайся меня папа папа папа

Я жду тебя долго. Это необычно долго, и я понимаю, вернее, я провожу невидимую черту под незримым «понимаю», чтобы окончательно сказать себе я понимаю. Я понимала раньше — это неизбежно — ты совсем перестал быть моим, ты ушел далеко-далеко, а я здесь, на голом-голом берегу. Где ты? Мне не подняться! Я не знаю, я почему-то постоянно пьяна. Что же я, спилась? Это и называется — она спилась? Теперь на нее уже другой спрос, другие люди. Но я ведь все та же девочка: у меня был мячик, тугой, резиновый, как дивно его мять, синий, с одним красным ободком и двумя белыми, я шептала: экватор, экватор, я бросала мяч высоко-высоко, я бежала куда-то раскрасневшись, я жевала неведомую траву, я любила мочиться заодно с мальчишками, ветер нес наши самолетики, река текла, репейник рос. Боль. Милый, я так и не выяснила, мать ли я тебе, и вообще, кто мы все же такие и присутствуем ли мы на самом деле, а вот теперь у тебя другая женщина, и я уже совершенно запуталась. Куда же деться? Может быть, спрятаться в спичечный коробок, куда вы, мальчишки, сажали насекомых: жук, он скрипел и скрежетал. Ты придешь утром, я знаю как ты войдешь так входил твой отец или мой брат или дед ты ты войдешь но это будешь не совсем ты сам ты основной ты останешься еще за дверью на какое-то время раздумывая входить или не входить потом войдешь и тот первый очень обрадуется что ты наконец вошел и когда вы соединитесь ты заговоришь ты скажешь мама о ну почему мама ну да мама но почему не шлюха не сука не спившаяся тварь мама о я опять плачу у меня опять последний стакан ты войдешь утром у тебя будет рожок для обувания ботинок да рожок находится у тебя в левом внутреннем кармане пиджака ты бережешь ботинки сын и зная это зная про рожок я плачу мне нет утешения когда я вспоминаю что в кармане пиджака ты носишь рожок да еще ты называешь его ложечкой. Ты войдешь, вы войдете, вы скажете: я буду все так же сидеть за столом, я буду ждать и думать, я буду сомневаться, да, я буду сомневаться, но что это изменит?

У меня были мандариновые кудри, лазоревые глазки — да, я верю тебе, а если бы не верил твоим словам, то в нижнем ящике стола свалены фотографии, на которых я — ребенок, и все действительно так, как ты вспоминаешь. Все это на самом деле было или будет, мама, как это мы не можем разобраться со временем? Ведь вчера было вчера, мы ведь вдвоем об этом знаем, значит, оно не вправе, это вчера, оказываться тем же самым вчера на месте прошедшего завтра, оно уже другое, оно уже завтрашнее, это вчера. А мы те же самые, сегодняшние, что и те, которые сидят в завтра? Но раз мы там неизбежно будем, значит мы все равно как там уже есть ма ты может быть и не спала вчера я по правде не очень разобрался но это наверное уже не важно поскольку тот вечер ушел во вчера и в нем уже другие ты и я вот просто увидел как ты лежишь как только вошел и я вот раньше то есть до этого последнего вечера делал всякие такие вещи о которых ты говорила ну не прямо а так только чтобы я понял о чем идет речь в этом случае если я уже знаю что это такое да ма ты лежала а я вошел когда я бываю один и что-то такое вдруг начинаю делать является сразу множество женщин и я просто не знаю как от них избавиться ну вот ма ты лежала и я даже не знаю как тебе сейчас об этом сказать

Этого можно было бояться пытаться избежать но я знала что это случится и это случилось непоправимое он вошел как зверь осторожный и безжалостный я на верное спала то есть так как бы дремала с открытыми глазами до этого мы никак не могли разделить с отцом последний стакан и решили отдать его сыну но когда сын вернулся отец куда-то делся стакана кажется тоже не было я спутала их они ведь очень похожи. Поле, оно будет начинаться сразу за изгородью. Я очень ясно вижу это поле. Я очень ясно вижу ручей, перебегающий поле. Дом мы возьмем тотчас после получения страховки. А в ручье можно будет плавать: я как-то упустила очень многое в жизни, юность ведь проходила слишком сдержанно, скованные, как выяснилось позже, совершенно дурацкими наставлениями родителей, мы душили в себе любые сквозняки свободы. Теперь вот мне будет в высшей степени приятно просто искупаться в ручье, которого нет, перебегающем поле, которого нет, которое начинается сразу, сразу за изгородью, которой тоже нет, так же как дома, как, сдается мне, и страховки, по-моему мы все пропили, да и были ли у нас с отцом страховки? Сын вошел я сразу разгадала его намерения потому что он увидел меня а именно то как я лежу как оставил меня наш раздавленный жизнью отец может быть это и явился все-таки отец мне дико захотелось чтобы случилось так несмотря на то что вошел сын он ошалел и не сообразил что глаза мои открыты и то что я ступаю последний шаг я ступаю

Насколько можно осознать бессмысленность жизни, настолько я проникся ею и без сожаления наблюдаю, как тают мои совсем недавние мечты: тает дом с насаждениями и счастливый остров — точкой в океане, молниеносная карьера, должность директора чего-то очень крупного, пост главы государства. Я вмерз в нашу комнату, я вижу отца, мать и себя, как мы проваливаемся в вечность, немо сидя у стола за бутылкой вина

Ты лежал на животе лицом вниз, и мне стало страшно за тебя, не задохнешься ли ты в таком положении. В магазине, в рыбном отделе, сегодня давали щук, давали, впрочем, и вчера, но я так спешила, так спешила, что впопыхах оставила на работе нашего слона, так что завтра тебе некому будет нести в школу макулатуру. Ты лежал, и я любовалась тобой, как ты лежишь, невыносимо великолепный телом, не мой, совсем не мой: конечно же, я не мать, какая тебе мать. Я любовалась всеми частями твоего тела и всем телом вместе, мне стало страшно за тебя, не задохнешься ли ты в таком положении — лежа на животе лицом вниз? Я подошла перевернуть тебя, нагнулась, коснулась твоих плеч и вдруг, переворачивая, поняла, что произошло то, чего я в общем-то ждала — ждал и боялась — боялся, и не боялась — не боялся; когда ты был перевернут на спину, ты проснулся, открыл глаза и спросил: ну что, батя? И я ответила — ответил как ни в чем не бывало, словно обозначая некую команду, некий знак: на работу.

То, что я испытываю, я не могу назвать каким-то одним чувством, я не могу определить, что это, открывающееся передо мной внезапно, когда я вижу строй куцых саженцев, кого-то в пальто, идущего шагом, кого-то в машине, мчащимся, скользящим, и чей-то взгляд, я чувствую его нерасторопность, объясняемую тем, что все растет и вянет, отмирает и нарождается; я вспоминаю время: им был пропитан ковер, на котором я разбросал ноги, время сочилось из яблока, половины его, заранее очищенной, которую я ел; я знаю: мы уйдем, сгорбленные, потерявшие память сегодняшнюю, мы будем помнить дни давно минувшие, провалившиеся в не понятные мною вчера: ковер, пол-яблока, девичьи колени, кактус с лиловым цветком в кадке на подоконнике в квартире репетитора: масляное покрытие подоконника потрескалось, полопалось — мы произносим: Веласкес, мы чувствуем время, мы помним, что пришли, хотя уже не помним, откуда, репетитор жевал, мать кормила, снег падал, роса, гриб, пенал, кран. Отец, мы уйдем, я понял это, и мне отвратительно страшно, мне безразлично, мне одиноко. Все образуется, все образуется — мы пасуем два слова друг другу, как теннисный шар; все образуется, не сразу — армия, дельная работа, девушка, жена, дети. Отец, ты тоже боишься, ты тоже один, отец. Отец, я вижу, как мы уходим, нас, может быть, и не было: отец, отец, отец...

Часы на углу висели на одном проводе — это было обычно, стрелки на них зафиксировали полседьмого — это было обычно, «пивница» выставила «пива нет» — это было обычно, «общий не работает» — это обычно, да нам и не обязателен общий — пар есть и в душе. Хорошо, с утра — никого. Это действительно оказалось очень хорошо, очень даже кстати. Сын сразу пошел в парилку, я еще судил-рядил с банщиком. Я направился следом и полагал, сын меня попарит, — сам-то он не любитель: вот поколение, для чего они растут — так говорил я. Сын был уже в дверях на выходе — куда? Под душ. Когда я вышел из парилки и подошел к нему, это был он, да, я все, конечно, предчувствовал, все знал. Итак, я приблизился к нему: он сидел на металлической скамейке под струями воды. Мы мало говорим, да, что делать, мы какие-то абсолютно разные, он и я — мы разные люди, мы словно разной породы. Тут что-то интересное с моим отцовством: я наверняка не могу решить, родитель ли я ему, и в общем-то мамаши его, пожалуй, ни разу не видел, а главное-то, дело в том, что у меня-то ни разу не случилось женщины, да, я все как-то так мечтал об этом ночами, да и днем — жизнь совершенно по-дурацки сложилась, и получилось, что сам я девственник, как бы даже сын своего отпрыска, он-то ведь уже познал грех. «Потри», — сунул я ему мочалку, встал лицом к стене, уперся и ощутил жесткость мочалки — хорошо! Сын тер меня усердно я в это время вышел из дверей школы огляделся и помчался за железнодорожную линию где ребята с нашей улицы вырыли землянку там я ошарашенно обомлел с неба может быть откуда-то из деревьев являлась бабушка я не успел с ней познакомить сына и поэтому вымолвил бабушка как вдруг ощутил в голове скованность скосил глаза и увидел на своем плече девичьи пальцы, мочалку несло в мыльной воде к стоку, где склизкая решетка и обмылки на ней, и волосы. Спины моей коснулась грудь, ноготь наивной руки царапнул живот. Ты же мне дочь — взял я ее за плечи дочь, дочь! Она дрожала и плакала — пена на руках и на волосах, словно по ним провели помазком. Ты же мне дочь, повторил я. Я принес полотенце, обернул ее и вывел в раздевалку, где одел ее, ловко заслоняя от банщика.

Я сидела, на обработанном, покрытом лаком дереве застыли узоры, в них я угадала коршуна, питона, чайник, тетю Беату, правда, не совсем, немножечко, и еще что-то. Доктор уже должен был принять меня, очередь сокращалась, она иссякала так (о, если бы так!), как влага на песке, и вдруг мне стало настолько не по себе, я просто-таки чуть не разревелась тут же в коридоре, где фикус в кастрюле, несколько утопленных в землю окурков, в надежде, что прорастут, лист бумаги с крупной надписью, шея — ваш возраст, с прочим текстом маленьким-маленьким — не подойдешь, не прочитаешь, и картиночки, так, знаешь, у окулиста — один глаз закроешь пластмассовой лопаткой, а вторым зришь буквы-буковки, цифры-цифирьки, зришь и содрогаешься, хотя вроде чего уж там — по мне так, подумаешь, очки?! Я чуть не разревелась вдруг от того, что представила, вернее, не представила, а мне кто-то представил, что я могу тебя потерять: я ходила по улицам, и мне очень нравился гул моих каблуков, я цокала, наверное, как лошадка, я искала тебя — ты должен был быть где-то, я должна была тебя увидать. Когда я увидела фары, почему-то вот их вначале, а не машину, наверное, потому что слепят, нет-нет, потому что свет, просто свет, поняла — это от первобытных, ведь каждый раз — чудо, правда? Я увидела фары и подумала, может быть, это ты, папа, сидишь за рулем и ищешь меня, а я слоняюсь, слоняюсь, слоняюсь.

———

Дочь, я смотрю на тебя, понимая, что ничего не могу сделать для твоего спасения. С каким остервенением хлестал я ивовым прутом крапиву: ворсистые, столь мерзко жалящие растения слетали, порхая листьями, срубленные. Дочь, знай, что я ничего-ничего не могу сделать для твоего спасения. Шиповник, он — зеленый, лепестки его цветов розовы, запах их дивный-дивный. С каким энтузиазмом швырял я камни в воду, камни били по поверхности воды, всплеск изображал взрыв, судорогой множились круги, — «Б-дю-ю-ю!» — орал я, но разве можно было все это делать?! Я смастерил рогатку, рогатка явила мне тот самый загадочный У, ‹«игрек», звучание которого в устах математички изображало стон водопроводной трубы, будто труба с трудом проглатывает эту самую воду. Дочь, асфальт мокр; небо сегодня очень низко, оно очень много весит сегодня. Дочь, у меня последний стакан, и я уже ровно ничего не могу для тебя сделать. Дочь, мы: я и твоя бедная мать, которой, впрочем, давно нет с нами, — мы, знаешь, догадываемся, что тебя очень скоро с нами не будет. Не скрою от тебя, мы часто сомневаемся в том, существуешь ли ты с нами. Сейчас. Одно время я также сомневался в существовании нашего сына, и вот его нет. Я помню, как обращался к нему, к тому неведомому, далекому существу, которое каким-то никому, запомни, дочь, никому не понятным образом появляется на свет; я обращался к нему, но оказалось, что он уже давно рядом, озорничал и плакал. Простужался и черкал скверно отточенными карандашами. Ты, неведомое существо, сын, замирал на моих устах, когда я замечал его, копошившегося под ногами. Наша покойная мать, мы никак не могли поделить с ней последний стакан, — однажды она мне сказала: отец, пора нам признаться себе в том, что нам обоим уже давно известно. Я знаю, ты хочешь, чтобы первой произнесла эти слова я, но вначале вот что: была комната, в ней стоял шкаф, два его замка не действовали, все, о нем я больше не упомяну. Еще в комнате стоял стол, стол был накрыт белой скатертью. На скатерти, на белой скатерти, осталось коричневое пятно от утюга. Об этом тоже больше ни слова. Еще в комнате, это, учти, помимо всего прочего, как рыбы как тополь, как рыбы как тополь была пыль ее скопилось много и еще была моль она возилась в пыли я имею в виду пойми меня правильно в комнате обитала стая моли и все особы возились в пыли ты понял меня понял понял — голос нашей матери слабел. У нас оставался последний стакан, падал снег, снежинки вертелись так и сяк, но нам до них, поверь, не было никакого дела: мы жили своей жизнью, мы существовали. Пора нам признаться, пора, продолжила наша пьяная мать, я купила триста двадцать шесть сантиметров клеенки, шестьсот семь граммов совести, но мне не хватило четырехсот лет на иное, на иное, на иное. Здесь, как ты, полагаю, сама поняла, наша безумная мать беззвучно зарыдала, но это, как ты знаешь, длилось недолго, и она заговорила снова, чтобы, кажется, досказать то самое важное, чего ради она раскрыла свой небесный рот. Итак, заметь, она раскрыла рот: когда мы жили летом у дяди, детьми, он брал нас с собой за грибами; мы аукались и танцевали вприсядку около кустов черники. Так слушай же: я давно умерла, сказала наша честная мать, и здесь, в этой комнате, на этой стене, твоя старая мать указала пальцем в подтверждение своих слов, здесь, в комнате, висит мой портрет. Он напоминает. Я взглянул на изображение, холст действительно висит здесь, и ты можешь в этом убедиться, дочка, вот он, я указую на него пальцем. Я взглянул и встретил лицо своего деда. Я, признаться, не ожидал увидеть иное лицо, но слова нашей многострадальной матери дополнили видимое, слова ее помогли мне — я понял.

Если бы я знала, кто я такая, нет, мне называют мое имя, фамилию, адрес, возраст, рост, вес, номер паспорта, размер лифчика, мне повторяют, но я не знаю, кто я такая, — я люблю отца, я плачу ночами от невозможности лечь с ним в одну кровать. Я плачу, и силы оставляют меня с каждой ночью. Я прихожу к нему и плачу: мне холодно, я замерзла до полусмерти, пап, пусти меня, я лягу с тобой, пап, я тихонько, я только лягу, мне невыносимо зябко, я вся дрожу и не нахожу себе места зуд нет не зуд дуб не зуб дуб дуб он растет знаешь в саду у фабрики да у фабрики где я работаю не помнишь ну как же не помнишь не знаешь обо мне ничего не знаешь и я не знаю не знаю но нет я ведь работаю на фабрике вот это знаю получаю за работу деньги мало получаю все мало получают почти все ничего купить нельзя абсолютно ничего ты вот мне обещал сапоги но ты тоже мало получаешь как все папка мой ты отец ли мне давай представим что нет а вот так от печки я девка уличная а ты такой вот дядя с этим самым вот таким мы вот и легли чтоб что-то такое сделать ну я не могу больше не могу и я ведь ничего не знаю не умею как ты не знаешь неправда ты же папа ты ведь уже папа но только не мой сегодня не мой не мой не мой.

Столько ласки во мне, столько нежности! Не хвалю себя из особой к себе любви, а это в действительности так, а главное, я — мужчина. Она умерла. Я мужчина, и я не буду плакать. Ее нет, то есть она еще здесь, вот, лежит, вот это простыни, подушка, одеяло, здесь стол, шкаф, там окно, за окном — город, его составляют машины, пешеходы, трамваи, газоны, заводы, разноэтажные здания, многотиражные газеты, обильнокалорийные продукты, картошка, ругань, транспорт, работа, звезды, тайны. Она умерла, и я никогда не услышу от нее: пап, пап, ну пап, ну же пап! У меня последняя сигарета, у меня последний день. Сейчас я вхожу в церковь. Как же мне молиться? Я озираюсь. Я иду. Я становлюсь на колени. Я касаюсь пола руками, лбом, лицом, телом, я весь касаюсь пола, я весь — пол. Меня — нет.

Я путаюсь в знакомых словах. Я спеленута ими. Они обозначают что-то, чего очень-очень много, чрезмерно для того ничто, чем являюсь я. Я странствую. Шкура зебры, пожалуй, не шкура еще, а кожный покров с шерстью: зебра, зеброчка, я бы с радостью погладила тебя, но не могу, но смогу — что-то обнадеживает меня, вернее, убеждает, что иное и невозможно — я снова обрету нечто, называемое плотью. Под куполом столько силы! Ее скопилось тут много-много. Кружу и снижаюсь, снижаюсь и влекома. Что это? Уже, уже тело? А-а! О-о-о! У-а-а! Слез хлесткий град пронзает руки. Незабудки не вынесут мороза: он заточил мое пылающее сердце. А-а-а-а-а-а-а!!! О-о-о-о-о-о, — рыдаю, запрокинув голову в листву: она — воротник, обнявший мое измученное лицо.

1981

КАЛЕКА

ГОРОД

После больницы город нов. Ты, кстати, тоже. Так и болтаешься: новый по новому городу Приятно! Магазины. В них тоже изменения: рекламы больше, товаров меньше. На пути — мясной. На цепях загадочно покачивается бычья голова. Внутри изобилие банок с томатной пастой и соевыми бобами, причем товар представлен разноименными группами, так что, пока глаз заметил, но еще не определил всего, может показаться — продукты разные. Имеется, правда, третий вид товаров: это свиная голова. Она — единственная на прилавке. Пятачок ее разбит, морда в рубцах, пасть приоткрыта в лукавой улыбке, замороженные глаза ханжески закатились, уши висят, выражая покорность.

Рядом с мясным — «Восточные сладости». За стеклами — пакетики с супом, сухари. Сахар. Выхожу.

Что-то нужно? А! Закурить. Сейчас куплю сигарет.

У ларька старуха. Вспоминается сова. Причем не живая, а чучело. Вследствие небрежного обращения изделие деформировалось.. Перья пропитаны пылью. В довершение всего некто схватил муляж за ноги и, глумясь, отволтузил о стены и углы шкафов. Шкафы застекленные, деревянная часть орошена лаком. Где-то на мебели — овалы инвентарных номеров.

— Скажите, а за час оно не растает? — спрашивает старуха в освещенный квадрат павильона.

— Нет, мать, не растает. Больно крепкое, — смеется продавец в лицо мужику, говорящему с ним через открытую дверь.

— «Прима», — прошу, вручая деньги.

— Как вы думаете, за час оно не растает? Я хотела еще погулять, — изучает меня старуха.

Я не отвечаю. Я иду дальше. На моих глазах — слезы.

Как дивно прижать к металлической спинке ноги она холодная и это блаженство постоянно прижимаю как здорово мыть руки холодной водой когда сильный жар я часто думаю была ли у меня до больницы иная жизнь иногда чудится что я здесь торчу вечность а вдруг кажется только со вчерашнего дня как же я ору когда мне больно ни о чем не думаю ничего не желаю лишь бы прекратилось страдание не мечтаю о том чтобы выжить или умереть молю Бога о том чтобы закончилась эта пытка как я молил Его чтобы проснуться и очутиться дома в своей постели у меня дома около кровати за спинкой на стене сооружена система для включения ламп дневного света телевизора и магнитофона я часто со сна машинально тянусь рукой за прутья койки но там конечно ничего нет а как хочется: ткнуться в родную стену.

Прошлой ночью, замерев у окна, я шептал: неужели в черноте ночи, размалевавшей себя огнями, не существует той, единственной, которая, я знаю с детства, предназначена мне? Где же она? — упирался я в ночь. — Почему не явится сейчас, когда я, любовь ее... Я выходил на балкон и заглядывал внутрь комнаты через стекла. Это доставляло удовольствие. Очень успокаивало. Не то чтобы уютом помещения, — в нем, наоборот, присутствовал хаос, — милым оказывалось то, что зажжена настольная лампа, на столе разбросаны вещи, сейчас, может быть, кто-то войдет. Вторгался я сам, но как бы наблюдал себя со стороны, — тогда становилось тревожно. Невозможно было избавиться от присутствия кого-то еще. Задрапированные окна, казалось, все же позволяют заглянуть в какую-то щелку и меня увидеть.

Сегодня я еду на дачу. Мне необходимо там побывать. Там осталось нечто необыкновенное, чего никогда не обрести, то, что единственное должно мне помочь остаться.

МОРГ

— Он живой! Откройте ему лицо! Дёма! — так орала женщина, вдова его, покойного. Однако же, суетясь подле тела, не решалась отдернуть простыню, а лишь касалась его ладонями, и почему-то именно живота, вздутого, привлекающего взор, как явление чрезвычайное во всем виде мертвеца.

— Дама, успокойтесь. Все в порядке, — так пыталась угомонить вдову однорукая и пьяная сестра-хозяйка, облокотясь о каталку.

Меня охватило приятное оцепенение. Очарованный непередаваемым проникновением в некие секреты жизни и смерти, я замер и не сразу почувствовал боль от ожога, причиненного сигаретой, спрятанной в руке.

— Посмотрите, он дышит! — вдова — врачу, утомленному.

— Мама! — это дочка, несколько раздраженно.

— Клавочка, скомандуйте ребятам завести в ванную комнату — врач — сестре-хозяйке.

Вечером Вика попросила меня о помощи. Оказалось, только что до нас в морг свезли с терапии. Замок забарахлил, и ключ не сумели извлечь, так же как и отомкнуть дверь. Мы пошли, и я отпер дверь. Ключ действительно не вынимался. Мы отправились на отделение, оставив дверь отворенной.

— Что, отвезли? — выпучилась санитарка.

— Нет, теть Дусь, — ответила Вика, — сейчас поедем.

— Хорошая будет шутка, — подумал я вслух, — если кто-нибудь зайдет в покойницкую, разоблачится и ляжет на каталку или в гроб, а как зайдем — выскочит.

— А был у нас такой случай, — оживилась Дуся. — В войну в полевом госпитале служила, работал у нас фельдшер-весельчак, вот он однажды троих мертвецов одел и расположил в карты играть. Каждому в руки вложил карты, а одному так папиросу в зубы вставил. А у нас был прохфессор, что ли, — главный; вот он, значит, зашел, глянул, как этот-то фельдшер с отошедшими в дурня режется, да еще одного толкает и бранит: «Твой ход! Сдох, что ли?!» Ну, этот, как его, самый, ответственный, тут на месте богу душу-то и отдал.

Мы зашли в ванную. Над раковиной навис дряхлым задом старик и промывал свой геморрой.

— Разве так мертвым службу служат? — улыбнулся я ему.

Ветер раздувал простыню, которой мы накрыли труп. Он лежал ко мне головой. Через полотно выпирал нос, а лицо напоминало шестиугольный блин. Временами ткань прилипала к лицу, и черты его становились понятны. И еще. Простыня забивалась в открытый рот.

— Очень не люблю, когда развевается простыня, — обернулась, чувствуя порывы ветра, медсестра.

В прощальной комнате стояло два гроба. Один был закрыт, но неплотно, и щель между его половинами настораживала. Во втором лежал кто-то, скрытый под марлей, под которой угадывалась гипсовая маска. Такие две загадки, как вуаль и маска, уже не могли испугать — лишь позабавить. В камеру, куда предназначался наш груз, дверь была распахнута, и в ней, освещенной с улицы неоновым светом, лежал труп мужчины: в проеме он был виден по грудь. Когда «наш» покойник съезжал на местную каталку, из прощальной ворвался истерический скрежет по металлу.

— А-а-а!!! завопила Вика и по-ребячьи затопала ногами.

Вика. Я отчетливо вижу, как мечешься ты в обеденный перерыв по улицам, несмотря на то, что в магазинах все знакомо; здесь молочный: детское питание, маргарин, сырки плавленые и вряд ли что интересное; здесь мясной: жир и кости, котлеты, которые разваливаются на сковороде, кочаны капусты, почерневшие с какого-то краю, и тоже — ничего нужного; обувной: резиновые сапожки-корытца, заставляющие вспомнить (почему именно ее?) Рину Зеленую, «румынки», туфли домашние, шитые серебряной нитью, с восточным орнаментом, даже сапоги, но такие, что страшно вообразить в них свою ногу. Я отчетливо чувствую вкус рожка с повидлом, который ты берешь, пытаясь утешить нечто, несносно закопошившееся в душе, или песочный коржик, обстрелянный орехами, который жуешь торопливо, ловя крошки ладонью. Я вижу, вижу, как ртутным столбиком перемещаются твои зрачки: голландские сапоги на ком-то, пальто кожаное на ком-то, кто-то в белом автомобиле, кто-то в окнах квартиры, — и он, может быть он, вот этот, шагающий навстречу, — о, нет, опять не для тебя.

ВОКЗАЛ

На перроне — безумный. Одежда как шелуха печеной картошки. Мнет клочок бумаги. Что-то бормочет. Различаю. Он противопоставляет себя диктору, в ее же лице — всему официальному порядку.

— Граждане, не сидите на цепях ограждений!

— Сидите, сидите, — лопочет безумный, и вдруг так громко, что его слышно на значительном расстоянии: — Рвите ограждения!

— Граждане, не ломайте скамейки и урны на территории вокзала!

— Ломайте скамейки, бейте урны, — бубнит он, массируя материал бумаги.

— Поезд из Гатчины прибывает к третьей платформе...

— Поезд из Гатчины не прибывает! Не будет поезда! Не ходите на третью платформу!

Моряк-полковник и женщина в розовом платье, с розовым лицом и в черном парике ведут окаменевшего курсанта с бакенбардами. Когда спутники его попеременно отпускают, руки ведомого гипсуются в воздухе. Поменяв хватку, они транспортируют хмельного дальше.

Милиционер хватает за локоть пьяного горбуна: так ловит в метро контролер не заплатившего пятак школьника. Сразу видно, что можно, в общем-то, и не держать плохо справляющегося с равновесием инвалида. Сержант разжимает кисть.

— Что?

— Ничего, — как-то не находится сразу блюститель.

— Почему? — отыскивает слово задержанный.

— Кыш отсюдова, вот так! — озаряет милиционера.

Вокзальный буфет переполнен, но едящих мало. В основном люди здесь передвигаются и осматриваются. Рядом со мной — немой. Он безвольно навалился на стойку, сладко отдавшись еде. Жуя, он, словно зверь, прикрывает глаза.

Какое счастье смотреть телевизор так словно бы нехотя ах опять эта скукота а сам уставишься и жуешь что-нибудь присланное из дома в ногах В НОГАХ разместился какой-нибудь тюфяк есть домино беломор советский спорт тетя Дуся Вика шприц на два куба кроссворд ночное чаепитие отражение.

Еще одна болтушка. Она тараторит непонятный текст, переходя от стола к столу и собирая пищу. Полиэтиленовый мешок полон. Она удаляется к окну. Спиной ко всем, вволю отдается болтовне. Голова по-сорочьи выполняет наклоны в стороны. Поворачивается в зал, будто ее окликнули. Лицо — простыня с брызгами ворованной клопом или регулами кровью на ней — губами алыми и воспаленными глазами. Конским хвостом пук волос, перекрученный у затылка. Глаза полузакрыты, в них — величие. Кто она: графиня, императрица? Встречаемся взглядами. Внимательно изучает, продолжая что-то монотонно приговаривать. Вращает головой.

Ствол подсолнуха не заканчивался празднично-воинственной гривой окаймившей соты семян и его большой рост казался нелепым сам он удивленно растопырил листья как же так зачем я рос да это выглядело нелепо до неприличия.

Вначале я понимаю, с ними что-то не так, проникаюсь радостным чувством оттого, что уличил чужую неоконченность, потом определяю: это босоножки, черные, они не застегнуты, точнее, расстегнуты, потому что данный вид приобрели в вагоне, когда хозяйка с приятным чувством села на скамью. Женщина утомлена. Она из тех, кто любит подшучивать над подругами, вернее, была такой по своему типу, теперь — все. Так дети усердно, но все же неряшливо чернят веки куклам. Потом игрушка теряется и висит пузом кверху в заболоченном пруду, тушь же, осмолившая глаза, делает их еще более наивными и удивленными.

Глаза растопырены, как у растерянного малька, пальцы сплетены. Я чувствую, что вполне могу задушить ее, она взволнованно в меня при этой мысли впивается. Я понимаю, что мог бы закончить не только ее век, а вот того, той, того, — все это быстро, с истошным криком! Сидящая ерзает, тревожно пролистывает лица в вагоне и вновь останавливается на мне. Я выключаю мышление, охватываю взглядом пространство вокруг «малька» и прыжками добираюсь до своего окна, за которым все то же: бревна, защищающие людей от внешнего мира, зелень, годящаяся для пищи.

ДАЧА

Большинство домов стало двухцветными. Заодно со строениями раздвоились территории садов. На обеих сторонах прибавились гаражи. В них, распахнутых, — как в конюшнях лошадиные снасти, висят цепи, резина, тросы, все это озаряется мутно-голубым светом, клокочет музыка, как из нутра автомобиля, так и вне его: из радиол, магнитол и прочей аппаратуры, притулившейся на стеллажах с нитроэмалями, фарами, бутылями.

Детьми мы гонялись за «москвичом», когда он, единственный на ходу, серый, круглый, словно чин в шинели, перекатывался по ухабистой дороге. На приколе стояла довоенная и, вероятно, дореволюционная модель «форда». Что было еще? Пара мопедов, за ними тоже неслись, как собачонки за кобылой, ребятишки.

И тут я увидел «москвич» — прах его. Среди бракованных паркетин и тарных досок, предназначенных огню, врылся он в землю. Он являл собой череп: нос отгнил, сквозь навсегда удивленные глазницы протрассировали антенны малины.

Вот и дача. Двор (половину его) запрудил огненный «жигуль». Водитель покачивается, усыпив мотор, то время, за которое на пороге дома возникает Юрка в тренировочном костюме, приветствует тестя и начинает производить разгрузку.

— Здорово, — приближается Юрка к забору.

— Ну как? — наваливаюсь я на штакетник.

— Сейчас разгрузимся, — он выбивает нам по папиросе.

— А.

После десяти лет без встречи. Юрка выглядит, как кот, угодивший в воду. Можно, наверное, погладить животное по переносице или у основания ушей: оно не замурлычет сразу, потому что перед тем, как расслабиться, ему необходимо несколько обсохнуть.

Он мечтал: десантные войска, благодаря чему станет непобедимым в уличных схватках; институт торговли, чтобы стать директором универсама, благодаря чему избыток в доме; жена-актриса, чтобы любить ее пылко, раздевать и укладывать спать. Он мечтал.

В теплице кто-то ворочается. Юркина бабка померла. Мать? Не слишком ли полна? Перегородила вход, рука козырьком, направляется к нам. Близко и настороженным голосом — кто я? — здоровается. Глаза косые, потому смотрит на тебя только одним, вторым же в сторону — что там происходит?

— Моя жена, — пригласительный жест в ее сторону. И далее, будто представляет мне двоих:

— Люда.

— Прокатимся до озера, купнемся, — угощает меня поездкой Юрка.

Я отступаю от забора, но удивленное «ты что?» и улыбку Юрка успевает разрядить неуклюжими движениями рук, в итоге вцепляясь в поперечную рейку и отжимаясь.

— У меня протез, — беру я даму треф, если это «козел», шестерку пик, если «шамок», шпагу Лаэрта...

— Я верх продал, — повертев головой, Юрка находит выход. Но здесь большее: обе наши жизни, такие нескончаемые еще недавно — коснись! — на выбор: роскошь, радость, здоровье, и вдруг, в общем-то, завершенные, — как сморщился он, может быть, это его отец щурится от пегого дыма, те же сапоги, тот же китель (дедов?). Неужели это все?

— Здесь магазин как?

Болван! Ну, почему не о том, но как легко стало Юрке — думал, не поймет иного, — понял и вздохнул легче, что не тронул: через месяц соберет плоды, часть продаст, тесть добавит — машина. Сколько вас, утешений, спешащих к нам, когда каморка нашей жизни внезапно разверзнет стену: посмотри-ка!

Я тоже хочу всего: велюровую тройку, квадро-комбайн, «тойоту». Я жажду любви, славы, бессмертия. Но теперь у меня только одна нога, правильнее — полторы, и что я способен вытворить, чтобы удивить мир?

Этого не будет никогда! Теперь я знаю: гнусное томление в очередях или еще более гнусное: пропустите инвалида, женщин, беспомощное подпрыгивание в течение сорока — пятидесяти лет. И НИЧЕГО ИНОГО.

— У тебя две ноги, а что ты можешь? — спрошу через пару часов, когда разольем остатки второй поллитры, белого или розового, наплевать. Юрка, еще закусывая, сместив нос к уху, на меня выкатится, тогда уже можно будет играть в полную силу, выражая тем не менее куда больше, чем оперевшись с разных сторон об ограду.

— Как? А это что? — наверное, очертит Юрка радиус своих владений, включая жену и дочку, тестя с «жигулями» и еще нечто таинственное, неизвестно, существующее ли, его великое призвание в жизни, и, сопряженные с этим, как само собой разумеющиеся, богатство и всемогущество.

— Ты, я слышал, пишешь рассказы? — так ранит он меня.

И я:

— Нет, нет, я об этом ничего не знаю.

ДОМ

Подобно тому как колдуны, исполняя ритуальный танец, вызывают дождь, — снуют с рассвета алкоголики по дворам и переулкам, материализуя своей энергией бутылку. Та же доля и мне — что еще? Я — сломан! Ничего, кроме правды! Как это будет? Воспоминания о предыдущем дне, предыдущей пьянке. Планы на текущий день. Поход к пивному ларьку. Идиотский разговор с идиотами. Завершение его: по рублю? День. Бутылки и закуска. С охмелением пробуждается озлобленность. Или так, по этапам: 1) Любовь ко всему сущему. 2) Ненависть ко всем и вся. 3) Вселенское горе. Где-то существует друг или был да это Юрка жившие в разных домах мы даже спали вместе да я сбегал ночью из дома тихонько вылезал через окно в сад крался и проникал на соседский участок Юрка ночевал на чердаке в сарае я подымался к нему мы курили и говорили всякие пакости я рос без отца мне нравились мышцы на Юркиных предплечьях. Да, существует еще кто-то, вроде как приятель: он льет гипсовых будд, используя для технических нужд репродукции «Джоконды». Если повезет, будут девочки. Может быть, будет жена. Пьяный, я изгоняю из дома жену. Девочка — очевидно, подруга жены. Мы выползаем из квартиры поодиночке. Мы забираемся в подвал. Вернее всего, мы наслаждаемся друг другом в парадной. После этого — добавка алкоголя у формовщика будд. Беседа. Думы о похмелье. А потом, что будет потом? От нее будет пахнуть, как от запревшей тряпки, зубы желты и поломаны, она радостно улыбается, заискивая, — нальют ли? Да, изо рта пахнет, как из недр уборной. И зубы, они ведь коричневые, и сточены, как у крысы на закате жизни.

Хочу чтобы все это оказалось каким-то страшным сном кошмаром я ведь никогда не болел слыл самым здоровым среди сверстников это потому что мама всегда предупреждала у меня развитие болезни как что заболит так она сразу спросит буду ли я есть таблетку я соглашался и ел прямо жевал а теперь предложи мне таблетку ни за что я ее просто выброшу.

Ржавые (наверное) цепи, что же еще; качаясь, звучат, и стон их, пульсируя по звеньям и опоре, передается камню и земле и маятником отмеряет мое забвение. Из всех движений ума и тела, что ведомы мне, отличаю направленное в мою сторону — кто? Зачем? Неизвестно. Вибрация, и только. Неуверенность, но рвение. Что же все-таки? Я жду, давно жду. Помню. Но что в том? Если бы сейчас... Ближе. И вот уже ясно: ко мне. Вариться в кипятке, пожираться муравьями — что это мне, отведавшему землю? Приди! В обмен на все муки — миг встречи. Что сказать? О чем? Что такое страх? О, эти грязные подошвы, шорох замшелых листьев, суета насекомых в кипе их и все то, что дальше, до меня, — как преодолеть, как сообщиться с фигурой, тень которой мазнула ультрамарином траву и камень? Остановись! Замри: слышишь? Я видел, как падала звезда, я загадал!

1981

АТТЕСТАТ

Пятилетний, в коротких штанишках на помочах, я шествую по Невскому. Рядом, конечно, должна шагать мама, мы всегда вдвоем: она посвящает мне все свободное от заработка время и даже то, что неизменно отведено третьей ипостаси — разносчицы телеграмм. Тогда я, обняв утомленную шею, поблескиваю глазами с ее плеча.

Если я не оседлал маму, то рука моя должна храниться в ее ладони, но я ощущаю землю и свою незакрепощенную кисть — где ты? Однако бедра женщин, которые обычно наплывают на мое лицо, стремятся к равновесию значительно ниже линии горизонта — здесь что-то неладно.

Я внимательно вглядываюсь в асфальт, хотя желание мое — всмотреться в прохожих, но, зная, что единый взгляд толпы примагничен ко мне, я прижимаю подбородок к груди и зыркаю по сторонам...

— Не пиши от первого лица, — отмечая пренебрежение — не свое — читателя (она ранимее меня!), с кривой усмешкой наваливается на спинку кресла тетка. Рука ее стиснута коленями, ноги вибрируют.

Когда пальцы мои, нащупав клюкву, давили ее, лицо изображало муку, а после, когда рука подносила содеянное к глазам, я плакал.

— У тебя опять получится вопль, — осязает волосы тетка: часть их заплетена в косички, отдельные участки завиты и — проседь, проседь. Ребенком я окрестил это империей...

Здесь было кафе: мать кормила пирожными, звучали сказки (непременно поучительные), официантка Тася, гардеробщик — инвалид с культей, замененной в будущем протезом, и улыбка его (улыбочка), и голос: «Видите...»

Я сидел на потертом стуле и прикидывал сумму, на которую потреблял: угощение качественнее общепитовского, но и дороже — его много. Появлению продуктов аккомпанирует табло калькулятора — оно люминесцирует, мне не избежать огненных цифр; 2 яйца, традиционно диетические — 13х2=26; в меню добавляют за варку и сервис, а подсовывают, убежден, по 9 коп., в столовой неизбежно минимум 30, вместо 18, а это, считай, еще одно можно проглотить, да на 3 коп. хлеба, или так: на копейку соли, на две — хлеба... соли, кстати, хватило бы на месяц, а с мучным тоже нечестно, буханку за 14 копеек кромсают на 20 кусков и каждый оценен в копейку, да еще начисляют по 3 коп. за два куска.

Я сидел на потертом стуле и вновь истязался испытанным ранее, когда мялся в очереди у стен кулинарии, мялся и читал судьбы. Когда мы двигались неспетым строем, мне вдруг стало жутко от всего, включая винтики на прилавке-холодильнике: фурнитура тоже оказалась причастна. Стало жаль себя, когда увидел все как оно есть на самом деле: пиратский глаз кассира, вдавленные, тройные, квадратные подбородки, куцые, будто об одной фаланге, пальцы, сжавшие мешки полиэтиленовые импортные с рекламой джинсов и автомобилей, кошелки холщовые (СССР) с мочащимися голозадыми детьми...

Я не уверен, что не присутствую в данный момент в некоторых прельстивших взор зданиях. Я, смотрящий, придирчив: здесь изменить цвет и ликвидировать четвертый, надстроенный, этаж — он нарушает гармонию.

Я, находящийся в домах, одинок и грустен: здесь кишит народ, бал, мне вроде бы весело, но я обманут, ее — нет, хотя, стоящая, не она ли? Щурюсь, догоняю во внутреннем дворе (статуи, фонтан), останавливаю и изучаю — нет; здесь — ни души, я — затворник, мотается пес, таранит руку, это — апогей скорби, и я готов зарыться в собачью шерсть, но — нельзя, я под окном незримых и вновь понимаю, что мне не пять, а близко к тридцати, и пока (надежда!) я не вывел категорию: мечтатель или неудачник.

Активно изучаю присутствующих. Это — две аспирантки, прижавшиеся к стойке у заветного окна; они читают допоздна, делят яблоко, спят вместе; асимметричный дипломант: поклевывает девиц («неплохо»!), перетасовывает бумаги, наслаждаясь не только укомплектованностью материала, но и проникая заодно в женскую физиологию; потряхивает ворохом (пощупывая аспиранток), снова перекладывает; невидимые инспектора отдела кадров под защитой плексигласа затаились (как щуки) в промежностях шкафов и сейфов.

— Скажите, мне имеет смысл ждать? — громко и никому, пощелкивая пальцами над рабочим местом инспектора 030.

— Есть право у человека в туалет отлучиться?! — басом (деланным) различается в неистовстве сирени (и это в самом сердце канцелярии!) опустошенное за ночь лицо.

В детстве я мечтал стать сумасшедшим — сумасшедшие не чувствуют боли. Жениться на медичке? Только не это! Я полагал, что меня настолько угнетет медицинская практика супруги, что я не изыщу ресурсов для половой жизни. Второе место завоевала работница УВД или КГБ. Третье могла бы заслужить государственная бюрократка.

Похаживаю энергично, не позволяя усомниться ни людям, ни мебели, ни самому духу делопроизводства в своей бодрости и решимости.

Первой проникает пирамида бумаг, следом очевидный кадровик, томясь бременем власти: «Кто бы пожалел?»

— Я за документами. — Стопы опережают голову, и мне легче.

— Студбилет, зачетку, читательский.

Сколько у тебя еще козырей?

— Нет. — Я уже не уверен, стоило ли тревожить безразличную мне жизнь отдела кадров.

— Из библиотеки — справку, из тридцать пятого — заявление с резолюцией Миневича о том, что у вас все потеряно. — И даже символика!

В коридоре фотовыставка к юбилею института. Шагаю мимо, но глаза ищут и находят. Подхожу. Почему именно это? За все годы функционирования факультета при всем множестве студентов. Голова Давида. Петренко Алла...

Сейчас я выскочу из квартиры, нажму на кнопку лифта, но не стану томиться — нет, пока он доберется, перепрыгивая ступеньки, я промчусь по лестнице черного хода, попав на девятый этаж, долечу до ее квартиры, вожму палец до боли в звонок и одержимо уставлюсь на дверь: очертания речи, догадка о поступи, дверь открывается, за дверью она, дальше, в глубь квартиры, на кухне — мать и тоже смотрит — четыре глаза изучают меня — я необычен — я как-то неловко поманю, вместе с нею шагнет мать, она тоже поймет, она вспомнит — так было, но остановится, закусит губу, улыбнется — мы все выразим радость, я шепну: «Я хочу тебя! Я хочу с тобой...» — я опущу глаза, снова подыму их: «Пойдем к нам...»

— Ты — маньяк, — приникает ко мне Ирина и, дрожа, всасывается в шею: фиолетовая плазма переливается в нее.

— Как всегда не о том, — перебираю невидимые локоны. — Мне ведь от них ничего не нужно.

Я все еще у стенда. Навстречу человек, опираясь на палки с подлокотниками: ботинки различны, ноги при перемещении настаивают на своей автономии. Именно это я открыл тогда, когда глаза, части лица и фигуры зажили сами по себе. «Почему у тебя два носа?» И снова взгляд на пожелтевшую хронику: доцент, пустой стул. Да, я тогда вышел.

Река, словно поверженный парашют, не покоряется границам парапета. Больше всего мне дорог сейчас пес: я обнимаю лохматое тело, я успокаиваю зверя: преодолеем. К реке одержимо влечет, и, отпустив пса — он не убегает, он втирается в ноги, — я перевешиваюсь через гранит, — рыхлое тело воды вскипает жилами, оно подобно карте, что на ней? Оно сокращается подобно клетке — мне не оторваться, зрелище манит: что под покровом, что за десант скрыт пеной? Волны как скалы. Неужели город гибнет? Накатывается вал. Я схватываю собаку и бегу, но куда? Здания закрыты, и за стеклами — никого. Никто не отопрет нам, и мы сгинем в бешенстве воды. Но кто там за дверьми — брат? Нет, не он. Это — я. Но все же ощущение братства. Ну как же, я и я — конечно, мы самые родные друг другу. «Ну что же ты, сколько можно, — с раздраженной заботой он, замыкая дверь. — Посмотри». Да, задержись мы на набережной, и — все. «Что у тебя в сумке?» — он, не повернувшись. «Это собака», — я треплю приосанившегося кобеля. «Ну, как хочешь», — он крутит головой — ну совершенно как брат, хотя это — я, допустим я-1.

— Налево, — произношу я-1. — Я в ванную.

— Я тоже, — присоединяюсь я.

Забавно созерцать себя со стороны — наблюдаю, как раздевается я-1. И тут до меня доходит: ведь я-1 — мальчишка. Сколько ему — лет пятнадцать? Он вдруг кажется мне неимоверно несчастным. Жажда утешить ребенка столь велика, что я приближаюсь, но вдруг иное захватывает меня, и я:

— А как это случилось?

— Ты все испортил, — отмахиваюсь от него. Я-1 пытаюсь открыть душ, но под рукой оказывается что-то иное, из иного мира и иной ситуации. Я-1 перевожу взгляд, уже вспомнив: это — занемелая рука покойника. Она желта и скрючена, как лапка дохлой курицы.

— В чем же моя вина? — недоумеваю я. — Ты сам открыл. — Но тут же ловлю себя на том, что, в общем-то, не в состоянии сообразить, где же я? Но наибольшая тревога за я-1, с ним-то что? Неужели все так, как мне почудилось? Как же спасти его? Я беру его за плечи, я шепчу:

— Неужели ты не можешь остаться? Неужели нельзя жить нам двоим?! — кричу я.

— Ты не понял? — шепчу я-1, коченея. Я-1 плачу. Руки, мои юные руки, мне не шевельнуть ими, они — мертвы, мне уже ничего не сказать ему, он так и не поймет. Так и не...

«Заблудиться нужно уметь, это — дар», — утешаю себя, все глубже забираясь по смутно-знакомым лестницам на этажи, по ним сквозь двери, по коридорам — в неведомые кущи вуза, как вдруг, словно пробуждение, — белый мрамор, зеркала — да-да! и белый рояль.

— Ты где? — простирает руки жена, чувствуя меня, незримого. — Чем все кончилось?..

Из залы попадаю на лестничную площадку, спускаюсь по ступенькам, похлопывая черные с золотом перила.

— У тебя сколько людей? — спрашивает спина (я — сзади).

— Моих — восемьдесят, — голосе из помещения. В нем свет, и дым вуалью стелется наружу. Мощное лицо оборачивается. Мелкие глазки помаргивают. Комсомольский значок. Молчание. — Ну так что? — из никотиновой пелены. — На повестке вопрос с пилотками.

— Сейчас, — производит шаг ко мне незнакомец.

Ударить или убежать? Последнее не от испуга, а от нежелания нарушать сюжет, навязанный не мною.

— Вам кого? — Это ко мне, и новый шаг. Физиономия благополучна, как мичуринская антоновка в корзине, — помню со школы: ботаничка трясла невесомый (давала подержать) муляж, повторяя несколько удивленно: «Полтора килограмма».

— Я за документами, — я, не колеблясь.

— Вам завизировать? — Секретарь щелкает, словно кнопочным ножом, авторучкой.

— Модест, что там? — В проеме организуется набросок, и вот уже композиция из двух фигур: близкий к квадрату с фруктами на плечах тощий, словно выдавленный из тюбика, возникший.

— Нет, я уже выбыл, — киваю, стремясь вниз.

— Выход перекрыт, — нависает в пролете яблоня. И будто падает плод, с подкашливанием: — Тупик.

За сложной системой оргстекла и алюминия старушки проводят чаепитие. Каморка тесна, и реальность спорит с иллюстрацией: художник вроде бы шутит над героем, рисуя жилище меньше его самого. Но, так же как в представившейся картинке, видимое убедительно и надежно, так и они: имеют продолжением руки плоскость стола, головы — ящик с ключами; сколько лет они просидят с блюдцами? Различаю голоса: сплетничают. Им, наверное, невдомек, что лепет их слышен за пределами бытовки, во внешнем мире, где старческий гротеск ваяет пороки невестки, соседки, сменщицы, начальника «караула».

Заранее шевелю пальцами для привлечения внимания, подхожу и громко и вежливо, хотя уже и вспомнил, как добраться, спрашиваю. Мы все улыбаемся, и та, что гардеробщица (номерки как бублики на карем шнурке), объясняет. Ей, кажется, понятно, что она первой начала меня утешать.

Натешившись информацией, удаляюсь.

Вахтерша: Бродит, как Савич.

Гардеробщица: И каждый день.

Две реплики — два выстрела: обо мне? Возвращаюсь и, минуя, бросаю взгляд: непрекращаемое чаепитие — пенсионерки так и сидят здесь до могилы, их меняют другие, и Смерть, запутавшись в клиентуре, гадает: брала?

— Это и есть их захоронение, — шлепается на плечо человечек со спичечный коробок.

— Постарайся понять: мне необходима цельность события, такая, что ли, система от А до Я, иначе легко запутаться.

Человечек: То есть свихнуться.

Я: Ты — Савич.

Он: Неостроумно. Хуже — пошло.

Я: Ну кто же знал. Прости.

Савич (шепотком): Хочешь жить сто лет?

Я: Двести.

Савич: Полтораста.

Я: Триста.

Он: Возьми.

Сворачиваю ладонь, выхожу во внутренний двор, размыкаю изуродованные пальцы: конфета «Каракум», сжимаю — пусто.

На плече чепчик от желудя.

Я убежден, что нынче успею все завершить. Мне кажется, что я не слишком заметен. Зайдя в корпус, отсчитываю зигзаги, необходимые (как очереди, обеденные перерывы, минуты до открытия, минуты бездействия и молчания торговца) для достижения искомой двери. Я озяб и взмок мгновенно — представилось, что библиотека закрыта. Впрочем, тут же стало понятно, что мысль не сегодняшнего дня, и испуг мой обернулся шуткой.

С влажной спиной я слежу, как вычитаются из библиотекарей части фигур стеллажами и столами, затем совокупляются в единое, как вдруг одна из девушек исчезает вовсе, а две другие, будто ведают мою точку зрения, замирают с изданием, листая. Представление это походит на графическую игру.

Привычно сутулюсь, но тотчас предполагаю, что здесь все должно протекать иначе — они многого не одобряют и не могут уподобляться тем, к кому попадают в зависимость вне этих стен, неопределенно пощипывая прилавок.

Я оценивающе меряю их, и это, сочетаясь с нераспрямленной спиной, рекомендует визитера как закомплексованного, преобразующего недуг в наглость.

Не смутясь отсутствием билета, Оля (ей подходит это имя?) штампует справку об отсутствии долга. Один — ноль!

Выхожу в коридор и тут же проникаю в недра «киоска» — что в нем? Среди кипы книг рассыпана и собрана бликами и тенями оконной рамы, решеток за окнами, ветвей и листьев, скользящих по стеклам, фигура киоскерши. Разброшюровывает тиражи. Закованная в одежды (что там, теплые штаны?), она смотрит на меня повелительно и зло, желая с ходу навязать свои идеалы. Но я не верю в созданный ею мир. Я сотворю свой. Да, не сейчас. Не сразу. Годы, тысячи картин. Они навяжут мое мировоззрение миллионам. Я верю. У меня есть силы.

В коридоре — недавний должник библиотеки. Он — рассчитался. Читальный зал, кефир, жена-сокурсница, двадцать копеек, степень. Или: стройотряд, сауна, водка, каратэ, халтура на кладбище. Или: родственник в Штатах, собственное мнение, биография. Или — все вместе и что-то еще. Или — вообще иное? А я?

Старается идти быстро, но не уступаю темпа и перегоняю девушку (маньяк) с сеткой. В ней: книги, вязание, апельсины.

Девушка (да как же так?!) другая — вдоль забора, границы стройки. Я — широким шагом, через ступеньи, по лестнице, ведущей к двери одного из корпусов, — но в него ни к чему, — и — вниз. Из-за колонны возникает девушка с сеткой, и почти рядом мы следуем до какой-то сугубо служебной двери, в которой канет. Кто там, страстный кочегар? Объятия в научно-фантастическом свете манометров под пересечением труб и арматуры. Взгляд на аквариум с рыбками (зритель!), взгляд «туда», стон. Торопливое поглощение принесенного пайка и его, истопника, многообещающее: «Больше не приходи». Постучаться?

Я навещал деканат раньше: не только в период учебы, а после, когда прекратил посещать факультет; интересовался, имею ли возможность возобновить занятия, отвечали — да, я удалялся. Когда я вновь визитировал институт, то «да» произносила незнакомая девушка, экспозиция дипломных работ менялась, стены красились в другой цвет, дисциплины переезжали в новые аудитории.

— Что-то сегодня одни отчисленные — обо мне и еще о ком-то, видимо о нем — поворачиваюсь к блондину с красным лицом (должник библиотеки): что же с ним приключилось? Фамилия? Мнется, словно ему срок помочиться; привык прятаться от людей, напиваться и иногда, в особые дни, отличаться назойливостью. Вместе экзаменовались. На сочинении шептал все слышнее и разборчивее: «Луч света!» Я мотал головой и улыбался — забыл шпаргалки.

Блондин покашивается на холст, явно приглашая посмотреть: я заметил живопись при входе, как и все здесь; я лишь притворяюсь рассеянным. Да, это тот самый Озим. «Мой Узбекистан». Так что же, мы станем завидовать ему?

— Только осенью, — откладывает просьбу об академической справке девочка. Зачем мне такой документ? И, устало и величественно: — Этот товарищ мне два месяца надоедал.

Она печатает. Он мнется. Я выхожу.

В коридоре знакомство с дипломными. Не торопясь (роль!) изучаю работы, бормоча: «Дрянь, дрянь». Один холст мне вроде бы надо признать недурным, но я оцениваю лишь порыв, родивший его. И только.

У выхода (входа) — списки разнообразных должников, абитуриентов, студентов, отправляемых в совхоз, пионерлагерь и пр. Когда-то в них.

Я — на площадке. В руке зачетка. Что это, слезы?

В фокусе сумка, опершаяся о ножку стула: «Я тоже не каменная!» — так, явно, восклицает, доказывая, имея, конечно, свои цели. Я понимаю ее сейчас, верю, открыв, — да ведь знал! — что и она спешит и нервничает, юлит, пресмыкается.

Не видно фигуры, и, равняясь с окном, опережаю головой туловище, направляю лицо к бойнице, хотя, еще не отворив дверь, знал, что инспектор здесь — застыла с того времени, как я покинул приемную, и разморозится только теперь, когда загляну, — ага! Смущена и, пожалуй, недовольна, только слегка, что даже странно близко к удовольствию, — я пропал, чего-то не сообщив, может быть (мне страшно!) — не пообещав.

Незначительные слова, и дальше: «Будет Стах!» Деталь! Столбенею. За стеклами, растрафареченными текстом, что-то творится. Там — невидимая с трубкой в руке, далее — провод и некто, а где-то уже зарождаются буквы: рябой грузчик с гематомой на виске, подменив ценник, торгует свиными сардельками; птице дали вольную, но она пока не улетает, а примостилась на дверце клетки, наклонив голову; девица не решила — идти к зубному врачу или провести время в кинотеатре, не зная, где может случиться встреча; старик — умирает; и все это сгущается и распадается, пульсирует, рокочет (что добавить?), вершится ради апогея цикла: «Будет Стах».

Должностное лицо обижено — я отвлекся.

— Потребуется паспорт. — Она не договаривает. Когда? В чем сейчас дело? Тем временем рука протягивает аттестат. Когда же она изловчилась вскарабкаться на антресоль за папкой с моим делом? Ведь не сейчас. Неужели? А если предположить, что не добыл ни справки, ни зачетки? Если подстроено, то что это такое?

Выходит и исчезает в дверях одного из отсеков.

Что они все, приезжие? Работают ради поступления в вуз? Или после окончания?

— Распишитесь.

Я проследил приближение и то, как листки в руках вздрагивают вместе с грудями. Она — сексуальна. У нее — двойная жизнь. Ей это нравится. Первая сторона бытия, «инспекторская», оказывается (сладостная неожиданность, не ставшая привычкой) оплаченной в половой, потому как в ней происходит накопление для второй.

— Скажите, а можно мне получить официальную справку, что я у вас отучился? — У вас! Таращу взор.

— Если вы хотите академическую с перечнем зачтенных дисциплин, то нужен запрос, и вообще это реальнее — осенью, сейчас (говори, продолжай, но только искренне, и я услышу нечто, да, именно теперь, в ряду никчемных построений: я не такой безумец!) наверняка ничего не добьешься.

— Да, это было бы здорово, получить такой документ. Да. — Взгляд, чувствую, чересчур наивен, перегнул — улыбается. — А вот вы заметили насчет восстановления? — Поднята бровь. — Это осуществимо? — бросаю в прорубь окна, замирая — обо что ударится фраза?

— Лучше всего обратитесь в тридцать пятый кабинет и побеседуйте с Миневичем лично. У вас прошло... слова достигли плотной среды, — ...более трех лет со времени отчисления, но если вы являетесь работником Министерства просвещения, то им, как правило, идут навстречу.

Нет. Не являюсь.

Время утекает сквозь беспомощные пальцы. Их искалеченность — не причина бездействия, лишь повод для оправданий. «Сколько я мог бы сделать», — отчеркиваю я формальной чертой бесплодность каждого года. «Я должен», — мне еще хватает дыхания на пустомельство.

— Что же вы не обратились раньше?

Что толку объяснять (и как?), что я прилетал и парил над корпусом, загадывая: там? Нет, там. Как объяснить мое нахождение в классе, когда сокурсники первый раз работали маслом — до чего забавно это выглядело? Можно справедливо заметить, что тогда я бился в горячке в тисках незаменимого Ганса, — да, это происходило в то время. Но я не...

Это не Миневич — у меня вроде бы нет сомнений. Я прокрался тихо, к тому же он, развалясь, слюнявил телефонную трубку, так что я возник внезапно и застал его врасплох. Неподготовленным жестом пытается поправить что-то в воздухе. Это оказывается ни к чему, если иметь в виду меня, но он ощущает наличие еще и иного. Мне бы следовало зайти раньше, — понимаю, — тогда бы констатировал действие, и все в аудиенции разыгралось бы точнее.

Беседуя, я не в состоянии уразуметь, существует ли путь к реабилитации, и мыслимая черта после моего вопроса: «Так я могу восстановиться?» — «Да» или «Нет» — не проявляется.

Некоторое время воспринимаю сидящего проректором, ради чего соединяю два абсолютно несхожих лица в единое: больше растягивается и оплывает физиономия исполняющего обязанности в пользу Миневича, потом ошибка в личностях пресекается, он, настороженно встретившись глазами, молвит: «Я — не Миневич».

Не видя лучшего выхода, решаю вести себя эгоистично и, нечто тараторя, удаляюсь, но тотчас разворачиваюсь, как обруч сжимая вопросительный знак: «Так я могу восстановиться?» — «Нет».

Когда город враждебен, я боюсь не добраться до дома, я боюсь, но город чинит препятствия, и я никак не могу добраться до своего дома.

Пожалуй, я вышел не туда, после сунулся не в ту подворотню и вышел не из предначертанной парадной на набережную. Булыжник и песок. Задницы плюющих в реку детей: «К всенощной!» — чуть не завопил я, сообразив, что слышимое — перезвон колоколов. Глаз заметался: подворотня и ворота деревянные, бесконечно раз крашенные, — настежь, вросшие в асфальт — им, огнедышащим, заливали их; старуха; приклеенная вампиризмом к стеклу: платок и... (чья-то картина?), как барельеф, лепка стенная (ее не должно быть!).

Меня часто одолевали странные сновидения. Собака. Пес погиб много веков назад. Во всем виноват я. Он понесся за мной, и его перерезало трамваем. Когда транспорт приближался, мне казалось, это еще не финал. Миг повис у вечности. Ной вроде бы вырвался из-под колес. Можно ли было что-то исправить? Его словно затянуло в омут. Он выскочил или нет? Я не смог сообразить. Я понял, что слышу вой. Я заткнул уши. Я помчался проходными дворами. Я стал задыхаться и сменил бег на шаг. Я оказался у залива. Здесь мы купались с ним. Мы жгли (возьми себя в руки!) — я жег костры. Пес, что он представлял собой? Что он значил?

Я все помню. Людей. Дома. У меня было преимущество. Существовало два исхода. Он — там или — дома. В сумерках я появился из подворотни. Ной лежал между рельсов. Он — жив! Только не спеши, а то все испортишь! Его не увлекло под колеса! Ну, может быть, задело, толкнуло. Да, это уж точно, но не столь страшно. Я приближался. Контур пса меняется. Я — обманут! Песком засыпанные останки. Выбилась шерсть. Вьется. Мысль — откопать. Или просто окликнуть. Реанимация. Трансплантация. Что я?

Последующие дни преобладал смех. Повествуя о смерти, я стебался. И вот те же ворота, та же перспектива, может быть тот же день. Может быть, Ной рядом, и сегодня ничего не случится.

Брюки и кудри (я составляю тебя), этюдник, метафизически отяготивший плечо.

— Постойте, — начну я. — Постой. Я доверю тебе чью-то жизнь. Когда мать целовала его щеки, губки, ягодицы, подбрасывала, ловила, то же проделывал отец, и оба называли происходящее счастьем, то он, голенький, становился неожиданно задумчивым, и в глазах его маячило нечто, знание иного возраста, опыт зрелых лет, и родители, встретив мудрость, терялись, по инерции продолжая радость, но останавливались и созерцали его, размышляя — было ли у него что-то раньше? Трехлетний, он стоял на краю парапета и неотрывно следил за мусором, плывущим по течению...

— О ком вы? — попытаешься ты вспомнить.

— Сейчас я не назову наверняка, но после, может быть, вспомню его точное имя.

Архитектура града еще просвечивает сквозь фигуру, но я уже ревную к размалеванным картонкам в фанерном коробе.

— Да, но зачем? — попытаешься ты защититься от странных воспоминаний.

— Только не говори, не произноси слов, молю тебя, я попробую напомнить, как в детстве (было это?) орал от отчаяния, горя и злости, вожделения возможного и — утраты, утраты: воздух хранил волнение и запах, глаза различали контур — она только что прошла, кажется коснулась меня, и, умилившись моей стряпне в песочнице, неуклюжим манипуляциям железными формочками, призвала к иному. Юношей я заглядывался на египтянок, пил дешевое вино и пел с надрывом, стариком я мямлил: «Это еще не все, я еще встречу...»

— Это все нормально. — Улыбается Ирина — снисхождение и материнство, но по сути — другое: ее страшит скольжение по желобу, она видит, как тщетно цепляются конечности обреченных: милая, она хочет обрести силу...

— Но дай мне вспомнить утро с пузырями солнца сквозь тучи, когда стриж, стремясь, отсек проводом крыло и, упав на гравий, бился... и вечер, когда предметом своей страсти я избрал огрызок газетной страницы с фрагментом: стиснутые кулачки прижаты к маленьким грудям, узкие трусики, неаккуратный лист, на выброс, верхняя часть лица отсутствует, только губы в упреке кому-то, посягнувшему на беззащитность. Она сразу стала моей, я защищал ее от коварных преследователей и, израненный, молитвенно прощался с ней, избавленной.

— Так это была... — не выдержишь ты, сжимая мою руку.

— Ну потерпи еще: я привык бродить, казалось, без цели, как сам считал вначале, но как-то понял — цель есть нечто, не оформляемое речью, из бесчисленных составляющих чего были угаданные — тень, луч, возглас, и таящееся — в листве, за поворотом, в окнах. Я тащился по раскаленной пустыне, там негде было укрыться от смертельного зноя, но, иссушенный и обезображенный ветрами и недугами, убедившись, что на планете для меня не существует ни клочка суши, проваливаясь в бездну, пробуренную водой в своей же массе, я немел, предчувствуя, и скоро убеждался, что за пеной в столбе брызг рождается радужный лик.

— Почему мы не побеседовали об этом раньше? — услышу я голос ушедшего Учителя и, после паузы, обниму тебя за плечи.

— Ты понимаешь, у меня нет ни одной картины маслом, но это в сущности не так: отсутствие их не абсолютное — они почти материализованы, хотя произнес и убедился — нет ни одной картины маслом.

— Но кто же ты? — резко воспрянешь ты (этюдник стукнется о колонну Казанского собора: Невский так же гудит — что можем мы? Старуха на мосту хищно исследует ворох голубиных перьев: где же мякоть?)

— Ни разу нельзя обойтись без мертвечины, — очнется критик.

— Я — пятилетний мальчик со змеиной головой: мольба и страсть — согрей и полюби, дай припасть к своему сердцу, и я уйду, оставив в тебе свой яд, но не предам имя. Не назову.

— Почему ты стал таким? Мне жалко...

— Когда каждый кусочек моего тела был предан пороку, когда я не искал разврат, а бежал его, когда я просто бродил по кладбищу, когда, наступив на тень, я вспоминал, да, когда очертания случались похожими, когда любой эпизод... когда прозой и живописью становилось все видимое...

— Что же тогда? — спросишь ты, готовая слушать.

1982

ГОЛОВА ДРАКОНА

20 число. Колизей фонтанирует иллюминацией. Олимпиец, конечно, в трусах. Так и есть: на фигуре, якобы парящей на траверзе входа, подразумевается дефицитный хлопок.

Ввиду нарушения толкования суммы буквенных знаков, мне оказывается сложно дифференцировать свое отношение к обилию милиционеров. Там, где собрались люди для того, чтобы побаловаться эстрадой, это должно удивить. Но что меня может удивить? Меня, как и прочих. Мне не в диковинку очередь, измеряемая от минут до конца жизненного срока. Меня озадачит отсутствие толпы за мясом или туалетной бумагой, джинсами или лицензионными пластинками.

Итак, меня (условно) не удивила многочисленность стражей порядка. Я независимо поднимаюсь по ступенькам. Вхожу в первую, вторую прозрачную дверь.

Стоп. Я оборачиваюсь из будущего. Дерзкий взгляд пенсионерки в синтетической куртке. Пристальное изучение билета, брезгливое, но энергичное отрывание «контроля», безразличное, ввиду внимания к ожидающим проверки, втирание бумаги в ладонь.

Стоп. Администратор покашивается, будто ему необходима поддержка. «Я же вам объяснил: там!» — и вновь взмах рукой по неопределенной траектории.

Сколько ненависти. Как они несчастны! До чего убоги — и достойны ли сожаления? Ведь моя жизнь обокрадена за десятилетия до рождения именно этими беспородными безбожниками..

Начнут, как повелось, позже обозначенного часа, и я успею в уборную.

Комфорт и чистота. Простота интерьера позволяет лаконичную уборку: достаточно направить струю шланга.

Отвлекшись от писсуара, я замечаю милиционера и чувствую себя тотчас неловко, хотя не нарушал правопорядка. Он изучает меня из кафельной кельи, и я рад, что готов покинуть помещение.

Водружаюсь, возможно, не на свое место, но по данным обзора мое уже занято. Это обстоятельство обнадеживает возможной раскрепощенностью.

Минуя ряды, стреляет глазами Длинный. Он фиксирует мою воздетую руку, и мы уже рядом.

На сцене — ведущий. Юмор для масс. Наставления к овациям. Первый номер. Оригинальный жанр. «Они во втором», — отвечает на мой тычок Длинный. Аплодисменты, и вновь конферансье. Утомительная прелюдия. «Александр Розенбаум». Зал доволен.

Несколько лысый человек с усиками. Он далеко, и перископ ассоциаций сообщает, может быть, не точное: Окуджава, Евстигнеев, Басов. Еще в гульканье ведущего я уловил неискренность. Теперь она очевидна в «самовыражении» автора-исполнителя.

«На пленке еще кое-что можно слушать», — дублирует мои мысли Длинный.

Зал бьет в ладони. Много ли им надо? И от кого они теперь могут ждать большего? Вместе с акциями оригинала растет капитал посмертных пайщиков. Банальный образец мимикрии.

Неутомимый клоун. Реклама к обещанным дебютам. Цветок и бабочка. Не все удачно, и в луче софита мелькает то ладонь, то, предположительно, лоб. Ляпы в исполнении еще больше умиляют аудиторию. «Освистай, если хочешь умереть», — сообщаю Длинному. Он с шумным вздохом откидывает голову и медленно опускает кулаки на колени.

Затейник балагурит. Нечто уже совершенно загадочное. Отработанными штрихами вносится ясность. Оркестр телевидения. Возникает девица в балахоне. Песня о кубике Рубика. Я угадываю, что это дочь, по голосу и манере. «Это все — их», — шепчу я в нервное ухо. Сосед матерится и жестикулирует. «Обрати внимание, какой расчет, причем его выполняет сама жизнь, которая адаптировалась к трехголовому дракону. В первом акте — вся некондиция переблюется, начнет возбухать, глянь-ка, сколько ментов. Машутка — их любимица». Длинный имитирует позывы.

Мы гордо огибаем ряды. Энергично спускаемся к выходу. Длинный впереди.

До конца выходить нельзя, — без предисловий упирается в его грудь капельдинерша в нейлоновой униформе.

— А если мне надо? — разводит руками спутник.

— Никаких надо. Когда положено, тогда и выйдешь, — обнаруживается милиционер.

— Вы, наверное, перепутали: входить нельзя после начала мистерии, — пытаюсь я обратиться полояльней.

— Ты сейчас в другом месте будешь шутить.

— А почему на ты?

— Я сказал — назад!

Мент пытается провести Длинному секретный прием для конвоирования. Робкие реплики возмущения с флангов: у стен — те, кто пытался выбраться из зала до нас.

Я оборачиваюсь в прошлое. Нужно было перечеркнуть дальнейшую биографию свободного (условно) человека и выразить менту искреннее отношение посредством оперативных ударов. И вдруг случилось бы так, что ранее не выпущенные решились бы присоединиться.

Или: расправа и побег. Блюститель охает на полу, а я исчезаю за кулисами.

Но после этого...

А я мог бы переждать в какой-нибудь шахте или декорации.

— Если вам необходим человек, давайте я с вами пойду, — предлагаю себя.

Однако мент все же воскресил фрагмент из техники захватов и приник к Длинному, словно криминальный любовник. Я вынужден его отъединить. Я становлюсь между ними.

— Что мне, на тебя делать? — не унимается спутник.

— Сейчас поговоришь, — напрягается мент.

— Иди в зал, — бросаю Длинному через плечо.

Мент рыпается. Но я неизменно на его пути. Длинный исчезает. Я более не препятствую. В зале ему, вероятно, запрещено без чрезвычайной надобности отрабатывать борцовские азы. Он топает ко мне: «Пошли!» Я не противлюсь. Я ничего не совершил. Я всего лишь хотел выйти из зала.

Пусть зависнет в вечности ролик из моей жизни. Стиснув в самбистском захвате ветхий свитер, мент препровождает меня в пикет.

Я не помышляю о контрмерах. Как вели себя другие в подобных и гораздо более унизительных и опасных ситуациях? «У человека всегда можно отнять что-то еще», — кажется, так. И у меня, оказывается, накопилось достаточно, чтобы дракон мог вволю поизгаляться. «Учитель, незримый, я подчас отрицаю Тебя, но, может быть, Ты все же существуешь. Дай знак, ободри — я раздавлен».

В дверях штаба ДНД курсант изображает конвоирование. Я озадачен. Этап два — мгновенная метаморфоза. Мент обиженно таращится на сидящего за столом капитана. Впрочем, я скверно ориентируюсь в чинах по звездам и прочим знакам отличия. Я так обычно и пытаюсь определить чин: считаю звезды и вспоминаю, по скольку их должно быть у кого, начиная с младшего лейтенанта.

— Хулиганил, орал, мешал представлению, — скороговоркой шинкует мент. Лай превратился в скулеж. — При задержании матерился, оказал сопротивление.

— Да что вы такое говорите, я пальцем вас не тронул и слова грубого не сказал, — я привстаю.

— Сидеть! — жмет мне на плечо мент с чубом. Мой взгляд блуждает в поисках легендарной шашки.

— Слышь, парень, — отягощает рукав пьяный сатир, — слышь, сядь на место.

— Сопротивлялся?! Напиши, как: хватался за мундир, пинался? — Одновременно старший по чину перекладывает телефонные трубки, нажимает клавиши селектора, цыкает на прочих задержанных.

— Да, рвал шинель, лягнул меня несколько раз. — Чудится, мент готов разреветься. Он продолжает причитать, заполняя бланк рапорта, а после — второй, на изначально чистом листе. Я обращаюсь к ним без ориентации на звание, развожу руками и мямлю:

— Да что же это, товарищи, да если бы хоть что-то такое.

Роль гнусна, но мне уже несколько жутковато — что совершат со мной серые пугала?

— Послушайте, что вы пишете, я же ни в чем не виноват, я просто хотел выйти из зала, я взрослый человек, отец, литератор...

— А я — коммунист! — Аргументы всасываются в черную дыру Учения.

Приближается рябой мент и начинает хлопать по плечам и ребрам. Да это же обыск!

— Что у тебя здесь? — замирает он в районе голеней.

Сапоги.

Искренне улыбаюсь. Мент остолбенело упирается в мою обувь. Сапоги чешские, недорогие и вряд ли могут представлять для мента ценность, но они на мне, и хотя всего лишь первый день, всего пару часов, но они уже заряжены моими флюидами. Впрочем, они могли показаться ему принадлежностью к какому-нибудь из трехбуквенных ведомств.

Мент уставился на обувь, и я вспоминаю Руслана, я обращаюсь к прочим источникам — убийство за сапоги!

Руки дергаются вниз. Неужели я намеревался разуться? Мент презрительно меряет меня взглядом.

Среди сидящих — брань и ссоры. Сосед в шубейке пытается через меня ударить мальчика в аналогичной одежде.

— Фамилия?!

— Скоба.

— Будешь выебываться, отправлю в вытрезвитель, — грозит кулаком Четыре Звезды.

Его отвлекает возня. Доставлены двое. Дрались. Выясняется, один из них — курсант военного училища.

— Что он тебе сделал?

— Куртку разорвал, — чеканит курсант.

— Пиши на возмещение ущерба.

— Да он же мою девушку... — разевает рот гражданский.

— Сядь. Быстро сядь! — толкает его полный возмущения мент.

Дежурная по залу щурится, она ищет второго.

— Послушайте, — начинаю я.

— Куда?! — толкает в плечо русоволосый с улыбкой. Растягиваю в ответ рот: я готов стать подобострастным, лишь бы вырваться из адского круга.

Прерви хронику, начнешь вновь с красной строки. Вспомни, не присутствовало ли в тебе кроме страха и любопытства тайной веры — все обойдется? И не благодаря невиновности, а в силу проверенной непотопляемости?..

Я вновь изучаю присутствующих. Менты из породы развращенных земледельцев. Точнее, из тех, кто занял места земледельцев, истребив истинных.

Среди задержанных — превалирование кричащей нестандартности. Оба соседа в ложных мехах кипят от энергии. Их невоспитанные тела буквально трясет от гнева и ужаса. Я любуюсь ими, не теша себя надеждой, — они не гарантированы от роковых шагов. В их мозгу заложена модель распада.

Мальчик из семьи торговых работников доказывает о свою непричастность к правонарушению. Мне трудно описать, как это определяется, но, согласитесь, в наше время принадлежность к любому клану чувствуется моментально. Подростка насильно усаживают. Почему им спокойней, когда все сидят? Боятся побега?

«И снится нам не рокот космодрома...» — шипит из дистрофичного динамика второе отделение.

Заволакивают пьяного парня. Дружок соседа справа ухитрился смыться, и добычу усаживают на пустое место. Парень ехидно улыбается.

— Что? — словно по телепатическому зову, наклоняется мент.

Парень демонстрирует удостоверение постового милиционера.

— Дай сюда, — протягивает руку мент.

— Не тебе, — парень водит пальцем и прячет удостоверение.

— Товарищ подполковник, — обращается мент к вошедшему, — тут наш попался.

— Сказано было — своих не брать.

Высший чин понимающе смотрит на удостоверение.

— Больше не напивайся.

И к подчиненным:

— Армию и флот тоже не брать.

— Товарищ подполковник, — вопреки вето распрямляюсь и подхожу к высшему здесь чину. — Со мной произошла ошибка. Я не оказывал сопротивления и...

— Фамилия. — Взгляд на волосы. Пятнадцать лет зад их можно было безнаказанно обкарнать. Можно было исполосовать брюки. Можно было оставить меня наедине с боевыми сверстниками.

— Вокинжеков.

Две Большие Звезды тасует рапорта.

— Так вот же подпись свидетеля. Это сроком пахнет.

— Да я просто хотел выйти из зала.

— В отделении разберутся.

Вталкивают девицу. За ней следует молодой человек. Она с порога начинает орать на ментов, требует немедленно врача ввиду сердечного приступа. Менты хохочут. Молодой человек деликатно удаляется.

— Ты сам пьяный, — отстраняет девица мента. — Дайте мне позвонить. Я могу умереть!

Хохот, брань, хохот. Задержанные стебутся, Скоба резюмирует: «Дура!»

— Кто ей дал контрамарку? — голос из-за мундиров.

— Кто тебе дал контрамарку?

— Я вам не собираюсь отвечать!

Четыре Звезды покачивает головой.

— Дай сюда сумку, — вырывает предмет у пьяного мальчика чубастый.

— Что это?

— Кимоно. Я дзюдо занимаюсь.

— Тебе в отделении покажут дзюдо!

— Этого тоже? — обо мне мент.

— Да. Второго дать в помощь? — ухмыляется капитан.

— Не таких бугаев доставлял.

— Да я же ничего не сделал. Ну как так можно?!

Мы поднимаемся по лестнице.

— Наверх? — недоумеваю я.

— Да, наверх, — будто бы я о чем-то проговорился, повторяет мент.

Выходим на плац. Меня запихивают в фургон. Но почему же мы подымались? В какой точке комплекса меня затолкали в машину?

Посмотревший на мои сапоги сопровождает нас в фургоне.

— Ты что, твою мать?!

Я ненароком прошелся по его ногам. Он, может быть, ожидал нападения, обознался в ситуации, но не был бы шокирован побоями, и тон его странен.

Большинство мальчиков из пикета — здесь. Куда нас везут? На расстрел? Теперь моя очередь метаться в неведении.

Напротив мента расположились два дружинника. Для поддержки? Для контроля общественности?

— Курить по одному! — командует мент. — Первыми курят товарищи дружинники, потом по очереди. Что я сказал?! Сейчас курю я! — мент замечает у себя сигарету. Он на той стадии опьянения, когда искусственная бодрость сменяется флегмой. Однако мент борется. Его долг — доставить партию нарушителей в отделение, а потом, вплоть до утра может быть, еще и еще блистать всеми доблестями эмведешника. Неизвестно, хорошо или плохо окажется опорожнить еще стакан-другой, хотя, появись такая возможность, он ни в коем случае не откажется.

— Всем сесть! — багровеет мент. — Я что сказал! Я мужик добрый, но если меня разозлить, тут уж никому не поздоровится. — Он с озорством оглядывает нас.

— В отделении на Гужбанской знаешь как пиндят! — смеется мальчик.

В гомоне я оплакиваю эпоху дуэлей. Я вызвал бы после всех пертурбаций каждого из ментов и смыл бы незаслуженный позор в равной схватке.

Я молю о войне или хотя бы аварии. Я взбешен и испуган, заинтересован и расстроен, но более всего — бессилен, и это невыносимо.

Они будут причинять мне боль и травмировать мое тело — издеваться над тем, что я созидаю и воспитываю.

15 суток — это: товарищеский суд, лишение премий и тринадцатой, позор и новое мнение.

У меня единственное средство. Я обращаюсь к высшим силам с просьбой провести меня сквозь это испытание и отпустить в мир до истечения суток.

Нас конвоируют в отделение. Я ощущаю исполнение определенного ритуала на каждом этапе сегодняшней пьесы. У меня отсутствуют статистические данные для выводов. Впрочем, все шаманство ментов имеет целью уничижение личности задержанного — это очевидно.

Нас рассаживают в приемной. За столом — средних лет с сонным лицом. Я почему-то не помню, что было прикреплено к его погонам — звездочки или лычки. За пуленепробиваемым оргстеклом — ожиревший богатырь с усами Поддубного. У него вроде бы мерцало сколько-то звезд.

Пока не началось дознание и очные ставки, признаюсь, что, несмотря на полную непричастность, в редкие дни я сам мечтаю о высоких знаках отличия. Чур!

Влекут сердечницу. Она тщетно артачится. Я предлагаю ей свое место. Она вроде бы не оценивает неуместной галантности и плюхается на стул посреди дежурной.

Я, в общем-то, наращиваю и компоную излагаемый материал: не все умещают рамки рассказа, и в него не вошло (не войдет) то, что было (или не было). Вкратце о данном моменте: общий гул, окрики, осторожный стеб, задержанных разъединяют, уводят, из соседнего коридора слышны гаммы возмущения. Наследник торговых работников передает своему соседу зажигалку.

— Вы думаете, вас здесь будут грабить, — замечает манипуляции усач. — Вас здесь не собираются грабить.

Ребята смущены. Предмет возвращается хозяину.

Девица не желает угомониться. Она требует медицинскую помощь, восклицает диагноз, рвется к телефонному аппарату. Ей сулят камеру. Их — две. Первая обозревается не вся через смотровое стекло, но в ней, видимо, ни души. Во второй — маломерной, не по славянскому гостеприимству, — скромно сидит прилично одетая особа. Воспитанный официальным так называемым искусством тотчас угадает именно в ней наиболее коварного рецидивиста. Я не представляю, в чем ее вина. На языке сохнет вопрос к ментам, но обращение «скажите, а эта женщина...» и так далее прозвучит чересчур наивно, и я продолжаю фиксировать материал.

Девицу определяют в камеру.

— Люся, научи ее, как себя вести, — несколько по-родственному обращается мент к загадочной персоне. Может быть, она посажена для урезонивания крикунов?

Девица плюет в милиционера. Он отскакивает, смеется: «Ну, еще разок!» — и шагает в камеру... Плевок. Мент выходит и захлопывает дверь.

Я вспоминаю о молчаливой клятве, данной непокорной девушке. Я тоже клянусь охмелевшей истеричке запечатлеть в документальной прозе непредвиденные мытарства. Клянусь и улыбаюсь тому, что оба мы — гномики по сравнению с духом привидевшихся стоиков.

Самое страшное все-таки смерть, но я согласен выбрать ее, лишь бы не физическая расправа. Смирюсь со словесной грубостью, но не стерплю насилия. Признаться, меня в детстве столько били, что я неуправляем после пощечины. А вдруг стерплю? Это ведь надежда на благополучный исход. Их умение раздавливать личность послужит анестезией. Что у меня, собственно, имеется? Вера, идея? Так, если всерьез. Впрочем, это и составляет их первоочередную задачу: чтобы я осознал себя ничтожеством, тогда со мной можно обращаться как заблагорассудится. Мертвецы, вы ищете ахиллесову пяту? Полагаю, сегодня она не обнаружится.

Дежурный подзывает по очереди к столу, или просто громко произносит фамилию с места, или не спрашивает повторно данных, а тычет пальцем в рапорт как бы в назидание третьему, видимо ассистенту, также усатому, только «по-польски».

Скоба просится в туалет. Я тоже не прочь, но они могут заподозрить в этом намерение убежать, и я остаюсь в нерешительности.

Мент вводит толстуху с алкогольно-проститутским брюхом и мужичка-сутенера. Толстуха матерински оглядывает аудиторию. Мужичонка (такими обычно изображают шпиков III отделения) ищет правильный стиль поведения.

Прощупывание и ликвидация шарфов и шнурков.

— Да ты думаешь, я из-за такого пустяка на суицидную пойду? — сценически оскаливается толстуха.

Ее приглашают в маломерную камеру.

Приводят Скобу. В коридоре маячит баскетбольного ГОСТа экзекутор, в штатском. Прикрывает дверь. «Инспектор уголовного розыска».

Скоба просится домой. Менты потешаются над его наивностью. Скоба возмущается. Ему грозят рукоприкадством. Табличка «Инспектора...» изменяет проекцию вместе с дверью. Выглядывает низкорослый экзекутор в штатском. Скоба просится в камеру. Женщин перебазируют в просторный карцер. Скобу вкупе с сутенером — в малогабаритный.

Я заявляю насчет туалета. Ассистент препровождает меня. В дереве высверлена дыра. Пусть он подойдет, приблизит глаз, а я ткну... пальцем.

Возвращаясь из гальюна, различаю гул ударов. Кого-то уже пустили в обработку? Шум несется из большой камеры. Наверное, Люся с толстухой преподают уроки смирения сердечнице. Нет, это она сама колотит сапогами в дверь и поносит ментов.

Несовершеннолетних по одному отпускают. Поклоны благодарности.

— А можно вернуться на концерт?

— Оттуда вернешься сюда!

Мальчиков из коридора запускают в холл. Сидящий негромко общается с каждым.

Выпускают Скобу. Урожай из комплекса сократился пяти человек. Девица, дзюдоист, Скоба, некто пьяый и я.

Из камеры стук. Брезгливая маска толстухи. «Она сейчас задохнется». Мент забегает в камеру и за меховой ворот выволакивает, будто нашкодившую кошку, девицу. Она блюет влет. Мент запинывает ее в клозет.

Богатырь продолжает меня исследовать. Он прохаживается наискосок по дежурке, облокачивается на стойку у стола младшего по чину. Под галифе колышется бабье бедро.

«Слушайте, мы же русские люди!» Нет, не так. «Ребята, я могу вас спасти!» Не то. «Сейчас вы скоты, но я...» Ну уж!

Не пора ли вытянуть фант одной из теорий. Например, о том, что человечество группируется на три части: волки, овцы и всеядные. Так что же, овца? Или волк на псарне? Тогда натянем поубедительнее кудрявую шкуру.

Мой теперешний арсенал? Сугубо диверсионные атрибуты: зрение, слух, память. И — голос. Разумеется, после, когда выберусь из выгребной ямы.

Меня, в целом, утешает мой дар, у большинства нет и этого, так чем же им оплатить заботу?

Богатырь манит пальцем из-за слюнонепроницаемого плексигласа. С ученической готовностью и собачьей покорностью захожу в отсек. Он сидит (живот между колен) — я стою.

Богатырь: Как же ты так?

Автор: Да я ничего, собственно, не нарушил. Я просто:

Богатырь: А это?

Автор: Он не разобрался в ситуации. Разве я похож на хулигана? Я практически вообще не пью. Да чтоб я когда-нибудь позволил себе что-то такое...

Богатырь: А это?

Автор: Она очень спешила, и ей было не до объективности. Вы понимаете, я ведь не гопник из подворотни. У меня семья, дети.

Богатырь: Сколько?

Автор: Двое.

Богатырь: Деньги на штраф есть?

Автор: Как назло одна мелочь.

Старший по чину рвет рапорт. Я рад.

Богатырь: Подойди к нему. Запиши со слов и отпусти.

Автор: Спасибо! (Поклон.) Спасибо большое. Вы не представляете, как я вам благодарен.

Я не видел его лица. Я повернулся спиной и подошел к младшему по званию.

Он: Сядь.

Я (уклоняясь от перегара): Спасибо.

Он: Вокинжеков Петр Владимирович.

Я: Валерьевич.

Он: Пятьдесят третьего года рождения, проспект...

Я: Так точно. Квартира двести восемьдесят пять.

Он: И не стыдно тебе?

Я: Ужас как стыдно, буквально готов повеситься. Вы знаете, я ведь ничего не совершил. У меня брат в МВД служит. Я всегда уважал милицию. Я и работаю рядом с Речной милицией. Со мной в группе ребята из Речной учатся. Меня в жизни никуда не забирали.

Он: Где учишься?

Я: В Речном училище.

Он: А если сообщим о твоем поведении?

Я: Так я же...

Он: Придешь в среду.

Я: На собеседование?

Он: Да, принесешь.

Я: Что, характеристику?

Он: Слушай, мы же мужики. Я по закону обязан тебе согласно рапорта оформить на пятнадцать суток за хулиганство.

Я: Да я же только...

Он: Я там не был. Ты все понял?

Я: Сколько?

Он: Ну уж ты сам подумай. Только никому не говори, что здесь был. Жене не говори.

Я: Да что вы, она умрет, если узнает. В среду во сколько подъехать?

Он: Когда сможешь. Мы сутки дежурим. Если меня не найдешь, отдашь ему. Все равно кому, понял?

Я: Да.

Он: Только никому не говори.

Я: Да что вы, конечно, зачем же я буду трепаться? Вы меня так выручили, спасибо сердечное. До свидания.

Он: До свидания.

Я: Спасибо вам.

Еще раз прощаюсь с Богатырем. Трое задержанных сидят на спаренных стульях. Девица дремлет в карцере. Я прощаюсь с ассистентом. Я на пороге.

Младший по чину благодетель — в дверях: «Так ты все понял? Никому не говори. Жене не говори. В среду придешь». Китель распахнут. Мерцает папироска. Меркнут погоны. Я удаляюсь.

У них отсутствует чувство меры. Они алчны. Я даю, он возмущается, топочет ногами, составляет с Богатырем документ, и вдвоем напрягают меня возвести взятку во вторую степень.

«Из-за случая нельзя обвинять систему», — начинает мама. «Сколько раз мы тебе внушали — ни во что не вмешивайся», — ворвется в исповедь сестра.

Может быть, сходить в церковь? А если священник куплен? Так оно наверняка и есть.

Обратиться в «Человек и закон»? Все синхронно изложить. Со мной отправятся сотрудники. Снабдят меченой купюрой. Я вручу ее одному из двоих. Лучше младшему, поскольку он, наверно, обычно сшибает. Младший сразу расколется. Что у него за душой?

Сейчас же поеду в Большой дом. Или предварительно проконсультироваться с адвокатессой? А нельзя ли найти опеку в лице клуба? Что, если сейчас позвонить жене, чтобы она телефонировала в отделение, поинтересовалась, где я: якобы вместе ходили на концерт и кто-то ей сообщил там или позвонил после, что я задержан.

Может быть, не носить денег и просто все забыть?

Может быть, использовать сюжет? Неудача или удача? Не я ли маялся отсутствием за последние недели «творческих командировок»? Ожидаемая в отделении плата — это как бы за билет. То, что не ублажил слух «Землянами», — не напоминание ли о миссии?

Философствую далее: я действительно, хотя абсолютно символически, отстранял мента. Он, как представитель власти, осерчал. Составление им рапорта — следствие злобы и непорядочности. Подпись униформистки под документом понятна: менты — ее опора, хотя, с другой стороны, она-то уж видела мою невиновность. Череда милиционеров до приезда в отделение, в общем-то, ни при чем. Дежурные — даже спасители, если не наврали мне относительно законных последствий рапортишек. Пятнадцать суток, пожалуй, не обязательны для развития темы.

Может быть, никого не вовлекать в мою новеллу, покорно сунуть ментам бабки и постараться забыть. Меня разве мало унижали?

Я уступаю вам копченую колбасу и Пугачеву, уличные термометры и Розенбаума... Я готов... Я.. Это все их. Что не зачислено еще в ряд потребления и дефицита: эпилепсия, инакомыслие, самоубийство? Я должен был: умереть там, в бытовке преступников, или позже, в отделении, или еще позже, на реанимации, или в загородной канаве.

Да, я не могу свыкнуться с мыслью, что должен за них молиться, — мне хочется их убивать!

Такой маленький домик, эдакий теремок-модерн, и сколько в нем вершится судеб! Я не в силах испепелить отделение взглядом, я даже не в состоянии обречь мафиози на инфаркт.

Аквариум комплекса светится между насаждений парка. Я, оказывается, совсем рядом, но почему-то задаю вопрос о местонахождении метро курсанту-артиллеристу. Я делаю это робко, потому что боюсь теперь любой формы, боюсь, боюсь, боюсь...

Хмельная семейно-родственная группа — и я сторонюсь: всякое может произойти, а второй тур повлечет увеличение тарифа.

Автобус объезжает корону комплекса. Перед конечной остановкой салон заполняют истерично-веселые люди в алкогольно-приподнятом настроении. Дым и перегар. Мат. «Ты хочешь воспринимать отрицательное — сознайся в этом». — «Нет, я не пристрастен. Взгляни, они из ада».

Финиш. Исторгнутое общество ничтожно по сравнению с лавиной, уминающейся в метро. Старательно огибаю желтые ограждения. Толпа всасывает меня. Менты с мегафонами координируют напор человеческой массы. Любой из них полномочен выволочь меня из людского потока.

Властное лицо контролера. Гомон, толчки, запахи, сиплые записи второго отделения. Я наказан. Так же, как в пионерлагере — «Никакого кино!», как в ПТУ — «Останешься натирать полы!» Я поставлен лицом к стене. Руки... Куда же деть руки? Приближается величественный фас за полусферой стекла. Заминка схода.

Я располагаюсь в непешеходном углу. Я намерен дождаться Длинного. Между прохожих мелькает азиатское личико мента. Он не забывает о моем присутствии. Периодически к поездам проходят менты. То-то славно будет в их череде опознать исходного.

Поток редеет. Азиат закончил обеспечение посадки в последние двери состава без инцидентов и проволочек. Насупротив меня прислонился пьяный постовой, отпущенный на продолжение зрелища. Он неуверенно на меня смотрит. А если признает врага? Пережидаю еще один поезд, чтобы избежать попутчика с ментовским удостоверением. В вагоне рядом со мной устраивается кавалер сердечницы. Встреченные свидетели моей драмы, да и вообще все — словно бы актеры, которые возвращаются после спектакля.

21 число. Ночью мне снятся манипуляции с телом сердечницы. Менты близки к оргазму. Их натруженные на чужих скулах кулаки сомкнуты в «замки». Сердечница напоминает подвесной мост между двумя бастионами. Ассистент изнемогает на стреме. Внезапно — весенний маршрут. Не мудрено — там я был как бы свободен. Во всяком случае, ощущал себя старшим братом. Мы отстаем с матерью от автобуса. После не найти отель. Лейпциг или Карл-Маркс-Штадт? Квартира однополчанки. Мать нервничает. Гимназия в Воронеже. Произвожу акробатические этюды перед детворой...

— Их жизнь компостирует каждого. Я некомплектен, и вот, вспомни: мой жетон на существование пробит всеми диспансерами. Дурдом. Органы. Я разве что не побывал еще на зоне, — кэп кивает. (Дорогой, если бы я умел одалживать свой дар!)

Слева шагает Длинный. Я не в состоянии начать разговор. Я должен объяснить ему. Он, наверное, не все правильно понимает. Я мог бы привычно обозначить графитом:

1. Бряцал оружием, не имея нужды его применять.

2. Не поинтересовался моей судьбой.

3. Присутствовал на втором отделении.

Ввиду допускаемого удельного веса он бы без труда выплыл из омута. Для меня же пребывает пока в будущем времени в случае невручения взятки, а может быть, и в случае откупа:

1. Бумага на работу, отсюда:

А). Товарищеский суд.

Б). Лишение ежемесячной и ежеквартальной премий и, автоматом, тринадцатой зарплаты.

В). Отрицательная характеристика в случае ее необходимости.

При желании разоблачить взяточников и добиться извинения от исходного мента и униформистки:

1). Обвинение в клевете, ввиду отсутствия свидетелей, четырех обвиняемых должностных лиц и собственной чужеродности, отсюда:

А). Поворот в мою сторону второй головы Дракона и недовольство третьей ввиду непринесения своевременной жертвы.

Б). Уголовное дело, раскопки моей биографической археологии.

В). Психиатрическое освидетельствование и, скорее всего, курс лечения для ликвидации творческого процесса.

22 число.

— Представляешь, мы бы так же стебались после допроса с применением медпрепаратов, электрического тока и славянского гуманизма. — Я щурюсь в иллюминатор. В свете прожектора вмерзшие катера приобретают отстраненность, хотя на одном из судов коротает свою жизнь с пэтэушницей пьяный моторист.

...Я пропускаю ответ. Кэп, может быть, промолчал, а вероятнее, ничего не слышал. Да, я же ни слова и не произнес. Я только подумал.

— Так же стебались перед расправой миллионы людей в жерновах мельницы «кто—кого». Да, это все, что у нас остается, — стеб и проклятье.

23 число.

— Ты ничего ведь не подписывал?

— Нет.

А так ли? За что-то я ведь расписался. Хотя это, пожалуй, в день получки.

26 число. Мне снилась моя первая женщина. Мы на ее старой жилплощади. Антиквариат обстановки — категория раритетов — мне не по себе. Белое вино. Дым. Любимый взгляд. «Надо же! Ты совсем не изменилась! Постой, ты даже моложе. Ты просто девочка!»

Заходит мать. Она ищет меня.

Я штурмую с женой и сыновьями сплоченный бурьян. Обозримый ландшафт теряет сложность перехода. Несколько троп. Мы проваливаемся. «Подержи детей — они легче!» — кричу и пытаюсь помочь. Мы вдвоем препятствуем всасыванию малышей. «Я самый тяжелый», — доходит до меня. Мне нечем дышать..

Я непременно напишу в прокуратуру. Изложу все по пунктам. Все равно когда-то придется начать войну. Впрочем, не точно. Придется лишь обнаружить себя. И что дальше? Безоружный против чудовища с прирастающими головами? Но это — долг. Я просто не могу иначе.

И что, никак не стерпеть? Что ты из себя строишь? Над тобой не ломали шпагу, на тебе не завязывали мешок, тебя не заталкивали в летательный аппарат, — продолжить? Тебе лишь символически закатили пощечину. Это даже улучшает кровообращение.

И, главное, к чему преждевременно светиться? Ты не предполагаешь возможного интервала перед следующей вещью? Или...

30 число. Итак, минуло десять дней. Я мог бы дать подробную хронику каждого, описать, как я повторял разным людям по сути одно и то же, как меня консультировали, что советовали, и перечислить мои импульсивные решения, — мог бы, но, опасаюсь, планируемая форма рассказа перерастет в повесть, а то еще и в роман — как тогда быть? Я ведь не профессионал в том смысле, что не обеспечиваю свое существование литературным трудом, то есть не получил пока ни гроша ни в какой валюте. Неизменный цейтнот не позволяет работать с объемными штуками. Знаете, пока все вытряхнешь из папки, рассортируешь, так уже и глаза слипаются. Устаю!

Итак, ограничусь пунктиром полутора недель...

Я оцениваю свое отражение в стеклянной вывеске «Городская прокуратура. Приемная». Никто за дверьми пока ничего не знает, никто не видел, как в недалекой подворотне я осенил себя троекратным крестным знамением.

В комнате ожидания — двое. Ей хотелось бы занять место Гурченко. Она даже сердится порой на свой знаменитый оригинал. Он — синтез поздних героев Габена и актеров театра Кабуки.

Я дергаю ручки дверей.

— Вы что же думаете, мы здесь собрались ради собственного удовольствия? — пульсирует веками Гурченко-2.

— Молодой человек, вы считаете, раз сами сюда явились, так вас очень ждут? — по-жабьи замер Габен из Кабуки.

— Мы скоро станем кусаться, — очаровываю Гурченко-2.

— Вы до этого можете довести, — смягчается Габен из Кабуки.

Нам уже весело. Любопытствую о перспективах визита. Старик указывает на кабинет дежурного прокурора. Он не отрывается от заполнения регистрационных карточек.

— Хотите кого-нибудь засадить? — Ощущение, что я обоих уже видел, пугает.

— Если мог бы, то вас. — Почему все так знакомо?

— Он — адвокат, — шепчет Гурченко-2. Я пытаюсь раскрутить ее на исповедь. Это не требует изощрений — соседка тотчас выкладывает свой сюжет.

— Я работала начальником снабжения. Сколько можно участвовать в махинациях? Уволилась.

Она сыплет даты и факты, дед уныло хмыкает, я хохочу, однако смотрю с участием и даже как бы с восторгом.

— Решили меня вернуть силой. Прихожу с работы — дверь опечатана. Я бумажку сорвала — живу. Вот указ. Теперь со служебной площади не выселяют. Это было... — Даты и факты.

Входит молодая особа. Я не решил, уместно ли вкомпоновать в мою биографию новый роман, но, повинуясь неутоленности, дико скашиваю глаз. Особа повторяет мои метания между трех дверей.

— Вы же видите, что все сидят. Чем вы нас лучше? У них обед... — и так далее саркастически ворчит Габен из Кабуки.

— Я выхожу из душа, меня хватают два милиционера и волокут в машину. И посадили, представьте, в железную клетку.

Я уже запинаюсь в перебивке монолога Гурченко-2. Она одна, пожалуй, способна разрушить рамки посильных мне габаритов.

Холл заполняется просителями. Да, вновь прибывшая, а что, собственно, вновь прибывшая, я вот уже и не знаю.

— Шестьсот десять книг, и все рваные. Что же, я спрашиваю, макулатуру собралась сдавать? Все платья — ветхие.

— Скажите, кто последний к Рьяному?

— А вы, молодой человек, не смейтесь! Вы, наверное, не сидели.

— У каждого своя реакция.

— Я тут до обеда занимал.

— А когда у них обед кончится?

— Да здесь же все написано. Господи, уже на языке мозоль.

— Мебель ломаная. Конечно, они так все швыряли, что и танк бы сломался. Я как протокол прочитала, задала вопрос: «Что же у нас в стране — нищие?»

— Я тут за мужчиной с портфелем занимала.

— А вы к Рьяному? Или к дежурному прокурору?

— Молодой человек, у вас истерика?

— Скажите, а с моим делом к кому?

— А со мной вы не представляете что творят! Все началось с попытки ограбления. Один оказался сыном участкового терапевта.

— Да, лучше никуда не обращаться.

— И вы знаете, она восемь лет отсидела и снова жалобу написала.

— Ну это уже тут не в порядке.

— Да почему же?!

— А вы знаете, для чего жить?

— Я им говорю: не вернусь, что хотите творите. А лучше не связывайтесь со мной. Я, между прочим, такое знаю, что некоторым сидеть и сидеть, а то и похуже.

— Жена терапевта попросила знакомого психиатра, чтобы он прислал за мной машину. Меня так избили! Женщина била и кричала: «Помогите!» Я кричу, и она кричит. Кому же помогут? Двое из фургона выскочили, еще двух пьяниц с улицы позвали. У меня здесь все было синее, и зуб выбит.

— Я тут занимал за кем-то к дежурному.

— Я могу показать, где километры газопроводных труб просто так закопаны на миллионы рублей. Для потомков! Знаю, где люди закопаны!

— Вот и подумаешь: ждать свою очередь или уйти потихоньку.

— Да они же любого нормального дураком сделают.

— А оказались детьми обкомовских работников. Участковый говорит: писать не рекомендую. Лучше забудьте.

— И мне советуют: считайте, что вам все приснилось. Да как же так приснилось! Написала на главного психиатра экспертной комиссии. Сто человек в коридоре, один кран, тем более женщины, за двадцать минут надо собраться. Двое мужчин для укола заваливают. Пробовала голодать, предупреждают: прекратите, а то мы вас через зонд накормим. Я уж знаю, чем они накормят.

— Главное, они не дают написать в Москву на обжалование. Я сама только после суда узнала, мне молодой человек рассказал.

— Мне негде жить. Ночую у подруги. Так они выследили и подругу стращают: выселим. Я могу пойти в притон. Я знаю не один притон, не официальный, конечно. Я сама для начальства девочек из общежития вызванивала.

— Ну, неправда, он же налаживает. Стало заметно лучше. Пьяных меньше.

— Просто рабочих меньше, все рвутся штаны протирать.

— Так вы в какую дверь?

Забегает особа в голубом комплекте. Приемщица стеклотары и прокурор — стандарт один. От нее я жду совета или принятия мер?

Честь и благородство — качества канули вместе с эпохой. Баланса «именитых» и «подлых» более не существует. Гамлет, Дон Кихот, граф Безухов — судьба противопоставляла их сотням ничтожеств, но от героев у нас не осталось ни одного гена.

Прокурор слишком внимательна к телефонным звонкам. Даже в случае ошибки в номере она подробно выспрашивает, кто надобен и по какому вопросу. Я ощущаю, как загипнотизированное существо, потея, выкладывает должностному лицу всю подноготную.

— Напишите, конечно напишите все как было, — заключает юрист.

— Скажите, а мне не будет от этого плохо? У меня ведь нет свидетелей вымогания денег?

Наверняка, как выйду на улицу, так она позвонит в отделение и сообщит подробно о моих сомнениях.

— Почему? Вас шантажировали. Заявление отвезите в прокуратуру района. На основании его проведут служебное расследование.

3 число следующего календарного месяца. Теперь мне надо поспешить на аудиенцию к адвокатессе — рассказ пора завершать..

9 число. Молча кладу на стол машинописный подмалевок. Сейчас она коснется замаранного титула лезвием ногтя. Спросит: «Что это?»

Она произвела ритуал и приступила. Я мигрирую по квартире. У меня масса дел, своим количеством по отношению к реально выделяемому времени их выполнение устремляется в плюс бесконечность.

Меня заботит мнение, хотя убежден в ощутимом прогрессе.

— Он интересовался моим местом работы? — Ассоль расправляется с окурком.

— Да, он поэтому и сказал: «Жене — ни слова». — На часах — два. Неплохо бы прилечь. Утром на вахту. — Попробую завтра дописать.

— Ты все-таки съезди к адвокатессе. — Ассоль завершает корректуру и редактуру.

— Думаешь, она рекомендует беспроигрышный вариант? Впрочем, если я не соберусь на консультацию еще с неделю, то пролечу и с ментовкой, и с рассказом.

Стрелки беспощадны. Появляется «ощущение шлема». Рассеиваются мысли и затрудняется речь. Спать!

— Ты, когда закончишь, отнесешь это в клуб? — Двумя пальцами она стягивает в гармошку кожный покров на лбу. Спать, но не сразу.

— Конечно, в клуб, а куда же еще? — Предчувствие читки и возможных последствий. — Так все надоело, что просто безразлично.

— А потом?

12 число. Опасение испортить предмет прозы отсутствием эпилога либо наличием некачественной развязки не позволяет долее растягивать интервал в процессе, но я, по причинам внешним и внутренним, а главное, руководствуясь (и не руководствуясь) намеками тайных сил, до сего часа (22.07) не навестил адвокатессу, так что принужден (ха-ха!) внедрить в хронику абзац фантазии, хотя до ознакомления с вещью многочисленного круга не смогу наверняка угадать, окажется задуманная вариация менее или более убедительной, нежели прочий материал...

Кстати заметить, прервал, дабы реставрировать фрагмент 9 числа. Теперь — к адвокатессе.

Завтра — на вахту, а, значит, в среду, предварительно обусловив свидание, я встречаюсь...

По порядку: вход, приветствие, поклоны от родни, вопросы и ответы относительно семьи и быта и — к делу. Несколько профессиональных вопросов. Эдакая акупунктура. Она понимает, что меня интересует то, о чем она в состоянии информировать не официальным языком юриста, а лишь по-родственному, что вот-де, если попробовать так и так. Она бы, оказывается, и рада, да вот беда (я не стебусь над ней!) , если на следствии о неправомерности курсанта на концерте я смогу представить пару очевидцев из своих спутников, то есть из тех, кто присутствовал в отделении, я если кого и разыщу, то они вряд ли подпишутся под моими обвинениями, к тому же к моменту вымогательства остались только пьяные, да и они, конечно, не слышали шепота дежурных. Вот если бы я сразу сделал экспертизу. Вот если бы я тотчас обратился туда-то и туда-то. Я — виноват! Согласен. Я спасовал и растерялся. Теперь, конечно, можно, но ведь прошло уже... А в общем-то, с каждым случаются в жизни неприятности, о которых потом не хочется вспоминать. Надо быть предельно осторожней. Да, понятно, унизительно, но это лишь чувства, слова, а в данном эпизоде на весы желательно класть только подтверждаемые факты. Да, если что будет нужно, то в любой день, только вначале по телефону.

13 число. Истекли сутки, и хотя я пишу это до 00 ч. 00 м., но мне необходимо опередить время, чтобы опустить занавес. Это можно было сделать и раньше, и я бы не испытал теперешних сложностей с эпилогом. Нужно что-то закрутить еще, завязать и разорвать — бам-бум-хлоп! — конец, но я все еще продолжаю, мне охота еще поболтать с самим собой посредством пера и бумаги. (Заметьте, какая масса несоответствий в прозе и бытии, но займитесь счетом самостоятельно, как-нибудь после, мне действительно пора завершать.)

Лучше всего, мыслится, пригласить читателя на экскурсию в мой лимбико-ретикуляторный комплекс где-нибудь через час с четвертью. Но я не в силах, а посему не имею более выбора и перехожу к резюме.

З0+у — сегодняшняя сумма моей жизни. Из известного числа уже ничего нельзя вычесть, однако через х лет настанет пора, когда столь же трудно станет приплюсовывать новые значения. Это случится после того, как трехглавый Дракон всерьез изберет меня своей добычей. Точнее, когда я окажусь достоин того, чтобы стать жертвой.

ЛИЧНАЯ НЕОСТОРОЖНОСТЬ

Повесть

1. ЮЖНАЯ АКВАТОРИЯ

Кабинет техники безопасности. Трудоустройство.

— Сколько ходок? — Инженер по ТБ тасует документы. Едкое разочарование. — Что, не сидел?

— Нет. — Спринтерски роюсь в памяти. Кто мог фальсифицировать биографию?

— И статьи нет в трудовой книжке? — словно о необходимом атрибуте, как прививка манту или флюорография.

— Да я, знаете, никаких замечаний не имею. — Надо ли в этом отчитываться? — Практически не пью.

— Не показалось бы тебе там туго. Смотри, чтоб на следующий день не припылил ко мне за переводкой. — Инженер заселяет полые графы. — На Южном в основном уголовные элементы: они и зарплату могут отобрать, и по голове настучать. Ты, я смотрю, парень здоровый, но один, говорят, в поле не воин.

Южный участок. Направление.

Визирую присутствующих периферическим зрением. Ошибка очевидна, но впечатление, что лица загримированы, — неотвязно. Обладая даром чтения кармы, я мог бы расшифровать метаморфозы физиогномики. Каждая маска — калейдоскоп минувших судеб. Внезапность ракурса выявляет незаурядность, но мимика разрушает эфемерный фантом тирана или реформатора — передо мной вновь деградировавший организм. Иллюзии патриаршей рясы и монаршей мантии конкретизируются в залатанную экипировку рабочих по дно- и берегоочистке, трансформируясь далее в карнавальные костюмы комиков: штурманка и сетка из-под лука для сохранения конфигурации волос, летная полярная куртка и монтажная каска, милицейский китель и тюбетейка, морской бушлат и прожженное окурками сомбреро. Регалии отличия и доблести фокусируются в значки ГТО, «За спасение на водах», «Ленинграду — 250 лет» и просто — дыры. Плоеный воротник — в гипс.

В объеме — перманентный говор. Вначале я не пытался опознать стандартную суть, теперь недоумеваю: лексика рабочих доступна мне пунктиром. Азбука татуировок и специфика диалекта обнаруживают в моих коллегах ветеранов ГУЛАГа. Человек с лицом каменного идола гипотезируется как лидер сидящих. Диалог с начальником участка формирует из него старшего мастера. Приближением к истинности флибустьерской упаковки оказывается Панч: черный мундир, блистание золотых шевронов, фуражка с «крабом».

В детстве меня неизменно притесняли: я освобождал от мелочи карманы по требованию юных гангстеров, в школе под угрозой расправы меня заставляли кривляться и выкрикивать матерные заклинания. Существовали парадные, мимо которых я боялся ходить. Моя видимая благополучность вызывала стремление поиздеваться у самых неагрессивных подростков. Теперь я вкомпонован в конгломерат персон, на которых я раньше (теперь?) страшился остановить взгляд, потому что они чувствовали мою незащищенность на дистанции.

— Мы будем обслуживать акваторию Пьяной гавани. — Гостеприимная улыбка, заячьи резцы фиксируют нижнюю губу. Начальник участка объясняет мне, как добраться. — Я вас направляю туда дежурить. Кроме того, мы будем выпускать стенную газету «Южная акватория», в которой будем отражать жизнь нашего участка. Если вы сможете ее оформлять, то за это тоже станете получать деньги.

Пьяная гавань. Вахта.

— А по концовке она от бормотухи и подохла. День валяется. Второй пошел. Зашмонила. С бодуна и не догадаюсь, что с ней толком-то сотворить. Кое-что гопникам задвинул. Ну, то, что она при жизни от меня прятала. Ваза — треха. Телевизор — пятера. Туфли — треха. Мужики приходят, чего-то советуют, — жизнь-то идет! «С нами сядешь, мамаша, прости господи!» — я говорю, они — ржут...

В фургоне — двое. Они разомлели от пыла буржуйки. При знакомстве оба выдают значительное опьяение.

— Езжай домой. Утром вернешься. Ничего здесь не учится, — рекомендует Хрусталь.

— А мало ли мастерица проверит да вломит. — Гуляй-Нога встает. Он припадает на ногу. Вспоминает, что при пилке дров на участке на голень упал чурбак переломил кость. «Мужики сапог стали удалять, нога вместе с ним поехала». Калека хихикает, Панч посоветовал не сообщать о том, что травма — производственная. Потерпевшему заполняли рабочий табель, предоставив возможность лечиться. «Теперь здесь — санаторий».

Вагон-бытовка — на территории склада «Мостострой». Первые вахты я не рискую отлучаться в город. Нагромождения гранитных плит сменяют штабеля бревен и кучи чурбаков. Я похищаю древесину для отопления, калибрую доски, пригодные для шивари, устраиваю их по две-три штуки на чугунных болванках на каменном монолите.

Рядовому населению запрещалось оснащение холодным оружием. Люди превратили в оружие себя, чтобы по возможности отстоять имущество, семью, биографию. Я констатирую пропаганду разложения человека по всем параметрам и преследование всей мощью власти занятий, ориентированных на просветление.

Мне остается приплюсовать к своим грехам с позиций официального миропорядка незаконное занятие искусством будо. Я облачаюсь в каратаги и воздеваю руки для принятия космической энергии. Я воспринимаю вибрацию от флюидов лидеров предмета.

В преддверии экстаза спускаюсь к воде. Наглядость пяти начал приводит меня в восторг. Солнечная глазунья растекается, напоровшись на караульные Прожектора вокруг стадиона. Мчусь к барьеру, падаю на колено и с воплем разбиваю преграду.

В символической проходной склада дежурят пенсионеры. Общаюсь с ними и пользуюсь их «городским» телефоном. Сторожа снабжают меня криминальными сюжетами. Где-то неподалеку существует организация морского профиля для подростков: то ли училище, то ли колония. Тамошние допризывники совсем недавно атаковали дуэт влюбленных и забросали их камнями и палками насмерть. Любителей подледного лова какие-то люди где-то здесь периодически топят.

Возвращаясь от сторожки к фургону, таращусь в темноту, готовый к бегству или обороне. Действительно, в чем гарантии благополучной встречи завтрашнего майского румянца? Могут убить вне вагона или поджечь его, препятствуя моей эвакуации. На расстоянии голоса — ничего, кроме непричастной к моей судьбе глухой пенсионерки.

Рабочие для реализации намеченных рубежей ни разу не появились. Ленинский субботник знакомит меня с мастером здешней бригады, которая, согласно документам, функционирует в данном регионе. Производим генеральную уборку. Мурзилка сетует на экзальтацию и выведывает мои обстоятельства. Личико ее походит на набеленную японскую маску.

Летом фургон передислоцируют на Крестовский остров. Панч подрядился создать к Олимпиаде набережную и откосы. Мне нравится непредсказуемость физической сохранности — и, может быть, жизни — во время несения вахты.

Участок. Зарплата.

— Сегодня будет крутая разборка, — произносит Шапокляк. Первичное впечатление от лица — отлежано; на деле — нос свернут, лик иссечен шрамами.

Я настораживаюсь, освоив цифру на траверзе своей фамилии. За что больше двухсот? Я не выполнил ни одной серьезной работы по оформлению газеты или чего-либо.

— Какой-то подонок присвоил бензопилу, — вносит ясность Атаман. — Не засылать же нам с начальником участка бабки из собственного кармана?

Ожидая профорга, я наблюдаю, как старший мастер из получки рабочих отстегивает «штрафы» за прогулы и проспоренные матчи.

Напротив фургона — газон с тополями. Здесь — кафе «Бревно». Дворник Майор воздвиг на стеклотаре три кооператива: себе и двум дочерям. Сам дворник, говорят, майор в отставке. Пенсионер реактивен и услужлив: утром развешивает на шелудивых сиренях стаканы и расстилает на скамейках газеты. Исаич лелеет сюжет: военная пенсия. Обслуживает два участка и не меньше пятисот рублей на бутылках, а счастья нет. Он вдруг понимает это и сходит с ума.

Когда иду к остановке, от «Бревна» отпочковывается стайка «гопсосальских». Следуют за мной. «Подойди ты». — «Думаешь, отстегнет?» — «А ты сразу на прихват!» Не оборачиваюсь. Не ускоряю шаг. Голоса стушевываются.

Спиной ко мне на коленях — фигура. По одежде — Шапокляк. Руки прижаты к лицу. На асфальте — кровь.

Вагон-бытовка. Бригада.

— Они собирают для тех, кто с зоны откинулся. Есть такой обычай, — комментирует утром Шило-старший, сдавая мне вахту. — Шапокляк попросил, я говорю, пойдем, отстегну, а из-под пиджака сапожный нож показываю. Он говорит: так бы и сказал. На Гопсосале — одни блатные. Только сын мой — со строгого, остальные все с общего.

Они не спали всю ночь. Баба оказалась изголодавшаяся, и Шило-старший еле сидел, не в силах сдержать рожь рук и всего тела. Но это еще и от бормотухи. Вчера — с ребятами, потом с ней, и еще три бомбы — побого затрясет! Да еще — ночь с таким зверем! Она теперь так и будет ходить. Еще бы! Уж он-то знает, что им нужно. Главное, чтобы жена не проведала, а то не пропишет. Не то что он боится посадки, нет, он даже как-то скучает по законам тамошней жизни. Там — проще. Но и на волю охота. Оттуда — сюда. Отсюда — туда. Он никак не может сосчитать, сколько всего отсидел. Первый раз еще пацаном, в сорок втором. Так пошло. Дальше — больше. А что, он виноват? Жрать-то было нечего. Подыхать? Вот кто как умел, так и крутился.

Младший подрос. С ним стали дела делать. Воровали у армян цветы. Торговцы обычно пристраиваются подле забора, имеющего в себе значительные прорехи. Неохватная корзина с цветами ставится у забора и как раз невдалеке от дыры. Сыну Шило наказывал дойти к цветочнику, букет выбрать и, заплатив не полностью, но держа деньги наготове, симулировать нежелание завершить оплату, которую произвести лишь после того, как армянин схватит его и заголосит. Тогда отойти в сторону, удалиться и ждать отца за углом. У булочной. Сын выполняет инструкцию, и когда торговец берет его за руку, Шило-старший выныривает из дырки в заборе, сграбастывает корзину и той же трассой исчезает. И усаживается в такси, которое тут же его ждет. Остановка первая — за углом, — дополняется сын. Вторая — около дома. Обалдевшая жена кричит: «Ты спятил! Столько цветов! Сколько это денег!» Шило-старший смеется, и с сыном они отправляются продавать добычу.

Шило-младший с гоготом повествует о своих судимостях. Первая — когда попался на грабеже квартиры. Какая по счету? Двадцать восьмая! И получилось все по случайности. И грабить не намеревались. С другом и двумя телками были в гостях у одной из них. Обе недавно перестрадали триппером и не знали еще, не обременят ли они друзей, по поводу чего отправились в диспансер. Обещали сразу же после получения прогноза вернуться. Ожидание для мальчиков было мучительным. Допив раскупоренные бутылки, распечатав и опустошив оставшиеся, они решили взглянуть, что хорошего есть у соседей по квартире, пожилой еврейской четы. С размаху, синхронно, плечами сбили замок. Дверь распахнулась. Замок поставили на прежнее место. Обследуя комнату, брали то, что приглядывалось, в числе прочего статуэтку, которых, впрочем, оказалось две: пастух и пастушка. Взяли пастушку.

Девочки не явились. Ребята покинули разграбленное гнездо. Мешок с добром схоронили на чердаке того же дома. Шило-младший сидел на кухне, пил чай, когда увидел ПМГ, подкатившую к дому. Понял сразу: за ним. Мысль первая — убежать, затаиться, отсидеться. Куда там!

Последняя ходка совсем за ерунду. По-глупому. Вместе с сыном освободились. Дома уже побывали. Матка, все такое. У сына — баба. Не все же козлов долбить! Вечерком пошли в пивбар. Чтобы отдохнуть культурно. А там — нате! Три мента сидели и привязались. Чего надо? Бритые? Ну и бритые! Не люди?! Из экспедиции! Им-то что? Через стол — офицеры, авиаторы, так и то осадили — что вы к мужикам привязались? Сидят себе тихо, никого не цепляют.

Ну, наверху — ничего. А вниз сошли, один из мусоров к сыну пристал. Заколебал просто! Сынок ему и вмазал. Ну, и понеслось! Они-то ментам до плеча не достают, а уж отмахали — будьте-нате! Шило-старший кричит: вызывай давай подмогу. Вызвали. Еще четверо прилетели. Ну, скрутили, конечно. Во-первых, что: только откинулись, а во-вторых — двое на семерых, попробуй?! На суде упи́саться можно было! Семь бугаев сидят и жалуются: избили! — Кто?! — Эти двое! Мать твою! Три года!

Ночная гостья сумбурно покидает обитель: срок снаряжать в школу сына. Муж — «отбывает». Попробуй-ка все одной. На прощание она соизмеряет объем, как бы ориентируясь «все ли я взяла?», на самом деле одинокая женщина определяет телесные прогнозы и фокусируется, между прочим, и на моей фигуре. У меня, впрочем, иная программа: «принять вахту» и вытянуться на топчане, и я ее, кажется, нисколько не скрываю. Дверь захлопывается. Первым из бригады появляется Душман. Он — бригадир. Явка на работу до срока — каприз рулетки его гуляний: случилось проиграть в карты где-то здесь, на одном из островов, — «там!» — акцентирует узбек неопределенность своего внедрения в ночной город на еще одну бессонную ночь.

Обычно Душман энергично вторгается в фургон под сюрпризы «Рабочего полдня». Первое — он материт мастера, чтобы пресечь официальности в вопросе опоздания. Второе — ссужает Аптеке на пиво. Третье — релаксирует на топчане.

Он женится не раньше тридцати, когда досыта погуляет. Впрочем, тут и другое. Те, которые хотели бы за него выйти, ему «до фени», а те, на которых он бы женился, уже за него не выйдут.

Ничего, вот он получит путевую характеристику и — в плавание. Родная стихия! Снова появятся деньги. Друзья. Чувихи. А главное — загранка!

...Минуту, а может быть, час он смотрит на ее лицо, но не потому, что оно кажется красивым или безобразным, — просто смотрит, хотя это и не соответствует его принципам, всему поведению того человека, которым он себя считает.

Я понимаю его смятение, когда он теряется: «Так кто же я?» — и вновь как бы изучает черты подруги, на самом деле пытаясь истерично нащупать нити своих чувств, мыслей — всего, что было, — он помнит, это, кажется, было, — а осталось ли? Что-то произошло с ним. Он как будто перевоплотился в другого, изможденного, дебильного человека? Это произошло за год. Да, год, как он в городе, и друзья, говорят, не узнают его.

Может быть, внезапность превращения ему только кажется? Может быть, ему на роду написано спиться в этом городе? Может быть, это лишь период в его жизни, препятствие, которое необходимо преодолеть, в результате чего у него за плечами окажется серьезный опыт? Опыт каждодневного пьянства? Опыт неубедительно залеченного трихомоноза? Опыт пресытивших память драк, потаскух и бессмысленных шатаний?

Написав заявление на имя Кормящего с просьбой принять его на должность рабочего по дно- и берегоочистке рек и каналов города, мог ли он представить, что год работы в этой организации образует тупик на пути следования его жизни? Панч набрасывал перспективы роста по службе, увеличения заработка (до 350!). Голову его кружила романтика загранплавания, он видел горбящееся волнами море, ощущал бодрящие уколы брызг. Первый год — курсы мотористов. Второй — капитанов и рекомендация на загранку. Вот это да!

Он пил раньше. Ну как? Как все. А тут что началось! Каждый раз, очутившись на Гопсосалке, он поражался тому, во что может превратиться человек. Ведь все мы были ребятишками, но когда видишь наших орлов, трудно в это поверить! Но как с ним-то это случилось? Он занимался спортом, любил. Как далеко теперь — любил! Школа, седьмой класс. Она — из пятого. Трудно поверить — двенадцать лет! Предложила дружить. Сама поцеловала. Все это... Нет, она оказалась девочкой. И он был мальчиком. Очень любил ее. Сколько раз они были вместе! Сколько раз мечтали о том, что поженятся и у них родится сын.

И ведь лучший друг! Что его дернуло? Зачем? Ревновал? Да он и не любил ее! Завидовал? Во всяком случае, наболтал ей такого, что она и говорить с ним отказалась, когда увиделись, — мол, и пьет он со студентками, и спит с ними. Зачем? Не набил тогда ему морду, а почему? Потом, на свадьбе, врезал сбоку так, что тот упал вместе со стулом. Ничего себе — свидетель! Невеста — та вообще убежала. А после ничего себе — сошлись. Друзья все-таки.

Душман зевает, потягивается и думает, она проснется, — но она так же спит, растворив губы, как бы для поцелуя. Он думает, что пахнет у нее сейчас изо рта дурно и целовать ее не стоит. Вчерашнего лоска на веснушчатом лице не обнаруживается. Крупные поры на носу, даже угри. Короткий нос и массивный подбородок. Волосы — белые, но у корней — темные, что выдает стремление приукрасить свой вид. Оба хорошо пропотели за ночь, и если Душману не противен собственный запах, то назойливый кислый дух женского тела ему не нравится. Вообще все оказалось недостойным его, ненастоящим: ее крашеная рожа, волосы, лиф, содержание которого не оправдало рекламы. Да и страсть ее — не к нему, Душману, а к его члену, будто тот существует сам по себе.

Душман подымает голову и встречается с таким же Душманом в зеркале. Лицо опухло, глаза затянулись до щелочек. Отражается только торс, и с обычным дружелюбием он осматривает свои плечи, бицепсы, грудь. Да, он еще — ничего.

Душман зевает и, решив, что его утреннее возбуждение должно быть удовлетворено, откидывает одеяло. Она просыпается не сразу.

Нет, он, пожалуй, не любил ее. Да! Какая там любовь в таком возрасте! А потом? Была она? Была? Ему — двадцать три, и семь из тех, что у него были, — девочки, а других он не всех помнит. Конечно, не помнит. Девочки, они всегда плачут после этого. Плачут горько. Он утешал их. И относился к ним вообще-то нормально. Но ни к чему такому их не приучал. Да и со шкурами Душман ничего такого не вытворяет, потому что просто не любит этих штучек, они и непонятны ему. Как можно после всяких извращений разговаривать с бабой, есть с ней за одним столом? Целоваться? Боже мой! На зоне, даже там, где люди потеряли все, — все человеческое, — они петухов за общий стол не пускают...

Вслед за Душманом прибывает его младший брат. Брюс Ли — не сотрудник, он — абитуриент, а наведывается для аккумуляции энергии после ночных бдений. Юноша транжирил свои ресурсы у торговки пивом, тоже где-то «там». Ночью в комнату стал ломиться ее бывший муж, обитающий в той же квартире. От ударов топора доски обнаружили прорехи. «Брось топор в окно, я выйду», — гарантировал Амур. Запоздалый ревнивец выполнил ультиматум. Получивший некоторое представление об аспектах каратэ, Брюс Ли лишил чувств соперника и покинул приют. Он смеется: больше всего ее вдохновили школьные брюки. «Ты — школьник?» Уже — нет, летом кончил. «Не бросай меня, ладно?» Она просила и плакала, зарделась, а он в общем-то не понимает, чем так могут воздействовать форменные штаны, — он их даже стесняется: джинсы порвал во время драки на танцах, надеть нечего, вот и таскает, а так что же в этом замечательного, отчего полночи рыдать? Ему-то как раз было от чего ахать и охать и ликовать: «Есть! Есть! Готово!» Она — первая. Блядь, пожалуй, все это стало понятно ранее, и он не закручивал себе мозги: «женюсь, женюсь». В целом — приятно. Если совсем честно — здорово. Но это если искренне, а для друзей (не для себя!): а-а-а! чего там — ничего особенного.

Третий визитер — Рыбак. Он хвастается карьерой. На участок пришел работягой. Потом — бригадир. После — освобожденный бригадир. Это — то же, что мастер, а по деньгам даже больше. В галстучке работал! И — пошло: раз, другой. Заметили. Начальник говорит — прекращай! Добром не кончится! А ты разве думаешь? Плевать! А теперь восемь рублей в получку: прогулы. И куда их деть как не пропить? Баба уже очумела. Двое детей — корми, а ты только от пьянки до пьянки.

А как путево все начиналось! Школа, спорт. В пятнадцать — КМС по вольной. Армия — замкомвзвода. Значки, грамоты. Из действительной вернулся, друзья отца все подготовили, поступай, говорят, в милицию, батя полжизни отбарабанил — и ты давай. Не хотел. Но куда денешься? Устроили в школу. Тренер по борьбе, после того как с ним поспарринговал, сказал — на тренировки больше не ходи, ни к чему. Я, мол, до пенсии хочу доработать. И ни о чем не беспокойся, — все, что надо, подпишу.

Ну, в школе милиции еще ничего, а как приступил к дежурствам — все. Каждый день — на бровях. Хорошо, по-людски отпустили, без всяких там фишек. Спасибо папане. После устроили начальником спасательной станции. Навар — с милицией не сравнить! Золотое дно! Какие чудеса только не случались — сходило. Как-то один друг попросил комплект на выходные — рыбу пострелять. И пропал. Нет и нет. Как умер. А после из органов приходят. — Твой комплект? — Не мой. — А может быть, твой? — Нет. — Ладно, знаем, что твой. Забирай. Твой друг в Финляндию по дну уйти хотел, да финны вернули. Договор.

Все обошлось. Спасибо отцу. А подвела опять пьянка. Наболтал по пьяной лаве то, чего и не делал, что якобы такими делами на своей спасалке ворочаю, что никакому западному деляшу и не снились. Вот, а друг тот крепко, видать, позавидовал и доложил куда следует. Шум начался. Комиссии. Свидетели. Отпустили по собственному. Спасибо предку.

Я понимаю, что вчера он мог не заметить, как рыбалка подменилась гулянкой. Теперь ему необходимо стрельнуть на пиво. В мешке — три рыбы. Зачем они ему? Рыбак топит в полиэтилене морду ботинка. Согнув ногу, вытягивает стопу, и мешок катапультирует в пруд. Рыбак шарит в карманах. Помятые папиросы еще годятся. Садится и закуривает. Все, кажется, не так уж и скверно. Если бы не голова! Нажрались вчера от души. На троих — восемь фаустов. Как ребята добрались? А, если честно, — наплевать!

Рыбак ощупывает расползшийся в плечах пиджак. Ребята говорят, что он похож в своем наряде на Олега Попова. А что делать, если нечего надеть? Наплевать! Зато навешает любому! Был бы дохляк, так и пиджак бы не лопался! Во дворе его до сих пор зовут чемпионом. Восемь лет отдал вольной борьбе. Мало? Он и сейчас может выступить. Ну, не сразу, конечно; месяцок не курить, не бухать — тренироваться. Усиленный бег. Диета, Хотя, бес его знает, мотор может подвести, барахлит чего-то.

Дочка-то, поди, проснулась. Рыбак поднимается и отряхивает брюки. Направляется к причалу спасательной станции.

Девочка еще спит, а племянник курит, напряженно смотря в потолок. Ему душно в помещении, и он развалился на топчане в одних плавках. Рыбак окидывает простертую фигуру. Да, крепыш! Сам он, пожалуй, был здоровее. Но это — в прошлом. А племяш — молодец! И пластичен, и подкачан. И загорел хорошо. Да, вот тоже. Работаешь на себя, удовольствий себя лишаешь, не пьешь, не куришь, пять раз в неделю — тренировки, а потом вдруг — бах! Что такое?! Все к черту! Почему? И вроде бы незаметно. А теперь вот сравниваешь себя с ним, парень — в форме, а ты, как разгильдяй какой, расплылся. Ничего, на него меня хватит. Да и на двоих, как он.

Между тем меня приветствует Вторсырье. Я уверен в том, что кашель и удушье будят ее по нескольку раз за ночь. А утром уж, как обряд, с четырех часов начинается пытка. Исходя слезами, она баюкает горло и грудь, будто это может принести успокоение.

Мужу, конечно, хуже. Вторсырье всегда боялась этой болезни и, может быть, избегнет ее, раз уж наградил Господь ее астмой, то, наверное, не даст ей того, что мужу, — рак. Ему обещали произвести чистку — станет легче, и уже скоро определят в стационар — он ждет. И очень на них надеется.

Да, уж он-то когда проснется, — держись! Захаркает всю раковину. Потом спустит, конечно, горячим дождиком.

И с невесткой как назло неприятность: менингит. Ничего совершенно не понимает, бедная, от боли. Что говоришь с ней, что нет. И от больницы отказывается: как сына оставить? А у самой глаза от боли черные.

Да и сын мужа, младший, в тяжелом состоянии в больнице. Надо такому случиться! Человек погулять вышел! С женой, благородно. Встал в очередь за пивом. Жена — в булочную. Подходит к нему парень, говорит, надо помочь друга одного поднять — пьяный до невозможности. Сын-то мужа человек отзывчивый. Пошел с тем. Действительно, лежит. Подошли. А тот вскочил да как даст ему кирпичом по голове. И другой тоже. Сзади. Так избили! Профессор сказал, пластинки специальные в черепной короб ставить придется, а то и говорить не сможет. Вот — люди! Это же беркуты какие-то!

8.00 — начало рабочего дня. Отсутствует бульдозерист — он должен укладывать сваи.

Душман и Брюс Ли спят на топчане. Шило-старший и Рыбак допивают остатки зелья от минувших суток. Вторсырье вяжет.

13.00. Отобедав огурцом, луковицей и ломтем хлеба, но, впрочем, освоив пару стаканов «Веры Михайловны», ко мне подсаживается Фарадей:

— Попадешь ты, скажем, на строгий лет на пятнадцать. Ну, так что, начнешь суходрочкой заниматься? — помаргивает. — Наверное, нет? Присмотришь себе молодого, ну и оприходуешь. А есть такие, что приходят по этим делам, с ними разговор совсем простой. Одному — сладенького, другому — по харе: это еще и от зоны зависит — какой расклад. Есть, где на пидоров — дефицит, так они сами себе выбирают — сегодня хочу с этим, а завтра — с тем. Сейчас, я тебе честно скажу, порядок уже не тот — кое-где козлы даже мазу качать пытаются. Я одного знал, жлобину, баскетболист, за два метра, лапа — во! Больше моей тыквы! Так он что? Сладостей всяких обожрется, заведет за барак и говорит: «Не отдерешь — убью!» А одного пацана, только восемнадцать стукнуло, его — на строгий. Может, и по ошибке, а может, и спецом. Пухлый, как девка! Ну и что? Накормили его «диетой», напоили брагой, а после один за другим и попользовали. — Фарадей вздыхает. — Шестьдесят человек... Динозавр, был такой, — его уже на весу дорабатывал...

В окно виден Буян. Он сохраняет независимую походку, но голова его в ином ритме: он пытается выяснить через стекла — присутствует ли Панч? Я ощутимо представляю, как час назад он с ненавистью думал о своем праве на труд — желания вставать не было и быть не могло. Он не хочет вообще ничего. Достаточно лежать вот так, уперев глаза в небо в верхние этажи напротив. За дверью — движение. Мать. Сейчас заглянет и скажет: «Сыночек, вставай!» А сыночку на себя страшно взглянуть. Знает она это? Когда он смотрит на себя в зеркало, то, улыбаясь, обнажая рудименты зубов, представляет себя крутым мафиози, торгующим героином. А что у него? Всего лишь «дурь». Косяк — рубль.

Когда он смотрит на себя в зеркало, то видит, что жизнь в глазах мерцает так слабо, будто она уже не в нем, а где-то за затылком. И светит оттуда. Да, Буян. Его знает весь район. Да и по городу — тоже.

Растранжирив изначальный пай, Аптека как-то скомбинировал капитал и возникает после обеда с бидоном. Аптека прописан в общежитии, поскольку мать после четвертого срока отказалась его прописать. У ребят из общежития он назанимал по мелочи кучу денег, которую никак не получается вернуть. Таким образом, появляться в казенном доме неудобно и, конечно, небезопасно.

Я вижу его прибежище на чердаке столь ясно, будто не только свидетель, но — герой: я — он.

Аптека спит под утреннее воркование птиц. Собственно, они и ночью издают заботливые звуки, ему это приятно, под легкий музыкальный фон его обволакивает сном, будто хоронят в сугробе. Он наслаждается полудремой и созерцанием флакона с бутулином. Он теребит память и постепенно угадывает в интерьере военные приметы, убеждаясь в том, что он действительно в казарме, действительно офицер. Единственная неясность, пожалуй, в том, какой чин, до чего он все-таки дослужился за годы отваги и патриотизма? Впрочем, он не удосуживается проверить, на месте ли награды, поскольку убежден, что стоит ему шевельнуться — и знаки почести призывно встрепенутся, вдохновляя на перманентные геройства.

Птицы проснулись и озабоченно воркуют. Аптека вскакивает и прыгает к стропилам, взметывая руки и будто дирижируя. В ладонях оказывается голубь. Аптека фиксирует сизую голову двумя пальцами и резко как бы встряхивает градусник. В развилке пальцев последом затихает голова, а туловище, чертя крыльями по предрассветному чердаку, кружится, потеряв управление. Аптека смеется удаче. Он несется к окну, разграфленному сеткой, и ловит еще одного голубя. Та же экзекуция, тот же смех. Аптека нащупывает в кармане вентиль, берет ведро и стремится к крану, который открывает и ждет, когда набежит кипяток. Он опускает трупы в ведро. Поверхность воды украшается веером перьев. Аптека спускается по черной лестнице во двор и, спешит к нежилому флигелю, который, дожидаясь капитального ремонта, представляет полую коробку. Аптека запаляет костер и пристраивает «полуфабрикаты».

С испугом и иронией моему взгляду противопоставлены разъехавшиеся к ушам разноцветные глаза. Марьиванна — тотально пьян. Я чувствую, как у него немеет левая рука. Конечность приобретает отстраненность, будто она не подчинена всему организму. Жжение в сердце. До такой степени, что невозможно произвести полноценный вдох. Невозможно шевельнуться без боли.

Я физически ощущаю, как медленно, микроскопическими движениями Марьиванна опрокидывается на спину. Резь в спине. Он пытается увеличить амплитуду дыхания. Его заливает пот. Привычное состояние. Исторгает скептическую улыбку. Что делать, если ему досталось валяться в тряпках с безумными рожами — формально подчиненной ему бригадой? Деградировавшие алкоголики, они не знают, какой нынче день, не помнят года своего рождения, не интересуются судьбами своих детей. Впрочем, в будущем он несомненно превратится в подобного монстра. У него общее с ними стремление — напиться, чтобы скрыться от реальности в алкогольной эйфории. К тому же он сам — традиционный затравщик пьянки. После нескольких стаканов, мокрый как выдра, он валится на топчан. Если бы не травма головы, он, возможно, не хмелел бы так быстро и не терял бы рассудок.

Первая травма — падение в пятилетнем возрасте в бане. Тогда он ударился теменем о железную опору скамьи. Рана осталась незажившим пульсирующим помидором. Вторая — удар затылком о бетонные кольца канализационного колодца при падении с дощатого мостика переправы через ров. Это — взрослым. По пьянке.

А как ему еще жить, если осталось-то лет десять, а то и меньше? Его даже в военкомате забраковали. Причем не только из-за головы. Еще — сердце. Испарина. Страх. Он очень боится смерти. И еще чего-то. Сам не знает, чего. Но не смерти. А может быть и ее, но только не той. Какой-то другой.

14.40. Душман и Брюс Ли прощаются с коллективом. Буян и Рыбак откомандированы до следующего дня на доставку домой Шило-старшего. Я следую четвертым. Шило-старший как бы окаменел. Коллеги фиксируют его под руки: старик вибрирует, словно газетный язык в разверстой фортке..Лик его — героический.

15.15. Возвращаюсь. В стекло нетерпеливо тычется бульдозерист. Он пьян. Врач не допустил его до работы. До обеда он утишал горе, а теперь готов на любой подвиг ради общего блага. Да, на мосту он опознал прораба, и тот обещал поставить день, если бульдозерист слегка расчистит дно в регионе моста.

Марьиванна не возражает. Ответственность — на прорабе. Бульдозерист и Аптека плакатно щерятся за витриной бульдозера, когда машина начинает сползать на глубину. Рабочие — лицом к берегу, и погружаются, не нарушая улыбки. Марьиванна провожает взглядом очеловеченную технику. Возникает прораб. «Кто за это ответит?» — «Не знаю», — как бы о не относящемся к ЧП аспекте отвечает Марьиванна и приземляется в тени фургона. Рядом случается Фарадей.

— Ныряй! — толкает прораб Фарадея к урезу воды.

— Я тебе! — замахивается рабочий. — На коньках — 24 часа. А вплавь — только на мелководье.

— Я тебе поставлю, если вытащишь, — негромко сулит прораб. Фарадей замачивает обувь.

— Этого делать нельзя! — сценическим шепотом Обращается Марьиванна. — Нас расстреляют.

Фарадей сучит руками, производя внутренний спор: ему не решить — могут ли его обмануть, или он на ком-то проедется?

Когда появление рабочих кажется невозможным, выныривает бульдозерист. Он мыслится единственно уцелевшим, но вот выталкивается бутылка, рука, ее фиксирующая, и голова Аптеки.

— Ну, вы сегодня спасли жизнь и себе, и мне, — сообщает Марьиванна обсыхающим на солнце. — Я вас отпускаю домой.

Мастер удаляется вместе с рабочими.

16.50. — И ты еще? — Душман ударяет мурлыкающего котенка сабо в голову. Животное шмякается о стену. Внезапность увечья не сразу осознается очевидцами и, видимо, зверем. Лишившись глаз, он поводит разбитой мордой и бессмысленно топчется на месте, пытаясь скрыться. Составляющие бригады стараются не реагировать на событие. Я вспоминаю свою повесть о ПТУ, эпизод из совхозной жизни, при котором я, впрочем, не присутствовал. Прошло десять лет. Сегодня я — хроникер. С улыбкой рекомендую Душману бросить животное в Невку.

— Тебе его жалко? — Фарадей выбирает позицию.

— А если выплывет, я его еще дальше заброшу! — Душман производит метательное движение. — Побеждает сильнейший!

Душман рвет глазами пространство.

— Я его маму!.. Вы за меня пойдете? — На лице-тамбуре — стразы слез. Мы бежим мимо бассейна и ресторана. Фарадей компонует под рукав столовый нож. Бригадир девочек-садоводов якобы обокрал Душмана. — Сто двадцать рублей! На что жить?

Ему необходимо убедить себя в подлинности событий:

— Они били меня вчетвером... Мы зайдем, а ты держи дверь.

Пролог визита — звучные удары по лицевой части. Я запрессовываю дверь фургона. Восклицания девочек, звон стекол, эффекты падения тел и предметов. Ориентируясь на звуки, я предполагаю, что противник — один, и убираю ногу. За порог цепляются окровавленные пальцы, появляется голова и торс очевидного бригадира. Он вывозит на себе вцепившихся в тело мстителей. Сплетенные, они как чудовище, заглатывающее жертву. Покинув помещение, группа разъединяется: Душман и Фарадей пинают садовода, препятствуя подыманию. Душман оснащается деревянной лопатой для чистки снега и охаживает бригадира по голове. Инвентарь расщепляется. Из фургона расправу визируют практикантки.

— Перестань, ты убьешь его! — Мишень подымается и бежит. Гончие настигают его у пивного ларька. Свидетели тактично отворачиваются.

— Я тебя удельнинским судом буду судить! — Фарадей падает вместе с объектом. В кадре — чешуя ножа. Бригадир повергается на спину. Фарадей касается носом асфальта. Душмана придерживает за руку пожилой гражданин спившейся наружности.

— Я — прокурор Ждановского района. За что вы калечите человека?

Душман объясняет, обеспечивая второй фронт спонтанными пинками.

— Кто меня будет кормить? Ты, отец? Давай деньги! Душман захватывает юриста за лацканы.

— Тебе хватит на первое время десяти рублей? — Старик предъявляет купюру. Бригадир внедряется в разверзшийся автобус.

— Оставь, дядя, свои деньги при себе! — Душман колошматит садовода кулаком по загривку. Фарадей столбенеет, запрокинув голову.

— Дурная кровь выходит, — маскирует он досадный пассаж. Автобус вздрагивает.

— Ты мне за это ответишь! — За задним стеклом расплывается искаженное воплем окровавленное лицо с заплывшими глазами.

К стае «олимпийцев» интуитивно приплюсовывались сателлиты, аккумулируемые из конгломерата около питейных «точек», то бишь пивных ларьков, отделов алкогольной продажи и «пьяных углов». Примкнувший угощал основной состав, вторгался на паритетных или «халявил» что, впрочем, не гарантировало его от банального финала: после нескольких вакханалий случался конфликт, фабулой которого могла явиться почему-либо, чаще от релаксации, оброненная затабуированная номинация «козел» или «иди ты на...», что, по законам зоны, адресат обязан оппонировать кровью или, косметически, радикальным мордобоем. Так обошелся Душман с Шапокляком, который во время переворота лодки и паники обремененной ватной униформой и сапогами команды ассоциировал Душмана с рогатым скотом. Не имея сил на собственное вызволение, Шапокляк тонул. Душман отбуксировал оскорбителя до берега и, определив тело на замазученные камни, до утомления пинал и топтал рычащую жертву. Когда в ином составе в апогее «чернильного» застолья некто шофер, обрусевший узбек, послал на детородный предмет Шило-младшего, смоделировавшего похабный контекст в адрес шоферской дочери, Шило метнулся на гостя с ножом, но был нейтрализован Душманом и Фарадеем, однако же до финала церемонии настаивал на исполнении неминуемой мести, если бы не заступничество собутыльников.

Отдельные сателлиты, обычно пенсионеры, трудоустраивались на предприятие реабилитации гидросферы вахтенными по вагон-бытовке, однако «олимпийцы» их неизбежно «раскручивали» и, ограбленные и избитые, примкнувшие отторгались от стаи. Приток кадров осуществлялся преимущественно из «откинувшихся». Их приводили те, кто уже был в штате.

22.10. На набережной стоит дом с башней. Когда извержение заката натягивает пурпурно-желтый экран, башня постепенно теряет свой цвет, превращаясь в контур. Я обращаюсь от Ван Гога к Куросаве, констатируя всепожирающую страсть выделить собственную индивидуальность. Осколки речи летят через реку и метеоритами вонзаются в мое сердце. Из меня, как из фигур Мура, бытие выкрадывает куски, и я каменею на берегу, осязая сквозные дыры. Мне необходимо кого-то увидеть, общаться, — я не могу остаться один — я все же лирик, — я закладываю дверь на топорище и валюсь на топчан. Одни — по зову, другие — без спросу — меня оккупируют фантомы.

Мне все же необходимо воспрянуть и отважиться на путь. Загадываю облик каждого силуэта, предчувствую — вот-вот... но мрак враждебней: мне не на что уповать.

В эманации фонаря различаю нечто. Около кустов заиндевело скрюченное тело. Приближаюсь. Аптека. Касаюсь ботинком. Тело в бешеном ритме начинает имитацию сексуальных пассов. Окликаю. Аптека переворачивается. Лицо отпечатало рельеф гравия. Ухожу.

03.27. Пробуждаюсь от стука. Смотрю на часы. В дверях, как отражение через рябь, пульсирует Аптека. «Тятя, тятя, наши сети...» — так струи несутся по стеклу электрички, как по его лицу. Голова трясется, как центрифуга.

— Отходняк, — различается среди конвульсий. — Пусти, пожалуйста.

Указываю на «девичью». Истребив ковш воды, гость исчезает в импровизированной раздевалке в конце фургона.

07.25 — Я всякие системы с девяти лет пью, — реминисцирует Аптека за чаем. — А в семнадцать лет так нажрался, чувствую, сердце не ходит. Рукой мну — не слышно. Дома — один. Ну, думаю, все. Я за края стола ухватился и что было мочи грудью об стол — жах! И еще раз! И ведь как зверь эту систему почувствовал. Застучало и затикало. Матка приходит: «Ты что такой бледный?» Я рассказываю. Она говорит, так ты сам себе закрытый массаж сердца обеспечил. А вообще-то, я тебе скажу, отличным спортсменом был: выполнил мастера по штанге. На меня вся улица оборачивалась. — Еще бы: одни мышцы! И все вот эта система. А как до аптеки докатился, тут — край. Не выбраться.

Бытовка обеспечивает Аптеке больший комфорт, чем нежилой фонд, и он всячески пытается определиться в ней на ночь. Меня, конечно, устраивает его присутстие и в любое другое время, совпадающее с моей вахТой: я оставляю Аптеке ключ и отправляюсь по своим делам. Если мне удается заглянуть в течение суток на стоянку фургона, то я нахожу его узурпированным роем хроников, в среде которых радушным хозяином выступает Аптека. Другие вахты тоже вполне удовлетворяет наличие Аптеки, и он превращается в зримого домового.

Иногда, когда я — на вахте, мне кажется вдруг, что за стеклами возникает незнакомое изображение. Я вроде бы вправе застопорить взгляд, но в обращении с «олимпийцами» мне кажется лишним акцентировать какое-либо внимание на внутриклановой жизни. Благодаря этому моя политика определяется как «вне игры», и я, словно бесплотный, в общем-то не учитываюсь в любого рода «разборках».

От молочного магазина с пакетом кефира дрейфует Марьиванна. Со стороны бассейна меняет масштаб «Победа» прораба. Я столбенею, озаренный моментом...

— Представляешь, мы открываем дверь, — всплескивает ладонями Марьиванна, — а перед нами ведро и опорожняющийся анус. Мы сразу даже не поняли, в чем дело. Оказалось, это Аптека завел себе пассию. — Марьиванна как червяка фиксирует сигарету. Рот — в кефире.

— Я вчера опять предался Бахусу.

Спутница Аптеки оказалась матерью двоих детей, мальчика и девочки, шести и трех лет, лишенной родительских прав. До этого она лишилась работы, соответственно с этим определенных законами прав. Государство не лишило ее еще последнего: дома в области, который, собственно, и прельстил Аптеку. Авансом он испытал шик домовладения, предвкушал посевы «травы», организацию самогоноварения и сдачу «номеров» на ночь. Пожалуй, все это могло стать реальностью после бракосочетания, о котором толковали «молодые», а пока тратили дни на сбор «стекла», сдачу в пункт приема и реализацию дивидендов через аптеку, а если выпадал барыш — через гастроном.

Одни и те же эпизоды реминисцировались и трактовались «олимпийцами» в неограниченных дублях, и Душман при каждой интерпретации оттачивал сюжет о дне рождения Аптеки.

— Я как-то прихожу на работу, а Аптека мне говорит: дай мне рубль, в долг, у меня день рождения. Ну, он мне и так солидно должен, но тут, я думаю, день рождения, дал, но спрашиваю: тебе что, только добавить? Он улыбается и говорит: этого хватит. Я только закурил, а он уже здесь. Готово, говорит. Садись, отметим. Ну, я думаю, мало ли там что, вдруг в долю вошел и ему отлили, что с него взять? А он с деловым видом выставляет на стол пузырьки. Штук пять себе и мне столько же. Давай, говорит, примем. Я ему говорю: ты знаешь, я чего-то не хочу. Он обрадовался, аж задрожал: так я их все один могу выпить? Давай, говорю. Он все в стакан слил, засадил и говорит: скоро заберет. И точно, его буквально заколошматило, аж со рта пена поперла. Я думал, сдохнет. Не знаю, что это за кайф такой, когда тебя как от 220 колотит.

Участок. Выбор.

Гуманизм Панча меня поражает. Он не увольняет рабочих, которые не появляются на участке по нескольку месяцев. Пара дней, неделя — это после аванса и получки — норма. «Во-первых, я жалею семью, во-вторых, ну куда он денется? В-третьих, когда они пропьются, то выйдут на работу и станут работать так, как мне это надо. Где он сможет работать, если не здесь? У меня же — курорт. Я говорю так: от меня в тюрьму или на тот свет! Другого пути нет!»

Особо отличившиеся по прогулам остаются с Панчем и Атаманом в фургоне, где с ними проводится идеологическая работа. Хрусталь «задвинул» около пяти месяцев. В объяснительной он покаялся, что встретил женщину, они полюбили друг друга, уединились в Н-ской области, там он подрядился на строительство свинарника и поэтому не мог случиться на основной работе. «Им — всю капусту, а мне — тридцатник. Вот гады! Или по статье. А куда денешься?» — «А чего ты не обратишься куда следует?» — «Чтоб они меня на зону отправили? У них все схвачено». — «Так тебе что, табель за все дни проставили?» — «До единого».

Панч понимал стабильность треугольника. Первоначальный прораб отказывался от многих акций, и Панч предложил ему уволиться по собственному желанию, чтобы не портить зря документы. К этому времени о прорабе было составлено соответствующее мнение, написаны кое-какие служебные бумаги. Он сдался. Атаман занял место прораба. Требовался третий.

Я чувствовал исследовательский взгляд Панча. Он любил заставлять людей подолгу ждать его аудиенции или назначать время, в которое сам оказывался в ином месте. С буддийским снисхождением я ждал, когда кончатся его «разборки» с плавсоставом и «работягами». Осенью я был переведен в Ульянку. Когда Панч с Атаманом приехали в мою вахту, на «Пруды», я понял: выбор сделан. Мне не оставалось шанса для отступления. «В тюрьму или на тот свет» — это не только смешно: у меня семья. Я поймал Атамана на якобы заочной претензии персонала к моему статусу на участке. Утром я оставил Эгерии заявление на увольнение.

— Он тебя не отпустит. Вот увидишь, он заставит тебя стать старшим мастером.

...Ребенком я обожал имитировать смерть. Эрзац подвига проникал в мировоззрение, как в организм вакцина во время профилактических инъекций против столбняка. Стоя на берегу, я усматриваю инерцию геройства в возвращении катеров. Как верный конь доставляет седока в свой стан, так теплоходы транспортируют на участок капитанов, тряпочными куклами повисших на штурвалах. Препарированная в кранец резиновая покрышка тычется в знакомый причал, как коровий нос в стойло. Впечатление пустого кубрика. Однако, всмотревшись, я вроде бы опознаю регалии на плечах штурманки. Впрочем, вещь может быть просто накинута на штурвал или сиденье. Я — не старший мастер, а тот же вахтенный по вагон-бытовке. Я отвечаю за сохранность катеров после сдачи ключей. Если флот не запаркован до определенного часа, я обязан доложить о ситуации диспетчеру. Мой спуск на причал может быть трактован глазами инкогнито как любопытство или должностное рвение. Но я остаюсь на берегу также ради любопытства, поскольку оказываюсь неким сторожем, размышляющим о том, почему сегодня, как и вчера, весь штат участка пьян и к чему все это приведет, поскольку на других службах то же стремление к распаду, да и на остальных предприятиях, да и во всей державе. «Если даже пятьдесят процентов населения будут спиваться после 35 лет, то государству это существенно не повредит», — резюмирует Панч свое кредо, а во мне зачинается мысль о том, что он — руководитель и, соответственно, коммунист — индифферентен к вырождению нации, а я (не скажу — кто), я же, оказывается, готов протянуть руку чужим, генетически враждебным людям.

2. НА ЗАДАННУЮ ТЕМУ

...Этот неожиданный уют мы запомним. Он замаячит звездочкой в черном небе нашей жизни. Нам не нужны слова, излишни даже взгляды, указующие: «Обрати внимание!» Тепло, и дождь не проникает в наше убежище. Костер — условен. Доносится пунктир просодии. «Когда у вас будут такие, мне сошьют по последнему парижскому образцу», — вешает обесцвеченные джинсы на ржавую арматуру брат. Не стесняясь голых тел, мы разжигаем костер в развалинах чьей-то, видимо, дачи: солнце наполовину срезано заливом, со стороны, разорванная ветром, настаивает на своем существовании мелодия. Мне все так же хочется прикоснуться к брату: меня восторгают его плечи, а главное, шея: желтые стружки волос гирляндами покачиваются, когда он отстраняет голову, восклицая. Наш друг тоже чудесен: он совсем сумасшедший, и это сводит с ума нас: меня и брата; иногда вкрапляя лоскуты грузинской речи, он просто кричит, и это замечательно, — вокруг ведь почти никого, только кто-то, посылающий нам мотив, внезапный порыв ветра, вздох залива, крик птицы, дождь. Я подымаюсь, иду к воде. Я замечаю дождь, я поеживаюсь, я запрокидываю голову. Брат с любовью смотрит на меня — я знаю это. Во взгляде боль — он заново переживает мою хромоту. «Ничего-ничего», — хочется повернуться к нему, но это излишне, он все понимает. Наш друг прерывает беседу, сверлит глазами брата, переводит взгляд на меня, — взгляд его зол — он бесится, бессильный помочь мне, не видя врага, привыкший противоборствовать всему свету. «Что же произошло за это время? Чем мы занимались? Почему он повесился?» — могу я спросить брата и, может быть, должен, и не только спросить, а устроить словесную битву, добиваясь от него чего-то, но что можно добиться теперь от этого озлобленного человека с черным лицом? Брат уставился на меня — да, я кажусь иногда странно молодым, мне мучительно видеть это в огрызке зеркала, но я смотрю, я радуюсь и печалюсь, я жду наступления смерти. Я всего лишь носитель незримой ракеты — озарения. Я — одарен, и это — бремя. Хотя и счастье. Секс и самоутверждение — два рукава заплетенной косы, подобия моей личности. Творчество, как немногое, достойное траты сил. Впрочем, химера. Траектория гарды, глазок реверса, два кило картошки и когда-то: «А что ты сделал?» Истеричное переключение режима ролей — я, может быть, успею? Тени учителей, но ни тишайшего звука. Мы, в общем-то, так же немы. Через лед тысячелетий я кричу себе: мальчик, сюда нельзя! Я узнал тебя, ты всегда разный: я запоминаю лицо, но оно меняется, я настаиваю на прежнем облике, но что я против вечности?! Ты — новый, твой рот разведен: я хочу к тебе! Я знаю! Именно это — когда-то и я... Но вот уже годы — лишенные иммунитета рецепторы вселенной... Если бы фигура, что удаляется от меня прочь, могла вернуть мое детство — как бы я бежал за ней, гнался, шепча уже просьбу: «Верните меня, умоляю, назад, навсегда!..»

— Сколько вы пишете? — Меценат дружелюбен и ироничен. Я — не препятствие и не конкурент. Ему приятен долг редактора и гражданина.

— В среднем по сто страниц в год. — Я вспоминаю, как фантомы образов терроризируют домочадцев: вопли детей, жертвенный взгляд жены, максимальный выход магнитофона.

— И все в стол? — Меценат протягивает мне руку с карусели истории литературы. Что почетнее: восседать на картонных фигурках, отрывать «контроль» или вращать аттракцион?

— Вы разве не вкурсе? «Да и нет не говорите, белое и черное не берите». — Я не жду иного регламента нашей встречи. — У меня была публикация на Западе.

— А, что-то припоминаю. — Он словно бы изучает меня, собираясь отвесить крамольную фразу. — Ну, это вы, что называется, шагнули одной ногой.

Когда тебе выколют глаза, отрежут уши, вырвут язык, отсекут нос и ампутируют пальцы, тогда ты окажешься «один к одному» в когорте созревших. Я бы залез на вселенскую колокольню и бил в набат. Оглохший от звона, я различил бы рой фигур. Они стремятся на зов, неся свои идеи и раны, — окружение неустанно калечит их, пытаясь лишить нетривиальности и превратить в себе подобных.

— Автору необходимо иметь обратную связь. — Я всматриваюсь в собеседника, и он замечает: мне кажется, он загримирован под традиционную клоунски-патриотическую маску.

— Я ее имею. — Мой взгляд обращается в окно и в небо. Редактор улыбается. Я не удерживаюсь и вновь вперяюсь в актера.

— Это, конечно, замечательно. Мало кто может подобным похвастаться, но, надеюсь, вы не станете меня уверять, что на ваши литературные труды материализуются рецензии или что ваши небесные покровители ниспосылают хоть какие-то гонорары. — Беллетрист выбил свой шар и готов дать фору.

— Я не стану отрицать нужды, которую испытываю, и страстей, которые утоляются посредством денежных вкладов. — Если откровенность не обезоружит, то, во всяком случае, доставит мне радость. — Но я не в силах выдоить из себя ни строчки, пригодной для печати.

— А вы не пробовали обратиться к сказке? — Самбистский финт. Передо мной полое пространство. — Я убежден, что у вас это. должно получиться.

Возможна ли помеха в сочинении сказки? Переименовать, зашифровать — я останусь при своих и буду опубликован. А не взяться ли за гражданскую тему? Настрочу хвалебный очерк о ПТУ или о благородной роли моего предприятия?

Язык оказывается неподвластен разуму, и я начинаю хаять «сегодняшний день».

— Вам не приходилось жить за границей? — вроде бы издалека начинает собеседник. — Вы знаете: оттуда, особенно из малых стран Европы, совершенно иначе видишь нашу страну. Здесь этот контраст даже трудно вообразить.

Мне очень хочется согласиться: это действительно так — я истощен отрицанием. Я допускаю, что мы оба страдаем за Родину. Но идеи наши, возможно, подразумевают только единый эпилог, а в динамике не имеют ничего общего.

— Я был бы счастлив, если бы мы с вами как-нибудь посвятили несколько часов хождению по городу и я бы мог вам показывать и говорить: «Это — плохо», так же как и вы в свою очередь открывали бы передо мной здоровое и светлое: «Это — хорошо!» — Я провоцирую партнера на бросок для последующей контратаки.

— Мы лучше сделаем наоборот, вы будете говорить: «Это — хорошо!» — а я буду говорить: «Это — плохо!», и вы попробуете меня разубедить. Я — на лопатках.

* * *

На секретер, как доверчивые птицы, пикируют издания о всех видах загрязнения Мирового океана. Количество нулей за арабскими цифрами критично для восприятия не более, чем кольца табачного дыма, — мне не осознать того, что катастрофа — не угроза будущего, а факт настоящего. Общение с экологами и юристами убеждает, что имеющие полномочия не имеют стремления к спасению природы, а имеющие эти стремления, соответственно, не имеют полномочий; трагедия в том, что мало кто всерьез относится к перспективе иссякания пресной воды, нарушения теплового режима и прочих необратимых процессов.

Мой масштаб мал — восславить родное предприятие, впрочем, может быть, ославить? Проработав более пяти лет, я составил мнение о стиле работы кормящей меня фирмы. Будучи вахтенным по вагон-бытовке, я докладывал с разных объектов сводки о выполнении различных видов работ. «Собрано два кубометра наплавного мусора» — это когда ни один рабочий не покидал за день бытовки, разве что с целью добычи вина. «Мусор уничтожен», — завтра уже никто не докажет, что сегодня государство безоглядно облапошено.

Освоив обязанности рулевого-моториста, я более емко оценил деятельность конторы глазами плавсостава. «Нагружено пять шаланд», «Отошли на свалку грунта...». Теплоход остается стоять около пустых шаланд — земмашина в неисправности, — «голубой рейс».

Считая путь до свалки лишней обузой, коллеги с более мощного теплохода сбрасывают дноизвлеченный грунт ниже Охтинского моста. Мы с капитаном ухарски улыбаемся: «Россия».

Хвалебная статья завершена. Остается предъявить руководству, далее — Меценату, — он передает в журнал, — и я склоняю голову навстречу лавровому венцу. На базе публикации можно сделать сценарий, а в жанре беллетристики развить сюжет в повесть или даже в роман. Таким образом я введу в заблуждение миллионы людей.

Отбор фактов производственной деятельности скомпоновал коллаж вредоносности предприятия. Однако предприятие — это люди. Итак, я должен обозначить на их биографии клеймо, соответствие которого судьбам многих людей столько раз отрицал; клеймо, которое само по себе было атрибутом расправ над здравомыслящими деятельными людьми; я должен произнести летальный дуэт слов — «враги народа».

Единственная организация, которая создана для очистки водного бассейна, не выполняет рапортуемых объектов. Она обманывает государство, провоцируя его на обман других стран.

Враги внутри и вовне. Не сам ли народ — свой собственный враг? Кто заставляет спиваться миллионы людей? Кто заставляет их расправляться с последними здравомыслящими? Ответа я не знаю!

Как реально заставить контору выполнять то, что сейчас является приписками? Руководство не может не понимать безвозвратности для гидросферы каждого дня фальсификаций. Что поставило их в условия, когда попираются первостепенные права во Вселенной — права природы? Боязнь ответственности за здравомыслие?

Адресовать мои выводы в столицу? Но на каком этапе они попадут к заинтересованному лицу? Вернее всего, конверт станет бумерангом в рамках города.

Так что же предпринять? Пойти доложить? Кому?

Когда мой дед обнаружил спорынью в муке, отправляемой в Сибирь для питания армии, то, как ответственный для пробы, дал соответствующее заключение. К его удивлению, отравленный груз ушел и был подготовлен новый.

Как отчетливо вижу я упырей и оборотней и недоумевающего деда: «Товарищи!..»

Он не согласился с ситуацией и, как патриот (хотя из «бывших»), отправился сообщить «куда следует». Все связи его матери — фигуры значительной — оказались тщетны. Милостью было сообщение статьи. Во время баллотирования на ответственный пост она отказалась от должности, аргументируя: «Мой сын объявлен врагом народа». Она, конечно, выполняла все то, что входило (и не входило!) в обязанности отторгнутого чина, потому что коллектив не обнаружил должного человека, поскольку подобные — убывали.

Сознание того, что сюжетом я обязан геноструктуре, вызывает во мне сумбур: я не верю в то, что меня искренне могут беспокоить вопросы экологии и экономики, я не хочу стать жертвой, я пытаюсь спасти мир от катастрофы, мое дело только писать, да, но — о чем?

3. КОРОЛЕВА РОПШИНСКОЙ

Портвейн не в первый раз печется о моей половой функции. Его потребность в оргазме нейтрализована алкоголем. Нынче он сулит мне амплуа соглядатая — гостей двое. Парень, вероятно, курсант: он заботится о физической оболочке — ежедневный заплыв, солнечные ванны, бег. Спутница — очевидная блудница: глобальный распад дискоординирует речь и ориентацию. Портвейн познакомился с ребятами на пруду. Он, конечно, не планировал купание, ему было приятно выпить под аккомпанемент пляжных тел.

— Сейчас мы служивого выгоним, я обесточу питание, а в темноте ты ее сразу тащи к себе. — Отсутствие передних зубов провоцирует меня считать его ребенком. Нарушение дикции искажает команды, непонимание которых может повлечь неправильное исполнение, что, в свою очередь, на ходу чревато аварией и, может быть, даже затоплением плавсредства. Впрочем, я уже изучил диалект Портвейна и знаю, что некоторое журчание означает «отдать швартовы», а определенной интонации цыканье с бульканьем — «замени на штурвале». Обанкротившийся мозг подвержен бреду. — А мы сейчас куда идем? Ну, да.

Капитан пытается нащупать твердую почву.

— Ты ведь знаешь, что я всегда от и до, и если что, то только ко мне. — Веки захлопываются, раздается храп, Портвейн дает крен и валится набок, глаза полуоткрыты, но очевидны только белки, он обобщает свою биографию: причины старения «3-Д6», способ изготовления браги и прочее, подсознание разматывается, как рулон рубероида.

В сепии отцветающей ночи курсант не смог разглядеть должным образом исходные данные объекта. Теперь он поеживается и проверяет взглядом, свободен ли выход. Капитан пытается обойтись с гостьей по-свойски, но раздается шлепок и лай: она пресекает тактильную фамильярность и матерится. Курсанта как дым вытягивает по трапу на верхнюю палубу.

— Ты, пацан, знаешь, кто я? — Чем не Шаляпин, готовый до смерти перепугать кучера-грабителя? — Я — королева Ропшинской! — Мне видится смертоносная спешка вассалов по Ждановской набережной и Большому проспекту. — Хочешь, чтоб тебе болт отрезали и в рот затолкали?

Гостье безразлично, кто перед ней. Ее цель — конфликт. Она выбила искру, и это — утешение. Она остается в боевом стансе, конечности мобилизованы для атаки. Портвейн беспомощно улыбается. Он перешел в иную стадию, отчасти в иной пол — капитан умиротворен и пассивен. Королева обнаруживает бегство курсанта. Она грозно озирается.

— Где? Я ведь тебя везде достану. Завтра Гансу-Мяснику шепну, он тебя в багажнике привезет, — гостья распахивает дверцу рундука и делает шаг: череп соприкасается с горизонтально расположенной полкой. Она отскакивает и превращается в дракона...

— Моя первая, непознанная, отвергнутая, умершая столь рано, послушай, почему все так гадко? Я вижу похоть, расчет, грязь. Как преданно бежал я ко второй любимой, не думая ни о чем, не желая, — мне было дорого и безупречно в ней все. Впрочем, именно ты и заставила меня поразмыслить, таковы ли отношения, какими я себе их представлял. И вот теперь: третья любимая, — каким неземным созданием предстала бы она раньше. Милая, вслушиваться в твой бред, ласкать кем-то обласканное тело, но не знать этого, не верить, было бы для меня счастьем! И снова ты, — я сопровождал бы тебя в бродяжничестве, ты знакомила бы меня со своими кавалерами, — а я бы ничего не понимал! А ты, четвертая, — поверь, я удивился, когда сообразил-прикоснулся, что ты — женщина, — как поразило меня это, очевидное со дня нашего знакомства, когда ты, еще девочка, ребенок, являла мне образец образованности и благовоспитанности, чего же мог ждать еще, веря в здравость своего рассудка, кроме тела с грудями и влагалищем?

Корпус теплохода пронизывает гул шагов. На трапе — ботинки шаландера. Спустившись, он взвешивает шансы.

— А ты — кто? — Королева подбоченивается, готовая ринуться в бой или танец.

— Ты, доченька, в гости пришла, а спрашиваешь, будто я к тебе в дом ворвался. — Кумтыква ободряюще касается обветренного плеча. Он замечает принесенную Портвейном бутылку и пытается изобразить безразличие.

Через мгновение они уже пьют на брудершафт, закуривают, и Королева, избрав шаландера своим духовником, решается на исповедь.

Ее мать работала на конвейере фабрики музыкальных инструментов, где и погибла в предновогоднюю вахту, — хмельную и оттого задремавшую, ее затянуло в кормилец-конвейер посредством захвата волос, далее пальцев рук, очевидно, судорожно пытавшихся изменить судьбу. Я чувствую, как в микроскопический интервал времени между захватом волос и тем, когда расчлененную, хотя каким-то образом еще живую массу выплюнуло на изящно сколоченные ящики с оттрафареченным «гробовой» саржей «Made in USSR» и на всякий случай приколотым, грубо вырванным тетрадным листом в клетку (кафель, зоопарк, тюрьма) со словами «на экспорт».

Думается, в этот неуловимый миг с ней произошло вот что: несмотря на мгновенное отсечение фаланг, — оно имело очередность при первом контакте с механизмом, — осязание констатировало, что это — Оно; зрение восприняло оказавшуюся вплотную перед лицом ленту конвейера дорогой, по которой они брели с бабушкой в толпе беженцев, пытаясь наверстать тыл; обоняние ощутило запах материнского молока — она поняла, что помнила (и это включилась память), помнила его так же, как кормильца и соперника — сосок, обернувшийся потом октябрятской звездочкой, светлячком в небе, мужским членом, кнопками конвейера с обозначением «пуск» и «стоп»; слух различил нездоровый шум в работе конвейера, по тревоге встрепенулись заученные звуки: гул телевизора, бормотание холодильника, скрип дверцы духовки, предродовой вопль тормозов, но разум спохватился: «Это же я!»

Отец Королевы умер, пытаясь покорить летальную дозу алкоголя, умер в реанимации, не обретя сознание, но шевеля испепеленными губами: «Нам не надо...»

— Мне надо потошниться, — объявляет гостья после исповеди и, следуя предполагаемому этикету, зажимает рот ладонью. Шаландер препровождает Королеву в гальюн. Нам слышны муки очищения.

Как и прочие, Королева мечтала о красивой жизни. Как у всех, у нее была любовь: парень, желавший ее, планировавший очаг, деток; она позволяла ему многое, зная, что ее ждет иное. Мечты внедрялись в реальность: она вдруг чувствовала слабость, оказываясь в толпе школьников, ей казалось, они сейчас возмечтают обладать ею, и это станет высшим в ее жизни. Фантазии достигали беспредметности: цвет, контур, нечто нависающее, сдавливающее — тень! У нее оказывались деньги, она изысканно одевалась, муж ждал ее в машине; муж, ах, он не знает всего! — сейчас они ехали на дачу, расположенную (как это он умеет все устроить!) на взморье. Ее окружали безупречные мужские фигуры, юношески пластичные, она чувствовала их энергию и свою внезапную уступчивость, они вежливо кланялись ей и замечали: «Вы знаете» — и вдруг, обняв ее, жадно и грубо задыхались: «Милая!» — и она, прощаясь с суетным миром, вторила: «Милый!». Она стремилась к ним, предполагая, что они-то как раз и потребляют красивую жизнь, но, попадая в желанный круг, обнаруживала отсутствие изысканности духовной и физической сфер, огорчалась, но ненадолго, поскольку иной конгломерат цеплялся за разочаровавший ее, и в нем уж она не могла ошибиться.

— Тебе она ни к чему, а я старый, мне бы ее как раз наживить, — мятый жизнью моторист — наставник молодежи, герой кинематографа, полуголый, пьяный, исполненный сексуального дефицита — бес из «Вечеров на хуторе...» — идеолог и жертва всеобщей деградации, утверждается на компасном курсе похоти.

Он обнимает возвратившуюся гостью. Она отстраняет взопревшее тело. Она — розовая. Он — коричневый. Интерпретация Рубенса в духе Пикассо: оба в шрамах и ссадинах; у нее на бедре белый контур неведомой державы — след кислоты или пигментация, у него на плече — пучок бородавок. Кубрик дезодорируется блевотным дыханием.

— Я разве тебе что-нибудь обидное причинил? Чем-то тебя занизил? — Леший пристраивается к изнуренной массе. Потные, они тотчас слипаются в два размягченных пластилиновых объема, которые, когда их расцепляешь, готовы увлечь с собой какую-то часть другого. Он запускает стоеросовые пальцы под шелковые трусы с рудиментами регул. — Я тебе — отец?

— Да. — Она отдергивает агрессивную конечность.

— Ну, так не препятствуй. — Он подкрепляет атаку второй рукой.

Королева вскакивает и передислоцируется в носовой отсек. «Я буду спать!» Черт садится на шконку и ласково шепчет: «Ты, доченька, заняла штатное место лоцмана. Усталый человек придет, а лечь — некуда. Он ведь может осерчать на тебя. Возьмет да и попросит освободить судно».

— Да куда же мне деться?! — революционным ором взрывается гостья. Металлический корпус диссонирует лающим рыданиям.

— А я тебе по-отечески посоветую. — Нечистый сентиментально сопит. — Ты, маленькая, трусики сними, мы все и уладим.

— Я с ним лягу. — Обмороженный корпус заполняет мою келью.

— Ты получала пригласительный билет? — Я выставляю ногу.

— Пожалуйста. Ты у меня первый. — К спине приваливаются фригидные руины. Липкая рука по-хозяйски касается моего бедра. Когда экспедиция может рапортовать об удаче, Королева начинает рыдать и задыхаться.

— Парень убежал, а в подвал что-то бросил. Спустилась: девчонка, года полтора, наверное, руки как белье отжатое перекручены.

— Кумтыква, нужна твоя помощь. У Королевы — инфаркт. — Бес появляется мгновенно. Он освобождает груди пациентки от ветхого лифа. Я продолжаю «созерцание нечистоты».

— Не надо! — кинематографично шепчет гостья.

— Да я не буфера твои хочу мять, а по-медицински помочь, — Шаландер мнет дряблые собачьи мордочки. — Ну, лучше тебе?

Мы оказываемся на топчане втроем. Королева перелезает через беса и оставляет нас вдвоем.

— Спите здесь, а я пойду туда. — Она фиксирует Портвейна. — К нему!

Я ассоциирую сюжеты Шило-старшего и начинаю хохотать. От меня обиженно отстраняются ягодицы соседа. Я перебрасываю ноги через шаландера и оказываюсь на палубе.

— На, на, подавись! — Меня смешит функция глагола, когда различаю на шконке в носовом отсеке задранные ноги и разведенную руками промежность. В ответ на смех Королева вскакивает и оглушает меня брандспойтом мата. Она атакует с бутылкой в руке. Я уклоняюсь. Сосуд ударяется о леер, о трап звенят осколки. В зеркале отражается встревоженная бесовская морда. Капитан по-прежнему безучастен.

— Я тебя убью, сволочь, чтоб ты больше не смеялся! — Гостья вооружается камбузным ножом и делает выпад. Я прыгаю навстречу и поворачиваю корпус, чтобы пропустить удар. Острие вспарывает судовой ватник. Захватываю запястье и загибаю его. Оружие падает. Делаю страшное лицо и подымаю нож. Королева как бы не верит в кровавый исход и всхлипывает:

— Я — все. Что ты хочешь?

— Убирайся! — Гостья натягивает платье на голое тело. Белье заталкивается в полиэтиленовый мешок.

— Видишь, дочка, как все нескладно. Не по-людски, — нравоучительным тоном вещает шаландер, закуривает и садится рядом с капитаном. — Привыкла буянить, тебя небось частенько как собаку выпинывают. А дала бы, как порядочный человек, и к тебе бы отнеслись уважительно.

На камбузе я подбираю мешок, видимо, Королевы, и вручаю ей. Оказавшись на набережной, она через плечо кидает его в воду. Вспоминаю, что мешок — Портвейна и именно в нем, очевидно, его ботинки и рубашка, поскольку он явился без них.

— Я тебе честно скажу, она психическая. Ей мужик, считай, ни к чему. — Загадочное лицо с хитрецой. Кумтыква словно бы поверяет мне тайны мироздания. — Ну, во-первых, что — у нее всю похоть алкоголь отбил, а второе, она привыкла давать только тогда, когда ей в харю натолкают.

Он как бы незаметно следит за моей реакцией, готовый поменять станс. Однако, обнадежившись моей улыбкой, обличает.

— Ага! Она без мордобоя и не кончит. Да, у меня были такие. Одну за волосы тяни, другой уши рви. Всякая, знаешь, разная придурь у баб развивается. Одну, скажем, пацанкой, елдой напугали, другая подсмотрела, как батя мамане вдувает.

Черт сообщает, что когда он совокупил триста женщин, то перестал вести им счет. Однако, несмотря на амплуа Казановы, в семейной жизни он не обнаруживает подобного диапазона. Будучи в разводе, вновь сошелся с женой, после того, как и она, и он жили с другими спутниками. «Молодые» зарегистрировали расторженный брак, детей у них нет, но «она баба сильно грамотная», и это окупает все! В жизнеописание внедряются эпизоды с девяти- и семилетними девочками, с двенадцатилетней племянницей. «Они, если хоть раз этого дела попробуют, — потом как наркоманы». Бес поглаживает вздыбившиеся трусы. «У меня это теперь не часто. Считай, как праздник. А был один студент; на медосмотре попался. Так я стою, это, значит, перед ним как в бане, а он кабинет запер и говорит: «Никто не узнает». А я говорю, даже если кто и узнает, то что ж? Не я тебе, а ты — мне! Не думай, что я такой чистенький, — я мужик порченый и балованный». Глаза смотрятчерез запотевшее стекло лет.

— Ну что, Кумтыква, спать? Ты у нас останешься? — Я скрываюсь в своем отсеке.

— Если не прогонишь. — Шаландер в нерешительности посреди кубрика.

— Ложись в капитанском, а я — у себя. Думаю, гостей больше не будет. — Город за иллюминатором приобретает отстраненность. Кто мы — захватчики, инопланетяне?

— Зря ты ее все-таки шуганул. — Тело взгромождается на шконку. — Куда она теперь денется?

4. ЛИЧНАЯ НЕОСТОРОЖНОСТЬ

10 декабря 1984. Участок. Травма.

Один на один с травмой: боль и предположения. Принцип неподчинения недугам. Карабкаюсь на теплоход. На камбузе — Санта-Клаус. «Что?» Мысли о дальнейшем. Травма на производстве? Один — против всех. Вызвать «скорую» или «неотложку»? Дойти самому? Поликлиника — рядом.

Санта-Клаус готов сражаться за «производственную». А Гуляй-Нога? Пьяный, он выковыривал из ноги фрагменты костей. «У тебя будет остеомиелит». — «Ну и что?» — Он так и остался хромым.

Наш новый капитан — Адидас — разорвал голеностоп о кнехт на палубе катера — «по дороге на работу». Летом утонул работник земмашины — «не связано с производством».

В те же дни Душман во время швартовки угодил ногой в колышек — ему чуть не срезало стопу, — он тоже отказался от притязаний на законность.

Обдумай все до мелочей. Ты — один. Факты — неопровержимы. 8.00 — прием вахты. Влетел на судно, сбежал по трапу в кубрик, пил чай, смеялся. 8.15. — вахта спустилась на берег. Выхожу следом. В перспективе гаснут силуэты коллег. Причал. Утренняя изморозь.

Санта-Клаус страхует меня на понтоне. «Я сам». Идем к фургону. «Ты чего?» — разложившийся пролетариат в амплуа двух алкоголиков обозначается проблесками папирос. «Да на причале поскользнулся». Посильное сочувствие. Дворняжьи мозги изыскивают возможную поживу.

В бытовке остальной контингент и вахтенный матрос. В искусственно освещенном объеме ожидание выгоды обрекается на диффузию с участием. «Ну, ничего, ты — спортсмен», — утешение относится, впрочем, к говорящим. Методом алкогольного шаманства работяги возвращают чувства к равнодействующей. «Давай я тебе гипс наложу». Подымите Мне Веки прокашливается от спазм аврального смеха.

Атаман — на чемпионате по хоккею. Полип — на занятиях по ГО в конторе. Спускаемся на берег. Эманация фонарей выявляет Эгерию. «Вы кого ищете? Ты что хромаешь?» Мастер рекомендует визит к хирургу. Больничный лист по поводу свежей травмы — игнорировать это будет невозможно. Она тоже к специалисту. Только что взяла номерок. «Очереди нет. Иди скорей».

Поликлиника. Диагноз.

Мы соболезнуем отражениям в ветровом стекле регистратуры.

Врач скверно слышит. Он стар и опытен. Да, он видел и не такое. И даже то, что я, видимо, не в силах вообразить. «А вы знаете ли, доктор...» — нет, я докладываю исключительно о несчастье.

Три разноформатных клочка — в лабораторию, на рентген и на УВЧ.

Медсестра не верит в мою трезвость.

— Я вообще не пью. Ну, разве в праздник.

— Сейчас все пьют.

— Что же, я похож на алкоголика?

— Нет, до алкоголизма вы еще не дошли, но посмотрите сами на пробирку.

Приплюсовывается второй белый халат.

— Что ты с ним разговариваешь?

— Послушайте...

— Чего вас слушать, пиши положительную.

Они — приезжие. Государственная формовка медика — скорлупа для иссохшего плода. Когда данные особи достигнут соответствия с Клятвой и Конституцией? Может быть, просто отважиться и дать в диапазоне один-три? Девушки привыкли общаться с плавсоставом загранплавания. Для них взятка — норма. Я — не вписался.

Хирург изучает листок. Заключение — отрицательное. Я оказался неправ или они смирились с фактом после традиционного ритуала?

Рентген — в двенадцать. Врач заполняет бюллетень.

11 декабря. Дом. Вестники.

В дверях — Санта-Клаус.

— Меня прислал Атаман. Тебе нужно приехать на участок, написать объяснительную по поводу травмы.

Он не освобождается от тулупа, он все еще не доверяет нашей дружбе, ему неловко визитировать без презента, и он выпаливает поручение, словно оно равноценно творожному кексу. Мне приятно угощать капитана завтраком, как и ему, когда я — гость.

— Вздремнуть?

Санта-Клаус смеется. Он записал в судовой журнал, что я болен, представил объяснительную и составил акт о травме с подписью дежурного по вагон-бытовке.

Звонок. Явление второе. Прораб. Санта-Клаус сокрыт в комнате. Полип по-кукольному смежает и расторгает веки. Ожидается: он вполне может заурчать или молвить «мама». Мой зарок исключить снисхождение к балласту человечества обретает брешь под атаками сатиры: монстры оснащены уморительными свойствами — я интерпретирую «образы детства»; бой за выживание обращается в забаву — я оказываюсь уязвим.

Из хищников, пожирающих ресурсы Отчизны, Полип наиболее всеяден: полотенца, лампочки, брезентовые рукавицы — он не только увозит блоками полученные на участок, нераспечатанными, — цепь не о двух звеньях — «работа — дом»: прораб ведет торговлю. Я снизил балл всеядности Плюшкину, когда Полип попросил у меня не выбрасывать пластмассовые крышки от банок с гуашью. «Зачем тебе?» — «Сыну дам, пускай играет».

Полип ощеривается детям и теще, — он спешил предупредить меня о коварстве Атамана: «Он хочет доказать, что твоя травма — бытовая». Благодарю за заботу, хотя не очень-то верю. Второй вестник уточняет время, за которое я сумею добраться до Гопсосальской. Отказ от чая. «Ждем тебя на участке».

Неуклюжий контур, перфорированный метелью, приближается к остановке. Наш выход. Отсутствие автобусов. Мазок физиономии обращен в нашу сторону. Имитируя руководство, с хохотом скрываемся в универсаме. «Икарус» всасывает фигурку.

Юридическая консультация. Правда № 1.

В соответствии с постулатами выживаемости, бытие перепаяло кое-какие схемы в моем мировоззрении в целях рациональной адаптации к условиям черного рынка: юрист — свой. Он эскизирует возможные нюансы: «Травма — свежая, больничный — законный, ты — трезвый; нет, никто не рискнет оспаривать факт несчастного случая на производстве. Может быть, тебе предложат тянуть другой фант — может быть. Самое очевидное — происшествие по дороге на работу. Это уже не твое дело».

Участок. Шантаж.

Из бывших и Черная Кость напяливают экипировку выходного дня. Они ночевали здесь — в фургоне, в угаре от дровяной печи. Бормотание и дискоординация.

В перспективе — Атаман. Рукопожатие с гегемонами. Начальник предлагает свою руку: «С наступающим!» Он с ходу пытается продиктовать мне объяснительную с трактовкой «по дороге на работу». Я гневно обличаю интригу прораба, вымогательство начальника и подтверждаю текстом объяснительной формулировку в бюллетене.

Атаман лишил меня возможности дипломироваться на командную должность негативной характеристикой. На его столе — то же клише на моего коллегу с плюсовыми показателями. Мне это мыслится естественной составной возможного обмена жизненно важной макулатурой. Молча целюсь перстом в заглавие. «Это уже шантаж!» — определяет на меня правдоборческий взгляд Атаман: коммунист, распушивший веер своей неофициальной биографии от приписок ради одоления плана до валютных метаморфоз.

Подвергнутая терапии руководства и вермута, бригада мямлит о чьей-то неизбежной кремации. Заметив мой взгляд, Атаман как бы осаживает подчиненных и имитирует заслон, формируя, впрочем, загадку, что он — щит или занавес? Скорее прочего, маневр призван возвести в степень реальной опасности акции четырех алкоголиков. Отвечаю маской недоумения.

Кабинет главного инженера. Перчатка.

Моя цель — предстать с больничным перед Кормящим для завершения сюжета. В приемной меня пеленгует Панч и приглашает к себе. Я, естественно, знал, что встречу именно его, — Атаман, безусловно, информировал Панча о ЧП — теперь рентабельность должности главного инженера определяется решением моего дела в пользу предприятия.

Экспонируясь в кресле, администратор одаряет меня жестом «Садись». Это еще не «Сесть!» и не «Встать!», впрочем, мы обоюдно сознаем, что лото, в которое мы собираемся размяться, способно финалировать свой очередной кон подобным обращением к кому-то из очевидно причастных.

Марципановая маска обнаруживает свойства гуттаперчи.

— Ты правильно поступил, что обратился с этим вопросом ко мне. — В акульей щели мерцает золото. — Вы понимаете, что я не могу вам приказать, чтобы ты написал о своей беде иначе.

— Конечно, понимаю, но ведь в моей истории болезни зафиксировано, как все действительно произошло. Как же мне писать по-другому?

Я бы, пожалуй, заключил союз с этим персонажем, если бы он мог направить свою энергию на созидание. Пока что его практика нарушает не только экономический, но и экологический баланс...

Пуповина с природой — мой пес. Подросток, я истязал его — да, и мне уже не стыдно. Это был не я! Впрочем, благодаря террору, он настолько очеловечился, что не только я, но и очевидцы реминисцируют его как равного, как компонент биографии. Меченосцы, гуппи, — мы с братом претендовали на контакт; саламандры, ежи — сколько их! Какими бы заботами я окружил вас теперь, да, хотя прежде всего — сыновей, которых так ждал, — они должны были чуть ли не оправдать мое существование...

— Ну что ж, я получил информацию, теперь подумаю, дам указания и посмотрю на результаты. — Панч пытается авансом создать иллюзию своей причастности к обозначенным этапам процесса. Не разочаровываю его неубедительных гримас и удаляюсь под контрапункт аккомпанемента: — Тебе нет никакой разницы — на работе или по дороге на работу: вы получите те же сто процентов.

8 января 1985 года. Кабинет техники безопасности. Правда № 2.

Меня ободряет вера Эгерии в мою правоту. Иногда встречаешь животных, обремененных интеллектом, — это сквозит в измученных глазах и тактичности передвижения. Так же я воспринимаю Эгерию: взгляд — зеркало реалий, с которыми она не в силах бороться и лишь безнадежно тяготится их констатацией.

В коридоре — инженер по ТБ. Я улыбаюсь. Она нервно кивает. Запрос второй фалангой указательного пальца. «Войдите». Я — на пороге. Кастрационное лицо бесстрастно. Руки прижали добычу — папку с документальными опровержениями производственной травмы. Любопытно, какую роль сочинил кастрату марципановый человек. Трудно разрушить впечатление, что под пиджаком задрапирован женский бюст. Могу ли я предугадать реакцию, если подскочу вдруг и начну мять дряблые мичуринские груши? По сути, это — для него, но он скован табу и может симулировать панику.

Дитя Гермеса и Афродиты выборочно оглашает документы. Сто одежек и все без застежек: папка-утопленник, как космолет — ступени, выблевывает докладные и объяснительные, акты и заключения. Как очевидную кочерыжку, жду некоторого соответствия боли в связках, хромоты и потери спортивной формы. На самом деле я узнаю, что в день травмы меня никто не встречал на участке. Вахтенный по бытовке письменно отказался от акта и присовокупился к прочим.

Протягиваю руку к листкам, но инженер, словно иллюзионист, стыкует ворох в единый формат, полонит его папкой и запрессовывает корпусом: «Достаточно того, что я вам их зачитал».

Дитя — родственник Панча. Ранее исполнял функции ТБ на стройке. Визитируя плавсредства, подвизается в качестве клоуна в духе Бестера Китона — индифферентный лик плюс абсурдность поведения. Жена инженера — безнадежная жертва онкологии. В паузу для принятия пищи он пересекает город, чтобы дозировать отходящей утешительный наркотик. Почему он не спросит, не больно ли мне совершать каждый шаг?

— Я в свое время полгода ходил на работу со сломанной ногой.

— Меня, видимо, ожидает тот же срок до признания моей травмы производственной?

Кроме социально-биологической ненависти он, вероятно, оснащен одной-двумя деталями моего несоответствия среде обитания. Он бы, не мешкая, визировал приказ о моей ликвидации.

Удача избегла свить гнездо в биографии чиновника. «Бумажные» ботинки-бегемоты, отполированный эксплуатацией костюм в неброскую полоску (намек на причастность к урезанию свободы), перхоть, униженное недугами лицо. И самое трагичное, апогей издевки фортуны — он похож на Трентиньяна!

— Я хочу знать правду. — Трепет криминального функционирования, власти и спорного воздействия облика обреченного — инженер по ТБ в томлении.

— Правда — одна. — Попытка кокетства. — После принятия вахты во время отключения берегового света я подвернул ногу.

Спонтанный экскурс по вехам самоутверждения. Двуполый плод взбешен ментальным шпионажем:

— Я вам предлагаю изложить правду. — Периферическое обобщение исключает реакцию на мой откровенный взгляд.

Если сейчас же захватить говорящий презерватив за лацкан, переправить через стол, — всплеск рук, порхание документов, хруст сувенирного календаря, — пробороздить феминизированным бюрократом сиамски сращенный стол для заседаний — вертикальную основу буквы «Т» — плиссирование бархатного покрывала, вопль, летальность инвентарного графина с микрофлорой на дне. Я должен успеть перетащить упыря к окну, — клекот стекол, стон переплетов, лица в проеме... — А-а-а-а-а-а-а!!!

Холостая вибрация кулаков, буддийская улыбка, — я должен помнить свой гороскоп: яд, а не когти, двуликость и непредсказуемость атаки.

— Администрация отказывает вам в составлении акта формы «Н-1». — Попугай чередует претензию на истину с резюме мафии. — Согласно положению о профсоюзах, вы вправе обратиться в местный комитет нашей организации с просьбой разобраться в вашем вопросе.

23 января. Профком. Фаланги Казнокрада.

Председатель конструирует громоотвод для избежания взыскания за очередной смертный случай: пасьянс документов и перманентное телефонирование рычагам и клапанам. Завершаю челобитную. Странно рассчитывать на участие, но, ради прозы:

— У меня есть надежда?

— Никакой. — Казнокрад листает устав. — По новым правилам ваша жалоба может быть анализирована только первичной организацией, и ее заключение — окончательное.

— Где вам оторвало? — Обращаюсь к ущербным пальцам.

— Здесь, где же?! Я, кроме нашего предприятия, нигде не трудился. — Оппонент дидактически разворачивает кисть.

— Так это производственная? — Шайба летит в ворота.

— Нет-нет, мой случай не связан с производством, — драконьи мордочки сворачиваются в рукаве.

29 января. Профком. Правда № 3.

Мелкая зыбь штрихует разум. Ужас мог иметь метафорой сейсмические толчки, но я боюсь чувств, боюсь и этого, а именно, что подобен обложенному зверю, а также того, что тройной страх выдаст мою начинку окружению, и так в квадрострахе бьется мое раздвоенное сердце.

Мелкая зыбь может оказаться составной вожделения и коммерческих прожектов, она может случиться даже кстати, — я уже боюсь — она может выручить, не спорю (надеюсь!). Но она всего лишь вибрация, штора, за которой...

(Трезвый и в здравом уме, я сознаю, что кинетическая сила власти вольна выдернуть меня блесной удачи, манком похоти или чем иным из обыденности в череду новых ситуаций, обозначающих фарватер судьбы. Стихия психических аномалий и уголовных кар — две топи в буреломе человеческих жизней.)

...Она всего лишь вибрация драпировки, за которой адаптировавшийся мозг репетирует лотерейные алиби.

«Мы были детьми. Мы были близки природе. Мы не репрессировали естество и разум! — Умозрительности откровенно сопутствует озноб самообмана. — Нет! Я угадывал вас, ханжей и провокаторов! Астероиды человеческой породы, даже вы разрушали мои генетические идеалы. — Снова не так! Второй старт. — Отречемся от антропоморфизма, замкнем окружность, доверимся пульсации мироздания — слепящей эманации спиралей, туманообразности сфер, — я предлагаю вам гармонию! Нет! Я не укажу и не отопру врата, не вооружу вас формулами вечности! Третья попытка. — Хоровод слепцов, корифей влечет вас в пропасть! Вселенная стремится к сжатию! Марионетки звездного калейдоскопа — венец природы, не способный к победе над смертью! Просветленный призван сказать: так было!»

Констатирую, что вновь втянут в механизм бюрократического комбайна. Опыт диктует маскировку: предъявление собственного лица — залог поражения. Монолит рассыплется на драже, которое нарушит работу металлических деталей. Мне не к кому обратиться. Вне сомнения, я окажусь утешен и обнадежен, но «один на один с коллективом», учитывая, что я в этом действии — один — флагман бесплотной флотилии единомышленников, в ретроспективе уповавших на нечто, подобно мне, одному в рассеянном ряду здравомыслящих, чье бытие запрограммировано засадами, одному — против безукоризненно отлаженной машины уничтожения. Мимикрия. Лесть. Подчинение. Я должен спастись, пока меня не засосало по горло, или... Но как же долг?! Их — трое. Они — живы...

Они ведь сумасшедшие. И не только эти, а миллионы других, большая часть человечества — что они творят!

Начать с малого: «Товарищи! Все мы знаем о порочной практике обмана государства нашим предприятием. Давайте вместе посвятим свои жизни искуплению грехов перед природой и Родиной».

Где я окажусь? В КПЗ? Сколько же людей замешано во вредительстве и попустительстве? Городские власти возложили на предприятие ответственность за вверенный водный бассейн. Они обязывают их заключать договоры с нашей фирмой на дно- и берегоочистку. Организации перечисляют деньги и подписывают фиктивные акты о приеме акватории с положительной оценкой. Если они отказываются — наши инспекторы штрафуют их за выбросы и загрязнение. Компромисс — гарантия безнаказанности и заказчика, и исполнителя. А вода тем временем тухнет.

«Итак, товарищи, никто из нас на практике не выполняет рапортуемых объемов. Если выполнение плана — нереально, давайте огласим наши затруднения, но нельзя же...»

Один против одиннадцати. В левом кармане куртки выписка из журнала по ТБ первой ступени и сам документ. Вначале дам выписку. Они станут отрицать существование записи. Тогда предъявлю общую тетрадь с печатью и подписями. В ряду ежедневных фиксаций, абонирующих одну строку — «замечаний нет», — семь посвящены травме. Далее объем разовых текстов нормализуется в однострочье.

Казнокрад зачитывает заявление в профсоюзный комитет: «Прошу защитить мои интересы...» Лица кимируются. Как посмел? Голый король аплодирует строю-невидимке. Председатель месткома сетует на искажение сути: «...и отказа оплаты больничного листа...» — «Вам никто не отказывал. Речь шла о том, как квалифицировать вашу травму, — от чего зависит оплата».

Старт инженера по ТБ. Мне передается его вдохновение. Что, если вздыбиться, попросить слово и искренне покаяться, все — фальсификация: травмы не случалось — я согласен; травма — самострел, — не возражаю. Я сам продиктовал больничный, сам состряпал ответ на запрос в поликлинику, — согласен. Я сам — хирург, сам свидетель, я все сам. Я — один! Убейте меня!

Дитя Гермеса и Афродиты куражится степенностью. Я исполняюсь его сладострастием: в данном конгломерате он не полномочен обречь на истязание мою плоть, лишить свободы, — сегодня он может всего лишь выявить меня как мошенника и симулянта, оставить без содержания пять дней нетрудоспособности: это не акт — онанизм, что делать — времена и степень виновности, но кто знает, — я уже не истец, я — ответчик.

Начальник отдела ТБ декламирует скоропостижно сфабрикованные показания. Мои попытки опротестовать пресекаются председателем.

Встречаюсь глазами с Эгерией. Она — свидетель и не таких побоищ, утомлена и издергана; у нее своя жизнь. Она сделает что сможет.

Атаман. Он воспользуется привилегиями коммуниста и гражданина, чтобы отличить фальшивобюллетенщика. Он не прочь померяться со мной силами, но что-то такое слышал о кулачных короткометражках, поэтому физически — при случае, но словом — раздавить морально — на это нынче все права и никакого, пожалуй, риска.

Действительно, как легко им, десятерым, стоящим выше меня в служебной и общественной табели о рангах, окрыленным благословением высшего руководства, — как элементарно вынести мне приговор. Святая простота или нечистая сила? Я всматриваюсь в прободенные ладони — возможно ли аккумулировать потенциал, готовый противостоять монстрам?

Из бывших и Черная Кость по очереди возмущаются моей акцией.

Сегодня судьба травмы решается третично: первый раз она была абортирована в момент падения — производственной травмы не может быть! Я ведь сам знал об этом! Второй — отцами мафии. Третий — в лицах, напяленных по жеребьевке, — сегодня.

Инстинкт разоблачения и мести — ключевые для торжествующего большинства. Чужой, рано или поздно, — я знал, я понял ребенком: здесь я — волк, жертва...

Как мяч вторгается Заместитель по банкетам. Визуально не убедившись в моем наличии, подвергает анафеме экипаж теплохода. Обобщение соответствует путеводному стилю, так же как и периферическая фиксация взглядом: «Они там...» — это не я и не кто-либо из команды, конкретно: Адидас, Санта-Клаус, — нет, это астралы-громоотводы, единственно к чему может апеллировать Заместитель. Он функционирует в соответствии с узором на впаянном в его мировоззрении социальном плато.

Улика должностного шулерства — свирепая от болезней витрина. Неоправданный сбив баланса вынуждает Заместителя постоянно «гулять». Тотальные застолья осложняют реставрацию гуманных начал. Аналогично примеченным эталонам, он рвался к власти, алкая все более обширный регион для реализации заложенной в нем программы жизнегубца.

Атаман предлагает трактовать травму происшедшей «по дороге на работу». Это — указание Панча, дабы отвести обиду колесованного от непосредственного начальника, более того — обречь на благодарность самаритянству ИТР — сто процентов!

Не упуская темпа на фрагмент, я выметываю на пыточный стол главный козырь. Казнокрад зачитывает запись и резюмирует: «Товарищи, это — подделка». Тетрадь странствует по кабинету. Деформированные лица добиваются гротеска, имитируя осуждение.

Конферансье упреждает фальсификацию на уровне просителя: травма — бытовая, и это всем должно быть ясно. Есть предложение проголосовать. Из девяти имеющих право голоса семь дланей воздеты — «за». Атаман — воздержался. Эгерия — против.

Главное для них — доказать самим себе, что, я — такой же. «Я согласен стоять в очередях за обоями и селедкой, голосовать и обличать, — согласен, только не изолируйте меня, не расплющивайте гениталии, не разрушайте мозг! Я стану не хуже прочих творить беллетристику во славу побед и свершений. Я в общем-то многое могу, пощадите!»

Где мой огнестрельный палач? Первой пулей укладываю Ведущего. Второй — Заместителя. В дверь сунутся ожидающие экзекуции алкоголики — нарушители так называемых трудовой дисциплины и общественного порядка. Одно попадание — за дверью труп и торопливые шаги. «Все лицом в угол!» Дитя, Атаман — четверо монстров истекают кровью. Это почему-то меня как бы утешает.

Я не волен опустошить обойму: заложники отчаятся на атаку. С этой компанией я, кажется, в расчете. Теперь... Впрочем, Гапон... Я знаю, что его наследник — неполноценен: у ребенка нарушены координация и речь. Жена секретаря обременена психозами, по совокупности которых она — «домохозяйка». Когда, телепатировав очаг вакханалий на территории судоремонтного завода, опьяненный секретарь лавирует между препарированными плавсредствами с лицом, затянутым паутиной безвольной шевелюры, я реминисцирую спринт благородного попа и вновь поворачиваюсь к современнику: «Так это ты ангажировал вакансию Фивейского?..» Собачьи глаза расширены. В улье остались два близнеца.

Я открываю дверь. Свидетели прячутся в чертогах. Стрекочут запоры. Время иссякает. Уже наверняка выслана группа захвата. Меняю арсенал, не забыв про братишек в отслужившем блоке.

Кормящий не учел, что вторая дверь резиденции открывается вовнутрь. Выбиваю преграду плечом и бедром и кувырком избегаю графина и транзистора. «Выходи!» — Он у дверей логова Панча. «Скажи, чтоб открыл». — «Откройте, пожалуйста, сейчас же!» Молчание. Простреленный мафиози взмахивает рукой в поисках убийцы. Пуля проторила картонную дверь. В кабинете — движение. Дверь, увы, открывается наружу. Приходится тратить выстрел на замок. Вход свободен! Главный инженер на карнизе. Тем лучше. Вполоборота — молящее лицо. Попадание в торс. Панч цепляется за раму. «Ты оказался самым живучим». Обреченный карабкается обратно. После нажатия курка глаза демонстрируют конфигурацию яблок. На подоконник поступает сюрреалистический омлет.

Я отказался предстать традиционной жертвой. В коридоре цокот сапог. Все или продолжить? Лучше все. Или нет? Ты упускаешь сюжет! Нет, я устал.

14 февраля. Теплоход. Тайм-аут.

Мне представляется, нежити недооценивают меня как противника. Разная шкала ценностей исключает конкуренцию идеологий. Их идеал — подобие Франкенштейна, поскольку излишний формализм — относить к живым людям функционеров, которые перетасовывают документы моего дела. Они, конечно, не упакованы в гроб, у них даже сокращается сердце, а пока они всего лишь притворились мертвыми, замерли как затаившиеся жучки, чтобы их не раздавили. Подобно лидерам самосожженцев, вассалы бюрократизма обрекают на ту или иную форму гибели очередной конгломерат завороженных, сами же увиливают от летального жара и готовятся спеленать волю новому числу непросветленных.

Бюрократы, вероятно, не подозревают, что чудовища, родственные им, но располагающие большими акциями, могут уничтожить их самих, если одна из фигур займет иную клетку. Даже если они осторожно покашиваются на вышестоящих мертвяков, им ничего не остается, как исчерпать в тяжбе все ресурсы; их долг — нейтрализовать ЧП. Если уж они завоевали нынешние посты, то, значит, ретиво скругляли углы: не сбить теперь нашего противника и не прокатиться по нему бумажным бронетранспортером делопроизводства, значит, засвидетельствовать потерю мастерства. Тогда им придется либо реабилитироваться беспримерными услугами, либо постараться восстановить коронные приемы в иных ипостасях.

Я догадываюсь о том, что существует шкатулка со свитком о решении моей судьбы. Что ж, главное — найти случай вписать должный текст. ………………………

26 февраля. Теплоход. Облава.

Дрему вспугивает шорох на палубе. Санта-Клаус должен появиться один, шаг же четырехстопный. Дверь на камбузе распахивается, по трапу соскальзывают Атаман и Полип. Горизонталь-подчиненный справляется о самочувствии у вертикалей-руководителей.

— А где капитан? — Атаман снайперски озирается.

— Пошел звонить. — Я машинально массирую лицо. — Поздравляю с открытием сезона.

— Не понял. — Атаман прикидывает, скрыто ли надругательство над его статусом. — Мы с проверкой. Ты сам знаешь, какой в стране дефицит ГСМ: личный приказ начальника предприятия проверять замеры соляры на момент сдачи вахты.

Атаман уже рассортировал факты нарушения трудовой дисциплины. Полип как бы непричастно пасует ему вахтенный журнал.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Те же и Санта-Клаус.

Корпус судна пронизывает гул. Явилась смена. Ребята настороженно оглядывают гостей. Я угощаю пришедших чаем.

Атаман простирает передо мной три экземпляра акта проверки теплохода: постороннее лицо, сон в обнаженном виде и прочее — мафия решила удавить двух зайцев с двойным резоном. Как лобовым светом софитов — я ослеплен недоумением.

— О чем здесь написано? Постороннее... В раздетом виде... Откуда этот опус и почему в нем наши фамилии? — пытаюсь различить блик понимания контекста в глазах капитана. Это — тщетно.

— Знаешь, видал я наглецов, но таких, как ты, — ни разу. — Полип растерянно смеется кульбиту. Ситуация Атамана сложнее: первое — тщетная компоновка реплики, второе — нейтрализация речевых анналов.

Санта-Клаус подписывает акт с оговоркой о несогласии с пунктами компрометации. Атаман обязывает нас завизировать его распоряжение на нашу явку к 9.00 в управление к капитанам-наставникам.

Кабинет капитанов-наставников. Фиаско Атамана.

Когда-то Атаман пытался уволить Британского Львенка «по статье». Теперь Львенок — старший капитан-наставник, и к нему приволок нас Атаман на экзекуцию.

Львенок силится осмыслить интригу. «Это ваша подпись?» Я, забавы ради, мог бы опротестовать закорючку под распоряжением о явке, но боюсь после этого расхохотаться — смиряюсь.

По очереди язвим Атамана. «Волк на псарне», — шепчу Санта-Клаусу. Смеемся.

Наставник не в силах решить вопрос в чью-либо пользу. «Так что вы хотите? » — периодически дублирует он как бы для ритма. Несколько странный, он не оправдывает надежд руководства на условную исполнительность во вверенном подразделении и «не удерживается». Однако против того, чтобы его абсолютно устранить, руководство удерживают знания Львенка о неофициальной биографии многих ветеранов, вплоть до Кормящего.

Теплоход. Первое ау.

Теперь необходимо дать старт ракетам-докладным по державе-должности Атамана. Податель первой — Санта-Клаус. На его опусе подписи сменщиков, экипажа ошвартованного у нашего борта теплохода, — коллеги и моя. Второй — команда теплохода-свидетеля, третий — я.

14 марта. Кабинет главного инженера. Поиск правды.

Наше вторжение прерывает приятельский дуэт Атамана с двойником Льва Лещенко. После представления новому лицу нам предлагается сесть. Санта-Клаус располагается около распаренной Эгерии: она, чувствуется, здесь давно, очевидно, до появления инспектора, и приняла фирменную порцию угроз из меню Панча. Я устраиваюсь напротив главного инженера. На стульях у окна — Дитя, Атаман и Полип. Дубль Лещенко задает всем вопросы на тему травмы. Участвующим в игре предлагается составить объяснительные записки.

Атаман не выдерживает напряжения и вопиет о продолжении диспута в прокуратуре — от него не разило спиртным, как я обозначил в докладной о проверке на заре. Мудрый Панч осаживает неуместную рьяность.

У них, конечно, затаены резервы. Завершив клистиры объяснительных, мы вроде бы чего-то ждем. Пауза расшифровывается в приемной. Покидая кабинет, процессия обнаруживает отдавшегося Морфею Подымите Мне Веки. Атаман трясет рабочего вместе с диваном. Из носоглотки авангарда исторгается слизь. «А где второй?» — начальник клацает в замшелую раковину. «Вторую неделю не показывается», — доверительно распыляет выделения запасной игрок. «Чтобы я тебя с этого дня в управе не видел!» Я свидетельствую резюме, получая из рук Кормящего обращение ко мне с перечнем мер, усмиряющих ретивость Атамана. Аналогичный свиток вручен Санта-Клаусу.

17 марта. Участок. Икс минус два.

Кумтыква и Портвейн сообщают мне о том, что Панч вымогал у них докладные, удостоверяющие, что они видели, будто в день травмы, направляясь к причалу, я хромал. «Три часа домогался, — вздыхает Портвейн. — Грозился из капитанов разжаловать». — «Нашел кого просить. Я ему столько сделал, что он до гробовой доски за то не расквитается: консервы, бензин, резину. — Тортилла хмелеет от криминального перечня. — А денег сколько передал: за внеурочные, матпомощь?! А когда я к нему пришел, он что сказал: «Я в эти игры не играю». Так вот, теперь и я не играю. А тронуть — пусть попробует: я дорогу в прокуратуру знаю». Вахтенный по бытовке, в прошлом директор пивбара, осевший после осечки на замутненное дно предприятия реабилитации гидросферы, замеряет сквозь диоптрии эффект риторики: «А ты мне ничего худого не причинил, и мне тебя топтать не за что...»

18 марта. Кабинет главного инженера. Дуэль.

— Первое, о чем я хочу тебя спросить: что ты хочешь? — Сказать, что мое теперешнее желание — подольше посидеть в твоем кабинете, значит выдать план. Нет, я буду рваться отсюда, а тебе придется меня удерживать.

— Любого положительного решения моего вопроса. — Он убежден, что моя цель — сороковник за травму. Это кстати, хотя с его хитростью он может почуять и глобальную цель.

— Если ты собираешься увольняться, то можешь добиваться положительного исхода. Только учти, что тебе окажется очень трудно устроиться на работу с клеймом жалобщика и вымогателя. Особенно если ты решил связать свою жизнь с флотом. — Что же, после выведывания намерений имеет смысл взять на испуг. Ему невдомек, что я могу хоть сейчас сделать харакири, если действительно пойму, что мне — ПОРА, так что при чем тут увольнение, флот, какой вы, однако, мелкокалиберный!

— Я не собираюсь увольняться. После окончания училища я намерен дипломироваться на капитана-механика. — Пусть усомнится в моем здравомыслии.

— Дипломироваться?! Да неужели ты не понимаешь, что станешь вечным мотористом?! И ни я, и никто тебе не сможет помочь. Ты сам выносишь себе приговор своей настырностью. Если ты останешься у нас после получения акта о производственной травме, благодаря чему наши работники лишатся возможности участвовать в социалистическом соревновании, получении тринадцатой зарплаты, возможности суточной работы и многом другом, то как ты им будешь смотреть в глаза? Я не хочу тебя пугать, но у нас четыреста человек плавсостава, многие семейные: ты не думаешь о последствиях? — Демонстрация орудий пыток и умерщвления. Панч, который заочно увольнял неугодных работников, расходует время на словесность.

— Не думаю, что продолжение моей трудодеятельности на нашем предприятии окажется связанным с конфронтацией или забвением. — Если он начинает работать в лоб, значит, дело ему действительно представляется незаурядным. Попробую протянуть гидре руку — он любит маскарад миротворца. — Неужели вы не подскажете мне, что делать?

— Что делать? Отказаться от травмы. Нет ведь ни одного свидетеля, ни одного документа, который бы подтверждал, что с тобой произошло. Сейчас ты один против Министерства жилищно-коммунального хозяйства! — Панч вытягивает очередную сигарету. Несмотря на вентилятор, дым окутывает и мое лицо. Ленты дыма симулируют нашу цельность в объеме кабинета, как мазки Мюнша. В дополнение к солнечному филерству в окна, бормашиной стрекочут неоновые трубки над нашими головами, а на столе главного зажжен светильник с эластичным хребтом. Впрочем, свет его пока эпигонствует на музыкальных акварелях Чюрлёниса, угадываемых в зеркальной поверхности стола.

— Возьми бумагу, я тебе продиктую текст новой объяснительной, которой ты вернешь свое доброе имя. Ты только подумай, какое количество людей на сегодняшний день втянуто в твою интригу с травмой. А ведь с каждой твоей новой жалобой этим вопросом начинают заниматься новые и новые люди. — Неужели он поверил, что его меркантильные пассы столь действенны? Придется симулировать, что я ослышался и услужливо побежал в другую сторону.

— Когда вы вызывали меня до профкома, то гарантировали положительное решение вопроса, однако на заседании, вместо того чтобы квалифицировать мою травму как «по дороге на работу», ее признали «бытовой». — Теперь можно загнуть одну карту. — Я решил, что таким образом вы хотели меня наказать за попытку обращения за помощью в профсоюз. Поэтому я не стал вам больше надоедать, а направил письмо в газету.

— Вот этого делать было не надо. Ты бы пришел лучше сюда, ко мне, и все рассказал: я ведь не знал, какое там было решение. Ты думаешь, у меня только и дел, что следить за всеми сварами на предприятии? А если и признали травму бытовой — подумаешь! Да эта травма тебе — тьфу! Что для такого спортсмена, как ты, легкий вывих? — Он недоумевает: неужели я не знал, что даже если травма была — ее не было. «Пороков нет, ведь их не может быть», — поет хор бюрократов, кретинов и алкоголиков. — Сколько ты надеялся получить за нетрудоспособность? Рублей сорок-пятьдесят? — не больше. Ну, а я бы выписал тебе материальную помощь — это раз. Потом, получишь диплом об окончании училища, куда ты придешь за ходатайством на дипломирование? Сюда, ко мне! И я бы тебе его с удовольствием дал. Все доплаты, премии — кому? Тебе, лучшему работнику!

— В принципе, я согласен, но как же я откажусь от травмы, которая зафиксирована в бюллетене, в истории болезни, в письме в редакцию, соответственно в Облсовпрофе? Как я буду выглядеть? — Мысли о репутации неожиданны для нас обоих. Для масштаба моего производственного и общественного значения они не предусмотрены ГОСТом.

— Кто ты такой? Рабочий? Какой с тебя спрос?! Могу тебе обещать, если ты откажешься от травмы — никто тебя не осудит. Мы дадим ответ, что разобрались, человек просто хотел получить лишние деньги, потом одумался и все. Таких дел сколько угодно. О тебе никто не вспомнит. Что ты думаешь, в газету одно твое письмо пришло? Да там тысячи писем, и куда посерьезней! — Панч отламывает полтаблетки пентальгина. Протягивает мне упаковку. Отказываюсь. Пауза. Мы разглядываем друг друга. «Неужели он действительно такая сука?» — думаем мы друг о друге. — Подумай, с кем ты борешься? С Советской властью? Вспомни Сахарова, Солженицына! С чего они начинали? С мелочной погони за рублем! Одному не доплатили несколько рублей за изобретения, другому за публикации. А где они сейчас? Что-то я о них давно ничего не слышал. Ну, так что, отказываешься?

— К своему сожалению, я уже не могу этого сделать, и это не моя вина. Относился бы ко мне непосредственный начальник по-человечески, возможно, не было бы больничного или в нем действительно было бы написано «по дороге на работу», не затеял бы прораб интригу, я бы не подтвердил бюллетень объяснительной. Не отнесся бы ко мне инженер по ТБ как к преступнику, я бы не обратился в профком. Не признали бы мою травму бытовой, я бы не написал в газету. — Я сочувствую Панчу, хотя понимаю, что этого делать нельзя: оборотень изучает меня отеческими глазами, хотя если бы мог пресечь мою жизнь, вряд ли стал бы мешкать.

— Значит, ты не намерен отказаться? Что же, тогда я объявляю тебе войну. До сих пор я ничего не предпринимал против тебя, а только следил за тем, как ты морочишь людей, а теперь говорю тебе в глаза: я буду защищать от тебя интересы производства, то есть государственные интересы, в том числе интересы людей, которых ты втянул в свои интриги и которые по недомыслию и доверчивости выступают сегодня в твоих интересах. Кстати, несмотря на сочувствие к ним, именно их в первую очередь мне и придется наказать. А насчет тебя я могу тебе сказать прямо: человека всегда можно уволить. — Ему очевидно мое знание — когорта бюрократов, служившая препятствием признанию моей травмы, содержится Кормящим для нейтрализации опасных его престолу ситуаций. Несовладание со смутьяном финалирует производственным банкротством, а то и увольнением. — Ты понимаешь, такие люди не нужны предприятию, не нужны государству. Ну, давай, пиши. Я диктую.

— Извините, мне надо идти. Я у вас уже семь часов, у меня ведь дома — семья, я — после суточной вахты, я просто больше не в состоянии продолжать этот разговор. — Ошущение полета «по-достоевски». Я подымаюсь. — Все равно я вам смогу ответить только одно: я не могу отказаться.

— Если ты сейчас выйдешь из кабинета, то я пущу в ход вот эти документы, я знаю, с кем имею дело, и, как видишь, запасаюсь уликами. — Панч выдвигает один ящик — на дне услужливо распростерся «акт». Выдвигает другой ящик — «акт» с иной конфигурацией абзацев. Я подступаю. — Нет, читать тебе их ни к чему. Хочешь — иди, но потом, когда ты придешь сюда, ко мне, и будешь меня просить о милости, я тебе напомню, как ты ушел, не дав согласия на мою просьбу.

— Но я же написал вам объяснительную в первый час нашего диалога. У меня дома нет телефона, сыновья с ангиной, теща с трудом ходит, жена на работе — мне действительно необходимо идти. — Палец властно подминает клавишу селектора. Приглашен Дитя. Услужливый мальчик-старуха исчезает с бумажками для сбора подписей. Сокрушенно опускаюсь на стул. — Диктуйте.

— Если ты так боишься чьих-то мнений, можешь написать, что ты в тот день опоздал на работу и травма произошла до прихода на судно. — Панч откидывается и соразмеряет возможность рецидива непокорности. — Минута, и ты свободен, поедешь к своим очаровательным малышам. Ты умный человек и понимаешь, что я мог в девять утра пустить в ход бумаги против тебя, а я трачу целый день на то, чтобы спасти тебя для тебя самого и для твоей семьи! Хотя мы с тобой сейчас в разных лагерях, я до сих пор считаю, что ты еще не настолько испорчен, чтобы на тебе ставить крест.

— Я искренне благодарен вам за доброе отношение и участие, но я все-таки не могу отказаться. — Рву лист и сую в карман. — Вы правильно сказали, что в моем деле задействовано много разных людей. Как они расценят мой отказ?

— Ну что же. Я давно проанализировал все обстоятельства твоего дела и убедился, что твоя травма всего лишь наживка для развертывания какой-то кампании. Сегодня я не сомневаюсь — за тобой кто-то стоит. Ты бы не решился морочить мне девять часов голову, если бы не имел союзников. Так вот я предлагаю: откажись от этих людей. Они же тебя просто используют! Им наплевать на то, что с тобой станет потом. — Передо мной традиционный финал детектива: поиск ахиллесовой пяты и усердное ее щекотание. Неужели он верит, что я хотя бы всерьез подумаю о варианте отказа? — Если тебе надо позвонить им — позвони. Я даже удалюсь из кабинета. Если ты их боишься, дай мне их телефоны — я сам позвоню. Ты представляешь, в какую лужу их посадишь, если от них откажешься? Для них ты сейчас — единственный козырь!

— Можно переключить разговор на другую сферу? Мы достигли такой степени откровенности и понимания, что я могу раскрыть вам причину моего, кажущегося вам неблагодарным, к вам отношения. — «Теплее, теплее» — оппонент подкрадывается с сачком лжепатриотизма, хотя вряд ли подозревает грядущий акт эксгибиционизма. — Дело в том, что за последнее время я понял, что наша организация не только не оправдывает себя перед государством, но и, напротив, существенно вредит.

— Ну, это уже любопытно. Предприятие, которое дало тебе профессию, поставило на ноги, ты обвиняешь в антигосударственной деятельности. Мало того, что ты на меня строчишь доносы, ты еще затеял скомпрометировать все предприятие. Я отработал здесь двадцать шесть лет и повидал, ты сам знаешь, всякое, но никто не вел себя так нагло, самые отъявленные пьяницы, уголовники — они все помнили свое место. — За время функционирования он достиг виртуозности в использовании законов бюрократической магии: феномены оккультизма — его обыденный арсенал. Может быть, начать перечисление его криминальных акций? Я помню его брань в побуревшее темя Атамана: «Ты это называешь деньги?» — когда тот, сменив на посту начальника участка Панча, воспарившего в главные инженеры, не смог преподнести месячной дани, скомпонованной из присвоенных «фондов», зарплаты «мертвых душ», прогрессивок нарушителей всех стандартов дисциплин, добровольно жертвующих отчисления в обмен на сохранение в должности... «Я уже собственные бабки засылаю...» — доверился мне разгромленный Атаман. — «Уволься». — «Не отпустит».

Панч осваивает вторые полтаблетки, закуривает.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но об этом пока ни говорить, ни, тем более, писать — не надо. Пройдет время, что-то изменится, тогда, может быть, что-то можно будет обнародовать. А пока, между прочим, тебе просто не позволят. Ты знаешь, что без моей подписи или начальника предприятия твои материалы никто не станет печатать? Ни про нефть, ни про древесину, ни про приписки — все это государственная тайна.

— Извините, вы не могли бы разобраться со мной, а потом уже продолжать свои споры? — Безупречная маска благородного гнева. Иным лицо, конечно, и не может быть. Дома у Санта-Клауса беспомощные старики, на квартире жены — дочь. Но он, как и мы, знает — НИЧЕГО ЭТОГО не должно быть! — Я сижу в приемной уже девять часов!

— Дорогой мой, ты мне нужен буквально на одну минуту, но я не могу сейчас начать с тобой разговор, потому что не знаю, что напишет твой моторист. — Панч привычно прищелкивает языком, подбирая слюну. Когда он брал меня к себе на участок, верхние зубы у него торчали, как картофельные клыки киновампира — это слишком выдавало характер, и, став главным, он спилил излишки. — Если твой подчиненный откажется от своих показаний, я тебя тотчас отпущу. Если нет, — ты напишешь мне объяснительную.

— Знаете что, это не расследование, а издевательство. Я напишу не объяснительную, а докладную на имя начальника предприятия о ваших методах. — В проеме бдительное лицо секретаря. От удара вспархивает кокон пыли. За дверью капитан завершает роль: — Он не коммунист, а инквизитор!

— Остановись! — спохватывается Панч. Я жду, когда он затянет еще одну петлю комплексного силка. — Ну вот, человек ушел с обидой на сердце. Как у вас сложатся дальнейшие отношения? Он ведь, насколько я понимаю, был твоим другом. А ему ведь теперь вряд ли удастся удержаться на командной должности. Я уже не говорю о дальнейшем дипломировании. Я лишний раз убеждаюсь, что люди часто не помнят добра... Ну что ж, не решился? Никак не подозревал, что ты такой робкий.

— Ну не могу я сейчас, сегодня сказать — да! — Кто из мафии окажется лапой, которая останется в капкане? — Разве что завтра и то очень под большим вопросом.

— Если ты боишься позвонить своим союзникам, я могу тебе сейчас сказать, что они тебе ответят. Если они работают у нас и хотят навредить, они тебя, конечно, постараются убедить, — продолжай настаивать; если они у нас не работают и по каким-нибудь причинам злы на наше предприятие, они тоже станут внушать тебе — не отступай от своего!А кто от этого выиграет? — Его прерывает зуммер селектора. Разгневанный голос Кормящего рвет мембрану.

Панч по-христиански визирует мою обозримую часть, пытаясь фальсифицировать во мне адресат разноса. — Нет, мы еще не решили вопрос. Да, я сразу доложу... Вот видишь... Ну что ж, раз ты хочешь, я признаю твою травму производственной. Считай, что ты победил.

19 марта. Предприятие реабилитации гидросферы.

Приказ Кормящего о дополнительном расследовании был датирован тринадцатым числом со сроком исполнения пятнадцатого. Инспектор Облсовпрофа вызывал нас четырнадцатого. Тогда в секретариате мне вручили ответ Кормящего от двенадцатого числа на мою докладную на Атамана от первого числа. Однако о приказе разговора не было. Таким образом, и ответ и приказ датированы задним числом, то есть после появления инспектора с моим письмом в газету.

Теперь Кормящему вновь придется топтать своих вассалов. Я трачу очередную ночь на машинописное изложение допроса, анализирую несоответствие написания документов и событий, спрашиваю, подкрепляются ли все действия Панча имеющимися правами, отмечаю поведение комиссии при первичном расследовании. Тот же состав продублирован в приказе. На каком основании комиссия сможет изменить решение, если к предыдущим показаниям не прибавилось ни одного нового слова?

Санта-Клаус пунктиром дублирует фрагменты расследования в своей докладной. Секретарь с энтузиазмом регистрирует пачку машинописных листов.

Дом. Этот человек.

Меня охватывает спонтанный ужас. Успеваю осмыслить только значение ветра, фар локомотива и гула. После этого мне остается только соглашаться — да, эти лица страшны, да эти люди безжалостны, да, они готовы в любой миг наброситься. Когда мой взгляд прыгает по кабелям, замечаю, что отражения повернуты в мою сторону — что-то не так? Нет, они несчастны, нет, они сами в перманентном страхе, нет, они не причинят мне вреда.

Бывают дни, когда космос не отвечает на мои отчаянные сигналы, и я оказываюсь вне игры. Рассчитывая на выживание, я обращаюсь к идеям и схемам, я безответно осеменяю бумагу — искры нет, и мне не выдоить более двух-трех фраз. Они остаются, взятые боем у бытия, без продолжения — они не покидают память годами, но не имеют развития и могут быть лишь вплавлены в конструкцию, обрамлены вербальным багетом, они сами, может быть, форма, но я не чувствую надобности представлять кому-либо подобные метеориты, и вытяжки прозы вроде бы и бесполезны.

Имея отрицательный опыт, нахожу избавление в шатании. Странствую транспортом и пешком, посещаю памятные мне места, я все же рассчитываю на игру...

Я расположен в кресле в обнимку с общей тетрадью, жена стрижет ногти, дети спят, теща читает. Ситуация — не моя, и я моляще устремляю взгляд в ночное небо. Я мог бы проследить подобные траектории взгляда у близких, но я не собираюсь выделять чужую личность: я — один, я — автор. Недоступное большинству — моя обуза. Я искренне пытался переключить себя на иной тип энергии: торгаш, политик — меня изнуряют нищета и травля. Такой же, как все, — я мечтал об этом...

Гонг. Руки Полипа отягощены сетками с пельменями.

— Я привез тебе два акта — распишись: первый — на явку завтра к десяти часам утра в кабинет главного инженера для получения акта о травме, второй — о том, что ты ознакомлен с необходимостью через две недели уйти в отпуск. — Соболезную доле прораба. Он покачивает головой-камертоном: «Ненормированный рабочий день» — и фальцетом: — Мне за это не платят!

— Да еще с грузом.

Упаковки, словно камбала, деформированы прессом часа пик.

— Взял двадцать пачек — холодильник на участке сломан, все раскисло, приеду — придется отварить, все равно в морозилку не вместится, — поедим неделю пельмени. — (Он произносит «пелемени».)

— А зачем акты?

— Главный инженер сказал: «С этим человеком можно беседовать только на бумаге».

20 марта. Кабинет главного инженера. Сатисфакция.

Судьба научила меня воспринимать ее фортели как должное. Нетривиальность ситуаций — каприз сюжета. Чем взбесить нежитей? Рука заправляет лезвие в станок. Легендарные кудри спархивают на линолеум.

Я — в дверях кабинета. На моем черепе рефлексирует лампа.

За столом — тройка.

— Администрация предприятия приносит вам свои извинения за неправильное ведение первоначального расследования, — голос Казнокрада вибрирует, как у кукольного человечка. Он мог бы растрогать своим убожеством, если бы не его ненависть ко мне, выданная дрожью пальцев и нетерпеливым нервным помаргиванием.

Атаман и здесь не в состоянии связать два слова. Пытаясь присовокупить свои соболезнования, он вдруг инкриминирует мне обман администрации неотгулянным отпуском за прошлый год. Как ветер из мешка, извлекается подписанный мною акт.

— Я не совсем понимаю, товарищи, вы приглашали меня, чтобы вручить акт и извиниться или для нового головомоечного тура?

— Конечно, для извинения, — кудахчет резидент месткома.

— Я тебе обещал акт — ты его получил, — так жмурится кот, когда его награждают по морде.

— Акт — ваша любезность или объективное решение комиссии по расследованию?

Я еще не подписал документ, я могу уйти, машина, гул которой сопровождает мое появление, может быть запущена на полные обороты — они чувствуют это.

— Конечно же, решение комиссии, — Атаман прикрывает Панча своим корпусом.

— Скажите, почему решение комиссии изменилось на положительное, если за время дополнительного расследования ею не было получено ни одного по сути иного документа, чем первоначально? Я и мой капитан были обвинены в подлоге документов, на это имелись свидетели, заседание профкома намеревалось адресовать дело в прокуратуру. Могу я знать, на основании чего моя травма признана производственной?

Немая сцена. Еще один удар в нарушение ГОСТов всех допусков общения.

— Дело в том, что Облсовпроф прекратил всякие расследования по поводу вашей травмы и признал ее полученной на производстве, — решается ринуться на выручку Казнокрад.

— Так это не ваша любезность? — Я тычу веником в ощеренную морду.

Остается расписаться в акте формы Н-1, гдев графе 15.1 «причина несчастного случая» вписано: «Личная неосторожность».

В приемной секретарь торжественно предлагает мне расписаться за ответ Кормящего, который еще странствует в заказном конверте. Мне дозволяется почитать один из дублей. За нарушение законности Атаману объявлен выговор. Панчу — служебное взыскание.

Город. Возвращение.

Зажигалка скользит в жирной руке. Огонь не погаснет от бензиновой влаги? Улыбаюсь опечатке и вновь как бы изучаю памятник самодержцу. Вокруг — люди. Кто-то догадался, но не решил, разумно ли обнаружить знание. Кому-то, допускаю, любопытно. Должностным шагом приближается милиционер. Еще не все? Да, еще не все. Но даже если я вспыхну, то, может быть, успею добежать до канала? Недалеко живет приятель. Подальше — мать. Наискосок через площадь удавился поэт. Остальное — словно кадры, не фиксируемые зрением. Потом...

Моя судьба — «возвращение блудного сына» — (здравомыслящего) к Отчизне. Самоубийцы, эмигранты, деграданты, — убедившись в том, что патриот на родине — жертва, они пытались избегнуть стереотипа. Я растратил годы на попытки адаптации и негативизма, сегодня я — позитивист: здесь мой отрекшийся народ, пущенная с молотка природа, самоедка-культура, — «Русь, куда же несешься ты?..»

5. ВСТРЕЧНЫЙ ОГОНЬ

Подобно всем удержавшимся в ПРГ более пяти лет, Мурзилка поменяла такое же число должностей на участках, рассеянных по всему городу. Подобно другим, ее ловили на нарушениях, спровоцированных видимой анархией трудового дня и дисциплины, обкладывали докладными и объяснительными, уличали в подлогах и прочем, как бы криминале, а далее шантажировали, вынуждая проводить «негласные проверки трудовой дисциплины» и тому подобное, чтобы сформировать из нее истового вассала Кормящего.

Приветствие. Улыбка. Ей важна информация — писал ли я, что и куда. Мы оба знаем о предстоящей игре. Ритуальный обмен: здоровье? Дом? Работа? Мы — на площадке. Нас минуют узники ада: Атаман, Кормящий, Гапон. Она — рискует, но ей необходимо расстаться обретя добычу. Она вдохновенно ринется в кабинет Панча или Кормящего: сообщит и искупит былые грехи и теперешний, смертный.

— Так что ты писал?

— О травме. Помнишь, как меня пытал главный?

— Да, я в курсе этих дел. А сейчас-то что случилось?

— Не знаю, что им от меня надо. Главный вызывает людей, компрометирует меня всеми способами, убеждает их изложить в письменной форме неодобрение моей порочной натуры. Сегодня — опять собрание.

— Может быть, им стало известно, что ты сообщил об их махинациях в верха? Ты, говорят, передал письмо лично Горбачеву?

Ступеньки преодолевает Казнокрад. Ракурс — сверху вниз, — он представляется заспиртованным в колбе.

— Тебе надо научиться людей уважать и ерундой не заниматься! — подплевывая, назидательно орет Мурзилка.

Казнокрад соизмеряет меня как безвременно усопшего, но, хоть покойников и не принято хулить, беззастенчиво напакостившего трудовому фактору.

— Извини, — ощеривается Мурзилка.

— Ну что ты.

* * *

Я еще не сориентировался в поведении Ришарова (Санта-Клауса): за или против? Я оскорбил его? Он тяготится возможным влиянием?

Около парадной суетятся коллеги. «На кого сегодня будем акт составлять?» — Я пожимаю руку Воднику (Рыбаку). «Павло, что старые грехи вспоминать? — Водник обшаривает воздух в диапазоне своего биополя, помаргивает — от перенасыщения алкоголем у него синдром помехи. — Каждый может ошибиться». С подобным апеллирую к Редько (Портвейну). «А как бы ты поступил на моем месте? — Редько обнаруживает готовность оборонять кредо «не я, так другой». — К тому же, Ришару за это ничего не будет. Подумаешь, восемь минут».

— Ты ведь знаешь, какая сейчас ситуация. Как говорится — мал золотник, да дорог. — Я проникаю в парадную. Молотов (Подымите Мне Веки) откупоривает «фауст» и бьет с горла в пульсирующую глотку. Жму асбестовую ладонь. — Федя, ты что, обвинитель?

— Я в основном по электричеству. — Бригадир небрежно отирает зев. — Особенно когда оно светит.

Персонал преимущественно пьян. Меня покидают иллюзии в плане прогнозов — затеяно уличение. Ариадна (Эгерия) подымает и опускает глаза — ей уже стыдно. «Я никого не виню!» — желаю я заорать, но стопорю эмоции — не здесь, не сейчас...

— Павлик, распишись в графе отпусков. — Гроб (Полип) солидарно концентрирует губы. Против фамилии Дельтов — февраль.

— Руководство решило сдвоить мне отпуска? Ты же сам мне вписал — в декабре. Значит, я выйду в январе-феврале и — опять на отдых? — Я извлекаю непричастные к теме клочки. Прораб мрачно соглядатайствует.

— Дорогой мой, я ведь ничего не решаю. Это предложение цехкома. — Гроб как бы невзначай помаргивает в направлении Мичурина (Атамана).

— Аркаша, родной мой, первый раз ты нарушил закон — не ознакомив меня с графиком моего отпуска, второй — сейчас, пытаясь навязать мне во второй раз подряд отпуск в зимнее время. — Я заплетаю в аркан свою перманентную учебу, сыновей, отсутствие нареканий — прораб отмахивается, Мичурин через полифонию производственного бреда внимает уроку строптивости.

Администрации оказывается трудно скомпоновать контингент в кабинете начальника — люди рассредоточиваются по прочим отсекам.

Мичурин и Реестрова (Мурзилка) — за столом. Я определяюсь рядом. Начальник объявляет старт и повестку. — Какие будут предложения по кандидатурам председателя и секретаря собрания? — Взгляд фиксируется как палец на кнопке. Председателем выдвигают Мичурина, секретарем — Реестрову. Предлагается голосовать. Единогласно.

— Товарищи. Первый пункт нашего собрания касается оздоровления морального климата на нашем участке. Хоть я не новичок в коллективе, но скажу прямо — климат нездоровый. Я должен заявить собранию, что, по имеющимся у нас данным, на участке имеются клеветники и предатели, которые задались целью разложить наш коллектив доносами в различные инстанции, вплоть до ЦК КПСС. — Партитура на пульте начальника участка вибрирует. Совесть? Страх? Неуверенность в удаче? — Я считаю, что эти люди должны проявить гражданскую смелость: встать и назвать себя и своих сообщников. — Мичурин как бы просматривает ауры сидящих. — Нет, ну хорошо, значит, мы сами попробуем указать наших врагов и исключить их из коллектива. Слово предоставляется товарищу Дамбову (Из бывших).

Меня ободряет плечо Льва Николаевича. «Они — пьяны, у них есть совесть».

Дамбов бодро уличает меня в интригах и фальсификациях — все толки финалируют на моем имени. Все ЧП на участке становятся достоянием прокуратуры и ОБХСС.

— Ты можешь доказать? Ты видел хоть одну строчку доноса? — Я осеняю себя магическим кругом творчества и здоровья. Я обрамляю лик улыбкой и смотрю на Ришарова. Он не воздевает глаз. Я опасаюсь, как бы он не перекипел и не выпалил чрезвычайного.

Мичурин пресекает никчемные дебаты. На очереди — Жуков (Черная Кость). Репрессированное алкоголем лицо в аппликациях нарывов, пальцы в незаживающих ссадинах стиснули могущую, видимо, упорхнуть шпаргалку.

— Кто вам дал право считать себя таким умным? Если вы считаете себя писателем, поступили в институт корреспондентов, то это еще не значит, что вы имеете право презирать коллектив: вон вы как сидите — нога на ногу, с улыбочкой. Больно вы гордый. — Аудитория медитирует в ожидании фактов.

— Извините, но я с вами не знаком. Кажется, я вас видел в день получки, когда вас сопровождал Дамбов, но мы даже не разговаривали. — Стоп-кадром вспыхивают облеванные фигуры. — Вы ведь у нас недавно работаете?

— Да, я работаю недавно, а о вас уже наслышан. Везде только и говорят — Дельтов написал на того донос, на другого донос. — Обвинитель изучает конспект, — очевидно, он захватил только преамбулу к тираде, наметанной главным инженером.

— А вы сами, персонально, читали или видели то, что вы именуете доносом? — Вопреки тому, что в сегодняшней лотерее мне не на что уповать, я не отрекаюсь от роли.

— Я на них и смотреть не стану. Мне и так все ясно. У меня, между прочим, на таких, как товарищ Дельтов, революционное чутье. — Маршальская фамилия героически садится.

Я вновь обращаюсь к Николаю. Он — в другом углу. Почему мы не разместились вблизи? Ему бы надо потребовать факты и занесение претензий в протокол.

Слово — Редько. Рудименты мозга не в силах реминисцировать ничего, кроме якобы сказанного мною в день вторичного расследования травмы: «Они у меня еще попляшут!»

— Ты, может быть, не помнишь этих слов, а я вот не забыл, — резюмирует капитан и гипсуется с ощеренными устами. Я должен что-то возразить, и он усугубит натиск или вдруг спонтанно дезертирует, и я заимею союзника, — он, увы, фригиден к свету и тьме, — он познает экстаз в унылом хмелю: потомок создателей Сахары.

— Как ты мог написать про меня, что я — пьяница? — восстает уязвленный Позднев. — Я-то тебе ничего плохого не сделал.

— И я тебе тоже. Откуда у тебя такая информация? — На Страшном Суде кому-либо из участников правилки будет не по совести присягнуть, что капитан земснаряда — не пьяница.

— Мне сказал об этом товарищ Киста (Панч), а ему можно верить — на то он и главный инженер. — Тот ли это Позднев, который рьяно хулил Кисту — конкретно от него я услышал апологию главного инженера с момента его устройства до сегодняшнего триумфа. Примитивное мышление дезинфицирует себя после общения со мной публичной анафемой. — Если не хочешь трудиться как все — увольняйся, а людей порочить не надо.

Береговой матрос Хоев (Кумтыква) присовокупляет свое возмущение моим недостойным амплуа в контексте. ПРГ — изъять!

Гроб сообщает, что следователь, явившийся на участок по стопам очередного пасквиля, утверждал, что на улице Каляева имеется копия заказа наряда № 24, выданная на буксировку кошеля с бесхозной древесиной, снятая и подписанная Дельтовым.

— Прошу зафиксировать сказанное в протоколе и также то, что послезавтра я обращусь на улицу Каляева по мотиву предъявленного мне в качестве, насколько я понимаю, обвинения сообщения. — Никто, естественно, не застенографирует реплики, но в докладной в адрес Иогансона (Кормящего), райкома и так далее я напишу и это, и заявлю, что не внесли, и вопрошу — почему? Уж если сражаться словом, то здесь, пожалуй, сильнее — я.

— Павлик, никуда не надо ходить, — как ослик на магнит, кивает прораб. — Ты меня не так понял.

— Вот так и появляются сплетни, товарищи. Видите, товарищ Дельтов сам признается, что пойдет на улицу Каляева о чем-то сообщать. — Мичурин форсирует акт разоблачения. Он явно купирует спектакль. — Я считаю, надо выслушать мнение капитана «Сокола» товарища Ружьева (Адидаса).

Ружьев по-вороньи сворачивает голову в мою сторону — жертвенные глаза: я затяну петлю, ты не в обиде?

— Мне стыдно, что в моем экипаже работает Дельтов. В конторе со мной никто уже не разговаривает. Когда я захожу на шестую, то сразу слышу: «Этот «Эпицентр»!», «Опять этот «Эпицентр»!», «С этого «Эпицентра»!» Мне это надоело! Мы устраивались на работу, чтобы работать, а не травить людей. — Новый урон головы. Говоря, он постепенно поворачивается. Теперь я читаю его профиль. Николай замер через два человека от Ружьева. О чем он сейчас думает? Как травмировать капитана? — Если ты считаешь, что Ружьев — дерьмо, так и скажи: «Ружьев, ты дерьмо!», а так больше продолжаться не должно. Я считаю, чтобы оздоровить атмосферу в команде, надо убрать Дельтова.

В дверях — Ариадна. Лицо в кляксах румянца. Она куда-то телефонирует? Второй мой союзник тает в проеме. Один?

Первый тур голосования — 11:9 не в мою пользу. Обнаруживается, что участвовали не все. Из отсеков извлекаются дезертиры. Второй раунд: 9:11.

— Мужики, да вы что, обурели? — выкрикивает Водник. Да, я уже знаю: этого не должно было случиться, по их сценарию, но мои... — Нет! Я должен молчать! — Разве можно предъявлять человеку такие огульные обвинения? Кто из вас видел хоть один из этих доносов? Кто может доказать, что они вообще есть? Это что же, сегодня Павло выкинут, а завтра — тебя (Дамбов улыбается), его (Молотов разводит руками), меня?!

— Водник, задержитесь после собрания. — Мичурин совершает помету в конспекте: Водник — пьяный, и самое время наказать его за дерзость.

— Я вас понял, товарищ Мичурин, но так дело все равно не пойдет. А эти что, как шалавы, попрятались? Выдерните там шпингалеты в гальюне, тащите их сюда, чего они бздят?

Желая воспринимать как должное, но глотая спазм, я наблюдаю, как со своих мест восстают люди: «Водник прав», «Не имея фактов...». Гроб предлагает Ришарову: «Коленька, ну скажи...»

— Если я начну говорить, то кое-кому из присутствующих это очень не понравится. — Ришаров ограничивается демонстрацией сжатого кулака, в котором, может быть, таится граната. — А Дельтова, я считаю, убирать не за что, тем более, пока ничего не известно.

— Я вот что скажу. Это вообще не по-людски. Чтобы Павло кому-то там что-то плохое. — С трудом, но считая необходимым, подымается Тургенев (Аптека). Трагически спившийся в ПРГ, он наиболее уязвим. — Я знаю, что со мной будет потом разговор, и какой, знаю, но вы-то? — Он озирается на содержащихся в камере административного помещения. — Вы-то приедете домой и то да се, а он как?

— Товарищ Тургенев, у вас — все? — В изреченном «все» — не угроза, а факт: тебя уже нет. Мичурин взглядывает на часы. Я отмечаю, что это не в первый раз, — у него лимит? Кто-то ждет итог? — Предлагается проголосовать в последний раз за удаление Дельтова из нашего коллектива.

— Пусть каждый голосует по совести, — напутствует Водник. — И пусть каждый смотрит Павлу в глаза.

Третья попытка — 10:10. Мичурин тщится что-то переиначить, он вновь обозревает циферблат, но даже «обвинение» в массе за то, чтобы отсрочить процесс до начала навигации...

...Через некоторый интервал я набираю Ариаднин номер.

— Если бы ты видел, что творилось с Мичуриным. Они с Гробом перед собранием пили с рабочими и плавсоставом, а потом лакали валерьянку, чтобы выдержать собрание. А когда ты ушел, Мичурин набросился на Водника чуть ли не с кулаками: «Провокатор, зачинщик! Уволю по статье за пьянство!» — в общем, и ему, и Тургеневу — всем еще достанется за то, что они посмели высказать свое мнение. А в 16.57, когда почти все разошлись, был звонок. Я сняла трубку — молчание, кто-то дышит. Спрашиваю: «Алло? Вам кого?» Говорит хриплый голос: «Мичурина». Тут снимает трубку Мичурин. Я слышу: «Ну, как?» — «Как?! Никак! Десять на десять!» Я повесила трубку. Это еще не все. Клера Реестрова сказала, что на шестой сидела вся верхушка — ждали результатов. А дальше я тебе сообщу такое, что ты упадешь. Клеопатра сказала, что на участок звонил сам Иогансон. Это у него такой хриплый голос! Он так орал! Реестрова говорит, что все летало по кабинету. Он орал Мичурину: «Вы отдаете себе отчет в том, с чем вы не справились?! Вы не понимаете, как это серьезно!» Клера говорит, после разговора с Мичуриным он стал невменяемым: стал звонить всем начальникам участков — а никого нет на месте. Орет на мастеров: «У них что, все в идеальном порядке? Пять часов, а они уже ушли!» В общем, Клеопатра думала, что у него сейчас будет удар.

* * *

— Я знаю, что ты писал, и правильно сделал. — Львенок порывист и эфемерен, словно гимнастка с предметом. — Я считаю, что на каждом предприятии должен быть такой человек, который бы не давал покоя всякой нечисти. Но то, что ты пытаешься кого-то разоблачить, — бесполезно. Ты учти, что очень многие, уволенные с нашего предприятия, затаили обиду и стараются всячески мстить: куда-то ходят, что-то пишут. Из-за этого нас постоянно трясут комиссии и проверки, так что на предприятии просто не успевает накопиться никакого криминала. Я имею в виду, что по бумагам придраться не к чему — все чисто. Если уж ты хотел посадить кого-то в тюрьму, тебе надо было собрать неопровержимые улики, а то, что, как говорят, ты написал про приписки и взятки, так этого никто не докажет. Я тебе повторяю: по отчетам у них все нормально.

— Ты знаешь, я решил дипломироваться, как это сделать?

— Чтобы дипломироваться на должность капитана-механика, нужно в течение полугода пройти стажировку. Без акта о стажировке никто тебя дипломировать не станет.

— Так направь меня на стажировку.

— У нас нет должности стажера.

— А как же стажируются?

— По согласованию с начальством. Обратись к начальнику своего участка: пусть он напишет ходатайство на имя заместителя начальника по работе флота, где укажет, на каком судне предоставит тебе работу после получения диплома. Понимаешь, предприятие дипломирует столько работников командного состава, сколько требует производство.

— Что ты выдумываешь? Эти акты о стажировке — фикция и даются тому, кто попросит.

— Давались. Теперь с липой покончено. Ты писал? Писал. Вот — результат. Теперь все по закону. Вот положение. Читаю... Лица... Предприятию... Резерв... Вот. Ты мог бы попасть в резерв, но по согласованию с руководством, так что обратись к начальнику участка: если он сочтет необходимым тебя дипломировать — будешь дипломироваться. Нет — ничем не могу помочь. Во всем виновато твое правдоборство... Кстати, у меня есть для тебя тема статьи. У меня сел элемент в часах. Я пошел в Дом быта купить новый. Это было в феврале. Мне заменили элемент. Я пришел домой и сразу его вытащил. Посмотрел на дату изготовления — август прошлого года. Представляешь, как они там наживаются на одних элементах? Вот, напиши об этом. Пусть все прочтут. Тогда за них возьмутся!

* * *

Комиссия обрекает нас на ожидание. Имея волю они объявили бы тайм-аут — у них еще не все отрепетировано. У тех, что мигрируют в мареве райкомовских декораций, причастность к нашему делу обнаруживается по трем фиксируемым параметрам: биополе, пластика, взгляд. Что-то как бы еще решается — решилось, и мы приглашены в зал заседаний. Ритуальные рукопожатия — и мы дислоцируемся по периметру опрокинутой вертикали т-образного алтаря. Вий запечатлевается не на полюсе «жениха и невесты», а на периферии правого фланга, — это не пересортица в калибровке в целях маскировки — маневр реализован ввиду наличия Мецената. Четверо — по другую сторону кровавого плюшевого русла, один — у подножия алтаря, двое — в нашей череде рядом с Санта-Клаусом.

Семерых функционеров абсолютно не заботит судьба гидросферы, для меня это — данность, они — камикадзе. Меценат обеспокоен деградацией бассейна, но из своего арсенала он может предложить ликвидацию пожара исключительно встречным огнем. Санта-Клаус ввергнут в эйфорию из-за коктейля былой учтивости к самозваным отцам и нынешнего сарказма к их экологическому реквиему. Я не исключаю шанса, что мне предложат сплясать на осколках моих обвинений, которые наверняка заактированы как «бой при транспортировке» на маршрутах: обком — райком — предприятие реабилитации гидросферы — комиссия по расследованию — райком. Шанс уравняется с алиби — я пытался помочь, но я не ведал, простите, я... да, они все, в общем-то, не дурные люди, да, они позитивисты, больше — волшебники, — я завидую их уникальной доле — они являются компостом для грядущих судеб.

Меценат и Вий настраиваются по идеологическому камертону на ноту «до». «Карающий меч революции», — эскизировал Меценат председателя партконтроля в минуту нашей компоновки у врат райкома. Неверие чревато отчаянием, но я пеленгую фантомы трех опор нашего бытия: сколько монстров зачато летаргией тех, кто присвоил себе все права.

Меценат реминисцирует хронику моего подряда на тему реабилитации гидросферы, гипертрофированной из очерка в обращение в обком КПСС.

— Вы подали отличную инициативу. — Вий высвечивает меня всевидящими бельмами. — Мы все благодарим вас за ту кропотливую работу, которой вы посвятили, как мы сейчас узнали, больше года. Но знаете ли вы, что из-за того, что вы где-то не смогли, а где-то не сочли необходимым выверить факты, вы заимели значительное количество врагов, причем многие из них раньше были вашими друзьями?

— Знаю, но у меня отсутствовал выбор. Если бы метастазы Черного Рынка поражали исключительно аспекты экономики, я бы вообще не дебютировал в амплуа обличителя, но в моем варианте саркома самоуничтожения определенного типа людей сопряжена с экологическими интересами страны, а значит, мира вообще и, естественно, меня лично — здесь я не волен блюсти индифферентность. — Настороженные взгляды — свидетельство зашкаливания индикаторов допустимых концепций: Меценат убавляет «высокие» — Вий благодарно канючит «До-о-о...».

Лица шестерых игроков команды Вия шаблонны как лозунги — подобно словам из идеологического конструктора: партия, план, народ — в дуршлаге примет персонажей оседают: нос, ухо, палец — не более.

Члены комиссии по очереди сообщают результаты проверки представленных данных. Большинство из указанных антагонистов клана Кормящего не явились. Иного я не ожидал — их элементарно не пригласили в райком. Посетившие преимущественно отказались от вмененных им обвинений. Таким образом, выясняется, что перечисленные нарушения — плод творческой фантазии или, чего никто, конечно, не утверждает, но вполне мог бы гипотезировать, — клевета! И еще: чаще всех склоняется фамилия главного инженера. Вначале это — странно. Именно он брал автора обращения на работу, он же содействовал освоению начинающим литератором флотской профессии. Чем же главный инженер мог спровоцировать негативную реакцию? Кое-кто ведь может классифицировать новое отношение автора обращения как меркантильную зависть к чужой карьере.

— Мы не собираемся формулировать возможные выводы в таком стиле — вы не имели опыта подобной деятельности, но в будущем постарайтесь не браться за то, в чем недостаточно ориентируетесь. — Вий зондирует мою готовность ратифицировать неудачу. — Представьте, сколько людей задействовано в проверке ваших недостоверных данных.

— Вы готовы утверждать, что я — фальсификатор? — Так же, как на погромных собраниях, я должен прозвонить все провода, чтобы выявить местонахождение метафорической иголки. Она, безусловно, недоступна, но знание того, что она — есть и где хранится, — успех ментальной фазы ратоборства.

— Да нет, ни в коем случае. Вы меня неправильно поняли. Вы много и хорошо потрудились. Ряд замечаний достаточно актуален. Например, фиктивные рейсы с пустыми шаландами. Верно! А вот приказы начальника предприятия о наказании работников, допустивших такого рода нарушения. Пьянство в рабочее время. Вот приказы о привлечении к административной ответственности персонала, оказавшегося в рабочее время в нетрезвом состоянии. — Председатель продолжает идентификацию параметров нарушений и карающих мер.

Не окажусь ли я удален с поля, если заявлю, что комиссия по расследованию приложила максимум сил не для обличения нарушителей, а для их дальнейшего криминального функционирования?

— Вы знаете, что каждый человек, чьи претензии я выразил в обращении, вызывался к руководству, которое шантажировало его самыми ухищренными методами, чтобы он не только отказался от своих слов, но и произнес диаметрально иные? — Семерка не ожидала агрессии. Интерполирую трепет, с которым томится у аппарата клан Кормящего и он сам, ошалевший от прожектов и аудиенций. Меня разъедает смех: массирую лицо, склоняю голову — супостаты вольны трактовать новую рефлексию как раскаяние в словесном прорыве.

Вий сознается, что не подозревал о подобных действиях моего начальства, — могло ли такое вообще состояться? Ну, да, да, он не оспаривает моего сообщения, но вот недавний пример с данными о нарушениях. Да нет же, и там он не настаивал на их неубедительности.

— Поймите, дорогие товарищи, мы — не работники милиции, мы не располагаем теми полномочиями и средствами, которые имеются у следователей. — Председатель дозирует и сглатывает слюну — он с очевидного перепоя. Гадаю о сумме, которая определила его позицию по отношению к летальной участи акватории. — Взятки, приписки, подлоги — все это в компетенции УВД. Мы даже не вправе настаивать, чтобы человек к нам явился: не хочет — заставить не можем. Вследствие этих причин, мы не смогли разобрать все пункты адресованных нам документов. И главное, авторы сообщений хотели сохранить анонимность: нам сразу поставили условие авторов не передавать бумаги в следственные органы. Нам указали на это, как на главное требование составителей. — Наши глаза сверяют фразы, — полагаю, что если Меценат мыслил ограничиться партийным уровнем, то я не стану в пику ему настаивать на оплодотворении обращения милицией.

Чтобы гарантировать себя в перспективе своей дальнейшей трудодеятельности, присовокупляю факты, доказывающие версию о том, что руководство пыталось меня и Санта-Клауса по программе максимум — ликвидировать, по программе минимум — скомпрометировать до визита в райком. Первое — фиктивная проверка дисциплины на участке и составление подложного акта об опоздании Санта-Клауса; второе — составление акта о том, что мы с Санта-Клаусом несем суточную вахту, — в контексте тотальной суточной работы на всем предприятии; третье — собрания разного уровня с целью удалить меня с клеймом клеветника «за недоверие коллектива». Акцентирую на том, что все кампании осуществлялись под руководством Шакаленка — нового начальника участка, воздвигнутого исключительно в целях моего изгнания.

— Этот человек назначен начальником без уведомления и согласия коллектива. — Целюсь в «десятку». — Факт его роста обусловлен определенными заслугами: месяц назад он был задержан работниками милиции в нетрезвом состоянии и за сопротивление представителям власти доставлен в вытрезвитель.

— Очень важно то, что вы нам это сообщили. Вообще имейте в виду, что мы и в будущем заинтересованы в вашей информации. — Вий конспектирует новые данные. — Я завтра свяжусь с вашим руководством и выясню, как они допустили подобные вещи. Тем более сейчас, когда они знают о том, что на предприятии работает комиссия партийного контроля.

Не считаю себя наивным, — для меня бы их методы борьбы предстали банальными, если бы я их принял всерьез. Только в этот миг меня озаряет: все акции, предшествовавшие собраниям, и они сами санкционированы Вием и представителями более высоких каст. Семерка по-семейному прощается. Председатель сетует на неосведомленность о моем творчестве.

Мы вновь на ступенях райкома.

— А что он имел в виду под условиями составителей относительно перепаса обращения в УВД? — Ощущаю преддверие фиаско: Вий обмишурил нас, но нам еще предстоит визит к начальнику районной милиции — может быть, там мы откроем для себя синтез инспектора в стиле Бельмондо и Анискина?

— Я понял тебя — ты тоже не ставил таких условий, что ж, впредь нам надо постараться избежать таких ловушек. — Меценат прощается с Санта-Клаусом. Я тоже жму длань соратника. Перемигиваемся. СантаКлаус сигает в автобус. Мы дефилируем по проспекту, сворачиваем на бульвар и замираем на траверзе входа в отделение.

— Я помню вашу характеристику председателя... — Из фургона ухарски пикирует милиционер и выволакивает нечто, что формируется в пьяного пенсионера. Представитель власти направляет задержанного к дверям пикета, конвоируемый человек вновь обращается в нечто. — Может быть, он и представлял собой когда-то «карающий меч», но сейчас, по-моему, пьяница и взяточник.

Меценат подымает брови, но не возражает. Заходим в отделение, путаемся в дверях, ориентируемся при участии дежурного, подымаемся на второй этаж и запасаемся озоном перед дверью с искомой табличкой...

* * *

«Вторично обращаюсь в партийную комиссию по поводу предприятия реабилитации гидросферы (ПРГ) в связи с тем, что первоначальное расследование оказалось безрезультатным. Хотя комиссия не предъявляла мне результатов своей деятельности, я заключаю это из того, что вместо привлечения указанных мною лиц к ответственности, они неуклонно продолжают продвигаться по восходящей.

Считаю необходимым еще раз декларировать эколого-экономические постулаты, определившие мою позицию по отношению к ПРГ. Моя глобальная цель — спасение системы «Ладога — Нева — Залив», т. е. сохранение возможности проживания в Ленинграде и области и улучшение всех аспектов жизни населения (см. приложение № 1).

ПРГ, которому доверена реанимация водного бассейна и прочее оперативное обслуживание дна и берегов, свои задачи не выполняет и затраты государства не оправдывает. Причины коррупции предприятия обусловлены тем, что ПРГ не курируется должным образом организациями, компетентными в природозащитной деятельности (см. приложение № 2).

Будучи бесконтрольным и некомпетентным, персонал ПРГ увлечен отнюдь не проблемами реабилитации гидросферы. Необходимо реорганизовать ПРГ, изменить его структуру, подчинив ее интересам сохранения водного бассейна Северо-Запада, привлечь к ответственности деградировавших работников, нанесших так или иначе вред природе и государству (см. приложение № 3).

Причины безрезультатности работы комиссии следующие:

1. Незаинтересованность в подтверждении указанных мною фактов.

2. Игнорирование лиц, фигурировавших в обращении в качестве свидетелей негативных граней ПРГ.

3. Убеждение руководством ПРГ лиц, направляемых в райком, что я — их враг, преследующий корыстные цели, и т. п.

Вопреки гарантиям сохранения инкогнито моих союзников, оно было раскрыто руководству ПРГ. Люди подверглись репрессиям: официально не санкционированные проверки, фальсифицированные акты, собрания, имевшие целью удалить этих сотрудников из структуры ПРГ, и пр. (см. приложение № 4).

Парадокс кадровой политики ПРГ по-прежнему в том, что работники продвигаются по принципам, описанным еще М. Е. Салтыковым-Щедриным. Это было бы не так, если бы руководство ПРГ не знало об акциях своих подчиненных, — так ведь знает! Однако начальник ПРГ утверждает на руководящие должности именно тех, в чьем послужном списке зажим требований гласности, критики, попыток разоблачения деформаций в работе ПРГ. Абсолютная убежденность в безнаказанности — единственное, чем можно объяснить откровенность криминальной практики руководства ПРГ (см. приложение № 5).

Итог работы комиссии — неверие людей партийным работникам и страх перед последствиями за каждое нелояльное слово в адрес руководства ПРГ, имеющего, как убедила реальность, опекунов в самых разных официальных сферах и на самом разном уровне. В чем секрет могущества ПРГ? В принадлежности к горисполкому? (см. приложение № 6).

Прилагаю свое первоначальное обращение, по которому, считаю, необходимо провести вторичное расследование, но не «в одни ворота», как это случилось, а с привлечением сил, не связанных и не могущих быть связанными с ПРГ какими-либо узами, благодаря которым, к примеру, работники ПРГ становятся работниками райкома партии и пр. (см. приложение № 7)».

6

Утром был звонок по телефону. Я подняла трубку — молчание. Кто-то вроде дышит. Где-то в двенадцать у меня вдруг екнуло сердце. Опять звонок по телефону. Я сняла трубку, спрашивают Павла. Говорю, он на работе. Спрашивают, когда ушел. Когда вернется. Я на все отвечаю. Сказали: спасибо, повесили трубку. Мне уже было как-то не по себе. Не знаю, почему, но я начала волноваться. Часа в два опять звонок. Спрашиваю: «Алло? Вам кого?» Никто не отвечает. И вроде как опять дышат. Минут через пятнадцать звонок в дверь. Открываю — стоят двое. Один, что пониже, черный, все молчал, а тот, кто повыше, с усами, спрашивает: «Дельтов здесь живет?» Я отвечаю «да» и сразу спрашиваю: «С ним что-нибудь случилось?» Они не отвечают. Спрашивают, кто еще дома есть кроме меня. Я говорю — отец, мать, но вы мне скажите, что с Павлом, не томите меня, пусть самое страшное, я с утра покоя не нахожу. Он опять: позовите отца. Я говорю, позову, но вы мне-то скажите, что с ним, он в больнице? Он опять просит отца. Я позвала отца, сама тут же стою, говорю, ну, скажите скорее, что с ним? Он говорит, с Павлом произошел несчастный случай, и дальше начинает выражаться производственными терминами, которых я не понимаю. Я спрашиваю, так он жив, где он, может быть, он на реанимации? Он говорит, нет, Павел погиб. Я спрашиваю, где он, как мне его увидеть? Он говорит, сейчас нельзя, его должны отправить в морг, там я смогу его увидеть. Дает мне много телефонов. Начинаю звонить. Одни телефоны неправильные, по другим не отвечают, по третьим отвечают, что тех, кто мне нужен, нет. Стала искать морги. В милиции узнала, что их в городе два. Ни в одном из них Павла нет. Вечером дозвонилась диспетчеру, спрашиваю, где Павел? Он говорит, что пока ничего не знает, когда узнает, позвонит. Около семи выяснила (или позвонили, не помню!), Павла повезли в морг на Авангардной. Поехала туда. Мне говорят — нельзя, его будут анатомировать. Сидела-сидела, заснула. Толкают, зайдите. Я его прямо не узнала! Кроме швов на груди и животе у него был страшный шов на шее, зашитый толстой бумажной ниткой. На лбу такая рана, как будто сковырнуто, на лице, у усов — кровь, как была, так и засохла, а руки все, даже не знаю, как это могло получиться, словно изгрызены... И часов нет. Мне их жалко, потому что это мой подарок. Он начал заниматься водолазным спортом, и я ему купила часы «Амфибия»: он их никогда не снимал, и они на нем должны были быть. Спрашиваю: а где же вещи? Что же он — голый? Мне сказали, что они утонули вместе со всеми документами и что их будут искать водолазы. Потом сказали, что нашли только куртку, что ее отдали просушить. Не знаю, что ж они, и по закону не обязаны выплачивать стоимость вещей? Мама не выдержала, позвонила председателю профкома. Стала его стыдить за то, что они так равнодушны к семье своего погибшего работника. Он попросил меня к телефону. Спрашивает, какая мне нужна помощь? Я говорю, уже никакая, я все оформила, только пусть дадут второй автобус: мы не знали, сколько народу будет на похоронах и сможем ли мы всех уместить в одну машину. Он сказал, что они, конечно, дадут автобус и чтобы я, если брала счета, то отдала им — они все оплатят. Но они оплатили не все — только 180 рублей, а я истратила где-то 930... Капитан мне его все время звонил, спрашивал, как я себя чувствую, утешал. Я еще несколько раз просила подробно мне рассказать, как все произошло. Он сказал, что не видел, как это случилось, потому что находился внизу, а Павел вышел на палубу посмотреть, в чем дело, когда трос лопнул и их понесло под мост. Говорил, что от удара его выбросило в окно рубки, он упал в воду и поэтому спасся. А на поминках, когда я из-за того, что выпила, стала говорить все, что обо всем этом думаю, один из двоих пожилых мужчин, которые раньше работали с Павлом, на такой же машине, сказал, что в окно рубки даже голова не пролезет. Я спрашиваю капитана: «Ну, расскажи мне, как все было с самого начала: вот Павел пришел утром на машину, вот вас повели на работу. А дальше что?..»

1989

Примечания

1

Вот это зажимки (нем.).

2

Я надеваю их на палец (нем.).

3

Снимаю (нем.).

4

А что будет с языком? (нем.).

5

Сегодня ты останешься ночевать у меня (нем.).

6

Пойди к Вильгельмине Юльевне и попроси у нее кусочек газеты. Он будет твоей подстилкой. А ляжешь ты в коридоре (нем.).

7

Эй, остановись! (англ.); Подожди! (франц.); Гром и молния! (нем.).

Content

Петр Кожевников
ОСТРОВ
Повести и рассказы

ДВЕ ТЕТРАДИ

ПОНЕДЕЛЬНИК

ЛЮБОВЬ

ОСТРОВ Повесть

ХУДОЖНИК

ТАМАРА + САША

КРУГИ НА ВОДЕ

КАЛЕКА

АТТЕСТАТ

ГОЛОВА ДРАКОНА

ЛИЧНАЯ НЕОСТОРОЖНОСТЬ Повесть

1. ЮЖНАЯ АКВАТОРИЯ

2. НА ЗАДАННУЮ ТЕМУ

3. КОРОЛЕВА РОПШИНСКОЙ

4. ЛИЧНАЯ НЕОСТОРОЖНОСТЬ

5. ВСТРЕЧНЫЙ ОГОНЬ

6

Примечания