Гарриет Тайс

Кровавый апельсин

First published in English by Wildfire, an imprint of Headline Publishing Group.

© 2019 Harriet Tyce

© Сибуль Е.А., перевод на русский язык, 2021

© Ахмерова А.И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

* * *

Моей семье

Пролог

Сначала закуриваешь сигарету, дымок вьется, поднимаясь к потолку. С первой затяжкой он застревает в горле, затем попадает в легкие, потом – в кровь, вызывая дрожь и трепет. Кладешь окурок в пепельницу и готовишь декорации. Перегнувшись через спинку дивана, привязываешь веревку к стеллажу. От сизого дыма, что вьется по лицу, щиплет глаза.

Следующий шаг – для пущей мягкости обмотать веревку шелковым шарфом, потянуть за нее раз, другой, проверяя надежность узла. Для тебя это не в первый раз. Все рассчитано точно. Петля должна быть именно такой, не свободнее. Падение совершенно не нужно – нужна только маленькая смерть.

Телеэкран готов, вот-вот начнется выбранный тобой фильм.

Последний штрих – апельсин на тарелке. Берешь нож, тот, острый, с деревянной рукоятью и крапчатым стальным лезвием, и вонзаешь во фрукт. Режешь пополам, на четвертинки, на осьмушки. Оранжевая кожура, белая прослойка, мякоть, ближе к краям интенсивно-красная – полный спектр заката.

Вот и все нужные тебе текстуры. Жгучий дым в воздухе. Фигурки, танцующие перед тобой на экране. Нежный шелк на грубой веревке. Стук крови в висках, ведь ты все ближе и ближе. Сладкий цитрусовый взрыв на языке, который перенесет тебя отсюда туда, к самой точке невозврата.

Действует безотказно. Ты знаешь, что никто тебя не потревожит. За запертой дверью только ты и сияющая вершина. Она совсем рядом.

Буквально в паре мгновений.

Глава 1

Октябрьское небо серое, сумка на колесиках тяжелая, но я жду автобус, считая себя везучей. Процесс окончен, прерван на середине после разбирательства о недостаточности доказательств. Всегда приятно заткнуть за пояс обвинение и порадовать клиента. А самое приятное то, что сегодня пятница. Уик-энд. Время домашнего отдыха. Я к нему готовилась – эту пятницу я проведу иначе… Пропущу стаканчик, максимум два, и все. Подъезжает автобус и снова везет меня обратно на другой берег Темзы.

В адвокатской конторе я направляюсь прямо в канцелярию и жду, когда кто-нибудь меня заметит, отвлекшись от звона телефонов и гула ксерокса. Наконец один из секретарей, Марк, поднимает голову:

– Добрый вечер, мисс. Звонил солиситор. Все очень довольны, что вы разделались с тем ограблением.

– Спасибо, Марк, – говорю я. – Улика с документами – полная ерунда. Впрочем, я рада, что процесс закончился.

– Блестящий результат. Понедельник пока свободный, но для вас оставили это. – Марк показывает на тонкую папку с розовой ленточкой у себя на столе. Вид у нее не впечатляющий.

– Отлично, спасибо. А что там?

– Убийство. Главный адвокат защиты вы. – Подмигивая, Марк протягивает мне папку. – Чудесное дело, мисс.

Марк выходит из комнаты, не дав мне ответить. Я стою с папкой в руках. Мимо в обычной пятничной кутерьме снуют секретари и стажеры. Убийство… Главный адвокат в деле об убийстве – это у меня впервые, я шла к этому всю профессиональную жизнь.

– Элисон! Элисон! Мы выпить собираемся. Пойдешь с нами?

Я с трудом сосредоточиваюсь на говорящих. Санкар и Роберт – барристеры слегка за тридцать, целая группа стажеров ходит за ними по пятам.

– Мы встречаемся в «Доке» с Патриком.

Эти слова до меня доходят.

– С каким Патриком? С Брайарсом?

– Нет, с Сондерсом. Они с Эдди только что завершили дело, вот и отмечают. То мошенничество, они его таки закончили.

– Ясно. Сейчас только бумаги занесу. Увидимся в баре!

Стиснув записки по делу, я выхожу из канцелярии. Голову лучше не поднимать: шея у меня горит – красные пятна никому видеть необязательно.

Укрывшись у себя в кабинете, я закрываю дверь и смотрюсь в зеркало. На губах помада. Лихорадочный румянец приглушен пудрой. Дрожащими руками глаза не подведешь, но я приглаживаю волосы и заново наношу парфюм: тюремная вонь мне ни к чему.

Я кладу бумаги на стол и поправляю фотографию, которую случайно задела. Пятничная попойка… Я выпью только одну порцию.

Сегодня все пойдет по плану.

Ребята из нашей конторы занимают половину подвального бара, грязной дыры, частенько посещаемой адвокатами по уголовным делам и их секретарями. Роберт машет мне стаканом, и я к нему подсаживаюсь.

– Вина?

– Да, непременно. Но только один бокал. Сегодня хочу пойти домой пораньше.

Комментариев нет. Патрик даже не поздоровался. Он сидит напротив меня с бокалом красного, поглощенный беседой со стажеркой – с той Алексией. Красивый, видный… Я заставляю себя отвести взгляд.

– Прекрасно выглядишь, Элисон! Ты постриглась? – веселится Санкар. – Роберт, Патрик, она же прекрасно выглядит? Да, Патрик? – спрашивает он с особым нажимом, а Патрик даже голову не поднимает.

Роберт отрывается от разговора с молодой помощницей секретаря, кивает и салютует мне пинтовой бутылкой пива:

– Поздравляю с первым «убийством»! С назначением главной! Оглянуться не успеешь, и ты королевский адвокат. Разве я не говорил об этом год назад после твоего успеха в Апелляционном суде?

– Не будем торопить события! – прошу я. – Впрочем, спасибо! У тебя хорошее настроение, да? – бодро осведомляюсь я.

Патрик не замечает меня? Ну и плевать!

– Сегодня пятница, и я на неделю уезжаю в Суффолк. Тебе тоже отпуск не помешает.

Я улыбаюсь и киваю. Конечно же не помешает. Неделя на море, например. На миг я представляю себя резвящейся среди волн, как на бравурных фотографиях, какие порой висят на дачах. Потом прямо на бере гу я наемся жареной рыбы с картошкой, разумеется, оденусь тепло, чтобы не продул холодный октябрьский ветер с Северного моря. Затем в удачно арендованном домике я разожгу камин… Потом я вспоминаю папки на рабочем столе у себя в кабинете. Не сейчас.

Роберт подливает мне вина, и я выпиваю. Вокруг своим ходом идут разговоры, дурные шутки и смех приливают и отливают, словно волны. Роберт что-то кричит Патрику, Санкару, потом мне. Подливают вино. Да, да, еще один бокал. Барристеров вокруг все больше. За столом кто-то призывно машет пачкой сигарет. Мы выходим покурить на улицу. Потом снова. «Нет-нет, теперь я угощаю, не вечно же курево у тебя стрелять». Нащупываю в кармане мелочь, с трудом поднимаюсь по лестнице к барной стойке. «Нет, „Мальборо-лайтс” не надо, только „Кэмел”, хотя сейчас уже по барабану. Да, еще вина, пожалуйста!» Еще бокал, потом еще, потом несколько стопок с чем-то темным и липким. Разговоры, шутки, приколы звучат все быстрее и быстрее.

– Ты же хотела уйти пораньше.

Внимание, прямо по курсу Патрик. С определенных углов он напоминает поседевшего Клайва Оуэна[1]. Я поворачиваю голову и так и эдак, пытаясь их найти.

– Боже, ну ты и набралась!

Я тянусь к его руке, а он резко отстраняется и смотрит по сторонам. Я сажусь прямо и убираю волосы с глаз. Все остальные уже ушли. Как же я не заметила?

– Где все?

– В тот клуб ушли, в «Свиш», хочешь туда?

– Ты же вроде с Алексией болтал.

– Так ты заметила меня, когда вошла? А я-то гадал…

– Это ты меня проигнорировал. Даже не посмотрел на меня и не поздоровался! – Я пытаюсь скрыть возмущение, но куда там…

– Эй, зачем так нервничать, я проводил Алексии профориентацию.

– Ага, как пить дать! – Поздняк метаться, ревность из меня так и хлещет.

Мы вместе идем в клуб. Разок-другой я пытаюсь взять Патрика за руку, но он отстраняется и, прежде чем мы добираемся до входа в «Свиш», заталкивает меня в темный угол между двумя офисными зданиями и для пущей убедительности хватает за подбородок.

– Не лапай меня, когда войдем.

– Я никогда тебя не лапаю.

– Чушь, Элисон! В прошлый наш приход сюда ты пыталась меня щупать. У всех на виду. Да я защитить тебя пытаюсь!

– Не меня, а себя самого. Ты не хочешь, чтобы тебя со мной видели. Я для тебя слишком старая… – У меня срывается голос.

– Если собралась распускать сопли, иди домой. Я о репутации твоей пекусь. В этом клубе все наши коллеги.

– Ты хочешь сойтись с Алексией, вот и убираешь меня с дороги. – Слезы текут рекой, от гордости не осталось и следа.

– Хорош истерить! – шипит Патрик, едва не касаясь губами моего уха. – Закатишь истерику – я перестану с тобой разговаривать. А теперь отвали! – Он отталкивает меня и сворачивает за угол.

Я спотыкаюсь на каблуках и, чтобы не упасть, прижимаю ладонь к стене. Вместо грубой шероховатости бетона и кирпича аккурат под моей ладонью ощущается то-то липкое. На ногах теперь я стою твердо, нюхаю ладонь, и… меня рвет. Какой-то приколист измазал всю стену дерьмом. Жуткая вонь протрезвляет лучше, чем шипение Патрика.

Считать это намеком на то, что мне пора домой? Нетушки! Ни за что не оставлю его без присмотра в ночном клубе среди девиц, отчаянно старающихся произвести хорошее впечатление на одного из лучших инструктирующих адвокатов нашей конторы. Бо́льшую часть скользкой гадости я размазываю по чистому участку стены и с уверенным видом вхожу в клуб, улыбаясь швейцару. Если долго мыть руки, вонь сойдет. Никто ничего не узнает.

Текилы? Да, текилы! Вторую порцию. Потом третью. Музыка пульсирует. Сейчас я танцую с Робертом и Санкаром, затем с секретарями, потом учу танцевать стажеров, улыбаюсь, беру их за руки, кружусь, теперь снова танцую одна – машу руками над головой, – и мне опять двадцать, ни забот ни хлопот. Еще одна порция, джин-тоник, голова запрокидывается, крутится в такт музыке, волосы падают на лицо. Патрик где-то здесь, а я не парюсь – не смотрю на него и даже не представляю, что он танцует в обнимку с Алексией и улыбается ей так, как должен улыбаться лишь мне. Я в такие игры тоже играю! Покачивая бедрами, подхожу к барной стойке. Отточенным жестом убираю темные волосы от лица. Выгляжу шикарно. Для почти сорокалетней чудо как подтянута и дам фору любой двадцатилетней. Даже Алексии. Особенно Алексии. Патрик увидит и пожалеет… Пожалеет, что напортачил и упустил такой шанс…

Начинается новая песня с битом потяжелее, и двое мужчин отталкивают меня, пробираясь на танцпол. Я теряю равновесие и падаю, роняя сотовый. Налетаю на женщину с бокалом красного в руке – вино заливает ей желтое платье, попадает мне на туфли. Женщина смотрит на меня с омерзением, потом отворачивается. Колени у меня мокнут в красной винной луже. Сейчас немного успокоюсь и встану.

– Элисон, поднимайся!

Я вскидываю голову, потом опускаю:

– Оставь меня в покое.

– Только не в таком состоянии. Пошли!

Патрик. Хочется плакать.

– Не смейся надо мной.

– Я и не смеюсь. Я просто хочу, чтобы ты встала и ушла отсюда. На один вечер достаточно.

– Почему ты пытаешься мне помочь?

– Кто-то должен. Остальные твои коллеги нашли столик и хлещут просекко. Наш уход они не заметят.

– Ты пойдешь со мной?

– Да, если ты поторопишься. – Патрик берет меня за руку и помогает встать. – Выходи на улицу и жди меня.

– Телефон…. – Я лихорадочно оглядываю пол.

– Что с ним?

– Я уронила его.

Вон он, под столиком у самого танцпола. Экран треснул и стал липким от вина. Я вытираю его о юбку и выхожу из клуба.

По дороге в контору Патрик меня не касается. Мы не разговариваем, не обсуждаем случившееся. Я отпираю дверь, с третьей попытки набираю правильный код сигнализации. Патрик идет за мной в кабинет, не целуя, сдирает с меня одежду, подталкивает к столу, заставляет нагнуться. Я выпрямляюсь и поворачиваюсь лицом к нему.

– Так нельзя.

– Ты каждый раз это говоришь.

– Я серьезно.

– И это я слышу каждый раз!

Патрик смеется, привлекает меня к себе и целует. Я отворачиваюсь, но он силой заставляет смотреть себе в глаза. Сперва я на поцелуй не отвечаю, но мгновение спустя растворяюсь в его вкусе и запахе. Сильнее… Быстрее… Я головой врезаюсь в лежащие на столе папки: это Патрик входит в меня сзади, на секунду замирает, затем начинает двигаться.

– Я не говорила, что… – начинаю я, но Патрик смеется, потом негромким «Тс-с-с» заставляет замолчать.

Одной рукой он тянет меня за волосы, другой пригвождает к столу. Мои слова превращаются сперва во всхлип, потом в стон. Он толкается снова, снова и снова. Папки разлетаются, задевают фотографию в рамке, она падает, стекло бьется, но я не могу его остановить, не могу и не хочу, нет, хочу, потом еще, еще и еще; нет, нет, не останавливайся, остановись, мне больно, нет, нет, не останавливается; он кончает со стоном, вытирается, выпрямляется.

– Патрик, пора это прекращать!

Я слезаю со стола, поправляю трусы и колготки, аккуратно натягиваю юбку на колени. Патрик застегивает брюки, заправляет рубашку, а я стараюсь застегнуть блузку.

– Ты мне пуговицу оторвал! – жалуюсь я, чувствуя, как дрожат пальцы.

– Ничего, пришьешь.

– Прямо сейчас не пришью.

– Никто не заметит. Здесь никого нет. Все спят. Сейчас почти три утра.

Оглядев пол, я нахожу пуговицу, сую ноги в туфли, врезаюсь в письменный стол. Кабинет кружится перед глазами, в голове туман.

– Я серьезно. С этим пора заканчивать. – Я стараюсь не расплакаться.

– Как я уже говорил, ты каждый раз это повторяешь. – Не глядя на меня, Патрик надевает пиджак.

– С меня хватит! Я так больше не могу! – Теперь я реву по-настоящему.

Патрик подходит и зажимает мне лицо ладонями:

– Элисон, ты напилась. Ты устала. Я знаю, что ты не хочешь с этим заканчивать. Я тоже не хочу.

– На этот раз я серьезно! – заявляю я и для пущей выразительности пячусь.

– Посмотрим. – Патрик наклоняется ко мне и целует в лоб. – Мне пора. Поговорим на следующей неделе.

Он уходит, не дав мне возразить. Я падаю в стоящее в углу кресло. Зачем я только напилась?! Я вытираю сопли и слезы рукавом жакета, потом отключаюсь, уронив голову на плечо.

Глава 2

– Мама! Мама! Мама!

Глаза закрыты. В постели так тепло и уютно… Матильда – умничка, пришла пожелать доброго утра.

– Мама! Ты в кресле спала. Почему ты спала в кресле?!

В кресле. Не на кровати. В кресле.

– Мама, открой глаза! Поздоровайся со мной и с папой!

Это не сон. Я открываю глаза, закрываю их снова:

– Свет слишком яркий, слишком яркий… Пожалуйста, выключите свет!

– А свет не горит, глупенькая мама! Утро на дворе.

Я открываю глаза. Это моя контора, мое рабочее место, полное записок по делам, протоколов с прецедентами, хлама, оставшегося со вчерашнего вечера. Моей дочери не следует стоять передо мной, прижимая вытянутую ручку к моему колену. Ей следует быть дома – нежиться в постели или завтракать за кухонным столом. Но она здесь, и я накрываю ее ладошку своей, пытаясь привести себя в некое подобие порядка.

Я свернулась калачиком в кресле, а сейчас выпрямляю спину и чувствую, что левая ступня затекла. Я двигаю ногами и морщусь: брр, кровь возвращается в конечности. Впрочем, больнее всего не от этого. Перед мысленным взором вспыхивают события минувшей ночи. Матильда перегибается через подлокотник, обнимает меня, а я поверх ее головы вижу письменный стол и тень вбивающегося в меня Патрика. Я обнимаю дочку в ответ, вдыхаю запах ее волос, и бешено бьющееся сердце немного успокаивается. Я чуток перепила, заснула в кабинете, и только. Больше ничего не случилось. Я и с Патриком порвала. Так что все будет в порядке. Наверное.

Наконец я чувствую себя готовой взглянуть на Карла. Он прислонился к дверному косяку, в каждой черте лица разочарование, носогубные складки сегодня особенно заметны. Карл, как обычно, в джинсах и в худи, но из-за проседи и строгого вида кажется чуть ли не стариком.

Я откашливаюсь, чувствуя, что в горле пересохло, и подыскиваю слова, которые снимут напряжение:

– По дороге из клуба зашла сюда забрать записки по новому делу, потом решила быстренько их просмотреть и сама не заметила, как…

– Так я и думал, – перебивает Карл без тени улыбки.

– Прости, я впрямь хотела вернуться домой пораньше.

– Да ладно, я знаю, какая ты! Я просто надеялся, что на этот раз ты поведешь себя как взрослый человек.

– Извини, я не нарочно…

– Я надеялся застать тебя здесь и подумал, что мы приедем и заберем тебя домой.

Любопытная Матильда расхаживает по кабинету, а потом – раз, и заползает по стол. Громко вскрикнув, она вылезает и идет ко мне:

– Мама, мама, ручку больно! Ой, как больно! – Она начинает плакать.

Карл бросается к дочке, вытирает ей руку носовым платком и показывает его мне. На платке кровь.

– Откуда на полу битое стекло? – Карл утешает Матильду, но его голос звенит от напряжения.

Я медленно встаю, залезаю под стол и вытаскиваю фотографию в рамке, которую сшибла накануне.

Из-за осколков мне улыбается Матильда.

– Моя фотография валялась на полу. Почему она валялась на полу? – Теперь Матильда плачет еще громче.

– Наверное, я случайно уронила. Прости, солнышко!

– Нужно быть аккуратнее! – злится Карл.

– Я не знала, что вы придете.

Карл качает головой:

– Я должен иметь возможность приводить Матильду к тебе на службу. – Он делает небольшую паузу. – Проблема даже не в этом. Я вообще не должен был приводить Матильду к тебе на службу. Вчера вечером ты должна была быть дома, как нормальная мать.

Возразить тут нечего. Остатки битого стекла я собираю в старую газету и выбрасываю в мусорную корзину. Матильдина фотография не пострадала, я вынимаю ее из сломанной рамки и ставлю у компьютера. Теперь нужно заправить блузку в юбку. Лицо у Карла злое, брови насуплены, а потом гнев превращается в бесконечную печаль. Раскаяние и чувство вины сжимают мне горло так сильно, что отступает ощущение похмельной кислоты.

– Прости, я не нарочно.

Карл долго молчит, его лицо выглядит устало.

– У тебя измученный вид, Карл, прости меня, пожалуйста.

– Так я впрямь измучен. Допоздна не ложился – тебя ждал. В следующий раз буду умнее.

– Надо было позвонить.

– А я звонил, ты не брала трубку.

Уязвленная его тоном, я достаю из сумки сотовый. Двенадцать пропущенных звонков. Пятнадцать сообщений. Я их стираю. Слишком много. Слишком поздно.

– Прости. Такое больше не повторится.

Карл набирает полную грудь воздуха:

– Не будем ругаться перед Тилли. Мы здесь. Мы вместе. – Он подходит ко мне, кладет мне руку на плечо. На миг я кладу руку на плечо ему, но Карл ее стряхивает, крепче сжав мне плечо. – Пора домой.

Тут он замечает, в каком состоянии мой телефон, берет его в руки и осматривает трещину.

– Боже, Элисон, тебе ведь буквально пару месяцев назад его ремонтировали! – Карл тяжело вздыхает. – Похоже, мне снова придется этим заниматься.

Спорить не о чем – я покорно выхожу за ним из конторы.

В Арчуэй ехать недолго, Автобусы и машины плотным потоком движутся по пустым улицам. Я прислоняю голову к окну и смотрю на памятки минувшей ночи – на обертки от бургеров и бутылки. Кое-где работают маленькие мусоровозы, щетками стирая следы пятничного веселья.

Грейс-инн-роад. Чугунная ограда, скрывающая из вида огромные лужайки. Роузбери-авеню, театр Сэдлерс-Уэллс… Вспоминаются давно прочитанные книги «Кастаньет в Уэллсе нет», «Вероника в Уэллсе»… Как же называлась третья? Ах да, «Маскарад в Уэллсе»[2]. Про маски и притворство я знаю все! Кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Лучше не думать о том, где провел остаток ночи Патрик. Он поверил моим заявлениям о том, что все кончено? Он пошел домой или искать мне замену?

Карл накрывает мою ладонь своей:

– Ты слишком нервничаешь. Скоро мы будем дома.

– Просто чувствую себя виноватой, Карл, и усталой. Знаю, мы все устали.

Я отворачиваюсь еще дальше от него, пытаясь подавить чувство вины, взгляд от окна не отрываю. Мы едем мимо станции Энджел, мимо ресторанов Аппер-стрит, которые хорошо начинаются и плохо заканчиваются в пабе «Уэзерспун» в Хайбери-корнер. Корзинки с цветами на Холлоуэй-роад, студенческие забегаловки над индийскими ресторанами и ряды прикольных магазинов, торгующих латексной одеждой, которая, скорее всего, нравится Патрику.

– В суде все закончилось удачно? – спрашивает Карл, прерывая молчание.

Дом уже рядом, мы поднимаемся по склону холма. Я огорошена его тоном, куда более дружелюбным, чем прежде. Может, он злиться перестал?

– В суде?

– Ну, процесс, ограбление, ты им на этой неделе занималась.

– Я посредине его прервала… – Собственные слова доносятся будто издалека, из-под толщи воды, в которой плывет моя тяжелая голова.

– Так ты свободна на следующей неделе? Будь умницей, удели время Тилли!

Все, погружение закончилось. Выдернутая на поверхность воды, я отплевываюсь и пытаюсь отдышаться. Карл до сих пор злится.

– Пытаешься поставить мне это на вид?

– В последнее время ты очень занята.

– Ты же знаешь, как это важно для меня. Для нас. Пожалуйста, давай без наездов!

– Какие наезды, Элисон? Я попросил быть умницей, и только.

На вершине холма транспортный поток замедляется, потом сворачивает к Арчуэю. Дом. Место, где живет сердце. Я опускаю руку в карман проверить, на месте ли телефон, но удерживаюсь от желания посмотреть, не написал ли Патрик. Я выбираюсь из машины и, старательно растянув губы в улыбке, поворачиваюсь к Матильде. Она берет меня за руку, и мы заходим в дом.

Я моюсь под душем, оттирая следы Патрика. Я стараюсь не думать о том, как настойчив он был, как прижимал мою голову к столу, как под его весом жесткие края столешницы впивались мне в тело. Я ем сэндвич с беконом, который Карл оставил мне на разделочном столе, и прислушиваюсь к шуму, который доносится из сада. Там играет Матильда, пинает листья, носится вокруг лужайки – туда-сюда: «Вперед, папа!» Она как маятник, раскачивающийся между этой реальностью и другой, от которой я до сих пор не получила весточки. А ведь я строго-настрого запретила себе проверять эсэмэски. Я открываю папку с материалами об убийстве, потом закрываю. Почти непреодолим соблазн затеряться в записках по делу, между заявлением и фабулой спрятаться от реальности своей жизни, которую я пускаю под откос, мучая Тилли и Карла. Но, если начну работать сейчас, будет еще хуже, я знаю. Лучше потом.

На ланч приглашены гости, Карл готовит самое лучшее для своих университетских друзей. В духовке шипит баранья нога, сильно пахнет розмарином. Кухня блистает чистотой, что твоя рамка, в которую вот-вот вставят фотографию. Карл уже накрыл на стол: туго свернутые салфетки лежат на мелких тарелках, втиснутых между ножами и вилками. Со стоящей в углу доски стерли расписание рабочей недели – плавание, шопинг, собрания группы Карла. Сейчас аккуратным Матильдиным почерком там написано: «Люблю выходные!» – и нарисованы два держащихся за руки человечка, большой и маленький.

Все лишнее убрано, дверцы буфета закрыты. Я поправляю белые лилии, которые Карл поставил в вазу, но на стол падают комочки желтой пыльцы. Я вытираю их рукавом и поспешно ретируюсь.

Я выхожу к Матильде в сад, восторгаюсь паутиной на черносмородиновом кусте и веточками на падубе – это наверняка гнездо.

– Мам, это же гнездо? Может, там живет малиновка?

– Может.

– Нужно принести сюда еды. Чтобы птичка деток кормила.

– Хорошо, милая. Купим ей арахисовых орешков.

– Только не арахис! Нам в школе рассказывали, что орешки застревают и птички превращаются в шарики жира.

– Фи, какая гадость! Тогда чем их кормить?

– Не знаю. Семечками? Червяками?

– Папу спросим, ладно, солнышко? Может, он знает. Или в Интернете посмотрим.

Карл зовет нас в дом. Гости приехали, он вынимает баранью ногу из духовки. Восхитившись ею, я открываю холодильник, чтобы взять напитки, – мы легко вживаемся в роли, которые исполняем при каждом приходе Дейва и Луизы. Совместные ланчи по выходным у нас начались еще до рождения детей. В дни, когда темнеет рано, мы сидим за столом, набив животы стряпней Карла, и глушим бутылку за бутылкой. Я наливаю сока для Флоры, дочери Дейва и Луизы, затем откупориваю вино.

– Дейв за рулем, а вот я выпью. – Луиза тянется к бокалу, который я только что наполнила.

– Элисон, а ты будешь пить? – спрашивает Карл.

Он накрыл мясо фольгой и сыплет в блюдо чипсы.

– Да, а что? Сегодня же суббота.

– Я думал, после вчерашнего… – До конца договаривать ему незачем.

– Что «после вчерашнего»?

– Что тебе хватит. Ладно, это просто мысли вслух. Не бери в голову.

– А я и не беру. – Я наливаю себе больше, чем хотела. Совиньон блан льется через край.

Заинтригованная, Луиза поворачивает голову набок:

– А что было вчера?

Я вглядываюсь в ее лицо, надеясь, что резкий тон мне померещился.

– Ничего особенного. Вчера была пятница.

– Мама так устала, что уснула в кресле прямо у себя в конторе! Утром нам с папой пришлось за ней ехать. Папа сказал, за ней нужно приглядывать, – вмешивается Матильда.

Я закрываю лицо руками и тру глаза.

– Мама заснула на работе? Значит, она очень сильно устала. Может, вы с Флорой чипсы попробуете? Она наверняка проголодалась. – Луиза вручает Матильде блюдо с чипсами и ведет девочек к двери.

Да, я просто устала. Смертельно устала.

– Так тебе наконец дали убийство? Вот так новость! Ты, наверное, чем-то очень угодила сотруднику судебной канцелярии, раз получила такое дело, – усмехается Дейв.

– Она это упорным трудом заработала и наверняка заслужила. – Луиза обжигает мужа взглядом и поднимает бокал, салютуя мне.

– А что за убийство? Кровь-увечья-расчлененка? Давай поделись с нами пикантными подробностям.

– Дейв, не при детях же… – шипит Луиза.

– Если честно, с материалами я еще толком не ознакомилась. О чем бы там ни шла речь, собираюсь приступить завтра и разобраться. – Я поднимаю бокал, салютуя Луизе, и пью до дна.

– Я думал, мы завтра уедем из города, – удрученно говорит Карл. – Тилли, я же говорил, что мы все вместе куда-нибудь съездим?

– Я хочу в тот замок с лабиринтом! Папочка, ты обещал, что мы вместе съездим! – Матильда выпячивает нижнюю губу: обещанная поездка уплывает из-под носа.

– Сперва надо было у меня спросить… – бормочу я. Поработать можно, когда мы домой приедем, после того как дочка заснет. Замок – это здорово! Тилли будет бегать по лабиринту, я – за ней. Потом мы потеряемся, станем звать на помощь и смеяться-смеяться-смеяться… – Доченька, мы конечно же поедем в замок!

Чем больше мы прикидываемся счастливой семьей, тем убедительнее выглядим со стороны.

Работа Дейва. Работа Лу. Пациенты Карла – никаких имен, лишь общие фразы о еженедельных собраниях новой группы сексоголиков. Дейв и Луиза нервно посмеиваются, а я слушаю вполуха: неинтересно, мне хватает преступлений сексуального характера на службе. Про мое убийство больше не заговаривают. Держа бокал за ножку, я выпиваю одну порцию, потом еще одну – только бы заглушить беспокойные голоса у меня в голове, которые бормочут, что дело об убийстве сложное, готовиться придется долго.

– Как насчет караоке? – предлагаю я.

– Как насчет сыра? Я портвейн купил.

Карл – суперхозяин, домом занимается так, как я в жизни не смогла бы.

– Кому бри? – предлагаю я, отрезая кусок.

– Элисон, смотри, что ты наделала, – говорит Карл. – Ты же поперек отрезала!

Я смотрю на бри, потом на отрезанный кусок. Горло сжимается, я кладу отрезанное обратно на доску и совмещаю куски. Карл тяжело вдыхает, но у меня нет сил с ним разбираться.

– А правда, как насчет караоке?

От пения мне стало бы легче. От хита Адель, например.

– Нам уже скоро ехать, – говорит Дейв. – Да и не рановато ли для караоке?

– Боже, ты всегда такой правильный… Ну и уезжайте! Я и одна спою.

– Не злись, уже почти семь, – напоминает Луиза. – Мы тут не первый час сидим.

Почти семь? Я опять потеряла счет времени. Половину разговоров уже и вспомнить не могу. Я встаю и залпом допиваю вино. Бокал я наклоняю так сильно, что две красные змейки из уголков рта ползут мне на белый топ.

С грохотом опустив бокал на стол, я шествую к двери:

– Ладно, я буду петь караоке, а вы кисните, если хотите. Суббота сегодня или нет?!

Сегодня я в ударе. Девочки, разинув рты, слушают, как я беру высокие ноты в треке «Грозовой перевал». Они в полном восторге. Хитклифф[3] меня точно не пропустил бы. Я скатываюсь в бездну вместе с Адель, не забываю о Принце и его «Маленьком красном корвете», а потом исполняю свой мегахит, «Свет, который никогда не гаснет»[4]. Как-то раз мне сказали, что у меня эта песня звучит «сверхъестественно», как настоящий гвоздь любой программы. «Мой путь»[5] исполнять не стану – закончу концерт собственным путем, заткнув за пояс Моррисси[6]. То есть, возможно, заткнув. Я максимально вытягиваю последнюю ноту и без сил падаю на диван. Где шквал аплодисментов?! Я точно помню, что Карл, Дейв и Луиза завороженно слушали, восторгаясь моим пением.

– …как ты это терпишь. – Луизин голос вспарывает тишину, воцарившуюся после окончания песни.

– Тс! – шипит кто-то, призывая ее молчать.

Они обо мне говорят? Разве я плохо пела? Я откидываюсь на спинку бежевого дивана и закрываю глаза. Дверь хлопает, я вскакиваю, но вскоре снова устраиваюсь на подушках и плотно закрываю глаза.

Я резко просыпаюсь. В доме тишина. Я бреду на кухню и начинаю убирать в раковину грязные тарелки и бокалы. Для гостей Карл выставил хорошие бокалы из толстого стекла, которые выглядят дорого, но при малейшем соприкосновении у них обиваются края. Я переношу в мойку одну партию и возвращаюсь за другой.

Вечер закончился как-то странно. Мне думалось, что идея с караоке понравится всем, а сейчас терзают смутные опасения, что я все испортила. От выпивки мозги набекрень, мысли путаются. Раньше такого не было. Я проношу бокалы мимо кухонной двери, и в коридоре на глаза попадается репродукция с изображением церкви Темпла[7]. Карл подарил ее мне, когда я только стала адвокатом. Помню, я радовалась, что он такой чуткий. А вот мне чуть больше чуткости явно не помешает. Потеря работы сильно ударила по его самоуверенности, хотя он успешно переквалифицировался в психолога и открыл практику психотерапевта. Домохозяином он не собирался быть никогда.

– Не носи их так, я уже просил, – напоминает Карл.

Я вздрагиваю и едва не роняю бокалы. Они ударяются друг о друга и звенят.

– Я просто хотела помочь.

– Не надо. Иди присядь. Если ты что-то разобьешь, я не вынесу.

Спорить бессмысленно. Я смотрю на Карла сквозь челку. На виске у него пульсирует вена, щеки горят. Разрумянившись, он выглядит моложе. На миг я снова вижу Карла-мальчишку с растрепанными темными волосами и улыбающимися глазами. Видение тает вместе с густотой Карловых волос, пока я не остаюсь наедине с реальностью – с раздраженным мужчиной за сорок, седеющим и лысеющим. Но тень воспоминаний остается – в недовольном мужчине просматривается смеющийся мальчишка, – и во мне вспыхивает искра любви.

– Пойду почитаю Матильде.

– Не хочу, чтобы ты ее расстраивала.

– Я не собираюсь ее расстраивать, я просто почитаю ей книжку! – Я очень стараюсь, чтоб мой голос не звучал жалобно. Искра любви тут же потухла.

– Матильда знает, что ты пьяна, и не рада этому.

– Не так я и пьяна. Все в порядке.

– В порядке?! При том что ты разозлила моих друзей настолько, что они не выдержали и уехали пораньше? При том что сегодня утром мне пришлось отскребать тебя от пола твоего кабинета?

– Я сидела в кресле, и не так уж рано они уехали.

– Ты понимаешь, о чем я.

Да, понимаю, но не согласна.

– По-моему, это несправедливо. Дейв и Луиза уехали не из-за меня. Я приглашала их петь караоке.

– Боже, Элисон… Я даже не знаю, с чего начать.

– Это несправедливо!

– Не кричи на меня. Я не намерен разговаривать с тобой, когда ты в таком состоянии.

– Я знаю, что разозлила тебя, и мне очень жаль. Раньше и мы с тобой, и Дейв с Луизой умели веселиться. Не знала, что все мы стали такими занудами. Ну и ладно. Пойду почитаю Тилли.

Не дав Карлу ответить, я выбираюсь из кухни.

Матильда сидит на кровати, читает книгу о Кларисе Бин[8]. Детка моя, хотя и уже шестилетняя.

– Спокойной ночи, мамочка! – бормочет она, обнимая меня. – Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я, укутывая ее цветастым одеялом.

Карл появляется, когда я собираюсь выключить свет, и буквально минуту мы стоим вместе, глядя на нашего ребенка. Я поворачиваюсь к нему и протягиваю руку. Карл замирает, словно думая ее взять. Кисть у него почти расправлена, но в последний момент он отстраняется и сжимает ладонь в кулак.

– Я чай тебе налил. Он в гостиной.

– Спасибо!

Ответ короткий, но Карл уходит, не успеваю я его озвучить. Это начало, маленький, но ход. Не исключено, что Карл делает шаг навстречу, хотя я этого не заслуживаю. Лишь двадцать четыре часа назад я обещала себе, что выпью одну порцию и поеду домой. На миг я погружаюсь в черное отчаяние. Я не могу ограничиться одной порцией. Я не могу как следует заботиться о близких. Я долго смотрю вдаль, терзаясь угрызениями совести, а потом выбрасываю их из головы. Выпив чай, я ложусь в постель, расстроенная и обессилевшая. Неделя была сложная. Засыпаю под тихий плеск воды: Карл моет посуду. По крайней мере, я предлагала помочь.

Глава 3

Когда я просыпаюсь, в доме ни души. Карл и Матильда уехали смотреть замок – так говорится в оставленной мне записке: «Разбудить тебя не удалось. Мы поехали смотреть замок. У тебя же все равно работа. Посуду я домыл». Никаких крестиков внизу – никаких значков поцелуев. Я слишком… Я обещала поехать с ними. Они должны были взять меня с собой. Осознав случившееся, я пытаюсь дозвониться Карлу, но телефон у него отключен. Лежа в постели, я слушаю сообщение его голосовой почты: «В настоящее время я не могу вам ответить. В настоящее время я не могу вам ответить…»

Скорее «не хочу».

Наконец он берет трубку.

– Что же вы меня не разбудили?!

– Я пытался. Ты пошевелилась и послала меня. Я решил, что лучше дать тебе выспаться.

Этого я совсем не помню.

– Я проснулась в одиннадцать. На меня это совсем не похоже.

– Ты выжата как лимон. Прошлая ночь сказывается.

– Жаль, что вы не постарались меня разбудить. Или что не дождались.

– Я старался, Элисон, но ты не просыпалась. Мы уехали в девять. Позднее уже смысла не было.

– Понятно. Что же, мне очень жаль. Я не нарочно. Могу я поговорить с Матильдой?

– Она сейчас играет. Прерывать ее не хочется. Она сильно расстроилась из-за того, что ты с нами не поехала, но сейчас развеялась. Лучше оставь все как есть.

– Не понимаю… Я в жизни так долго не спала. Скажи ей хотя бы, что мне жаль.

– Как получилось, так получилось, – говорит Карл, потом меняет тему разговора так решительно, что я не отваживаюсь спорить: – Ты работой своей занимаешься?

– Сейчас засяду. На ужин жаркое приготовлю.

– Что же, не буду мешать. – Карл отсоединяется, не дав мне попрощаться.

Я перезваниваю, но тут же отменяю вызов, проведя пальцем по экрану. Поговорим позже, за сытным ужином. Я извинюсь перед Тилли и заставлю ее понять, что проспала поездку не нарочно. Я качаю головой, надеваю пижаму и спускаюсь на первый этаж работать.

Два кофе спустя я открываю записки по делу и хлопаю глазами, пытаясь разогнать туман головной боли, поселившейся за правым зрачком. Корона против Мадлен Смит. Центральный уголовный суд. Дело переведено из мирового суда Камберуэлл-грин, ближайшего к месту совершения преступления, богатого жилого района на юге Лондона.

Пищит сотовый, и я тотчас хватаю его, надеясь, что Карл готов помириться.

«Что скажешь о деле?»

Патрик! Волна радости сменяется злостью. Как он смеет писать мне в уик-энд, особенно после того, как мы расстались?! А потом меня осеняет.

«О каком деле?» – пишу я в ответ.

«О деле Мадлен Смит, твоем первом убийстве, так ведь?»

Кажется, об этом деле я Патрику не рассказывала. Мало-помалу меня осеняет, и я просматриваю записки. Вот оно! На последнем листе указаны адвокаты, инструктирующие представителя в суде, «Сондерс и Ко°», фирма Патрика. Я спрашиваю себя, чем заслужила это дело – как далеко зашла, сколько раз у нас было, как сильно, как быстро. Только я знаю, что суть не в этом. С работой Патрик дурака не валяет. Только со мной.

Телефон снова пищит.

«Хм, да, всегда пожалуйста!»

А он строптивый!

«В пятницу я сказала, что между нами все кончено».

Я чувствую себя пятнадцатилетней.

«Помню-помню, но работа есть работа. На след. неделе предвар. встреча. Клиент хочет увидеть тебя в ближайш. время. Я согласую у секретарей».

Конец разговора, но не конец интрижки. О пятнице ни слова, беспокоиться мне не о чем. Трахни Патрик кого-то еще, он наверняка сообщил бы. Хотя мне должно быть по барабану. Я возвращаюсь к своей эсэмэске: «В пятницу я сказала, что между нами все кончено» – и стираю ее. Стираю всю беседу. Может, ради своего брака мне нужно отказаться работать с Патриком? Но дела вроде этого – моя профессиональная мечта. Я просто выполняю свою работу.

Чуть позже я откладываю записки и начинаю готовить ужин. Медленно крошу луковицу. Нож ловит последние солнечные лучи – я поворачиваю лезвие и так и эдак, пуская по стенам и потолку солнечных зайчиков. Этот большой кухонный нож мы получили в подарок ко дню свадьбы. Помню, я тотчас дала монетку дарительнице, своей школьной подруге Сандре. «Не хочу резать любовь на части: мы слишком давно знаем друг друга», – сказала я, а Сандра улыбнулась и спрятала монетку в карман.

Мадлен Смит любовь не просто резала, а рубила, кромсала, неоднократно колола ножом – в своей клапемской спальне нанесла мужу пятнадцать различных повреждений. Смертельными могли оказаться несколько, хотя, согласно фабуле дела, составленной обвинением, наиболее вероятным патологоанатом назвал порез, едва не рассекший яремную вену. На фотографиях места преступления хорошо видны красные пятна на белом постельном белье.

Я мелко рублю еще одну луковицу.

Жаркое поспевает как раз к возвращению Карла и Матильды, но Матильда, едва взглянув на него, заявляет: она голодна, но мясо есть не станет.

– Вчера ты ела барашка, – напоминаю я.

– Сегодня папа рассказал мне, как убивают курочек, и я поняла, что это ужас.

– Но ведь ты не очень любишь овощи, – говорю я.

– Нет, но я не хочу, чтобы зверей убивали.

Я смотрю на Карла: помоги, мол, но тот лишь плечами пожимает.

– Хорошо, милая, я сделаю тебе омлет, но, может, про мясо ты еще раз как следует подумаешь? – предлагаю я.

Матильда кивает.

Я мешаю жаркое и протягиваю ложку Карлу:

– Будешь?

Карл берет ложку, смотрит на жаркое и принюхивается. Скривившись, он возвращает ложку мне:

– Нет, спасибо. Есть что-то не хочется.

– Надо было предупредить… Или ты теперь тоже вегетарианец? – Я отчаянно сдерживаю раздражение.

– Нет, дело не в этом, – отвечает Карл. – Просто пахнет немного…

– Немного что? – Я запрещаю себе злиться.

– Ну, немного… Слушай, не расстраивайся! Ты старалась, и это главное. Что касается новоявленного вегетарианства Тилли, я поддержу любое ее решение. – Карл улыбается дочери: – Будет очень здорово! Мы найдем новые блюда, которые тебе понравятся. – Карл поворачивается к плите и помешивает жаркое. – Попытка не пытка, Элисон, но, может, оставишь готовку мне? Я знаю, что любит Матильда. И омлет ей я лучше сам сделаю.

Я молча снимаю кассероль с огня и чуть сдвигаю крышку. Остынет жаркое – смогу заморозить, потом разогрею его себе на ланч, потом остатки доем. Насыщенный мясной аромат не отпустит меня несколько недель. Из густой подливы выглядывают аккуратные брусочки моркови… Вид отвратительный. И на душе у меня отвратительно. Мое кулинарное детище, даже не подгоревшее, отвергнуто.

Подходит Матильда. Я опускаюсь на колени и обнимаю ее.

– Солнышко, прости, что я сегодня с тобой не поехала, – говорю я тихо, для нее одной, потом глажу по щеке и еще раз обнимаю. Матильда крепко обнимает меня в ответ. Я отстраняюсь и, держа ее за плечи, заглядываю в глаза: – Обещаю тебе, очень скоро мы куда-нибудь съездим. Мы с тобой вдвоем. Куда захочешь, туда и оправимся. Обещаю тебе! Хорошо?

Матильда кивает.

– Обещаю!

Я снова притягиваю ее к себе и обнимаю. Матильда льнет ко мне, утыкается в плечо. Нервный узел внутри больше не кажется невозможно тугим.

Карл смотрит, как я купаю Матильду. Я расчесываю ей волосы, сушу, читаю ей, пою песенки, пока она не засыпает.

– Детей обманывать нельзя. Раз дала слово, сдержи обязательно.

– Так я сдержу.

– Уж постарайся.

– Карл, угрожать мне не нужно. Я очень стараюсь. Как начет поддержки и солидарности?

– Не зли меня, Элисон! Ты не в том положении, чтобы упрекать меня.

Гнев накрывает с головой, но тут же отступает.

– Знаю, знаю, прости меня…

Карл протягивает руку и пальцем гладит меня по щеке. Я перехватываю его ладонь, подношу к губам, а свободную руку кладу ему на затылок: иди, иди ко мне. Мы сейчас поцелуемся…

Карл отстраняется:

– Прости, я не могу.

Он уходит в гостиную и захлопывает дверь. Сначала я жду: вдруг Карл передумает? – Потом возвращаюсь в кабинет и тоже закрываю дверь. Меня отвергли, но я пытаюсь работать – пусть показания и статуты заглушат боль. Везде чувствуется сильный мясной запах.

Позднее, когда я раскладываю остывшее жаркое по маленьким пластиковым контейнерам, на кухню заходит Карл и закрывает за собой дверь.

– Я целый день думал, стоит ли тебе это показывать, – говорит он.

– Что мне стоит показывать?

Почему-то голос Карла заставляет мою руку дрожать, и подлива расплескивается по стенкам контейнера, который я наполняю.

– Ты должна понять, каково нам порой и почему мы так раздражаемся.

– Что именно я должна понять? – Я убираю большую ложку и накрываю контейнер крышкой.

Вместо ответа Карл роется в телефоне. Я тем временем убираю контейнеры в морозилку – ставлю вплотную друг к другу, отодвинув в сторону ополовиненную упаковку зеленого горошка. Сбивая лед по бокам морозилки, я слышу начальные аккорды «Скатываясь в бездну»[9]. Я улыбаюсь: буду про себя подпевать, мысленно делаю вдох и… слышу свое пение. Если это можно назвать пением. Я захлопываю дверцу морозилки и поворачиваюсь к Карлу. Экран сотового он показывает мне молча, в глазах чуть ли не жалость.

Вчера вечером я была восхитительна, я пела, заливалась, как беззаботная птичка. Никто не присоединился ко мне? Ну и пусть. Они не поняли, чего лишились! Я была звездой и на волне музыки неслась прочь от мелкого препирательства, сопровождавшего вторую половину субботы. Сегодня я увидела то, что видели они, – поддатую женщину с размазавшимся макияжем и вылезающим из платья лифчиком Я смотрю на нее в ужасе. Голос душераздирающий: она совершенно не попадает в ноты, которые я так прекрасно брала. Ритм отвратительно сбит, танец – еще отвратительнее. А самое отвратительное – лица гостей, которых она зовет танцевать вместе с собой. Или нет, самое отвратительное в этой записи – приглушенные голоса. Даже смех слышится. Дейв, Луиза…. Господи, неужели и Карл смеется?

– Какого черта ты не остановил меня?

– Я пытался, ты не желала слушать.

– И тогда ты снял видео, на котором я веду себя как полное чмо?

– Я не из вредности, я только хотел, чтобы ты поняла, каково жить с тобой. Не всегда, но, когда ты в таком состоянии, это просто невыносимо.

Я снова смотрю в телефон. Женщина на экране – Элисон, я – успокаиваться явно не намерена. Она ковыляет к дивану и плюхается на него, собираясь петь хит Принца. Гранд-финал вечера – песня группы «Смитс», в отличном исполнении которой я не сомневалась. Получилось, мягко говоря, не очень. Телефон я держу дрожащими холодными руками, лицо заливает краска, под ложечкой сосет от стыда. Я закрываю глаза, но все равно слышу крики и невнятицу, которые вчера казались четким и ладным исполнением. Трясущиеся руки плохо слушаются. Я ставлю видео на паузу и собираюсь его стереть, но Карл забирает у меня телефон.

– Я просто хотела повеселиться, – оправдываюсь я.

– Но расстроила всех окружающих. Разве это веселье? – осведомляется Карл, глядя в пол.

– Я не думала, что кто-то расстроен.

– В этом все дело, Элисон. Ты никогда не думаешь.

Карл уходит с кухни, а я продолжаю раскладывать жаркое по контейнерам. Закончив, я вытираю столы и включаю посудомоечную машину, потом гашу свет и долго стою в темноте. Пусть мерный гул бытовой техники успокоит меня и заглушит мои собственные крики. Пронзительные, как звон битого стекла, они до сих пор звучат у меня в ушах.

Глава 4

Утром Карл готовит Матильде завтрак и собирает ее в школу. Раз не занята в суде, я собиралась отвезти ее сама, но Карл справляется так здорово, что мешать не хочется. Я спускаюсь на кухню выпить кофе.

– Если дашь мне телефон, я могу отвезти его в ремонт, – предлагает Карл. – Возле нашего медцентра есть мастерская.

Изображая беззаботность, я оцениваю риски. Я всегда была осторожна. Предельно осторожна. Сообщения, е-мейлы – все удалялось сразу после прочтения. Главное, вовремя предупредить Патрика.

– Если тебе нетрудно, было бы неплохо, – пожимаю плечами я.

– Трещину нужно убрать, пока не стало еще хуже. Новый телефон тебе покупать точно не захочется.

Я понимаю, что Карл прав, но ханжеский тон здорово раздражает. Раздражение стоит попридержать: Карл же услугу мне оказывает.

– Не забудь сделать резервную копию, а то мало ли что, – предупреждает Карл, садится и ждет, пока я копирую и откатываю данные, вытираю телефон и передаю ему.

– Спасибо, ты очень любезен.

Карл забирает телефон и уходит, Матильда торопливо обнимает меня и оправляется следом.

Едва за ними закрывается дверь, я звоню Патрику в контору, дабы перехватить его, прежде чем он позвонил мне на сотовый. Трубку берет Хлоя Сами, его младший партнер, и соединяет меня с ним.

– Я назначил встречу на завтра, – объявляет Патрик, не дав мне открыть рот.

– Записки я просмотрела. Ничего нового от обвинения нет? – холодно осведомляюсь я. О работе мне с ним говорить нетрудно.

– Пока нет. Но Мадлен нужно с тобой встретиться, вам нужно как-то наладить доверие.

– Ясно.

– Думаю, ты для ее дела подходишь идеально. Ты заставишь присяжных увидеть дело глазами Мадлен. Ты перетянешь их на свою сторону. С юридической точки зрения это непросто, но у тебя получается мастерски. – В Патрике говорит профессионал. Это объективная оценка, а не комплимент, но я аж подрагиваю от удовольствия. – Так, встреча завтра в два, – продолжает он. – В двенадцать жду тебя на вокзале Марилебон. Мадлен сейчас живет у сестры в Беконсфилде.

– Что же ты не сказал мне в пятницу, что будешь инструктировать меня по этому делу?

– Хотел сделать тебе сюрприз. Ладно, мне пора идти, – говорит он.

– Погоди, Патрик! Не звони мне сегодня на сотовый и не пиши, ладно? Он у меня не с собой.

– Мы же только что с тобой поговорили, зачем мне снова выходить на связь? – удивляется он и вешает трубку.

Обидно, конечно, но перезванивать я не стану. Выбросив мысли о Патрике из головы, я берусь за работу.

Понедельник проходит вместе с остатками похмелья и страхом. То есть страх почти проходит. Чувствительное место за правым зрачком напоминает о боли, которую я причинила себе, Тилли и Карлу. «Никогда так больше не поступлю», – думаю я, надеясь, что слова только звучат фальшиво. Я просматриваю бумаги, выделяю, подчеркиваю. Карл привозит Тилли домой, а я так и сижу в пижаме, поглощенная делом Мадлен Смит. В конце дня Карл возвращает мне сотовый, он как новенький.

Во вторник утром я выбираюсь из дома одетая и обутая, вокруг меня скачет Матильда. Когда я завожу ее в школу, против меня сплачиваются мамочки-фитняшки в спортивной экипировке. Качая головой, я отгоняю паранойю. Я улыбаюсь одной, машу другим, здороваюсь с проходящими мимо отцами. Мамочки улыбаются в ответ, потом наклоняют головы поближе друг к другу и снова давай шушукаться: «Явилась не запылилась! Ну надо же, в кои веки! Удосужилась-таки, а то вечно беднягу мужа гоняет». Нет, они не об этом говорят! Зачем им?

Матильда тянет меня за руку, и мы по лестнице спускается к ее классной комнате.

– Удачного дня, солнышко! – Я наклоняюсь и обнимаю Матильду.

– Ты заберешь меня?

– Сегодня тебя заберет папа, у меня встреча.

– Ладно, пока.

Матильда вешает куртку на крючок и направляется к подружкам. Я задерживаюсь и смотрю ей вслед. Девчонки улыбаются, потом теснятся, принимая Матильду в свой круг. Я машу ей, а когда она машет в ответ, быстро выхожу из школы и, опустив голову, пересекаю детскую площадку.

«Главное, Матильде в школе хорошо», – твердит Карл, когда я жалуюсь на других родителей. Потом добавляет: «Со мной они очень любезны». «Уж наверное», – думаю я, но никогда не озвучиваю. «Просто нужно больше стараться», – говорит Карл в завершение. Именно так он выразился сегодня утром, когда проверял Матильдин ранец и подписывал ей книгу для чтения. Я не спорила: вероятно, он прав. «Я заберу ее сегодня, – пообещал Карл. – Последний клиент у меня в два». Что же, мне одной заботой меньше.

Я успеваю как раз к отходу автобуса и устраиваюсь на сиденье между двумя колясками. У ног стоит мой черный портфель, а в нем записки по делу – фотографии и страницы показаний, касающихся злодеяния, в котором за ближайшие месяцы мне предстоит разобраться лучше, чем во всем остальном – в собственных мыслях, в своем браке, в своей материнской никчемности. Жду не дождусь.

Приехав в контору, я здороваюсь с секретарями и выкладываю записки по делу на стол. Усаживаюсь и невидящими глазами смотрю в окно. Пятнадцать лет я работала, чтобы получить свое первое «убийство». Начинала с заурядного – с нетрезвых водителей, с наркозависимых несунов, с воров-рецидивистов в аду Бэлемского суда по делам несовершеннолетних, с жалких педофилов, трясущихся над непристойными детскими фотографиями; с преступлений, катящихся по наклонной от беспомощных горемык к неисправимым, которых даже мне порой хотелось навсегда упечь в тюрьму. На каждом шагу встречались мне неадекватные родители, плодящие детей с неадекватной тягой к алкоголю и наркотикам, обездоленность и отчаяние которых порой выливается во что-то вроде «Отдай телефон! Да, свой гребаный телефон, не то мозги вышибу / ножом пырну / сброшу с моста прямо под поезд».

Одно из любимейших у меня последнее дело об ограблении, доставшееся мне лет десять назад. Слушалось дело в Ноттингеме, многочисленные обвиняемые называли друг друга шантажистами и в итоге получили по пять лет каждый. А вот адвокаты в том процессе подобрались классные – каждый вечер мы напивались в ближайшем к «Трэвелоджу»[10] пабе.

Итак, Мадлен Смит. Я листаю документы, пока не нахожу газетные вырезки с сообщением об убийстве, вскользь упоминающие информационные ограничения: дело находится в производстве. В самой большой статье есть фотография Мадлен, худой блондинки с усталым лицом и запястьями в наручниках, которую ведут двое полицейских.

«Сорокачетырехлетняя Мадлен Смит арестована после того, как ее супруга Эдвина обнаружили зарезанным на супружеском ложе. Эдвин Смит был главой американской управляющей компании „Атера холдингс”. Полицию вызвала уборщица, прибывшая на работу в дом стоимостью 3,5 миллиона фунтов на территории лондонского района Клапем. Согласно источнику, подозреваемая была обнаружена на полу возле трупа мужа и задержанию не сопротивлялась. Трагедия глубоко потрясла соседей. „Она всегда была такой любезной и помогала проводить уличные праздники, которые мы устраиваем каждый год. Поверить не могу, что такое случилось“, – заявил местный житель, просивший не называть его имени».

Я делаю паузу и готовлю себе кофе на кофемашине эспрессо, которую подарила Карлу на прошлое Рождество. Он ни разу ее не использовал, повторяя, что капсулы это очень непрактично.

А вот какие факты в своей краткой сводке предоставило обвинение. В понедельник 17 сентября уборщица обнаруживает Эдвина Смита мертвым, а его жену Мадлен – сидящей на полу рядом с телом. К тому времени Эдвин был мертв около двенадцати часов, смерть наступила из-за кровопотери. На шее и на туловище найдено пятнадцать колотых ран, очевидно нанесенных Эдвину во сне, так как оборонительных повреждений нет, равно как и признаков того, что он пытался остановить атаку или отбиться. Рядом с телом Эдвина валяется двенадцатидюймовый поварской нож, лезвие которого соответствует вышеупомянутым ранам. Кровь убитого пропитывает кровать и половицы, протекает сквозь потолок гостиной этажом ниже. Одежда Мадлен тоже в крови.

Полиция и «скорая» приезжают без промедления, хотя медицинская помощь пострадавшему уже не требуется. Мадлен аресту не сопротивляется, воздерживается от комментариев как сразу, так и впоследствии. Изначально ее отправляют в женскую тюрьму Даунвью, но две недели назад суд принимает прошение освободить ее под залог, и с тех пор она живет у сестры в Беконсфилде в условиях жестких ограничений.

Видимо, мне стоит ждать показаний уборщицы, поли цейских, фельдшеров «скорой помощи», патологоанатома, соседа, который якобы слышал крики, доносящиеся из дома Смитов в ночь гибели Эдвина. Не сомневаюсь, рано или поздно обвинение их предоставит. Так, а чем три недели назад в воскресенье занималась я?

Мы вернулись домой после довольно удачных выходных у моря. По крайней мере, Матильда получила удовольствие, а вот мы с Карлом пререкались и спали на разных сторонах кровати, явно созданной для страстных любовных баталий, а не для жарких ссор из-за неисполненных обещаний.

К запискам Патрик приложил отчет о передвижениях Мадлен в те выходные. По ее словам, домой приезжал Джеймс, их четырнадцатилетний сын, обучающийся в школе-пансионе, и воскресенье они с Эдвином отвезли его на вокзал Лондонский мост, чтобы он сел в поезд и вернулся в школу к вечерней службе. Имя Джеймса также фигурирует в списке свидетелей обвинения, хотя показания он еще не давал.

Мадлен вкратце рассказала солиситорам о себе. Сорокачетырехлетняя, она родилась и выросла в Суррее. Ее отец – дипломат, и в детстве она много путешествовала. Она дипломированный бухгалтер, хотя уже много лет не работает. Матерью она стала в тридцать. Они с Эдвином прожили в счастливом браке почти двадцать лет. О роковой ночи ей сказать нечего. Совершенно нечего.

Приехав на вокзал, я замечаю Патрика раньше, чем он меня. Он стоит у стены, уткнувшись в телефон. При виде него сердце радостно трепещет, и я спотыкаюсь о свою же сумку на колесиках. Патрик отрывает взгляд от телефона и улыбается, по-настоящему, не только губами, но и глазами. Я смеюсь, радуясь тому, что мне рады, и на миг забываю, что мы с ним расстались. Когда приближаюсь вплотную, Патрик касается моей щеки. Я собираюсь поделиться с ним мыслями о деле, но звонит телефон, и он отворачивается, чтобы ответить. По пути на встречу с Мадлен мы почти не разговариваем, хотя Патрик, отвечающий на сообщения, то и дело касается моей ноги. Я заставляю себя отодвинуться: между нами все кончено. Сейчас Патрик, может, и любезен, но в пятницу любезен не был и во многих других случаях тоже.

Беконсфилд – милый спальный пригород, усеянный бутиками и гастробарами. На такси мы едем от вокзала к дому, где сейчас живет наша клиентка, и ждем у закрытых электроворот. Рядом с огромным домом сад кажется маленьким. Дома по соседству столь же огромные, новые, красивые.

Из-за двери выглядывает женщина и внимательно на нас смотрит. Очевидно, удовлетворившись увиденным, она исчезает в доме, и ворота медленно откры ваются. Хрустя гравием, мы идем к парадной двери.

Она распахивается, Патрик переступает порог и пожимает женщине руку:

– Рад встрече, Фрэнсин. Элисон, это Фрэнсин, сестра Мадлен.

Патрик отступает в сторону, и я пожимаю руку хозяйке. Пальцы у нее тонкие, рукопожатие крепкое. Фрэнсин жестом приглашает нас пройти в гостиную. Мадлен сидит там на диване, поджав под себя ноги, и поднимается навстречу нам.

Мадлен очень худая. Густые гладкие волосы блондированы, но корни отросли примерно на дюйм. На шее выпирают вены, на виске бьется жилка. Фрэнсин тоже худая, но более холеная, чем Мадлен: кожа и волосы у нее лоснятся. Фрэнсин нервничает, переступает с ноги на ногу, дергает полы кардигана. Рядом с ними я чувствую себя низкорослой, коренастой, эдакой крестьянкой, попавшей в дом к благородным. Обе сестры одеты в бежевое – в светло-коричневые брюки и серо-желтые кардиганы, явно кашемировые. У Мадлен изысканные украшения – бриллианты в ушах и на пальцах, а на безымянном – массивное кольцо вечности. Я кручу свои колечки из белого золота – помолвочное поворачиваю, чтобы спрятать крошечный бриллиантик, и он впивается мне в кожу.

– О тюрьме говорить не хочу. Это сущий кошмар. – Мадлен теребит кутикулу.

– Мы вытащили вас при первой же возможности, – деликатно напоминает Патрик.

С хрупкой Мадлен нужно разговаривать мягко, тщательно подбирая слова. Я не подозревала, что Патрик способен на такой тон.

– Могу я предложить вам чай? – спрашивает Фрэнсин.

– Да, пожалуйста, – киваю я. – С молоком, но без сахара.

Это занятие может ее успокоить, снимет напряжение, пульсирующее вокруг нее, и мы сумеем разговорить Мадлен.

Фрэнсин бросается прочь из гостиной, и снова севшая Мадлен слегка вытягивает ноги.

– Там постоянно кричали. Я пыталась спать, но не представляю, как можно уснуть среди такого… Это ад, кромешный ад. В полицейском участке мне удавалось уснуть, а там нет. И так пять ночей…

Мадлен замолкает и улыбается сестре, которая возвращается с подносом, на котором – чай, молоко, сахар и три вида печенья.

– Что-нибудь еще принести? – спрашивает Фрэнсин.

– Нет, этого достаточно, – заверяю я, и мы все благодарим ее.

– Я в полном порядке, Фрэнсин. Может, дашь нам поболтать? – Мадлен улыбается сестре, и та наконец уходит, закрыв за собой дверь.

– Что же, начнем. – Патрик отодвигает чайный поднос и выкладывает на журнальный стол папки из своей сумки. Я достаю из своей записки по делу и блокнот. – Давайте я познакомлю вас как следует. Мадлен, это Элисон Вуд, которая будет представлять ваши интересы.

Я киваю Мадлен.

– Элисон занимается адвокатской практикой более пятнадцати лет. Она провела множество сложных дел и в суде короны и в суде второй инстанции, – говорит Патрик, показывая на меня. Такое ощущение, что он описывает кого-то другого. – Она выработает идеальную тактику защиты. Ваши интересы будут поставлены во главу угла.

Мадлен смотрит себе на руки:

– По-моему, тут ничего не поделаешь. Преступление совершила я, и все тут.

– Погодите! Для таких заявлений пока рановато. Сначала давайте получим предварительные сведения.

Вот это Патрик, которого я знаю, – резкий, язвительный. Я рада, что он ее прервал, – плохо, когда клиенты торопятся говорить о преступлении: они должны дожидаться наводящих вопросов.

– Элисон, не объяснишь Мадлен, как события будут развиваться дальше?

– Да, конечно. Ваше дело, Мадлен, перевели из мирового суда в Центральный уголовный суд в Лондоне. Далее состоится слушание о признании вины с рассмотрением обстоятельств дела. Тогда и подадите заявление о признании или о непризнании.

– До этого еще несколько недель, верно?

– Да, слушание назначат в середине ноября. Через пять недель. В настоящий момент обвинением предоставлено очень мало доказательств, но в ближайшее время они появятся. То есть я на это надеюсь.

Я пытаюсь перехватить взгляд Мадлен, но она смотрит себе на руки. Ногти у нее обкусаны до мяса – единственный изъян в безупречной внешности.

Дождавшись кивка Мадлен, я продолжаю:

– До слушания нам нужно изучить доказательства. Если вину вы не признаете, назначат дату судебного разбирательства.

– А если признаю?

– Вам сразу вынесут приговор.

– Вот так я и поступлю.

Мадлен поднимает голову и встречает мой взгляд. Вид у нее спокойный, решительный. Даже слишком. Интересно, что она скрывает?

– Мадлен, настоятельно рекомендую вам не принимать решений, пока мы не изучим все доказательства. Не думаю, что на данном этапе самое правильное – занять принципиальную позицию.

Мадлен упрямо стиснула зубы, но, по крайней мере, слушает меня.

– Я знаю, что́ совершила.

– А вот я пока нет. Правовые аспекты тоже нужно учитывать, так что давайте не будем спешить.

Краем глаза я вижу, что Патрик кивает.

Мадлен встает, идет к окну, потом обратно. На миг мне кажется, что она сядет рядом со мной на мягчайший кожаный диван, но в последний момент она разворачивается и снова идет к окну.

– Напрасно вы под залог меня вытаскивали. Мое место за решеткой.

– Судимостей у вас нет, проблем с законом прежде не возникало, – после небольшой паузы замечает Патрик. – Суд согласился, что опасности вы ни для кого не представляете. Да и защиту в таких условиях строить гораздо проще.

Мадлен вздыхает, но с Патриком не спорит. Она снова усаживается на диван.

– Все разговоры с нами, адвокатами, носят конфиденциальный и доверительный характер. Следовательно, разгласить их содержание нас не заставят. Проблема возникнет в случае, если при встрече с нами вы скажете одно, а во время судебного разбирательства – другое. Возникнет профессиональный конфуз, означающий, что мы не сможем далее представлять ваши интересы. Вы меня понимаете?

– Понимаю, – кивает Мадлен.

Я достаю ручку и блокнот:

– Пожалуйста, расскажите, что случилось в те выходные. Начнем с субботы.

– Выходные мы провели с Джеймсом. Он приехал поездом в Лондон еще в пятницу вечером. Для субботнего ланча я приготовила сырные тосты, а ужинали мы в мясном ресторане в Клапем-коммон. Потом Джеймс отправился на вечеринку в Бэлем, которую устроил его школьный приятель, а мы с Эдвином на такси домой. – Мадлен делает паузу, чтобы перевести дыхание. Я записываю услышанное и кивком прошу ее продолжать. – Мы посмотрели фильм и легли спать.

– Какой фильм? – уточняю я.

– Это имеет значение? – Мадлен пожимает плечами. – «Славные парни»[11]. Эдвину такие нравятся. – Осознав сказанное, она вскидывает голову: – Нравились. – Мадлен прижимает ладони ко лбу, делает глубокий вдох, потом выдох. – После этого мы легли спать. Джеймс вернулся около одиннадцати. То есть я так думаю, потому что очень устала и не слышала.

Я открываю рот, чтобы удивиться, – подростку позволяют разгуливать по Лондону в столь поздний час, – но прикусываю язык. Сейчас это в порядке вещей.

– Джеймс часто ходит на поздние вечеринки?

– Ходит, когда их устраивают. Насчет «часто» трудно сказать. Он то ходит, то нет – за ним не уследишь.

Матильде, когда подрастет, поздние вечеринки не светят. Не пущу. Ни за что не пущу!

– В воскресенье мы встали поздно. Я поджарила курицу, – продолжает Мадлен. – Потом мы отвезли Джеймса на вокзал Лондонский мост. Когда вернулись домой, Эдвин заявил, что хочет со мной поговорить. Он сказал, что уходит от меня.

Ручка едва не выскальзывает из пальцев: такого расклада я не ожидала.

На языке вертится вопрос, но Мадлен рассказывает дальше:

– Я выпила почти целую бутылку джина и отключилась. Разбудили меня крики уборщицы. Подняв голову, я увидела, что Эдвин мертв, а у моих ног лежит нож. – Мадлен говорит так тихо, что я едва слышу. – Я не хотела… Не помню, как у меня получилось. Простите…

Мадлен бледна, но к концу рассказа на щеках у нее появляется тусклый румянец.

– Пожалуйста, расскажите мне о Джеймсе, – прошу я мягче мягкого. Думаю, проще начать с этого, а потом перейти к ее отношениям с Эдвином.

Румянец сходит, лицо расслабляется.

– Что вы хотели бы знать?

– Какой он? Нравится ли ему в школе? Давно он учится в пансионе?

– В пансионе Джеймс второй год. Уехал перед самым тринадцатилетием. Говорит, ему очень нравится.

– А вам без него не трудно?

– Сначала было трудно, но к такому привыкаешь. Ездить туда-сюда каждый день было бы тяжеловато. Джеймс так поздно возвращался домой. Он и спортом много занимался… Не то чтобы я тяготилась его присутствием… Эдвин думал… – Мадлен осекается.

– Что думал Эдвин? – уточняю я тихо, чтобы не напугать.

– Эдвин думал, что Джеймсу будет очень полезно опериться. Еще он думал, что я чрезмерно опекаю сына, что Джеймсу нужно учиться самостоятельности.

– Вы соглашались с Эдвином?

Плечи расправлены, подбородок приподнят – так Мадлен реагирует на вопрос.

– Разумеется соглашалась. Эдвин был абсолютно прав. Он знает, как растить мальчиков. То есть знал.

– Понятно. Вы сказали, Джеймсу нравится школа. Что ему нравится больше всего?

– Спорт конечно же. А еще там царит порядок. Джеймс любит порядок. Ему нравилось, когда жизнь шла своим чередом, когда я держала себя в руках, когда мы вовремя ужинали, и так далее.

Я делаю запись.

– Получается, временами вы не держали себя в руках?

– Постоянно держать себя в руках не удается никому. Я порой не справлялась… – Мадлен судорожно стискивает руки. – Вот еще одна причина того, почему Эдвин хотел отправить сына в пансион. Это разгрузило бы меня, и мы получали бы больше удовольствия от встреч.

Я записываю ее ответ.

– Как вы отнеслись к желанию мужа?

– Опять-таки Эдвин, наверное, был прав. Я вечно как белка в колесе. За всем следить непросто. – У Мадлен дрожит голос.

– За чем вам приходится следить? Чем вы заняты? – Я старательно сдерживаю эмоции.

– Помимо спортзала, пилатеса и сбора средств для галереи? Я стараюсь заниматься собой. Эдвин не позволил бы… – Мадлен снова не договаривает.

Я дергаю пояс юбки, чувствуя, как она впивается мне в бок. На пилатес времени хронически не хватает – вот в чем проблема моей семейной жизни. Я перечитываю свои записи. Пора закрутить гайки.

– Мадлен, расскажите, как складывались ваши отношения с Эдвином в последнее время?

– Что именно вы хотите знать?

– Вы ладили? Много времени проводили друг с другом? Эдвин часто бывал в отъезде? Такие вещи.

– Разумеется, он часто бывал в отъезде. Он каждую неделю летал в Нью-Йорк.

– Каждую неделю? В самом деле часто, – говорю я.

– Так вы не знаете, как работают в Сити? Для топ-менеджеров это совершенно в порядке вещей, – ледяным тоном заявляет Мадлен, выпрямившись.

Замерзнув, я плотнее запахиваю жакет костюма от «Хоббс». Пусть он не от кутюр, зато куплен на свои кровные. Зубы Мадлен показывает мне впервые, и я представляю ее с ножом в руках, склонившейся над бездвижным телом мужа. Тут она вздыхает, сутулится, и страшный образ тает.

– Чем вы занимались в отсутствии мужа? – спрашиваю я.

– Тем, о чем я вам уже рассказывала. Я собиралась провести благотворительный обед в пользу галереи, а это дело хлопотное, – поясняет Мадлен.

– Какой галереи?

– «Фитцгерберт» в Челси. Правительство им почти не помогает, вот и приходится рассчитывать на спонсоров. Такие мероприятия очень важны.

– Галереям помогать интереснее, чем людям? – спрашиваю я, не сдержавшись.

– По-моему, это к делу не относится, – вмешивается Патрик.

Я улыбаюсь ему, потом Мадлен:

– Просто хочу получить максимально полное представление. Мадлен, если исключить роковой уик-энд, вы назвали бы свои отношения с Эдвином хорошими?

– Мне так казалось. Поэтому меня шокировало его желание развестись. – Мадлен нервно переплетает пальцы и не сводит с них глаз.

– Как думаете, почему он так поступил?

– Я не знаю! – Мадлен закрывает лицо руками, опускает голову и начинает всхлипывать.

Хочется спросить, не завел ли Эдвин интрижку, но она продолжает плакать – громкие, душераздирающие всхлипы доносятся будто из самого сердца.

– Эдвин погиб, погиб, и я не знаю, серьезно он говорил или мы могли все исправить. Это я виновата, я, только я…

Неловко даже Патрику – он ерзает в кресле и будто хочет обнять Мадлен, но в итоге поправляет документы и переклеивает стикеры, упорно не поднимая головы.

В гостиную без стука врывается сестра Мадлен.

– Вам лучше уйти! – заявляет Фрэнсин. – Видите, она больше не может.

– У нас есть еще несколько вопросов, – говорю я чисто для проформы, не сомневаясь, что нас выставят.

– А мне все равно! Зададите их в следующий раз. На сегодня хватит.

Я убираю блокнот в сумку и встаю. Патрик делает то же самое.

– В скором времени мы приедем снова – на следующей неделе. Для защиты Мадлен нам очень важно иметь полное представление о случившемся и о том, что тем событиям предшествовало.

– Хорошо. Очень хорошо, но не сегодня. На сегодня хватит. Теперь мне несколько часов ее успокаивать, а времени нет. – Фрэнсин кладет руку сестре на плечо и легонько встряхивает: – Тс, Мадлен! Скоро дети вернутся.

Мы с Патриком уходим, уже у ворот вызываем такси, в молчании добираемся до вокзала и едва успеваем на лондонский поезд.

Глава 5

– Я, пожалуй, выпью. Ты будешь? Джин?

Я киваю, Патрик уходит искать вагон-ресторан. Чувствую себя опустошенной, в ушах звенят всхлипы Мадлен. Мы провели с ней только полтора часа, а кажется, что куда больше.

Тилли уже отучилась и сейчас бежит к Карлу, который болтает с другими родителями. Может, они отправятся в кафе выпить горячего шоколада. Или, может, кто-то из подружек пригласит Тилли к себе поиграть, тогда Карл будет пить чай на кухне с подружкиной мамой, а девчонки – играть в переодевания. Я чувствую запах шелковистых Матильдиных волос и тепло ее макушки, а в следующий миг сердце екает от испуга: Матильда исчезает, возвращается Патрик с джином. Я делаю большой глоток, алкоголем изгоняя страх. День получился тяжелый, только и всего.

Патрик подается вперед, кладет руку мне между ног и шепчет на ухо:

– Туалет тут рядом. В вагоне больше никого нет.

Знаю, что нужно возразить, напомнить, что мы с ним расстались. Я молча смотрю на него, чувствуя, что ладонь прожигает насквозь. Я вливаю в себя остаток джина и иду за ним, в последний момент схватив сумочку.

Патрик запирает дверь туалета и поворачивается ко мне. Затаив дыхание, я жду, что он сейчас поцелует, притянет меня к себе, нежно коснется моей щеки, как уже касался сегодня. Из-за эмоций Мадлен нервы на пределе, но это гарантированный способ успокоиться. Какое-то мгновение мы смотрим друг на друга – глаза в глаза. Потом его ладонь проскальзывает за тугой пояс моей юбки прямо в трусики, и напряжение отпускает.

Я вздыхаю, а Патрик осторожно ставит меня на колени и расстегивает ширинку. Ничего похожего на «ты – мне, я – тебе». Стараясь не залезть в лужицу мочи, я подбираюсь к нему и обхватываю его ладонью. Свободной рукой я держусь за раковину, к которой он прислонился. Он притягивает мою голову еще ближе, и я закрываю глаза.

Патрик кончает, я споласкиваю рот и сплевываю в раковину. Я устала и в зеркале вижу, что в уголках глаз тушь размазалась, а помады и след простыл. Тревоги возвращаются, как только отлетает кайф. Недовольство отражается в лице женщины, которая ждет у туалета с маленьким ребенком. Когда мы проходим на свои места, она тихонько цокает языком. В суете я забываю сумочку. Женщина окликает меня и отдает сумку, вытянув руку, словно ей противно со мной общаться.

Сумку я беру, не поднимая головы, чтобы не видеть лица женщины. Патрик садится на место и сразу утыкается в свой «блэкберри», отдаляясь от меня с каждым нажатием на клавиши. Я смотрю в окно, стараясь не думать о том, что где-то рядом воняет старой мочой. В лужу на полу туалета я точно не влезла. Но вот я нюхаю уголок сумочки, трогаю его пальцем и брезгливо одергиваю руку. Сырой. Колени я защитила, не подумав о сумке «Малберри», которую купила на гонорар с первого большого процесса. Увидев, чем я занята, Патрик морщится, потом возвращается к своим е-мейлам.

Телефон звонит, когда я перекладываю последние вещи из вонючей сумки в сумку на колесиках. На экране название Матильдиной школы, и у меня сердце екает. Прежде чем ответить, я выпрямляю спину, мысленно переключаясь с Патрика к домашним обязанностям. Едва дав мне поздороваться, учительница сообщает, что я опоздала в школу за Матильдой.

– Сегодня ее должен был забрать Карл. Мы так условились. – Я стараюсь говорить спокойно, по-деловому, совсем как учительница на другом конце линии.

– Ваш супруг утверждает обратное. Говорит, Матильду должны были забрать вы.

– Мне он сказал, что последний клиент у него в два. – Я паникую все сильнее.

– Если честно, миссис Бейли, мне все равно, кто кому что сказал. Сейчас пять минут пятого, и Матильду не забрали. До шестнадцати сорока пяти девочка может ждать в продленке, но я должна понять, кто и когда ее заберет.

Я выглядываю в окно. Поезд приближается к Марилебону, но еще нужно добраться от вокзала в Хайгейт.

– А с мужем моим вы связаться не можете?

– У него телефон отключен.

– Я приеду, как только смогу. Просто сейчас я в поезде.

– Ждем вас в шестнадцать сорок пять.

Поставив мне условие, учительница обрывает связь.

Пульс подскакивает, от паники сжимается горло.

Бедная Тилли ждет в школе одна. Я же была уверена… Какая сейчас разница, мне просто нужно успеть в школу. Достав из сумки зеркало, я убеждаюсь, что следов Патрика на лице не осталось.

– В чем дело? – Патрик не сразу, но отрывается от экрана «блэкберри».

– Я думала, Матильду забрали из школы, а ее не забрали. Мне нужно срочно за ней.

– А-а… ничего страшного.

Патрик снова утыкается в свой смартфон. Матильда его явно не интересует. Я уже собираюсь возмутиться, но прикусываю язык – что толку?

Вдруг он снова поднимает голову:

– Так по возвращении мы не сможем как следует поговорить о деле?

– Боюсь, что так. Я должна забрать дочь.

– Неужели больше некому? – раздраженно осведомляется он.

– Боюсь, что некому. Отцу Матильды они дозвониться не могут, поэтому забирать мне.

С тех пор как мы вернулись на свои места, в глазах Патрика впервые читается интерес.

– А ты звонить ему пробовала?

Я качаю головой, набираю номер Карла и… попадаю прямиком на голосовую почту.

– Телефон отключен. В школе сказали то же самое. Звонить бесполезно: при пациенте Карл трубку не возьмет.

Я снова принимаюсь спасать, что можно, из мокрой сумки.

– Нам нужно поговорить о деле. Это важнее, чем играть в няньку. Пусть муж твой этим занимается. Разыщи его! Позвони ему снова.

Я звоню Карлу во второй раз и снова попадаю на голосовую почту.

– Говорила же я тебе! И я не играю в няньку, Патрик, я забочусь о дочери. Мне нужно ее забрать.

Вытащив из сумки «Малберри» все, я сворачиваю ее и запихиваю на багажную полку. Если кому-то понравится, пусть берут на здоровье.

Поезд приближается к вокзалу, я беру пальто и направляюсь к двери, готовясь выйти в Паддингтоне:

– Я тебе позвоню.

Патрик больше не спорит. Изменившись в лице, он касается моей руки. Я руку отдергиваю: слишком беспокоюсь о Матильде, чтобы радоваться его ласке.

– Нам придется наложить финансовое наказание. Штраф составит двадцать фунтов.

Учительница – миссис Адамс, я почти уверена, что ее зовут миссис Адамс, – делает запись в ноутбуке и захлопывает его, стуча ногтями с красным лаком по его крышке. Закусив губу, я четко осознаю, что, если бы не старалась фигурировать в «блэкберри» Патрика, не удостоилась бы записи в этом ноутбуке.

– Простите, у меня была важная встреча за пределами города. И я была уверена, что Матильду вовремя заберет мой супруг.

– Вчера он предупредил нас, что Матильду заберете вы. Она так обрадовалась, что вы приедете за ней в школу.

«В кои веки» учительница не озвучивает, но ей и не нужно. Я старательно не обращаю на это внимания.

– Извините, я, наверное, неправильно его поняла. Ничего страшного, бывает. Но сейчас я здесь. Пошли домой, Матильда!

Я тянусь за дочкиным ранцем.

– Двадцать фунтов нужно уплатить сейчас.

Учительница встает между мной и Матильдой – эдакий барьер из серого трикотажа загораживает меня от дочери. А если обратиться к ней менее официально, может, это поможет?

– Миссис Адамс, я еще раз извиняюсь за опоздание. К сожалению, двадцати фунтов у меня с собой нет – остатки наличности я потратила на такси, чтобы скорее добраться сюда с вокзала. Вы назначили время, и я едва успела. Деньги мы принесем завтра. Пожалуйста, миссис Адамс…

– Мисс, а не миссис! – резко перебивают меня.

– Мисс Адамс. Простите. Деньги будут завтра. Пошли, Матильда!

Я делаю шаг в сторону и тянусь к дочери. Серый барьер тоже двигается с удивительным проворством для такой ширины.

– Андерсон. Моя фамилия Андерсон. Я отвечаю за группу продленного дня и слежу за пунктуальностью родителей. Завтра штраф составит тридцать фунтов.

Порозовев, учительница вскидывает подбородок. Похоже, стычка со мной – гвоздь ее сегодняшней программы.

Я смотрю на часы: мы препираемся уже минут десять. За это с меня тоже оштрафуют?

– Мисс Андерсон, завтра утром я принесу двадцать фунтов. Наличными. В конверте. Ваше имя на нем напишу. Простите за доставленные неудобства, но сейчас я заберу дочь домой.

Раз – и я протаскиваю Матильду в брешь между стеной и мисс Андерсон. Опустив голову, Матильда бросается ко мне в тот самый момент, когда учительница делает выпад в сторону, чтобы ее перехватить. Мой взгляд учительница встречает совершенно спокойно, а в следующий миг я вывожу из школы и дочь, и сумку на колесиках. Мисс Андерсон что-то бормочет мне вслед про завтрашний день, но с меня хватит. Прочь от здания школы, быстрее за ворота, пока меня не притянуло обратно под злой взгляд учительницы! Останавливаюсь я, лишь свернув за угол.

Я притягиваю Матильду к себе и обнимаю:

– Прости, милая, я боялась, что она никогда нас не отпустит.

– Она так злилась! – шепчет мне в плечо Матильда с восторгом и страхом.

– Знаю, знаю, прости! Пошли, конфет купим. Нужно какое-то лекарство от шока…

Матильда смеется, и в первом попавшемся магазине я покупаю ей две упаковки желейных «Миллионс» и чупа-чупс.

Мы медленно спускаемся по холму к Арчуэю. Лондонский горизонт плывет перед глазами, силуэт Шарда[12] вспарывает туман, который я отказываюсь считать слезами. По крайней мере, Матильда довольна и с удовольствием уплетает конфеты. Я вытираю глаза рукавом. Таскать за собой сумку на колесиках надоело до ужаса – бросить бы ее в ближайшую урну, запихнуть и примять, чтобы утонула в море оберток от бургеров и пакетиков с собачьим дерьмом. Это же ярмо по-современному, отличительный знак барристеров, кочующих по уголовным судам на юго-востоке. Я снова вытираю лицо рукавом, слезы наконец отступают.

– Такое больше не повторится! – обещаю я, опускаясь на колени рядом с дочкой.

Матильда обдумывает услышанное и улыбается.

– Ты же не нарочно, – говорит она. – Значит, ничего страшного.

Я улыбаюсь ей в ответ, и она меня обнимает. Остаток пути мы идем молча под скрип колес моей сумки и хруст Матильдиных конфет.

– Я даже злиться на тебя больше не могу. С этим нужно заканчивать. Ты должна стать организованнее. – Голос Карл не повышает. Ему и не нужно.

– Наверное, я дни спутала. Ты же вроде сказал…

– Ты же знаешь, что по вторникам я допоздна с пациентами. – Карл качает головой и поворачивается к томатному соусу на плите.

– Наверное, я напутала, – повторяю я, потому что сказать больше нечего.

– Да, наверное. А потом взяла и накупила Матильде конфет. Ужинать теперь она не будет.

Я жду продолжения упреков, но Карл наливает в кастрюлю воды из чайника и кладет две горсти макарон. Когда он принимается натирать пармезан, я тихонько выбираюсь из кухни. Молчание хуже любых упреков. Нужно исправляться.

Глава 6

Прошла неделя. Октябрь в самом разгаре, как и процесс в Бэзилдонском суде короны, на котором я защищаю футболиста среднего пошиба, обвиненного в незаконных половых сношениях с несовершеннолетней. Можно с полной уверенностью сказать, что процесс получился не слишком успешным, подсудимый вел себя отвратительно, и, даже будучи его представителем, я рада, что ему дали пять лет. После оглашения приговора я навещаю его в изоляторе.

Дожидаясь у двери, я проверяю электронную почту. Спам, спам, новости по разным судебным процессам, сообщение от Патрика. От Патрика! Я открываю письмо с бешено бьющимся сердцем. На прошлой неделе мы виделись только раз, вечером четверга у него в квартире. Патрик эсэмэской спросил, свободна ли я, и позвал к себе. Когда я приехала, уже смеркалось, а потом лежала рядом с ним, смотрела, как темнеет за закрытым жалюзи окном, и слушала, как Боб Дилан поет о том, что не стоит думать дважды[13]. Вместе с ним, рядом с ним было так хорошо…

«След встреча с Мадлен Смит назначена на среду. Потом нужно поговорить о деле. Разберись с яслями».

Я морщусь сотовому. Мы язвим и пререкаемся, словно вечера четверга в помине не было. Тогда он дышал мне в макушку, наши сердца бились в унисон, мы поцеловались, когда кончили. «Редкостный вечер», – сказал тогда Патрик. Идиллия. Я даже вздохнуть боялась, чтобы ее не нарушить. Когда одевалась, Патрик смотрел в телефон и едва поднял голову, чтобы попрощаться, хотя я пыталась его поцеловать.

– Мисс, мисс, вы к кому? – Приглушенный голос из переговорного устройства возвращает меня к реальности.

– К Питеру Ройлу.

– Понятно.

Встречу приятной не назовешь, как я и ожидала. Ройл, взбешенный пятилетним сроком, не вынимает изо рта сигарету. Отдельные спортсмены сохраняют форму даже за решеткой, но, по-моему, это не про самовлюбленного, испорченного Ройла. Основной нападающий «Бэзилдон Юнайтед», он привык к подхалимажу на футбольном поле и обожанию вне его (в тех редких случаях, когда он соблаговолял появляться на работе в автомастерской). Разумеется, он совершенно не готов принять реальность того, что закон запрещает вольничать с пятнадцатилетней девочкой, даже если она согласна. Нельзя подбивать под нее клинья, склоняя к сексу. Однажды Питер так настойчиво добивался минета, что девчонка нажаловалась маме, а та обратилась в полицию. Я объясняю, что особых оснований обжаловать признание виновным и меру наказания нет, но обещаю еще раз внимательно изучить обстоятельства дела и сообщить ему результат. Ройл отказывается пожать мне руку, и я очень рада сесть в поезд, который увезет меня в Лондон.

Поезд движется по востоку города, промышленные районы сменяются рядами домов-близнецов с садами, спускающимися к железной дороге. Насыпи завалены хламом, пустыми банками, брошенной одеждой. Старые пакеты качаются на низкорослых деревьях, словно ведьмины трусы. Интересно, кто-нибудь перелезает через ограду, чтобы потрахаться на травке у насыпи – ненадолго отрешиться от рутины и закайфовать под ритм поезда 22.08 сообщением Бэзилдон – Фенчерч-стрит. Ту станцию я помню по лондонской версии «Монополии». Я-то хоть из тюрьмы выбралась, Питеру Ройлу повезло меньше. Как ни стараюсь, ни капли сочувствия к нему у меня нет. Он получил по заслугам. Надеюсь, это хоть немного утешит пострадавшую и ее семью.

К делу Мадлен вернусь с удовольствием. Я закрываю глаза и прислоняюсь к колючей обшивке сиденья. Перед мысленным взором мелькает Патрик, за спиной у него хмурится Карл. Два образа сливаются воедино – я забываюсь беспокойным сном и резко просыпаюсь, когда поезд прибывает на Фенчерч-стрит.

Два дня спустя мы с Патриком встречаемся на вокзале Марилебон и вместе садимся в поезд. Похоже, разговаривать ему не хочется, и после пары неудачных попыток завязать беседу я оставляю его в покое.

– Нам нужно больше узнать о ее отношениях с мужем, – говорит Патрик, пока мы дожидаемся открытия тяжелых металлических ворот.

– Журналисты сдались, – говорит Фрэнсин, впуская нас через парадную дверь. – Я думала, это никогда не случится, но она из дома не выходит, и ловить им нечего. – Фрэнсин показывает на сестру, которая смущенно стоит у двери между холлом и кухней. – Я вас оставлю. Но не расстраивайте ее, как в прошлый раз. Сил у нее немного.

С этим я согласна. Если Фрэнсин – яркий оригинал, то Мадлен – бледная, выцветшая копия. Еще чуть-чуть, и она окончательно исчезнет из вида, как кровь ее мужа, пятна которой наверняка свели с ковра в спальне.

Мы сидим на кухне у Фрэнсин, которая куда опрятнее моей, все баночки и полотенца на ней зеленоватые, как нильская вода. Волосы у Мадлен сегодня кажутся холенее, чем при нашей последней встрече: отросшие корни осветлены, затонированы в оттенок медовой карамели. Я убираю выбившиеся пряди за ухо. Патрик усаживается у самого конца стола, мы оба открываем синие блокноты.

– Слушание о признании вины с рассмотрением обстоятельств дела состоится через месяц, – объявляю я. – При обычных обстоятельствах вы могли бы подать заявление об отрицании вины, но в этом случае…

– Я хочу признать себя виновной, – перебивает меня Мадлен, изменившись в лице, но говорит так тихо, что я едва слышу. – Хочу покончить со всем этим.

– Я поняла вас, Мадлен, но сначала нужно рассмотреть все варианты. – В сравнении с ее шепотом мой голос звучит резко.

– Вариантов лишь два – признаться или отрицать вину. Я выбираю первый. Я его зарезала, и рассматривать тут нечего. – Мадлен повышает голос и стучит кулаком по столу.

– На данном этапе есть и третий вариант – не подавать никакого заявления. Учесть нужно очень многое. Пока обвинение предоставило только краткую сводку дела. Часть бонусов вы потеряете…

– Каких еще бонусов? – Мадлен пристально на меня смотрит.

– Если признать вину на первом же слушании, вы получите меньший срок, но в данной ситуации советую запастись терпением до тех пор, пока нам не предоставят больше информации, – говорю я.

– Мне все равно дадут пожизненное, так что разницы нет.

– Разница есть. Пожизненное лишение свободы может иметь разные условия. Чтобы смягчить наказание, мы должны получить всю информацию. Я считаю, вам не стоит подавать заявление на СПВ.

– Куда, простите? – переспрашивает Мадлен.

– На слушание о признании вины, о котором я говорила. Предлагаю ничего не подавать, чтобы получить больше материалов от обвинения, свидетельские показания, данные судебной экспертизы. Еще мы с вами могли бы лучше разобраться в причинах случившегося.

– Вполне разумно, – кивает Мадлен. – Но в итоге мне таки придется признать вину.

– Давайте посмотрим, что к чему. В прошлый раз мы начали говорить о ваших отношениях с Эдвином. – Я стараюсь быть предельно спокойной, чтобы не напугать ее. – Чтобы правильно выстроить линию защиты, мне важно понять динамику ваших отношений.

– Какая сейчас разница? Эдвин мертв. Я его убила, – заявляет Мадлен, закрыв лицо руками.

Фрэнсин открывает дверь кухни, заходит и встает рядом с сестрой. Потом смотрит на меня, будто спрашивая разрешения остаться, и я киваю. Вдруг в ее присутствии Мадлен будет спокойнее?

– Я должна иметь полную ясность. Моя работа – защищать вас, выработать самую лучшую тактику, а это возможно лишь при условии, что вы расскажете мне все.

Мадлен делает глубокий судорожный вдох и расправляет плечи. Фрэнсин усаживается рядом с ней напротив меня и кладет руку ей на плечо.

– Хотите, чтобы Фрэнсин присутствовала при нашем разговоре?

Мадлен качает головой, а через несколько секунд кивает.

– В прошлый раз вы сказали: последние слова мужа, которые вам запомнились, – о желании уйти от вас. Это так?

Еще один кивок.

– Насколько я поняла, для вас это было совершенно неожиданно.

– Да, у нас были легкие и тяжелые периоды, но я никогда не думала, что мы расстанемся. Я никогда не думала, что он меня отпустит. – Плакать Мадлен перестала, но говорит очень тихо.

– Давайте вернемся к началу ваших отношений. Где вы познакомились?

Мадлен улыбается и смотрит мне за плечо в видимую ей одной даль:

– Он был таким красивым. Я тоже, хотите – верьте, хотите – нет. Нас даже называли золотой парочкой. Все хотели с нами дружить, мол, вдруг и им достанется кусочек счастья. По крайней мере, так они говорили. Ты помнишь это, Фрэнсин? Помнишь первые два года?

– Да, конечно, – кивает она. – Вы оба были такими счастливыми.

Голос Фрэнсин счастливым не назовешь. Я смотрю на нее, но лицо бесстрастное, без признаков горечи, окрасившей ее ответ.

– Да, очень счастливыми. Встретились мы в колледже. Я была на год старше, но это ничего не меняло. Знакомству я очень обрадовалась. Словно молния вспыхнула – Эдвин вошел в бар, и все, наши души слились. Я жила за территорией кампуса на съемной квартире с подругами. Эдвин переехал ко мне через несколько дней после первой встречи, и с тех пор мы были неразлучны.

– Звучит очень романтично, – говорю я, делая отметку в блокноте.

Нас с Карлом кто-нибудь называл золотой парочкой? Очень сомневаюсь. Но когда-то мы были очень счастливы. Едва разменяв третий десяток, мы не знали проблем, по выходным не вылезали из койки и не брезговали дешевым вином – пили все, что горит. Встречались мы в барах вокруг Ватерлоо и особенно любили кубинский, пока не посетили Гавану и не попробовали настоящий ром. В тот отпуск мы трахались ежедневно, но однажды заснули на пляже и были искусаны москитами так, что прикоснуться было больно. Секс тогда прекратился, но мы много смеялись, а сейчас даже не улыбаемся друг другу.

– Эдвин не уставал меня баловать – дарил подарки, то и дело признавался в любви. Мы переехали в крохотную квартирку – только он и я. Большего нам и не требовалось. Чудесная была пора… – Мадлен продолжает улыбаться.

– Но ты тогда сменила направление, помнишь? – вмешивается Фрэнсин.

Мадлен кривит губы – интересно, что означает сия гримаса?

– Да, да, мне вообще не стоило изучать юриспруденцию. Для меня это слишком: просиживать целыми днями в библиотеке не хотелось.

– Куда вы перевелись? – спрашиваю я.

Позиция Мадлен понятна: помню студентов юрфака нашего колледжа, странных кротовидных существ, подслеповато щурившихся на утреннее солнце после ночи, проведенной за штудированием судебных отчетов. Сама я получила диплом историка, а юриспруденцию изучала на курсах переподготовки. Я утверждала, что знание истории помогает лучше разобраться в законах, а сама боялась, что другие юристы куда компетентнее меня.

– На бухгалтерский учет. Учиться было тоже непросто, но хоть библиотечной работы меньше. К тому же Эдвин считал, что пользы будет больше. Мол, профессия очень ценная.

– В сравнении с профессией юриста? – Изумление мне сдержать не удается.

– Он не считал, что мне по силам стать хорошим юристом. Говорил, я слишком тихая. Не люблю стычки и противоборство. Никогда не любила.

– А бухучет вам нравился?

– В общем, да. Работать приходилось, но мне было проще. Я больше времени проводила дома. Когда Эдвин не работал, мы не расставались.

– А что изучал он?

– Экономику. Эдвин всегда стремился работать в финансовой сфере. Большинство студентов о будущем особенно не задумываются, а Эдвин твердо знал, чего хочет. Это было одной из лучших его черт. – Мадлен снова улыбается.

Я смотрю на Фрэнсин, но у той совершенно непроницаемое лицо.

– Фрэнсин, а вы с ним ладили?

Мой вопрос застает ее врасплох – отвечает Фрэнсин не сразу:

– Да, да мы неплохо ладили. Мы с мужем в ту пору жили в Сингапуре. Мэдди нам писала письма – сначала обычные, потом электронные. Присылала фотографии. Много фотографий. Так мы познакомились с Эдвином. Так мы видели, как они счастливы.

Я делаю очередную запись.

– Эти фотографии сохранились?

– Да, – отвечает Фрэнсин, явно удивленная моим вопросом.

– Можно нам на них взглянуть? – спрашиваю я.

– При чем тут эти фотографии? – Голос Мадлен звенит от раздражения, и я поворачиваюсь к ней.

– Они помогут мне понять, какими вы с супругом были в молодости. Когда вы поженились?

– Девятнадцать лет назад. В этом году была бы наша двадцатая годовщина.

Теперь Мадлен кажется расстроенной: от страшной реальности лопнул пузырь воспоминаний, временно ее окружавший. Она пускает голову, а я делаю запись и даю ей время успокоиться.

– Сын у вас родился лишь после нескольких лет брака?

– Да. Я хотела детей сразу, и мы пробовали, но пару лет не получалось. Потом Эдвин наконец согласился. Родился Джеймс. Я была очень счастлива!

– Что значит «наконец согласился»?

– Эдвин считал, что детей заводить неразумно. Он стремился сделать карьеру и не хотел, чтобы я сразу бросала работу. Впрочем, ссориться он тоже не хотел. Эдвин знал, пить таблетки я не соглашусь ни за что, и решил проблему сам, – чуть ли не нараспев говорит Мадлен.

Фрэнсин явно не по себе: она поджала губы и ерзает на стуле.

– Мадлен, как Эдвин решил эту проблему? Что он сделал?

– Таблетки он раздобыл у знакомого доктора. Каждое утро он приносил мне чай и туда их подмешивал. Я всегда любила сладкое, чай пила с сахаром, и разницы во вкусе не чувствовала. Эдвин все сделал правильно. Завести ребенка раньше времени и все испортить было бы ужасно.

Я смотрю на нее в полном изумлении:

– Получается, он давал вам вредный препарат. Это противозаконно. Преступно…

– Нет! – перебивает меня Мадлен. – Ничего подобного. Люди вечно сгущают краски, а Эдвин для меня старался. Для нас. Я вела себя неразумно, и он исправлял мои ошибки.

Я делаю еще несколько записей, но сосредоточиться не могу: слишком велико потрясение. Я знаю, что чувствуешь, когда хочешь забеременеть и не можешь. Матильда у нас появилась легко, а вот со вторым так и не получилось. Я закрыла эту тему, но порой с чувствами не справиться. А Мадлен страдала из-за чудовищных действий мужа… Я судорожно стискиваю ручку. Патрик откашливается, и я вздрагиваю, почти забыв о его присутствии.

– Думаю, нам стоит обсудить варианты защиты при убийстве. Элисон, ты согласна? – спокойно осведомляется Патрик, но его напряженное лицо говорит, что признание Мадлен шокировало его не меньше, чем меня.

– Извините меня на минуту. Я сейчас… – Не договорив, Мадлен поднимается и уходит с кухни.

Фрэнсин встает, чтобы последовать за ней, потом снова садится и качает головой.

– Я предполагала, что дело плохо, но такого не ждала. Значит, даже тогда… – бормочет Фрэнсин, обращаясь к самой себе.

– Что «даже тогда»? – Я чувствую, что Фрэнсин раскалывается, но отчаянно стараюсь не давить.

– Мне казалось, они очень счастливы. Поначалу я сильно завидовала, а сейчас… Попробую найти вам те фотографии… – Фрэнсин говорит все тише. Еще немного, и она расплачется.

На языке уже вертится следующий вопрос, но пищит мой телефон, и я машинально лезу в сумку. Пришло сообщение со скрытого номера.

«Я знаю, что ты творишь, шалава гребаная».

Хлопая глазами, я открываю письмо: вдруг догадаюсь, кто отправитель? Никаких зацепок нет. Я смотрю на Патрика, потом снова на экран телефона. Тут на кухню возвращается Мадлен, и я сосредоточиваюсь на деле. Руки дрожат, сердце бешено колотится – я отключаю телефон и убираю на дно сумки. В ушах эхом раздаются слова Мадлен, а перед глазами танцуют безжалостные буквы сообщения. Мадлен усаживается за стол, и Патрик нетерпеливым жестом велит продолжить разговор, но у меня получаются лишь какие-то обрывки фраз. В итоге он сам пускается в объяснения:

– Мадлен, я хотел тщательно разобрать суть предъявленного вам обвинения. Убийство считается совершенным, когда человек, находящийся в здравом уме, осознанно и противозаконно лишает жизни себе подобного. Следовательно, если вы не страдаете психическими заболеваниями, не находились в состоянии аффекта и не действовали в рамках допустимой самообороны, получается… – Патрик делает паузу. – Вы совершили убийство.

Мадлен кивает. Я понемногу беру себя в руки. Юридическая терминология утешает, возвращает меня в мир, правила которого мне понятны.

Патрик откашливается и заговаривает снова:

– Если быть до конца точным, все немного сложнее. Существуют определенные формулы возражения, но, боюсь, в данном случае они неприменимы или нет подкрепляющих их доказательств. В отсутствии оборонительных повреждений или признаков борьбы мы вряд ли можем говорить о самообороне. – Мадлен открывает рот, чтобы возразить, но Патрик поднимает руку и продолжает говорить: – Таким образом, остается вопрос, были ли вы в здравом уме и действовали ли осознанно, то есть страдаете ли психическими заболеваниями. – На сей раз пытается перебить Фрэнсин, но Патрик гнет свое: – Либо нам остается так называемое частичное возражение, которое переквалифицирует случившееся в непредумышленное убийство, а именно допустит аффект и частичную невменяемость. Полагаю, можно исключить, что наперекосяк пошло коллективное самоубийство по взаимной договоренности.

Мадлен открывает рот, но не издает ни звука.

– Элисон, ты согласна?

– Да, согласна. – Я снова вживаюсь в роль адвоката. – Думаю, психиатрическое освидетельствование необходимо. Будет крайне полезно оценить ваше душевное состояние, и сейчас, и, если получится, на момент совершения преступления.

– Не хочу быть сумасшедшей. Я впрямь не считаю себя сумасшедшей. – Мадлен говорит тихо, но каждое ее слово будто брошенный в воду камень.

– Мы и на секунду не склоняем вас к этому, – заверяю я. – Просто нужно рассмотреть все варианты.

– А как насчет аффекта? – спрашивает Фрэнсин. – Что может означать такой вариант?

– Самые разные вещи, но я не хочу его использовать, пока не услышу от Мадлен полную историю ее отношений с Эдвином и поминутный отчет о событиях тех выходных. На мой взгляд, перво-наперво нам требуется независимое психиатрическое освидетельствование.

– Какое-то время я ходила к психотерапевту. Мы провели только два сеанса, а потом об этом узнал Эдвин. – Мадлен до сих пор говорит чуть слышно.

– Что случилось, когда он об этом узнал? – уточняю я.

– Эдвин заявил, что это пустая трата денег. Мол, никому выговариваться мне не нужно, а если нужно, он всегда к моим услугам.

– Как вы это восприняли? – спрашиваю я.

– Я согласилась с ним. Психотерапевт мне не нравился, сеансы были в тягость.

– Зачем вы к нему обратились?

– Чтобы поговорить о своей тяге к спиртному. Чтобы понять, можно ли ее контролировать. – Мадлен замолкает и со вздохом смотрит в окно у меня за спиной.

– Когда это было? – Я рисую стрелку с низа страницы наверх и жду продолжения. В жизни не подумала бы, что Мадлен прикладывается, она же такая ханжа!

– Почти пять лет назад. – Мадлен снова сосредоточивает внимание на мне, прервав созерцание боковой стены соседнего дома, которая так ее завораживала.

– Чем вам не нравился психотерапевт? – осведомляется Патрик, не позволив мне задать следующий вопрос.

– Он предупредил, что, если я появлюсь на сеансе пьяной, не сможет со мной разговаривать. Я страшно разозлилась: дело было не в этом. Я и пила не постоянно, скорее временами перебирала. Мне казалось, он совсем меня не слушает. И что он жутковатый.

Я записываю ее ответ, кивая своим мыслям.

– Почему жутковатый? – спрашиваю я.

– Просто он… сидел слишком близко. Держал мою руку слишком долго, когда пожимал на прощание. Ничего конкретного, но мне было неприятно.

Я снова киваю.

– Вы упомянули, что «Эдвин узнал» о ваших походах к психотерапевту. Что вы имели в виду?

– Он нашел у меня в сумочке квитанцию. Я думала, что выбросила ее, но, очевидно, забыла. – Мадлен снова кривит губы.

– Что случилось, когда он нашел квитанцию? – спрашиваю я спокойным голосом.

– Эдвин захотел узнать, за что она и откуда у меня пятьдесят фунтов на расходы. Я не хотела, чтобы он подумал плохое, и объяснила, в чем дело. Мол, я понимала, как он расстраивается из-за моего пьянства. В конце концов он понял.

– А про деньги что сказали? – уточняю я.

– Что накопила, откладывая свои карманные деньги. Сперва Эдвин разозлился, но потом успокоился, поняв, что это впрямь для него.

Таблетки, досмотр сумочки, карманные деньги, расспросы о расходах. Я стараюсь осознать услышанное и не думать о своей семейной жизни.

– С ваших слов, проблема с алкоголем была непостоянной, а скорее возникала из-за несдержанности. Как долго она существовала? – спрашиваю я.

– Со студенческих лет – в той или иной степени. А последнее время некоторые ужины давались мне тяжело, – отвечает Мадлен.

– Ужины?

– Да, деловые ужины. Эдвину вечно хотелось, чтобы я на них была хозяйкой, ну, или идеальной гостьей. Меня они тяготили. Эдвину это не нравилось. Однажды мне стало плохо… – Голос Мадлен слабеет.

Я поднимаю голову: она бледна и ладонью закрывает глаза от света.

– Вы как, ничего?

– Да, просто тяжеловато, голова опять заболела.

– Нам нужно много обсудить, но давайте пока остановимся. Вы согласны встретиться с психиатром? Заключение специалиста нам очень поможет, – говорю я, ставлю возле своих записей вопросительный знак и переворачиваю страницу.

– Вряд ли это что-то изменит, но, если вам угодно, встречусь. – Голос Мадлен звучит на диво четко и ясно, и моя запись наверху новой страницы тоже получается четкой и ясной: «КЛИЕНТКА СОГЛАСНА НА ПСИХИАТРИЧЕСКОЕ ОСВИДЕТЕЛЬСТВОВАНИЕ».

Напряжение спадает. Патрик встает из-за стола, аккуратно складывает документы, убирает их в портфель. Фрэнсин тоже поднимается, бормочет что-то про фотографии и выходит из кухни. Я прячу в сумку блокнот и ручку, попутно коснувшись сотового. В памяти всплывает сообщение. Но нет, я еще с Мадлен не закончила.

– Мы назначим встречу в ближайшее время, – обещаю я, мысленно перебирая знакомых специалистов.

– Спасибо!

Мадлен встает и, потянувшись через стол, пожимает мне руку. Крепче, чем в прошлый раз. Она заметно оживилась, и я решаю разобраться почему. Какая тема нашего сегодняшнего разговора ее осчастливила? Дело в том, что мы не обсуждали роковой день? Так передышка временная!

Фрэнсин возвращается на кухню с большим коричневым конвертом, который едва не лопается, и протягивает его мне:

– Вот фотографии Эдвина и Мадлен, которые у меня есть.

Я забираю конверт и кивком благодарю Фрэнсин.

– Могу я забрать их с собой? Обещаю быть предельно аккуратной.

Сестры кивают в унисон. Я осторожно кладу конверт в сумку и застегиваю молнию. На этот раз постараюсь не купать сумку в моче.

Фрэнсин вызывает такси и ждет его с нами.

– С вашей стороны очень благородно так здорово опекать сестру, – говорит Патрик.

– Это нелегко, – говорит Фрэнсин, но электроворота начинают закрываться, и она возвращается в дом.

Такси увозит нас с Патриком на вокзал.

Глава 7

Поезд задерживается. Я меряю платформу шагами, гадая, лучше или хуже мне станет от маффина с латте. Патрик направляется прямиком к киоску, покупает черный кофе и подливает в него что-то из фляги, которую достает из портфеля. Мне он ничего не предлагает. Судя по выражению его лица, лучше не просить угощения и не спрашивать, что он делает, даже когда он закуривает, вопреки надписям «Не курить!» на стенах. В ушах звенит отчасти от желания, чтобы он ко мне прикоснулся, затащил в темный угол, прижал лицом к стене и овладел мною… Перед мысленным взором возникает сообщение. Я вытаскиваю телефон из сумочки и перечитываю текст:

«Я знаю, что ты творишь, шалава гребаная».

Не верю, что речь об этом. Об этом никто не знает. Мы были очень осторожны. Сообщение пришло ко мне по ошибке.

– Ну, что ты об этом скажешь? – Патрик подходит сзади, пугая меня.

– О чем? – Я заталкиваю телефон поглубже в карман жакета, не желая обсуждать текст. Если не упоминать его, может, оно просто исчезнет?

– О встрече с клиенткой, разумеется. О чем еще мне спрашивать?

Я пожимаю плечами. Голос Патрика звучит четко, а глаза красные, веки набрякшие.

– У тебя усталый вид, – отмечаю я. – Ночами не спишь?

– Что? Я спросил, что ты думаешь о встрече с клиенткой. – Патрик отворачивается от меня и смотрит на платформу.

– Думаю, в отношениях Мадлен с мужем что-то не так. Дело в этом.

– Ну да, она же заколола его! Вот это глубинное понимание вопроса, вот это проницательность! – язвит Патрик.

Нет, этим он меня не заденет. Я пожимаю плечами. Он снова вынимает пачку сигарет. На этот раз я забираю ее у него вместе с зажигалкой, делаю глубокий вдох и делюсь соображениями о встрече с Мадлен.

– Да, конечно, она его заколола. Других объяснений случившемуся нет. Но Мадлен многое не договаривает. А таблетки, которые Эдвин давал ей тайком? Разве это нормальное поведение?

– А по-моему, весьма разумно. В итоге ни забот ни хлопот!

– Правда? Ты что, от женской фертильности пострадал? – осведомляюсь я, удивленная его запальчивостью.

– Не твое дело. Ты многое обо мне не знаешь. И узнать особо не стремишься – вопросы не задаешь. И ради бога, покупай себе курево сама!

– Сам говорил, никаких вопросов, – огрызаюсь я, игнорируя последний подкол. – Еще в самом начале!

Я бешусь в открытую и плевать на это хочу. Тот разговор я помню прекрасно. Около года назад осенним вечером мы, оба поддатые, стояли у бара на Кингзуэй. Патрик слыл донжуаном-сердцеедом, за спиной имел развод и несколько разбитых сердец, но меня это не остановило. Один его взгляд, и меня как током ударило. Этот человек видел меня настоящую и сильно хотел. Тогда я прикусила Патрику ухо, а он в ответ схватил меня за горло, прижал к стене и зашипел: «Не кусаться, вопросов не задавать. Мы трахаемся, и точка». Сейчас я правила нарушать не стану.

Патрик выплескивает остатки питья на рельсы и снова поворачивается ко мне.

– Разумеется, никаких вопросов. Как я мог забыть?! – язвит он, потом делает глубокий вдох, очевидно, чтобы успокоиться. – Согласен. Судя по словам Мадлен, в этих отношениях присутствовал контроль.

– Может, присутствовало и что-то еще, что-то по-страшнее, о чем она пока нам не говорит… Если психиатрических проблем нет, единственным вариантом защи ты останется аффект в результате домашнего насилия. Голые факты выглядят неутешительно… – Я замолкаю, вспомнив ножевые раны на теле Эдвина и кровавые пятна на одежде Мадлен.

Не успевает Патрик ответить, как у платформы останавливается поезд. Мы заходим в вагон и усаживаемся напротив друг друга. Я готова к его призыву, кончик языка в нетерпении прижат к губам: отлично помню, как давилась, когда его эрегированный член вбивался мне в рот. «Открой рот пошире и расслабься» – такой совет я вынесла из многолетнего чтения журналов и просмотра порнухи. Такие советы легко давать за пивасиком, а попробуй-ка широко раскрыть рот и дышать носом через лобковые волосы, параллельно удерживая равновесие на обоссанном полу. Задачка не из легких. Так почему мне не терпится «выйти на бис»? Почему я сижу на краю сиденья и жду, когда Патрик меня коснется? Боже, купе-то пустое, можем приступить здесь и сейчас. Кто нас увидит? Перед мысленным взором издевательски кружатся слова сообщения: «Я знаю, что ты творишь, шалава гребаная», но я их «выключаю». Никто ничего не видел, никто ничего не знает – в этом я уверена.

Кладу ладонь ему на колено, поднимаю ее к бедру…

Патрик с силой ее отталкивает – такое ощущение, что меня шлепнули. Резко, словно обжегшись, я выпрямляю спину.

«Я знаю, что ты творишь, шалава гребаная».

– Ты что творишь?!

– Я подумала…

– Ты подумала неправильно. Лучше думай о деле, это главное.

– Так мы не обсудим встречу по возвращении в город? – спрашиваю я. Говорить о деле Мадлен в поезде совершенно не хочется.

– Я не успею, так как спешу на ужин. В начале следующей недели время выберем.

– С кем ты ужинаешь? – Голос мой звучит буднично, только Патрика не обмануть.

– Это совершенно не твое дело, – заявляет он.

Я прислоняюсь к окну и смотрю на плывущие мимо дома. Поезд чуть замедляет ход, и в одном саду я замечаю целующуюся парочку. Интересно, они меня видят? Они гадают, кто я? Гадают, почему женщина, ссутулившаяся у окна поезда, вытирает слезы? Когда мы подъезжаем к Марилебону, я дожидаюсь, когда Патрик сойдет с поезда, и лишь потом отворачиваюсь от окна и начинаю собирать вещи.

Линия Бейкерлу очень быстрая. Не успеваю оглянуться, и я на набережной, качу сумку по Эссекс-стрит мимо винного бара Кэрна, мимо Королевского судного двора и останавливаюсь в канцелярии. Марк вручает мне записки по делу на следующий день – пухлую стопку документов, наспех перевязанную розовой тесьмой. Листы бумаги и фотографии из нее едва не вываливаются.

– Почему она такая неряшливая? – разочарованно спрашиваю я.

– Ее из коллегии вернули. Кингз-бенч-вэй, двадцать семь. У них документы всегда неряшливые.

– Здорово! Я очень рада. – Я заглядываю на последнюю станицу. Суд короны в Вуд-Грин. Что же, это, крайней мере, рядом. То есть относительно рядом.

– Процесс чисто символический, мисс, – сообщает Марк. – Займет дней пять-шесть.

– Ясно. – Я просматриваю обвинительное заключение. Семь попыток нанести тяжкие телесные повреждения, один случай опасного вождения. – Ясно, – киваю я. – Всю ночь буду готовиться. Спасибо! – Я пячусь из канцелярии, прижимая документы к груди.

Сумку и пальто я бросаю у стола и кладу перед собой документы. Прежде чем ознакомиться с ними или с фотографиями, которые дала Фрэнсин, я звоню Карлу. Он должен быть на плавании с Матильдой.

– Алло! Вас не слышно! – Голос Карла звучит совсем слабо.

– Привет, это я. Как Матильда? – кричу я.

– Отлично, у нее все отлично. – Внезапно связь улучшается, делая последние слова слишком громкими.

– Уж наверное! Слушай, мне тут неожиданно процесс подсуетили. Готовиться придется долго. Я скоро буду дома, а вот вечером придется работать.

Долгая пауза.

– Понятно, – наконец говорит Карл. – В награду за плавательные успехи я обещал отвести Матильду в пиццерию.

Я смотрю на часы: сейчас пять. У меня есть несколько часов. Сколько времени нужно, чтобы съесть пиццу?

– Приехать к вам в пиццерию? Поработаю потом.

Снова долгая пауза.

– Думать-то ты будешь о процессе. Я тебя знаю! Так что работай спокойно в коллегии и за нас не беспокойся. – Карл говорит спокойно и довольно сухо.

– Мне же надо поесть. В самом деле, я могу приехать к вам в пиццерию, уложить Матильду спать, а поработать потом. – Умолять не собираюсь, но в своем голосе слышу трепет. Увидеть дочку хочу отчаянно.

– Слушай, все в полном порядке. Приезжай, как закончишь. Не забывай, что сегодня у нас собирается моя мужская группа, так что особо не спеши.

Карл отсоединяется, прервав меня на полуслове. Я смотрю на телефон, не зная, на что решиться. Вдруг в пиццерию они пойдут с кем-то из Матильдиных подруг по бассейну. Я не водила ее ни разу и с родителями не знакома. Вдруг в эту самую минуту Карл улыбается очередной мамаше с сырыми белокурыми волосами: она намочила их, наматывая круги по бассейну, пока ее дочь вместе с Матильдой осваивала поворот сальто. Мамаша наверняка стройная и подтянутая благодаря брассу, который мне в жизни не освоить. Вдруг в эту самую минуту Карл смеется и просит мамашу не волноваться: его жена в бассейн не придет, у нее дел по горло, так что давай заберем девочек и пропустим где-нибудь по стаканчику. Нужно же отметить…

Я качаю головой, потрясенная яркостью сцены, которую сама придумала. Карл ни на кого смотреть не станет: он с Матильдой и не захочет ее расстраивать. Да и флиртовать он не будет – он будет наводить порядок в гостиной и переносить стулья из кухни, чтобы каждому члену его мужской группы хватило места. Еще поставит пару коробок с носовыми платками: вдруг кто расчувствуется? По крайней мере, я так думаю – Карл никогда не рассказывает мне о сеансах, мол, все строго конфиденциально. Группа должна полностью ему доверять. Я всегда киваю: горы своей лжи не позволяют развивать эту тему.

Я открываю записки по завтрашнему делу и погружаюсь в чтение. Все не так плохо, как мне сперва казалось. Опасная езда и покушение на убийство: обвиняемого довели подростки, оравшие на него на стоянке у супермаркета. Он сел в свою машину и поехал прямо на них. Он никого не сбил: помешал заглохший двигатель. Свидетелей набралось человек двадцать, поэтому процесс растянулся на неделю. По-моему, все очевидно.

Я представляю обвинение, но, читая протокол полицейского допроса, не могу не сочувствовать обвиняемому. У него задержка умственного и физического развития, а машина с особыми приспособлениями. Из прочитанного ясно, что мерзкие юнцы достают его регулярно, немудрено, что в итоге он слетел с катушек. Вот только говорить об этом вслух в мои обязанности не входит. Я пишу тезисы вступительной речи и надеюсь, что адвокат у инвалида приличный. Увидев, кто солиситоры защиты, я вздыхаю: эта фирма из Хэрроу мне хорошо известна. Нормальные записки по делу они не представили мне ни разу – в лучшем случае имя на стикере. Тщательной подготовкой к процессам они брезгуют, инструктирующих консультантов выбирают самых дешевых. Прочитав еще несколько документов, я мысленно подвожу черту под завтрашним слушанием: проблем возникнуть не должно. Защита сделает заявление против иска, я постараюсь сгустить краски и притянуть более серьезную статью – думаю, за день мы управимся. Закончив подготовку, я собираю документы в стопку и аккуратно перевязываю розовой лентой. Уже восьмой час… Я пишу эсэмэску Карлу, спрашиваю, как пицца, потом сижу, глядя на экран, потом набираю сообщение Патрику: «Как дела?»

Сегодня он вел себя странно. Никогда раньше при мне он не пил из фляги. И от секса не отказывался. Может, Патрик понял, что у нас отношения тупиковые, и решил поставить на них крест. Может, ужин у него с кем-то интереснее меня – моложе, выше, стройнее, без мужа и ребенка. Может, это даже к лучшему – хватит интрижек, самобичевания и самоуничижения. Хватит отвлекаться от семьи. Тогда, может, и для друзей время появится.

Телефон пищит: пришло сообщение, и я буквально хватаю его. Это Карл. «Матильда в душе. Пицца норм. Все норм». В ответ я отправляю эмодзи – поднятый вверх палец. Из неразговорчивого лишних слов не выбьешь. Я отключаю телефон и достаю из сумки фотографии Мадлен и Эдвина Смит.

Фотографий всего около сорока. Я раскладываю их в хронологической последовательности, ориентируясь на возраст супругов и прогрессирующую лысину Эдвина. По словам Мадлен, познакомились они в университете. Фотографии того периода выделяются из общей массы: вот она, молодая и симпатичная, в полосатом комбинезоне, рядом он, счастливый, улыбающийся, в простом свитере. Дальше целая серия отпускных фотографий – вот горовосхождение в Европе, вот Колизей, вот фонтан Треви, вот пирамида Лувра, вот ящерица Гауди. А вот и совсем дальние дали – вулкан на фоне рисового поля. Индонезия, наверное. А вот Петра.

Мы с Карлом тоже были в Петре – смеялись над верблюдом, который не мог подняться под весом жирного туриста. Сейчас вспоминать стыдно. У бедняги верблюда ноги дрожали, а погонщик орал на него: вставай, вставай, вставай! Того верблюда давно нет на свете, как нет чувства, заставлявшего нас с Карлом держаться за руки по пути к монастырю на вершине холма. Как нет мужчины с добрыми глазами, застенчиво улыбающегося мне с фотографий, которые я разложила на столе.

Вдруг мы с Карлом были в Иордании в то же самое время? Определить невозможно. Я переворачиваю фотографии лицом вниз: вдруг на оборотах есть какие-то указания относительно года, когда их сделали? Ничего. Только на одной фотографии синими чернилами написано: «Она сказала „да”». Перевернув ту фотографию, я вижу не студентов, а сияющую Мадлен в облегающем синем платье. Она сидит в ресторане и улыбается. Эдвин в кои веки не за ней, а рядом – прижимает Мадлен к себе. Фотографию наверняка сделал официант. На столе флюте для шампанского, в одном из них Эдвин спрятал кольцо? Или он принес коробочку в кармане брюк? Он то и дело похлопывал карман, проверяя, на месте ли заветная ноша, и надеялся, что Мадлен ничего не замечает?

А Мадлен ждала предложения руки и сердца? Она обрадовалась? На фото она улыбается. Эдвин обнимает ее крепко, локтем придерживает шею. Ей удобно или во взгляде правда сквозит напряжение? Неужели что-то омрачает ей даже радость такого события? Текст на обороте написан твердой, уверенной рукой. «Она сказала „да”». Разве исключительность момента не должна подчеркиваться восклицательным знаком?

Когда Карл сделал мне предложение, фотоаппарата у нас не было. И шампанского не было. Мы говорили о том, по карману ли нам перебраться со съемной квартиры в Боу в место получше, и я предложила купить жилье. «Тогда нам нужно пожениться», – сказал Карл. Я кивнула, и он добавил: «Думаю, пожениться нужно в любом случае». В тот вечер к этому больше не возвращались, а через несколько недель Карл сообщил, что через четырнадцать дней у нас запись в офис регистрации. Я не возражала. На регистрацию пришли мать Карла и моя лучшая подруга Эви. В какой-то момент я наверняка тоже сияла от счастья, хотя это не запечатлено ни на одной фотографии. С другой стороны, я не выпущена на поруки и Карла не убивала, так что, пожалуй, все не так плохо.

На многих других фото Эдвин и Мадлен выглядят совершенно нормально – не отличаются от любой другой пары. От нас Карлом, например. Абсолютно ничто не указывает на то, что через пятнадцать лет Мадлен зарежет супруга.

Вот свадебная фотография – у Мадлен изысканный букет из оранжевых лилий. Вот беременная Мадлен боком стоит у обвитой глицинией двери. Вот она с младенцем на руках, Эдвин рядом, он крепко ее обнимает. На каждой фотографии Мадлен счастливо улыбается. Я зря теряю время. Эти фотографии не подскажут, почему Мадлен убила мужа. Они как непроницаемо идеальные картинки. Изучать их – все равно что смотреть на наши с Карлом фотографии и гадать, на каком этапе между нами возник разлад. Вздохнув, я включаю сотовый. Он тотчас пищит: пришло сообщение о Патрика.

«Пью в Кэрне. Хочешь – приходи».

«У тебя же ужин», – пишу я.

«Был», – отвечает он.

Я смотрю на часы: ужин у Патрика получился короткий, значит, это не свидание. Затекшие плечи расслабляются. Я просматривала фотографии почти час, но не обнаружила ничего. Хватит работать! Кроме меня, в конторе ни души – тишина полная. Еще не поздно – только девять вечера, а такое ощущение, что полночь. На стене колышется тень ветвей дерева, что растет за окном канцелярии. Я включаю сигнализацию, запираю дверь и ухожу.

Глава 8

Я захожу в бар и ищу Патрика. Вопреки моим ожиданиям он сидит не в гордом одиночестве, а за длинным столом в окружении обычной публики из нашей конторы, хотя сейчас вечер среды. Я устраиваюсь между Санкаром и Робертом.

– Вином угостите?

Оба молчат. В зале шумно. Из поточных колонок ревет музыка. Я усаживаюсь в уголок и смотрю на Патрика. Он в своей тарелке, в своей стихии. Он ярчайший всполох пожарища в созвездии. Он травит байку, над которой сидящие рядом хохочут, а сидящие далеко тянутся, чтобы ее услышать. Улыбающаяся Алексия на периферии. Это не тихая попойка тет-а-тет, но ничего не поделаешь. Он сам позвал меня сюда… как подумаю об этом, теплее становится. Я хлопаю Роберта по руке, когда Патрик поворачивается, явно удивленный моему присутствию.

– Вином угостите?

– Тебе нужно выпить.

Говорим мы хором. Я смеюсь. Роберт тянется через стол и наливает красное в стоящий рядом бокал. Паузу я делаю миллисекундную – гадаю, чистый ли бокал. Ай, один ляд! Я пью до дна, но Роберт моему бокалу пустовать не позволяет.

– Тяжелый день? – спрашивает он.

– Ага. Только с работой разделалась. А ты как?

– Я тут с четырех. Жена меня убьет. Я же только пару рюмах пропустить собирался… – У Роберта заплетается язык.

– Мы все тут на пару рюмах.

Я пью лишь половину второй порции и ставлю бокал на стол. Волны спокойствия покачивают меня, неяркое освещение наполняется золотым сиянием. Все хорошо, я имею право здесь находиться. Карл не хочет, чтобы я вернулась домой слишком рано: он занят со своей группой. У Матильды тоже все хорошо: до отвала наевшись пиццы, она вот-вот уплывет в царство Морфея. Я свою работу выполнила и выпивку заслужила. Еще один большой глоток вина, и я смотрю на Патрика. Он сидит рядом с секретарем Марке, и сейчас, приглядевшись, я замечаю с другой стороны от него красивую незнакомку. Она слушает Патрика и, похоже, веселится от души. Безмятежного спокойствия как не бывало – у меня аж пальцы леденеют.

Я тычу Роберта локтем:

– Кто это?

– О ком ты?

– Вон о ней. О женщине рядом с Патриком. – Я стараюсь говорить как ни в чем не бывало.

– Не знаю. Просто какая-то женщина. Вместе с ним пришла.

– А когда? Во сколько это было?

– Понятия не имею. Вскоре после меня. – Роберт поворачивается и заглядывает мне в глаза: – Ревнуем, да?

– Не болтай чепуху. – Я допиваю вино, тянусь к бутылке, но она опустела. – Пойду еще куплю.

Мимо группы посетителей я протискиваюсь к барной стойке. Бар трещит по швам, по ощущениям, сегодня не среда, а пятница. Мимо Патрика я прохожу, демонстративно его игнорируя, хотя краем глаза вижу, что спутница держит его за руку. Выше голову – и вперед к стойке!

Из-за наплыва посетителей очереди своей я дожидаюсь минут десять и, чтоб больше не терять врмя, беру сразу две бутылки «Риохи». Когда возвращаюсь, на моем месте сидит Роберт, но он двигается, и я сажусь. Я наливаю вино ему и Санкару, призывно машу бутылкой сидящим напротив, только они хлещут белое. Взгляд Патрика я перехватить не пытаюсь.

Я потягиваю вино, а Сакар рассказывает, каким делом сегодня занимался.

– Как же она не допетрила, что он каждую ночь вставлял ей под хвост? Рогипнол[14] – препарат сильный.

Еще вина! Время идет – на часах полдесятого… Уже десять. Усталость и голод отступают. Вино делает свое дело. Я смотрю на сотовый. Ни слова. Мы с Робертом выходим покурить.

На обратном пути, убедившись, что никто не видит, я отправляю сообщение Патрику: «Трахнуться хочешь?» Он и бровью не ведет. Наверное, у него отключен телефон.

Зачем Патрик позвал меня в бар, раз игнорирует? Он по-прежнему поглощен беседой с той женщиной. Кто она, не знает и Санкар. Не желая спрашивать никого другого, я все чаще припадаю к своему бокалу. Две бутылки выпито, Роберт пробивается к стойке за добавкой. Публика редеет – от двадцати человек осталось лишь десять. Я улыбаюсь и болтаю с девчонками, сидящими напротив, – с любительницами белого. С Алексией и еще с одной стажеркой, имя которой я никак не запомню. Девчонки разговаривают с Полин из адвокатской конторы, которая обычно со мной не слишком любезна. Сегодня все проще: она раскраснелась от вина и охотно обсуждает «мое» убийство.

– Так странно смотреть на чужие фотографии. Каждый считает себя уникальным, а по сути, мы делаем одни и те же вещи, ходим в одни и те же места, едим одну и ту же еду… – Я несу ахинею, на полпути забыв, что именно собиралась сказать.

– Да, да, именно! Это же как Фейсбук. Полная взаимозаменяемость. – Полин кивает.

– Сегодня вы позируете фотографу – держитесь за руки перед Парфеноном, – а завтра ты закалываешь его до смерти. Если подумать, такое может случиться с каждым.

– Истинная правда. – Полин кивает без остановки, и я тоже киваю, потрясенная нашим глубокомыслием. – А что о нем скажешь? – Полин так резко меняет тему, что я не сразу догадываюсь, о ком она, и смотрю на нее с непониманием. Она показывает на Патрика: – А что с ним такое?

– Ну, адвокат он хороший, – начинает Полин, заговорщицки наклоняясь ко мне. – Но я слышала сплетни…

– Сплетни? – переспрашиваю я, стараясь сдерживать эмоции.

– Ну, кое-что кое о ком, на кого ему зариться не стоило. Вот даже не знаю… – Полин замолкает.

Доля секунды, и алкогольная дымка рассеивается, я начеку. Понятия не имею, на кого намекает Полин, неужели на меня? Это она прислала то сообщение?

– Ничего подобного я не слышала, – заявляю я. – От таких сплетен один вред.

Полин с покаянным видом дает задний ход:

– Слушай, я не собираюсь гнать волну. Дело в том, что… Да, все это пустая болтовня.

Я киваю.

– Пойду выпить себе куплю, – говорит Полин. – Принести тебе что-нибудь?

– Нет, спасибо. Я уже скоро пойду, – отвечаю я и смотрю, как Полин пробирается к стойке.

Мгновение спустя я подскакиваю от чьих-то криков и звона битого стекла. В итоге остатки вина льются мне на рубашку, а не в рот. Я поднимаю голову – из-за чего сыр-бор? – и быстро определяю причину. Патрик облился еще сильнее, чем я, – у него вино аж с подбородка капает.

Незнакомая мне женщина возвышается над ним, размахивая дном бокала, – осколки еще держатся на ножке. На полу и на столе битое стекло. Женщина что-то кричит, но я не могу разобрать слов. Я вскакиваю, но, прежде чем оказываюсь у стола с их стороны, подбегает Полин, встает перед кричащей женщиной и протягивает к ней руки. На миг мне кажется, что женщина пырнет Полин импровизированной розочкой, но она замирает, свирепо на нее глядя, потом бросает бокал на пол. Полин обнимает ее за плечи, но женщина вырывается из объятий, поднимает сумочку с пола и в раздражении выходит из бара.

Патрик вытирает лицо белой салфеткой. Рубашка у него промокла насквозь: бокал незнакомой мне женщины наверняка был полон.

– Что у вас случилось? – ору я, а он не реагирует. – Какого хрена тут случилось?! – ору я еще громче.

В этот самый миг музыка затихает, воцаряется тишина. Оставшиеся посетители глазеют на нас: пропустившие сцену с бокалом отреагировали на мои крики. Патрик промокает рубашку, сворачивает салфетку, кладет ее на стол и лишь потом смотрит на меня. Он что-то говорит, но снова начинает играть музыка, и я его не слышу.

– Что?!

– Ей не понравилось моя рубашка. – Патрик улыбается.

– Да мать твою!

Я слишком зла, чтобы с ним разбираться, поэтому встаю и беру свою сумку. С тем, что здесь стряслось, можно разобраться потом. Полин смотрит на меня с недоумением, но и с ней я сейчас разбираться не в состоянии. Ни с кем не попрощавшись, я выбираюсь из бара через черный ход, чтобы не приближаться к Патрику. С меня хватит! Видимо, в бар он позвал меня лишь для того, чтобы продемонстрировать соперницу. В такие игры я больше не играю.

Свернув на Стрэнд, я вижу такси с горящими шашечками и останавливаю его, радуясь, что сбегаю. Я пьяна, но не слишком, и по пути в Арчуэй легко сосредоточиваюсь на уличной рекламе. Достаю из сумочки сотовый и пишу Роберту: извини, мол, пришлось уйти, завтра процесс начинается. Он-то мой побег вряд ли заметил и плевать на меня хотел. А с Патриком разберусь утром: либо он объяснит, в чем дело, либо нет. В чем дело, я не понимаю.

Приехав домой, я с удивлением обнаруживаю, что пациенты Карла еще не разошлись. Обычно сеансы терапии у них заканчиваются не позже девяти. Когда переступаю порог, они, судя по звукам, что-то смотрят по телевизору, но вот я захлопываю дверь, и шум стихает. Из гостиной выскакивает Карл:

– Я тебя еще не ждал. У нас тут только дело пошло.

– Мне завтра рано вставать. – Я низко опустила голову в надежде, что Карл не заметит мое состояние.

– Тогда ложись спать. Мы скоро закончим. – Карл возвращается в гостиную и быстро закрывает за собой дверь, не давая увидеть, кто там.

«Чей это дом?! – хочется заорать мне. – Кто выплачивает гребаный кредит?!» Но я не ору. Гнев утихает, я поднимаюсь на второй этаж. В нашей спальне я раздеваюсь, не включив свет: оранжевое сияние фонарей шторы почти не задерживают. Грудь чешется от пролитого вина, и я иду в душ, но споласкиваю лишь тело, а волосы не мочу. Потом надеваю ночнушку и тщательно чищу зубы: по тридцать секунд на каждую четверть рта – все как требуется.

Удовлетворившись тем, что от меня больше не разит выпивкой и куревом, я накидываю пеньюар и иду к Матильде в комнату. Она крепко спит в обнимку с розовым слоном. Я целую ее в лоб, поправляю одеяло, чтобы укрыть ей руку, потом сажусь на пол у кровати и смотрю, как она спит. Матильда вздыхает и поворачивается лицом ко мне. У меня горло сжимается. Вот, вот кого я предаю! Карл важен, но Тилли еще важнее. Не она отвергала меня, не она столько раз отталкивала. Она заслуживает лучшего, чем мать с раздором в сердце. Мою любовь к ней словами не передать, но, чтобы порвать с Патриком, ее не хватает. По крайней мере, пока. Я касаюсь Матильдиной щеки и беззвучно обещаю стараться больше и стать матерью, которой она заслуживает. Я почти верю себе.

Вернувшись в спальню, я забираюсь с постель, а телефон ставлю заряжаться на тумбочке. Потом я беру его, чтобы включить будильник: я так устала, что утром меня не разбудит и землетрясение, Пришло два сообщения. Первое от Патрика: «Я у тебя в конторе. А где ты, мать твою?»

Я медленно провожу пальцем по словам, потом, в кои веки решительная и непоколебимая, стираю их.

Потом я просматриваю второе сообщение от неизвестного отправителя:

«Я слежу за тобой, гребаная шалава. Я знаю, что ты творишь».

Буквы танцуют у меня перед глазами. Кому-то известно про нас с Патриком? Смысл может быть только такой. Кто это, я понятия не имею. Пытаясь сдержать панику, я стираю сообщение. Его больше нет. Я ничего не получала. Это снова ошибка. Сообщение адресовано другой женщине. Отправитель спутал цифру в номере. Я ставлю будильник на половину седьмого, поворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Но усталость отступила. Мысли несутся наперегонки. Как ни притворяйся, что сообщений нет, от них не спрячешься. Итак, их уже два – да, это правда. И да, ситуация опасная. Кто-то за мной следит. Этот человек в курсе моих дел и не одобряет их. Я сворачиваюсь калачиком, подтягивая колени к груди.

Под пуховым одеялом холодно. Страх пронизывает до костей.

Чуть позднее слышатся голоса уходящих, «до свидания» нестройным хором, негромкое хлопанье двери. Еще позднее – тихие шаги поднимающегося в спальню Карла. Он сама деликатность. Я не шевелюсь, дышу мерно и глубоко. Вскоре Карл начинает храпеть.

Засыпаю я далеко не сразу и, когда это удается, вижу странный сон. Сломанным бокалом я колю себе бедра, потом тянусь к промежности и трахаю себя розочкой. Сильно дрожа, я просыпаюсь в темноте, льну к теплому телу Карла, обнимаю его. Во сне, в отличие от яви, он не отстраняется. Разногласия забыты, у нас идиллия, пусть даже сиюминутная. Он то, что мне понятно и знакомо, отец моего ребенка. Мы вместе путешествовали по миру, вместе свили семейное гнездо. Пора реанимировать наши отношения. Ради Матильды, ради нас самих. Уткнувшись Карлу в плечо, я засыпаю.

По звону будильника я просыпаюсь в половине седьмого, но Карла уже нет рядом, даже подушка холодная. Предложу ему уехать на выходные. Попросим его мать присмотреть за Матильдой, а сами снимем номер в хорошем отеле. Закажем хорошей еды и хорошего вина. Может – только может, – мы будем держаться за руки и целоваться. Может – только может, – мы займемся любовью, как раньше. Перед мысленным взором встает лицо Патрика, но я его гоню. Не хочу больше, хватит с меня чувства вины. Сплошной стыд, не стоящая свеч игра. Патрик – сама ненадежность, я вечно гадаю, о ком он думает, обо мне или только не обо мне…

Те сообщения стали настоящим «звоночком». Так уж осторожны и сдержанны были мы с Патриком? Любой коллега мог увидеть, как мы целуемся в переулках за Флит-стрит или стоим слишком близко друг к другу в баре. Те эсэмэски мог прислать любой из них, так что с этой мелодрамой пора заканчивать. Я до сих пор слышу звуковое сопровождение вчерашнего вечера – звон бьющегося стекла, крики. Понятия не имею, ни почему та женщина злилась на Патрика, ни что он натворил.

– Кофе будешь? – спрашивает Карл и ставит кружку мне на тумбочку.

– Спасибо! Так мило с твоей стороны, – с чувством говорю я. Кофе в постель Карл не приносил мне уже несколько лет. Раньше он частенько меня баловал – кофейный аромат разносился по дому, и день начинался приятно. Что же, предзнаменование доброе. – Я тут подумала, давай в ближайшее время устроим ночевку вне дома? Попросим твою маму присмотреть за Матильдой.

– С чего это ты? – удивленно спрашивает Карл.

– Будет здорово побыть вместе. Вдвоем.

– Не хочется оставлять Матильду… – В голосе Карла чувствуется неохота.

– Помню, тебе и раньше не хотелось, но тогда Тилли была маленькой. Сейчас она старше, твоя мама за ней присмотрит. На одну ночь… ничего страшного не случится, – уверяю я.

– Даже не знаю. Маме будет трудно.

– Уверена, она согласится с радостью. Ничего особенного ей делать не придется. Матильда – большая девочка. Пусть дома сидят, если тебе так будет спокойнее. О еде и всякой всячине я позабочусь заранее. – Я протягиваю Карлу руку.

Целую минуту он смотрит на нее, потом пожимает. Рукопожатие слабое, безликое. Но это только начало. Нужно, чтобы Карл понял, что Матильду можно доверять другим людям. В этом вопросе я никогда прежде не настаивала, но, пожалуй, пора.

– Я поговорю с мамой, – обещает Карл. – Посмотрим. Наверное, одна ночь – это не страшно.

– Ничуть не страшно, я в этом уверена. Они и сдружиться смогут. Твоя мама вечно твердит, что хочет больше общаться с Тилли. – Карл вскидывает бровь, но я упрямо гну свое: – Несколько лет назад она сама мне об этом говорила. Слушай, нам с тобой тоже нужно подружиться. Тилли нужна счастливая семья. Что скажешь?

– Можно попробовать, – соглашается Карл.

– Уверена, ты и пациентам своим такое советуешь – проводить вместе время, разговаривать.

Карл кивает и крепче сжимает мою ладонь. Я гадаю, не пора ли его поцеловать, но тут к нам в спальню заходит Матильда и запрыгивает на кровать:

– Вы меня не разбудили!

Матильда теплая от сна, волосы всклочены. Я прижимаю ее к себе, но через минуту она вырывается из моих объятий и обнимает Карла. Он сидит на краю кровати, обнимает Матильду, и я понимаю, какой должна быть семья. Так и получится, я об этом позабочусь. Моюсь и собираюсь на работу я в прекрасном настроении, какого у меня не было несколько месяцев. Спустившись на кухню, я обнаруживаю, что Карл пожарил болтунью не только для Матильды, но и для меня. Завтракаем мы вместе. Сама бодрость и энергичность, я качу сумку на колесиках к двери, готовая к любому развитию событий на суде короны в Вуд-Грин.

Глава 9

Пролетает еще одна неделя. Процесс в Вуд-Грин идет успешно. Парни по очереди появляются на свидетельской трибуне и вещают, какой угрозе подвергла их жизнь опасная езда обвиняемого. Тот показания дает чуть слышно, и его барристер не лучше. Как я и опасалась, инвалида представляет девушка, судя по виду, юрфак закончившая чуть ли не вчера. Я стараюсь особо не усердствовать, и в итоге инвалид получает условный срок. «Решение почти Соломоново!» – думаю я, когда в конце процесса подаю заявление о взыскании судебных расходов, но, разумеется, не озвучиваю.

Патрик отправляет мне пару сообщений, но исключительно по делу Мадлен – слушание о признании вины с рассмотрением обстоятельств приближается, а обвинение не спешит раскрывать информацию. Инцидент в баре Кэрна он не упоминает. Я тоже: не доставлю ему такое удовольствие – его игры меня не интересуют. Наши отношения мы не упоминаем. То есть наши былые отношения.

Вечер пятницы я провожу с семьей, с Карлом и Матильдой. К рассмотрению дела о нападении на ребенка, которое начинается в понедельник, готовиться почти не нужно. Я стараюсь, чтобы этот процесс нам выходные не испортил. Мы едем в Хэмпстед-хит[15] и смотрим, как Матильда взбирается на дубы у ворот Кенвуд-хауса[16]. Поговорил ли Карл с матерью о возможной ночевке с Матильдой, я не знаю: он эту тему не поднимает. Давить не хочется, пусть сам к этому придет. Он знает, что я серьезно хочу наладить отношения, что я стараюсь.

Я очень стараюсь не спорить, даже когда Карл велит Матильде слезть с самых нижних ветвей. Да, он просто о ней беспокоится, и да, она слишком маленькая. Мы собираем с земли рыжие и бурые листья, я кладу их в карман пальто.

– Я приготовлю ланч, – предлагаю я, когда мы возвращаемся домой.

– Ты серьезно? – удивляется Карл. – Мне будет проще.

– Нет, с удовольствием, – настаиваю я. – Тилли, что ты хочешь на ланч?

– Хумус и питу. Еще морковь. А ветчина есть?

– Наверняка найдется, – уверяю я. – Никаких проблем.

– Нет у нас ветчины, – вздыхает Карл. – Если бы ты хоть раз заглянула в супермаркет…

– Значит, будет пита с хумусом! – перебиваю я, не желая ссориться. – Тилли, ты согласна?

– Да!

Съев все, что хотела, Матильда просит апельсин. Я вручаю его ей вместе со столовым ножом.

– Сделай в кожуре надрез и чисти от него, – говорю я. – Так будет проще.

Матильда начинает резать, но держит апельсин недостаточно крепко, и нож проскальзывает. Она вскрикивает.

Я бросаюсь к ней, но меня опережает Карл, примчавшийся из гостиной:

– Как тебе хватило глупости дать ей нож?! – Он держит Матильду за руку и демонстрирует мне ее пальчик. На нем царапинка, из которой вытекает капелька крови.

– Щиплет! – плачет Матильда.

– Это сок, – уверяю я. – Пойдем помоем ручку под краном. Ты молодец, очень храбрая девочка!

Карл отпускать ее не хочет, но Матильда подходит ко мне. Я обнимаю ее, помогаю вымыть руку и подсушиваю бумажным полотенцем.

– Разрезать тебе апельсин?

– Да, мам, пожалуйста.

Мы снова усаживаемся за стол, и я чищу апельсин до конца. На белой прослойке кровавый след, и я гадаю, правильно ли поступила, позволив дочери разрезать фрукт самостоятельно. В конце концов, я лишь дала ей столовый нож, а Матильда поцарапалась зазубренным кончиком.

– Элисон, в таких делах нужно быть благоразумнее, – говорит Карл.

Я собираю кожуру и выбрасываю в мусорное ведро.

В воскресенье дела идут чуть лучше. Жаркое я готовлю без приключений. Матильда свою порцию сметает, а Карл почти все оставляет и демонстративно выскребает в ведро.

– Тебе просто опыта не хватает. Готовь почаще, и все получится, – обнадеживает он, хлопает меня по плечу и достает из буфета злаковый батончик.

Хочется оправдаться – стараюсь же, стараюсь! – но я прикусываю язык. Убедить Карла в том, что я изменилась, не так-то просто, но знаю, что со временем у меня получится. Я киваю.

Вечером воскресенья я достаю листья из кармана пальто, складываю веером и прикрепляю к пробковой доске на кухне. Получается сувенир, памятка о поездке в Хэмпстед-хит. У нас все наладится, я почти не сомневаюсь.

Новых анонимок не поступает.

В понедельник утром по дороге в суд я получаю сообщение от Патрика: «Соскучился». Я не отвечаю, и он больше не пишет, но невольно чувствуется, как отпускает напряжение, как уходит тревога, которую я отказывалась замечать. Патриково слово отпечатывается в сознании, укрывшись за мыслями о выходных с Карлом и Матильдой.

Два дня, и разбирательству конец. Стоит начать перекрестный допрос, главная свидетельница обвинения тушуется, не может вспомнить, что, где и когда. Память подводит ее безбожно: домогательства якобы случились десятилетия назад. До присяжных дело не дотягивает. После того как выступили представители обвинения, я, помня об успехе на прошлом суде, подаю заявление об отсутствии оснований для привлечения к уголовной ответственности – и снова удачно. Клиент, бывший учитель музыки, измученный старик возрастом хорошо за шестьдесят, безумно мне благодарен. Голословные заявления едва не разрушили ему жизнь, но провалились с треском. Мне и стараться особо не пришлось – прокуратуре должно быть стыдно, что дали ход такому слабому делу.

Зал суда я покидаю под всхлипы истицы. Поднимать голову и смотреть на нее я не буду. Моя работа – наилучшим образом представлять интересы клиентов. Если ее заявления – правда, ситуация, конечно, ужасная, но доказательства должны быть вескими и не оставлять присяжным обоснованных сомнений… Тут вообще не должно было дойти до разбирательства. С клиентом я прощаюсь за пределами здания суда. Он пожимает мне руку. Его маленькая, беспокойная жена не отдаляется от него ни на шаг. Она то и дело оглядывается. Я велю им уйти, и поскорее, пока из здания суда не выбралась истица.

Секретари оставили мне сообщение о том, что поступили новые документы по делу Мадлен Смит, и я еду в контору, желая увидеть, что обвинение предоставило в преддверии слушания о признании вины. Какое заявление сделает Мадлен, я понятия не имею: признания мне не хочется, по крайней мере пока. В ее отношениях с Эдвином еще очень много неясного. Мои мысли обрывает звонок телефона. Офис Патрика. Я вскидываю подбородок, собираясь с духом. Можно было не готовиться: это его старший юрист, Хлоя Сами.

– Элисон, привет! Ты получила документы? Пора назначить новую встречу с Мадлен. Завтра сможешь?

– Да, конечно, – отвечаю я. – Мой процесс закончен.

– Отлично! – радуется она. – Патрик интересовался, может ли он перед встречей с Мадлен заскочить к тебе в контору и обсудить дело.

– Документы я еще не открывала, – уклончиво отвечаю я.

– Патрик очень хочет к тебе заехать. Вместе материалы изучите. – Голос Хлои звучит непреклонно.

Мы с ней ладим, однако в итоге я ей подчиняюсь. Формально босс – Патрик, но Хлоя – настоящий масто донт с энциклопедическими знаниями всех дел фирмы.

– Хорошо, без проблем. Я буду на месте.

– Чудесно, я передам Патрику, – говорит Хлоя и отсоединяется.

Я отправляю эсэмэску Карлу: «У меня встреча по делу об убийстве. Вернусь к 20.30. XX». Дополнительный поцелуй на удачу. Рано он меня и не ждал: процесс есть процесс, так что ничего страшного. Хорошо, что я не написала Карлу, что управилась в рекордно короткие сроки. Только… почему я думаю, как бы ему соврать?

Я внимательно читаю свежеприсланный отчет патологоанатома с подробнейшим описанием ран, прикончивших Эдвина Смита. Всего их пятнадцать, глубина разная. К отчету приложены фотографии. Я рассматриваю глубокую рану на шее – жуткую улыбку ниже рта. Простыни под Эдвином насквозь пропитались кровью. В краткой сводке обвинения, копию которой мне уже предоставили, сказано, что одежда Мадлен Смит тоже была в крови. Так, а в новых документах есть что-то на этот счет? Я пролистываю их и, не увидев ничего, возвращаюсь к отчету патологоанатома. Никаких оборонительных повреждений. Все раны на шее и на туловище. Тело обнаружили лежащим на спине и сфотографировали в таком положении – сначала сверху, потом повреждения крупным планом. Имеется даже диаграмма: на ней схематически изображен силуэт лежащего и штрихами – места повреждений. Я снова перебираю документы и нахожу фото ножа, которым, предполагаемо, совершено нападение. Нож «Глобал». Я всматриваюсь в фото, за запекшейся кровью высматривая износ. Мой «Глобал» затупился за годы использования и мытья. Разумеется, чем острее лезвие, тем проще его вонзать в тело и вытаскивать из него.

Фото ножа я возвращаю в общую стопку и читаю токсикологический анализ. Уровень алкоголя в крови в четыре раза превышает допустимый для вождения. Других данных пока нет, я знаю, их нужно ждать дольше. Хорошо, что хоть что-то есть. В любом случае, такой уровень алкоголя объясняет отсутствие защитных ран. Эдвин, похоже, был в отключке.

Помимо отчета патологоанатома и фотографии орудия убийства, ничего существенного в новых документах нет. Есть краткое содержание допроса, показывающее, что Мадлен отмалчивалась, а самого протокола нет. То есть опять-таки пока нет. Я проверяю даты: полную информацию предоставят к концу ноября, если не перед самым слушанием о признании вины.

– Больше информации от обвинения нам не нужно. Судья вполне может сказать, что мы достаточно проинформированы и подвигли Мадлен на заявление, – говорю я Патрику, едва он приезжает и устраивается в конференц-зале. Я стараюсь не глазеть на него, но остро чувствую каждый поворот его плеч, каждое движение рук.

– Да, но возражения по иску мы от нее не получили. До сих пор. – Патрик смотрит на разложенные перед ним фотографии. На них большие раны и маленькие.

– С учетом того, что Мадлен рассказала нам о таблетках тайком, о контроле расхода карманных денег, велика вероятность жестокого отношения…

– Да, конечно. Но одного этого недостаточно, чтобы переквалифицировать случившееся в непредумышленное убийство, – говорит Патрик. – Нам скорее аффект нужен.

– Все зависит от того, доверится ли нам Мадлен. Пока у нас ни единого намека на вероятный триггер – ничего вообще. Только бутылка джина и отключка. Но, если честно, ее версия шибко вразумительной не кажется, – отмечаю я.

– Да, ты права. Мадлен очень скрытная. А если вам с ней поговорить наедине? Вдруг так ей будет проще расслабиться? Поболтаете о своем, о женском.

Я ерзаю на стуле: эта мысль мне совсем не нравится.

– Неужели такое допустимо?

– Почему бы и нет? Ты умеешь развязывать людям языки, – говорит Патрик.

Я бросаю взгляд на него: он смотрит не на меня, а на фотографии. Я быстро отворачиваюсь.

– Если считаешь нужным, я поговорю. Нам бы побольше от нее узнать до следующего слушания. И крайне желательно, чтобы она сделала заявление.

На последнюю фразу я стараюсь не реагировать. Но ощутимая теплота его голоса отражается в румянце, заливающем мне щеки.

– Тет-а-тет я вам организую. Я и с нашим психиатром уже поговорил. К завтрашнему утру он составит предварительный отчет. Если встречу назначим на вторую половину дня, ты сможешь утром с отчетом ознакомиться? Ты же завтра свободна?

– Свободна. С отчетом ознакомлюсь. И ты прав: возможно, тет-а-тет напряжет ее меньше.

– Я попрошу Хлою все утроить. – Патрик кивает, набирая сообщение. Я отрываю рот, чтобы заговорить, но он не позволяет. – Элисон, я хотел бы пригласить тебя к себе на ужин. Есть шанс получить твое согласие?

– Боюсь, мысль не самая удачная.

На самом деле я так не думаю. Смотрю на него и чувствую, что страстно хочу его поцеловать. Я пытаюсь подавить это чувство, но на миг отчетливо слышу стук вилки о фарфор – так Карл позавчера вечером выбрасывал приготовленную мною еду.

Патрик пробует снова:

– Мне впрямь хотелось бы. Знаю, последние две недели получились сложными. Мы почти не разговаривали, и я… Да, я соскучился. Пожалуйста, позволь мне приготовить тебе ужин! – Патрик тянет ко мне руку ладонью вверх. – Ну пожалуйста!

Я стараюсь думать о том, что дома меня ждут Карл и Матильда. Еще больше я стараюсь думать о танце букв на экране сотового, об авторе анонимок, который знает о нашем романе и ненавидит его. Ненавидит меня. Все мои старания обращаются в прах.

– Да, пожалуйста. Мне бы тоже этого хотелось.

Такси мы останавливаем на Флит-стрит. Патрик выходит из конторы первым и ждет меня под аркой на верху лестницы, спускающейся от Темпла. В принципе, рядом никого и не было. В такси он держит меня за руку, переплетя пальцы с моими. Я прислоняюсь к нему. Патрик поворачивается и целует меня в макушку.

– В приятное место едете? – осведомляется таксист.

Ясно, он решил, что мы пара.

– Просто домой на ужин, – отвечает Патрик. – Навстречу тихому вечеру вдвоем.

Свернув у церкви Святого Климента Датского, такси едет по Стрэнду мимо Королевского судного двора, мимо Чансери-лейн. Феттер-лейн – мой шанс сказать Патрику, чтобы выходил: мол, мне нужно домой, – но я его упускаю. Я могла бы попросить его сойти у Ладгейт-серкус, потом попросить таксиста отвезти меня по Фаррингтон-стрит в Ислингтон, но я молчу. Мы поворачиваем направо, через реку едем на юг города, в квартиру на верхнем этаже дома у Тауэрского моста. Я бывала здесь лишь раз – после обеда пару недель назад, когда мы смотрели, как темнеет за закрытым жалюзи окном. Патрик платит таксисту и открывает мне дверцу. Я вытаскиваю сумку, тихо иду через подъезд к лифту и поднимаюсь на верхний этаж. Я касаюсь пальцами губ Патрика, и он улыбается.

– Приехали, – объявляет он, когда лифт останавливается.

Патрик открывает дверь, и за порогом я бросаю сумку и куртку. Он наливает мне красного, я подхожу к панорамным окнам, смотрящим на реку. Свет тысячи других окон разбавляет мрак вечера. Сейчас лишь полвосьмого, а уже пара часов как совсем стемнело. Полбокала вина я выпиваю залпом.

– Что готовишь? – спрашиваю я, возвращаясь на кухню, объединенную с гостиной.

Патрик снял пиджак и что-то шинкует на деревянной доске. Я присматриваюсь к ножу: это явно не «Глобал». Рукоять деревянная. Нож, вероятно, японский. Кухня блестит и шипит. На полке за спиной у Патрика по ранжиру расставлены кастрюли.

– Кебабы из баранины и хариссы, – отвечает Патрик. – Еще кускус.

– Здорово! – восхищенно говорю я. – Не знала, что ты умеешь готовить.

– Теперь знаешь.

Патрик снова начинает рубить лук: нож двигается быстро-быстро.

– Похоже, ты заранее все спланировал. Или тебя кинули в последнюю минуту? – осведомляюсь я, тотчас об этом жалею и споласкиваю рот остатками красного.

– Прекрати, Элисон. Лучше прекрати. Кстати, ты ведь позвонила домой и предупредила, что задержишься?

Патрик берет еще одну луковицу, его нож громко стучит по доске.

Я поднимаю руку. Ладно, мол, твоя правда.

– Трудно поверить, что ты не женат, – говорю я.

– Хочешь сказать, в моем возрасте? Пятьдесят мне еще не стукнуло, так что время есть.

– Да я не об этом…

– Не волнуйся, я знаю, о чем ты! – смеется Патрик. – Однажды я был женат. Едва разменяв третий десяток. Мы бросились в омут с головой, а потом она ушла к другому. Но так даже лучше.

Голос Патрика звучит беззаботно, но я пристально на него смотрю: вдруг за маской скрывается боль?

– Ты так думаешь?

– Да, конечно. Мне так лучше. Ничего хорошего в браке не вижу. Хотя, с другой стороны… – Патрик улыбается мне.

Заметив сигареты и пепельницу, я жестом прошу разрешения прикурить.

– Ты когда-нибудь покупаешь себе курево? – осведомляется Патрик, но кивает в знак согласия.

– Я просто курю редко, – оправдываюсь я. – Дома вообще нельзя.

– Уж наверное.

Патрик включает вытяжной вентилятор, словно я напомнила ему, что нужно уменьшить запах. Как здорово сидеть на теплой кухне с вином и сигаретой! Не помню, когда я в последний раз курила не на улице. Опустевший бокал я ставлю на тумбу рядом с плитой, сажусь на белый кожаный диван и достаю из сумки сотовый. Четверть девятого. Я еще не опаздываю, но наверняка опоздаю…

«Прости, но встреча затянется. Постараюсь не разбудить тебя, когда приду. ХХ».

Я кладу телефон обратно в сумку. Этот вечер не происходит, это нереально. Раз так, значит, я тоже нереальна, и все, что я делаю, тоже. Вино ударяет в голову, я растворяюсь в теплой дымке и, отпустив тормоза, поворачиваюсь к Патрику и наливаю себе еще вина.

Вино – сама сладость, баранина – сама мягкость, руки Патрика – сама нежность. Я отзываюсь на малейшее прикосновение, мы сливаемся воедино. Он вздыхает мне в волосы и притягивает к себе.

– Почему так не может быть всегда? – спрашиваю я.

– Ты сама знаешь почему. Можешь не волноваться, а просто получать удовольствие?

– Да, пожалуй. – Я закрываю глаза.

На этот раз Патрик поставил фортепианные сонаты Шуберта, под которые я постепенно засыпаю. Спокойствие нарушает громкий гудок. Патрик выпускает меня из объятий, и мы одновременно тянемся к сотовым. Он стучит пальцем по экрану своего, я активирую свой и вижу сообщение от Карла.

«Мама сказала, что в ноябре без проблем останется с Матильдой. Я забронирую отель. До скорого. ХХ».

Реальность отрезвляет, как холодный душ. Я отстраняюсь от Патрика и сажусь в постели.

– Мне пора. Уже двенадцатый час, – говорю я.

– Да, верно. Кстати, мне написала Хлоя. Встреча с Мадлен назначена на завтра на вторую половину дня. Ты не передумала?

– Нет, не передумала.

Я бегу под душ и быстро споласкиваюсь. Потом одеваюсь, а Патрик лежит на кровати и смотрит на меня. Прежде чем уйти, я присаживаюсь рядом с ним на кровать и кладу ему руку на грудь. Наклонившись, я целую его:

– Вечер получился хороший.

– Согласен. Видишь, нам может быть хорошо. Если ты позволишь. – Патрик садится на кровати, притягивает меня к себе и обнимает.

– Я позвоню тебе после встречи с Мадлен.

– Удачи! – Патрик машет мне рукой и снова утыкается в телефон.

Начался дождь, но я легко ловлю такси прямо у дома Патрика и молча сижу, глядя в окно. Патрик – Карл, Патрик – Карл – «дворники» словно повторяют имена. Я снова запуталась, но губы невольно растягиваются в улыбке, а на душе так тепло, что нервный узел кажется менее тугим. Я позволю себе расслабиться. По крайней мере, на этот вечер.

Такси поднимается по холму в Арчуэй, а я проверяю сообщения на сотовом. Патрик написал!

«Спокойной ночи, милая! Сладких снов. Вечер получился прекрасный».

Я провожу пальцем по экрану и улыбаюсь. Таких прекрасных сообщений Патрик мне еще не присылал – я буквально лелею эту мысль. Экран темнеет, потом вспыхивает снова. Еще сообщение. Номер отправителя скрыт.

«Держись от него подальше, шалава!»

Дрожащими руками я стираю оба сообщения. Кошмар не прекращается – мне придется рассказать о нем Патрику. Сотовый я отключаю: он превратился во вражеского лазутчика.

В доме темно – я открываю дверь и на цыпочках поднимаюсь по лестнице. Карл спит. Когда я забираюсь в постель, он шевелится, поворачиваясь ко мне теплой спиной. Я не могу уснуть, гадая, лежит кто-то рядом с Патриком или следит с улицы.

За кем ведется слежка, за ним или за мной?

Глава 10

Я просыпаюсь, когда Карл приносит мне кофе. Второй раз за две недели – это рекорд за последние пару лет. Я сильно торможу: меня вырвали из объятий сна, не шедшего часов до четырех-пяти. Карл садится рядом на край кровати.

– Как прошла встреча? Как дело об убийстве? – спрашивает он.

– Все в порядке. Прости, что пришла поздно, – отвечаю я, стараясь не показать, что удивлена его интересом.

– Ничего страшного. Матильда вела себя хорошо. Я поработал. В выходные у нас конференция по сексуальной зависимости. Я проштудировал информацию – похоже, будет интересно.

– Да, конечно. У тебя же групповая терапия как раз по этой проблеме, да? – Я делаю еще один глоток кофе.

– Кстати, я же написал тебе, что говорил с мамой? Она дала добро на любые выходные ноября. На одну ночь сможем вырваться в какое-нибудь милое место.

– Куда тебе хочется? – спрашиваю я.

– В Брайтон, может? Куда-нибудь на море? Я посмотрю.

– Отлично!

Тут в спальню забегает Матильда, и мы снова оказываемся на кровати втроем – получается семейный триптих. Я обнимаю дочь, Карл обнимает нас, и на миг кажется, что лучше и быть не может. Но вот я кашляю, и волшебство исчезает. Карл спускается на первый этаж, Матильда уходит к себе в комнату одеваться, а я споласкиваюсь под душем, смывая с себя последние следы Патрика. Голову я мою шампунем, потом стою под струями теплой воды, пока в дверь не начинает стучать Карл. Я быстро вытираюсь и освобождаю ему ванную.

Одевшись, я спускаюсь за вторым кофе. Матильда сидит за кухонным столом и ест сухой завтрак. Я целую ее в макушку и прохожу в гостиную. Здесь образцовый порядок – книги в шкафах на своих обычных местах; журналы, с которыми не желает расставаться Карл, – аккуратной стопкой под телевизором. Но что-то не так, вместо гармонии ощущается диссонанс. Я стою в дверях, оглядываясь по сторонам, а потом меня осеняет.

– Здесь кто-то курил? – громко спрашиваю я.

– Что?! – Карл до сих пор на втором этаже.

Я подхожу к первой ступеньке:

– Вчера вечером кто-то курил у нас в гостиной? Пахнет куревом.

– Нет, не пахнет. – Обернувшись полотенцем, Карл спускается на первый этаж.

– Пахнет. В гостиной. Иди сюда!

Я стою в гостиной и принюхиваюсь. Куревом пахнет. Да, я уверена. Несвежий запах напоминает мою студенческую квартиру, где все курили почем зря. Если честно, несвежим пахло и в квартире Патрика, вопреки его стараниям ее проветрить. Возможность курить у него в квартире кажется роскошью: у себя в доме я не курила уже лет десять. Впрочем, по запаху я не скучала.

Заходит Карл и тоже принюхивается:

– Нет, точно не пахнет. Ты сочиняешь.

– Да нет, я уверена, – говорю я, а сама задумываюсь.

Карл подходит ко мне и нюхает жакет:

– Это от костюма твоего несет. Несет тюрьмами, по которым ты ходишь. И пабами.

Я подтягиваю воротник к носу, делаю вдох, но чувствую лишь аромат своего парфюма и едва ощутимый запах жареной еды. Но если Карл утверждает, что от костюма несет… Вчера вечером я в нем курила. Я возвращаюсь на кухню, встаю в дверях и принюхиваюсь.

– И здесь немного пахнет, – заявляю я.

– Говорю же, это твой костюм. От тебя вечно несет дымом. – Карл встает у меня за спиной и тянет меня за жакет, дабы подчеркнуть свою правоту.

– Мамочка, пожалуйста, не кури! Сигареты – это гадость, ты от них умрешь, нам в школе говорили! – Матильда куксится, готовая зареветь в любую секунду. Я подхожу к ней и пытаюсь обнять, но она отстраняется. – Мама, от тебя дымом пахнет! Не хочу нюхать дым.

– Элисон, оставь ее! – Карл отталкивает меня в сторону и берет Матильду на руки. На меня он смотрит с досадой. – Очень жаль, что ты почти не думаешь о последствиях…

– Я думаю… – начинаю я.

– Я просто беспокоюсь о том, что Матильда страдает от пассивного курения, – перебивает он.

– Не по моей вине. Моя одежда не пахнет. Пахнет дом…. – Я осекаюсь.

– Дело не в доме. Здесь никому курить не позволено. Отдай свой костюм в химчистку и не разрешай клиентам курить в твоем присутствии. Подумай о Матильде.

Я пожимаю плечами, потом киваю. Может, Карл прав. Может, дело во мне. Готова поклясться, что пахнет дом, но, возможно, я все-таки не права. Наверное, дым всех сигарет, которые выкурила я и которые выкурили мои клиенты, следует за мной, словно миазм, к которому я привыкла настолько, что перестала замечать. Я поднимаюсь на второй этаж, чтобы окончательно собраться на работу.

Наконец я готова к выходу, а Карл привел Матильду на второй этаж почистить ей зубы. Я заглядываю в ванную и прощаюсь. Матильда сосредоточенно работает зубной щеткой и меня замечает не сразу. Но вот я посылаю ей воздушный поцелуй, и она мне отвечает.

Я быстро выхожу из дому и оглядываюсь по сторонам: не следит ли кто за мной? На улице солнечно, и тревога, снедавшая меня накануне, отступает. Пару раз я посматриваю себе через плечо, но улица кажется совершенно нормальной, и тревога отступает еще дальше. Сев на автобус, я смиряюсь с неизбежным и включаю сотовый. Раздается негромкий гудок – начинают поступать сообщения. Первое от Хлои, я открываю его: «Мадлен сегодня в Лондоне. Встретимся в 12 у нас в офисе, ОК? Х».

Я собираюсь ответить, но меня ждут еще два сообщения. Оба от неизвестного отправителя.

«Знаю, ты не угомонилась, шалава гребаная».

Второе сообщение – цепочка эмодзи. Мужчина и женщина стоят, держась за руки, злое лицо, желтая женщина со скрещенными на груди руками, череп.

Руки до сих пор дрожат от первого послания, косвенно указывающего на то, что кому-то известно, чем мы с Патриком занимаемся и когда, но при взгляде на эмодзи у меня вырывается хохот. Ситуация, как в мультике со Скуби-Ду, когда со злодея срывают страшную маску. Меня наверняка донимает подросток: ни один уважающий себя преследователь не станет пользоваться эмодзи. Немного успокоившись, я проверяю электронную почту. Ничего непотребного – письмо от секретаря, подтверждающего, что освидетельствование психиатра о Мадлен поступило в контору. Пора подумать о деле.

Но тот череп в цепочке эмодзи не дает мне покоя. Комичность сообщения еще не делает его шуточным. Я отправляю эсэмэску Патрику: «Мне приходят анонимки. Похоже, кто-то знает о нас».

Я сижу, сжимая телефон в руке, пока автобус не останавливается на Флит-стрит.

Я захожу в контору, а Патрик не отвечает. Здороваюсь с секретарями, уношу к себе на стол новые документы по делу Мадлен, проверяю сообщения – ничего. Сажусь за стол и начинаю читать. Когда позади остается половина психиатрического освидетельствования, раздается гудок – прилетает эсэмэска от Патрика:

«Что еще за анонимки?»

Я пересылаю их ему с припиской от себя: «Что скажешь?»

Отвечает Патрик моментально:

«Да уж, дело странноватое. Постарайся не удариться в паранойю».

«Похоже, отправитель знает, в чем у нас дело, – отвечаю я. – Еще, похоже, это женщина. На одном эмодзи женщина».

«Не волнуйся, – пишет Патрик. – Обсудим это позже. Я в суд захожу».

Возможно, я слишком драматизирую. Кто-то морочит мне голову, но это не обязательно связано с Патриком. Он прав, я в паранойю ударилась. У меня армия клиентов, способных такое выкинуть. Речь может идти о чем угодно. Я откладываю телефон, открываю лежащие передо мной документы и пытаюсь сосредоточиться на работе.

Я просматриваю документы, но ничего не усваиваю. Не могу сконцентрироваться – мысли перескакивают с одного объяснения на другое. Это как-то связано с Патриком. Связано ведь? Может, он трахает кого-то еще, может, они балдеют, надсмехаясь надо мной. Может, Патрик все ей рассказывает, а она говорит: «Прикинь, глупая корова испугается и побежит домой, к мужу, умора, да?» Может, Патрик полностью в курсе… Нет, такого быть не может. Патрик не поступит так со мной – не станет изображать чувство и смеяться у меня за спиной. Я меряю кабинет шагами, пытаясь успокоиться, но мысль засела в голове и не уходит. Знаю, он в суде, но мне нужно поговорить с ним, нужно спросить.

Я достаю сотовый, пытаюсь ему дозвониться, но сразу попадаю на голосовую почту.

– Патрик, мне нужно спросить, ты спишь с кем-то еще? Не знаю, что думать.

Я отсоединяюсь и секунду спустя жалею о звонке, но что сделано, то сделано. Я нервничаю пуще прежнего, собираюсь перезвонить, но в дверь стучат, и в кабинет заглядывает Марк. Я спешно делаю нормальное лицо:

– Да?

– Сообщение от Хлои из фирмы «Сондерс и Ко°». Она хочет удостовериться, что после обеда вы не собираетесь в Беконс-филд. Клиентка приедет к ним в офис, – передает Марк, не давая понять, слышал ли мой выплеск эмоций.

– Хлоя уже присылала мне эсэмэску. Боюсь, я забыла ответить, – говорю я, старательно изображая спокойствие. – Встреча в двенадцать, верно?

– Да, Хлоя сказала так. – Марк уходит, закрыв за собой дверь, а я снова заставляю себя сосредоточиться на деле Мадлен, описанном в лежащих передо мной документах.

Судя по освидетельствованию, ограниченная ответственность в связи с умственной неполноценностью в качестве тактики защиты не прокатит. Впрочем, психиатр охарактеризовал Мадлен как крайне необщительную. Как очень замкнутую. По словам психиатра, детство Мадлен было нормальным, без травмирующих событий, равно как молодость и раннее материнство. Депрессия и тревога ненадолго пришли после рождения сына, но краткий курс транквилизаторов помог с ними справиться. Я смотрю, что за препарат – оказывается, тот же самый я принимала в двадцать с хвостиком. Помню, что слезала с него резко и полностью: доктору, прописавшему мне его, я больше не доверяла. Помню, что, пока организм очищался от препарата, временами казалось, что голова трещит, а нервы оголены. Но помню, и какое облегчение испытала в начале, когда таблетки только начали действовать. Психиатр спросил Мадлен, нуждается ли она в препаратах сейчас, и она сказала, что нет.

Вопреки заявлениям Мадлен на второй встрече, психиатру она о проблемах с алкоголем не говорила – лишь то, что тем вечером напилась и не помнит, что случилось и как она заколола Эдвина. Интересно, если надавить на нее, она не откажется от этой версии?

Свидетельские показания дала некая Ильма Купер, уборщица, первой оказавшаяся на месте происшествия. Они немного обогатили скудный отчет, ранее представленный обвинением. Сразу по прибытии Купер удивилась поведению хозяйского пса, палевого лабрадудля. Со слов Купер, обычно собака очень мирная, но, открывая дверь тем утром, она слышала лай. В доме она сразу почувствовала вонь: собака насрала на пол в холле, что случалось редко. Собака нервничала, не давала себя гладить, беспокойно носилась туда-сюда по лестнице. Купер разделась и, обескураженная поведением собаки, сразу поднялась на второй этаж. Дверь в хозяйскую спальню оказалась открыта. Купер вошла и увидела место преступления – тело Эдвина на кровати, Мадлен, сидящую рядом.

Купер отмечает, что от Мадлен сильно пахло спиртным, а неподалеку на полу стояла полупустая бутылка джина «Хендрикс». Моя клиентка дешевку не пьет. У нас дома «Гордонс», и я беру на заметку: нужно купить «Хендрикс» и попробовать его с огурцом – такой способ забыться изощреннее. По словам Купер, сначала Мадлен ни на что не реагировала – сидела на полу, крепко прижав колени к груди. После нескольких попыток разговорить Купер легонько потрепала хозяйку по плечу, и тогда Мадлен сосредоточила на ней внимание. Купер заявила, что нужно позвонить, Мадлен молча согласилась. Прямо из спальни Купер с сотового набрала 999, потом впустила приехавшую полицию. Мадлен так и сидела на полу в той же самой позе. Когда полиция увозила Мадлен, та, по словам уборщицы, была совершенно, до пугающего спокойна.

Что чувствовала бы я, только-только убив Карла? Шок? Отрицание произошедшего? Мадлен впрямь напилась заранее или убила мужа и напилась потом? Знаю, опьянением она оправдаться не пытается – для нее это нереально в любом случае, – но расклад интересный. Смиты ссорятся, пьяный Эдвин вырубается, Мадлен закалывает его спящим… Такая Мадлен не похожа на ту, которую я видела в Беконсфилде. Я видела женщину нервную, вне сомнений, эмоциональную, но при этом воплощение самообладания, холености и шика. Такие самоконтроль не теряют.

Я снова читаю свидетельские показания, самый последний параграф, где Купер описывает, как выглядела Мадлен, когда спустилась на первый этаж в сопровождении полицейских.

«Хозяйка всегда носит бежевое, кремовое и подобные цвета, поэтому, когда она встала и спустилась вниз, кровь бросилась в глаза. Столько крови… Рукава потемнели по краям, как от воды, когда посуду моешь, спереди джемпер тоже потемнел. Кровь, кровь, все было в крови, даже собака. Окрас у нее непрактичный – грязь видна сразу. Еженедельно мыть собаку – моя обязанность. Из-за ее лая и беготни сразу по приходе я не заметила, потом увидела: в бурых пятнах у нее весь нос, вся морда. Пришлось сразу ее мыть, и мне было очень не по себе. Казалось, что стошнит. Чтобы смыть всю кровь, шампунь понадобилось наносить трижды».

Собака, кровь, запах дерьма в холле. Представляю, как собака стояла в ванне, как Купер скребла-скребла ее, как у собаки шерсть липла к коже, как вода стекала сначала ржаво-красная, потом наконец чистая. Я переплетаю пальцы рук, чувствуя, как медленно и мерно пульсирует в венах кровь. Потом качаю головой. Мне и реальности хватает – нужно отрешиться от ужасов и спокойно изучать обстоятельства дела. Моя работа не вдыхать мерзкий запах смерти, а разложить хаос на составляющие и классифицировать их соответственно законам, с одной стороны, и практике защиты по нормам общего права – с другой.

Звонит телефон – это секретари напоминают, что мне пора выходить. Я складываю документы и убираю их на полку за письменным столом, надеясь, что образ собаки с окровавленной мордой перестанет меня преследовать.

Глава 11

По дороге в контору Патрика я звоню ему, но снова попадаю на голосовую почту и снова оставляю сообщение:

– Знаю, то первое сообщение оставлять не следовало, извини меня. Просто я сильно нервничаю и хочу с тобой поговорить.

Хорошо хоть анонимок больше нет. Чансери-лейн полна идущих на ланч, несущих пакеты с едой из «Прэт энд Ит», на ходу уткнувшихся в сотовые. Черный костюм, черные лодочки, целеустремленный вид – я вливаюсь в их массу.

Хлою я застаю в приемной. Она машет мне и жестом приглашает войти в кабинет Патрика.

– Я туда ее отвела, – сообщает Хлоя, понизив голос настолько, что я слышу ее лишь потому, что стою рядом. – По-моему, она сильно нервничает… Пожалуй, это естественно, – после паузы говорит Хлоя, которая мне кажется человеком без нервов.

– Спасибо, – благодарю я. – Пойду к ней.

Мадлен безупречна. Волосы идеальными волнами струятся ниже плеч. Сегодня она не в трикотаже, а в классическом пиджаке, снова кремово-бежевом, судя по переплетению нитей, твидовом. Манжеты чуть находят ей на кисти, и я стараюсь не глазеть, не представлять эти руки окровавленными.

Мадлен сидит у стола Патрика с клиентской стороны. Я прохожу мимо к стулу с другой стороны. В кабинете полумрак, жалюзи, как всегда, полузакрыты. Ни разу не была в этом кабинете при ярком освещении, вне зависимости от времени суток. Я усаживаюсь, достаю документы и включаю настольную лампу. Ее желтый свет погоды не делает.

– А давайте поедим! – предлагает Мадлен. – Я вдруг сильно проголодалась. Не хочу вас задерживать, но нельзя ли нам поговорить за ланчем?

Такого я не ожидала. Мой первый порыв – сказать «нет», но, приглядевшись, я вижу, как некомфортно Мадлен. Она сидит на краешке стула: плотно скрестила ноги, растирает ладони. Я вспоминаю цель этой затеи – поговорить с Мадлен тет-а-тет, помочь ей расслабиться, чтобы получить информацию, необходимую для грамотной защиты ее интересов в суде.

– Почему бы и нет, если удастся найти тихое местечко? – говорю я. – Тут неподалеку есть винный бар, в котором сейчас не должно быть слишком людно.

Мы выходим из кабинета Патрика, и я заглядываю к Хлое:

– Мы на ланч сходим.

Хлоя вскидывает бровь, поэтому я подхожу к ее столу и, понизив голос, поясняю:

– Вы правы, она сильно нервничает. Еда и менее формальная обстановка помогут ей успокоиться.

– Пожалуй, ты права, – кивает Хлоя и снова утыкается в документы, которые читала до моего появления. – Приятно было повидаться!

Направляемся мы в «Джасперс», подвальный бар непо далеку от Хай-Холборн. Как я и надеялась, там не слишком людно. Я прошу столик в углу, и нас за такой и сажают. Мадлен устраивается на банкетке, я – спиной к залу.

– Воды вам принести? Газированной или без газа? – осведомляется официант.

– Газированной? – спрашивает Мадлен и смотрит на меня: согласна, мол?

Я киваю.

– А вино желаете?

Я открываю рот сказать, спасибо, мол, воды достаточно, но Мадлен меня опережает:

– Да, я бы выпила бокал. Что скажете? – Она снова смотрит на меня.

Пить не стоит, я же на службе. С другой стороны, цель этой затеи снять с Мадлен напряжение.

– Мне маленькую порцию, – говорю я.

– Два маленьких бокала «Совиньон-блан», пожалуйста, – просит Мадлен, снова повернувшись к официанту.

Отодвинув нож и вилку в сторону, я кладу перед собой синий блокнот, снимаю колпачок с ручки и пишу: «Беседа с Мадлен Смит, 31 октября, среда». Отрываю рот, чтобы задать первый вопрос, но тут официант приносит вино. Ставит бокалы на стол, но так неловко, что вино льется через край на блокнот и чернила размазываются. Я промокаю пятно салфеткой, досадуя, что страница испорчена.

– Будем! – Мадлен поднимает бокал.

Я морщусь, но через секунду поднимаю свой бокал и чокаюсь. Все это совершенно неправильно.

– Будем!

Мадлен делает большой глоток, вздыхает, улыбается, смотрит по сторонам:

– Спасибо, что согласились перенести нашу беседу из офиса сюда. Здесь намного приятнее. Как будто жизнь снова стала нормальной. Я никуда не выбиралась с тех пор, как это произошло…

Меня поражает, что «это произошло» относится к кровавой сцене, о которой я совсем недавно читала. Я присматриваюсь к Мадлен, надеясь разглядеть хоть тень эмоций, но она штудирует меню. Для стороннего наблюдателя мы наверняка подруги, устроившие совместный ланч, а не подозреваемая в убийстве и ее барристер.

– Полагаю, вам очень непросто. – Я стараюсь сохранять нейтральный тон и не думать, насколько аномальна эта ситуация.

– Да, в самом деле. – Мадлен делает глоток вина. – Ну, что мы будем есть?

Я смотрю на меню. Еда меня не волнует – мне скорее бы начать беседу.

– Нам нужно многое обсудить, – многозначительно заявляю я.

Мадлен продолжает с упоением изучать меню, и я снова пробегаю его глазами. Стейк, я буду стейк. На секунду появляется мысль: «Кто за это заплатит?», но вот я делаю еще один глоток вина и понимаю, что мне все равно.

– Так что вы закажете? – интересуется Мадлен.

– Стейк, наверное. Обжаренный с обеих сторон, – отвечаю я.

– Я тоже. Отличная мысль! Нужно красное заказать. – Мадлен снова углубляется в меню.

Я открываю блокнот на не залитой вином странице и снова пишу дату и заголовок.

– Мадлен, вы же понимаете, мы здесь, чтобы обсудить состояние вашего дела и ваше заявление на предстоящем слушании.

Не отрываясь от меню, Мадлен кивает и жестом подзывает официанта.

– Бутылку «Шатонеф-дю-Пап», – говорит Мадлен, показывая список красных вин в лежащем перед ней меню.

Официант записывает заказ. Судя по выражению лица, Мадлен его впечатлила. Я снова гадаю, кто заплатит за этот ланч, но большой глоток совиньона смывает опасения и дарит прилив смелости. Это я провожу встречу и верховодить Мадлен больше не позволю. Я беру инициативу в свои руки.

– Мадлен, я вправду должна задать вашим несколько вопросов. Нам нужно разобраться в ваших отношениях с мужем, – заявляю я.

Радостного оживления как ни бывало – Мадлен прижимает ладони ко рту. По лицу у нее расползается румянец.

– Простите, но выбора действительно нет. По вашим словам, последнее, что вы помните о воскресном вечере, – заявление мужа о том, что он хочет вас оставить. Это верно?

Мадлен собирается ответить, когда официант приносит заказанное ею красное вино. Начинается целое шоу с рассказом-показом-разливанием, и Маделен, снова сама уравновешенность, берет чистый бокал, кружит в нем вино и одобрительно кивает. Официант доливает вина Мадлен и наполняет бокал мне. Я хочу сказать, что пить больше не буду, но тут появляется другой официант с блокнотом и спрашивает, какую еду мы закажем.

– Нам обеим стейки, пожалуйста, – отвечает Мадлен. – Средней прожарки. К ним зеленый салат. Хорошо, Элисон?

Я улыбаюсь и киваю. Ну и встреча у нас! Всем моим стараниям вопреки у руля Маргарет. Она жестом показывает на вино, словно предлагая попробовать, и я, смирившись, так и делаю. Вино божественное, куда лучше совиньона, который я только что пила. Оно мягче, выдержаннее. Терпкий аромат успокаивает – досадно, что мы дела не касаемся, но Мадлен такая хрупкая и нервная, что трудно ее не жалеть. Пиджак на ней явно дизайнерский, но на плечах болтается. Кашне, которое я заметила еще в кабинете у Патрика, отвисло, обнажив жилистую шею. В зеркале за спиной у Мадлен мое лицо кажется чуть ли не в два раза шире, чем ее. Я снова прикладываюсь к своему бокалу.

– Элисон, мне так не хочется говорить с вами об этом, – признается Мадлен. – Мне хочется просто насладиться ланчем.

– Понимаю, но мне нужно получить от вас показания, чтобы оказать вам грамотную помощь. Мадлен, за убийство вам грозит пожизненное, – поясняю я, наклонившись к ней через стол. – Возможно, нам удастся подать преступление как менее тяжкое и добиться смягчения приговора.

На миг Мадлен прячет лицо в ладонях, потом опускает руки и вскидывает подбородок. Она собирается заговорить, но тут официант подает нам стейки, ставит их на стол, потом уходит и возвращается с салатом и двумя острыми ножами. Я надрезаю свой стейк – на тарелку выливается лужица крови. Это не средняя обжарка – практически сырое, темно-красное мясо блестит в свете ламп, из-под коричневой корочки брызжет желтый жир. Я отправляю кусочек в рот, прожевываю, глотаю. Мадлен на свою порцию даже не взглянула. Бокал у нее опустел, она подливает себе красного. Я собираюсь сказать… хоть что-нибудь, дабы вернуть ее к обсуждению дела, но Мадлен начинает говорить сама:

– Даже не знаю, когда все пошло наперекосяк. То есть… понимаю, вы думаете о тех таблетках. Я же видела, какое лицо у вас было, когда я о них рассказывала.

– Простите, я не хотела… – лепечу я.

– Ну конечно, нет. Но, как я говорила в тот раз, стороннему наблюдателю понять сложно. Эдвин всегда умел принимать оптимальные решения. Особенно поначалу… – говорит Мадлен, глядя мне за плечо. Я продолжаю отрезать, прожевывать, глотать, только бы не нарушать ее спокойствие. – Он частенько перегибал палку и все решал за нас. За меня. И я не возражала, даже с облегчением вздохнула: кто-то наконец взял все под контроль. Я очень любила его, очень хотела сделать счастливым. Делать его счастливым получалось не всегда. Я частенько прокалывалась. – Мадлен снова делает паузу и пьет вино.

– В каком смысле прокалывалась? – уточняю я, когда пауза затягивается.

– Я не умела нормально готовить. Я плохо заботилась о его клиентах. Я даже себя правильно подать не могла. Наверное, я была слишком молода и не понимала, что требуется и что для меня это работа так же, как для Эдвина. Как его продолжению, мне следовало стараться, иначе я его подводила.

– Когда вы его подводили, что-нибудь случалось? – спрашиваю я.

– Эдвин очень сердился… Но опять-таки по моей вине. Я злоупотребляла его терпением – плохо готовила, плохо одевалась. Неудивительно, что он сердился. И я на его месте сердилась бы.

– Мадлен, а когда Эдвин сердился… что он делал? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно.

Мадлен поднимает левую руку и поворачивает ладонью ко мне. Лишь посмотрев на нее пару секунд, я догадываюсь, что́ она мне показывает. Левый мизинец выгнут, как коготь.

– Он не выпрямляется. С тех самых пор, как… – Мадлен не договаривает.

– С тех пор, как что? – тихо спрашиваю я.

– У меня подгорело мясо. Ужин устраивался для одно го из основных клиентов Эдвина и его супруги. Эдвин объяснял, что они очень разборчивы и питаться привыкли в самых лучших местах… Я сказала, что еду лучше заказать, но Эдвину хотелось окружить их настоящим английским гостеприимством…

– И что?

– Я напортачила. Слишком много выпила. – Мадлен смотрит на свой бокал, смеется и делает большой глоток. – Мясо подгорело. Меня подташнивало. Мы заказали доставку. Я думала, что все прошло нормально, но когда гости уехали… В тот вечер я напилась так, что боль почти не чувствовала, а вот наутро…

– Мадлен, что он сделал? – спрашиваю я.

Мадлен выдерживает паузу и делает глубокий вдох:

– Эдвин взял мою руку и гнул палец назад, пока он не сломался.

Я складываю ладони вместе, начисто забыв про стейк:

– Вы в больницу ездили? – Сохранять нейтральный тон очень сложно.

– Нет, Эдвин не разрешил. Думаю, палец сломался в нескольких местах, поэтому сейчас он кривой. Я пыталась его перевязывать, но он не выпрямлялся. Понимаете, почему мне неприятно говорить на эту тему?

– Да, понимаю. Послушайте, я прочла отчет психиатра, и в нем ничего подобного не упоминается. Ваши отношения с мужем описаны как типичные и нормальные.

– Он о таких вещах не спрашивал, а мне не хотелось ворошить прошлое, – поясняет Мадлен.

– Понимаю, как вам это трудно, но нам нужно знать все, Мадлен. Все. Вам придется побеседовать с психиатром еще раз и сообщить ему все эти факты.

– С тем я больше разговаривать не буду. Он мне не понравился, – говорит Мадлен.

– Хорошо. Мы подберем другого. Вы должны снова поговорить со специалистом, нравится вам он или нет. Дело слишком важное. Новые факты могут превратить преднамеренное убийство в непредумышленное и принципиально повлиять на исход дела.

Атмосфера неуловимо меняется, сопротивление, которое я прежде чувствовала, расходится волнами и исчезает. Мадлен вздыхает, словно ждала этого, словно я избавила ее от бремени. Легче становится и мне: нестандартное решение привести клиентку в ресторан и выпить с ней себя оправдало. Я подобрала ключик к делу.

– У нас есть время? – спрашивает Мадлен.

– Да, есть. Об этом не беспокойтесь. Время у нас точно есть. Давайте поедим, потом вы мне все расскажете. Я ваш рассказ запишу, и станет ясно, в какой мы ситуации.

– Ну, хорошо. Я и прежде не собиралась вводить его в заблуждение, но всей правды не говорила. Больше не буду мотать вам нервы. – Мадлен смеется, но снова невесело, потом начинает есть свой стейк, аккуратно разделывая мясо.

Бутылку красного мы допиваем, но больше ничего не заказываем и переключаемся на кофе. К концу встречи я исписываю несколько страниц блокнота и четко представляю, что делать дальше. Когда приносят счет, я оплачиваю его без колебаний: необходимый мне прорыв. Я провожаю Мадлен до станции метро Холборн и бреду по Кингзуэй с головой, гудящей от услышанного.

Патрик перезванивает мне в районе пяти:

– Что это еще за сообщение?

– Я же оставила еще одно и извинилась, – отвечаю я.

– Да, но я не пойму, в чем дело.

– Я просто пытаюсь разобраться с анонимками. Они могут иметь отношение и к тебе, и ко мне, – говорю я.

– Они могут иметь отношение к кому угодно – к твоим бывшим клиентам, к знакомым твоего мужа. На связь со мной ничто не указывает.

– Кое-что указывает. Я всегда получаю их после встречи с тобой.

– Так это, наверное, лишь совпадение. Ты уж постарайся реагировать спокойнее.

– Что, по-твоему, мне делать?

– Тут особо ничего не сделаешь. Нужно подождать, последует ли продолжение. Пока напрямую тебе не угрожали. Если начнут, обратишься в полицию.

Патрик прав. Я собираюсь сказать ему об этом, но он не дает.

– И, если честно, тебя не касается, сплю я еще с кем-то или нет. Из нас двоих в браке состоишь ты, а не я. Напоминать об этом я точно не должен.

– Да, да, ты прав, конечно, – лепечу я, потому что с этим не поспоришь. – Я глупость написала. Просто испугалась слегка.

– Ладно. От встречи с Мадлен толк есть? Хлоя сказала, вы в «Джасперс» отправились. Надеюсь, до пьянки не дошло.

Патрик шутит. Он наверняка шутит. Неужели мы из-за этого поссоримся? В правом глазу глухо бьется пульс – напоминание о выпитом нами вине.

– Спасибо за заботу, но я была абсолютно трезва. – Я очень стараюсь говорить с достоинством. – Деловая встреча таковой осталась, хоть мы и решили провести ее в винном баре. Мадлен дала мне множество показаний.

– Надеюсь, ты не нажралась по-черному и хоть половину их запомнишь, – язвит Патрик.

Ни дать ни взять разговор с Карлом. Я делаю глубокий вдох. Потом еще один.

– Я напечатаю тебе свои записи, и ты все сам увидишь, – обещаю я и отсоединяюсь.

Напечатав свои записи и заключение, я е-мейлом отправляю их Патрику. Я предоставляю ему план действий, список свидетелей, которых нужно разыскать, и доказательств, которые нам потребуются. Я стараюсь придерживаться делового, профессионального тона и обращаться к нему лишь как к инструктирующему адвокату. Получается неплохо: к заявлению Мадлен я добавляю правовой анализ, необходимый для обоснования своей позиции. Едва отправив письмо, я разлогиниваюсь и выключаю компьютер. Пора домой.

На улице стемнело. Я качу сумку по Фаунтин-корт. Фонари уже горят, в воздухе легкая дымка. У Темпла типично диккенсовская атмосфера, которая сводит туристов с ума. Я прохожу мимо целой группы, которую ведет гид. Она рассказывает историю зданий, и мне хочется остановиться, примкнуть к группе, сделать вид, что я понятия не имею о происходящем за этими стенами. Хочу, чтобы романтический вид соответствовал действительности, чтобы внутреннее убранство было под стать – камины, неярко горящие светильники, а не канцелярские шкафы и криво приклеенный гипсокартон. Барристеров туристы тоже наверняка представляют на романтический лад, в длинных мантиях, в париках из конского волоса, борющимися за правду и справедливость. Порой такие фантазии возникают и у меня, вопреки реальности, вопреки рутине – шнырянью по юго-востоку города от мирового суда к мировому суду, минутной радости победы в апелляционном суде, быстро сменяющейся разочарованием, если в пятницу в Вуд-Грин твое дело оказывается самым последним по расписанию. Но как же здорово знать, что присяжные на твоей стороне, что твои доводы для них убедительны.

По Деверо-корт я иду мимо бара «Фрименс Армс», мимо старых пердунов с красными носами, плетущих байки о том, как однажды их блестящая защита спасла кому-то жизнь. Я вижу их за окнами в окружении кивающих учеников. Когда-то я сама была такой – жадно глотала любую ересь в надежде пробиться, попасться на глаза, выполнить задание, чтобы понравиться солиситорам, чтобы секретари подбрасывали дела мне. С нужными людьми я пила с понедельника по пятницу, кивала, улыбалась, смеялась в нужных местах.

Роберт из нашей конторы стоит у бара Кэрна с сигаретой. Я останавливаюсь рядом, затягиваюсь, а потом вспоминаю утреннюю ссору и Матильдины слезные просьбы, чтобы я не курила. Черт! Я делаю Роберту ручкой и бреду в магазинчик на углу напротив Королевского судного двора. Он еще открыт, я покупаю мятные драже и воду, полощу рот и рассасываю целую горсть драже. На сегодня мне ссор хватит.

– Элисон. Элисон! – Кто-то зовет меня по имени. Я шагаю дальше. Крики звучат все громче, и вот передо мной встает он. – Я в Кэрне сидел и видел, как ты идешь мимо. Хочу с тобой поговорить.

– Патрик, мне нужно домой.

– Ты в порядке? – Он загораживает мне дорогу.

– Да, все хорошо.

– Прости, если подумала, что я обвинил тебя в неспособности нормально работать.

– Мы выпили, – говорю я. – Но не напились.

– Нет, конечно нет. В конце концов, это я предложил немного развязать Мадлен язык. И послушай, хочешь, вместе пойдем в полицию с теми анонимками? Я понимаю, чем они тебя пугают.

Могу представить себе реакцию полицейских. Они ограбления-то больше не расследуют. Что, черт побери, они будут делать с четырьмя эмодзи, присланными с неизвестного номера?

– Не думаю, что анонимки того стоят, – говорю я. – По крайней мере, пока. Но они мне не нравятся.

– Ясно, что не нравятся. Но вот, честное слово, ты не можешь расстраиваться из-за того, что я встречаюсь с другими. Это несправедливо. Мы не можем так работать, – с серьезным видом заявляет Патрик.

– Я не нарочно. Просто мне тяжело от этого.

– Знаю, но, когда ты с семьей, тяжело мне. Ты не вправе запрещать мне видеться с другими. Будь справедлива.

Я вздыхаю. С этим не поспоришь.

– Только, пожалуйста, не у меня перед носом. Не как в тот вечер у Кэрна.

– Договорились. Не у тебя перед носом, – говорит Патрик. – Я об этом позабочусь.

– А что, если еще анонимка придет?

– Сотри ее и забудь, если не хочешь идти в полицию. Пока беспокоиться не о чем.

Голос Патрика звучит успокаивающе, и я хочу ему верить. Но что-то мешает, словно призрак таится у меня за плечом.

– А что, если…

– Хватит «а что если», хватит пустых домыслов! Тебе что, реальных проблем мало? – спрашивает Патрик. – Ну, пошли выпьем или как? Если хочешь поужинать, у меня дома есть еда.

Он протягивает руку, и я собираюсь ее взять, но тут гудит мой сотовый:

«Забронировал отель в Брайтоне. Зимние пляжи! В прошлый раз они нам понравились, и я подумал, что может сработать. Курица в духовке, так что до скорого. ХХ. PS. Матильда шлет привет».

Карл. На приложенном селфи они с Матильдой улыбаются мне, голова к голове. Я отключаю дисплей, не желая, чтобы Патрик их видел.

– Мне нужно домой. Я обещала, – говорю я. – Они готовят мне ужин.

Патрик резко меняется в лице:

– Как мило. Семейное время. Ну, не смею задерживать.

– Патрик. Мне нужно ехать. А ты чем займешься? – Я не собираюсь допытываться, но слова срываются с языка.

– Пойду выпью.

– Могу пропустить с тобой стаканчик, если это поможет, – предлагаю я.

– Мне подачки не нужны. – Патрик разворачивается и уходит обратно по Эссекс-стрит.

Я открываю рот, чтобы его окликнуть, потом закрываю, отворачиваюсь от Эссекс-стрит и перехожу через дорогу по «зебре» перед Королевским судным двором. Я готова ждать автобус, а сама гадаю, не появится ли снова из мрака Патрик. «Четвертый» автобус приходит почти сразу. Я сажусь и отправляю сообщение Карлу. «Я в автобусе. ХХ».

Патрик не пишет. Никто не пишет. Пора домой.

Я открываю дверь, и Карл с Матильдой встречают меня поцелуями. Воздух наполняет аромат жареной курицы. Карл наливает мне джин с тоником, а Матильда рассказывает, как прошел ее день – ее подружка вредничала, но «мам, я объяснила ей, как к этому отношусь, и она перестала». Она сидит у меня на коленях, пока я читаю ей сказку о мальчике, на день превратившемся в кота, Карл рядом, слушает с полуулыбкой. Он касается моей руки, потом наклоняется и целует меня в щеку:

– Как хорошо, что ты дома, Элисон.

– Не так уж долго меня не было, – смеюсь я.

– Знаю. Просто рад, что ты дома. Нам нравится, когда мама дома, правда, Тилли?

Карл пересаживает Матильду с моих коленей к себе. Хочется крепко прижать ее к себе, но вместо этого я льну к Карлу. Воссоздается утренний триптих.

Мы вместе ужинаем за кухонным столом. Курица – сама нежность.

Мы вместе купаем Матильду и разговариваем с ней. Вместе укладываем ее спать, поем ей песенки и держим ее за руку, пока она не закрывает глаза. Мы спускаемся на первый этаж, Карл наливает себе и мне вина из бутылки, которую октрыл, когда мы ели курицу. Мы усаживаемся на диван в гостиной.

– Так ты выбрал Брайтон? – спрашиваю я.

– Да. И ехать недалеко, и развлечений предостаточно, и зимний пляж в полном твоем распоряжении. – Карл открывает ноутбук, лежащий рядом на диване, среди нескольких открытых окон находит нужное и передает ноутбук мне: – Вот, я думал об этом отеле.

На вид неплохо – вид на море, белые простыни и вафельные в спальнях. Я улыбаюсь, тронутая старанием и заботой, передвигаю курсор к меню, чтобы увидеть, где именно расположен отель, но Карл вырывает у меня ноутбук и захлопывает.

– Зачем ты так?

– Может, я еще один сюрприз планирую.

Карл наклоняется вперед, прижимает ладони к моим щекам и целует. Его язык скользит мне в рот, и на одну необъяснимую секунду у меня возникает желание укусить этот язык, вытеснить его изо рта и оттолкнуть Карла. Он кажется чуть ли не чужим. Но потом меня настигает его запах, и это желание сменяется другим.

– А Матильда? – в конечном итоге спрашиваю я.

Вместо ответа Карл тянется мне за плечо и захлопывает дверь.

Он снова целует меня, прижимает ладони к щекам, потом опускает их ниже, ниже, ниже…

Матильда не мешает нам. В ту ночь мы все спим спокойно.

Глава 12

На следующей неделе мы с Патриком общаемся кратко и по делу. Он разыскивает и опрашивает свидетелей, оценивает доказательную силу их заявлений. Буквально за неделю до слушания Мадлен назначена встреча с другим психиатром. Как профессионала эту женщину я знаю. Работает она качественно. И быстро. Отчет будет готов заблаговременно. Кроме того, уже сейчас у меня достаточно фактов для возражения по иску. Если все пойдет по плану, в Центральном уголовном суде Мадлен заявит о невиновности в предумышленном убийстве, и мы добьемся того, чтобы убийство переквалифицировали в непредумышленное, совершенное в состоянии аффекта. Если обвинение согласится, наказание будет полностью на усмотрение судьи. Другими словами, пожизненное Мадлен не получит. Вариант не блестящий, но большее мне не по силам.

Раз в деле Мадлен относительный порядок, я могу сосредоточиться на остальном – на обычной череде беготни, неожиданных указаний, потерянных документов и сбоев компьютерных систем в суде. В деле об ограблении обвиняемый сделал новое заявление и получил четыре года – результат совсем неплохой. Днем позже у меня предварительное слушание по потенциально сложному делу об изнасиловании, где я представляю обвинение. Мерзкое дело из разряда «он сказал – она сказала» и доказательств в виде футажа камеры видеонаблюдения, следившей за парой до самых дверей отеля. Жаль, камера через замочную скважину не снимала. Добиться обвинительного приговора в деле об изнасиловании непросто и без многочисленных кадров, на которых мужчина и женщина целуются по пути через Боро-маркет к отелю «Премьер инн» возле Тауэрского моста. Присяжным явно не понравится, что им так голову морочат.

Ненавижу такие дела. Из показаний потерпевшей ясно: то, что началось с пьяного веселья, переросло в ужасный ужас, шок от которого просачивается даже сквозь формальность заявления. На протяжении всего слушания ответчик сидит с ухмылкой, отчего хочется как следует ему врезать. Его надменное высокомерие не оставляет сомнений: он знал, чего хочет, и добился этого, вопреки всем искренним «нет». Надеюсь, медицинское заключение о травмах потерпевшей убедит присяжных: обоюдным согласием тут и не пахнет. Грубый секс в моей жизни случался, но чтобы потом накладывать швы… Судя по возражению защиты, ответчик заявит, мол, они оба набрались так, что ее ран не заметили. На это я отвечу, что если присяжные не верят, что потерпевшая сказала категоричное «нет» – мол, сейчас она сожалеет об этом и врет, чтобы себя обелить, – им следует исходить из того, что если она была слишком пьяна, чтобы не заметить обширный разрыв в области анального отверстия, то она была и слишком пьяна для того, чтобы дать согласие на секс. Так или иначе, говнюка я засажу.

Выходные пролетают быстро. Карл на конференции, но не по сексуальной зависимости, о которой он рассказывал, а на другой, посвященной зависимости от порнографии в Интернете. Свободное место появилось в последнюю минуту. Я фотографирую Матильду на качелях, с горячим шоколадом в парковом кафе, и пересылаю фото Карлу, чтобы невинный образ защитил его от ужасов, о которых ему предстоит слушать. Звонит его мать, и мы болтаем о том, что ей делать с Матильдой в следующие выходные, когда она будет за ней присматривать.

– Я прослежу, чтобы в холодильнике были продукты, и план питания оставлю, тогда вам не придется об этом беспокоиться, – говорю я.

– Это лишнее. С готовкой на нас двоих я точно справлюсь. Матильду нужно куда-то вести? По выходным у нее есть какие-то занятия? Мне трудно следить за вашим расписанием, – признается она.

– Один раз можно и пропустить. Давайте не будем ничего усложнять.

Карлу это не понравится, но я думаю, не стоит заставлять его маму вести Матильду на плавание.

– Спасибо. Пожалуй, так будет проще.

– Определенно. Я и сама стараюсь не ходить в бассейн, – смеюсь я.

– Да, Карл мне рассказывал. – Свекровь в ответ не смеется, и я быстро заканчиваю разговор. Пусть Карл сам с ней общается и проверяет, подходят ли ей наши планы.

Понедельник быстро сменяется вторником и так далее; у меня еще одно пятидневное разбирательство в суде короны в Хэрроу, еще одно групповое ограбление. Патрик шлет мне свежие новости, и в отношении дела Мадлен у меня появляется осторожный оптимизм: фактов у нас даже больше, чем я надеялась. В пятницу присяжные так спешат осудить грабителей, что, даже с учетом оглашения приговора (шесть лет, сурово, но справедливо) и последующей беседы с клиентом, я освобождаюсь уже к трем часам. И Роберт, и Санкар прислали эсэмэски с приглашением выпить, но я с удовольствием отказываюсь. Я еду домой и хочу провести пятницу с Матильдой.

Мы едим пиццу, смотрим мультфильм про панду – фантастического мастера боевых искусств. Матильда счастлива, и я, если честно, тоже. Телефон молчал всю неделю – ни угроз, ни обвинений от анонима не приходило. Что бы ни говорил Патрик, это как-то связано с ним. Пусть косвенно, но преследователь достиг своей цели: нет близкого общения с Патриком – нет проблем. На этой неделе нет.

Уложив Матильду, я собираюсь в поездку. Карл на срочном вызове по звонку одного из пациентов. Прием он проводит в кабинете, который арендует в клинике нетрадиционной медицины в Тафнелл-парке. Бедняга Карл вынужден держать все свои профессиональные свидетельства дома на стене. Вот сможет повесить их на работе – в кабинете, где не будет другого психотерапевта, – он почувствует, что наконец добился успеха. Я его понимаю. Получить отдельный стол в конторе было очень важно. Я до сих пор помню, как радовалась, впервые увидев свое имя на вывеске конторы. Именно тогда я почувствовала себя полноправным специалистом.

Я оглядываю висящие в шкафу платья и достаю одно – платье с запа́хом, которое всегда мне нравилось. Карл его не одобряет – наверное, из-за длины, – но, думаю, оно мне идет. Снова вспоминаю, как радовалась, когда получила должность. Это чувство мне знакомо, а Карлу нет. Его уволили по сокращению штата, а моя карьера пошла в гору. Он обрастает клиентами и групповую терапию начал удачно, но по-прежнему делит кабинет с ароматерапевтом и рейкистом. Все свидетельства его профессиональных достижений вывешены лишь у нас на кухне.

Я вынимаю платье с запа́хом из сумки и вешаю обратно в шкаф. Потом я достаю платье, которое пару лет назад Карл подарил мне на Рождество. Тогда после праздничного ужина мы несколько часов ругались. «Когда мне такое носить?! – орала я. – Ты совсем не знаешь меня!» Короткое платье оскорбляло мою расплывшуюся от беременности фигуру, беспощадный ярко-красный цвет подчеркивал каждый ее изъян.

«Оно тебе подойдет. Нужно же пробовать что-то новое», – заявил Карл, шокированный моей злостью. «Не указывай мне!» – гаркнула я и прорыдала остаток вечера.

Я щупаю ткань, прикладываю платье к себе. Бирки на месте, не сорванные со дня, когда я впервые достала платье из упаковки. А оно не так ужасно, как мне помнится. В мыслях мелькает, что такое платье может понравиться Патрику. При чем тут Патрик? Я же думаю о Карле. Хочу, чтобы он сделал мне комплимент, показал, что ценит меня. Я раздеваюсь, натягиваю платье и морщусь от его тесноты. Оно впрямь не так плохо, как я думала. Удачный покрой подчеркивает мои достоинства, а от недостатков отвлекает внимание блеск красного шелка. Я кручусь перед зеркалом – выгляжу очень даже ничего, – потом снимаю платье, кладу в сумку и надеваю пижаму. Уже почти десять – я пишу Карлу, спрашивая, скоро ли он будет дома.

«Да, скоро, – отвечает он. – Прости, у нас небольшое ЧП. Не жди меня. XX».

«Хорошо, – пишу я. – Спокойной ночи. ХХ». Пусть задерживается – главное, чтобы до завтра вернулся. Какое-то время я провожу за чтением книги – триллера о нездоровом браке, в котором все рушится, – и улыбаюсь. Это больше не наша история. Мы уезжаем на романтический уик-энд. Я засыпаю с улыбкой на губах, выпускаю книгу из рук, и она падает на пол.

– Давай на машине поедем, – говорит Карл следующим утром, когда мы лежим в постели.

– Зачем? На поезде куда быстрее. Если поедем на машине, пробок не избежать, а мне в них сидеть совершенно не улыбается.

– Мне лучше на машине. Больше драгоценных минут на общение с тобой. – Карл наклоняется и целует меня.

– Сидение в пробках – та еще драгоценность. Сплошное раздражение.

– Пробок может и не быть. Машину поведем по очереди, – говорит Карл.

– Ну да, пожалуй. – Заморачиваться не хочется, но в эти выходные придется.

– Нормально получится, – уверяет Карл. – Я не слишком устал и за руль сесть смогу.

– Во сколько ты вчера вернулся?

– После часа. Клиент был в ужасном состоянии. На грани суицида, знаешь ли. Я не мог его бросить. – Карл выглядит встревоженным.

Про суицид не знаю, чему очень рада. Звучит ужасно, о чем я говорю Карлу.

– Да, Элисон, это ужасно. Боюсь, мне никогда к такому не привыкнуть.

– Надеюсь, привыкать тебе не придется. По крайней мере, ты сумел ему помочь.

– Хорошо, если помог. Наверняка-то не скажешь. Я очень за него беспокоюсь.

– Ты сделал все, что было в твоих силах, и, я уверена, свою работу сделал великолепно. Не забывай, что тебе тоже нужно отдыхать, – говорю я, встревожившись, что поездка может отмениться.

Карл вздыхает:

– У него есть мой телефон. По крайней мере, к концу сессии ему стало легче.

– Вот и хорошо. Уверена, у него все образуется, – говорю я.

Вместо ответа Карл поворачивается и обнимает меня. Мы лежим так несколько минут, пока я не вспоминаю о скором приезде его матери. Мы встаем, идем под душ, кормим Матильду завтраком. Насчет поездки на машине я больше не спорю. Встретив свекровь, я целую ее и ухожу в гостиную: пусть Карл сам проводит ей инструктаж. Нет, мы с ней ладим, но ценные указания ей лучше получить от Карла. Я сижу на диване, пока не заходят Карл с матерью. За ними вбегает Матильда и прыгает бабушке на колени.

– Осторожно, милая, не так сильно! – Моя свекровь улыбается, но только губами.

– Прости, бабуля! – Матильда соскакивает с ее коленей и подбегает к Карлу.

Тот кружит ее и усаживает рядом с собой.

– Так, Матильда, ты будешь слушаться бабушку. Будешь кушать все, что она даст, и спать, когда она скажет, да? – спрашивает он.

Матильда кивает, кусая губы, потом не выдерживает.

– Надолго вы уезжаете? – спрашивает она.

– Мы же объясняли тебе. Только на одну ночь, – успокаивает ее Карл.

– А поговорить с вами я смогу?

– Если захочешь. Звони в любое время. Попроси бабушку и звони.

Вскоре после этого мы уезжаем. Тянуть резину несправедливо. Мать Карла нервничает все сильнее – поправляет диванные подушки, дергает занавески, добиваясь идеала. Когда я выхожу из гостиной, она расставляет украшения на каминной полке – сначала большие, потом маленькие. Матильда провожает нас до двери и обнимает обоих. Я стараюсь не замерять время объятий: мне ведь только показалось, что на Карле дочка висит дольше, чем на мне. «Ей будет полезно, – твержу себе я. – Пусть общается с родственниками». Да и со свекровью я всегда ладила. Просто некоторые рассказы Карла слегка… беспокоят, но если он рад доверить ей Матильду, то и я тоже.

– Они ведь справятся, да? – спрашиваю я, включаю поворотник и выезжаю на дорогу.

– Будем надеяться, – говорит Карл. – Ты ведь не передумала?

– Вовсе нет, просто…

– Идея была твоя, – резко напоминает Карл.

– Знаю, что моя. Только ведь…

– Хватит об этом. У них обеих все будет в порядке. Я же нормальным вырос, значит, мать у меня адекватная, – говорит он куда мягче.

Я не отвечаю. Чем ближе к Северной кольцевой, тем плотнее поток транспорта, и мне нужно сосредоточиться. Едва самый сложный отрезок остается позади, я поворачиваюсь к Карлу спросить о конференции, состоявшейся на прошлой неделе, но он заснул у окна, положив под голову «подушку» из шарфа. С одной стороны, я рада, пусть выспится, с другой – терпение у меня тает. Будить его не хочется – надеюсь, Карл проснется сам, чтобы сменить меня за рулем. Но он даже не шевелится, хотя при таком количестве транспорта поездка растягивается на три с лишним часа.

– Зря ты меня не разбудила, – ворчит Карл, выбираясь из машины.

– Я подумала, что тебе нужно отдохнуть, – с улыбкой говорю я, надеясь, что мое великодушие вознаградится.

Но Карл уходит к отелю, он не поблагодарил меня и вообще никак не отреагировал на случившееся. Я плетусь следом за ним с сумкой.

– Выпить хочу! – Едва мы заселяемся в номер, я направляюсь прямиком к мини-бару. – Господи, здесь только вода. Что за прикол такой? – Я снова копаюсь внутри на случай, если что-то пропустила, но нет. Есть газированная вода, есть вода без газа, есть баночка фанты. – Умереть не встать!

– Успокойся! Выпивка тебе не нужна. Сейчас только два часа дня. Слишком рано, – говорит Карл тихо и мягко, словно обращаясь к капризной Матильде, так и подмывает как следует ему врезать.

– Нужно, не нужно, а выпить я хочу. Поездка получилась адская. Тебе-то хоть бы хны, ты проспал всю дорогу! – сетую я, повышая голос.

– Я попросил администрацию убрать алкоголь из нашего номера. Для отдыха нам выпивка не нужна.

– Ты правда так сказал? Ну ты и ханжа!

– Сейчас я приготовлю тебе горячую ванну, налью чай, и самочувствие исправится.

Карл встает и идет в ванную. Слышно, как из кранов льется вода, воздух наполняется цветочным ароматом. Карл возвращается в комнату и возится с чайником. У меня нет слов. По крайней мере, какое-то время.

– Ты попросил убрать алкоголь из номера? Правда? – Я стараюсь сохранять спокойствие.

– Да, попросил. Элисон, ты же знаешь, чем чревата выпивка. Не хочу все портить. И не хочу, чтобы ты с обеда спиртное глушила. Сейчас можно отдохнуть и расслабиться, а выпить за ужином.

Карл подходит ко мне и протягивает руку. Через мгновение я беру ее жесткой, негнущейся ладонью, и он прижимает меня к себе. В другой ситуации я убила бы Карла за подобное, но выходные портить не хочется, даже если какое-то отторжение он у меня и вызывает.

После ванны и чашки чая я решаю вздремнуть. Здесь рядом район Лейнз[17] и Королевский павильон[18], но усталость валит с ног: сказываются и прошлая неделя, и тяжелая поездка. Карл уже лег на кровать: долгого сна в машине ему не хватило. Я устраиваюсь рядом, прижимаюсь к его груди и засыпаю. Когда я просыпаюсь, за окнами уже темно. После сна мысли текут вяло. Карл проснулся первым и сейчас протягивает мне стакан воды, которую я выпиваю до неожиданного жадно.

– Скоро ужин, – говорит он с улыбкой. – Давай собираться.

Я откидываю одеяло и встаю. Вид на море я сегодня пропустила, но и огоньки на пирсе застать здорово. Может, утро будет погожим? Мы прогуляемся по берегу, под ногами будет хрустеть галька, над головой – кричать чайки. Я читала, что здесь есть клуб любителей экстрима, члены которого каждый день в любую погоду плавают у пирса. Может, мы их увидим, если встанем пораньше. Я пытаюсь представить, каково плавать на глубине, не зная, что внизу, да еще если холод и волны тянут ко дну.

Пока Карл моется под душем, я споласкиваюсь сама и одеваюсь. Чем больше смотрю на свое отражение в подаренном им платье, тем больше оно мне нравится. В зеркале не я, но в этом и фишка. Чуть ли не грешно видеть себя глазами Карла – не мать его ребенка, а женщину, которой не страшно сверкать попой и грудью, обтянув их красным шелком. Я даже белье специально купила – черный бюстгальтер пуш-ап, трусики, как всегда, черные, но маленькие, куда меньше, чем я обычно ношу, и даже пояс с чулками. Полный комплект. Карлу нужна классика – пожалуйста, в обертке из его чудесного рождественского подарка. В зеркале не я, но кто-то очень красивый.

Вышедший из ванной Карл замечает меня не сразу. Я стою у зеркала в комнате и подвожу глаза черным карандашом. Я смотрю на свое отражение, проверяя, ровные ли получились стрелки, и перехватываю его взгляд.

– Ты собираешься идти на ужин в этом?

Мне кажется, я слышу, как трескается зеркало.

– Я думала, тебе понравится. Ты же сам подарил мне это платье, – говорю я, поворачиваясь к нему.

– Мне казалось, оно тебе не понравилось, – говорит Карл. Он обернул полотенце вокруг пояса, а теперь снимает его и сушит им голову.

– Я передумала. А разве тебе оно не нравится? – В груди у меня что-то плотное, комок, мешающий дышать.

– Ну, ничего себе. Но, пожалуй, ты была права. Я не умею выбирать тебе одежду. Ты что-нибудь еще привезла? – Карл садится на кровать и надевает носки.

Не хочу плакать! Я же нарисовала себе клятые стрелки а-ля Эми Уайнхаус. Но слезы близко.

– Неужели мне в нем так плохо?

– Нет, нормально. Просто, может, в чем-то другом тебе было бы комфортнее. Но если с собой у тебя больше ничего нет… ничего страшного.

Надев оба носка, Карл подходит к сумке, достает и надевает трусы, затем джинсы и синюю рубашку. «Она подчеркивает мои голубые глаза», – всякий раз говорит он, подмигивая, когда я предлагаю ему одежду другого цвета.

Карл подходит ко мне и встает рядом. Наши отражения смотрят в комнату – гладко выбритый мужчина с блестящими глазами и я, расфуфыренная по самое некуда. Я одергиваю платье, чтобы не так обтягивало. Карл обнимает меня за талию и прижимает к себе.

– Элисон, ты на потаскуху похожа, – говорит Карл. – Но ты моя потаскуха. – Он наклоняется ко мне и целует в щеку. – Ну, поехали в город. Ты же выпить хотела?

Карл выходит из номера, не успеваю я закрыть разинутый от удивления рот. Его слова задели за живое, но как вечер сложится дальше, зависит от меня. Либо я включаю ранимость и говорю, что он мерзкий говнюк, либо включаю чувство юмора и подбираю сопли. Пусть ему не нравится гребаное платье, но я чувствую, что выгляжу хорошо, его словам вопреки. Я спешно беру куртку и следую за ним. Карл запирает номер, и мы вместе спускаемся по лестнице.

Мы поднимаемся по холму, сворачиваем за угол и идем через Лейнз. Карл забронировал столик в тапас-баре: «В „Гардиан” о нем отличные отзывы, Элисон». Заведение впрямь оказывается хорошим, стулья – почти удобными, столы стоят в приличном отдалении друг от друга. Я единственная женщина в платье, но ничего страшного. Украдкой провожу пальцем по зубам, дабы убедиться, что помада не размазалась. Подходит официант, и я заказываю джин с тоником. Официант интересуется, какой именно джин, и я, вспомнив Мадлен, прошу «Хендрикс». Карл мусолит коктейльное меню, просит рекомендации у официанта и, даже получив их, э-экает и а-акает над сравнительными достоинствами «Олд фэшн»[19] и «Тьмы и бури»[20]. Тьма и буря бушуют у меня внутри, но Карл наконец выбирает «Грязный мартини»[21], возможно, с намеком на то, как кончится вечер. Пока он ведет себя как придурок, но вдруг мы расслабимся, если вместе выпьем?

– Еду выбрала? – спрашивает Карл.

В меню мне нравится все.

– Без разницы. Заказывай, что хочешь.

Карл кивает и, когда возвращается официант, быстро диктует ему блюда. Я не слушаю, наслаждаясь тем, как джин смачивает мне горло и расслабляет плечи. Когда Карл разбирается с едой, я прошу еще порцию джина и открываю винную карту, чтобы заказать бутылку.

– Белое или красное? – спрашиваю я.

– Наверное, белое. Они бокалами продают? – спрашивает Карл.

– Я бутылку закажу. Белое так белое.

Я просматриваю карту, замечаю совиньон, но не поддаюсь соблазну. Чуть ниже в списке белая «Риоха» – я снова подзываю официанта и показываю вино. Выпивку приносят одновременно с едой. Карл заказал множество блюд – ветчинные крокеты, пататас бравас[22], тортилью, что-то со щупальцами осьминога, другие крокеты и – самое изумительное – большой кусок козьего сыра, сбрызнутого медом.

На разговоры мы не отвлекаемся, вдыхая ароматы еды. Я почти не отвлекаюсь и на выпивку, но, когда тарелки пустеют, откидываюсь на спинку стула и делаю большой глоток:

– Так-то лучше. Я умирала от голода.

– Мы все съели. А я боялся, что заказал слишком много, – говорит Карл.

– По-моему, в самый раз. – Я допиваю вино, снова наполняю бокал, пододвигаю бутылку к Карлу – наливай, мол, себе. – Какие планы на потом?

Карл смотрит на часы:

– Уже довольно поздно. Давай в отеле выпьем?

– Я думала, мы танцевать пойдем, – говорю я, морщась.

– Ты же знаешь, танцевать я ненавижу. – Голос Карла звучит безапелляционно.

– Да, знаю. – Я выпиваю еще порцию, потом встаю, чтобы пойти в туалет. На ногах я держусь твердо, в мыслях ясность. Вот одно из преимуществ обильной трапезы – еда не дает опьянеть. – Сейчас вернусь.

После этого из ресторана мы уходим не сразу – допиваем вино, заказываем еще по коктейлю. Я говорю «коктейль», хотя сама пью еще один джин с тоником. Карл снова советуется с официантом и заказывает арманьяк. Я делаю глоток и содрогаюсь: для меня слишком крепко.

Из ресторана мы уходим в половине одиннадцатого. На улице темно, свежо и ясно. Брайтон не то готовится к зиме, не то уже ее встретил. Я смотрю на звезды, которые в Лондоне не видны из-за ставшей привычной оранжевой дымки. Каблук застревает в каменной брусчатке, я спотыкаюсь и хватаю Карла за руку, чтобы вернуть равновесие. Сперва Карл сопротивляется, потом напряжение спадает. На вершине холма, прежде чем спуститься к отелю, мы останавливаемся, и Карл меня целует.

– Прости, что до ужина вел себя по-идиотски. Выглядишь ты сегодня прекрасно, – говорит он, прерывая поцелуй.

Мысли путаются – вечер застилает туман, из которого проступают лишь отдельные эпизоды. Крокеты, они запомнились особенно четко, потому что были по-настоящему хороши. Карл говорит, что вел себя по-идиотски, а он правда вел? Я не помню. Наверное, если сам говорит, но я не заметила. Мне нравится, когда он меня обнимает, и вкус его поцелуев тоже нравится. Я обнимаю Карла за шею, притягиваю к себе – поцелуи продолжаются, теплота между нами растет. Не знаю, в отъезде из дома ли дело, в распутном ли духе субботнего Брайтона, но эта атмосфера явно по мне. Она скорее в духе свидания с Патриком.

– Пошли в отель, – говорю я и тяну его за руку.

Карл идет следом. Я снова спотыкаюсь, но чувствую, что его руки крепко меня держат, не давая упасть. Мы целуемся у лестницы, снова целуемся у входа в отель.

– Еще по одной! – говорит Карл, и мы целуемся в баре.

А потом пустота.

Карл сидит на стуле и смотрит на меня. Я лежу поперек кровати полуодетая. В комнату льется холодный утренний свет. На подбородке у Карла темнеет щетина, под глазами круги. Подо мной что-то липкое. Я тянусь туда рукой, подношу пальцы к глазам и вижу, что они красные. Я переворачиваюсь и искоса смотрю на простыню. На месте, где я спала, большое красное пятно. Я в нижнем белье – на месте и трусики, и бюстгальтер, и пояс. Охваченная страхом, я снова поворачиваюсь к Карлу:

– Что случилось?

– Ты сама знаешь, что случилось.

– Понятия не имею. Помню, как мы вошли в бар, а потом ничего, – говорю я. Страх уходит, но на его месте поднимается другой, совершенно безотчетный.

– Поэтому я не хотел, чтобы мы пили, – устало говорит Карл, и я вдруг понимаю, что он в тех же вещах, что вчера вечером.

– Ты на этом стуле спал?

– Элисон, я не спал. Я снова и снова думал, пытался понять, где оступился и как сделал тебя такой несчастной, что ты постоянно напиваешься до беспамятства.

Кажется, Карл сейчас встанет и, может, подойдет ко мне, но он просто ерзает на стуле, усаживаясь поудобнее.

– Разве я так много выпила? – удивляюсь я, мысленно подсчитывая. Пара джинов, полбутылки вина, плюс максимум еще один джин. Для полной отключки маловато. – Прости, я очень старалась держаться.

– Значит, плохо старалась. Для меня это неприемлемо. Ты даже за собой следить не можешь. – Карл показывает на меня пальцем. – Я сумел лишь дотащить тебя до кровати и снять с тебя платье, чтобы было удобнее. Ты была пьяна настолько, что не почувствовала начало месячных. Ты только посмотри на себя!

Я смотрю, вижу и чувствую, что зрелище мрачноватое. Но ведь после рождения Матильды именно этого человека я посылала за самым необходимым – за кремом для сосков, за кремом от геморроя, за прокладками для рожениц гигантского размера. Да я при родах обосралась прямо перед ним! С каких пор я так ему отвратительна?

– Как мы до такого дошли?

Я сажусь на крови и подтягиваю колени к груди. От этого движения кружится голова, и я сглатываю рвоту.

– Ты слишком много выпила, вот как, – говорит Карл с пренебрежением.

– Я имела в виду не сейчас, а в общем… – Потуги к рвоте становятся все сильнее.

– Ты… – начинает Карл, но что он говорит дальше, я не слышу, потому что в ушах звенит, перед глазами пляшут огоньки, кислота резко поднимается в горло, потом в рот.

Я вскакиваю и бросаюсь бежать, но платье, валяющееся на полу у кровати, путается в ногах, рвота пробивается наружу. Вот она повсюду – и на мне, и вокруг меня расплескалось вино вперемешку со вчерашними тапас. Карл встает и обходит лужи. Лицо у него перекошено.

– Не могу даже… – начинает он, качает головой, отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. – Элисон, я такого не потерплю. Разберись со всем: за поступки нужно отвечать, сами собой проблемы не исчезают. Я уезжаю. Номер забронирую еще на ночь, чтобы ты все убрала, а сам поеду домой. Не возвращайся, пока не будешь в состоянии адекватно общаться с Матильдой.

Я бы спорила, умоляла бы его остаться, но мне слишком дурно: кислота разъедает мне пищевод. Вся в рвоте, я так и сижу на полу, не в силах даже извиниться. Карл уходит, хлопнув дверью, и в эту самую секунду меня накрывает вторая волна рвоты. Я успеваю добраться до туалета, где меня долго выворачивает, пока рвотные массы не сменяются тонкой желтой ниточкой желчи. Лишь тогда мне удается встать и доползти до кровати. Там я дремлю, пока вонь не становится невыносимой, а солнце не садится к горизонту.

Глава 13

Я вернулась из Брайтона и выбрасываю все из головы – стыд за состояние, в котором персонал увидел номер; поспешный отъезд. Единственным плюсом стало то, что бронировал отель Карл, поэтому везде фигурировало только его имя, а мое – нет. На этой неделе я каждый вечер пытаюсь сесть и обсудить с ним, что и где пошло не так, но каждый вечер Карл уклоняется от любых моих комментариев, прикрываясь вежливостью. Уклоняется он ловко – то работает допоздна, то рано ложится. Я готова сдаться. С каждым днем случившееся отходит все дальше на второй план. В четверг начинается слушание о признании вины по делу Мадлен, запрошенные мной показания свидетелей льются как из рога изобилия, полные подробностей и вариантов защиты. Карл говорить отказывается, зато словоохотливы потенциальные свидетели.

«Удивлена, что это не случилось раньше. Мадлен со стольким мирилась! Я видела раны, порой синяки у нее на лице и на руках. Летом 2017 года я с ужасом заметила у нее на кисти три сигаретных ожога. В чем дело, Мадлен так и не объяснила, но случайными те ожоги не казались, – пишет ее подруга Мод, мать однокашника Джеймса по приготовительной школе и флорист. Не просто флорист, а с адресом в Мейфере и с симпатичным дополнением в виде вечерних курсов, вроде тех, на которые мне одно время хотелось записаться. – А однажды я видела, как Эдвин с ней разговаривает – тон был ужасный, злость в чистом виде. Их сын Джеймс часто болел, и Эдвина это сильно раздражало. Думаю, он считал, что Мадлен слишком нежит мальчика. При мне он кричал на Мадлен за то, что она досрочно забрала Джеймса домой: „Поверить не могу, что ты так поступила! Я этого больше не потерплю!” Голос Эдвина звучал по-настоящему страшно».

Пока рассказ Мадлен о ее браке подтверждался полностью. Услышанное мной отлично впишется в убийство в состоянии аффекта и переквалифицирует убийство в непредумышленное, как я ей и обещала. Нам нужно доказать, что насилие в отношении Мадлен совершалось регулярно, что случившееся тем вечером стало последней каплей, что сказанное и сделанное Эдвином довело бы до крайности любого. Судя по откровениям Мадлен, так оно и было.

«Мадлен Смит – пациентка моей клиники общей практики на Уигмор-стрит с 2007 года. Все эти годы она обращалась ко мне с различными ранами и повреждениями, большинством поверхностными, но порой требующими больничного лечения. Воспоминания свои я освежил, пользуясь заметками, копии которых приложены к данному заявлению как Документ 1. Однако на общем фоне выделяются два случая, которые я прекрасно помню без заметок. Первый был летом 2009 года. Джеймс, сын Мадлен, в ту пору пятилетний, тоже был моим пациентом. Его доставили ко мне с сильной рвотой и диареей, таким обезвоженным, что потребовались госпитализация и введение регидрационных препаратов через внутривенную капельницу. Следующим утром Мадлен пришла ко мне с сильным ожогом на правом бедре. Она сказала, что накануне вечером так расстроилась из-за госпитализации Джеймса, что случайно пролила на ногу целый чайник кипятка. Держалась Мадлен странновато, но я списал это на естественное беспокойство о заболевшем сыне. Второй случай свежее, датируется 2017 годом. На прием Мадлен пришла расстроенной. Перестав плакать, она показала мне левую руку, на которой было три сигаретных ожога. Казалось, сигарету тушили ей о тыльную сторону руки. Я спросил, как это случилось, а Мадлен не ответила – снова расплакалась и сказала, что муж отправляет Джеймса в школу-интернат и она очень этому не рада. Я обработал ожоги и попробовал расспросить Мадлен о случившемся. Еще меня встревожил ее левый мизинец, искривленный, будто его сломали, и теперь кости соединялись неправильно. Я спросил Мадлен и про ожоги, и про мизинец. Она ушла, не ответив ни на один из вопросов, и с тех пор я ее не видел. Полная информация о тех случаях также содержится в приложенном файле».

Я читаю врачебные заметки – длинный перечень ожогов, порезов, синяков. Хронология показывает на два-три инцидента в год, с пиками в 2009-м и в 2017-м, на это указывают заметки доктора. Вероятно, он описывает самые серьезные инциденты, хотя в другой раз ему пришлось зашивать порез у Мадлен. «Я такая неловкая», – сказано в заметках. Такие фразы встречаются сплошь и рядом. Ни разу я не почувствовала, что доктор добивался подробных объяснений, хотя однажды он об этом задумался. «Я считал, что, если надавлю на Мадлен, она перестанет ко мне ходить. А так у меня, по крайней мере, есть данные обо всех повреждениях. Реши она когда-нибудь подать жалобу, мои записи можно было бы документально оформить» – так закончил свое заявление доктор.

Все это поможет Мадлен, очень поможет, если не будет иметь решающего значения. Для меня ценнее всего показания Питера Гаррисона, преподавателя французского, в каникулы обучавшего Джеймса на дому. В его словах впечатления от общей атмосферы, которую он почувствовал у Смитов: «Когда Эдвин был на службе, дышалось спокойнее, а вот при нем Мадлен и Джеймс постоянно нервничали», – и от конкретного случая шестимесячной давности, когда они с Джеймсом занимались за кухонным столом: «Когда Джеймс задрал джемпер, чтобы снять, задралась и футболка. Я увидел его грудь и испытал самый настоящий шок. Все ребра были в синяках, темно-и светло-пурпурных. „Регби”, – сказал Джеймс, перехватив мой взгляд. Я расспрашивать не стал, о чем сейчас жалею. Дело в том, что во время летнего семестра школьники в регби не играют. Они играют в крикет».

Прочитав показания Гаррисона, я делаю небольшую паузу. Вообще-то рассказ Мадлен подготовил меня к подобному, но сердце все равно сжимается.

Краткий итог психиатрического освидетельствования также не обманул наши ожидания. Полностью отчет будет готов недели через две, жду не дождусь его. Пока все факты говорят в защиту Мадлен. У меня хорошее предчувствие о предстоящем процессе.

В парике и мантии я встречаю Патрика и Мадлен у дверей седьмого зала Центрального уголовного суда. Фрэнсин тоже здесь, но держится поодаль. Парик из конского волоса безбожно колет кожу головы, мантия давит на плечи. Обычно на такое я внимание не обращаю, но при виде Патрика каждая клеточка тела становится гиперчувствительной. Кровь приливает к коже, ладони чешутся. С гиперчувствительностью я борюсь формальностью тона, которым объясняю Мадлен протокол сегодняшнего слушания.

– Мадлен, боюсь, вам придется сидеть на скамье подсудимых, – говорю я. – Потом судебный секретарь зачитает вам обвинительный акт и спросит, признаете ли вы себя виновной.

– И вы правда считаете, что вину я признавать не должна? – спрашивает Мадлен, наклоняясь ко мне.

– Да, на основании того, что вы рассказали мне. С моей стороны было бы недопустимо давать вам другие советы. Как я уже объясняла, когда получим все необходимые доказательства, мы обратимся к суду с просьбой переквалифицировать дело в непредумышленное убийство. Сейчас я об этом говорю, но в процессе сегодняшнего слушания не стану.

Впервые с момента прихода в суд я смотрю Патрику в глаза, стараясь игнорировать замирание сердца, когда наши взгляды встречаются.

– Элисон права. Мы тщательно проработали тактику защиты и получили свидетельские показания людей, которых вы упомянули. Все они поддерживают отдельные эпизоды истории, которую вы рассказали нам.

– Только отдельные эпизоды? – уточняет Мадлен.

– Тем вечером в доме, кроме вас, никого не было. Поэтому о случившемся нам известно только с ваших слов. Но ваша версия подтверждается другими доказательствами, – говорю я.

Мадлен начинает смеяться. Я невольно улыбаюсь, толком не понимаю, чем вызван смех. Моя улыбка скоро гаснет, а Мадлен срывается на истерический хохот. Очень осторожно и бережно Патрик трясет ей руку.

Мадлен делает глубокий, судорожный вдох:

– Извините. Я просто подумала… Тем вечером в доме конечно же был Эдвин. Но он ничего не расскажет. Больше ничего… – Мадлен начинает плакать.

Я подаюсь к ней, чтобы утешить, но тут перехватываю взгляд своего оппонента, коридором шагающего к залу суда. Джереми Флинн – адвокат, о котором мечтает любой обвиняемый. Высокий, подкупающий хорошим образованием, в тройке, сидящей так, словно ее шили на заказ, – именно таким представляют идеального адвоката. Не шибко умный, но достаточно импозантный, чтобы каждый раз убеждать присяжных. С тех пор как в записках по делу увидела его имя на стороне обвинения, я очень надеялась, что Флинн будет слишком занят, чтоб возиться с этим убийством. Увы, не повезло, хотя, может, к самому разбирательству у него найдется дело поинтереснее.

– Здравствуй, Элисон! – басит Флинн. – Можно тебя на пару слов?

– Да, конечно, – с улыбкой отвечаю я и поворачиваюсь к Патрику и Мадлен: – Я быстро. Тут лишь предварительные переговоры.

Мы с Флинном идем по коридору к нише.

– Я впрямь должен верить, что сегодня вы вину не признае́те? – осведомляется Джереми, всеми фибрами источая высокомерие. – Насколько я разбираюсь в уголовном праве, многократно вонзать нож в тело другого человека считается противоправным действием. Ты уж прости за каламбур.

Лекция по уголовному праву от дурня с манерным выговором богатика – вот здорово! Я продолжаю улыбаться.

– Да ладно тебе, Элли! Что ты здесь делаешь? Пустая трата судебного времени и средств. Может, тебе в голову взбрело, что ты помогаешь ей, как женщина женщине, но никакой пользы ты ей не принесешь. Уж поверь мне, послушай добрый совет. – Джереми понижает голос и склоняет голову набок – наверное, искренним хочет казаться.

– Возражение по иску ты получишь в положенный срок. Вопреки твоей позиции хочу предупредить, что мы активно работаем над заявлением о непризнании вины в непредумышленном убийстве в силу того, что подзащитная находилась в состоянии аффекта. А пока надеюсь, ты представишь нам недостающие доказательства. Новых материалов у меня нет, – напоминаю я, растянув губы в улыбке.

– Что ж, Бог любит тех, кто пытается, – вздыхает Джереми. – Элли, могу сразу сказать: ты зря теряешь время. И способности свои тоже. Когда перестанут давать такие слабые дела? Наверное, опасаются, что из-за всего этого ты не в состоянии работать по-настоящему….

– О чем ты… – Я осекаюсь.

Черт дери Флинна, чуть на словесную перепалку не спровоцировал! Нет, на провокацию я не поддамся. Молча кивнув ему, я возвращаюсь к Патрику и Мадлен. Флинну невдомек, что мысленно я пнула его по башке с такой силой, что сквозь парик из конского волоса торчат черепные кости и сочится кровь.

– Хоть что-нибудь полезное сказал? – спрашивает Патрик.

– Не-а, – отвечаю я.

– Ну и мудак! – сетует Патрик, и мы переглядываемся, в очередной раз полостью солидарные друг с другом.

В зал суда мы заходим более-менее вовремя, и за двадцать минут все заканчивается. Возможно, это самое серьезное преступление в моей практике, но слушание проходит как любое другое. Обвинение зачитано, заявление о непризнании вины сделано. Условия освобождения под залог повторно рассмотрены, но оставлены без изменений. В течение двух недель мне придется подготовить возражение по иску, дабы обвинение в общих чертах знало, какие аргументы мы намерены использовать для защиты Мадлен. Мне также следует представить им результаты психиатрического освидетельствования. Обвинению следует представить все доказательства и весь неиспользованный материал, который нам, в отличие от них, может пригодиться. Чудес я не жду. Как я сказала Мадлен, все зависит от реакции присяжных на ее рассказ об отношениях с Эдвином о событиях того вечера.

Когда мы выходим из зала суда, она тянет меня за мантию.

– Они мне поверят? – спрашивает она.

– Кто?

– Присяжные. Они мне поверят?

– Обещать не могу, но мы сделаем максимум, чтобы их убедить, – отвечаю я, хлопая ее по руке.

Не похоже, чтобы это особо ее утешило, но Мадлен, не оглядываясь, уходит с Фрэнсин.

– А нашего максимума хватит, чтобы их убедить? – уточняет Патрик, встав рядом со мной.

– Не знаю. Все зависит от того, что скажет ее сын. Уже известно, когда мы получим его показания?

– Обвинение еще не подтвердило, что они намерены использовать его в качестве свидетеля. Вроде бы ничего ценного сообщить он не может, так что уверенности у меня нет. Но, пока это не выяснится, мы ничего особо не добьемся, – говорит Патрик, и я киваю. Никому не захочется заставлять подростка давать показания по делу об убийстве его отца, совершенном его матерью, однако именно его слова могут оказаться решающими.

– Поживем – увидим. Жаль только, от долдона Флинна помощи не дождешься. Впрочем, я попытаюсь спросить. Если покажется, что вынюхиваю стоящие факты, значит, рыть в том направлении, правда, стоит. Короче, сейчас мне лучше переодеться. – Я разворачиваюсь и иду в сторону раздевалки.

– Кофе выпить не хочешь? – как бы между прочим спрашивает Патрик и смотрит куда угодно, только не на меня.

Я останавливаюсь. Думаю.

– Да, – говорю я и ухожу в раздевалку.

Переодевшись, я встречаю Патрика на улице, и мы вместе идем в кафе у Ладгейт-серкус.

Мы уже обсудили Мадлен, дело об изнасиловании, громкое дело о наркотиках, которым вот-вот займется Патрик. Молчание до опасного близко, и мы оба стараемся, чтобы оно не подобралось вплотную. Кто знает, что случится, если мы замолчим, погрузимся в тишину и позволим нашим взглядам встретиться на миллисекунду дольше. Возможно, я подамся вперед и коснусь его щеки, или Патрик возьмет меня за руку и поцелует ее, или мы встанем и пойдем прямо к нему в квартиру, где будем трахаться без перерыва на раздумье о том, зачем мы прерывались. Мне аж дышать тяжело, хотя я стараюсь не обращать на это внимания и каждые полминуты пью воду. Патрик на середине забавной истории о процессе, который на следующей неделе начнется в Ноттингеме, когда у меня пищит сотовый. Тут мы наконец останавливаемся и смотрим друг на друга, ссора двухнедельной давности вот-вот встанет между нами стеной.

– Не посмотришь, от кого сообщение? – спрашивает Патрик.

Вот даже не знаю. Если там что-то мерзкое, даже выяснять не хочется. Мы с Патриком уже почти помирились. С другой стороны, новость может быть важная. Например, о Матильде. Я придвигаю к себе телефон и просматриваю сообщение. Оно от Карла.

«Мама пригласила нас к себе на несколько дней. Думаю, в нынешней ситуации это идеальный вариант. Матильда едет со мной. Вернемся в воскресенье».

Я хлопаю глазами и отвечаю: «А школа? Сегодня же только четверг».

Карл отвечает не сразу, но, судя по движущимся точкам, что-то пишет. Наконец сообщение прилетает: «Один день пропустит, ничего страшного. Ей будет полезно повидаться с бабушкой».

Разозлившись, я начинаю писать ответ, но останавливаюсь. Бесполезно. Если Карл принял решение, его не переубедить. В итоге отвечаю я иначе:

«Ты прав. Надеюсь, вы хорошо отдохнете. А когда вернетесь, мы со всем разберемся. Люблю вас обоих».

«Знаю, что тебе так кажется, – пишет Карл. – До встречи в воскресенье вечером».

Вот он, неожиданный удар в грудь – у меня аж дыхание перехватило. Я тупо смотрю на экран, потом отключаю телефон. Сказать больше нечего.

Пока я прихожу в себя, Патрику звонят. Начало разго вора я пропускаю, но, отключив свой телефон, улавливаю его реплики, а вместо слов звонящего – клекот.

– Нет, ничего подобного… Это недоразумение… Очень жаль, что ей так показалось… – Сама напряженность, Патрик сверлит взглядом стену. Я оборачиваюсь, но не вижу там ничего. – Ты же понимаешь, что подобное невозможно… Нет, ничего такого не было. Ладно, я поговорю с ней и разберусь. – Отсоединяется он, не попрощавшись.

– Все в порядке? – спрашиваю я, глядя на его стиснутые зубы.

Патрик смотрит на меня, словно из дальней дали, потом его лицо светлеет.

– Да, да, все в порядке. Одна клиентка бесится. Я посоветовал ей признать вину, и она не рада. Сама знаешь, какие они, клиенты. А у тебя самой все нормально? Это не одно из тех сообщений, которыми тебя донимали?

– Нет, это от моего мужа. Те сообщения какое-то время не приходят. С тех пор, как мы с тобой разговаривали в последний раз.

– Это хорошо. Прости, что я не был достаточно… отзывчивым. – Последнее слово Патрик произносит особенно четко и ясно.

– Не переживай. Я просто испугалась, и все.

– Ну, конечно, ты испугалась. Слушай, Элисон, давай попробуем еще раз? Любым способом?

Сперва я не знаю, на что решиться. Потом представляю себе Карла и Матильду – их лица рядом друг с другом. Очень аккуратно, очень хорошо представляя, что делаю, я складываю их, прячу в коробочку и убираю в самый дальний уголок сознания.

Я протягиваю руку, и Патрик ее берет.

– Ты занят сегодня после обеда? – спрашиваю я.

– Теперь нет, – отвечает он и притягивает меня к себе.

Глава 14

– Не уходи! – просит Патрик, держа меня за руку.

– Нужно. Не хочу рисковать.

– Чем рисковать? Ты же сказала, они уехали. – Патрик садится в постели и берет меня еще и за другую руку.

Я отстраняюсь:

– Мне лучше уйти. Можно запросто встретиться завтра.

– Завтра я могу быть занят, – угрюмо говорит Патрик.

– Решать тебе.

Я встаю с кровати, на которую присела поцеловать его на прощание. Уходить не хочется, но уже почти одиннадцать вечера. К нему в квартиру мы приехали в три, а из постели вылезали каждые пару часов – только в туалет, а в случае Патрика еще и сбегать на кухню за вином и хамоном иберико. У зеркала я поправляю волосы и стираю тушь, въевшуюся в морщины под глазами.

– Я пошутил. Разумеется, занят я не буду. Почему бы тебе не приготовить мне ужин у себя дома? – предлагает Патрик.

Я быстро оборачиваюсь. Прежде Патрик не проявлял интерес к моей жизни вне работы, запрятав ее в дальний отсек, примерно как я сегодня Карла и Матильду. Он даже ничего не говорил о растяжках, знаке моего материнства.

– Ужин у меня? У меня дома? – беспомощно повторяю я.

– Да. Я же для тебя готовил. Теперь твоя очередь. Да и почему бы и нет, раз твои уехали?

Причин я могу назвать множество, даже не знаю, с чего начать. Одно дело – это сосуществовать, параллельно жить с Патриком и с Карлом. Совсем другое – сопоставлять два курса. Патрик будет есть из наших тарелок и пить из наших чашек… Он увидит фотографии Матильды, наше с Карлом свадебное фото – в ту пору мы еще могли касаться друг друга. От этой мысли по коже у меня бегут мурашки, волоски на руках встают дыбом. Я снова поворачиваюсь к зеркалу и суечусь, чтобы потянуть время.

– Думаю, мысль не самая удачная, – в итоге говорю я, чувствуя, как неубедительно звучит мой ответ.

– Мысль прекрасная. Ты видела меня дома, теперь я хочу увидеть тебя. Элисон, я хочу узнать тебя поближе. Со всех сторон. Я ведь даже не знаю, умеешь ли ты готовить. Мы с тобой больше года трахаемся, а ты мне еще ни разу яйцо не сварила.

Патрик вылезает из кровати, подходит ко мне и обнимает.

– Вряд ли варка яиц как-то относится к нашим отношениям, – парирую я.

– А если я хочу этого?

Его голова рядом с моей, его подбородок у меня на плече… Патрик улыбается мне в зеркало, и я сдаюсь. Тепло его взгляда резко контрастирует с презрением, которое я чувствую от Карла, поэтому соблазн слишком велик. Я с удовольствием приготовлю для того, кто не станет пренебрегать моей стряпней.

– Если мои впрямь уехали, то да, – говорю я. – Давай я завтра окончательно тебе скажу, ладно?

Патрик поворачивает меня лицом к себе и обнимает по-настоящему:

– Да, конечно, хорошо. Сообщишь мне, где и когда. Кстати, я всеядный.

– Готовлю я так себе, ни на что особо не надейся.

– А вот об этом позволь судить мне.

Патрик целует меня, я целую его в ответ до тех пор, пока не становится ясно, что дело снова идет к постели. Я отстраняюсь:

– Мне пора домой. Я завтра тебе позвоню.

– Жду не дождусь. – Патрик целует меня еще разок, но после этого отпускает.

Когда я возвращаюсь, дома никого нет. Впервые с рождения Матильды я осталась одна. Кидаю пальто на перила лестницы и оставляю сумку на колесиках у двери. Потом иду наверх переодеться, захожу в комнату Матильды и сажусь на ее маленькую кровать. Дочь забыла дома розового слона – игрушку, которую я подарила, когда ей исполнилась неделя. С тех пор она с ним не расставалась. До этого момента, судя по всему. Присмотревшись, я понимаю, что мех уже не такой пушистый, а набивка свалялась в комочки. Подношу игрушку к лицу, и меня чуть не тошнит от затхлого запаха, похожего на прокисшее молоко. Меня так и подмывает засунуть слона в стиральную машину, пока Матильды здесь нет и возразить она не может, но я подавляю это желание – все и так кажется слишком хрупким, чтобы еще за ее спиной красть у игрушки ее сущность. Я кладу розового слона обратно на подушку.

Потом задергиваю все занавески в доме и выключаю свет, проверив, что задняя дверь закрыта. Обычно этим занимается Карл. Я в некоем замешательстве, словно хожу по комнате со сломанными тормозами. Но меня будоражит мысль, что я покажу Патрику мой дом. Мне хочется, чтобы ему все понравилось, чтобы он лучше понял меня, увидев названия книг на полках. Я переставляю некоторые из них, задвигая серию «Сумерки» на задний ряд и вытаскивая вперед Диаза и Пелеканоса и «Пятьдесят оттенков темноты» Барбары Вайн. Какое-то время я смотрю на нашу с Карлом свадебную фотографию – она хорошая и нравится мне, хотя мой подбородок лучше смотрится под другим углом.

Моя взгляд привлекает снимок, на котором Матильда стоит между нами с Карлом и улыбается. Я снимаю ее с полки и мгновение смотрю на нее. Мы кажемся такими счастливыми, гордые родители, намного моложе, чем сейчас. Я прибираюсь в доме и убираю все фотографии Матильды, пряча их в шкаф в гостиной. Я хочу, чтобы Патрик увидел какая я, но не всю целиком. Пока еще нет. Может, для этого еще будет время. Это и так уже огромный шаг, а кто знает, куда он приведет, да и приведет ли куда-то вообще.

Сейчас уже за полночь, и, забравшись в постель, я устраиваюсь посередине матраса. Сегодня я сплю крепко, ведь мне не нужно пытаться не прикасаться к Карлу, и просыпаюсь, только когда звенит будильник.

Я сразу же пишу Карлу:

«Скучаю по вам обоим. Как вы? X».

Он отвечает не сразу:

«Все в порядке. Сегодня идем на пляж, а завтра в замок».

Его немногословность раздражает меня, но, с другой стороны, он явно не планирует вернуться домой и удивить меня. Я отвечаю: «Повеселитесь» – и забываю о Карле. Но не о Матильде. Вспоминаю, как «убрала» ее из собственного дома, и в горле зарождается комок, который потом застревает в груди. Она заслуживает лучшего. У меня нет права так обращаться с ее домом, притворяться, что ее не существует. Я беру телефон и звоню Карлу, отчаянно желая поговорить с ней. Он не берет трубку. Я делаю новую попытку и снова он не отвечает.

«Мы уже выходим, я же сказал тебе. Чего ты хочешь?» – пишет Карл.

«Хочу поговорить с Матильдой».

Он отвечает: «Нет времени. И думаю, это ее только расстроит. Перестань быть такой эгоисткой».

Я хочу позвонить ему снова и настоять, чтобы он отдал ей телефон, но это правда, я не хочу ее расстраивать. Знаю, что она рада провести время с папой и бабушкой. Лучше не переживать из-за того, что она далеко, – уверена, они вернутся в воскресенье, и я смогу обнять ее и расспросить обо всем, чем она занималась. Я остервенело тру лицо и пытаюсь затолкнуть чувство вины подальше. Мне нужно пойти в суд и запланировать ужин.

В автобусе по дороге на улицу Холборн, направляясь в Олд-Бейли, я думаю именно об этом. Ягненок. Именно это тогда приготовил для меня Патрик. Так что нельзя готовить ягненка. Я гуглю как сумасшедшая, пытаясь найти то, что мне по силам и что впечатлит его. Даже соблазнит. Пристав трижды зовет меня в суд, прежде чем я понимаю, что меня там ждут. Я представляю заявление об освобождении на поруки за одного из моих коллег, но получается у меня не очень хорошо. Однако заявление одобряют, и я даже помню, как назвала судью «Госпожой». Я рада снова оказаться в сегодня в Бейли – быстро зашла, быстро вышла, передав бумаги и собрав документы для судебного заседания на следующей неделе. Остаток дня могу планировать ужин и готовиться.

Я еду по ветке Пиккадилли на станцию Холлоуэй-роуд и иду в «Вэйтроуз». Обычно покупкой продуктов занимается Карл: он, как профессионал, проходит по рядам, минимизируя расстояние между приправами и хлопьями благодаря тщательно составленному списку. У меня уходит на это в три раза больше времени, чем у него. Сначала я иду в мясной отдел и смотрю на разные вырезки. Сочащаяся кровь напоминает мне об обеде с Мадлен. Однако блюдо все же было вкусным, поэтому оно служит мне вдохновением. Выбираю два уже упакованных стейка и бреду обратно в овощной отдел, чтобы купить спаржу и клубнику. К черту сезонные продукты, будет вкусно. Возвращаюсь в проход с холодильниками за замороженной картошкой и не могу вспомнить, есть ли в доме майонез, поэтому беру и его. Наконец я снова возвращаюсь к холодильникам за шоколадным муссом. Вряд ли Патрик захочет, чтобы я приготовила ему и пудинг.

– Не стоило так утруждаться, – говорит Патрик, как только я открываю дверь.

– Я и не утруждалась.

– Ну конечно. – Но он смеется, а потом наклоняется вперед и целует меня.

После прошлых выходных я не стала заморачиваться и наряжаться. Это контрпродуктивно. В студенческие годы я занималась лучшим сексом не когда красиво одевалась, а когда, наоборот, забивала на внешний вид и не брила ноги. Стоило помнить об этом, прежде чем впихивать свои формы в платье, к которому так пренебрежительно отнесся Карл. Поэтому я в спортивных штанах и старой футболке, без лифчика, плечи открыты. Честно говоря, я потратила некоторое время на лицо, улучшая здоровое свечение кожи без макияжа, то есть воспользовавшись большей частью своей косметики.

Патрик толкает меня в открытую дверь и плотно закрывает ее за собой. Тянет за воротник моей футболки и рвет ее по швам. Обрывки летят на пол. Потом он разворачивает меня лицом к стене и снимает спортивные штаны. Надавливая одной рукой на мою спину, он расстегивает брюки. Плюет на руку и подготавливает себя, прежде чем войти в меня, игнорируя мой первый крик боли. Через несколько мгновений все кончено. Он выходит, разворачивает меня и целует.

– Думал об этом весь день, – наконец говорит он.

Я все еще не восстановила дыхание и не знаю, что чувствую по поводу произошедшего. Пусть я ничего не говорю, но слишком хорошо осознаю, что мои трусы висят на моих лодыжках. Я надеваю их, затем штаны. Поднимаю остатки футболки, которую уже не спасти.

– Я думала, ты придешь на ужин, – говорю я.

– Так и есть. И на то, что будет потом. И до этого.

– Я пойду надену футболку, – говорю я, отходя назад.

Наступив на что-то острое, поднимаю его: это маленькая деталь лего, которую я упустила при уборке. Смотрю на нее и вспоминаю Тилли. Мне становится неловко играть роль любовницы в доме моей дочери.

Патрик пытается заявить свои права на меня и весьма настойчиво.

– Не надо, ты мне нравишься такой. – Он снова стягивает мои штаны, но в этот раз оставляет трусы в покое.

– Голый повар? Это же клише, не так ли? – Я отталкиваю его, но оставляю спортивные штаны на полу.

– Нет ничего плохого в клише. Давай пойдем выпьем. – Он передает мне пластиковый пакет с бутылками. Я только сейчас заметила, что он принес его с собой.

Я беру его и уношу бутылки на кухню, осознавая свою наготу, но пытаясь ее игнорировать. С рождения Матильды я пыталась не обнажаться. Сочетание ее присутствия и моего возраста лишили меня желания ходить без защиты потрепанной пижамы и огромной флисовой кофты, которую однажды на Рождество я стащила у Карла. В кухне включен свет, и я понимаю, что соседи могут наблюдать за этим шоу. То есть мы же в Лондоне, мы почти ни с кем не разговариваем, но что, если кто-то однажды утром увидит Карла и упомянет представление, устроенное мной для них? Не будет ли Карлу плевать? Я беру с печки фартук и надеваю его.

– Трусиха, – говорит Патрик.

– Я готовлю стейк. Не хочу обжечься, – отвечаю я с достоинством и иду к кухонным дверям, чтобы развязать занавески. Обычно мы их никогда не развязываем. Пыль и мертвые мотыльки падают из складок, но по крайней мере теперь меня не видно.

Тут я слышу, как Патрик что-то ищет в ящиках. Развернувшись, я вижу, что он размахивает штопором и уже открыл одну бутылку вина. Я вытаскиваю из шкафа бокалы и передаю ему. Патрик наполняет их.

– За нас, – говорит он, и мы чокаемся. – Что у нас? Кроме стейка?

– Овощи и разогретая картошка. Говорила же тебе, что я тот еще повар.

– Уверен, все будет вкусно.

Не могу отрицать, у него прекрасные манеры. Когда ему это надо.

Патрик идет в другую комнату, пока я включаю печку и выставляю картошку на поднос. Вернувшись, он держит в руке свадебную фотографию:

– Так это твой муж?

– Да, очевидно.

В воздухе напряжение, которого раньше не было. Мгновение мы смотрим друг на друга, а потом он относит фотографию обратно. Я слышу стук, когда он ставит ее на полку.

– Ты с самого начала знал, что я замужем, – говорю я.

– Знал. Знаю.

– Ты наехал на меня, потому что мне не нравилось, что ты видишься с другими. – Не хочу сейчас вспоминать ту ссору, но это стоит сказать.

Он вздыхает:

– Давай не будем снова возвращаться к этой теме. Прости, что испортил настроение. Давай не будем думать об этом сейчас. С глаз долой – из сердца вон, да?

Тебе легко говорить, думаю я, но не спорю. Я кладу картошку в духовку и отрезаю кончики спаржи.

Вино. Стейк. Снова вино. Пережаренная картошка с краю тарелки. Снова вино. Мы лежим вместе на диване и кормим друг друга шоколадным муссом. Он нежно толкает меня на пол и в этот раз не спешит, пока его губы движутся вниз по моему телу. Я пытаюсь расслабиться, осознавая, какой беспорядок он может устроить на ковре с муссом, который уже начинает размазывать по мне, и как объяснить это Карлу.

– Эй, расслабься. Я думал, тебе это понравится, – говорит он и поднимает голову.

Его лицо испачкано шоколадом, и мне хочется рассмеяться. Я подавляю смех и в результате фыркаю. Он улыбается.

– Именно, – говорит он довольным голосом и потом возвращается к своему занятию.

Я закрываю глаза, желая раствориться в этом моменте. Но ковер врезается в спину, а живот чешется от мусса. Я открываю глаза и осматриваю комнату, замечая красные огоньки на телевизоре и DVD-плейере. Не хочу отталкивать Патрика и понимаю, что это мне нужно, а не ему, но не могу заставить себя хотеть этого. Я отпихиваю его лицо.

– Я не в настроении для этого, – говорю я. – Прости, не могу расслабиться.

Он нависает надо мной, широко улыбаясь:

– Я помогу тебе расслабиться. Тебе просто нужно позволить мне это сделать.

Он хватает меня за руки и, крепко сжав их, пригвождает к полу. Он тянет слишком сильно, и руки болят, как и мои плечи. Я извиваюсь и пытаюсь освободиться, но он опускает тело на мои ноги, и я не могу пошевелиться. Патрик давит на меня головой, зубами и языком, и мне больно. Я пытаюсь двинуть руками и ногами, но не могу, а он не останавливается.

Он поднимает голову.

– Я сделаю так, что тебе понравится, – говорит он.

– Перестань, – кричу я и пытаюсь извернуться, но ничего не выходит.

Он лижет все сильнее и сильнее, прежде чем отпустить мою правую руку и с силой сунуть пальцы в меня. От этого еще больнее.

– Перестань, – кричу я и забываю о диване, ковре и шоколадном муссе, когда мне удается перевернуться и откатиться, врезавшись ногами в кофейник столик. Я пытаюсь встать. Бедро и плечо болят от удара. Патрик тоже встает, и мгновение мне кажется, что он снова схватит меня, но он поднимает руки, словно сдаваясь и отступает.

– Прости, Элисон, прости. Я думал, тебе так нравится, – говорит он.

– Ты ошибся.

На одном из кресел лежит плед, и я заворачиваюсь в него. Включаю свет и оцениваю бардак в комнате. На ковре длинный коричневый след. Я падаю на диван.

– Прости, – говорю я. – Я не хотела так нервничать. Может, просто все дело в доме.

– Тебе не за что извиняться. Надо было остановиться, когда ты попросила. Меня занесло, – говорит Патрик, садится на диван рядом со мной и протягивает руку. Через мгновение я беру ее, но держу некрепко. – Но раньше ты меня не останавливала.

– Раньше мне этого и не хотелось. Однако сейчас что-то было не так.

– Прости, – снова говорит он, и какое-то время мы просто сидим, держась за руки.

Тишину нарушает биканье моего телефона на кухне.

– Лучше мне пойти посмотреть, кто это. Возможно, это… – Я не заканчиваю предложение, но встаю и беру телефон. Это сообщение. С неизвестного номера. Вот только этого нам сегодня еще не хватало.

«Ты гнилая шалава».

Великолепно. Я отдаю Патрику телефон, и он читает сообщение.

– Черт возьми, ты же не станешь серьезно такое воспринимать? – спрашивает он.

– Что ты хочешь сказать? Я никак это не воспринимаю. Меня это уже достало, – говорю я.

Патрик снова смотрит на сообщение и удаляет его, прежде чем выключить телефон и положить его на кофейный столик.

– Пожалуйста, можем мы не думать об этом сегодня вечером? Кто бы это ни был, это не важно. Это ничто. Просто назойливое жужжание.

Я сажусь в кресло напротив него, накрывая ноги пледом. Мне становится холодно.

– Это не ничто. В этом что-то есть. Я не могу просто игнорировать это сообщение.

– Можешь, если сама этого захочешь, – говорит он. – Кто бы это ни был, он ждет твоей реакции. Не предоставляй ему это удовольствие.

– Такое впечатление, что ты говоришь с ребенком о хулиганах на детской площадке, – замечаю я.

– А что, если и так? Не хочу портить сегодняшний вечер.

– Кто сказал, что он уже не испорчен? – Я снова смотрю на запятнанный ковер.

– Опять же, только если ты позволишь ему стать испорченным. Я же сказал, что мне жаль, что меня занесло.

– Это не лучшая отмазка.

– Другой у меня нет, – говорит Патрик и встает.

Он становится на колени рядом со мной и обнимает меня. Наконец я расслабляюсь в его объятиях. Мгновение я колеблюсь, но я так не люблю споры. Он все-таки остановился… и, может, я была слишком скована.

– Давай начнем вечер заново. Я пойду и принесу еще вина.

Он идет на кухню, а я снова включаю телефон. Карл написал мне, пока телефон был выключен, и прислал фотографию Матильды и его мамы, на которой они вместе пекут торт. Матильда выглядит счастливой, ее руки покрыты мукой, а рот испачкан шоколадом. Меня накрывает волна желания увидеть ее, и, когда она чуть ослабевает, я чувствую себя что-то потерявшей, лишенной всего хорошего и чистого. Я сижу почти нагая в гостиной, в комнате, где Тилли играет и смотрит телевизор, и жду, когда мужчина, который не понимает слова «нет», вернется и начнет снова приставать ко мне. Если бы я была другом самой себе, я бы прямо сейчас накричала на себя, приказывая перестать быть такой эгоистичной, глупой стервой. Пачкать что-то шоколадом я должна только со своей дочерью. В груди становится тесно, я сжимаю губы, а из глаз текут слезы.

Патрик возвращается в комнату с двумя бокалами вина и садится рядом со мной на диван. Я встаю и пересаживаюсь на стул.

– Черт возьми, Элисон. Я же сказал, что мне жаль.

Он одним глотком выпивает бокал вина.

– Дело не в этом, – отвечаю я.

– Не говори, что ты снова испытываешь вину.

– Слушай, Патрик, все сложно, – начинаю я, но он выходит из комнаты и возвращается с бутылкой вина в руке. Снова наполняет свой бокал, проливая содержимое на край ковра и добавляя новые пятна.

Я пью из своего бокала. Между нами повисает молчание. Мне кажется, я смотрю на нас со стороны, устроившись где-нибудь в углу комнаты и наблюдая за двумя людьми, превращающимися в незнакомцев. Патрик глубоко вздыхает.

– Хочешь покурить? У меня есть сигареты, – спрашивает он.

– Нет, все в порядке.

За этим следует длинная пауза.

– Наверное, мне лучше уйти.

Я плотнее заворачиваюсь в одеяло.

– Ну? – говорит он. – Хочешь, чтобы я остался?

– Патрик…

– Обычно тебе нравилось делать это грубо, – угрюмо замечает он.

– Мне кажется, все дело в доме, – говорю я. – Прости, не хотела испортить вечер.

Он касается моего колена. Я заставляю себя не отодвигаться.

– Для тебя все это явно чересчур. Я пойду. – Он встает. – Прости, Элисон. Было ошибкой приходить сюда. Это твой дом, дом твоей дочери, мне здесь не место.

Я следую за ним, пока он ходит по первому этажу и собирает свою одежду. Потом он одевается, а я стою посреди дома и наблюдаю за ним, завернувшись в плед. Я изо всех сил пытаюсь не заплакать, но комок в горле становится все плотнее, губы дрожат. Мне хочется, чтобы он ушел, но и хочется, чтобы он остался. А если я скажу хоть слово, дамба прорвется и я заплачу по-настоящему.

Патрик уже оделся, накинул пальто и завязал шнурки. С сумкой в руке, он наклоняется и целует меня в лоб:

– Я позвоню тебе.

И он уходит. Я ощущаю порыв холодного воздуха, когда он открывает и закрывает парадную дверь. Я остаюсь на месте. Как только комок в горле рассасывается, я наливаю себе вино. Выключаю свет на первом этаже и бегу в ванную. Ладони вспотели, а ноги замерзли. Я лежу в ванне долгое время, погрузив голову под воду. Мои уши заполнены водой, и я не слышу ничего, кроме шума труб, когда центральное отопление отключается на ночь. К тому моменту как я сажусь, вода уже остыла, а мои пальцы стали морщинистыми и синими. Внизу не переставая звонит телефон, но я залезаю в кровать и сворачиваюсь в клубочек, опустив мокрую голову на подушку.

Не думаю, что мне удастся заснуть, но все-таки сон приходит легко, накатывая на меня волнами. Телефон все еще звонит, но этот звук играет в мозгу подобно колыбельной. Не знаю, сколько раз он раздается этой ночью, но я глуха к нему. Патрик и Карл бродят в моих снах под ритм мелодии звонка.

Глава 15

Карл и Матильда возвращаются домой в воскресенье. Матильда липнет ко мне как магнит и показывает рисунки, сделанные ею на выходных. Кажется, Карлу не до меня, он отвечает только на прямые вопросы, и то резко. Дом безупречен, тут уж я постаралась. Проведя два дня в одиночестве, я до блеска отполировала все поверхности и вернула фотографии Тилли на законные места. Я приготовила курицу и макароны с сыром, которые она быстро уминает. Я не напоминаю дочери о недолговременном увлечении вегетарианством, просто радуюсь, что оно прошло так быстро. Карл засовывает еду в рот, даже не глядя на нее. Я почти уверена, что он даже вкуса не ощущает, но, по крайней мере, он на нее не жалуется.

Я купаю Матильду и читаю ей сказку после ужина. Закончив есть, Карл тяжело садится на диван в гостиной и открывает свой ноутбук. Я спрашиваю, не хочет ли он помочь мне с Матильдой, и он кряхтит что-то неразборчивое в ответ, даже не оборачиваясь. Будем считать, что нет. Дочь прижимается ко мне, пока я расчесываю и высушиваю ее волосы, и засыпает, хотя еще нет и половины восьмого. Меня саму тянет пойти в постель, так как перспектива долгих часов молчания в компании Карла пугает меня. Я стою на вершине лестницы и готовлюсь к разговору.

– Значит, вы хорошо провели выходные? – спрашиваю я, усаживаясь напротив него в гостиной.

Коричневое пятно на ковре теперь едва заметно – я долго отмывала его в субботу, залив несколькими слоями Vanish, чтобы стереть любые напоминания о том, что случилось вечером в пятницу. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на оставшийся след, хотя, учитывая, сколько внимания мне уделяет Карл, это не важно.

– Хорошо провели выходные? – повторяю я, так как он все еще не ответил на мой первый вопрос.

– Что? А, да. Хорошо было ненадолго уехать, – говорит он, все еще не отрывая взгляд от компьютера. Мне хочется выбить его из рук мужа.

– Присланные тобой фотографии были хорошими. – Я не готова сдаваться.

– Да-да, – отвечает Карл.

Судя по всему, на экране что-то захватывающее.

– Карл, можешь посмотреть на меня?

– Я просто пытаюсь поработать… – произносит он, но я прерываю его, вырвав ноутбук из рук.

Муж тянется за ним, но я закрываю компьютер и кладу на полку за спиной.

– Отдай мне ноутбук, – говорит он.

Его взгляд полон ярости, но, по крайней мере, он смотрит на меня.

– Нет. Нам нужно поговорить.

– Нам не нужно разговаривать. Я хочу вернуть свой компьютер, – возражает он, а потом встает и подходит к полке, чтобы дотянуться до ноутбука.

Но я быстрее: я успеваю схватить его и прижать к груди. Карлу придется побороться, чтобы забрать его.

– Не заставляй меня делать тебе больно, – говорит Карл. Очевидно, он это всерьез, потому что он хватает меня за руки и пытается отцепить их от ноутбука.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – Я отталкиваю его, защищаясь локтями.

– Я хочу получить обратно свой компьютер, – кричит он прямо мне в лицо.

– Отлично, вот твой чертов компьютер.

Я изворачиваюсь, кладу ноутбук на пол и с силой отталкиваю от себя. Он скользит по ковру и врезается в стену. Карл бросается за ним, бережно поднимает и, снова усевшись на диван, включает его.

Я закатываю рукава джемпера и вижу на руках красные отметины.

– Ты поставил мне синяки, – говорю я, но он не поднимает взгляд. – Карл, черт побери, ты сделал мне больно. Посмотри на меня, блин! – Я так шокирована грубостью его реакции, что мне уже все равно, раздражаю я его или нет.

Наконец он обращает на меня взгляд:

– Не нужно было его забирать.

– Нам нужно поговорить, а ты не хочешь. Ты никогда раньше не причинял мне боль и теперь ведешь себя так, словно тебе все равно. – Я не собиралась плакать, но слезы начинают литься, а слова походят на невнятный вой.

– Я не знаю, о чем нам говорить, – отвечает он.

– Мы расстаемся? Ты хочешь развода? – Я уже всхлипываю.

– Элисон, я…

Возможно, он собирается сказать что-то глубокомысленное, но замолкает и смотрит на дверь. Я хочу, чтобы он заговорил, мои всхлипы уже затихли, но тут я понимаю, почему он замолк. Дверь двигается едва заметно, но из-за нее раздается тихий плач. Карл подходит к двери, открывает ее, и я вижу, что там стоит Матильда, прижимая к груди розового слона. Ее лицо перекошено от горя. Карл берет ее на руки, и она прячет лицо на его плече.

– Вы разводитесь? – спрашивает она, наконец достаточно успокоившись, чтобы разговаривать.

– Нет, – одновременно отвечаем мы.

– Я слышала, как вы ругались. Я спустилась и услышала, что мама говорит о разводе. Ненавижу, когда вы ссоритесь. Пожалуйста, прекратите. – Она снова начинает плакать.

У меня такое чувство, что кто-то сунул руки в мое тело, сжал мои внутренности и теперь очень медленно проворачивает их. В груди засела боль, комок, от которого расходятся щупальца холода. Карл тоже выглядит расстроенным, пренебрежение на его лице сменилось беспокойством о Матильде. Он опускается на стул, усаживает ее на колени и обнимает.

– Карл, нам нужно поговорить. Смотри, как это влияет на Матильду. На всех нас. – Теперь я уже умоляю, но мне все равно. Нужно каким-то образом выйти из этого тупика.

Он откидывается назад на стуле, а Матильда прижимается к нему. Я не могу понять выражение его лица – на нем написано поражение, наверное. Или усталость.

– Ладно, мы поговорим. Позже, – отвечает он и поворачивает Матильду лицом к себе: – Тилли, милая. Мне жаль, что ты слышала нашу ссору, но прямо сейчас мама и папа не очень ладят. Это не означает, что мы разводимся, но мы ссоримся. Знаешь, вот так же ты споришь в школе со своей подругой Софи?

Он продолжает разговаривать с Матильдой, но у меня не получается следить за его словами. Они проплывают мимо меня, и я улавливаю только конец его речи.

– …но мы разберемся с проблемами, потому что мы твои мама и папа и очень тебя любим, – говорит Карл, снова привлекая мое внимание.

Я киваю, соглашаясь, подхожу и становлюсь на колени рядом с ними. Обнимаю Матильду, безуспешно пытаясь не касаться при этом Карла. Он не отстраняется, и я чувствую, что это начало.

– Это правда, дорогая. Мы на самом деле очень любим тебя.

Когда Матильда наконец полностью успокаивается, мы укладываем ее в постель и сидим с ней, пока она не засыпает и ее дыхание не становится глубоким. Карл снова спускается, вниз, и я медленно иду следом, надеясь, что, возможно, теперь он уделит мне внимание.

– Вот почему это так важно, Карл. Матильда. Не только мы. Нам нужно попробовать ради нее. Разве ты не согласен? – говорю я.

Его взгляд полон враждебности. Или, возможно, настороженности. Он пытается понять, насколько искренне я говорю. Я его понимаю.

– И прости меня за то, что произошло в прошлые выходные. Во время нашей поездки. Я и правда не собиралась напиваться… не знаю, как это случилось.

– Как и всегда… – Он говорит тихо, но я отчетливо слышу все его слова.

– Пожалуйста, дай мне шанс. Я пытаюсь. Мне правда жаль. Я приложу все усилия.

– Понадобится нечто большее. Ты говорила это так много раз и раньше. – Он запрокидывает голову и закрывает глаза. Вид у него побежденный.

– Просто дай мне еще один шанс. Нам нужно постараться все исправить ради Матильды, – говорю я.

Он вздыхает и открывает глаза, впервые по-настоящему глядя на меня с тех пор, как они вернулись от его матери. Вообще-то впервые с тех пор, как он бросил меня в Брайтоне. Некоторое время мы смотрим друг на друга, но он первый отводит взгляд.

– Я устал, Элисон. Так устал от драмы. Я хочу спокойствия и тишины. Хочу работать и воспитывать дочь, а не постоянно разбираться со всем этим… представлением, – говорит Карл.

– И я этого хочу. Всегда хотела, – говорю я.

– Знаю, что ты так думаешь. – Мне даже кажется, что в его голосе звучит доброта. – Но прямо сейчас я не верю, что это так. Ты не знаешь, чего хочешь. И это нас убивает.

Он же не может говорить серьезно, потому что я уверена: он никак не мог узнать о Патрике, но сердце подпрыгивает, а язык словно бы приклеивается к нёбу. И тут я чувствую прилив адреналина.

– Дело не только во мне, знаешь ли? Я не интересую тебя уже последние пару лет. Особенно с лета прошлого года. Это ты больше не хочешь трахаться. Ты пару раз давал это ясно понять.

– Видишь, Элисон, я как раз про это. Почему ты говоришь «трахаться»? Мы должны бы заниматься любовью. Я не собираюсь «трахать» мою жену, – говорит он, наклонив голову. Судя по выражению лица Карла, его беспокоит, что я могу быть такой непонятливой, говорить такие некрасивые, неловкие вещи. Такие грубые вещи.

– Трахаться или заниматься любовью, называй это, как хочешь… это ты потерял к этому интерес два года назад. Ты это отлично знаешь, это был ты. Ты сказал, что испытываешь стресс, и на этом все кончилось. Ты не можешь винить меня.

– Брак – это далеко не только секс. Это целая система. Мы партнеры в этом путешествии, Элисон, и мы идем по этому пути вместе, чтобы обеспечить лучшую жизнь для нашей дочери. – Он улыбается. Такое впечатление, что он собирается погладить меня по голове.

– Перестань. Называть. Меня. Элисон! Черт побери! – С меня достаточно.

– Не кричи, ты расстроишь Матильду.

Я подавляю вопль и с силой бью по подлокотнику кресла. Больно. Я прижимаю руку к груди, и Карл снова встречается со мной взглядом. Мгновение мне кажется, что мы оба сейчас рассмеемся: абсурдность нашего положения прогонит всю агрессию. То есть это же мы, Карл и я. Мы провели вместе лучшую часть нашей взрослой жизни. Мы вместе прошли через многое. Но мгновение проходит, и его лицо суровеет.

– Мы попробуем все исправить. Элисон. Ради Матильды. Но тебе придется повзрослеть. В горе и радости. Помнишь?

В горе. Страшном. Ужасном. Я все еще чувствую, как смех щекочет горло, но выпускать его неправильно. Карл не в настроении смеяться. Я не понимаю выражения его лица, но тут догадываюсь – сейчас это Карл-психотерапевт, и он искренне обеспокоен. Я ловлю эту мысль и отмахиваюсь от нее. Возможно, он дал начало этой гнили, но именно я помогала ей распространяться. И это я трахаю (да, точно трахаю) кого-то другого. Я напоминаю себе, что это ради Матильды. Я стану лучше ради нее. Лучшей мамой, лучшей женой.

– Помню. В горе и радости. Обещаю, мы все исправим, – говорю я.

В этот раз он не спорит. Через мгновение он протягивает мне руку, и я беру ее. Его пальцы прохладные, и, хотя мои ладони горячие и потные, он не отстраняется. Но и не сжимает мою руку, однако пока и этого достаточно.

Я плохо сплю, хорошо понимая, что Карл пытается не касаться меня, лежа на другой стороне кровати. Над пропастью между нами перекинут ветхий мост, и он не выдержит большого веса. В понедельник я встаю в шесть утра и рано ухожу в адвокатскую контору: не смогу выдержать еще одну ссору. На столе оставляю записку, в которой говорится, что мне пришлось пойти на работу. Внизу я написала: «Целую». Не знаю, кого именно – Матильду, или Карла, или обоих, но пусть сами решают. В автобусе пусто, а улицы безлюдны, я быстро добираюсь до Флит-стрит. Стоит почаще уходить из дому рано. В Темпле тоже почти никого не видно, только несколько освещенных окон намекают, что самые приверженные адвокаты уже работают.

Проходя мимо темных зданий, я думаю о своей стажировке – мой тругодоголик-ментор всегда приходил на работу не позже семи утра и последним покидал офис вечером. А другого моего наставника часто видели спящим под столом, где он мог проводить ночи. Он всегда поощрял выпивку и походы по клубам допоздна. Пятнадцать лет назад я была слишком наивной, чтобы понять их схожесть, а видела только огромную разницу в их характерах. Теперь я понимаю, что они оба пытались как можно реже появляться дома, прямо как я сейчас. Один спаивал меня с солиситорами, а второй едва мог скрыть свое разочарование и говорил со мной с плохо скрываемым презрением, даже когда бесплатно использовал подготовленную мной для него документацию, почти не внося в нее изменения. Благодаря им я научилась справляться с похмельем и составлять юридические документы, а также, возможно, постигла науку о том, как портить свою жизнь. Может, конечно, это умение приходит вместе с париком и мантией. Безграничная способность нести чушь, которая прокатывает с подзащитными, но терпит крах, как только ты применяешь ее к кому-то вне Уголовного кодекса.

Я подхожу к офису, отталкивая эти мысли. Можно винить внешние силы сколько хочется, но мой брак все еще полный бардак. Карл не может даже смотреть на меня, и мне его самопровозглашенное совершенство начинает казаться утомительным. Возможно, он и правда лучше ладит с Матильдой, но у него и практики было больше. Он всегда играет в идеального папу, пока я зарабатываю деньги, чтобы оплачивать все счета. Я злюсь все сильнее, мысли выходят из-под контроля. Захожу в здание и направляюсь в свой офис. Матильда улыбается мне с фотографии на рабочем столе. Я все еще не купила новую рамку, и на меня накатывает чувство вины, вырывая из объятий ярости, – новая волна понимания, что я дерьмовая мать. Я падаю на стул и прячу лицо в руках.

Через пару секунд слышу кашель у двери. Развернувшись, вижу, что это клерк Марк.

– Ты рано, – замечаю я.

– Знаю, на этой неделе много работы. Нужно разобраться с новой системой хранения документов в офисе клерков, поэтому я решил, что разумно будет прийти сегодня пораньше. Что насчет вас, мисс? – спрашивает он.

– Не могла заснуть, поэтому пришла немного поработать. Тут всегда есть чем заняться.

– Правда, а вот еще. – Он передает мне какие-то бумаги. – Это пришло в пятницу.

– Меня не было, – говорю я, хотя в этом нет надобности. Марк отлично это знает.

Я замолкаю и смотрю на бумаги. Это изложение обвинения от Джеймса, сына Мадлен. Оно датировано прошлым четвергом.

– Когда они подали его? – спрашиваю я.

Марк пожимает плечами:

– Не знаю, мисс. Пришло с последней доставкой DX, примерно в шесть в пятницу. Вот и все, что я могу сказать. Слушайте, мне нужно идти.

– Конечно, да, большое спасибо.

Прежде чем прочитать документ, я звоню Патрику, чтобы спросить, когда пришло изложение и что он думает о Джеймсе как о свидетеле. Не уверена, ответит ли он, учитывая, что еще нет и восьми, но он берет трубку после третьего гудка:

– Все хорошо?

– Да, отлично. Послушай, я хотела спросить о…

– Том, что произошло в пятницу? Прости, я вел себя как придурок. Возможно, я распсиховался, потому что находился у тебя дома, – говорит Патрик.

Я растерялась. Я не ожидала извинений. Полного и искреннего признания в отстойном поведении.

– Я не об этом хотела поговорить. Но спасибо. Мне жаль, что ты психанул, – говорю я.

– Это был хороший вечер. Мне очень понравилась еда. Но я вел себя как задница, и мне жаль. Я прощен?

– Я… А, конечно. Конечно прощен. – Я знаю, что Патрик перегнул палку, но в итоге-то он остановился. И я была слишком зажата, не как обычно. Как он уже говорил, обычно мне нравится погрубее. – Слушай, все нормально. И вообще-то я хотела поговорить с тобой о заявлении Джеймса. Они что, на самом деле собираются вызвать ее сына давать показания против нее?

– Вряд ли они станут это делать. Я быстро переговорил с задействованным в деле прокурором. Но его показания касаются состояния отношений его родителей.

– Могу представить. Ей удалось повидать его? – говорю я, но тут же замолкаю.

Потом роюсь в бумагах и нахожу условия освобождения под залог, чтобы освежить память. Конечно же она не могла – «никаких контактов со свидетелями дела». Кем бы они ни были.

– В любом случае прочитай изложение. Не думаю, что оно бесполезно, – продолжает он. – Я все еще считаю, что мы могли свести это к непреднамеренному убийству, учитывая заявление, которое тебе удалось вытянуть из нее.

– Прочитаю. Почему ты не упомянул это в пятницу вечером?

– Прости, вылетело из головы. У меня были совсем другие заботы. Помнишь?

Еще как помню. Частично это даже было весело.

– Правда.

Повисает долгая пауза. Я собираюсь что-то сказать, что угодно, чтобы заполнить ее, но Патрик успевает раньше:

– Элисон, знаю, что я уже это говорил, но мне на самом деле жаль. Меня занесло. Нужно было тут же принять твой отказ. – Я открываю рот, чтобы ответить, но он продолжает: – В следующий раз это не повторится.

– В следующий раз? – переспрашиваю я.

– В следующий раз. Я хочу видеть тебя чаще, Элисон. Намного чаще. Произошедшее заставило меня очнуться. Я обдумывал это целые выходные. Все эти годы я волочился за женщинами и избегал всяких обязанностей. Возможно, пришло время перестать убегать. Я думаю о тебе все время.

– Правда?

– Да, правда. Думаю, мы могли бы стать чем-то особенным. Слушай, может, попозже обсудим это как следует? Сейчас мне нужно идти в суд, – говорит он и вешает трубку.

Я держу телефон перед собой, глядя на него так, словно он может рассказать мне больше самого Патрика о его мыслях. Что-то особенное? К щекам приливает тепло, и мгновение я чувствую пламя в груди, прежде чем на меня обрушивается реальность. Да, если бы не небольшое неудобство в виде моих мужа и ребенка. Патрик меняет правила наших отношений, предлагая будущее, которого мы никогда не планировали. Могу ли я верить его словам, не родились ли они из чувства вины за то, что он перегнул палку? Я снова замечаю фотографию Матильды, и сердце сжимается. Чувства Патрика не важны, нам с Карлом нужно со всем разобраться. Каким-то образом.

Я вспоминаю про изложение Джеймса.

«Меня зовут Джеймс Артур Смит, мне четырнадцать лет. Сейчас я в девятом классе в школе-интернате королевы в Кенте. Я начал учиться там чуть больше года назад. До этого ходил в школу рядом с домом в Клапеме. Прежде чем пойти в школу-интернат, я жил дома с мамой и папой, хотя мой отец часто ездил в командировки.

Теперь я провожу все каникулы дома, и, помимо одной недели посреди семестра, мы можем выбрать выходные, чтобы съездить домой во время учебы. Я вернулся в школу пятого сентября, и, хотя это было слишком близко к началу семестра, я решил приехать домой на выходные пятнадцатого сентября, потому что мой друг из подготовительной школы устраивал вечеринку. В пятницу вечером я пришел домой поздно. Мама приготовила ужин, и мы поели дома. Папа был на работе и вернулся поздно. Я уже пошел спать, но слышал, как они ссорились. Папа кричал, а мама плакала. В конце концов я заснул. Я не спускался посмотреть, что происходит, потому что папа не любит, когда я так делаю.

В субботу я проснулся достаточно поздно. Позавтракал я один, поскольку и мама, и папа уже ушли. На кухне лежало стекло, которое словно бы смели в сторону в кучку и оставили там лежать. Думаю, это была бутылка. Прошлой ночью я не слышал, как ее разбили, поэтому не знаю, что произошло. Я осмотрелся, пытаясь найти следы крови, но их не было. Я завернул осколки в газету и убрал в мусорную корзину, потому что решил, что родители порадуются, если по возвращении не увидят стекло. Я убрался после завтрака и пошел наверх, оделся и занялся домашними заданиями.

Мама и папа вернулись примерно в одиннадцать тем же утром. Не знаю, где они были, я их не спрашивал. Лучше не задавать вопросы после ссоры. Я пошел вниз и поговорил с ними обоими. Мама казалась немного нервной и, судя по всему, недавно плакала, а папа почти ничего не говорил. Мы пообедали, и все было хорошо. Мама приготовила тосты с сыром, потому что знает, как я их обожаю.

В субботу вечером мы пошли ужинать в стейк-хаус. Родители не разговаривали друг с другом, хотя и общались со мной. Я не знал, сердился ли папа, но пытался подбирать слова. Я взял себе колу, а они выпили две бутылки вина. Кажется, папа также заказал виски. Обычно он так и делает. После ужина я отправился к другу. Я поехал на метро, поскольку вечеринка проходила в Бэлхэме, а домой добрался на Uber. Мама установила приложение на мой телефон. Вечеринка прошла неплохо. Там был алкоголь, но я ничего не пил – мне не нравятся ощущения, которые у меня вызывает алкоголь, из-за него люди становятся злыми. Я вернулся домой до одиннадцати, то есть до моего комендантского часа. Мама и папа все еще не спали. Наверное, папа снова пил, потому что его шатало, когда он встал, а его лицо покраснело. Его глаза тоже были красными и слезились. Он был в по-настоящему плохом настроении, хотя я и не знаю почему. Как только я вошел в дверь, он побежал ко мне с криками, обвиняя в том, что я опоздал, хотя я и знал, что пришел до комендантского часа. Он толкнул меня в дверь, и та захлопнулась. Отец начал бить меня по голове и телу, а мама стояла позади него, кричала и тянула за руку. Я согнулся пополам и упал на пол, не потому, что он побил меня, а потому, что пытался защититься. Я накрыл голову руками.

Папа дважды ударил меня по ногам, а потом остановился. Скорее всего, он просто устал, а не сжалился надо мной, испугавшись, что делает мне больно. Теперь его лицо стало еще краснее, даже багровее, чем раньше. Он дышал с присвистом, его рот открывался и закрывался. Наконец он мне сказал: «Просто убирайся с глаз долой. Не хочу тебя видеть». Я побежал наверх и забаррикадировался в своей комнате, подсунув стул под ручку. Я завернулся в пуховое одеяло и сел на пол, прислушиваясь, пытаясь понять, не делает ли он больно маме, но я ничего не слышал и в результате заснул.

Я подумывал позвонить в полицию, но обычно от этого все становится только хуже. Они уже дважды приходили в дом, насколько я знаю, когда мама и папа ссорились, но они ни разу не арестовали папу, а позже он всегда находил способ сделать маме еще больнее. Не могу точно вспомнить, когда это было. Один раз три года назад, наверное, а еще один на прошлое Рождество, потому что папе не понравилось, что мама больше внимания уделила моим подаркам, чем его.

На следующее утро я проснулся очень рано, потому что мама постучала в дверь. Я заснул на полу. Открыв дверь, я увидел, что на ней та же одежда, что и прошлой ночью. Она вся помялась, словно мама в ней и спала, и пахла она немного странно. Мама ничего не говорила, просто прижала палец к губам, показывая, что нужно вести себя тихо, зашла в мою комнату и стала собирать мою одежду. Этим пришлось заняться мне, поскольку она не знала, что я хочу взять. Мама сидела на кровати. Я оделся, и мы пошли вниз. Проходя мимо их спальни, я слышал папин храп. Мама открыла парадную дверь, и мы вышли на улицу. Она дала мне пятьдесят фунтов и прошептала: „Я в порядке. Возвращайся в школу. Я позвоню тебе вечером“. Я поцеловал ее на прощание. Тогда я видел ее в последний раз. Она так и не позвонила мне, хотя обещала, и когда я попытался позвонить ей, то включилось голосовое сообщение. Заведующий интернатом рассказал мне о произошедшем после занятий в понедельник.

Я любил папу, но мне не нравилось, когда он злился и кричал на меня и маму. Знаю, что я был не тем сыном, какого он хотел бы иметь, потому что я часто болел, а ему нужен был тот, кто будет любить футбол и регби и крикет летом. Мне нравится заниматься этим спортом, но не сильно, и я так и не попал в команду A или даже B. Он называл меня жалким и говорил, что это хуже, чем если бы у него была дочка. В ту субботу он ударил меня не в первый раз, но этот случай точно был самым худшим.

Я был рад пойти в школу-интернат, потому что больше не хотел слушать их ссоры. Я очень волновался, что мама не со мной, что я не мог присмотреть за ней, но она сказала, что ей будет грустно, если я останусь дома и стану свидетелем всего происходящего.

Я не видел маму после смерти папы. Знаю, ей не позволяли со мной видеться, а я был не против оставаться в школе. Все здесь очень добры ко мне.

Жаль, что они не развелись много лет назад. Мне казалось, что они ненавидели друг друга, и я не понимаю, почему они продолжали жить вместе. Возможно, если бы они развелись, все было бы лучше. Я не хотел, чтобы они расставались, но, если бы они это сделали, папа мог бы быть все еще жив, а мама не оказалась бы в тюрьме».

Я кладу заявление на стол, и последние слова все вертятся в моей голове. Я снова смотрю на фотографию Матильды. Мы с Карлом не убиваем друг друга, но нельзя не заметить яд в воздухе между нами. Подавляя ужас, чувство падения в пропасть расставания и ссор из-за попечительства и финансов, я пытаюсь составить список практических шагов, которые мне нужно предпринять. Возможно, пришло время стать храброй, вырваться из этого тупика. Должно быть, наш дом сейчас немало стоит, учитывая, что цены поднялись. Мы могли бы продать его, разделить прибыль. Я могла бы купить квартиру где-нибудь подальше или что-нибудь снять. Если там будем жить только мы с Матильдой, то нам не нужно ничего большого. А наше сосуществование с Карлом уже невозможно. В голову пробирается мысль о будущем с Патриком, но я отбрасываю ее. Прежде всего мне нужно разобраться в нашей ситуации с Карлом.

Отбросив в сторону эти мысли, я перечитываю изложение Джеймса, отмечая все важные детали. Еще одна встреча с Мадлен, и она расколется, я уверена. Звоню Патрику позже в тот же день и делюсь своим мнением по поводу заявления. Мы недолго разговариваем. Его голос кажется теплым, словно он рад, что я позвонила. Потом я собираю бумаги по делу и иду домой. Прогресс в деле медленный, но, возможно, теперь я наконец-то куда-то двигаюсь.

Глава 16

На следующий день в два часа я приезжаю к дому Фрэнсин. Такое впечатление, что впервые она рада меня видеть, спешит приветствовать поцелуем, прежде чем вспоминает, что это профессиональные отношения, а не дружба. Мадлен не проявляет такой сдержанности, она вскакивает с дивана в гостиной и тепло меня обнимает. Я предлагаю перейти на кухню, потому что там будет проще разложить на столе документы.

– Вам дали копию изложения Джеймса?

– Да. – Голос Мадлен лишен эмоций, от возбуждения не осталось и следа.

– Хотя это изложение обвинения, мне кажется, что оно поддерживает вашу версию. Думаю, оно нам поможет. Если обвинение не вызовет его, а я думаю, они этого не сделают, мы сами сможем это сделать. – Я пытаюсь приободрить ее.

– Оно поддерживает мою версию, потому что я говорю правду о случившемся, – замечает Мадлен.

На мгновение у меня создается впечатление, будто она винит меня в том, что мне нужно подтверждение, но на ее лице нет злости.

– Конечно, я просто имею в виду, что с точки зрения…

– О, я знаю, Элисон. Не волнуйтесь. Однако так тяжело читать о его чувствах насчет тех споров… – Она опускает взгляд на стол, а потом заставляет себя снова улыбнуться: – Но это поможет, я уверена.

– Теперь у нас новое заключение психиатра, в вашу пользу, свидетельство врача и друга, а также изложение Джеймса. Медицинские записи также подтверждают эту историю. Все сходится, – говорю я все еще подбадривающим тоном.

– Но никто не видел, что случилось прошлой ночью. В воскресенье никого не было. Им придется решить, верят они мне или нет, да? – спрашивает она.

– Да. Но как я уже объяснила, другие свидетельства подтверждают историю за этими событиями. У ваших действий появляется причина, – говорю я.

– Я это понимаю. Можно мне снова взглянуть на свое заявление?

– Конечно.

Я вытаскиваю документ из стопки и передаю ей. Мадлен наклоняется и читает его, пока я просматриваю его копию, которая хранится в той же папке. Я знаю его наизусть, этот рассказ, составленный мной из разрозненных слов, которые она бормотала, пока мы вместе сидели в «Джасперс». Эта версия событий далека от той полуправды, что она рассказывала мне в первую встречу. Я так долго его изучала, что он запечатлелся в моей памяти: начало их отношений, первые проявления жестокости, медленные, коварные. Травмы, серьезные и не очень. Оскорбления, саботаж, плевки и царапины, таскание за волосы и использование самых чувствительных триггеров – стыда и унижения. Те случаи, когда она скрывала под макияжем синяк под глазом и говорила, что ударилась о дверь автомобиля. Оправдания, которыми она делилась с друзьями, врачом, другими родителями в классе Джеймса. Как она пыталась защитить Джеймса от всего этого на протяжении многих лет, уберечь его от ярости Эдвина и нести этот крест самой.

«Я больше не могла защитить Джеймса. Он рос, стал выше меня, почти ростом с Эдвина. Эдвин не хотел терпеть еще одного мужчину в доме. Однажды в начале мая этого года Джеймс возразил насчет чего-то. Не помню чего. Джеймс ушел, а Эдвин набросился на меня, бил и говорил, что я настраиваю Джеймса против него, что Джеймса невозможно контролировать и что ему нужно преподать урок. Я думала, что смогу успокоить ярость Эдвина, сказала, что, конечно, Джеймс уважает его, но, когда той ночью сын вернулся домой, Эдвин ударом сшиб его на пол и пару раз ударил ногами. Я стянула его с Джеймса, но знала, повторение этого происшествия – лишь вопрос времени. Я отправила Джеймса в спортивный лагерь практически на все летние каникулы, и, когда он вернулся осенью в школу, мне казалось, что все будет хорошо. По крайней мере некоторое время. Но сын настоял на том, чтобы вернуться домой в те выходные на вечеринку. Я изо всех сил пыталась отговорить его, но он не стал слушать.

Эдвин сказал, что будет отсутствовать по работе, и я перестала так сильно волноваться, но поездку отменили в последнюю минуту. В четверг я сказала ему, что Джеймс приедет на выходные, и он ужасно разозлился, заявил, что дом не чертов детский сад. Вот его точные слова: „Какого хрена ты это устроила? Наш дом не чертов детсад. Зачем я плачу за его школу-интернат, если он там не бывает?“ Я пыталась успокоить его, но он не стал меня слушать. „Ну завтра меня дома не будет, черт побери“, – сказал он.

Джеймс приехал домой в пятницу около семи. Эдвин ушел, и я почувствовала облегчение. Приготовила пирог с рыбой для Джеймса, и мы поели вместе, а потом смотрели фильм. Эдвин вернулся примерно в полночь. Он был пьян и, учуяв запах пирога с рыбой, сошел с ума, начал обвинять меня, что я намеренно развела вонь в доме. Потом понесся на кухню. Я последовала за ним, не зная, что он собирается сделать. Как только мы оказались на кухне, муж схватил тарелку из-под пирога и швырнул в меня. Я увернулась, и тарелка попала в стену. Она не разбилась, но остатки пирога упали на пол. Эдвин схватил меня и прижал к полу, подтянул к разбросанным остаткам еды и сунул в них лицом. Еда попала мне в нос, в рот, и мне было сложно дышать из-за кусочков яйца, соуса и копченой пикши. Запах был отвратительным, и меня начало тошнить. Я хотела вырваться, но Эдвин лишь сильнее придавил меня, и мне становилось все сложнее дышать. Шея и плечи болели. И когда я уже думала, что задохнусь, он слез с меня. Я попыталась сесть, но он стал кричать, чтобы я все съела. „Убери за собой, на хрен, чертова сука“. Я наклонилась и стала есть. Когда Эдвин в таком состоянии, спорить с ним бессмысленно. Нужно просто повиноваться».

Мадлен задержалась на этом моменте, судя по странице в ее руках. Я тоже замерла тогда, когда она рассказала мне об этом в винном баре. Для меня она – образец самообладания. Каждую нашу встречу она была безупречной. Патрик мне тоже так сказал. Он видел ее в тюрьме, и даже там ей удавалось оставаться опрятной. Попытки представить, как она стоит на коленях, ест испорченный пирог с рыбой с пола, – невыполнимая для меня задача. Мадлен вздыхает и продолжает читать про себя. Я тоже.

«Я съела столько, сколько смогла, но на полу все равно что-то осталось. Эдвин ударил меня ногой в спину. „Ты вот тут оставила. Лучше бы тебе все слизать“. Я начала лизать пол. Теперь мне уже было тошно и стыдно находиться в таком положении. Я боялась, что Джеймс спустится и увидит происходящее. Эдвин отошел от меня, и я услышала громкий звон бьющегося стекла рядом с головой. Осколок отлетел и попал мне в щеку. Было больно. По полу растеклось вино. „Подумал, тебе захочется выпить бокальчик вина к ужину“, – хихикал он. Я не осмелилась повернуться или перестать лизать пол, но теперь я боялась, что он прижмет меня к разбитому стеклу. Его хихиканье стало более истеричным, и тут он начал плакать, но мне было слишком страшно, чтобы проверить, так ли это. Он еще раз ударил меня по голове, вышел из кухни и поднялся по лестнице. Я слышала, как он поднимается на второй этаж. Дверь захлопнулась, и стало тихо. Я прождала примерно полчаса на полу кухни, пока не убедилась, что он не вернется. Потом все убрала, сложила стекло в кучку у стены. Вытерла вино и остатки пирога. Поднявшись на второй этаж, я увидела между перил, что дверь нашей спальни заперта, и решила поспать на диване.

На следующее утро Эдвин рано разбудил меня, около семи. Это уже был другой человек. „Мой храп мешал тебе уснуть? Ты потому спустилась?” – спросил он. Сказал, что нужно пойти куда-нибудь позавтракать. Я согласилась, умылась и быстро оделась, пока он не передумал. Мне не хотелось оставлять Джеймса без прощаний, но казалось, что лучше не напоминать Эдвину о его присутствии в доме. Мы отправились на такси в ресторан „Уолсли”. Эдвину там нравится. Он заказал английский завтрак, а мне – яичницу-болтунью и копченого лосося. Мне не очень хотелось есть, но я постаралась, хотя от запаха рыбы меня подташнивало. Эдвин был милым и добрым, много шутил, и я постепенно расслабилась.

После завтрака мы вызвали такси и вернулись домой около одиннадцати. Должно быть, Джеймс встал раньше, потому что кто-то убрал все стекло на кухне. Мне стало грустно, что сыну приходится убирать после наших ссор. Я испытывала вину, потому что это я должна была защищать его, а не он меня, убирая беспорядок, чтобы это не завело Эдвина снова. Но муж был спокоен. Спустился Джеймс, и мы поболтали о спорте и его успехах в учебе. Я сделала тосты с сыром, и все было хорошо. Я перестала чувствовать себя взвинченной.

Днем все занимались своими делами. Джеймс выполнял домашнее задание, а я готовилась к следующей выставке в галерее. Эдвин оставался весь день в кабинете, и я старалась не беспокоить его. На ужин я забронировала ресторан, который нравился Эдвину. Мы съели стейк и выпили вино. Потом Эдвин заказал виски. Возможно, он выпил до этого, не знаю. Он выпил намного больше вина, чем я.

После ужина Джеймс отправился на вечеринку в Бэлхэме, а мы с Эдвином поехали домой. Он выпил еще виски и начал злиться из-за того, что Джеймс ушел, хотя должен проводить время с нами. Я допустила ошибку, сказав, что считала, будто Эдвин не хочет видеть Джеймса, и потому Эдвин пару раз ударил меня за то, что спорила с ним. Он бродил взад и вперед, ожидая, когда Джеймс вернется домой. Как только сын открыл дверь в одиннадцать ночи, Эдвин прыгнул на него и сбил с ног. Стал наносить удары по голове и телу. Я кричала и пыталась оттащить Эдвина, а Джеймс побежал вверх по лестнице. Эдвин кричал: „Я убью его на хрен. Я не стану это терпеть”. Он ворвался в гостиную и выпил еще виски, пока я очень тихо сидела на ступеньках. Наконец ярость Эдвина иссякла, и он заснул на диване».

– Я смогу избежать обвинения в убийстве? – спрашивает Мадлен, отрываясь от чтения.

– Не знаю. Это от многого зависит. Лучше всего, если обвинение примет ваш рассказ, – мы напишем им и приложим психиатрическое заключение, и с вами встретится один из их специалистов. И даже если обвинение не примет заявление, ничто не помешает нам обратиться с ним к присяжным. А тут результат сложно предсказать, – говорю я. – Но попробовать стоит, это точно. Учитывая случившееся.

Мадлен встает и отходит на другой конец комнаты:

– Но это правда. Я не видела другого выхода. Это единственное, что я могла сделать.

Закрыв лицо руками и прижавшись спиной к стене, она сползает на пол. Перед глазами стоит ее образ, склонившейся и слизывающей еду с пола. Я вижу, как по ней бьет нога в ботинке. Она начинает тихо хлюпать носом. А я продолжаю читать.

«Той ночью я не спала. Не могла перестать думать обо всем этом. Я знала, что нужно что-то делать, но не знала что. Как только наступило утро, я разбудила Джеймса и вывела его из дома, отправив обратно в школу. Я понимала, что больше не дам его в обиду. Потом я приняла душ и переоделась. Тем утром Эдвин проснулся поздно и весь день со мной не разговаривал. Он закрылся в кабинете, и я не знаю, что он делал. Я не смела выйти из дома, потому что не знала, чего он от меня хочет. Я ждала его на кухне и готовила суп на тот случай, если он проголодается. Эдвин спустился около шести и снова начал пить. Я тоже выпила, чтобы попытаться успокоиться. В его присутствии я тряслась от страха. Он спросил, где Джеймс, и я ответила, что он вернулся в школу. Это расстроило Эдвина, потому что Джеймс не попрощался с ним. Он несколько раз ударил меня в живот, но потом остановился. „Ты настроила его против меня. Я навсегда потерял своего сына, – сказал он. – Я позабочусь о том, чтобы и ты его потеряла”.

И от этих слов что-то лопнуло во мне.

„Не смей больше угрожать моему сыну”, – сказала я. Он засмеялся: „Или что, Мадлен, или что?” Потом он ударил меня по голове, а когда я упала, дважды пнул в живот. „Ты не можешь остановить меня, – сказал он. – Я могу убить вас обоих, когда захочу”. Я не ответила. Он выпил еще и пошел наверх в нашу спальню. Я слышала, как он ходит на втором этаже, а потом все затихло. Я больше не могла это терпеть. Он так часто делал мне больно, и все становилось только хуже. Эдвин не собирался останавливаться. И он сделал очень больно Джеймсу и угрожал убить его. Я правда верю, что он попытался бы убить нас обоих. Я боялась того, что может произойти. Мне казалось, что выбора нет – так сильно я его боялась. Я убедилась, что Эдвин спит, и потом взяла разделочный нож и несколько раз ударила его им. Не знаю, откуда у меня нашлись силы. Я хотела убедиться, что он умер и не сможет больше навредить нам. Что-то взяло надо мной верх, и я просто продолжала бить, оставляя глубокие и мелкие порезы. Крови было столько, что она капала с моих рук и текла по лицу, но я не могла заставить себя остановиться».

– Мадлен, вы в порядке? – спрашиваю я.

Она все еще сидит на полу, хотя ее всхлипы уже затихли.

– Да, наверное, – говорит она.

– Не могу гарантировать, что суд присяжных примет ваше заявление. Но, на мой взгляд, сказанное вами равняется самозащите или потере контроля. Значит, мы можем настаивать, что речь идет не об убийстве, а о непреднамеренном убийстве. Нам нужно показать, что вы боялись расправы – на что у вас были все причины – не только над собой, но и над Джеймсом. И, во-вторых, Эдвин угрожал убить вас обоих, вас и Джеймса. Я честно считаю, что свидетельств хватает, чтобы вы предстали перед судом присяжных, – вы убили Эдвина, страдая от потери контроля, боясь его новой вспышки жестокости. У нас есть отчет психиатра, настоящий, тот, в котором вы рассказали правду, он показывает, что у вас симптомы посттравматического стрессового расстройства и депрессии. У нас есть все доказательства, что Эдвин был жесток с вами. А также изложение Джеймса. Нужно его использовать. Вы согласны? – Я закончила речь со страстью в голосе – не могу позволить ей сдаться.

– Не знаю, Элисон. Честно, не знаю. Ваша вера в мое дело многое для меня значит, но у меня самой такой уверенности нет. Я немного поразмыслю над этим, если можно, хочу все обговорить с Патриком. Я изменю свое признание на «виновна», если он не согласен.

Мадлен встает и, подойдя ко мне, обнимает. Я обнимаю ее в ответ, почти доведенная до слез. Невозможно представить, через что она прошла. Она оказалась сильнее меня. Мы стоим, обнявшись, еще мгновение, а потом расходимся. Она идет к раковине и начинает мыть кружки, я собираю документы. А потом проверяю телефон.

Десять пропущенных звонков. Пять сообщений. Какого черта? Боже, наверно, что-то случилось с Матильдой.

Но нет.

Первое сообщение от Патрика: «Позвони мне».

Второе тоже от Патрика: «Пожалуйста, позвони мне».

Третье, Патрик: «Это все большое недопонимание. Позвони мне».

Четвертое от Патрика: «Пожалуйста, позвони мне. Умоляю тебя».

Пятое сообщение от клерка Марка: «Мисс, пожалуйста, позвоните в вашу адвокатскую контору, это срочно».

Я выхожу на улицу и звоню в офис.

– Никому не говорите, – замечает Марк. – Не упоминайте это при своем клиенте. Но Патрика сейчас допрашивает полиция.

Я молча стою, не в силах ответить.

– По словам Хлои, его пока не обвиняют, но допрашивают как подозреваемого.

– Они сказали… Хлоя сказала – почему? – Но я думаю о сообщении Патрика, его выборе слова «недопонимание», и в животе образуется шар из свинца.

– Она была очень осторожна. Но я думаю, что кто-то подал на него жалобу.

– За что? – спрашиваю я.

– Кажется, это была женщина. Но больше я ничего не знаю.

Марк говорит мне, что на следующий день у меня нет дел, и мы соглашаемся сделать его выходным. Он отключается.

– Все в порядке? – спрашивает Мадлен, когда я возвращаюсь в дом.

– Нет, то есть да, конечно. Плохие новости насчет одного из моих коллег, вот и все. – Я удивлена, как чисто звучит мой голос и не путаются слова. Голова кружится. – Прости, Мадлен, но мне нужно идти.

– Все нормально, – отвечает она, – надеюсь, все будет хорошо.

Паника все возрастает, и я прощаюсь с Мадлен, не глядя ей в лицо и не слыша ее голос. Я машинально иду по улицам Биконсфилда, потому что не могу справиться со сложностями заказа такси. Сижу на станции, глядя, как поезда проезжают один за другим, не проверяя их направление. Мне все равно. Уже темно, и в моей голове носятся его сообщения и сообщения, которые я могла бы отправить. «Позвони мне черт возьми я не сделала этого ты мне не позвонила пошел ты не позвонила разве ты нет я не позвонила нет нет да? Черт тебя дери». Пишу, удаляю, пишу, но не отправляю. Знаю, что мне нужно поговорить с ним, но не знаю, что сказать. Я пытаюсь позвонить ему, но тут сразу же включается автоответчик, а мой телефон сдыхает прежде, чем я придумываю, какое сообщение оставить.

Приехав домой, я прохожу мимо Карла, мимо Матильды, прямо в ванную, где я встаю под душ и включаю холодную воду. Кажется, Карл что-то говорит, но вода смывает слова в водосток. Потом иду в постель, надеясь, что, какие бы кошмары ни принесла ночь, завтра никогда не настанет.

Глава 17

Но оно приходит. Наступает среда.

Матильда запрыгивает на кровать и на меня.

Я игнорирую ее.

Карл трясет меня за плечо.

Я игнорирую его.

Мой телефон не бикает, не звонит.

Я бы все равно его игнорировала.

Я плотно завернулась в одеяло, спрятав лицо в подушку. Завтра настало, и ничего не изменилось. Ничего не исчезло. В голове проносятся фрагменты разговора с клерком Марком. Это не обвинение. Просто допрос. Это не значит, что это правда.

А потом я снова думаю о вечере пятницы в моем доме.

– Перестань, – сказала я. – Остановись.

Но он остановился. В конце концов, он не насильник. Он Патрик.

Но что, если бы он не остановился?

Что, если в этот раз нет?

Это не может быть правдой. Только не Патрик.

Не хочу в это верить.

Не знаю, во что верить.

– Элисон, тебе нужно принять этот звонок. Он из офиса, – говорит Карл, засовывая телефон в мой кокон.

Мне хочется прогнать его, но не могу, сил больше нет. Я выбираюсь из одеяла и прижимаю трубку к уху.

– Да? – Язык прилип к нёбу.

– Здравствуйте, мисс. Простите, что беспокою вас. Знаю, мы согласились, что сегодня у вас выходной, но мне хотелось рассказать вам новости, – говорит Марк.

– Новости?

– Да, мисс. Мы только что получили известие от Хлои из «Сондерс и Ко°». Она подтвердила, что Патрика выпустили под залог в семь часов утра. Ему нужно вернуться туда через неделю. Они рассматривают возможное обвинение в изнасиловании. Очевидно, что его отстранят от работы, пока ведется следствие, поэтому она забирает все его дела. Хлоя просит, чтобы вы позвонили ей сегодня попозже и обсудили с ней материалы убийства.

– Хорошо, ладно, – говорю, садясь и ища ручку.

Я снова веду себя как обычно, но длится это недолго. Я опять падаю на кровать.

– Изнасилование. Ты уверен?

– К сожалению, да, мисс.

– Ты знаешь кто? – Я делаю паузу, снова думаю. – Прости, конечно, мне не стоит спрашивать.

– Нет, мисс. Мы ничего не знаем. Это вся известная нам информация. Хлоя держит телефон рядом, так она сказала. Или можете позвонить ей на рабочий номер. На вашем месте я бы позвонил побыстрее. Она там замоталась.

Марк вешает трубку. Я смотрю на телефон в руке, пытаясь понять, как эти слова могли пробраться через эфир в мое ухо.

– Изнасилование? – спрашивает Карл.

Я подпрыгиваю. До этого я не осознавала, что он все еще в комнате.

– Просто еще одно дело, – говорю я, – которым мне нужно заняться на следующей неделе.

– Ну да. – Карл не выходит из комнаты, а внимательно смотрит на меня. – Не важно выглядишь. Ты позеленела. Снова похмелье?

– Нет, не оно. Вчера вечером я работала. Не знаю, пару раз мне было плохо. Сегодня у меня выходной. – На то, чтобы голос звучал нормально, уходят огромные усилия, дрожь сильная, как извержение Кракатау, грозит мне цунами из слез, но не хочу, чтобы он это видел.

– Плохо? О боже, надеюсь, ты не подцепила кишечный вирус. Я тогда заберу Матильду. – Он быстро уходит. – Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, – говорю я, что значит «да». Да, мне хочется повернуть время вспять, чтобы ничего из этого не произошло, как и этот кошмар, в котором я застряла как в зыбучих песках.

Я снова заворачиваюсь в одеяло и закрываю глаза.

Остаток дня я провожу в постели. Вернувшись домой, Карл проявляет ко мне доброту, готовит мне суп и тост и приносит их в постель. Когда я доедаю, он забирает поднос, и я ложусь обратно в постель, закрыв глаза. Немного позже он возвращается и садится рядом со мной на кровати и смотрит на экран компьютера. Я благодарна за его молчание, за то, что могу обдумать все в тишине. Хотя за моими мыслями весь вечер скрывается лицо Патрика, серое, с красными глазами. Я снова пытаюсь позвонить. Мои руки трясутся так сильно, что мне едва удается набрать его номер. Но его телефон все еще выключен.

В восемь он наконец пишет мне. Я подпрыгиваю от писка телефона, но Карл не замечает, слишком погруженный в работу на своем ноутбуке.

«Она врет, Элисон. Это неправда».

Я удаляю сообщение. Отвечаю:

«Я не знаю, что и думать».

Он отвечает моментально: «Пожалуйста, верь мне. Ты же знаешь меня. Я бы так не поступил. По крайней мере, дай мне возможность объясниться».

Я удаляю и это сообщение и какое-то время раздумываю над ответом.

«Я выслушаю тебя, но не могу ничего обещать. Давай поговорим завтра».

Длинная пауза, а затем:

«Спасибо».

Я выключаю телефон и снова заворачиваюсь в одеяло, полностью закрывшись от мира снаружи.

Матильда заходит проведать меня. Теперь, когда Карл убедился, что, чтобы со мной ни случилось, по крайней мере меня не тошнит, ей можно ко мне. Я снимаю покрывало, и она ложится рядом со мной на кровати и позволяет долго держать ее в своих объятиях. Ее теплое дыхание касается моей шеи, и ее волосы пахнут чистотой. Боль в груди немного отступает, сталь, сдавливающая ребра, слегка ослабляет хватку. Я встречаюсь взглядом с Карлом поверх головы Матильды, и он улыбается, по-настоящему, широко, впервые за многие месяцы. Он садится рядом с нами и на несколько мгновений кладет ладонь на мою руку. Давление на ребра слабеет еще больше, и я вздыхаю.

– Мне нужно ненадолго выйти, Элисон. Ты в порядке?

– Да, думаю, что бы это ни было, оно уже проходит.

– Хорошо. Я тогда сначала уложу Матильду спать… Ты же будешь хорошей девочкой ради мамы, да?

Матильда кивает, явно уставшая, и Карл берет ее на руки.

– Я встречусь с тем клиентом, склонным к самоубийству. Ему все еще плохо, – говорит муж. – Но я вернусь не очень поздно.

Не то чтобы мне было все равно, но я слишком устала, чтобы участвовать в разговоре. Особенно пока с Матильдой все хорошо.

– Без проблем. У нас все будет хорошо.

Карл относит дочь в ее спальню, и, пока он поет ей, я снова укрываюсь одеялом.

На следующее утро после завтрака я направляюсь в офис. Вместе с Карлом и Матильдой я дохожу до остановки и тут вижу свой автобус и бегу к нему, помахав им на прощание. Я приезжаю в контору. Марк с деловым видом выдает мне стопку документов. Они касаются не только дела Мадлен, но и предстоящего суда по обвинению в изнасиловании и мошенничестве, которое уже тянется месяцами. Дело уже близится к суду, и, глядя на папку, я думаю, насколько проще будет, когда оно начнется: три месяца в Чичестер-Рентс рядом с Флит-стрит, и график станет почти нормальным, с девяти до пяти. Я смогу отвозить Матильду в школу и забирать ее оттуда. Я раздумываю над этим и звоню Марку.

– Мы можем достать для меня больше дел с мошенничеством? Или расследованием? Я бы не отказалась от некоторой предсказуемости.

Марк обещает посмотреть, что можно сделать. Я улыбаюсь этой мысли. Это ответ. Возможно, мне стоит подумать о переходе в Королевскую службу уголовного преследования. Возможно, будь у меня работа попроще, я стала бы спокойнее. А если бы я стала спокойнее и лучше контролировала свою работу, то смогла бы полностью сосредоточиться на Матильде и Карле и перестала бы так злиться на саму себя.

Патрик звонит примерно в обед. Я несколько секунд смотрю на свой телефон, прежде чем ответить на звонок.

– Патрик? – произношу я. – Я пыталась связаться с тобой.

– Знаю, – отвечает он. – Прости, было… сложно. Мы можем встретиться?

Я долго молчу, прежде чем ответить. Часть меня хочет увидеться с ним, убедиться, что он не монстр, несмотря на их намеки. Другая часть меня хочет сбежать. Однако после того, через что мы прошли…

– Ладно. Где?

Он называет кафе у Ватерлоо, на улице Кат, и я соглашаюсь, пытаясь скрыть облегчение, что это не близко к Флит-стрит. Я иду пешком и перехожу реку. Приближаясь к месту назначения, я шагаю все медленнее и медленнее.

Патрик сидит в задней части кафе, сжимая в руках кружку. Он кивает, здороваясь, и, когда я подхожу к столу, встает и тянется ко мне. Я медлю долю секунды, но потом позволяю обнять себя. Его прикосновение напоминает мне, что это Патрик, мой друг, мой коллега, мой любовник, и я обвиваю его руками и обнимаю в ответ. Я чувствую, как он резко вздыхает и пару раз всхлипывает. Что-то мокрое течет по моей шее. Я нежно похлопываю его по спине, напряжение из его тела переходит в мое. Наконец он отпускает меня, и мы садимся лицом друг к другу. Он снова хватается за кружку, хотя и не пьет, а просто смотрит в нее. Я больше не могу выносить затянувшееся молчание.

– Патрик, тебе нужно поговорить со мной, – начинаю я одновременно с ним.

– Послушай, я хочу попробовать все объяснить. Все не так, как кажется, – она подставляет меня, чтобы выпутаться, – говорит он.

Я открываю рот и пытаюсь ответить, но не издаю ни звука.

– Я серьезно, Элисон. Ты должна понять. – В его голосе звучит нотка паники.

– Почему я должна понять? – Я с трудом проговариваю слова.

– Потому что мне важно, что ты думаешь. Мне наплевать на мнение других, но не твое.

Я снова сижу молча, пытаясь набраться храбрости. Мне нужно начать соединять точки в цельный рисунок.

– Ты выпущен под залог? – говорю я.

– Да.

– Они еще не выдвинули обвинение? – спрашиваю я.

– Мне нужно вернуться в участок через неделю. В следующий понедельник. Наверное, в данный момент они изучают свидетельства. Сказали, что ускорят дело, – говорит он.

– Зачем его ускорять? – Точки прыгают по воображаемой странице – я знаю, что не могу привести их в порядок, но не могу перестать повторять его слова.

– Из-за того, кто вовлечен в него, – отвечает Патрик.

– Что ты имеешь в виду? Кто это?

Он закрывает лицо руками.

– Расскажи мне, что произошло, – говорю я тверже.

– Трудно, очень трудно. – Он поднимает взгляд, но смотрит не на меня. Он побледнел, и под глазами залегли мешки. Огонь жизни и души компании погас.

– Патрик, ты должен объяснить мне. Это пугает меня.

Он делает глубокий вздох:

– Ладно. Это произошло в понедельник.

– Когда в понедельник?

– Рано вечером, – говорит он. – Вот тогда меня и арестовали.

Я пытаюсь определить временные рамки. Знаю, что утром в понедельник мы говорили о Мадлен и еще раз днем.

– Но я созванивалась с тобой примерно около половины четвертого… Как такое может быть? – спрашиваю я. – Ты тогда разговаривал со мной.

– Да, так и было. Но я пошел кое с кем на обед. Я был пьян. Разве ты не слышала?

Я едва заметно качаю головой. Патрик всегда умел пить.

– И потом, ну, мы снова выпили. Больше, чем стоило бы.

– С кем ты обедал? – Я медленно и четко проговариваю слова.

Он не отвечает.

– С кем ты обедал, Патрик? Полагаю, что этот тот же человек, что подал жалобу?

Он обмякает на стуле – возможно, так он будет выглядеть в шестьдесят. Уставшим, серым. Изнуренным. Он кладет руки на стол перед собой, в форме веера, в лужице чая.

– Пожалуйста, – говорю я.

– Ты должна поклясться, что никому не скажешь. Я рассказал только Хлое.

– Да, я обещаю. Просто скажи мне, пожалуйста.

– Кэролайн Напьер. Вот с кем я обедал. Кэролайн Напьер. И да, жалобу подала она.

Я запрокидываю голову, задыхаясь. Делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание, выдыхаю. Черт!

– Та, которая королевский адвокат?

– Та, которая королевский адвокат, – говорит он.

– Но она замужем. За тем журналистом… – начинаю я.

Кэролайн Напьер – легенда, одна из самых молодых женщин, построивших карьеру в криминально-правовой сфере, одновременно сохранив брак и вырастив троих детей.

– Он бросил ее ради практикантки… Кэролайн была подавлена. Мы были пьяные в стельку, понимаешь? Оба были в одном суде. Лутоне. Поздно утром вернулись вместе на поезде. Я предложил пообедать. Она сказала «да». Мы пили и пили – ее брак разваливается, и она хотела расслабиться. В результате мы пошли в Клеркенвелл, перебрались через забор в один из сквериков. Мы с тобой там раньше бывали. Помнишь? Не думал, что кто-нибудь нас увидит.

– Ты не думал, что кто-то увидит что?

Руки похолодели, и я отмахиваюсь от его напоминаний. Особенная – вот что он сказал. Я почти поверила ему.

– Нас. То, что мы делали.

– И что вы делали? – спрашиваю я спокойным голосом, холодным, как мои руки.

– Хочешь, чтобы я произнес это вслух? – Патрик на грани слез. Его подбородок дрожит.

– Лучше да.

– Казалось, это место уединенное. И было темно. Мы целовались в ресторане. Целовались в пабе. Перебрались через забор, и ей было весело, а там было тихо, и я знаю, что она хотела этого так же сильно, как и я…

– Хотела чего?

– Да ладно тебе, Элисон. Мы трахались. На парковой скамейке. Зачем заставлять меня это говорить?

– Почему ты не хочешь это говорить?

– Потому что ты снова начнешь ревновать, а у меня нет на это сил.

Его слова опускаются на меня, как мухи. Не могу их смахнуть.

– Не думаю, что сейчас это в приоритете, – говорю я, стараясь оставаться спокойной.

– Прости, я не это имел в виду. Я не способен нормально мыслить. Я не это хотел сказать… – Он обмякает на стуле. – Нас арестовали, Элисон. Кто-то увидел, что мы делаем, и вызвал полицию.

Он замолкает, и я думаю, что должна что-то сказать, но слов нет.

– Нас отвезли в ближайший участок и оставили в камере трезветь. Наутро в четверг нам обоим выдали предупреждение за нарушение общественного порядка. Я принял его, а она нет. Протрезвев, она рассказала им, что была слишком пьяна, чтобы согласиться. Говорит, что знала, что целовала меня, но как только мы попали в сад, это было невесело, и она больше ничего не хотела, но я заставил ее заниматься со мной сексом. Она говорит, что пыталась сказать «нет», но была слишком пьяна. Что бы ни произошло, ей гарантируется анонимность. Скоро мое имя может попасть во все газеты, а ее защитят.

Я немею. Чувствую все, каждое движение, тычок, касание. Я там была. Знаю сад, рододендроны, скамейку, запах сухих листьев в воздухе. Я склоняюсь над спинкой скамейки, под ладонями шершавое дерево, и Патрик грубо толкается в меня, а через несколько секунд все заканчивается.

– Ты ничего не скажешь, Элисон?

– Не знаю, что и думать. Это очень серьезное обвинение. Она бы не стала его выдумывать, – говорю я.

– А я, значит, лжец? Спасибо, Элисон, – говорит он, вспыхнув от гнева. Через мгновение он продолжает: – Слушай, я понимаю. Понимаю, как это все сложно. Но она думает только о себе, – говорит он. – Это правда умно, если посмотреть на это объективно. Я думаю, они не станут обвинять меня – доказательств недостаточно. Возможно, она даже заберет заявление, чтобы очистить совесть. Но, подав такое обвинение, она навсегда получит анонимность. О ней никогда не узнают. Для нее эта ситуация выигрышная.

Я смотрю на Патрика. Снова вспоминаю вечер в моем доме, то, как он не останавливался. Мне нужно признать, что он способен на изнасилование. Однако я колеблюсь. Его слова кажутся совершенно абсурдными, их и обсуждать не нужно, но все же в них есть логика. Логика, рожденная отчаянием, возможно, но все же логика.

– Ты правда думаешь… – начинаю я.

– Правда думаю, Элисон. Правда, – говорит он, наклоняясь ко мне. Он кажется оживленнее, чем раньше, и цвет возвращается на его бледное лицо. – Это понятно. Она явно думает о себе, но не обо мне. Она просто рассчитывает, что меня не обвинят. Посмотри на статистику. Такое изнасилование нельзя доказать в суде. Она пила весь день, была пьяна, следов насилия нет, свидетели говорят о сексе без намека на отсутствие согласия…

– Ладно, ладно, я понимаю. Понимаю, что ты имеешь в виду. Она рискует, однако они могут обвинить ее в трате времени полиции. Или в чем-то похуже.

– Кэролайн Напьер, королевского адвоката? Кто станет подозревать ее в таком? Все поверят ей. Лучшее, на что я могу надеяться, так это, что они решат, что доказательств недостаточно, она заберет заявление и все закончится прежде, чем начнется что-то серьезное. Я почти уверен, что так все и будет. Но я знаю, что любой услышавший это заявит, что нет дыма без огня… – Он делает паузу. – Ты веришь мне?

У меня кружится голова.

Я знаю, какой Патрик. Я слышала, какая Кэролайн Напьер.

Она бы не говорила такого, если бы это было неправдой. Зачем ей устраивать себе подобное? Я была адвокатом на паре судов по делу об изнасиловании, в которых она была прокурором. Кэролайн точно знает, что происходит, когда кто-то подает заявление, все нарушения, все проверки. Меня накрывает волна сострадания при мысли о том, через что ей пришлось пройти. Никто бы не стал такое придумывать.

– Пожалуйста, Элисон. Скажи что-нибудь. Хоть что-то.

Но с другой стороны… Явно в данный момент она не в порядке. А люди поступают очень глупо, когда они не в порядке. Рухнувший брак, слишком много алкоголя, арест в разгар веселья. Арест…

– Я вижу, что не все здесь ясно, – говорю я. – Но ты поставил себя в очень плохое положение.

Мне даже не хочется наезжать на него за то, что трахнул кого-то другого. Думаю, это уже в прошлом.

– Это не должно было произойти, – говорит Патрик. – Даже если бы не было этих последствий. Знаю, тебе это не нравится, и я не хочу делать тебе больно. Ненавижу делать тебе больно. Ты лучшее, что есть в моей жизни.

На мгновение мое сердце подскакивает, но потом реальность сказанного им доходит до меня. Я замужем за другим мужчиной. У меня есть дочь. У нас с Патриком не те отношения, которые я назвала бы значительными, даже учитывая всю эту драму и суматоху. Он получал от них удовольствие, и я тоже, пусть и в другом смысле. Для меня они стали утешением и укрытием, облегчением, что кто-то хочет меня, а не отталкивает. Но лучшее в моей жизни? Это в любом случае не Патрик. Это только Матильда. Я снова смотрю на него. Такое впечатление, что между нами открылась пропасть, бездна, которую не пересечь. Столкнувшись с потерей своей репутации, Патрик уже сам на себя не похож, съежившийся, небритый. Если все обернется для него не лучшим образом, он потеряет свободу и карьеру. Мне хочется посочувствовать ему, но мысль о том, через что прошла Кэролайн, засела в моей голове.

– Пожалуйста, Элисон, скажи, что поддержишь меня. Мне сейчас очень нужен друг, – говорит он.

Задумавшись на секунду, я беру его за руку, пытаясь не отдернуть свою при прикосновении его пальцев. Потом встаю и ухожу.

На пути в контору я покупаю сигареты и курю, стоя в дверном проходе. Это все стресс, нахожу я себе оправдание. Если когда и покупать сигареты, то сейчас. Но дым попадает мне в нос, отчего глаза начинают слезиться, и внезапно все вызывает у меня отвращение: и запах, и вкус – все. Я беру пачку и комкаю ее, а потом выкидываю в ближайший мусорный бак.

Вернувшись в офис, я несколько часов работаю над документами и в три говорю Марку, что мне нужно домой. Пишу Карлу, чтобы сообщить, что заберу Матильду, и он рад. Говорит, что сможет тогда принять еще одного клиента. Потом я выключаю телефон. Не хочу, чтобы мне присылали угрозы с неизвестного номера. Я еду на метро в Холлоуэй и снова иду в «Вэйтроуз», но в этот раз быстрее, пробегая по рядам как профессионал. Ни стейка, ни овощей для соблазнения, просто обычная стряпня дома: ингредиенты для рыбного пирога и лазаньи и шоколадный торт, который мы с Матильдой можем приготовить вместе, почти так же, как она с мамой Карла.

Когда я прихожу за ней, Матильда рада меня видеть. Я болтаю с мамами, ждущими у ворот. Атмосфера здесь дружелюбная и расслабленная. Теперь я не могу вспомнить, почему я так сильно их ненавидела, почему считала их такими ужасными. Они приветливые. Милая женщина в очках и большом джемпере рассказывает, как ее дочери Сальме нравится играть с Матильдой, и предлагает организовать им встречу, чтобы они поиграли вместе. Мы обсуждаем нашу общую ненависть к клубам по плаванию, и она смеется, когда я пародирую миссис Андерсон.

Она кладет руку на мою и говорит:

– Не знаю, как у тебя это получается – работать и заботиться о Матильде одновременно. – Она так открыто это говорит, так искренне, что в этот раз мне не хочется скривиться, услышав такое клише.

Я понимаю, что в горле засел ком, и несколько раз кашляю, чтобы прочистить его, прежде чем говорю:

– Нелегко, но Карл очень помогает.

– Она милая девочка, – говорит мама Сальмы.

– Спасибо, – отвечаю я со всей искренностью.

Дети начинают выходить из школы, и мы с этой мамой расходимся на поиски своих дочерей, но, прежде чем уйти, она говорит:

– Кстати, меня зовут Рания, было приятно поболтать.

– Мне тоже. Я Элисон.

– Некоторые из нас собираются через несколько недель сходить вместе в ресторан. Хочешь пойти? – спрашивает она.

Инстинкт немедленно подсказывает мне отказаться, но тут появляется что-то другое: маленький зеленый росток на морозе. Уже так давно…

– Да, хочу. Знаю, я редко бываю… – говорю я.

– Значит, еще больше причин прийти. Нам бы хотелось познакомиться с тобой получше, – говорит Рания. – Кажется, у меня есть твоя электронная почта. Я и тебе пришлю приглашение.

– Спасибо, это очень мило. – И так и есть. Я говорю серьезно. Ее открытость растапливает что-то во мне.

– У тебя есть WhatsApp? Знаешь, там есть группа класса.

Я качаю головой, улыбаюсь, и мороз снова возвращается. Я сразу же, через несколько дней, удалила приложение, потому что вечное нытье о пропавших носках и домашнем задании лишало меня воли к жизни.

– Не могу винить тебя, это ужасно раздражает, – говорит Рания, и лед снова тает.

– Это было чересчур, постоянно все эти уведомления, – замечаю я, и она смеется.

– Я выключила уведомления, – говорит она, – но не говори никому об этом.

Мне почти хочется обнять ее. Такое впечатление, что это мой первый нормальный разговор за много месяцев. Я столько времени потратила на мучения из-за дурацких мужчин, стресс из-за правил школьных ворот. Больше никогда.

Мы с Матильдой идем домой, держась за руки. Я готовлю рыбный пирог, пока Матильда рисует собак и пишет историю о слоне для своего домашнего задания. Когда она заканчивает, я позволяю ей поиграть на айпаде. Я сварила яйца, чтобы положить их в пирог, и стою, засунув руки под кран, снимаю скорлупу. Я собираюсь нарезать их на четвертинки, но потом вспоминаю о машинке для резки яиц, которую мама Карла подарила мне на Рождество три года назад, когда Матильда еще была в детском саду и ей нужно было готовить обед каждый день. Я развернула коробочку, которую она мне дала: внутри машинка для резки яиц и формочки-динозавры для сэндвичей, а также милые маленькие пластиковые контейнеры для фруктов. Послание звучало так громко, что чуть ли не оглушило меня. Я натянула на себя улыбку и запихнула открытую коробку в шкаф кладовки.

Теперь я роюсь в этой кладовке, отчаянно надеясь, что она еще там, спрятанная за средствами для мытья и пластиковыми пакетами. Я вытаскиваю все оттуда, и вот они, домашние дела, которые я избегала все это время. Коробочка покрыта слоем пыли, но внутри все предметы всё равно что новые. Я вытаскиваю машинку для резки яиц и достаю ее из упаковки, а потом отношу на кухню.

– Что ты делаешь, мама? – спрашивает Матильда, отрывая взгляд от iPad.

– Это машинка для нарезки яиц, – отвечаю я. – Я положу кусочки яиц в рыбный пирог.

– Звучит вкусно. Люблю яйца. Могу я помочь?

– Конечно, мне просто нужно понять, как все это работает.

Мы стоим рядом друг с другом у разделочной доски, а перед нами лежит маленькое белое приспособление. Я беру яйцо, сваренное вкрутую, и кладу на дно машинки для резки, а потом нажимаю на верхнюю часть с проволокой. Мгновение кажется, что ничего не произошло, яйцо все такое же идеально овальное, как и раньше, но, когда я беру его в руку, оно разваливается на тонкие идеальные дольки и золотистый желток.

– Это круто, – говорит Матильда, и я киваю.

Не могу поверить, что так долго противилась этому.

– Могу я сделать все остальное? – спрашивает она, и я снова киваю, уступая ей место.

Она разрезает еще три яйца, и каждый раз создается иллюзия, что они все еще целые, прежде чем они разваливаются на части. Мы доделываем пирог и выпекаем его, пока картошка сверху не становится золотистой и не образуются горки кашицы и белого соуса, а в воздухе не повисает аромат копченой рыбы.

Когда все готово, я вытаскиваю пирог остывать и тогда включаю телефон. Хочу понять, скоро ли вернется Карл. Это, наверное, должно его впечатлить: домашнее задание выполнено, ужин приготовлен. Я оставляю Матильду с планшетом на кухне и иду в гостиную. Плечи напряглись в ожидании новых сообщений. Угрожающих анонимок или посланий от Патрика. Но ничего нет. На меня наваливается облегчение, и плечи расслабляются. Я сажусь на диван, чтобы проверить электронную почту. И опять ничего значимого. Ничего пугающего. Обычные рабочие моменты, вот и все. Я закрываю глаза и откидываюсь на диван, радуясь, что вечер не испорчен. Телефон гудит, сообщая, что у меня есть голосовое сообщение. Я смотрю на экран, снова напрягаясь, но это Карл: «Вернусь примерно к восьми, не ждите меня, ужинайте без меня, скоро увидимся».

Я иду на кухню, чтобы сварить замороженный горох. Мы с Матильдой едим наш рыбный пирог за столом и остатки накрываем пищевой пленкой. Дочь рассказывает об игре, в которую играла с друзьями, а я – о приглашении на обед с другими мамами, и она радуется, а я неплохо справляюсь, беззаботно говорю и смеюсь, не показываю никаких признаков беспокойства. Но они есть, ситуация с Патриком вплетается в ткань нашего разговора.

Уложив Матильду спать, я тоже иду в постель. Возможно, еще слишком рано, но я замерзла и устала. Шок отступает, как и ощущение нереальности происходящего, которое преследовало меня весь день, какими бы утешительными и домашними ни были мои занятия. Я знаю, где я: в своей кровати, в своем доме, моя дочь спит за соседней дверью, а мой муж должен вернуться в любую минуту. Когда я слышу, как поворачивается ключ в замке, я ощущаю облегчение, ведь теперь мы все здесь, под одной крышей.

– Прости, я задержался, – говорит Карл, садясь на край кровати рядом со мной. – Рыбный пирог пахнет вкусно.

Я улыбаюсь ему, и он идет вниз, чтобы поесть, а я пока что проверяю телефон. Ничего. Он возвращается с ужином и ест, а я ставлю телефон на беззвучный режим.

– Хочешь посмотреть телевизор? – спрашивает Карл. – Новые диски?

Я удивлена, но довольна. В последний раз мы не ругались, когда смотрели «Прослушку».

– Конечно. Что ты хочешь посмотреть?

– Какой-нибудь скандинавский нуар. Я принесу ноутбук.

Мы садимся вместе, опираясь на подушки в ореоле света от ноутбука Карла. Сериал с субтитрами, так что мне нужно сосредоточиться, и вскоре он захватывает меня. В конце серии, не говоря ни слова, мы переходим к следующей. Потом уже почти наступает полночь, и я слишком устала, чтобы что-то еще смотреть, но Карл не возражает, и мы лежим рядом, на одну ночь позабыв споры.

– Мне нравится, когда все так – тихая ночь и только мы, – говорит он, и вместо ответа я обнимаю его и знаю: он поймет, что я согласна.

В пятницу у меня два заявления на выпуск под залог и одна явка в Королевском суде Белмарша. Я никуда не захожу выпить и в четыре направляюсь сразу домой, остановившись по дороге, только чтобы забрать из офиса документы на понедельник. Мы с Хлоей быстро обговариваем по телефону дело Мадлен. Я чуть не спрашиваю у нее, как дела у Патрика, но замолкаю прежде, чем слова успевают сорваться с языка, а она словно бы не замечает паузу.

Еще один тихий вечер. Матильда рано ложится спать, а мы смотрим несколько новых серий. Может, с нами все еще будет хорошо. Хотя в душе я сомневаюсь в этом, но не позволяю себе думать по-другому.

Глава 18

Карл работает большую часть выходных, так что утром в субботу я отвожу Матильду в бассейн, и все не так плохо, как я думала. Здесь достаточно стульев, поэтому можно посидеть и посмотреть на плавающих. Все очень дружелюбные. Утром в воскресенье мы идем в парк Хэмпстед-Хит, поскольку стоит солнечная погода. Матильда лазает по большим дубам рядом со входом в Кенвуд. Я фотографирую ее, держащуюся за нижние ветки, как обезьянка. Потом они пинает осыпавшиеся и собравшиеся в кучку под деревьями листья.

– Мне нравится лазать по деревьям вместе с тобой, – говорит она. – Папа никогда не позволяет мне забираться слишком высоко.

Мгновение я гадаю, нужно ли остановить ее, но она так наслаждается процессом, что мне не хочется портить веселье.

– Только постарайся не упасть, – предупреждаю я. – Мы же не хотим рассердить папу.

Матильда хихикает, и я подавляю укол вины. Мы идем на холм к лавочке с кофе, и впервые она открыта. Я заказываю себе флэт-уайт, а Матильда пытается выбрать между горячим шоколадом и мороженым.

– Сейчас слишком холодно для мороженого, – говорю я, и она мгновение раздумывает над этим.

– Для мороженого никогда не бывает слишком холодно, – отвечает дочка.

Дама в киоске смеется и дает ей два шарика шоколадного мороженого в рожке. Мы возвращаемся к дубам, и я смеюсь, увидев испачканное лицо Матильды. Стираю салфеткой с ее щек самые жирные пятна. Матильда начинает носиться кругами, прочь от меня и обратно ко мне, хватает меня за руки и кружит, а потом подкидывает в воздух горки листьев. Я тоже их подкидываю, а она бегает и ловит их.

– Закрой глаза, – говорит Матильда.

– Зачем?

– Хочу поиграть в прятки. Я прячусь, а ты будешь меня искать.

– Ладно. – Я закрываю лицо руками.

– Обещай, что не будешь подсматривать. Теперь тебе нужно досчитать до ста.

– Это слишком долго, милая. Может до пятидесяти?

– Папа всегда так делает. Это не честно. Я не успею спрятаться, если ты будешь считать только до пятидесяти, – возражает она.

Я колеблюсь, не желая нарушать наше взаимопонимание.

– Как насчет семидесяти пяти? – спрашиваю я.

– Сто. Пожалуйста, мама. – Она так растягивает слоги, что я больше не могу отказывать ей.

– Ладно, сто. Но не уходи слишком далеко, – говорю я.

– Обещаю. Обещаешь не подсматривать?

– Обещаю. Один, два, три… – начинаю я считать.

Матильда хихикает и хватает меня за ноги, секунду обнимая. А потом я слышу, как она убегает по листьям прочь.

Двадцать три, двадцать четыре…

– Ты все еще считаешь, мамочка? Не слышу тебя. – Она все еще смеется, я слышу ее где-то позади себя. Не думаю, что искать придется долго.

– Тридцать один, тридцать два, – кричу я.

Ее шаги удаляются, шуршание листьев становится все тише и тише. Я больше не слышу ее дыхание.

Сорок восемь, сорок девять. Я быстро оглядываюсь.

– Мама! Я вижу, что ты подсматриваешь! – слышу я голос дочери, но не вижу ее.

Снова закрываю глаза ладонями. Я слышу шорох шагов, когда мимо меня проносятся дети, взрослые, собака. Они тоже смеются.

Пятьдесят шесть, пятьдесят семь…

Мне начинает становиться скучно. Я уже вечность не считала до ста, и на это уходит больше времени, чем я могла бы предположить. Не хочу стоять с закрытыми глазами, не видя солнце, голубое небо и лицо Матильды.

Но я пообещала.

Шестьдесят семь, шестьдесят восемь…

Другие органы чувств навострились. Меня окружает осень. Легкий запах огня и затхлость гниющих листьев, жужжание самолета далеко в небесах, направляющегося на север Лондона к одному из аэропортов. Внутри, скорее всего, пахнет стылостью, пото́м и ногами, ноткой аммиака из туалета. Пассажиры выглядывают из иллюминаторов, отмечая достопримечательности – Уэмбли, Кенвуд-хаус, Хит, массу зелени и деревьев внизу, слишком далеко внизу, чтобы разглядеть движущиеся точки людей и собак, бегающих по Парламентскому холму.

Девяносто девять.

– Я иду искать, кто не спрятался, я не виновата, – кричу я.

Открываю глаза и оглядываюсь. Матильды нигде не видно. Я обхожу деревья, запомнив, где я стояла и считала. Это центральная точка моих поисков. Я иду дальше, заглядывая за деревья, пытаясь заметить вспышку зелено-серебристой куртки Матильды. Тут ее нет. Я иду по диагонали, все еще ищу и смеюсь тому, как хорошо она спряталась.

– Ты слишком хорошо спряталась, Матильда. Не могу тебя найти, – говорю я, и отвечает мне только шум ветра в деревьях.

Сердце учащенно бьется, подключается адреналин азарта. Одно дерево, второе, все сливаются в одно, простирая ко мне свои конечности. «Возможно, она прячется за мной», – говорит одно. «Нет, за мной», – говорит другое. Такое впечатление, что с одного ствола на меня смотрит лицо, а с другого – ухмыляющаяся рожица. Я делаю глубокий вдох и перестаю бежать. Оглядываюсь. Деревья не живые, не в этом смысле. Они не какая-нибудь злобная сила, которая поглотила Матильду.

И все же я ее не вижу.

– Матильда, Матильда, – зову я. – Пора выходить. Ты выиграла.

Ответа нет. Не выбегает из-за кустов светловолосая девочка. Я кручусь вокруг своей оси, дыхание становится все учащеннее, и что-то сжимает мое горло.

– Матильда! Матильда!

Ко мне подбегает мужчина в спортивном костюме.

– Вы ищите собаку? Я видел спаниеля вот там, – показывает он. – Возможно, он потерялся.

– Не собаку, нет, а дочь. Мы играли в прятки. – Мне трудно говорить. На меня находит настоящая паника, пронзает страх.

– Как она выглядит?

– Она примерно такого роста, – говорю я, показывая на уровень талии. – Светло-русые волосы. Она должна быть где-то здесь. Я только закрыла глаза, чтобы досчитать до ста.

Мужчина начинает бегать вокруг деревьев, выкрикивая имя Матильды. К нему присоединяется еще один спортсмен. Две женщины, выгуливающие собак, видят суматоху и спрашивают меня о происходящем. Я пытаюсь объяснить.

– Прошло меньше двух минут. Я стояла с закрытыми глазами меньше двух минут. Она так хотела, чтобы мы правильно сыграли в игру… не стоило ее слушать.

– Не волнуйтесь, милая. Мы найдем ее. Она, скорее всего, пошла в Кенвуд, – говорит одна из женщин. – Ее зовут Матильда, да?

Они направляются к железным воротам в поместье Кенвуд, и я слышу, как они зовут Матильду по имени. Бегун кричит слева от меня. К нам присоединяется все больше людей: бегуны, собачники, две монахини и одна девочка с кроссовками на платформе и жирно подведенными глазами. Они разошлись по разным сторонам, осматривают кусты и кричат. Я застряла посередине на последнем месте, где видела ее, где она обняла меня, прежде чем убежать. Я вытаскиваю телефон из кармана и начинаю писать Карлу:

«Не могу найти Матильду».

Смотрю на слова и сглатываю кислую желчь, поднимающуюся по горлу. Потом удаляю сообщение. Скоро она найдется. Не нужно волновать Карла.

Мимо меня проезжает маленькая машинка с двумя парковыми рейнджерами. Они останавливаются, как только видят всю эту суматоху, и говорят с одним из ищущих, который показывает на меня. Я бегу к ним, чуть ли не плача при виде их зеленой формы, которая дает мне надежду. Они слушают меня и связываются с кем-то по рации. Я кручусь на месте, пытаясь найти след Матильды. Один из мужчин кладет ладонь на мою руку, чтобы привлечь мое внимание, и я едва не ударяю его.

– Мне нужно найти ее. Отпустите меня.

– Пожалуйста, можете точно сказать, во что она была одета, – спрашивает он, приближая свое лицо ко мне. Наверное, его голос должен успокаивать, но меня останавливает именно его взгляд.

– Я уже сказала вам. Синие джинсы, розовые кроссовки, серебристо-зеленая куртка.

– Как серебристо-зеленая?

– Что вы имеете в виду? Простите, простите, знаю: вы вынуждены спросить. Зеленая внизу, серебряная сверху. Капюшон серебряный, – говорю я, отгоняя свой страх, чистый ужас, что моя дочь превратилась в перечисление одежды.

Проходят минуты. Я не знаю, нужно оставаться на месте или отправиться в Кенвуд, пробравшись через кусты по периметру забора. Я была бы рада царапинам от веток на коже, ударам листьев по лицу. Но, если я уйду, она не сможет меня найти. Здесь я видела ее в последний раз. Возможно, она ушла по тенистым дорожкам и запуталась, учитывая, как легко там потеряться и оказаться среди густого подлеска. Я сама там потерялась, когда искала старое место для дуэлей – хранилище для льда. Хранилище для льда…

– А могла она уйти к хранилищу для льда? Возможно, она оказалась где-то в ловушке? – говорю я парковому рейнджеру, все еще стоящему рядом со мной.

Он говорит по рации, но поворачивается, чтобы выслушать.

– Полицейский патруль уже в пути. Мы проверим все возможные места.

Слово «полицейский» бьет меня в живот. Никто не говорит мне перестать паниковать, что я преувеличиваю и Матильда скоро вернется. Вызывают полицию и организовывают систематические поисковые отряды. К горлу подкатывает желчь, обжигающая и кислая.

Вскоре прибывает полиция. Офицеров трое: двое молодых и одна постарше. У нее короткие седые волосы и приятная округлость лица, хотя по блеску в глазах я понимаю, что она ничего не упустит.

– Я детектив-констебль Мюррей из Хэмпстедского участка. Вы говорите, что пропала ваша дочь. Сколько ей лет? – спрашивает она. Женщина стоит между двумя молодыми офицерами.

– Ей шесть. Мы играли в прятки, и я закрыла глаза, – отвечаю я.

– Надолго?

– Я досчитала до ста. Не быстро или медленно, меньше двух минут, – говорю я.

– Так вы не смотрели на нее примерно две минуты?

– Около того.

– И вы не знаете, куда она пошла?

– Мы играли в прятки. Я обещала не подглядывать. Она так хотела получить достаточное количество времени, чтобы спрятаться. Я постаралась подглядеть, но она это заметила.

Я пытаюсь контролировать себя, но слова все равно вырываются стонами. Мне хочется запрокинуть голову и выть, пока Матильда не вернется в безопасность моих объятий.

– Она хорошо знает эту местность? – До меня долетают слова полицейской.

Я вытираю сопли с лица рукавом:

– Мы, бывает, приходим сюда, но не регулярно. То есть она знает это место, но вряд ли могла бы тут ориентироваться.

Офицер Мюррей отмечает сказанное мной в блокноте.

– И когда вы видели свою дочь в последний раз? – спрашивает она.

– Не знаю. Я не смотрела на часы. Я досчитала до ста и начала искать, и, когда не смогла найти, начала кричать, и тот мужчина принялся искать ее… и все это…

Я говорю так быстро, что слова наскакивают друг на друга, но это такая пустая трата времени, мы должны бродить по окружающим нас лесам и искать под каждым кустом, каждым деревом, пока…

– Нам нужно понять, как долго ее уже нет. Вы можете сказать точнее? – спрашивает офицер добрым, но настойчивым голосом.

– Может, минут пятнадцать? – предполагаю я, вырывая цифры из воздуха.

Она уходит с другими полицейскими. Они возвращаются к машине, и один из них садится на водительское сиденье и говорит по рации. Я собираюсь подойти к ним, но они уже закончили, закрывают двери машины, и один из них идет в поместье Кенвуд, выкрикивая имя Матильды, а другой – вниз по холму за мной, делая то же самое. Поисковая группа набралась большая, каждый прохожий присоединяется, словно железная скрепка к магниту. Настойчивость в их голосах становится все отчаяннее. Я стою в центре, застыв на месте, а вокруг меня лихорадочные поиски набирают обороты, пока мне не становится так плохо, что я могу упасть.

Возвращается детектив-констебль Мюррей. Она приобнимает меня и аккуратно помогает опуститься на колени.

– Вы очень бледны. Дышите глубоко, – советует она.

Я пытаюсь, но ничего не получается, грудь сжимается.

– Мы работаем над этим. Уверена, она просто куда-то ушла. Дети ее возраста так часто делают, – успокаивает она.

– Она никогда раньше так не поступала, – возражаю я.

– Готова поспорить, больше не будет, когда поймет, какой переполох устроила.

Я знаю, что слова женщины должны успокоить меня, но ее глаза все время мечутся за мое плечо, оценивая ситуацию.

– С кем она живет дома? – спрашивает женщина.

– Со мной и ее отцом. Нас трое.

– И все хорошо? Есть какие-то проблемы? – спрашивает она.

– Нет, никаких. Как это связано с делом?

– Просто проверяю, есть ли проблемы с отцом, – говорит она. Ее фраза походит на вопрос.

– Что вы… О, мог ли он ее украсть? Нет, ничего такого. – Я замолкаю. И продолжаю чуть позже: – Мне казалось, вы сказали, что она просто ушла?

– Нам нужно учесть все варианты, – отвечает она. – Где отец?

– Он психотерапевт, у него сегодня весь день клиенты.

– Если вы скажете мне, где он, мы можем отправить кого-то за ним, – говорит офицер будничным тоном. Чем она спокойнее, тем больше пугает меня. Тут есть некий смысл, которого я не могу понять. – Какой у клиники адрес?

Я называю ей адрес. Эта формула из слов и цифр машинально срывается с моих губ. Имя Матильды эхом разносится вокруг меня, и я навостряю уши, надеясь услышать ответ, что угодно, что подарит мне хоть какую-то надежду. Маленькая девочка бежит по дорожке рядом с мамой, и мне приходится заставить себя оставаться на месте, а не побежать за ней и не проверить, не Матильда ли это. Хотя я знаю, что это не она, потому что на ней розовая куртка, а светлые волосы убраны в косы.

Крики раздаются все чаще, возможно, они что-то нашли. Мое сердце подпрыгивает к горлу, и один из полицейский выбегает из поместья Кенвуд, держа что-то в руках. Мгновение мне кажется, что это она, Матильда, моя доченька, моя милая, вернулась ко мне, но что-то не так. Она вся обмякла в его руках, вывернулась. Подбежав, я испытываю огромное облегчение, осознав, что это ее куртка, а не мертвое тело. Но тут меня накрывает паника, становится трудно дышать, и раздается крик – возможно, мой. Полицейский протягивает мне пустую зелено-серебристую куртку. Я прижимаю ее к груди, а полицейские смотрят друг на друга с мрачными лицами, значение которых я тут же понимаю.

Женщина-полицейский тянется вперед и забирает у меня куртку. Я пытаюсь ухватиться за нее, но она твердо забирает ее.

– Это нам нужно для поисков, – говорит она. – Сможете скоро забрать ее.

– Я не понимаю. Она была на дочери. Где вы ее нашли? – смотрю на полицейского, который нашел куртку.

Он колеблется мгновение, словно бы подыскивая правильные слова.

– Она лежала там, под кустом, – говорит он, показывая в направлении Кенвуда.

– Зачем ей снимать куртку? – спрашиваю я. – Сегодня холодно.

– Возможно, ей стало жарко, пока она бегала, пытаясь найти вас, – говорит он. – И ее легко заметить.

Я вся холодею. Время идет, и я знаю, что именно он имеет в виду. Я слышала городские легенды, как детей крадут из магазинов, обривают головы, меняют одежду. Знаю, что нет ничего проще, чем сбросить куртку и завернуть ребенка во что-то другое, чтобы вынести из парка и остаться незамеченным. Я слишком долго держала глаза закрытыми и буквально подала им Матильду на блюдечке.

Во мне бурлит адреналин, сердце стучит так часто, что может взорваться, руки дергаются, сжимая куртку Тилли. И под всем этим гремит чувство вины. Во всем этом виновата я. Я. Я совершила грех, и дочь платит за это. Я такая дерьмовая мать, что потеряла ее, возможно, навсегда. Я опускаюсь на колени, меня тошнит при мысли обо всем том, что я сделала, и всем, что могла бы сделать и что сейчас уже слишком поздно. Я больше никогда не услышу ее смех и не коснусь ее щеки или не отведу ее в школу или бассейн. Боже, бассейн. Пруд в Кенвуде. Я чуть ли не кричу, но останавливаюсь – они знают, они ищут там. Хотя я и не молюсь и знаю, что не заслуживаю помощи свыше или любой другой, я мысленно ставлю условия: «Я все брошу, клянусь, буду рядом с ней. Если у меня будет шанс снова увидеть ее, обнять, я перестану быть такой эгоистичной коровой. Я буду наслаждаться каждым мгновением, как нужно было делать с самого начала, вместо того чтобы так помешаться на себе».

Поиски продолжаются. Я приросла к месту, где мы виделись в последний раз. Я уже запуталась, как давно она пропала – мое ощущение времени сбивается, оно становится то быстрым, то медленным и сплетается в спираль в моей голове.

– Элисон. Элисон! Что происходит?

Карл уже здесь – они забрали его из клиники и привезли сюда.

– Матильда пропала. Мы играли в прятки, и она исчезла. – Я снова начинаю плакать и иду обнять его, желая, чтобы обняли и меня, чтобы мне сказали, что все будет хорошо и что она появится в любую минуту.

Но Карл отталкивает меня, удерживая за плечи:

– Я же сказал тебе быть осторожной, тебе ничего нельзя доверить. – Он в ярости, теперь я это вижу. – Ты сказала им, что делать? Может, это один из твоих клиентов?

Офицер Мюррей резко поворачивается ко мне.

– Кем вы работаете? – спрашивает она.

– Я барристер, защищаю обвиняемых по большей части. Но не думаю… – говорю я.

– А вы психотерапевт, – замечает женщина, глядя на Карла. – Возможно, что это кто-то из ваших клиентов?

– Никто из моих клиентов не стал бы такое делать, – говорит Карл, глядя на меня с презрением на лице.

Офицер Мюррей внимательно смотрит на меня, потом снова на Карла. Один из офицеров подходит и машет ей рукой, они отходят и быстро переговариваются. Он идет к машине и связывается с кем-то по рации.

– Мы вызываем вертолет, – говорит она. – Иногда это помогает.

Раньше я была испугана, но сейчас просто впала в панику.

– Вы могли бы расстроить кого-то из своих клиентов? – спрашивает она.

– Не думаю. Не настолько, – говорю я.

– А вы, сэр? – обращается она к Карлу.

– Конечно нет. Не могу поверить, что вы тратите на это время. Вам нужно искать нашу дочь, а не пытаться докопаться до нас! – говорит он, его ярость уже плещет через край.

Я делаю вдох, потом выдох. Не хочу в страхе потерять сознание.

– Мы делаем все, что в наших силах, – говорит офицер Мюррей, пытаясь всех успокоить.

– Элисон, как, черт побери, ты могла потерять нашу дочь! – Теперь он кричит мне в лицо, наклоняясь ближе.

Я закрываю голову руками и раскачиваюсь взад-вперед.

– Это всё твоя вина, тупая сука! Ты испортила наш брак, и ты потеряла нашу дочь. Черт побери!

Он встает и бросается прочь.

– Где моя дочь? – спрашивает он офицера Мюррей. Потом наклоняется вперед и кричит ей в лицо: – Где, черт возьми, она?!

– Мне придется попросить вас успокоиться, сэр, – гово рит она, не отступая, а скорее выпрямляясь перед его яростью. – Я понимаю, что вы сейчас на эмоциях, но…

– На эмоциях? Моя жена настолько бесполезна, что потеряла нашу дочь, а вы считаете, что это просто эмоции? – Он расправляет плечи перед Мюррей, словно собирается ударить ее.

Я гляжу на него, затаив дыхание. Если я что-нибудь скажу, если он заметит меня, это точно произойдет, и тогда, ко всему прочему, его еще и посадят за нападение на офицера полиции.

Мюррей твердо стоит на месте, и на мгновение они сцепляются взглядами. Карл опускает руки, и его лицо искажается.

– Простите. Простите, – говорит он, потом отходит, но тут же снова возвращается. Заносит ногу, чтобы пнуть меня. – Сука! – кричит он.

Я отпрыгиваю, и он промазывает, теряя при этом равновесие, и едва не падает. Я замираю, наблюдая за яростью на его лице, окрасившемся в пурпурный. Знаю, мне нужно бояться, но я не чувствую страха. Мне некогда из-за этого переживать. Я заслуживаю удара. Мне станет лучше, если меня пнут. Но прямо сейчас это не имеет значения. Важны только Матильда и дыра в сердце, оставленная ее отсутствием. Я не понимаю, как Карла может заботить что-то еще.

– Хватит смотреть на меня, – говорит он. – Перестань смотреть на меня, мать твою! – Он встает надо мной, хватает за плечи и начинает с силой трясти. – Бесполезная дрянь, – говорит он, но слова переходят в невнятное бормотание.

Офицер Мюррей подошла к нему с глубоко обеспокоенным видом, но, прежде чем она успевает вмешаться, он перестает трясти меня и садится на пятки, не отпуская мои плечи и начинает плакать.

– Где она, Элисон, где она?

– Я не знаю, – говорю я. – Не знаю.

Мы вместе сидим на земле, объединенные страхом. Он плачет, по его лицу текут слезы. Всхлипывая, он грубо вытирает их рукой. Мне хочется обнять его, сказать, что все будет хорошо, но знаю, что не могу так поступить. Я тяну к нему руку, и он так резко отстраняется, что чуть снова не теряет равновесие. Я пытаюсь придумать, что сказать, то, отчего все не станет только хуже, но ничего не приходит в голову.

Справа слышатся крики и шум шагов. Сначала я это игнорирую, но они становятся все громче. Я разворачиваюсь посмотреть, что происходит. Это тот же полицейский, который принес куртку, но в этот раз его ноша живая и бьется. Это маяк надежды, освещающий мою тьму.

– Мамочка! – кричит Матильда, и я бегу ей навстречу, хватаю ее и прижимаю к себе. – Мамочка, – повторяет она, и никогда раньше я не была так счастлива слышать ее голос и чувствовать запах ее волос.

Она сворачивается калачиком, спрятав голову под моим подбородком. Боль в груди утихает, и пустота наполняется.

Подбегает Карл и забирает ее у меня. Я не хочу отпускать ее, но приходится. Он, наверное, вечность обнимает ее. Потом Матильда начинает шевелиться в его объятиях, и через какое-то время он ставит ее на землю, и она бежит назад ко мне. Я опускаюсь на землю и усаживаю ее на колени, повернув к себе лицом.

– Ты такая холодная, – говорю я, понимая, как она замерзла.

– Я сняла куртку, потому что мне стало слишком жарко, пока я тебя искала, – говорит Матильда. – Не знаю, где она.

– Не переживай, милая, она у нас.

Я оборачиваюсь и вижу, что офицер Мюррей держит куртку, стоя на некотором расстоянии от нас, но внимательно наблюдая за всем происходящим. Я машу ей и показываю на куртку, и Мюррей подносит ее нам.

– Она была в Кенвуд-хаусе, – говорит мне Мюррей. – Девочка была слегка расстроена и, кажется, замерзла, и один из прохожих рассказал о ней сотрудникам. Судя по всему, они слышали ее крики, так что…

– Просто прекрасно, что она вернулась, – говорю я. – Спасибо.

– Всегда приятно, когда все заканчивается хорошо. – Мюррей садится на пятки. – Матильда, можешь рассказать мне, что произошло? Как ты потерялась?

– Мы играли в прятки, и я ушла в лес. И потерялась. Чем больше я бегала, тем жарче мне становилось, так что я сняла куртку. А потом я оказалась у того большого дома, и пришла полиция, – быстро отвечает Матильда.

– Ты не разговаривала в лесу ни с кем из взрослых?

– Я ни с кем не разговаривала. Моя мамочка не разрешает мне разговаривать с незнакомцами.

– Это правильно. Ты хорошая девочка, – говорит Мюррей.

Хотя я уже надела на нее куртку, Матильда все еще дрожит, прижимаясь ко мне.

– Вам нужно еще с ней поговорить? – спрашиваю я. – А то я хочу отвезти ее домой.

Офицер Мюррей кивает:

– Все хорошо. Мы получили все сведения. Возможно, чуть позже на этой неделе мы еще придем поговорить. Если вы дадите мне номер телефона, я заранее позвоню.

Я сообщаю ей его и встаю вместе с Матильдой. Карл ждет неподалеку и не встречается со мной взглядом.

– Нам пора домой, – говорю я ему.

Он пожимает плечами, но идет рядом со мной. Мы возвращаемся к машине и домой. Он молча сидит на пассажирском сиденье.

Вернувшись, я набираю Матильде ванну. Сейчас только четыре часа, но такое впечатление, что я уже вечность не была дома. Карл остается внизу, пока я помогаю Матильде залезть в ванну – я не хочу находиться с ней в разных комнатах. Она счастлива, не проявляет никаких признаков стресса. Брызгается водой и делает себе парик и бороду из пены, которую я налила в ванну. На ней не видно никаких отметин, никаких следов, указывающих на то, что ее версия произошедшего – неправда.

– Ты уверена, что ни с кем не разговаривала? – спрашиваю я.

– Я же сказала, что нет.

Матильда исчезает под водой. Мне не хочется больше давить на нее.

После ванны она надевает пижаму и кофту с капюшоном. Мы вместе спускаемся. Карл сидит за кухонным столом, уставившись в пустоту. Матильда залезает ему на колено и быстро его обнимает, прежде чем он снимает ее и ставит на пол.

– Иди и обними маму, – говорит он.

Не понимаю. Обычно он уделяет ей все свое внимание, и для меня совсем нет места. Знаю, что он все еще в шоке, но это не имеет смысла. Я сажусь рядом с ним.

– Матильда, – говорю я. – Нам с папой нужно кое о чем поговорить. Почему бы тебе не пойти и посмотреть телевизор?

– Ладно, – говорит она и направляется в гостиную.

Вскоре включается телевизор и до нас доносится его бормотание.

– Карл, тебе обязательно продолжать злиться? Она уже дома – разве не это главное?

Он непонимающе смотрит на меня. А через мгновение прочищает горло.

– Сейчас я могу думать только о том, как легко все могло кончиться не так, – говорит он. – Все могло кончиться плохо. Нам просто повезло, что это не так. Но это последняя капля. – Он отодвигается от стола и встает. – Я терпел твое пьянство, твои рабочие часы, факт, что тебе было наплевать на мою работу и ты совсем не хотела поддерживать меня. Я мог со всем этим смириться. Даже с тем, что произошло в Брайтоне…

Под его натиском я склоняю голову.

– Но ты такая легкомысленная, такая никчемная мать и потеряла мою дочь… Больше так я не могу.

Он не кричит. Ему и не нужно. Его слова сжигают слои моей кожи, словно кислота.

Потом Карл качает головой:

– А что самое невыносимое? Вернувшись, она побежала к тебе. Несмотря на то что ты такая плохая мать, она все равно больше любит тебя. И я не могу этого вынести. Ты настроила ее против меня, я знаю. Это меня так злит, что прямо сейчас я даже не могу смотреть на нее.

– Это не ее вина, Карл. Это не честно.

– Здесь нет ничего честного, Элисон. Ничего честного.

Он выходит из кухни и тяжелой поступью идет наверх. Я слышу, как он открывает ящики и закрывает их, а потом снова возвращается вниз.

Я иду в коридор и смотрю, как она тащит дорожную сумку из шкафа одной рукой и спальный мешок – другой.

– Куда ты? – спрашиваю я.

– Я останусь в своем кабинете психотерапевта. На сегодня. Не хочу быть в одном доме с тобой. Не могу доверить тебе Матильду, но у меня нет выбора. Не сегодня вечером. Но клянусь Богом, если с Матильдой что-то случится, если хоть царапина появится на ее мизинце, я, черт возьми, убью тебя.

И, сказав это, он уходит, тихо закрыв за собой дверь. Я стою в коридоре, пораженная его яростью и пониманием, что что-то навсегда изменилось между нами. Все сломано. И вина на мне.

Из гостиной выходит Матильда.

– Где папа? – спрашивает она, и я тяжело сглатываю, прежде чем ответить.

– Ему пришлось пойти на работу, малышка. Скоро он вернется, – говорю я, надеясь, что это может быть правдой.

Я сажусь рядом с дочерью на диван, и мы смотрим телевизор. Позже я готовлю нам ужин и укладываю ее спать в нашей комнате, не ради нее, но ради меня. Я долго не могу заснуть, страх из-за произошедшего не покидает меня, но тут я слышу ее дыхание, и оно успокаивает меня. Я нежно накрываю ее руку ладонью.

Глава 19

Матильда спит крепко, ее не будит даже шум автомобильной сигнализации, которая постоянно включается на улице, как и вой лис в саду за домом, от которого я резко просыпаюсь примерно в пять. Мое сердце колотится, а шея и грудь вспотели. Больше я не засыпаю.

Звенит будильник, и я иду готовить завтрак. Мне повезло, что слушание начнется только в десять тридцать утра. Мне нужно поговорить с клерками о моих делах, пока не узнаю планы Карла. Он же скоро вернется домой. Конечно… Я смотрю на Матильду, завтракающую яичницей. От меня она унаследовала подбородок, а от Карла – лоб.

Дочь поднимает взгляд:

– Почему ты смотришь на меня, мама?

– Прости, милая. Просто думала, как сильно я тебя люблю.

Я подхожу к ней и крепко обнимаю.

– Папа придет сегодня вечером домой? – спрашивает она.

– Не знаю.

Матильда чистит зубы, а я натягиваю костюм, и мы идем в школу. Она забегает туда, счастливая, а я машу знакомым родителям, прежде чем пойти на станцию метро и сесть в поезд. Облокачиваюсь о стену вагона и закрываю глаза. Я держала себя в руках ради Матильды, а теперь она в школе, и я позволяю себе погрузиться в печаль, вызванную всем произошедшим. Больше не нужно притворяться счастливой и говорить веселым голосом. Я покачиваюсь в такт движению поезда, удерживаюсь на ногах, несмотря на толчки, раскачиваюсь под ритм металлических колес.

Весь путь до Белмарша я стою, опустив голову, не глядя никому в лицо, не встречаясь ни с кем взглядом. Быстро одеваюсь, пытаясь не встрять ни с кем в разговор. Из офиса подаю заявление об освобождении под залог за Роберта, получаю приговор по своему делу из суда, который закончился несколько месяцев назад. Отчет по предварительному расследованию откладывали три раза, и каждый раз не по вине моей клиентки.

– Это надолго? Он со своей мамой, но ей нужно уйти, – говорит она, сжимая в руке дешевую электронную сигарету, которую она пытается посасывать, не привлекая внимание охраны.

Я смотрю на нее пустым взглядом:

– Кто с вашей мамой?

– Мой сын, конечно же. О чем, по-вашему, я говорю? – Раздражение в ее голосе прорезает туман в моей голове.

– Простите, да, конечно. Извините, я немного уставшая сегодня.

– Как и все мы, милая, как и все мы, – отвечает она, задобренная. Более или менее.

– Надеюсь, что скоро. До вас там не так много дел, – замечаю я. – По крайней мере, мы наконец получили отчет по предварительному расследованию.

– Думаете, все будет в порядке?

– Должно быть. Там все хорошо: вы нашли эту работу, переехали к маме. Все должно быть в порядке.

К счастью, так и есть. Судья соглашается с рекомендациями в отчете, и мне не приходится говорить ничего, помимо базовых моментов. Двадцать четыре месяца общественных работ, в этот раз моей клиентке повезло, но ее пьяная агрессия была для нее не характерна. Ее жертва, девушка из паба, которая уделила слишком много внимания тогдашнему бойфренду клиентки, будет носить следы от атаки больше двух лет, но, по крайней мере, ее здесь нет и возражать она не может. Сегодня я бы с таким не справилась.

Я направляюсь в город быстрым шагом. Слушания закончились, и я могу решить, что делать дальше. Возможно, за ночь Карл успокоился. Хотя сомневаюсь в этом. Живот крутит от неуверенности. Я вытаскиваю телефон и включаю его, надеясь, что, возможно, Карл звонил или написал: «Давай поговорим». Все что угодно, чтобы помочь выбраться из этого тупика, повернуть время вспять и вернуться в те дни, когда мы были еще счастливы. Ничего. Я звоню мужу, телефон прозванивает, но ответа нет. Звоню снова. После двух гудков звонок сбрасывается. Знаю: это значит, что он смотрит на телефон.

Я пишу сообщение:

«Мне так жаль, Карл. Можем поговорить, пожалуйста? Xx».

Я вижу, что сообщение доставлено, и на мгновение мое сердце подпрыгивает, когда появляется пузырь с точками, показывающий, что, возможно, он пишет ответ. Но ничего за этим не следует. Ни ответа, ни звука.

Я пытаюсь снова:

«Пожалуйста, позвони мне. Пожалуйста xx».

В этот раз нет даже точек. Я убираю телефон обратно в сумку и откидываюсь назад с закрытыми глазами, и сижу так остаток пути, заранее утомленная при мысли о предстоящих переменах.

Приехав в контору, я передаю документы Марку. На его лице я вижу сочувствие, и понимаю, что он собирается мне что-то сказать, и пытаюсь выйти из кабинета клерков, но уже слишком поздно.

– Вы уже говорили с ним, мисс? – спрашивает он.

– Это очень сложная ситуация, – отвечаю я, отмахиваясь от него.

– Мне кажется, он очень хотел поговорить с вами. Звонил в контору несколько раз, спрашивая, тут ли вы.

– Правда? – Мое сердце подпрыгивает. – Но почему он не позвонил мне на мобильник?

– Он явно пробовал, мисс, но не смог дозвониться.

Я вытаскиваю мобильник и сразу же звоню Карлу. Опять телефон звонит, а потом переключается на голосовое сообщение.

– Он не берет трубку, – говорю я, почти со слезами на глазах.

– Ну, он оставил вам три сообщения. Уверен, скоро вы свяжетесь.

Марк передает мне ком клеящихся записочек. Я читаю их: «Сообщение для Элисон, Патрик звонил в 10:37 утра, пожалуйста, перезвоните». Я комкаю их и выкидываю в мусорное ведро у двери. Патрик. Не Карл. Ну, конечно, вот о ком говорил Марк. Проблеск надежды исчезает, и тяжесть снова опускается на мои плечи.

– Да, конечно, – говорю я и выхожу из офиса клерков, возвращаюсь в свой кабинет, закрыв дверь от всей реальности.

Хотя я и поспала прошлой ночью, потому что облегчение от нахождения Матильды перевесило уход Карла, сегодня я не могу закрыть на это глаза. Он ушел, и мне придется с этим разбираться.

В полтретьего я выхожу из офиса. Я сказала Марку, что буду работать только в Лондоне, пока мы с Карлом не решим официально, у кого и когда будет жить Матильда. В расписании пусто, так что я организую два выходных, если не появится ничего срочного. После моей настроенности на успех мой оптимизм поблек, и теперь я просто надеюсь, что, перестав злиться, Карл захочет поговорить. Я запомнила из прочитанного, что в таких случаях может помочь медитация. Мы оба – родители Матильды, все-таки, столько лет прожили вместе… не могу поверить, что его нельзя будет уговорить нормально все обсудить.

Я вовремя прихожу к школьным воротам и разговариваю с другими мамами и папами, ожидающими своих детей. Звенит звонок, и из здания выносится поток детишек, которых забирают родители. В первом потоке Матильды нет, как и во втором. Она не выходит даже с последним мальчиком, который всегда опаздывает. Он тащит за собой джемпер и запачканную пластиковую сумку, из которой торчат книги. Все ушли, и площадка пустеет. Это словно повтор предыдущего дня, и на мгновение меня охватывает тот же страх – кто-то украл Матильду и не собирается отдавать ее. Вскоре эти мысли исчезают, когда я осознаю, что в школе она в безо пасности. Матильда бы не потерялась. Но на месте этого безымянного страха встает другой, более четкий и определенный.

Я иду в приемную и жду, пока молодая женщина за стойкой заметит меня. Она раскладывает какие-то папки в задней комнате, и мне приходится сказать «простите» несколько раз, прежде чем она замечает меня.

– Могу я вам помочь? – спрашивает она.

– Я пришла за Матильдой. Матильдой Бейли, второй класс?

– Она разве не вышла?

– Еще нет. Я просто хотела проверить, не осталась ли она в классе. Можно мне пройти туда? – спрашиваю я.

– Давайте я позвоню. – Она берет список имен и проводит по нему пальцем, остановившись примерно на трех-четвертях пути. Потом набирает номер. – Я насчет Матильды Бейли, ее мама пришла. Она с вами?

Пауза. Я слышу голос на другом конце провода, но не могу расслышать слова.

– Здорово, спасибо. Я скажу ее маме. – Она кладет трубку и смотрит на меня: – Чуть раньше сегодня ее забрал папа. Вы не знали?

– Наверное, я… я забыла. Простите. – Такое впечатление, что меня ударили в грудь, но я пытаюсь говорить спокойно. – Тогда лучше поеду домой. – Я улыбаюсь женщине, но она уже вернулась к своим папкам.

Я быстро иду домой, а сердце гремит в ушах. Карл просто очень рациональный человек, вот и все. Нелогично считать, будто он забрал Матильду из школы пораньше, просто чтобы это сделал он, а не я. Я спешу еще сильнее, отчаянно желая добраться домой и остановить мысли, вращающиеся в моей голове.

Я открываю дверь, захожу, и мгновение все кажется нормальным. Матильда бежит ко мне и обнимает. Мы садимся на нижнюю ступеньку, и она рассказывает мне о том, что делала сегодня и как ее друзья были впечатлены, что она говорила с полицией днем раньше. Мы болтаем, и я уже собираюсь пройти с ней на кухню, чтобы дать ей фрукты, когда появляется Карл и нависает надо мной.

– Матильда, иди в свою комнату, – говорит он.

– Мама собиралась дам мне вкусняшку.

– Я принесу тебе апельсин, а потом можешь, пожалуйста, пойти в свою комнату.

Я стою в коридоре и жду, пока он не возвращается из кухни и не передает Матильде тарелку.

Дочка берет ее и спрашивает:

– Что это? Выглядит забавно.

– Это апельсин, – говорит Карл. – Можешь теперь пойти наверх? – Стоя спиной к солнцу, лучи которого падают сквозь окно над дверью, Карл кажется выше, чем обычно, внушительнее.

– Это не похоже на апельсин. Он красный.

– Это красный, или кровавый, апельсин, Матильда. Органический. Полезный для тебя. Просто пойди в комнату и съешь его, – говорит Карл, показывая наверх.

В этот раз она так и делает, встает с моего колена с капризным вздохом и, громко топоча по ступенькам, идет наверх, ясно давая понять, что ей не хочется этого делать.

– Элисон, пожалуйста, зайди сюда. Нам нужно кое-что обсудить.

Мне хочется сказать ему, чтобы он отвалил, перестал быть такой помпезной задницей, но моя бравада длится недолго. Я встаю и следую за ним, засунув руки глубоко в карманы брюк, чтобы скрыть дрожь. Сажусь на диван и жду, когда он ко мне присоединится, но вместо этого он встает с другой стороны комнаты перед камином. Я жду, когда он заговорит, но Карл молчит. Тишина в комнате становится все тяжелее и тяжелее. Если мое сердце продолжит стучать так учащенно, он его услышит.

– Карл, я…

Я больше не могу молчать, но только я открываю рот, он тоже начинает говорить, заглушая мои неуверенные слова:

– Я думал об этом всю ночь, Элисон. И весь день. Мне приходилось со стольким мириться, и я больше так не могу.

– Что ты хочешь сказать? – чуть ли не блею я.

– Пожалуйста, ничего не говори. Это и так очень сложно, но мне нужно сказать то, о чем я думаю. Все зашло слишком далеко.

Я киваю молча. Понимаю, что прижала ладонь ко рту, хотя не помню, когда это сделала.

– Я подам на развод, Элисон. Пути назад нет. Я поговорил сегодня с юристом, и закон на моей стороне. Я могу развестись с тобой по причине безответственного поведения. Ты знаешь, через что ты заставила меня пройти, особенно за последний год.

– Я…

– Нет, дай мне закончить. Для меня это очень сложно. Меньшее, что ты можешь сделать, это дать мне договорить.

Я скоро взорвусь, во мне бурлят слова защиты, обвинения, извинения, боль; они извиваются и корчатся, и, если я не выпущу их изо рта, они взорвут мне голову. Но я молча киваю. Это меньшее, что я могу сделать.

– Я хочу, чтобы ты покинула дом. Сегодня же. Понятно, что тебе придется забрать остальные вещи позже, но пока что я хочу, чтобы ты собрала сумку и ушла. Принимая во внимание твое поведение, у меня не будет проблем с получением статуса основного опекуна Матильды, а учитывая, что я отдал деньги за дом из своего временного пособия по безработице, у меня больше прав находиться здесь, чем у тебя.

Я поражена, забыла все слова. В голове кипящая масса шума, и я не могу проанализировать сказанное Карлом.

– Однако тебе выплатят за часть дома, и я не стану с этим спорить. Все-таки тебе нужно где-то жить. Но, учитывая, что это дом Матильды, а я тот, кто будет за ней присматривать, логично, что здесь останусь я. Ты понимаешь, что я говорю?

Смятение, которое я ощущаю, должно быть, отражается и на моем лице. Я сглатываю, делаю вдох и выдох. Карл продолжает смотреть на меня, словно в ожидании ответа.

– Хочешь, чтобы я съехала? – наконец спрашиваю я.

– Так я и сказал, да.

– И ты станешь опекуном Матильды?

– Очевидно. Ты же не пытаешься сказать, что можешь за ней присматривать? Ты и за собой-то присмотреть не можешь. – В его голосе не осталось ничего, кроме презрения. Даже гнева.

– Но… но она любит меня. Я ей нужна. – Теперь я плачу, слезы катятся по лицу.

– Ладно, Элисон, мне явно придется сказать тебе все прямо.

Карл садится на край кресла и наклоняется над кофейным столиком. Я подумала, что, если он будет одного роста со мной, это поможет, но его близость скорее больше пугает меня, а не меньше.

– С чего начать?

Он делает глубокий вдох и перечисляет…

Алкоголь – галочка.

Часы вдали от нее – галочка.

Курение – галочка.

Моя эгоизм, работа на выходных и по вечерам – галочка.

Мой эмоциональный эгоизм – галочка.

Его список раздавливает меня. В голову приходят слова защиты: мне пришлось вернуться на работу, потому что он потерял свою, природа профессии барристера подразумевает, что ты можешь получить работу внезапно и готовиться к ней до поздней ночи, трудности общения с клиентами и постоянные косяки уголовного правосудия, из-за которых иногда лучше выпить с коллегами, людьми, которые все понимают, чем приносить домой эту жестокость и грязь.

Но прежде, чем я успеваю что-либо сказать, он продолжает:

– И ты можешь сказать, что все это необходимо для твоей карьеры, Элисон, но ты могла бы присоединиться к Королевской службе уголовного преследования или стать штатным юрисконсультантом у солиситоров. Ты могла бы все упростить. Но нет, ты пристрастилась к вниманию, которое получаешь, когда стоишь в парике и мантии. Тебе нравится находиться в центре сцены. Посмотри, как ты пытаешься перевести на себя все внимание при встречах, рассказывая людям о своих делах. Смотри, как ты выпендривалась, получив свое первое дело об убийстве. – Слова Карла срываются с его языка все быстрее и быстрее. Он наконец озвучивает годы неприязни.

– Карл, послушай…

– Может, заткнешься? Всегда говоришь только ты. Теперь моя очередь! – кричит он.

Я поднимаю руки, вжимаясь в сиденье и подбирая ноги под себя, словно пытаясь казаться меньше.

– И ничто из этого не имело бы значения, если бы не влияло на Матильду. Ты ужасная мать. Она никогда не стоит для тебя в приоритете, ты никогда не отводишь ее в бассейн и не заботишься о том, что ей нужно для школы. Тебе даже нельзя доверить забрать ее вовремя с занятий. Вчера ты чуть не потеряла ее, черт возьми, – говорит он.

– Но я люблю ее, – шепчу я, – люблю. Разве это вообще не считается?

– Нет, когда ты присматриваешь за ней так ужасно, нет. Ты активно вредишь ей, в этом я уверен. И я не позволю этому происходить, больше нет. Нужно было с самого начала понять, что ты не способна быть матерью. По крайней мере, я помешал нам завести второго ребенка, когда увидел, какая ты.

Мгновение я молчу, до меня доходит смысл его слов. И я спрашиваю:

– Что ты имеешь в виду, говоря «помешал нам»? Что ты хочешь этим сказать?

– Я сделал вазэктомию, конечно же. Я не был готов рисковать. А тебе нельзя доверить прием таблеток. – Он смотрит на меня так, словно я безумна, если считаю по-другому.

– Ты… ты сделал вазэктомию? Когда ты сделал вазэктомию? Почему не сказал мне? Ты позволил мне думать… – говорю я, спотыкаясь на словах.

– Вскоре после рождения Матильды, – говорит он, – и я бы снова так поступил, Элисон. Не понадобилось много времени, чтобы понять, насколько ты безнадежна как мать. Ты бы ни за что не справилась с двумя. А теперь ты сделаешь хоть что-то правильное и уйдешь без ссор. Она может приезжать к тебе на выходных, но я прослежу, чтобы о ней хорошо заботились.

– Ты не можешь так поступить, Карл. Я тебе не позволю, – говорю я, наконец найдя в себе силы спорить, пораженная его словами.

– Я не даю тебе выбор, Элисон. Я просто говорю тебе, что произойдет. У поступков есть последствия, знаешь ли, у поступков есть последствия.

Никогда раньше не видела его таким, таким спокойным и одновременно яростным. Он резко кивает в такт своим словам. Становится ясно, что сейчас я ничего от него не добьюсь.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – спрашиваю я.

Он довольно кивает и садится обратно на стул:

– Я отведу Матильду куда-нибудь в кафе. Пока нас не будет, ты упакуешь вещи и уйдешь. Я скажу, что тебе пришлось уйти по работе.

– Могу я пойти попрощаться с ней?

– Не думаю, что это хорошая идея, не сейчас. Ты на взводе, и я не хочу, чтобы она расстроилась. Увидишься с ней на следующих выходных, через пару дней все организуем.

– А что насчет моих вещей? – спрашиваю я, хотя в действительности это не так важно.

– Со временем все решим. Ты сможешь забрать остальные вещи на следующих выходных. У поступков есть последствия, не забывай. Все это ты сама навлекла на себя.

Он все продумал. Я иду наверх и закидываю одежду в чемодан, впихивая туда все подряд. Я заставляю себе подумать о том, что мне нужно для работы, забираю чистые воротнички и белые рубашки. По крайней мере, моя мантия в конторе, так что мне не придется таскать ее с собой. Я слышу, как открывается и закрывается парадная дверь, и голос Матильды становится все тише по мере того, как они удаляются от дома. Я осматриваю нашу спальню, внезапно понимая, что она в последний раз для меня наша. Карл всегда любил спихивать меня к краю кровати и спать, развалившись посередине. Теперь он сможет это делать безнаказанно – все пространство теперь его. На мгновение вся значимость случившегося наваливается на меня, тяжесть такой силы, что мне приходится сесть на кровать. Мне не хватает дыхания. Я больше никогда не буду здесь спать, никогда не почувствую тепло Карла рядом. Но я беру себя в руки и продолжаю собирать вещи.

Вызываю такси и жду внизу с чемоданом. Рядом с Ковент-Гарден есть «Трэвелодж», и я останусь там. Когда-то у меня были друзья, прежде чем я попыталась соединить вместе Матильду, работу, Карла и Патрика. У меня складывается ощущение, что я уже месяцами не говорила ни с кем за пределами школьных ворот или конторы. Я мельком подумываю о том, чтобы позвонить Рании, но мы еще плохо друг друга знаем, поболтали только пару раз. Вряд ли я могу заявиться к ней со своим чемоданом и разрушенным браком.

Приезжает такси, и я сажусь в него. Оно едет вперед, а я смотрю в окно. Все просочилось у меня между пальцами: дом, дочь, муж. Любовник, хотя сейчас это вряд ли имеет значение. Я приезжаю в «Трэвелодж» и регистрируюсь, а потом тащу чемодан по ступенькам на третий этаж, так как лифт не работает. В воздухе стоит запах жареной еды, а на изголовье кровати что-то липкое. Даже не раздеваясь, я заворачиваюсь в одеяло на кровати и, как мне кажется, много часов смотрю на стену, прежде чем засыпаю. Снится мне только Матильда. Она бежит впереди меня, а я никак не могу до нее дотянуться.

Глава 20

Я просыпаюсь в три ночи, замерзшая. Кондиционер работает на всю мощь, и с меня спало одеяло. Я иду в туалет, снимаю штаны и рубашку и отключаю кондиционер, прежде чем теперь нормально лечь в постель. Я пытаюсь заснуть, но не получается – слишком много мыслей крутится в моей голове. Я вытаскиваю телефон из сумки и включаю его, жалея, что я так жестко настроена против соцсетей. Может, в такие времена что-то вроде Фейсбука помогло бы. Я могла бы выставить куда-нибудь статус, что-то расплывчатое о том, как я несчастна, и внезапно друзья со всего мира прислали бы мне слова сочувствия. Я включаю сайт и уже почти регистрируюсь, но бессмысленность всего этого останавливает меня. Не хочется вспоминать всех людей из прошлого, учитывая, насколько пустое мое настоящее.

Пока я смотрю на Фейсбук, приходит несколько сообщений. Подавляя внезапный порыв удалить все, я открываю их, и часть меня надеется, что Карл мог написать, что это ужасная ошибка: «Пожалуйста, возвращайся домой, милая, мы скучаем».

Но я знаю, что уже слишком поздно. Этого не произойдет. Все очень плохо, и почти во всем виновата я сама. Я ложусь на кровать и смотрю в потолок. Противопожарная сигнализация сияет красным в углу, а над дверью горит знак «выход». Пришло время быть честной с самой собой. Я люблю Матильду, но мне с самого начала с трудом давалась роль матери. Я помчалась на работу, а может, стоило подольше побыть с дочерью. Ладно, да, Карл потерял работу, и нам нужен был доход, но разве мы бы не справились? А если бы я осталась дома, возможно, я смогла бы уделять Карлу больше внимания, и тогда бы он не отвернулся от меня. Я не почувствовала бы себя такой отвергнутой и нелюбимой, что в итоге, когда Патрик появился в моей жизни, я так отчаянно желала любви и человеческого контакта, что пустила его в свою постель, а иногда и открывала ему свое сердце… Если, если, если… Столько условий, и все они приводят к одному выводу. Если бы я была менее эгоистичной, меньше сосредоточенной на себе и больше на дочери, всего этого можно было бы избежать.

Ноги теплеют, хотя холод все еще сжимает живот. Ощущение хаоса вокруг только усиливается. Я обнимаю подушку, желая, чтобы все исчезло, и наконец снова засыпаю, а сны о Матильде становятся еще ярче, чем раньше.

Меня будит звонок телефона. Наконец мне удалось погрузиться в глубокий сон, и сначала я ничего не понимаю, потому что ожидаю, что проснусь дома. Я тяну руку за трубкой и нащупываю лишь пустое место. Звонок замолкает, а потом раздается снова. Я нахожу мобильник под подушкой. Сажусь, чтобы взглянуть на дисплей.

Это Патрик.

– Элисон. Это ты? – спрашивает он.

Мгновение я не могу и слова произнести.

– Элисон? Это ты? Ты слышишь меня?

– Да, я тебя слышу.

Повисает долгая пауза, а потом он произносит:

– Кое-что случилось.

– Что ты имеешь в виду?

– Они выдвинули против меня обвинение. Вчера ночью меня забрали в полицейский участок. А потом обвинили в изнасиловании. Меня выпустили под залог, а возле моего дома ждал фотограф. Все попадет в газеты.

– Боже, Патрик. Ты же говорил, что этого не произойдет. – Я поджимаю губы.

– Я так думал. Мы можем встретиться? Пожалуйста? Мне бы не помешала поддержка. Так хочется увидеть дружелюбное лицо.

Я хочу сказать «нет». Мне нужно отказаться. Нужно выбраться из этой ситуации как можно быстрее.

– Да, – отвечаю я. – Хорошо, я с тобой встречусь. Где ты?

– В пабе на углу рядом с тобой. Там, где ресторан, – говорит он. – Я пришел в надежде, что смогу с тобой поговорить.

В голове всплывает его образ, как он ходит по магазинам Арчуэй, заходит за кофе в какую-нибудь забегаловку и торчит возле таверны, пока она не откроется. Я отмахиваюсь от этих мыслей.

– Есть кое-какие сложности, – говорю я. – Я не дома. Тебе придется приехать в Ковент-Гарден, встретимся в «Делоне» через сорок пять минут.

– Не там, Элисон. Это слишком… я бы скорее пошел в менее заметное место.

Справедливо, но я этого не говорю. Не знаю, почему предложила это место, наверное, оно просто первым возникло в голове.

– Встретимся в «Везерспунс» на Хай-Холборн. Знаешь где это? Я пошел в метро, – говорит он.

Знаю. Я соглашаюсь и кладу трубку. Почему-то это кажется правильным. Мы начали все в «Везерспунс» на Кингсвей, так почему бы и не закончить там же? Такой круговорот даже приятен. Почти.

Я провожу расческой по волосам, натягиваю джинсы и большой джемпер из чемодана. Нахожу шарф и дважды обвязываю им шею, закрывая нижнюю половину лица. По дороге в паб рукава джемпера сползают и закрывают руки, и я прячу их в тепле. Патрик стоит у черного входа. Он явно давно не брился. Когда он подходит ко мне, словно собираясь поцеловать, я уворачиваюсь. Не реагирую, когда его руки тянутся к моим плечам, а потом опускаются. Мы стоим друг напротив друга, но я не смотрю ему в глаза.

– Хочешь войти? У них много свободных столиков, – предлагает он.

Я пожимаю плечами и следую за ним внутрь.

– Давай сядем тут. – Я направляюсь к столику в углу.

– Что хочешь выпить? – спрашивает он слишком нормальным тоном.

– Все равно. Воду. Что угодно. – Я жду, пока он делает заказ, теребя выбившиеся из рукавов джемпера шерстяные ниточки.

– Какие условия твоего освобождения под залог? – спрашиваю я, когда он возвращается.

– Не связываться со свидетелями обвинениями, жить в своей квартире, еженедельно отмечаться. И я отдал в залог пятьдесят тысяч фунтов.

– Ого. Они не шутят.

– Нет. Не шутят. – Он заказал себе пинту и выпивает треть одним глотком.

– У них есть доказательства? – спрашиваю я.

– Не знаю. То есть я же рассказал тебе, что произошло. Но в этот раз они вели себя по-другому. Не стали ждать, когда я приду в участок, арестовали прошлой ночью. Это немного странно. Не знаю, что произошло. – Разговаривая со мной, Патрик постоянно проверяет телефон.

– Почему ты все время смотришь на свой телефон?

– Проверяю, попал ли я в новости.

– Понятно.

Я достаю телефон из кармана. Пришло несколько сообщений по работе и голосовое послание от Полин из конторы.

Патрик начинает что-то говорить, но я показываю ему телефон:

– Мне нужно это послушать. Обычно она не звонит. Возможно, это что-то важное.

Он возвращается к своей пинте.

Я не слушаю ее сообщение, а сразу перезваниваю. Полин берет трубку:

– Элисон, привет. Спасибо, что позвонила. Я…

– Я не слушала твое сообщение. Извини, подумала, что лучше сразу связаться с тобой. Все в порядке?

– Нет, не в порядке. Боюсь, это может потрясти тебя.

– Ты настоящий ублюдок! – говорю я пару минут спустя, выплевывая слова Патрику в лицо.

– О чем ты?

– Чертов ублюдок!

– Элисон, тебе нужно успокоиться. Что происходит?

Он делает большой глоток. Пиво уже почти закончилось. Ему понадобится вся его пьяная удаль.

– Ладно, – говорю я. – Кэролайн Напьер – лгунья. Тебя неправильно поняли и легко обманули. Такова твоя версия событий?

– Да, да, конечно. Я же уже говорил тебе.

– Так как ты тогда объяснишь, что кто-то другой пришел в полицию на выходных и заявил об изнасиловании?

С его лица исчезает краска.

– Элисон, я не могу это объяснить. Это все недопонимание.

– Мне это только что сказали. Думал, что я не узнаю обо всем этом?

Его подбородок дрожит, глаза наполняются слезами.

– Я не думал, что дойдет до обвинений.

– Кого? Королевского адвоката? Или стажера?

Он закрывает лицо руками, а плечи трясутся от всхлипов.

– Это все недопонимание. Я думал, она этого хочет. Она весь вечер словно бы этого хотела.

Я смотрю на него с презрением. Он даже не пытается это отрицать. Я могла бы ударить его. Могла бы ударить себя. Я полна ярости, но также и сожалений. Сколько раз у меня появлялись черные мысли по поводу стажера Алексии и того, как она смеялась над шутками Патрика, сидела слишком близко к нему? Я была ослеплена ревностью и не понимала, к чему все идет, что он был слишком самовлюбленным человеком, чтобы не воспользоваться этим. Он не должен был иметь с ней ничего общего, уж тем более того, о чем она рассказала Полин на прошлой неделе, когда услышала, что его арестовали по такому обвинению.

Несколько месяцев назад они пошли вместе в бар и, как Алексия рассказала Полин, напились. Потом отправились к ней на квартиру, грязную съемную комнату на Холлоуэй-роуд. Они начали целоваться, но Алексия решила, что не хочет заходить дальше, а он не хотел останавливаться. Поэтому не остановился. Она никому не рассказала, потому что знала, как важна его работа для конторы. На следующей неделе мне дали дело об убийстве, говорит она, объясняя свое решение. Она не хотела доставлять неприятности. Не думала, что кто-то ей поверит. Но Полин поверила и сказала, что они обе сидели и плакали, прежде чем Алексия позвонила в полицию.

И я тоже ей верю. Я знаю, как близко был Патрик в моем доме к изнасилованию, как почти не остановился. И во все другие времена, когда он почти пересекал границы допустимого, меня устраивала моя слепота, я не видела, что происходит. «Тебе нравится грубо» – его мантра, а я не противилась, трусливая Анастейша с дешевой версией Кристиана Грея.

Горло сжимается от приступа тошноты; мне нужно побыть одной. Я бегу в туалет, захлопываю дверцу за собой. Желудок успокаивается, но во рту затхлый привкус кислоты, и я выплевываю ее. Вытираю рот туалетной бумагой и снова выплевываю, пока вкус не уходит, а потом опускаю голову на сиденье, закрыв глаза. Я бы навсегда осталась здесь, но мне нужно снова встретиться с ним лицом к лицу. Но только еще один раз, и все.

Вернувшись к столу, я вижу, что он все еще плачет, даже не пытаясь вытирать сопли, стекающие по верхней губе.

– Я знаю тебя. – Я стою рядом с ним, полная праведного гнева. – Я знаю тебя. Я больше так не могу.

– Если ты меня знаешь, то должна понимать, я не способен на такое. Пожалуйста, позволь мне все объяснить, – говорит он сквозь всхлипы.

– Это бессмысленно. – Я все еще стою. – Дело в том, Патрик, что я знаю, каков ты.

Теперь он уже по-настоящему плачет, из носа текут сопли, а слезы сбегают вниз по шее. В пабе все еще мало людей, но мы привлекаем взгляд бармена, бородатого мужчины в клетчатой рубашке, старательно вытирающего стакан.

– Думаю, мне лучше уйти, – говорю я.

– Да, иди. Возвращайся к своей миленькой семье, миленькому мужу. – Он повышает голос, балансируя между злостью и слезами. На мгновение он замолкает, и я вижу, что грусть победила, когда он прячет лицо в ладонях. Потом поднимает голову, и от него исходит лишь гнев. Глаза покраснели и смотрят на меня с яростью. – Вали домой!

Я собираюсь уйти, но что-то внутри меня лопается. Я наклоняясь над столом:

– У меня больше нет дома. Мне нельзя видеться с дочерью. А мой муж подает на развод. Так что знаешь что? Мне наплевать на тебя. Это твое дело, ты это сотворил. Мне вообще не стоило с тобой связываться.

Я думала, что он уже бледный, но теперь остатки краски покидают его лицо.

– Слушай, Элисон. Прости. Прости. Что случилось?

– Матильда вчера потерялась, а пока я искала ее, Карл потерял терпение. Он прав, все эти годы я была хреновой матерью, все время отвлекалась. Эти… эти отношения тоже не помогли. Мне не стоило связываться с тобой. Нужно было заботиться о себе. Нужно было заботиться об Алексии.

Негодование делает мой голос все пронзительнее. Я злюсь на Патрика, но и на себя, потому что была так ослеплена им, что не поняла, каков он.

– Прости, Элисон. Пожалуйста, присядь. Можем поговорить об этом? – спрашивает он.

– Больше не о чем говорить. – С меня хватит. – Я ухожу. Пожалуйста, больше не звони мне. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Мгновение Патрик ничего не говорит, потом встает рядом со мной:

– Элисон, пожалуйста. Нам было хорошо вместе. Я знаю, что сейчас творится бардак, но мы могли бы все исправить.

– Тебя обвинили в изнасиловании двух женщин.

– Все не так, – умоляющим тоном возражает он.

– Я знаю тебя, Патрик, знаю.

Я пытаюсь не плакать, но больше не в силах сдерживаться. Теперь Патрик стоит близко, слишком близко, и я отхожу, но он идет за мной, пытаясь коснуться моего плеча. Я зажата между столом и стулом, а он все приближается. Понимаю, что не хочу, чтобы он касался меня, но он все ближе.

– Все в порядке? – спрашивает бармен.

Патрик смотрит на него и поднимает свой стакан. Он пытается выпить, но понимает, что тот пуст. Снова смотрит на стакан, на меня, на бармена, а потом вскидывает руку и швыряет стакан на стол. Тот разбивается, и осколок попадает мне в щеку. Бармен делает шаг вперед, чтобы помешать Патрику ударить меня, но тот уже сел, спрятав лицо в ладонях. Его плечи трясутся.

– Сэр, прошу вас покинуть наше заведение, иначе я вызову полицию, – говорит бармен, и Патрик поднимает на него взгляд. А потом начинается смеяться.

Я хочу уйти из паба, но мне страшно – вдруг он последует за мной? Патрик еще раз бросает на меня взгляд и, встав, надвигается на меня. Бармен встает перед ним, но он отпихивает его и, взяв меня за подбородок, наклоняется для поцелуя.

– Я потерял все, – говорит он. – Все.

Я отстраняюсь, но он уже отпустил меня. Оттолкнув меня в сторону, Патрик уходит из паба.

Мы с барменом стоим в наступившей тишине. Я понимаю, что мое лицо мокрое, и вытираю то, что считаю слезами. Мужчина идет к бару и приносит мне стопку белых салфеток. Я вытираю щеки, глаза, стираю поцелуй с губ.

– Вы в порядке? – спрашивает бармен, и я киваю. – Ваше лицо… то есть у вас идет кровь.

Я опускаю взгляд на салфетки. Он прав, они испачканы кровью. Адреналин покидает тело, и я чувствую жжение пореза. Снова прижимаю салфетку к лицу.

– Все будет хорошо, – говорю я. – Мне пора.

– Хотите, чтобы я вас провел? Вдруг он поджидает вас? – предлагает бармен.

Я почти соглашаюсь, но глубоко внутри понимаю, что Патрик не станет ждать, он уже ушел. Так что я качаю головой и выхожу.

Я иду мимо метро Холборн по пути к «Трэвелодж», опустив голову, чтобы никто меня не узнал. Напротив станции вижу газету.

«ВЕДУЩИЙ СОЛИСИТОР ОБВИНЕН В ИЗНАСИЛОВАНИИ», – кричит заголовок. Я беру газету, на первой странице зернистая фотография Патрика. Я пытаюсь прикрыть его лицо рукой. Начинаю читать, но потом выкидываю в ближайшую урну. Я и так достаточно знаю.

Добравшись до «Трэвелодж», я провожу остаток дня, сидя в номере отеля и пытаясь дозвониться до Карла, но его телефон выключен. Примерно в пять я все-таки дозваниваюсь, и мое сердце подскакивает, особенно когда раздается голос Матильды, говорящей «Привет» прямо в трубку. Так приятно слышать ее голос, но тут Карл забирает телефон и снова выключает его. Голос дочери продолжает звенеть в моих ушах.

Глава 21

Марк звонит мне в среду рано утром и спрашивает, не против ли я сходить в Королевский суд Внутреннего Лондона, чтобы разобраться с делом о краже, его ведет Санкар, но он задержался в другом суде. Мне надоел «Трэвелодж», и, хотя здание суда внутреннего Лондона слишком близко к квартире Патрика, я говорю: да. Не могу продолжать отказываться от работы. Я принимаю душ и одеваюсь, игнорирую звонки, пока не наступает время выходить. Захожу в лифт и жду, когда он поедет. Смотрю на экран, чтобы понять, кто звонил.

Хлоя, три раза подряд. Я устало вытаскиваю сумку на колесиках из лифта. Этому нет конца. В моей голове и так сейчас столько всего: то, что сделал Карл, пропавшая Матильда, Патрик. Такое впечатление, что во мне не осталось больше свободного места.

– Да, это я, – отвечаю, выбираясь из отельного лобби на улицу. Еще рано, могу пойти пешком.

– Произошло что-то ужасное, – говорит она.

– Что? – Я все еще думаю о своем маршруте и прикидываю, есть ли у меня время на прогулку пешком.

– Дело в Патрике, – говорит Хлоя и затихает.

Я ощетиниваюсь.

– Не хочу сейчас говорить об этом, – замечаю я. – Не хочу иметь с этим ничего общего.

– Элисон, пожалуйста, послушай. Он мертв. Патрик мертв. Он кинулся под поезд в метро Холборн вчера днем.

Я останавливаюсь. Кто-то идущий позади врезается в меня и, огибая, ругается. Какой-то мужчина бьется ногой о сумку на колесиках.

Я застываю посреди тротуара, пытаясь осознать сказанное.

– Патрик мертв, Элисон. Он написал мне «прости», я не знала почему.

– Уверена? – спрашиваю я.

– Да, уверена. Его сестра опознала его по вещам, бумажнику, кольцу. От него мало что осталось. Вскоре это появится в газетах. – Она быстро произносит слова, я не могу их осознать. – Элисон, Элисон? Ты там?

Я убираю телефон от уха и сбрасываю вызов. Не понимаю, что происходит. Кто-то врезается в меня с такой силой, что я спотыкаюсь и врезаюсь в стену рядом с магазином сэндвичей.

– Вы в порядке? – спрашивает прохожая.

Секунду я ничего не могу сказать, в горле застряли слова вперемешку со всхлипами. Она касается моего плеча, словно бы хочет взять меня за руку. Я отстраняюсь, прежде чем она успевает помочь мне.

– Все в порядке, спасибо, я в порядке.

Я иду дальше, таща за собой сумку на колесиках.

– Вы уверены? – спрашивает она, но ее голос затихает, а я иду дальше, каблуками растаптывая ее заботу. У моих шагов появляется ритм «иду в суд, иду в суд», и я всхлипываю от грусти и вытираю нос рукавом.

Уже поздно, а у меня нет энергии на то, чтобы идти пешком, придется спуститься в метро. Я разворачиваюсь и направляюсь к набережной. Жду на платформе, пока не приезжает поезд линии Бейкерло. Меня тянет к нему, я подхожу все ближе и ближе к краю, пока кто-то не кричит и не хватает меня за руку. Я вырываюсь и чуть ли не бегу на другой конец платформы, а в голове вертятся образы Патрика, колес, путей и металла, разрезающего плоть. Смогли ли они собрать его по частям или там все еще остались кусочки, его следы, липнущие к подземке Холборна, обед для крыс. Я качаю головой, чтобы прочистить мысли, но не успеваю на поезд, поэтому отхожу назад, когда тот уезжает.

Следующий поезд приезжает через несколько минут, и в этот раз я готова. Все мысли о крови и Патрике уже спрятаны где-то далеко. Я облокачиваюсь на стену и так еду весь путь до Элефант-энд-Касл, глядя на названия станций на карте перед собой. Лондонский мост. Я буду думать о Лондонском мосту или недавнем вечере, когда Патрик приготовил для меня ужин и мы были счастливы. Я собираюсь с мыслями и иду в суд.

Помещение для облачения заполнено, и могу поклясться, что, как только я захожу, становится тихо, но, вполне возможно, дело просто в моих нервах, которые звенят так громко, что я не слышу за ними ничего другого. Роберт из конторы уже тут. Он подходит ко мне и кладет руки на плечи.

– Ужасные новости, Элисон. Полагаю, ты уже слышала, – говорит он тихо.

Я киваю.

– Знаю, ты много с ним работала…

Я вся напряжена. Присматриваюсь к Роберту, но ничто в его лице или голосе не намекает, что он имеет в виду нечто другое. На его лице написано только потрясение, а глаза покраснели.

– Просто не могу в это поверить, – говорю я.

– Знаю. Я поговорил с парой людей, Элисон. Санкаром, другими ребятами из конторы, командой Патрика… мы решили пойти вечером в паб. Помянуть его. То есть я знаю, что написали в «Стэндарт», но…

Я снова киваю:

– Куда?

– Мы хотим пойти в «Док». Как думаешь, сможешь прийти?

– Я постараюсь, – говорю я.

К нам подходит барристер из другой конторы:

– Простите, что прерываю, но я так понимаю, вы говорите о Патрике? Патрике Сондерсе?

Роберт отходит в сторону, чтобы рассказать ей о планах на вечер, а я пользуюсь возможностью открыть сумку, надеть парик и мантию и привести лицо в более профессиональный вид. Я забираю бумаги по делу у стороны обвинения, понимая, что не готова к нему. Я просмотрела документы, но детали вылетели из головы. Нахожу имя и направляюсь в седьмой зал, пытаясь сконцентрироваться.

По крайней мере, это просто изложения версии обвинения и сейчас проходит слушание дела. В тот момент, когда обвиняемый признает свою вину, я зачитываю общее изложение фактов Королевской уголовной прокуратуры, надеясь, что никто не попросит меня вдаваться в подробности. Адвокат защиты юн и серьезен, ему уже удалось уговорить судью разрешить подготовить отчет о предварительном расследовании, хотя тот добавляет: «Но должен подчеркнуть, мистер Кеттеридж, что я собираюсь рассмотреть все варианты». Адвокат садится и замолкает, только когда судья говорит, что уже услышал достаточно, чтобы вынести приговор немедленно.

Я отмечаю в документах дату приговора и ставлю подпись. Когда я снимаю мантию, подходит Роберт, и мы вместе идем к автобусу. Он не может перестать говорить о Патрике, а от его голоса я начинаю терять самообладание, так что мне уже хочется просто лечь на дорогу и кричать до ночи.

– Я только надеюсь, что заявления были правдивыми, – говорит Роберт, – не потому, что надеюсь, что кого-то изнасиловали, конечно же нет, но потому, что если они довели его до самоубийства и лгали…

Я понимаю, что, если не сойду с автобуса сейчас, я либо ударю его, либо меня вырвет на него. Я встаю и проталкиваюсь мимо Роберта, прокатив сумку по его ногам. Я бормочу что-то о том, что мне нужно подышать свежим воздухом, и выхожу, когда автобус проезжает мост Ватерлоо.

Я возвращаюсь на середину моста и смотрю на воду, «Лондонский Глаз» и Вестминстер. «Лучший вид в Лондоне», – сказал однажды Патрик. Я поворачиваюсь и смотрю мимо Блэкфрайерс на Лондонский мост. Позади него виднеется Тауэрский мост. Немного правее от него в своей квартире, бледный и покладистый, Патрик должен бы заявлять о своей невиновности. А не лежать в морге в виде кровавых кусков.

Я поворачиваюсь взглянуть на реку, гадая, почему здесь нет бронзовой таблички с выгравированным номером телефона доверия «Самаритян». Она есть на других мостах. Сейчас этот телефон так же бесполезен для Патрика, как была и я, отказавшаяся разговаривать с ним или выслушивать его объяснения.

Рядом со мной останавливается мужчина, и я понимаю, что он смотрит на меня. Мгновение я сердито гляжу на него, а потом осознаю, что он просто беспокоится. Я стояла здесь слишком долго, пристально глядя на воду.

– Нет, все не так, – говорю я и ухожу, опустив голову.

Одним только этим взглядом он сделал для меня больше, чем я для Патрика, и эта мысль не покидает меня всю дорогу до самой конторы.

На входе я встречаю Полин.

– Я сказала Алексии пару дней отдохнуть, – говорит она. – Это совсем не ее вина, но она чувствует себя ужасно. Нам придется присмотреть за ней, убедиться, что она получает психологическую помощь.

– Это все просто ужасно. Надеюсь, с ней все будет в порядке. Если считаешь это допустимым, можешь передать ей мои лучшие пожелания и сказать, что она может рассчитывать на любую мою поддержку.

Полин кивает:

– Передам. Она волновалась о том, что ты подумаешь. Я убеждала ее, что ты будешь на ее стороне, но она мне не поверила. Если честно, она немного враждебно к тебе относится, но сейчас трудное время.

Это словно удар в живот. Я считала себя ее союзником, а теперь осознаю глубину своего незнания, вред, нанесенный моей эгоистичной глупостью. А потом в голову приходит другая мысль.

– Я понимаю, почему она так думает, но за последние пару дней я много чего узнала. Она может рассчитывать на меня во всем, пожалуйста, скажи ей это. Но, Полин, я тут подумала… Я получала анонимные сообщения, неприятные. Ты считаешь…

Полин долгое время молчит, а потом отвечает:

– Не знаю. По тому, что она сказала, трудно понять. Если получится, поговорю с ней. Но она сейчас не в том состоянии.

– Конечно. И все в порядке, это не срочно. Я бы просто хотела, чтобы это прекратилось.

– Понимаю, – говорит Полин.

– Спасибо, Полин. И пожалуйста, скажи ей, что я обеспечу ей любую поддержку, которая ей может понадобиться, если она этого захочет, – говорю я.

– Я рада, Элисон. Думаю, нам нужно присмотреться к тому, как мы помогаем нашим стажерам… Не хочешь этим заняться? Могу устроить встречу.

– Давай, конечно. Мы можем о них лучше позаботиться.

Попрощавшись с Полин, я закрываюсь в своем кабинете и сижу там как можно дольше. Мне сейчас не хочется быть среди людей. В животе неприятное чувство, руки трясутся. Я беру телефон, чтобы снова прослушать голосовые сообщения Патрика, посмотреть, смогу ли я понять по тону его голоса, в каком состоянии он был. А потом вспоминаю, что удалила их, машинально. Это касается и всех его сообщений, даже тех, что были похожи на любовные в тот короткий промежуток наших отношений между похотью и смертью. Я помню его силу, как больно мне было, что я чувствовала спустя несколько часов после того, как мы трахались. Мысль о том, что он мертв, кажется абсурдной, но когда я просматриваю записи в телефоне, то не нахожу ни следа его существования. Никаких совместных фотографий, никаких воспоминаний. У нас никогда не было Парижа. Мы и не заслуживали его.

Кто-то стучит в дверь. Это Роберт. Да, я пойду в паб, да, пойду сейчас. Нет, больше ничего не знаю, ничего ни от кого не слышала. Роберт на мгновение останавливает меня в дверном проходе и обнимает.

– Знаю, что вы были близки, – говорит он.

Я отстраняюсь и хмурюсь.

– Нет, не так. Я не намекал… но он дал тебе дело.

Я киваю… Так и было. Это все, что от него осталось.

Мы первыми приходим в паб и садимся в углу внизу, где Роберт забронировал столик. За этим же столом мы сидели в ту ночь, когда меня впервые посвящали в дело Мадлен, в ту ночь мы трахались и я разбила фотографию Матильды. Черт, это было стекло, а не зеркало. Так не должно было получиться.

Я заказываю бутылку домашнего красного, и мы быстро выпиваем ее. Роберт мрачен, и я знаю, что сама выгляжу так же: мы сжали челюсти, пытаясь противостоять тому, что на нас навалилось. Приходят другие сотрудники из конторы, клерки, солиситоры, один за другим заказывая бутылки дешевого вина. Сейчас не время переживать, что это не винтаж, мы залпом пьем уксус. После целой бутылки вина я все еще на ногах и язык у меня не заплетается. Некоторые люди слышали о новостном репортаже, и их слова проносятся по комнате. «Бедный машинист поезда». «Бедные женщины». «Бедный Патрик».

Комната мерцает, туман света окутывает лица людей. Это как в то время, когда можно было курить в помещении и лампочки на потолке сияли сквозь дымку. Я иду наверх с Робертом покурить. Никто из нас не знает, что сказать. Вернувшись вниз, я вижу, кто-то заказал еще и бутылку виски – Famous Grouse, такого же недорогого, как и вино. Я делаю глоток, потом еще один, и все еще алкоголь словно бы не влияет на меня. Я оглядываю сидящих за столом: свет перетек на головы людей и пульсирует во тьме вечера, как медуза. Ко мне поворачивается Санкар, которому нужно сказать что-то очень важное, но он зависает во мраке, приоткрыв рот. Хлоя проходит мимо него, и я поднимаю руку, а она машет в ответ и садится на другом конце стола. Я поворачиваюсь обратно к Санкару, но он уже закрыл рот, а Роберт снова наполнил мой стакан, поэтому я выпиваю и перестаю думать о разговорах.

Комната все еще мерцает, в ней установилось спокойствие, непонятное, учитывая ситуацию. Грехи Патрика были временно стерты его самоубийством, и все начинают делиться забавными случаями из жизни не идеального, но любимого нами человека. Мы качаемся под ритм общих эмоций, рассказываем истории о Патрике в суде с клиентами, и каждая из них чем-то отличается, но все они сливаются в одну.

– …та банда, у них была его визитка – это была одна из улик против него…

– …в тот раз в Гринвиче он сказал диджею Коннору отвалить. Если бы вы только видели лицо судьи.

– …один из его клиентов угрожал ему ножом, помните? А он просто засмеялся, а парень понял, какой он идиот, и просто убрал оружие…

Кто-то еще добавил бутылку к запасам виски, но теперь это Lagavulin – торфянистые пары застревают у меня в горле. Военные истории продолжаются: чем дольше мы сидим, тем слезливее становимся. Я встаю, чтобы пойти в туалет, все еще уверенная, что я трезва, но ноги подкашиваются, и я валюсь Роберту на колени. Он помогает мне встать, смеясь и подталкивая вверх. Я медленно иду в женский туалет, но он кажется таким далеким, раньше я этого не замечала. Стены кружатся вокруг меня. Попав в туалет, я какое-то время сижу, спустив колготки к лодыжкам, закрыв лицо руками и надеясь, что, если зажмурюсь, голова перестанет кружиться.

– Элисон, Элисон? Ты здесь?

Это Хлоя. Я встаю, натягиваю колготки и отзываюсь:

– Да, я здесь. Сейчас выйду.

Уединение помогло мне немного прочистить голову. Глаза болят, и я вытаскиваю линзы. Перед глазами плывет, но, по крайней мере, жжение исчезло.

Хлоя ждет меня у раковин. Она обнимает меня, и я неловко обнимаю ее в ответ. Чуть ли не задыхаюсь от ее приторно-сладкого парфюма. Аромат сильный, но, привыкнув к нему, под всем этим я чувствую запах самой Хлои, кислый пот, словно она не мылась несколько дней. Я нежно отстраняюсь. Только Богу известно, как сейчас пахну я. Порывшись в сумке, я достаю очки и надеваю их.

– Ужасно, это просто ужасно, – говорит Хлоя.

Я киваю.

– По крайней мере, он не страдал, – замечает она. – Все произошло быстро. Но вот бедный машинист…

Я пытаюсь не представлять себе эту сцену снова.

– Но мы должны быть храбрыми и продолжать жить. Он бы этого хотел.

Об этом мне сейчас думать легче.

– Ты рассказала Мадлен? – спрашиваю я и удивляюсь, как четко звучат слова.

– Да, она ужасно подавлена. – Хлоя смотрится в зеркало, наносит помаду и затем поворачивается ко мне с тем, что должно считаться улыбкой. Это скорее оскал-ухмылка, и я вижу, каких усилий она ей стоит. Я не комментирую следы помады на ее зубах. – Она хочет прийти и поговорить с нами как можно скорее.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Я приведу ее в офис, и, возможно, мы сможем предварительно все обсудить. – Она вытирает нос. – Боже, я выгляжу ужасно. – Хлоя пальцами стирает помаду с зубов.

– Все очень сложно…

Я сама поворачиваюсь к зеркалу, сдвигаю очки на лоб и пытаюсь стереть остатки макияжа, забившегося в поры и морщинки на лице. Мои глаза такие же красные, как и у Хлои. Их голубизну скрывают слезы, волосы прилипли ко лбу. Я поворачиваю кран и брызгаю водой на лицо, отчаянно желая понять, смогу ли я вообще проснуться, избавиться от тупой боли, засевшей во лбу.

– Это так грустно… он мог столько всего еще сделать, у него было ради чего жить. Ну, только если бы он лучше себя контролировал. Фатальный недостаток. Он был таким хорошим начальником, вскоре я должна была стать полноправным партнером.

Боль всего происходящего изнуряет меня: грусть Хлои, мое собственное чувство вины. Это тяжело и трудно, и я просто хочу вернуться домой, принять душ, смыть виски и запах сигарет, посидеть с Матильдой на колене и прочитать ей сказку, упиваясь ее теплым чистым запахом, не испачканным печалью, предательством и ложью. Но это невозможно. Я сглатываю комок в горле и снова обнимаю Хлою, пытаясь не вдыхать ее парфюм.

– Мы еще не знаем всей истории, – говорю я.

– Да ладно тебе, Элисон, – отвечает она, и других слов не нужно.

Я больше не могу так.

– Наверное, мне вообще-то пора, – говорю я. – Это был долгий день.

Она приобнимает меня, притягивает ближе к себе и разворачивает нас к зеркалу.

– Я правда выгляжу чертовски ужасно, – замечает Хлоя. – Особенно рядом с тобой. Даже в такой ситуации ты выглядишь чудесно.

Я кривлюсь. Мы явно смотрим в разные зеркала – и я и Хлоя выглядим одинаково уставшими.

– Я кажусь совершенно убитой, – отвечаю я. – Удивлена, что мы все еще стоим на ногах.

– Нет, Элисон, я серьезно. У тебя такое лицо. Патрик всегда говорил, какая ты красивая. – Она крепко обнимает меня, прежде чем отпустить. – А какая теперь разница?.. Увидимся в офисе утром.

Я выхожу из туалета и забираю сумку. От компании остались только несколько человек, Роберт и Санкар поддерживают друг друга в сидячем положении, а Марк рядом с ними выглядит значительно трезвее. Я машу им и ухожу, медленно взбираясь по ступенькам, чтобы не споткнуться. Выйдя из паба, удивляюсь, как темно на улице. Уличные фонари уже сияют оранжевым в ночи, но тут я проверяю телефон и понимаю, что уже почти восемь.

Я иду вверх по холму, медленно переставляя ноги одну за другой и волоча за собой сумку. Пытаюсь идти прямо, но я пьяная, слишком пьяная. Поиск слов для утешения Хлои забрал последние остатки моего мужества. Уличные фонари танцуют надо мной, и их огни тускло отражаются на мокром от недавнего дождя тротуаре. Я возвращаюсь в отель и залезаю в кровать все еще в костюме, вспоминая, прежде чем вырубиться, что сегодня я даже не пыталась связаться с Карлом.

Глава 22

На следующее утро я приезжаю в офис к десяти. Хлоя отводит меня в бывший кабинет Патрика.

– Думаешь, ей стоит признать себя виновной? – сразу же спрашивает Хлоя, переходя к делу.

– Мне кажется, что это значит легко сдаться. Меня бы удовлетворило заявление о непреднамеренном убийстве, хотя вряд ли обвинение будет этому радо. Однако нам нужно прислать им версию стороны защиты и предложить такой вариант, посмотреть, что они скажут. Знаю, Мадлен не хочется, чтобы сын давал показания.

– Да.

Хлоя пролистывает бумаги, лежащие перед ней, находит заявление и прочитывает его. Она сидит за столом Патрика. Привычный бардак убрали и пыль вытерли. Обычно он держал жалюзи на окнах и дверях закрытыми, а теперь они полностью подняты. Комната стала светлее.

– Ты веришь во все эти рассказы о ее муже?

– Это достоверно. У нее шрамы. И отчет врача подтверждает ее слова.

– Наверное, она очень расстроилась из-за произошедшего с Патриком, – говорит Хлоя и трет глаза.

Темные мешки под ними стали заметнее. Я собираюсь сказать, какой уставшей она выглядит, но потом передумываю. Знаю, что сама выгляжу не лучше.

– По крайней мере, он оставил после себя план, – говорит она.

– План?

– Патрик назначил меня вести его дела в том случае, если что-то с ним произойдет. Он принял это решение год или около того назад. Хотя не думаю, что кто-либо из нас ждал такого. – Она опускает голову, глубоко вздыхает и снова трет глаза.

– Нет, все очень сложно, – говорю я, понимая неловкость своих слов.

– Всю прошлую неделю так было… – Она снова делает глубокий вдох и смотрит на меня. – Ты веришь в эти обвинения? В то, что они говорили о нем?

Внезапно ее взгляд становится пронзительным, и я не понимаю, какой ответ будет правильным. Но в то же время…

– Это одна из тех вещей… Никогда нельзя сказать наверняка…

Хлоя качает головой:

– Да ладно, Элисон. Не надо притворяться. Мы обе знаем, каким был Патрик.

Я все еще не понимаю, чего она от меня хочет. Пожимаю плечами, чувствуя себя беспомощной.

– Вряд ли они это выдумали, – говорит Хлоя. – Прошлым вечером я хотела притвориться, что все хорошо, что мы просто оплакиваем ушедшего друга. Но, проснувшись этим утром, я поняла, что все не так.

Знаю, о чем она. Прошлый вечер был полон приливов и водоворотов, мгновений смеха с его и моими коллегами, когда они вспоминали Патрика, моментов, когда я снова думала о том, что он якобы сделал.

– Сложно сказать. Но ты знаешь репутацию Кэролайн. Не понимаю, зачем бы ей такое придумывать, – говорю я, – ничто не стоит прохождения через подобное.

Все это время я не отрываю взгляд от своих рук, сцепленных на коленях. Мне не хочется расстраивать Хлою, но это мое мнение. Закончив говорить, я смотрю на нее.

– Я согласна с тобой, – говорит она. – Не хочу, чтобы это было правдой… Но он кое-что сказал мне во вторник днем.

Я даже не подумала спросить ее, видела ли она Патрика до того, как он кинулся под поезд.

– Прости, я думала только о себе. Надо было спросить, видела ли ты его, – замечаю я.

– Я все утро вторника не могла с ним связаться, – отвечает Хлоя. – Не знаю, что он делал.

Я ничего не говорю. Патрик встречался со мной, и я его отвергла. Не хочу облекать это в слова.

– Это раздражало, потому что я кое-что хотела спросить о нескольких других делах. Но я справилась сама. А он пришел позже утром. Мы долго говорили и обсуждали все его дела. Он хотел, чтобы я побыстрее разобралась с ними. – Она начинает всхлипывать, вытирая слезы с лица.

– Мне жаль. Должно быть, это очень сложно, – говорю я, не желая прерывать поток ее слов.

– Нет, это глупо. Просто подумала, каким заботливым он был, организованным…

– Организованным?

– Он не хотел, чтобы его клиенты пострадали. Он убедился, что я обо всем знаю, и тогда попрощался. Поблагодарил меня за поддержку, за помощь. Попытался обнять меня и ушел. И, прежде чем вышел за дверь, развернулся и сказал, что только его и нужно винить. Он всегда знал, что он полное дерьмо, а теперь и весь мир знает об этом… – Попытка закончить предложение без всхлипывания лишило Хлою контроля. Теперь она плачет по-настоящему.

Я вспоминаю последнюю встречу с Патриком, как плохо он выглядел, как я повернулась к нему спиной.

– Знаешь, что самое худшее, Элисон? Самое-самое худшее? – спрашивает Хлоя, пытаясь вздохнуть сквозь рыдания.

Я качаю головой.

– Я не хотела верить Кэролайн Напьер. Конечно нет. Я годами работала на Патрика. Он всегда вел себя как настоящий джентльмен. Но после сказанного ею… я стала хуже думать о нем. И, должно быть, он это знал. Я не обняла его в ответ. Я была последним человеком, говорившим с ним, последним другом, и я не обняла его в ответ.

Я склоняю голову. Не могу дать ей отпущение грехов, на которое она надеется. Я тоже не обняла его, стояла застыв, когда он поцеловал меня в последний раз. Но он был один на платформе, он сам решил прыгнуть. И сам решил воспользоваться Алексией, девушкой в два раза младше его, сам решил проигнорировать Кэролайн, когда она сказала ему «нет».

– Это все его вина, Хлоя, – говорю я. – Он это сделал, на все наплевал. Не ты, не Кэролайн Напьер.

– Только если… – Хлоя начинает говорить, но ее прерывают.

– В чем его вина? – Это Мадлен.

Мы с Хлоей обе подпрыгиваем, быстро берем себя в руки.

– Здравствуйте, – говорю я, вставая и подходя к ней.

Я протягиваю руку, и она пожимает ее. Я провожу Мадлен в комнату для переговоров, а Хлоя приветствует ее из-за моей спины. Я усаживаю Мадлен за стол.

– Это было огромным потрясением для нас всех, что Патрик у… – начинаю я.

– Ничего не говорите, – прерывает меня Мадлен. – Я этого не вынесу. Знаю, что о нем говорят, но со мной он был очень милым…

Теперь я смотрю на нее и вижу, что ее лицо еще бледнее, чем обычно, а глаза тоже красные. Ее, мои, Хлои – полка женщин Патрика, оплакивающих его уход. Или что-то вроде того.

– Знаю, это ужасно.

– И это правда было самоубийство?

– Так говорят, но, конечно, пока еще нет результатов следствия и отчета судмедэксперта, – говорю я.

– Я видела «Ивнинг стэндарт», но эти обвинения не могут быть правдой, да? – Ее голос дрожит, но есть в нем какая-то нотка, что-то почти незаметное, отчего мне не хочется продолжать дальше этот разговор.

– В данный момент я больше ничего не знаю, – говорю я.

– Но у вас же должно быть свое мнение на этот счет, – не отстает она.

– Правда нет, Мадлен. Я так же поражена этим, как и все, – отвечаю я.

Она открывает рот и закрывает его снова. С меня хватит ее вопросов.

– Нам нужно думать о вашем деле, – говорю я.

– Мне все равно. Какой смысл?

– Вы знаете, какой смысл. Подумайте, сколько сил Патрик в него вложил. Он бы не хотел, чтобы вы сдались, – нетерпеливо говорю я.

Если мы все можем продолжать жить, то почему для Мадлен это так сложно? Мы знали его дольше. И вряд ли она вообще его знала.

– Наверное, нет. Но без его поддержки, я не смогу через это пройти, – отвечает Мадлен, заламывая руки.

Честно говоря, она выглядит искренне расстроенной. Впервые ее одежда, джинсы и кремового цвета кофта, помята, а на воротнике виднеется пятно.

– Я буду там, как и Хлоя, – замечаю я.

– Она мне не нравится. Она не понимает, не работала над этим делом с самого начала. Патрик видел меня в тюрьме в худший момент моей жизни.

Меня пронзает вспышка гнева. Мне платят не так много, чтобы разбираться с подобным. У нее все еще тот же барристер и совершенно компетентный солиситор, пусть даже не он изначально занимался ее делом.

– Послушайте, Мадлен, я понимаю, что для вас это шок, но нам нужно быть прагматичными. Версию защиты нужно подать в конце этой недели. Я работала над вашим делом с самого начала. Смерть Патрика – это грустно, но в действительности никак не влияет на то, что будет с вами.

– Не могу поверить, что вы настолько бессердечны. Я думала, что вы-то точно поймете, – говорит она, явно намереваясь вытянуть как можно больше драмы из произошедшего.

Но тут Мадлен начинает плакать, тихо, но по-настоящему. Ее лицо искажается, а мой гнев исчезает, его заменяет стыд. Мне надо быть помягче.

– Простите, я просто пытаюсь тоже держаться. Это ужасное потрясение, – говорю я.

Мадлен выпрямляется, словно собираясь с силами:

– Мне тоже жаль, я ничем не помогаю. Не хочу тащить все это в суд, особенно Джеймса. Я сделаю все, чтобы защитить его, честно.

– Возможно, и не придется. Есть маленькая вероятность, что обвинение примет заявление о непреднамеренном убийстве. Вам также придется поговорить с их психиатром, но если он придет к тому же заключению, что и мы… А если и нет, отчет Джеймса не вызовет споров.

– Я не хочу, чтобы его вообще допрашивали, – говорит Мадлен. – Мы или кто-то другой. Мне не нравится мысль о том, что ему придется давать показания.

Я беру блокнот и начинаю листать его, пытаясь выиграть дополнительное время, чтобы обдумать свои следующие слова.

– Знаю, что он свидетель обвинения, но его показания помогут нам. Они в общем и цел ом подтверждают наличие домашнего насилия. И конечно, нападение Эдвина на него в тот последний день имеет большое значение. Так что…

– Мне это совершенно не нравится, – говорит Мадлен. – Это уничтожит Джеймса, ведь ему придется давать показания против матери. – Она качает головой – Я не могу так поступить, не хочу, чтобы ему пришлось это делать. Не хочу, чтобы ему пришлось лгать.

– Но он же говорит правду, разве нет? – спрашиваю я, ерзая на стуле.

Я не понимаю. Смотрю на нее пристально, и на мгновение она встречается со мной взглядом, прежде чем опустить глаза. Что-то меняется в ее лице.

– Мадлен, – говорю я.

Она делает глубокий вдох.

– Я не хочу, чтобы Джеймс давал показания. Мне нужно защитить его, – говорит она. – Наверное, лучше признать вину.

– Ладно, – отвечаю я. – Я понимаю это. Просто хочу, чтобы вы кое о чем подумали. Вы хотите защитить Джеймса, понимаю. Суд может пугать. Особенно ребенка. Но…

– Хватит, хватит! Я приняла решение! – Мадлен встает со стула с криками и, повернувшись спиной к комнате, смотрит в окно.

В комнату заходит Хлоя, но Мадлен никак на нее не реагирует.

В комнате повисает тишина, и я начинаю слышать шум на улице, сирены, гудки и гул самолета. Мадлен все еще смотрит в окно, поверх грязи на раме, на крыши и дворы внизу.

– Мне жаль, что вы расстроены, – говорю я, – но, учитывая, что мы работали над тем, чтобы подать заявление о невиновности в убийстве, и готовили защиту на этой основе, очень важно все обсудить детально. Мне нужно убедиться, что вы все понимаете.

Мадлен поворачивается ко мне. Ее лицо покраснело, и она приближается ко мне так быстро, что я вздрагиваю, решив, что она собирается меня ударить. Вместо этого она отступает назад и снова садится. Когда она наконец говорит, в ее голосе слышится столько же презрения, как и у Карла в воскресенье.

– Я все прекрасно понимаю, – говорит она. – Как и Патрик понимал. Но его здесь больше нет.

Я смотрю на Хлою. Она в таком же смятении, как и я.

– Патрик был единственным человеком, который мог держать все это дело под контролем. Без него надежды нет. Так что расскажите мне обо всех последствиях, и потом я признаю себя виновной, хорошо? – говорит Мадлен.

Я делаю, как она говорит, объясняю, что не смогу полностью смягчить приговор, если она признает вину, что раскаяние, о котором я могу заявить в суде от ее лица, не будет иметь большого значения, что мы не сможем использовать его в контексте жестокого обращения, как хотелось бы, потому что я буду ограничена в том, что могу сообщить суду. Я произношу все эти юридические формулировки по очереди, но мои мысли в другом месте. Я думаю о фразах, использованных ею, о желании защитить сына… роли Патрика в суде, его настоятельном решении рассказать мне, как дальше вести это дело, вместо того чтобы выбрать кого-то поопытнее. До меня уже практически доходит суть происходящего, но она все еще ускользает, а огромная часть меня не хочет знать, не хочет спрашивать. Я только хочу, чтобы Мадлен сказала, что понимает объяснение, данное ей, и подписала документы, подтверждая, что знает: если подтвердит свою вину, несмотря на защиту, наши руки будут связаны. Другая тактика защиты, к которой мы можем прибегнуть, скорее всего, поможет делу, но при этом она ужасно пугает.

Как мать, я надеюсь, что сама никогда не окажусь в подобной ситуации. Как мать, говорящая с другой матерью, знаю, что лучше всего так все и оставить и позволить Мадлен принести себя в жертву материнству. Но я ее барристер… и понимаю, что что-то здесь не так, я что-то упускаю, что-то ускользает от меня. Я перестаю говорить ей об ограниченных возможностях смягчения приговора и собираюсь с духом.

– От чего именно вы защищаете своего сына, Мадлен? – Она испуганно поднимает взгляд. – Вы правда просто хотите помешать ему давать показания или это нечто большее?

Хлоя стоит позади нее и кажется такой же испуганной. Она подняла руку, словно желая остановить меня. Тем не менее я настаиваю.

– Какова именно роль Патрика? Потому что сейчас все это не имеет смысла, и я хочу лучше понять, что мы тут делаем.

Лицо Мадлен застывает. В любой другой истории ярость в ее глазах могла бы мгновенно обратить меня в камень. Я смотрю на нее, встречаюсь с ней взглядом, отказываясь позволять ее гневу испугать меня. Я справлялась и с худшим: Карл, Патрик… все это. Я не отступлю перед своим клиентом, даже если меня обманывали все это время.

– Я задам еще один вопрос, и ответьте на него в последний раз. После этого мы продолжим так, как хотите вы. Прошу вас тщательно это обдумать, как и все последствия, – говорю я холодным голосом.

Мадлен смотрит на меня еще мгновение, а потом опускает глаза и кивает.

– Вы ударили ножом Эдвина, – спрашиваю я, – или Джеймс?

Молчание в комнате затягивается. Я снова слышу шум дороги и дыхание Хлои неподалёку, шуршание ботинок по полу и треск колготок, когда я кладу ногу на ногу, а потом снова выпрямляю их. Хлоя чешет руку, и этот звук мог бы сравниться с шумом мотоцикла внизу. Только Мадлен сидит неподвижно, такая тихая, что отсутствие звуков и движения заполняет всю комнату. Я поворачиваю голову, и в шее раздается треск, подобный выстрелу в ухо. Я отсчитываю удары сердца, один, два, три… но она все еще молчит. Мне хочется заговорить, но в то же время мне хочется проглотить произнесенные слова, забрать их и затолкать обратно в горло. Хлоя переминается с ноги на ногу, я слышу шелест ткани ее костюма, словно она отдирает липучки. Я задерживаю дыхание.

Я уже начинаю задыхаться в этой тишине, но тут Мадлен поднимает голову и снова смотрит на меня. Она встречается со мной взглядом, и в этот раз отвернуться приходится мне, мое тело наполняют жар и желание выйти из комнаты, убежать, притвориться, что никогда в жизни ее не видела. Она вздыхает, и я чувствую, как пульс учащается, а ногти врезаются в ладони.

– Да, – говорит она. – Да, Джеймс ударил ножом Эдвина. Своего отца. Эдвин бил меня слишком часто и сделал Джеймсу больно в последний раз. Сорвался Джеймс, а не я. И вы, как мать, как вы предлагаете мне теперь поступить? – Она шипит, но звук прорезает воздух подобно крику.

Одна трещина в тишине, и стена обрушается. Хлоя идет к столу и садится, а я сажусь поглубже на стуле и глубоко вздыхаю. Это я и ожидала услышать. Это единственное разумное объяснение.

– Я рассказала Патрику, – говорит Мадлен. – Рассказала ему, когда он пришел в полицейский участок. Он знал. Вот почему я отказывалась комментировать произошедшее. Мы пытались понять, что делать.

– Патрик был готов обмануть суд? – спрашивает Хлоя.

– Он смотрел на это не так. Знал, что мне нужна помощь.

Мы с Хлоей обмениваемся взглядами. Очевидно, что Патрик попал в большие неприятности, чем мы осознавали.

– Однако я не намерена так поступать, – говорю я, – теперь, когда вы это произнесли, слова нельзя забрать обратно. Так что придется рассмотреть все варианты.

– Давайте скажите мне. Но я знаю, что они все чертовски плохие, – замечает Мадлен.

На мгновение я потрясена – она редко ругается.

Я рассказываю ей все, пытаясь сосредоточиться:

– Вы можете признать свою вину, как я говорила раньше. Смягчить приговор особо не получится, и вам дадут пожизненный срок. Можете заявить о своей невиновности, и, хотя не можем предложить вам альтернативную стратегию защиты, мы можем заставить обвинение найти доказательства. Это значит, что они предоставят свои доказательства и попробуют добавить их в дело против вас. И мне будет позволено только указать на фактические ошибки. Я не смогу предложить им альтернативный сценарий или защитить вас. Поэтому если обвинение не сможет предоставить убедительные доказательства, возможно, но только возможно, все закончится оправданием. Или вы можете признать себя невиновной и пойти в суд на основе того, что мы только что обсуждали, вот только мы с Хлоей не сможем представлять вас. Или вы можете позволить нам использовать эти сведения, которые обоснуют вашу защиту, потому что это ваш сын совершил преступление, а не вы. Мы устроим перекрестный допрос. Возможно, суд присяжных вам не поверит, но это вас защитит.

Я говорю спокойно, излагаю мысли по порядку, радуясь, что могу действовать хоть немного профессионально даже в такой ситуации. Но все ужасы ситуации Мадлен все еще стоят перед моими глазами, вонзаются мне в грудь.

– Что бы вы сделали, Элисон? – спрашивает Мадлен. – Что бы вы сделали на моем месте?

Я качаю головой:

– Не знаю, мне жаль, но я не могу говорить вам, что делать. И я не знаю, как бы поступила сама.

– Хлоя? – спрашивает она, но Хлоя тоже качает головой.

Еще одно долгое мгновение Мадлен сидит в тишине, а потом говорит:

– Вы говорили о том, что можно признаться в непреднамеренном убийстве. Что это повлечет за собой?

Еще одна пауза. Хлоя смотрит на меня, а я на нее, это наш самый длинный разговор без слов.

– Вы скажете суду то, что говорили нам, что сказали психиатру. Но то, что вы рассказали сейчас, вы уже не должны говорить. – Мои подмышки потеют, в комнате слишком жарко, слишком душно.

– Если я так поступлю, вы будете меня представлять? – спрашивает Мадлен. – Даже хотя…

И я знаю, каков правильный ответ, знаю, какое профессиональное обязательство наложено на меня. Знаю, что если соглашусь с ней, то нарушу самое фундаментальное правило в кодексе барристеров. Не мне вмешиваться в правосудие таким образом. Но мысль о жестокости, страхе, гневе, разбитом сердце, о том, через что она прошла и через что прошел ее сын, обо всех тех мужчинах в истории, которым раз за разом сходило с рук такое дерьмо…

– Мы могли бы попробовать, – говорит Хлоя. – Посмо трим, примут ли они такое заявление без разбирательства. Но если нет, если хотите избежать риска и не позволить Джеймсу давать показания, то вам придется признаться в убийстве и принять последствия.

Знаю, Хлоя чувствует то же самое, что и я. По крайней мере, в этом мы солидарны.

– Это будет очень сложно, – говорю я. – Но мы попробуем со всем разобраться.

Вскоре после этого Мадлен уходит. Она кажется измученной, но в глазах нет напряжения. Она передала весь стресс мне и Хлое, полагая, что мы решим, как лучше представить все это дело в суде.

– Это кошмар, – говорю я Хлое.

– Да. И не говори. Иногда мне кажется, что это была сама сильная сторона Патрика.

– Какая?

– Понимание, какие вопросы лучше не задавать. Это старо как мир: никогда не задавай вопрос, ответ на который не знаешь.

– Или не хочешь знать, – говорю я.

– Именно.

Я убираю блокнот и ручку в сумку и встаю. Я тоже вымотана, особенно теперь, когда больше не думаю о деле Мадлен. Реальность моей ситуации снова накрывает меня.

Хлоя убирает бумаги в стопку и перевязывает их розовой лентой. Вдруг ее взгляд устремляется в пустоту. Она берет документы и кладет их на стопку на краю стола. Потом берет другую стопку и начинает просматривать ее, прежде чем отодвинуть ее в сторону с такой силой, что она и другая стопка падают на пол.

Хлоя берет выпускную фотографию Патрика с полки и показывает на него:

– Ты глянь на него, только глянь на него. У него все было хорошо, работа, практика, но этого было недостаточно. Ему нужно было флиртовать с женщинами, трахать их, проверять их границы. Он мог иметь все, но оказался еще одним чертовым насильником. – Она швыряет фотографию в противоположную стену, и та ударяется о стол, прежде чем упасть на разбросанные по полу бумаги.

Я в таком шоке от услышанного, так удивлена ее словами, что начинаю смеяться. Этот звук срывается с губ, прежде чем я успеваю остановить его. Я закрываю рот руками, но Хлоя все слышала.

– Нет, все в порядке. Смейся. Это чертовски смешно. Я солиситор, а ты барристер, и мы обе подходим к кульминации игры, но застряли с этим дерьмом… Он поставил нас в это положение, мы рискуем своей профессией, потому что он взял такое дело. Это так меня злит.

Хлоя обходит стол и начинает собирать документы, укладывая их в стопку. Потом поднимает фотографию. Я уже думаю, что она кинет ее в мусорную корзину, но она мгновение смотрит на нее, скривив губы, потом открывает ящик и засовывает ее туда.

Я все еще неподвижно стою у двери, не понимая, чем это закончится.

– Так… мм… что теперь? – спрашиваю я.

– Мы продолжим. У меня много клиентов, которым нужно сообщить, что их солиситор мертв, и нам нужно попытаться понять, как, черт возьми, вести защиту теперь, когда Мадлен открыла нам свой секрет.

– Будет очень сложно, – замечаю я. – Если бы…

Хлоя вздыхает.

– Ты поступила правильно, – говорит она. – В ее словах явно не было согласованности, и все бы развалилось в тот или иной момент. Нам нужна была правда, несмотря на то что мы не знаем, что с этим теперь делать. Особенно без Патрика, который мог бы с этим разобраться. Я переживаю из-за других дел – вдруг и там были скрытые договоренности?

– Я думала о том же, – говорю я. – Дел много.

Она пожимает плечами и кивает. Я тоже пожимаю плечами. Но, несмотря на это все, в воздухе повисает некое чувство братства, ощущение, что мы превращаемся в команду. У нас столько всего общего, столько совместных дел, мы не можем просто забыть об этом.

– Думаю, мы справимся, – говорю я. – Я считаю, что мы сможем со всем разобраться. Но если это сработает, если мы и правда вот так обманем суд… не уверена, что смогу и дальше работать барристером.

Хлоя размышляет над моими словами.

– Уверена, люди так постоянно поступают.

Я качаю головой:

– Я – нет. Мы относимся к этому серьезно, понимаешь. Это не клятва Гиппократа, но это важно. Если бы дело было не такое серьезное…Но если я решусь на такое, то не хочу продолжать работать барристером. Это взаимообмен, понимаешь?

Кажется, Хлоя вот-вот рассмеется.

– Как высокопарно, – отвечает она.

– Знаю, знаю. Но я серьезно. Хватит с меня нарушений обещаний. Я не знаю, что сделаю, но что-то придумаю. Я не могу просто врать в суде и вернуться туда на следующий день как ни в чем не бывало.

Улыбка медленно сползает с ее лица.

– Понимаю. Ты всегда могла бы стать солиситором.

Теперь наступает мой черед смеяться.

– Боже, ты такая практичная.

– Ага, но мне просто не нравится смотреть, как погибает талант. Мне понадобится помощь со всем этим. И если не хочешь идти в суд, я пойду. У меня есть право выступать в суде, я просто редко им пользуюсь. Или пошло все к черту, мы всегда можем отправить кого-то из конторы.

Я застываю, обдумывая эту идею. Анализируя ее. Обычные часы работы, офис в центре Лондона. Предсказуемость.

– Знаешь что, а это не такая уж плохая идея. Совсем неплохая.

Мы пожимаем друг другу руки, и она обнимает меня.

– Скоро все обсудим, – говорю я, собираясь уходить и таща за собой сумку на колесиках. – Скажи, что мне нужно сделать.

Глава 23

Я направляюсь в контору и на Кингсвей замечаю, что моя сумка плохо катится. Когда я тяну ее, она постоянно застревает, и это очень раздражает. Я отталкиваю людей в сторону и добираюсь до дверного прохода рядом с пабом. Здесь я переворачиваю сумку и смотрю на нее. Дело в одном колесике – к нему прицепился огромный кусок жвачки и попал в саму ось. Это серая, вязкая и отвратительная масса, к которой прилипли волосы и сигаретный пепел. Даже с собачьим дерьмом было бы проще – по крайней мере, я могла бы смыть его. Не знаю, что с этим делать. Помню, что жвачку с одежды снимают с помощью заморозки, но сумка на колесиках – другое дело. Она не такая уж новая, но в достаточно хорошем состоянии, за исключением этой детали. Я закрываю ее, бормоча проклятия под нос и иду в контору, сдавшись и взяв ее в руки, вместо того чтобы тащить за собой.

Как только я добираюсь до конторы, я иду в свой кабинет и ставлю сумку на пол. Открываю, листаю бумаги, перебираю их, что нужно было сделать недели назад. Там полный беспорядок. Я ношу кучу старых документов и судебных решений, пустые сигаретные пачки и даже обертку от сэндвича, к которой прилип листик салата. Я пропускаю бумаги через шредер для конфиденциальных документов, тыкаю в жвачку отверткой, которую нахожу в ящике стола. Жвачка не снимается, и я в раздражении бью по ней отверткой, пытаясь отломить кусок. Сначала я чувствую сопротивление, потом оно пропадает, и моя отвертка вылетает из руки. Колесико полностью соскакивает.

Я беру сумку и пытаюсь катить ее – она стоит неровно, но двигается нормально. Этого достаточно. Если что-то неидеально, не значит, что нужно его выкинуть. Я отставляю сумку в сторону, сажусь за стол и листаю документы, записи по делу Мадлен. Хлоя права, это полный бардак. Ее показания были несогласованными, встречи с ней – тяжелыми и слишком эмоциональными. Но как бы я поступила на ее месте? Я верю в то, что Эдвин издевался на ней, понимаю ее главное желание защитить Джеймса. Но этого может быть недостаточно. Джеймс, как ни посмотри, попал в переплет, и не важно, сядет ли его мать пожизненно как убийца его отца или он сам предстанет перед судом и будет разбираться с полицией, соцработниками и судом, пусть даже он еще ребенок. Ему же всего четырнадцать. Я представляю перекрестный допрос с ним, как я постоянно намекаю на то, что он заколол отца, и к горлу подступает желчь. Даже если ей повезет и сработает заявление о непреднамеренном убийстве, Мадлен все равно отправится в тюрьму, пусть и на более короткий срок. Тут хорошего конца быть не может.

Мадлен использовала словосочетание «как мать». Эта словосочетание ни к чему хорошему не приводит, обычно его используют, чтобы оправдать какое-то консервативное или репрессивное мышление. Я всегда старалась не думать о себе как о матери. Но теперь я осознанно пытаюсь поставить себя на это место. Мне бы хотелось думать, что на месте Мадлен я бы настаивала на своей версии, продолжала врать, рискнула бы сесть на всю жизнь. Тут я понимаю, что злюсь на Мадлен за то, что она плохо старалась защитить своего сына.

Я анализирую свою злость. Возможно, я думаю, что она потерпела неудачу, но как насчет того, что сделала я? Я терпела неудачу как мать день за днем, каждый месяц жизни Матильды, или, по крайней мере, так говорил Карл. И честно говоря, и я так считаю. Однако я точно знаю, что всегда любила ее, даже если не всегда была хорошей мамой. Но я могу измениться. Я уже начала чаще бывать с ней, готовить, забирать ее из школы, я уже не пью, чтобы спастись от жалости, которую я испытывала к себе. И пусть я много чего натворила, возможно, еще не поздно. Матильда точно любит меня, и я знаю, как люблю ее. Ее отсутствие постоянно терзает меня.

А как насчет Карла, его роли отца? Такой ли он хороший родитель, каким себя считает? То, что он выгнал меня, не в интересах Матильды. Просто он хочет ее только для себя. Вместо того чтобы забыть о его словах, я заставляю себя вспомнить все, что он мне сказал, все, что он делал, чтобы испортить мои отношения с Тилли. Он даже забрал у меня шанс подарить ей брата или сестру, протащил меня через боль осознания, что у нас не может быть другого ребенка. При этой мысли во мне вскипает гнев. Я вспоминаю одну из первых историй Мадлен о жестоком муже, как он скармливал ей таблетки, а она об этом не знала. То, что сделал Карл, не сильно отличается от этого. Мы обе позволили мужьям учить нас ненавидеть себя, нести на себе всю вину за провалы, хотя они сами тоже были виноваты.

Я не позволю Карлу выгнать меня. Я была дрянной матерью, но теперь все изменится. Я прослежу, чтобы Тилли получала всю любовь и заботу, которую заслуживает. Больше не будет конфликтов или молчаливых изнурительных войн. Я брошу ему вызов, буду драться за лучшее будущее своей дочери.

Я покидаю контору и бегу за автобусом, оставив сумку позади. Обычно по четвергам у Карла нет клиентов, так что, скорее всего, он будет дома. Пока Матильда в школе, мы сможем нормально поговорить и все решить. Автобус застревает в пробке на Эйнджел, и я выбегаю и несусь в метро. Теперь, когда я решила, что буду сражаться за Матильду, я снова живу, все волнения и нерешительность исчезли.

Я бегу по дороге от Арчуэй и добираюсь до нашего дома, моего дома. Я собираюсь открыть дверь ключом, но тут останавливаю себя. Правильно дать Карлу знать, что я здесь, так правильнее. Я решу все проблемы спокойно. Звоню в дверь и жду, когда он подойдет открывать. Несколько мгновений стоит тишина, и я снова звоню и тут слышу тяжелые шаги по лестнице. Он открывает дверь и молча смотрит на меня.

– Карл, я хочу с тобой поговорить. Ты не против? – спрашиваю я.

Молчание.

– Знаю, что ты злишься, но мы должны найти способ все решить. Я не позволю тебе так поступить.

Длинная пауза и тут он отвечает:

– Ты, верно, шутишь.

– Нет, не шучу. Возможно, я не твой идеал матери, но я могу быть достаточно хорошей. Матильда меня любит, ты это знаешь. – Мой голос становится все громче и громче. Карл показывает мне говорить тише, но я продолжаю: – Ты не можешь вот так от меня избавиться. Я не боролась, но теперь буду. Я не позволю тебе разрушить семью, нам нужно поговорить, подумать, что мы можем сделать.

Он оглядывается. Знаю, он вспоминает о соседях, о чем они подумают, если увидят, как я стою здесь и кричу на него с порога. Он явно собирается закрыть дверь, и я быстро засовываю ногу в щель.

– Если не хочешь ссориться на пороге, Карл, впусти меня. Потому что я никуда не уйду.

Я толкаю дверь плечом, но тут Карл отпускает ее и отходит назад. Я тяжело падаю на пол. Вместо того чтобы помочь мне подняться, он смотрит на меня с чистым презрением. В нем не осталось ничего от старого Карла. Я встаю, потирая плечо, и оказываюсь в коридоре. По крайней мере, я дома.

Карл смотрит на меня и говорит:

– Думаю, тебе лучше пройти сюда. – Он показывает на гостиную, словно я незнакомка, словно это не дом, в котором мы трахались и ссорились все эти годы.

Я следую за ним, проводя рукой по стене, вспоминая, какие на ощупь обои и штукатурка, вспоминаю вмятину, которую я сделала, пытаясь затащить в дом новый комод, как плохо покрасила перила. Карл указывает на диван перед телевизором, ничего не говоря, и, пока я сажусь, он выходит из комнаты и возвращается с ноутбуком, который подключает к телевизору.

– Хочешь чашку чаю? – спрашивает он. – Стакан воды, прежде чем мы начнем?

– Нет, спасибо, все хорошо.

– Уверена? Давай я принесу тебе воды.

Карл покидает комнату и возвращается со стаканом. Я беру его и делаю глоток. Включается экран телевизора.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Какое отношение это имеет к нашему разговору?

Когда он поворачивается ко мне, на его лице написана грусть.

– Я не хотел это делать, Элисон, но ты не оставила мне выбора. Как и с вазэктомией.

– Не хотел делать что? – спрашиваю я.

– Просто смотри, – отвечает он.

Я смотрю, но не понимаю, что вижу. Экран телевизора отражает то, что включено на его ноутбуке. Это Mac, все программы открыты, на заставке Матильда играет в саду. Но вот что происходит в окошке проигрывателя, я понять не могу.

– Карл, что это? – спрашиваю я, и голос сочится паникой.

– Да ладно, а ты как думаешь? Все ты отлично знаешь.

Он прав. Знаю, но не могу поверить. Это видео из коридора, по которому я только что прошла. Снято с первого этажа, словно камера установлена у подножия лестницы.

– Я промотаю на тот случай, если ты что-то упустила.

Я смотрю на Карла и вижу, что он ухмыляется.

– Почему бы тебе не описать, что мы смотрим? Я бы хотел услышать твое мнение.

– Я… нет. Ты знаешь, что мы смотрим, – наконец удается выдавить мне.

– Элисон, скажи мне, что мы смотрим. – В его голосе слышится такая злоба, что бороться с ней невозможно.

Он ставит видео на паузу и садится рядом со мной на диван. Потом берет меня за подбородок, пальцы вонзаются в кожу. Он снова несколько секунд проигрывает видео. Двое людей на экране приближаются друг к другу, целуются, расходятся.

– Кто это, Элисон? Скажи, на кого мы смотрим?

Его пальцы сжимаются, и мне трудно открыть рот, чтобы заговорить. Он делает мне больно.

– Это я. И это… это Патрик.

– Кто такой Патрик?

– Мой солиситор, – говорю я.

– Не очень-то он похож на юриста. Это тот, что только что умер?

– Да, но откуда ты знаешь?

– Позже поймешь. Жаль. Слышал, ходят слухи, что он насильник. Тебе что-нибудь об этом известно? – спрашивает Карл.

Я пытаюсь покачать головой, но он удерживает меня.

И снова говорит:

– Забавно, это было на первой странице «Ивнинг стэндарт». В любом случае говори мне, что происходит. Почему бы тебе не описать, что на тебе надето?

Мне не хочется больше смотреть на экран, но Карл не отпускает мою голову. Я смотрю на себя в стоп-кадре.

– Я в спортивных штанах и футболке, – говорю я.

– Не особо мы старались, да? Но все же легкий доступ обеспечен, как мы сейчас увидим. – Жестокость в его голосе выбивает из меня весь дух. Никогда не слышала, чтобы он раньше так разговаривал. – А что теперь происходит, Элисон? – Он снова включает видео.

– Патрик, Патрик… он рвет мою футболку.

– Ах да, очевидно. Почему бы тебе не сказать, что под ней?

Я пытаюсь повернуть голову, но его хватка не слабеет. Он кладет вторую руку на мою шею и сжимает. Мне и так уже было сложно дышать из-за паники и стресса, но теперь у меня вообще не получается сделать вдох. Я чувствую, как лицо краснеет, и я подношу руки к горлу, пытаясь отцепить его пальцы. Карл не шевелится еще несколько секунд, а потом отпускает мое горло.

– В следующий раз будет дольше, – говорит он. – Скажи мне, что под футболкой.

Я пытаюсь вдохнуть, говорить спокойно.

– Кажется, ты охрипла, – говорит он, – выпей. – И передает мне стакан воды.

Я делаю глоток.

– Давай попробуем снова, – замечает он. – Что под футболкой?

Бесполезно противиться.

– Ничего, – говорю я. – На мне ничего нет.

– Как удобно для твоего гостя-джентльмена. И что он теперь делает?

– Снимает мои спортивные штаны.

– Нет, не это. До этого. Давай уточним, что он делает с верхней частью твоего тела?

Мне хочется спрятать голову в себя, упасть под диван и лежать там в спокойствии все оставшееся время. Я пришла сражаться, а закончилось это кошмаром. Карл снова кладет руку на мое горло.

– Он играет с моей грудью, – говорю я.

– Правильно, – замечает Карл. – Хорошая девочка. В действительности это наводит на мысль.

Он толкает меня на диван и, не отпуская подбородок, протягивает руку, словно хочет поднять мою кофту.

Я смотрю на него, отчаянно пытаясь отыскать следы того Карла, которого я знала, но сейчас он словно бы другой человек. Снял маску, под которой оказался Синяя Борода.

Он отодвигается.

– Но если подумать… – говорит Карл. – Не очень-то и хочется. Я на всю жизнь насмотрелся.

Он снова усаживает меня, чтобы продолжить смотреть видео. Я сижу застыв, готовая описывать происходящее. Вот Патрик раздевает меня, поворачивает к стене и входит в меня сзади. Но Карл ничего не спрашивает. Когда все заканчивается, он отпускает меня и садится на подлокотник. Я потираю челюсть.

– Откуда это у тебя? – спрашиваю я.

– Это не важно, – отвечает он. – Но запись неплохая, согласна?

Я закрываю глаза, пытаясь забыть вид моей груди и задницы, руки Патрика на мне.

– Это было только раз, – говорю я.

Карл кивает, словно я высказала мнение о состоянии местного правительства. Он что-то ищет на ноутбуке.

– На пленке это точно один раз, – говорит он, – но все это намекает, что такое происходило намного чаще.

На телевизоре загорается экран, на котором высвечиваются записи звонков и текстовых сообщений от меня Патрику, от Патрика ко мне. Карл щелкает на одно из них и показывает мне полный текст: договоренность встретиться после суда.

– Из этого можно сделать заключение, как ты думаешь?

– Где… где ты все это нашел?

– А, ну, вообще-то мне очень повезло. Это произошло после того, как ты напилась и провела ночь в конторе. Помнишь?

Я киваю. Помню.

– Ты разбила тогда экран?

Я снова киваю.

– Люди в магазинах связи всегда готовы помочь, особенно обеспокоенному отцу, волнующемуся за свою дочку-подростка. Они показали, что мне нужно сделать с телефоном, чтобы отследить твое местоположение. Каждый звонок, каждое сообщение, каждое электронное письмо. Все.

Я роюсь в сумке и достаю телефон. Он выглядит совершенно нормально. Как и Карл выглядит совершенно нормально, снова нацепил маску. Я снимаю чехол и осматриваю заднюю сторону мобильника.

– Это айфон, – говорю я. – Нельзя взломать айфон.

– Видимо, все так и думают, – говорит Карл. – Но это возможно. Его можно взломать, шпионскую программу легко установить.

Я переворачиваю телефон в руках:

– Это незаконно, Карл. Это незаконно. Нельзя вот так взламывать чужие телефоны. Такие доказательства в суде не примут.

– Кто говорит о доказательствах? Я не собираюсь доводить дело до суда.

– А что ты тогда пытаешься сделать?

Мои руки так похолодели, что трудно держать телефон. Я опускаю его на кофейный столик и растираю ладони. Чувствую, как напряжено мое лицо.

– Если ты не отвалишь и не оставишь Матильду в покое, я разошлю это видео всем контактам в твоей адресной книжке, – говорит Карл. – Голые сиськи, лобковые волосы, твой наставник-солиситор, который сразу же берется за твою задницу, как только муж и ребенок уходят из дома. Думаю, это вызовет шумиху, да?

– Но это же шантаж. Ты шантажируешь меня, – гово рю я и тянусь за его ноутбуком, но он убирает его и, смеясь, держит над головой.

– Да, наверное, да. Но ты на самом деле собираешься пойти в полицию? У наших поступков есть последствия, ты же знаешь. Я могу уничтожить тебя, Элисон.

Я снова тянусь за ноутбуком, а потом осознаю бесполезность этих попыток. В итоге я откидываюсь назад на диван.

– Как давно ты знаешь? – спрашиваю я, сворачиваясь в калачик в углу.

– С тех пор, как взломал твой телефон, – отвечает Карл, и его будничный тон подчеркивает мое затруднительное положение больше, чем любой другой его поступок. – Вот тогда я обо всем и узнал. Но подозревал и раньше. Конечно, я знаю теперь, когда все началось. У тебя был один особенно скучный разговор по этому поводу. – Он ищет в записях звонков. Я смотрю, как движется стрелочка мышки по списку на экране. – Ах да, вот.

Он дважды щелкает на дату, и комнату наполняют наши с Патриком голоса. Я прижимаю руки к ушам, а Карл смеется.

– Так и думал, что ты не сможешь посмотреть правде в глаза, – замечает он.

Я продолжаю качать головой, желая избавиться от всего этого.

– Ты не станешь это делать… знаю, что не станешь. Я ее мама, – говорю я.

– Я раздумывал над этим и, честно говоря, решил, что это не важно. Для тебя это было не важно. Она переживет эту неприятность. Это навредит ей меньше, чем твое присутствие в ее жизни.

– Не понимаю, как ты можешь так со мной поступить, – говорю я. – Мы же когда-то любили друг друга.

– Любили, но больше нет. Ты это ясно дала понять. А я считаю тебя вредоносным, токсичным человеком, Элисон. Совершенно эгоистичным, нарциссом. Матильде нужно убрать тебя из своей жизни, и я сделаю все возможное, чтобы так и произошло.

Потрясение начинает сходить на нет. Если я протру глаза, это все не исчезнет. Знаю, что разозлила Карла, но я понятия не имела, насколько он меня ненавидит, до этого момента. Я смотрю на экран, показывающий все мои звонки Патрику, все мои сообщения, и за среди этого ужаса осознаю всю правду.

– Почему ты не сказал об этом в воскресенье? – спрашиваю я. – Почему молчал?

– Я думал, что мне не понадобится ничего делать. Считал, что ты поняла, насколько ты плохая мать. Ты потеряла Матильду. Я надеялся, что тогда ты все осознаешь.

– Возможно, я и потеряла Матильду, – говорю я, вставая. – Но именно ко мне она подбежала первой. Я ей всегда буду нужна. Может, я и нехорошая мать, но она любит меня. Ты не можешь забрать меня у нее.

– Это к лучшему, Элисон. Это к лучшему.

Он отключает провод, который соединяет телевизор с ноутбуком. Я собираюсь снова кинуться к ноутбуку, но Карл замечает мой взгляд и смеется:

– Все скопировано и готово к отправке. Не важно, заберешь ли ты ноутбук, ты не сможешь удалить файлы. Если что-то произойдет, то доказательства разойдутся по всему миру. Будут отправлены всем, с кем ты встречалась хоть раз в жизни. И во всем этом виновата будешь ты.

– Карл, пожалуйста… – говорю я, но уже слишком поздно: он выходит из гостиной, держа ноутбук под мышкой.

– Мне сейчас нужно забрать Матильду из школы, – бросает он. – Мне бы хотелось, чтобы ты ушла, пожалуйста.

Я смотрю на него, но в его глазах ничего нет, только отражается свет из окна над дверью. Там ничего нет, ни намека на любовь или привязанность, или что-то другое, что было раньше между нами. Я бреду обратно к двери, открываю ее и выхожу. На улице светло, намного светлее, чем дома, мои глаза жжет, и они слезятся.

Я выхожу за ворота, а Карл что-то кричит мне насчет ключей, но я поворачиваюсь и бегу. Туфли стучат по тротуару, а утомительно-тяжелый воздух словно застревает во рту и в горле. Мимо проезжает такси, и я его останавливаю, прошу отвезти меня в Ковент-Гарден. Я устраиваюсь на заднем сиденье, надеюсь, что Карл не последует за мной. Беспрепятственно добираюсь в отель.

Войдя в комнату, я машинально проверяю телефон, но мысль о том, что Карл следит за мной, останавливает меня. Я отключаю телефон и засовываю его под груду одежды. Все события дня наконец дошли до меня, и я могу думать лишь о том, как устала, как вымоталась, что единственное, на что я способна сейчас, это забраться под одеяло и спрятаться от всех. Остановившись, чтобы снять туфли, я залезаю под одеяло, и сон приходит быстро, освобождая меня от ужасов дня.

Глава 24

Я просыпаюсь медленно, голова тяжелая. Через жалюзи пробивается свет, а на улице шумно. Я тянусь за своим телефоном и, когда его рядом не оказывается, вспоминаю все. Воспоминания накатывают на меня. Мне хочется снова накрыться с головой одеялом и заснуть, но это ничего не решит. Я нахожу свои часы и поражаюсь, увидев, какой поздний уже час, почти девять. Я поднимаюсь с постели и принимаю душ, стою под водой, пытаясь понять, что же произошло вчера.

Никогда бы не подумала, что Карл способен так со мной обращаться, но знаю: теперь, когда он за это взялся, он доведет дело до конца. Я видела в его глазах эту решимость и раньше: когда он стоял перед собакой, которая угрожала трехлетней Матильде в парке, когда ко мне приставала компания подростков в метро много лет назад. Тогда он и с места не сдвинулся и не сдвинется и сейчас. Но вот шпионская программа. Это нечестно, пусть даже он утверждает, что его оправданием является любовь к Матильде. Пусть даже у меня была интрижка. Я выхожу из душа, вытираюсь и надеваю джинсы.

В голове крутится видео, которое Карл включил для меня вчера. Я пытаюсь лучше проанализировать его, понять, как он это сделал. Должно быть, он установил скрытую камеру где-то в коридоре. Я пытаюсь понять, с какого угла велась съемка. Снималось явно снизу, где-то с нижней части лестницы, наверное. Я оглядываю номер в отеле. Камера может быть где угодно, и может быть не одна. В голове гремит.

Собравшись, я иду по Ковент-Гарден в Эппл Стор. Я завернула телефон в носок, не зная, может ли приложение Карла пробраться и в камеру. У него каким-то образом есть запись из коридора в доме, хотя сейчас не могу понять, как он все это заснял. Я иду в магазин, проталкиваюсь через толпу иностранных студентов и ищу кого-нибудь в футболке Эппл. Ко мне подходит женщина лет двадцати с лишним. В ее правом ухе три сережки, а в левом – пять. Их подсчет успокаивает меня, и, когда она спрашивает, может ли чем-то помочь, я готова ответить, надеясь, что не покажусь сумасшедшей.

– Мне кажется, что кто-то установил программу слежения на мой телефон, – говорю я, протягиваю ей носок.

– Почему вы так думаете? С вашим телефоном какие-то проблемы? – спрашивает она, не притрагиваясь к носку.

Я понимаю, что это выглядит немного странно, и вытаскиваю телефон из носка. Женщина берет мобильник и смотрит на него.

– Есть ли способ узнать, делали ли с ним что-нибудь? – спрашиваю я.

– Какого-то определенного нет, – отвечает она. – И на мой взгляд, с ним все хорошо.

– Он сказал что-то о взломе и установке шпионской программы.

– Кто? – спрашивает продавщица, одаривая меня и телефон более пристальным взглядом.

– Просто кто-то. В любом случае вы можете что-то сделать?

– Я этим не занимаюсь, – говорит она. – Но, если вы можете подождать, ребята из технической поддержки помогут вам. Я могу записать вас.

– У меня нет времени на записи.

Она снова смотрит на телефон:

– Знаете, я немного читала о таком. Не могу гарантировать, что это исправит проблему, но, если вы вернете фабричные настройки, телефон может очиститься.

– Вы мне поможете?

Она кивает и показывает на стул. Сама что-то делает в телефоне и отдает его мне – пустым, каким он был при покупке.

– Знаете, как все установить? – спрашивает она, и я киваю.

– Тут есть ноутбук, которым я могу воспользоваться? – спрашиваю я, и она снимает блокировку с одного из них.

– Можете использовать этот. На вашем месте я бы поменяла пароли. Все. Особенно для телефона.

– Именно этим я и займусь.

Паролем была дата нашей свадьбы. Неудивительно, что Карл смог так легко взломать его.

Пока на мой телефон грузятся приложения, я захожу в аккаунт электронной почты и меняю пароль. Сделав это, я звоню своему провайдеру мобильной связи и спрашиваю, можно ли изменить и мой номер. Пока я жду ответ, приходит сообщение. Я включаю сообщение:

«Ты можешь отключить меня, но это ничего не меняет. У меня все равно есть видео».

Он не подписывается, но этого и не нужно. Я смотрю на сообщение, и что-то щелкает в голове. Я понимаю, что́ должна была осознать еще прошлой ночью, если бы не была так потрясена и вымотана. Думаю об этом и посылаю ответ:

«Это был ты?»

Он вскоре отвечает:

«Ты про что?»

Я уже знаю ответ, но хочу увидеть его.

«Это ты отправлял те анонимные сообщения. Почему?»

Я нажимаю отправить, и одновременно мне приходится говорить с оператором насчет номера. Я говорю ей не волноваться, что все в порядке. Теперь я знаю, кто был виноват. Карл присылает ответ:

«Ты это заслужила».

Я благодарю сотрудницу Эппл Стор и ухожу. Подумываю заблокировать номер Карла, но зачем? Вред уже нанесен.

Я бреду по Ковент-Гарден, мимо ночного клуба Свиш, мимо переулка, где много недель назад вляпалась в дерьмо. Пересекаю Кингсвей. Все вокруг меня оделись для работы, несут портфели и одноразовые кофейные стаканчики. Машины застряли в пробке, тянущейся до самого Олдвича, и я прохожу между автобусами. Вот Холборн, где Патрик решил расстаться с жизнью. Понимаю ли я, что он чувствовал? Надеюсь, что не узнаю об этом. Я потеряла Карла и Патрика, и моя репутация висит на волоске, однако мысли о Матильде заставляют меня продолжать идти вперед.

Теперь я в Линкольнс-Инн-Филдс, зелень заглушает шум машин. Я иду в кафе и покупаю себе кофе. Сажусь на террасе. Холодно, но небо ясное, а мне нужны тишина и покой. Я смотрю на крыши Линкольнс-Инн[23] и вспоминаю, как ужинала здесь, свечи и порт, часовню, где проповедовал Джон Донн. Тут Карл впервые увидел мое лицо, а я его, наши сердца были простыми и верными друг другу, или так я думала. Но теперь эти отражения искажены, как в кривых зеркалах на ярмарке. Я начинаю гуглить семейное право и условия опекунства, но останавливаюсь и кладу телефон на стол. Знаю, что Карл не прав по закону, что ни один судья не помешает мне разделить опекунство над Матильдой, но я также понимаю, что он выполнит свою угрозу, как только я начну спорить. Я провожу рукой по лицу. Голова раскалывается от всех этих противоречивых мыслей.

– Элисон.

Звук моего имени привлекает мое внимание. Я оглядываюсь.

– Элисон.

Мгновение я не вижу, кто это. Ветер задувает волосы на глаза, сбивая меня с толку.

Она выходит вперед и берет меня за руку. Я убираю волосы с лица и вижу, что это Кэролайн Напьер. На мгновение у моих ног разверзается бездна, и я падаю за край. Потом восстанавливаю равновесие. Она не знает, что́ я знаю. Все в порядке.

– Кэролайн, привет. Прости, задумалась.

– Я увидела тебя и собиралась уйти, но решила, что нужно поговорить.

Я присматриваюсь к ней. Она выглядит плохо, волосы грязные, кожа покрыта пятнами на подбородке. Я словно бы смотрюсь в зеркало.

– Все в порядке? – спрашиваю, надеясь, что мой голос звучит профессионально, отстраненно, а не так, как мне кажется.

– Все в порядке, – начинает она, но замолкает. – Нет, не в порядке. Совсем нет. Не против, если я присоединюсь?

Мне хочется сказать «нет», но не могу заставить себя это сделать.

– Конечно, – говорю я. – Я как раз пью кофе.

Кэролайн садится напротив меня. Шарф плотно обмотан вокруг шеи, на руках митенки. Она проводит пальцем вдоль пролитой на столе воды.

– Ты, наверное, гадаешь, почему я хочу с тобой поговорить, – замечает она.

– Ну да, наверное.

Я осматриваю сад, сосредоточиваюсь на маленьком мальчике с шариком в руках, отчаянно пытаясь смотреть на что-либо, кроме нее.

– Видишь ли, Элисон… Боже, трудно это говорить… Дело в том, что я знаю. И знаю, что ты знаешь. Он должен был рассказать тебе.

Бездна зияет перед мной, но я смотрю ей прямо в глаза.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. – Но моими словами можно было бы колоть лед.

– Да ладно тебе, это уже в прошлом. Думаю, Патрик позаботился об этом, когда бросился под поезд.

Я вздрагиваю, не могу удержаться.

– Что он сказал тебе? – спрашиваю я. Нет смысла отрицать.

– Что у вас был роман. Что отношения с тобой были самыми значимыми в его жизни. – Она качает головой, словно пораженная этими словами. – Он был очень одиноким, наверное, в тот момент я не поняла. Была слишком пьяна…

– Боже… – говорю я.

– Наверное, он сказал тебе, что не делал этого, что все было не так?

Я ничего не говорю, но наклоняю голову, подтверждая ее слова.

– Это все правда. Но я не знала, что это так плохо повлияет на Патрика, – говорит она. – Если бы я знала…

– Ты бы все равно сдала его полиции?

Она смотрит на руки и теребит митенки. У нее на пальце обручальное кольцо, простое серебряное кольцо.

– Да, наверное, сдала бы, – говорит она, – то есть можно было по-разному рассматривать произошедшее. Но мне казалось правильным рассказать полиции, и я обговорила это с психотерапевтом, и он ясно дал мне понять, что если я считаю это изнасилованием, то так оно и есть. У наших поступков есть последствия – Патрик знал, что я уязвима из-за проблем с мужем.

Я показываю на ее руку:

– У тебя обручальное кольцо.

– Мой муж очень заботливый. Теперь он видит, какой вред нанес. Мои поступки, пьянство, необычное поведение – все это было криком о помощи. Он переживает из-за того, что случилось со мной, и потому вернулся ко мне, – говорит она.

– Так вы больше не разводитесь?

– Не знаю. Но мы вместе пойдем к психологу.

– Хорошо, это хорошо, – говорю я. Не знаю, стоит ли спрашивать, но не могу удержаться. Делаю глубокий вздох. – Хочешь поговорить о том, что произошло с Патриком?

Она опускает голову.

– Во многом это была и моя вина, – говорит Кэролайн. – Я напилась. Никто не заставлял меня пить вино, никто не заставлял идти в сад. Я хотела поцеловать его, хотела большего. А потом вдруг нет. А он не останавливался. Он тоже был пьян. Но я сказала «нет», а он не слышал, поэтому у меня не было выбора, мне пришлось сказать «да».

Я тянусь к ее руке, и через мгновение она берет ее. Ее пальцы холодны.

Она продолжает:

– И потом нас арестовали. Это был самый унизительный момент в моей жизни… нас утащили в полицейский участок. Я поспала и, проснувшись, поняла, что́ должна сделать. И тогда я заявила об изнасиловании…

Холод ее руки передается и мне, и я мягко отстраняюсь.

– Я собралась отказаться от своих слов почти сразу же, как только произнесла их. Но потом пошла к психотерапевту. Я не была уверена, что поступила правильно, но он помог мне почувствовать себя лучше. Я собиралась отозвать заявление, но он помог мне понять, что я права. Если я считаю это изнасилованием, так оно и есть. У наших поступков есть последствия. Знаю, я повторяю эту фразу, но это любимая фраза моего психотерапевта, и я думаю, неплохо помнить об этом.

Холодок из ладоней распространяется по рукам и по телу. Ноги приросли к земле, в ушах звенит. Чувствую, что что-то упускаю в ее словах.

– Звучит ужасно, – говорю я и думаю о том, что Патрик говорил мне об анонимности, но не хочу произносить эти слова. Так нечестно. Возможно, что-то в этом есть, но мне кажется, она говорит правду.

– Так и было. На самом деле. А потом я узнала, что Патрик покончил с собой. Но, кажется, другая девушка дала показания. И все попало в газеты. Его карьера была окончена. – Она прикрывает рот ладонью, а ее плечи опускаются.

Я сижу не двигаясь, засунув руки в карманы. И не говорю ничего.

– О, прости, Элисон. Тебе не обязательно слушать все это. – Она всматривается в меня. – Но ты тоже выглядишь не очень. Должно быть тебе тяжело.

Возможно, она врет, но я точно знаю, каким был Патрик. И не сомневаюсь ни на секунду, что Алексия говорила правду. Он всегда балансировал на краю того, что приемлемо, даже со мной. Действительно, размытые границы. Я выдыхаю.

– Да, это так. Но я согласна с твоим терапевтом – ты поступила правильно. У наших поступков есть последствия. – И, произнося эти слова, я понимаю, что упустила.

Я знаю эту фразу. Я слышала ее только вчера. В голове все кружится, а Кэролайн продолжает говорить:

– Я не разведусь, говорю тебе, если это возможно. Я не готова со всем этим разбираться.

– А у меня может не быть выбора, – говорю я. – Мой брак просто разваливается.

– Мне жаль, – сочувствует она.

И тут до меня доходит.

– Знаешь что, мне бы не помешал психотерапевт. Возможно, это именно то, что нужно мне, нам. Как зовут твоего? Кажется, он неплох.

– У меня есть визитка, – говорит она. Достает сумочку, роется в ней и вытаскивает кошелек. Найдя визитку, протягивает ее мне. – Он хорош, уверена, он поможет тебе.

– Спасибо, – благодарю я. Беру карточку и прячу в карман пальто, даже не прочитав. – Я обязательно над этим подумаю.

Кэролайн смотрит на телефон.

– Мне пора. Нужно спешить в Саутворк, – говорит она. – Может, еще встретимся? Пообедаем вместе?

Я киваю и соглашаюсь. Может, мы даже так и сделаем, хотя я сомневаюсь. Она разок касается моего плеча и уходит, а я прислушиваюсь к ее шагам.

Я еще некоторое время сижу за столиком, прежде чем вернуться в офис. Я мечусь между подозрением и уверенностью. Ответ написан на маленькой визитке в кармане. Мне хочется проигнорировать ее, притвориться, что все нормально, но я не уверена, что смогу и дальше вести себя как ни в чем не бывало. Оказавшись в комнате, я сажусь за стол и делаю глубокие вдохи.

Я потеряю дочь. Во многих отношениях я уже потеряла ее. Если не наберусь храбрости. Знаю, что я плохо поступила с Карлом, но и он поступил со мной ужасно: лгал мне, шпионил за мной и дразнил меня под защитой анонимности. Неужели я хочу, чтобы такой человек воспитывал мою дочь? Возможно, я могла бы забрать ее из школы и сбежать вместе с ней? Если мы отправимся на север Шотландии, на один из островов, он никогда не найдет ее. Мы могли бы отправиться в Новую Зеландию или Австралию – я уже и раньше подумывала об этом. Будучи барристером, я могу получить разрешение эмигрировать. Но он меня остановит. У него есть чем мне пригрозить.

Еще один глубокий вдох, и время пришло. Я достаю визитку и читаю ее. Перечитываю. Кладу на стол параллельно краю. Кладу ладони по ее сторонам, сжимаю их в кулаки так, что белеют костяшки. Пришло время бороться.

Глава 25

Слова танцуют перед моими глазами.

Карл Бейли – психотерапевт

Семейные отношения / сексуальная зависимость

Он был психотерапевтом Кэролайн. Он был психотерапевтом Кэролайн Напьер, и, по ее собственным словам, именно он поддержал обвинения против Патрика. Когда она рассказала ему о том, что произошло, он уже точно знал, кто такой Патрик, и, вместе того чтобы быть объективным, вместо того чтобы отказаться консультировать ее из-за конфликта интересов, он дал ей свой совет. Он радостно поддержал ее обвинение в изнасиловании, несомненно, руководствуясь своими собственными причинами не любить Патрика, а не желанием поддержать клиента. По мне пробегает холодок, когда я осознаю, как много Карл знает, как далеко простирается его власть.

Я хватаю сломанную сумку на колесиках, стоящую у стены, и бросаю ее на пол. Открываю и смотрю на швы, в поисках дыр или порванных мест, любых проделанных отверстий. В панике я переворачиваю ее и осматриваю снаружи. Вот оно – то, что я ищу. Дырочка в верхней части, достаточно маленькая, чтобы не обратить на нее внимания, но достаточно большая для его целей. Я снова кладу сумку на широкую часть и разрываю шов, раздвигаю края обеими руками. Вот она, маленькая и черная. Красная точка света. Камера. Миниатюрная камера, объектив которой торчит из дырки в сумке. Я достаю устройство из специальной ниши, сделанной для него, и бегу вон из кабинета.

Я выбегаю из конторы, пробираюсь мимо Роберта, захлопываю дверь перед лицом Марка. Я расталкиваю пешеходов и несусь к автобусу. Кто-то кричит на меня, но я игнорирую их. Автобуса нет, но есть такси.

– В Арчуэй, пожалуйста, – говорю я, и водитель нажимает на газ.

Я прижимаю ноги к полу, словно бы пытаясь ускорить такси.

Мне уже не важно, что у Карла на меня есть. Какие-то грязные фотографии, видео? И что? Так, черт побери, что? Патрик был моим наставником-солиситором, не оппонентом. Мы оба взрослые люди. По всему миру миллениалы показывают свое тело в соцсетях – и я смогу с этим справиться. Я не позволю Карлу воспитывать мою дочь. Я трудный человек, помешанный на себе. Я врала, изменяла и курила часы наполет, которые могла бы проводить с дочкой, играя с ней, читая ей. Быть ей мамой. Но я не извращенка. Это ненормально: знать о моем романе все это время и ничего не говорить, шпионить за мной и воспользоваться такой возможностью, чтобы отомстить мужчине, трахающему его жену.

Карл, наверное, испытал чистую радость, когда Кэролайн рассказала ему о случившемся. Он, наверное, наклонился вперед, такой заботливый и готовый помочь, и спросил: «Как его зовут? Да, ужасная ситуация. Точно изнасилование. Точно». В душе он бы смеялся до колик, думая о нанесенном вреде. И не то чтобы он был совсем не прав, помогая в такой ситуации. Он не знал, что кто-то еще выдвинет обвинение, но ему было все равно.

Карл не был рукой правосудия, он просто пакостил, тянул за веревочки моей жизни из-за кулис.

Мы встаем в пробку в Хайбери-Корнер, и я пытаюсь взять под контроль свое нетерпение. Карл не знает, что я приеду. Его там может не быть. Но если его там нет, я буду сидеть и ждать, а когда он приедет, я скажу ему отослать письма. Скажу, что остаюсь дома, и он не может меня вышвырнуть, что я буду мамой Матильды, и он не сможет меня остановить. Я пообещаю сообщить о нем его начальникам, потому что он действует нечестно и не сообщил о конфликте интересов, я расскажу полиции о его шантаже, о том, что он незаконно установил шпионскую программу на мой телефон и снимал меня в моем доме без разрешения. Он спрятал камеру в моей сумке на колесиках. В моей чертовой сумке на колесиках, предмете, который, как он знал, я всегда ношу с собой. И одному только Богу известно, сколько камер он расставил по дому.

Такси подъезжает к моему дому, и я сую водителю деньги через окно, благодарю его и спешу прочь. Он что-то кричит, но я машу рукой и пытаюсь засунуть ключ в замок парадной двери. Кажется, она не открывается. Все в порядке, в порядке. Не позволю этому сбить меня с пути, буду сидеть здесь на пороге и ждать, когда он вернется домой из школы вместе с Матильдой, и тогда я обниму ее, пройду мимо него в дом и откажусь когда-либо покидать ее снова. Но все в порядке, ключ входит в замок и проворачивается. Дверь открывается. Я захожу и захлопываю ее за собой.

Я внутри. Слышу тяжелый стук, но он тут же затихает. В воздухе висит сильный запах сигарет. Из гостиной играет музыка.

Я заглядываю за дверь, но не вижу Карла.

Занавески задернуты, а в комнате темно. Единственный источник света – экран телевизора, подключенный к ноутбуку Карла. Я смутно вижу его на кофейном столике. Мои глаза привыкают к темноте, к экрану. Я приглядываюсь, пытаясь понять, на что смотрю.

Женщина на экране кажется мертвой. Мужчина сдвигает ее в одну сторону, потом в другую, кладет на живот на кровать. Камера приближается сзади, и ее тело наполняет экран. Она почти голая, в бюстгальтере и подвязках. Трусов нет. Фоном играет музыка, ритмичный бит, к которому мужчина присоединяется, хлопая ее по голому заду в такт мелодии, сначала мягко, потом жестче. Он смеется. Я знаю этот смех. Это Карл.

Его рука появляется перед камерой, пальцы расставлены. Он входит внутрь, камера приближает изображение.

Я сжимаю челюсти. Перед глазами проносятся картинки, быстро, словно кровь в ушах. Я закрываю лицо руками, а потом заставляю себя убрать их. Я должна это видеть.

Удовлетворенный, Карл поднимает женщину с кровати и кладет ее руки себе на плечи. Он начинает танцевать, двигая ее из стороны в сторону, ее голова мотыляется. Она мертва, а он поет «бада-бада-бада-ба-бада, бада-бада-бада-ба-бада»…

Я не могу оторвать от него взгляд.

Песня заканчивается, и он кладет ее назад с широко разведенными ногами, голова свешивается с кровати. Она мертва. Должно быть, мертва.

Но она не может быть мертва, потому что это я, только это не могу быть я, потому что я здесь, я не на экране, и я не могла быть там, потому что то, что он делал, я никогда не позволила бы ему. И это отельный номер в Брайтоне, но я ничего из этого не помню, и почему я даже не могу пошевелиться, не говоря уж о том, чтобы закричать так, как кричу сейчас? Вцепиться ногтями ему в лицо, прежде чем обхватить себя руками и качаться, качаться, пока я снова не стану собой, в безопасности, по крайней мере в своем теле, хотя мой разум мечется.

Музыка громкая. Она раздается из колонки, а не из видео. Слишком громкая, это невыносимо. Я прохожу дальше в комнату, чтобы отключить ее, собираюсь с силами. И тут вижу его.

Карл.

Он там.

Я делаю вдох, выдох, вдох, успокаивая себя. Я не мертва, я жива. И я свидетель. Я свидетель того, что он сделал со мной, с той обмякшей куклой на экране, которой он манипулирует, как марионеткой.

Я включаю свет. И понимаю, что все пошло не так. Хотя он много раз делал это раньше, и ему сходило это с рук, теперь все не так.

Теперь он сам как марионетка, полуголый, свисает с дивана. Голова повернута под гротескным углом и покачивается в петле, верёвка привязана к книжному шкафу. Его рот перекошен, что-то торчит из него. Я подхожу на шаг ближе. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. Еле заметное движение – единственный признак, что он еще жив. Он держится руками за кофейный столик, словно пытаясь найти опору, но тот недостаточно близко, чтобы остановить процесс удушения.

Я не мертва, думаю я. Я жива и снова все контролирую. Больше никаких кукловодов.

Он стонет, это звук отчаяния. Я снова смотрю на экран.

Если он оторвет от меня взгляд, хотя бы на мгновение…

Я хватаюсь за кофейный столик и отодвигаю подальше от Карла. Он снова тянется к столику, но теряет силу. Падает в петлю, и сила тяжести побеждает. Я чувствую запах дыма сигарет, пепельница лежит, опрокинутая на полу, а окурки и пепел разбросаны по всему ковру. Все это перебивает аромат цитруса. На кофейном столике я вижу дольки красного апельсина, кусочек которого он положил в рот.

Видеоролик крутится без остановки, это его трофей. Я думаю о том, сколько раз подобное могло происходить, обо всех тех ночах, когда я считала, что вырубилась из-за алкоголя.

Теперь в комнате начинает вонять дерьмом. Лицо Карла из фиолетового стало синим.

Проходит время. Я сажусь на корточки и жду. Уже скоро. Потом я позвоню в «скорую помощь» и полицию.

Нужно всего лишь еще одно мгновение.

Пять месяцев спустя

– Прошлой ночью мне снился папа, – говорит Матильда за завтраком.

– Да? – спрашиваю я. – И что тебе снилось?

– Это был хороший сон, – говорит она. – Мы гуляли по пляжу и строили замок из песка, а он сказал, что ему придется уйти, но он скоро вернется.

Я обхожу стол и обнимаю ее. Матильда поворачивается и обнимает меня в ответ.

– Я скучаю по нему, – говорит она приглушенным голосом. – Если бы я могла увидеть его вживую.

– Знаю, милая, знаю.

Я еще некоторое время обнимаю ее, пока она не начинает шевелиться. Потом снова берется за завтрак. Они сказали мне, что так и будет, вспышки горя, потом нормальная привычная жизнь. Я рядом с ней почти каждое мгновение дня, когда она не в школе, и она справляется.

Мы вместе идем в школу.

– Сегодня ты возвращаешься домой вместе с Сальмой, – говорю я. – А я заберу тебя в шесть. Хорошо?

– Мне нравится гостить у Сальмы, – замечает Матильда. – Мне нравятся ее кошки. Мы можем завести кошку?

Я почти машинально говорю: «Нет». Так мы всегда отвечали ей раньше. Но потом я вспоминаю: это Карл был против кошек. Я останавливаюсь и приседаю рядом с Тилли:

– Я думаю, это было бы мило. Давай я немного подумаю и поищу варианты. Может, нам стоит взять двух кошек, чтобы они составляли друг другу компанию?

Матильда вспыхивает от радости и обнимает меня:

– Правда?

– Да, правда. Думаю, мы можем обеспечить нескольким кошкам счастливый дом.

Оставив Тилли в школе, я иду в Холборн. Хлоя уже в офисе, разбирает документы.

– Все готово? – спрашивает она.

– Все готово. И я серьезно, я в последний раз открою рот в суде.

– Да-да, знаю. Ты уже мне об этом говорила.

– Но я серьезно. Больше я это делать не буду, – твердо заявляю я.

Мы встречаемся взглядами, и, признавая поражение, она смеется:

– Все в порядке. Ты в любом случае нужна мне только для бумажной работы.

Знаю, для нее это не проблема. Ей нравится быть адвокатом высшей судебной инстанции, а я более чем рада вернуться в офис и разбираться с делами оттуда. Я много работаю из дома – это просто подарок небес. Я могу быть рядом с Тилли и платить за крышу над нашей головой, но не более того.

– С тебя падает костюм, – говорит Хлоя.

Я тяну за резинку на юбке. Это правда. Я скинула почти двенадцать килограммов с тех пор, как нашла Карла. С тех пор, как позволила Карлу умереть… Он преследовал меня во сне, не давал есть. Ночь за ночью я сидела рядом с Матильдой, смотрела, как она спит, и проигрывала в голове два последних года, гадая, что можно было сделать по-другому, чтобы и конец был другим. Столько раз я задавалась вопросом, могла ли я знать, когда я что-то упустила. Я никогда не замечала в Карле эту темную сторону, пока не стало слишком поздно. Я так и не узнаю, как долго она там скрывалась, прежде чем начала принимать форму и выходить из тени. Так много лет я считала, что он любит меня, но теперь я уже не смогу спросить, когда эта любовь ушла… или всегда ли в нем скрывалась ненависть, просто ожидая своего часа.

Прибытие Мадлен вырывает меня из размышлений. Я предлагаю ей кофе, но она отрицательно качает головой. Она стоит возле двери офиса, а рядом с ней чемодан на колесиках.

– Вы все принесли? – спрашиваю я.

Она машет в сторону сумки:

– Да, я готова.

Они с Хлоей обнимаются, и мы вместе направляемся в Олд-Бейли. Когда мы приближаемся, я вытягиваю шею, чтобы взглянуть на статую Справедливости, стоящую на здании суда. У некоторых статуй завязаны глаза, но не у этой. Она беспристрастно взвешивает показания. И в руке у нее меч.

– Ну вот и все, – говорит Мадлен, когда мы заходим в здание.

– Вы в порядке? Вы довольны нашим решением?

– Да, довольна. И, Элисон, спасибо вам. За всю проделанную работу и за поддержку.

Мы доходим до помещения для содержания под стражей, и ее забирает охрана.

– Увидимся в суде, – говорю я и поднимаю руку, прощаясь с ней.

Хлоя позвонила мне месяц назад. Я была в бассейне, смотрела, как Тилли плавает передним кролем. Я вышла на улицу ответить на звонок.

– Они примут заявление, – сказала она, ее голос дрожал от возбуждения.

– Какое заявление?

– Мадлен. Они примут ее заявление, – говорит она.

– Ты шутишь… Серьезно?

– Серьезно. Того придурка Флинна, барристера со стороны обвинения, отстранили от дела за вождение в пьяном виде. Так что все его дела раздали. Наше передали Александре Сислей, знаешь ее?

– Знаю, – говорю я и чувствую волну облегчения. Карма та еще сука.

– Она очень здравомыслящая. В прошлом я несколько раз помогала ей с делами. Но в любом случае, она просмотрела заявление. Я уже говорила тебе, что отчет их психиатра положительный, да?

– Говорила, – подтверждаю я.

– Ну, все сделано. Все будет хорошо.

Сислей открывает дело. Она проходится по фактам, представленным нами, и добавляет:

– Стороне обвинения очевидно, что обвиняемая была жертвой домашнего насилия.

Я оборачиваюсь на Мадлен. Она плачет, я понимаю это по ее слегка дрожащим плечам, но в целом она собранна. Хотя ей и грозит лишение свободы, сейчас она выглядит лучше, чем раньше: лицо округлилось, шея не так напряжена. Она знает, что Джеймс в безопасности, и, должно быть, это помогло ей расслабиться.

Теперь моя очередь встать. В голове звучит «Виновна» – ответ Мадлен на обвинение в непреднамеренном убийстве. Судья кивает в ответ на мои замечания, и я подытоживаю:

– Как вашей светлости известно, потеря контроля в деле об убийстве является относительно новой частью законодательства. И моя клиентка очень благодарна за это. Она понимает, как и я, что раньше руки вашей светлости были бы связаны и что, скорее всего, ее обвинили бы в убийстве и приговорили к пожизненному заключению. Но совершенствование законодательства позволяет вынести более милосердное решение. Моя клиентка знает, что альтернативы лишению свободы нет. Сегодня он пришла в суд, готовая услышать приговор. Но я бы попросила вашу светлость принять во внимание все события, приведшие к данному нарушению закона, и назначить как можно менее строгое наказание, учитывая все события, а не только действия моей клиентки той ночью.

Мадлен плачет, когда я прихожу в камеру после приговора. Она кидается на меня, вытирая сопли о плечо моей мантии. Мне все равно.

– Пять лет, – говорит она. – Пять лет! Хотя мог бы быть пожизненный.

– Значит, ты в порядке, – заключаю я.

– Я в порядке. Несколько дней назад видела Джеймса, – говорит она.

– Как он?

– Он тоже в порядке. Говорит, что скучает по отцу иногда, но в то же время он рад…

– Приезжая домой, он будет жить у Фрэнсин?

– Иногда. Но у него есть хороший друг в интернате, и ему предложили гостить у его семьи, когда захочет. Я встречалась с ними, мама очень милая. Собаки, кошки, лошади, большой загон и лес вокруг дома. Такое семейное гнездо могло бы быть и у нас…

– Ты сама создашь свое семейное гнездо, – говорю я, – свою ячейку. Ты и Джеймс. Тебя выпустят меньше чем через три года, если будешь вести себя хорошо.

– Да. А как дела у тебя и дочери?

– Все в порядке, у нас тоже все хорошо.

Конечно же Мадлен знает. Все, знакомые со мной в настоящем или прошлом, знают. Новости о смерти Карла распространяются подобно пожару. «Еще один Стивен Миллиган», – кричат заголовки. Полиция не раскрывает все детали дела.

Я вспоминала тот день тысячи раз, пытаясь мысленно обсудить все это с Карлом, пытаясь понять, о чем он думал, когда повесил петлю, нарезал апельсин и зажег сигарету. Я читала об этом, отыскала все статьи.

Аутоэротическая асфиксия. Метод усиления сексуального возбуждения посредством ограничения доступа кислорода в мозг. Такое встречается чаще, чем кажется.

Это ближе к смерти, чем можно представить.

Может показаться глупым, но именно его подготовка, атрибуты для этого задевают меня. То, как он прикрепил книжный шкаф к стене. Точно отмерил веревку, чтобы, пока он находится на диване в правильном положении, она душила его, но не до конца. Даже использовал апельсин – судя по всему, он читал в Интернете то же самое, что я. Провел исследование. Карл не стал бы рисковать. Вкус цитруса должен был привести его в себя, прежде чем что-то пойдет не так.

Должно быть, это срабатывало раз за разом. Но в этот раз я хлопнула дверью, он подпрыгнул и упал.

И задушил себя.

Как он дошел до этого? Когда нормального секса стало ему мало? Я читала о сексуальных пристрастиях – наверное, вот от чего он страдал, ему было необходимо толкать себя во все более экстремальные ситуации, обычные вещи стали слишком скучными, чтобы возбуждать его. Возможно.

Но я знаю, что он ненавидел мою работу, ненавидел финансовую зависимость от меня. Хотел вернуть свою силу.

Полиция забрала его ноутбук. Они спросили, хочу ли я посмотреть другие видеоролики со мной, но я отказалась и спросила, можно ли их уничтожить. Они сказали, что там были сцены и с другими женщинами. Они изучают его мужскую группу по терапии. Произвели другие аресты. Большая часть меня не хочет об этом знать.

Это слабое утешение, но самый ранний клип, где он насилует меня, был снят за год до того, как я начала спать с Патриком. То, что я делала, было неправильным. Но его поступки были во много раз хуже.

И я изо всех сил стараюсь загладить вину перед Матильдой, стать матерью, которой всегда должна была быть.

– Вы таким его нашли? – спросила полиция, когда я пустила их в дом.

– Да, – ответила я.

– Вы знали о камерах? – спросили они пару дней назад, указывая на найденные ими тайные отверстия в стенах, укромные местечки за книгами и фотографиями. Даже кружка-термос была скрытой камерой, все время стоявшей на кухне у стены.

– Нет, не знала, – ответила я.

И это правда.

И возможно, они посмотрели на записи всех этих камер, возможно, зафиксировали время. Возможно, знали, что я пришла раньше. Чуть раньше. Всего на мгновение. Возможно, они даже увидели пятно на ковре, потому что кофейный столик поставили не на свое место.

Возможно.

Но они так и не спросили об этом. А я никогда не скажу.

– Мамочка, мамочка! – Матильда бежит мне навстречу, когда я подъезжаю к дому Рании, чтобы забрать ее.

– Ты хорошо провела время?

– Да!

– Спасибо, что присмотрела за ней, – говорю я Рании. – Ей нравится играть с Сальмой.

– С ней нам хорошо. Она говорит, что вы заведете кошек?

– Да, как только со всем разберусь. Придется вам прийти навестить их.

– Мы только «за».

Они машут нам на прощание, пока мы идем по дорожке домой.

– Ты голодна? – спрашиваю я, как только мы заходим внутрь.

– Немного, – отвечает она. – Не сильно. У нас есть апельсины?

– Есть.

Я достаю ей один и кладу его на тарелку. Даю ей кухонный нож, чтобы почистить фрукт.

Я наблюдаю, как она разрезает кожуру, осторожно, по кругу, отделяя верхушку и делая еще два круговых надреза. Ее руки работают медленно и точно. Теперь она знает, как это делается.

В этот раз крови нет.

Благодарности

Мне нужно поблагодарить многих людей: моего агента Веронику Бакстер за мгновенную веру в эту книгу в самом начале и Генри Саттона за умелое руководство и постоянную поддержку. Огромное спасибо гениальным редакторам, Кейт Стивенсон в Wildfire и Линдси Роуз в Grand Central Publishing и их командам, а также Алексу Кларку и Элле Гордон. Спасибо Джорджине Мур, Энди Доддс и Дженнифер Лич и отделу рекламы в Headline и Grand Central, благодарю их за тяжелую работу. Спасибо Джейсону Бартоломью, Натаниелю Алкарез-Степлтону и Hachette Subsidiary Rights Team, благодарю за феноменальную работу по продаже моей книги по всему миру. Вы дали мне шанс воплотить мечту всей моей жизни, и никаких благодарностей не хватит.

Спасибо UEA MA по креативному писательству и криминальным романам, Лоре Джойс и Тому Бенну, и компании 2015 года: Кэролайн Дженнет, Тревору Вуду, Кейт Симантс, Джеоффу Смиту, Сюзанне Мустачич, Мерль Найгейт, Мари Оже, Дженни Стоун, Стивену Колье и Шейн Хорселл. А также спасибо Эмили Педдер и Джилл Доусон за поддержку в самом начале.

Я премного благодарна Дэну Брауну и Хелен Хоукинс за вдохновляющий вариант названия. Дэниел Мюррей и Ричард Джоб были невероятно терпеливы и щедры, отвечая на мои многочисленные вопросы о правовых процедурах. Все допущенные ошибки мои. Я никогда не была хорошим барристером…

Мне очень помогли мои друзья и первые читатели: Сара Хьюз, Пинда Брайерс, Луиз Хэйр, Максин Мей-Фанг Чун, Аня Вэддингтон и Петра Недерфорс. Кэти Грейсон, Сандра Лабинджо, Норма Гонт, Сьюзан Чиновет-Смит, Рассел Маклеан и Нил Маккей помогали мне вином и своей поддержкой, Аманда Литтл и Лиз Баркер свежим воздухом и регулярными физическими упражнениями, Джейни Сан Хуан и Виктории Синко спасибо за то, что по-настоящему поддерживали меня. Огромное спасибо вам всем и Дэмьену Николу и Мэтту Мартису за то, что следили, чтобы я двигалась в правильном направлении.

Спасибо моей семье. Родителям, за то, что научили любить книги и на всю жизнь привили любовь к детективам и уголовному праву, моему брату за то, что был стойким источником мотивации. Родителям мужа за то, что они такие милые и никогда не трогают мой декор. И прежде всего спасибо моему мужу и детям, моим sine qua non, которые помогают мне отдохнуть от несчастий и неправильностей моего придуманного мира. Без вас я бы не справилась.

Сноски

1

Оуэн Клайв – британский актер театра, кино, телевидения. Получил призвание после выхода в Великобритании телесериала «Законник». (Здесь и далее прим. пер.)

2

Элисон вспоминает детские книги британской писательницы Лорны Хилл.

3

Хитклифф – главный герой романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».

4

„There is a light that never goes out“ – саундтрек к фильму «Пятьсот дней лета» в исполнении группы „The Smiths”.

5

„My Way” – мегахит Фрэнка Синатры.

6

Морисси Стивен Патрик – британский певец, фронтмен группы „The Smiths”.

7

В квартале Темпл находится одно из двух лондонских обществ адвокатов.

8

Серия книг о Кларисе Бин написана и иллюстрирована английским автором Лорен Чайлд с 1999 года.

9

„Rolling in the Deep” («Скатываясь в бездну») – хит Адель.

10

«Трэвелодж» – крупнейший независимый гостиничный бренд Великобретании с более чем 570 отелями по всей стране.

11

«Славные парни» („Goodfellas”) – драма Мартина Скорсезе с Робертом Де Ниро в главной роли.

12

Шард – небоскреб в Лондоне высотой 309 метров.

13

Имеется в виду песня американского певца и поэта Боба Дилана „Don’t think twice, it’s all right”, написанная в 1962 году, выпущенная в 1963 году.

14

Рогипнол – «наркотик изнасилования», анкситолический, миорелаксирующий, седативный, снотворный, противосудорожный препарат.

15

Хэмпстед-хит – лесопарковая зона на севере Лондона.

16

Кенвуд-хаус – резиденция Уильяма Мюррэя, 1-го графа Мэнсфилда, расположенная в лондонском районе Хэмпстед.

17

Лейнз – лабиринт брайтонских проулков, в котором расположены антикварные лавки, ювелирные магазины, кафе и рестораны в стиле фанк.

18

Королевский павильон – бывшая приморская резиденция английских монархов.

19

«Олд фэшн» – коктейль из виски, травяной настойки и сахара.

20

«Тьма и буря» – коктейль на основе темного рома и имбирного пива.

21

«Грязный мартини» – коктейль на основе водки, сухого вермута и жидкости от консервированных оливок.

22

Пататас бравас – картошка, обжаренная в травах и специях с двумя пряными соусами.

23

Одно из четырех юридических заведений Лондона.

Content

Гарриет Тайс
Кровавый апельсин

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Пять месяцев спустя

Благодарности

Сноски