П. Матесис

Пёсья матерь

Пёсья матерь

Лучше зови меня Рарау.

Вообще-то, я крещена как Рубини, а Рарау меня прозвали, когда я начала играть в театре, и именно под этим именем я стала тем, кем стала, а в полисе медицинского страхования добавила «Мадемуазель Рарау, актриса», так напишут и на моей могиле. Рубини больше нет. Я вычеркнула ее из своей жизни. А про фамилию так вообще молчу – Мескари.

Я родилась в Бастионе. Тоже столица, хоть и провинциальная. Я уехала в пятнадцать лет вместе с матерью и тремя ломтями хлеба, спустя пару месяцев после того, как мать выволокли на публичное поношение, когда еще ликовали в честь так называемого освобождения. И я никогда туда не вернусь. И моя мать никогда туда не вернется. Я похоронила ее здесь, в Афинах, – единственная роскошь, о которой она меня попросила. Таковы были ее последняя воля и желание: «Дочь моя, когда умру, прошу лишь об одной роскоши: похорони меня здесь. Я никогда не вернусь туда. (Она никогда не произносила слова «Бастион», хотя и родилась там). Я никогда ни о чем не просила. Постарайся купить мне склеп, чтобы туда не вернулись даже мои кости».

И вот так я купила место на кладбище, не бог весть какое, конечно. Время от времени я прихожу к ней. Приношу в подарок какой-нибудь цветок, шоколадку, немного сбрызгиваю своими духами – специально, потому что, сколько себя помню, она не позволяла мне душиться, считала это роскошью грешников. Один раз за всю жизнь я пользовалась духами, говорила она, в день свадьбы. Теперь я сбрызгиваю духами ее могилу, и если может, то пусть возмущается. А шоколад приношу, потому что, по ее словам, все четыре года оккупации у нее была лишь одна мечта: в одиночку съесть целую плитку. После оккупации она хлебнула горя сполна и с тех пор больше никогда не мечтала о шоколаде.

У меня есть своя квартирка (две комнаты и прихожая), пенсия, как и полагается дочери героя, павшего в Албании; скоро выйду на пенсию за выслугу лет и актерскую службу; и в общем и целом, я девушка счастливая и везучая. Не о ком мне больше заботиться, некого любить или хоронить, у меня есть граммофон и пластинки, в основном с песнями коммунистов. Сама я монархистка, но обожаю революционные песни. К счастью, я счастлива.

Мой отец по профессии был свежевальщиком, но мы старались это не афишировать. Он ходил на скотобойни, брал кишки, каждую промывал и выворачивал, чтобы сделать гардубу[1]. Я помню его совсем молодым, лет двадцати четырех, – по свадебной фотографии 1932 года; личных воспоминаний практически не осталось. В 1940-м он ушел солдатом на албанский фронт. Детей нас было трое: я и два моих брата; один из них, старший, думаю, до сих пор еще живет где-нибудь.

Я помню отца только в день мобилизации, когда мы с матерью провожали его. Мы шли на станцию, он шагал впереди, потому что спешил, боясь опоздать на поезд, а мать – сзади: она много плакала, никого не стыдясь, и, помню, тащила меня за собой. Помню, как он сидел в вагоне: он уходил на войну, а у нас не оставалось ничего, кроме медной монеты в двадцать драхм. Мать пыталась ему всучить ее, но он и слушать не хотел. Потом, когда он уже был в поезде, она бросила монету в окно, он заплакал, выругал ее и бросил монету обратно, мать подняла ее с земли и бросила с размаху, другие новобранцы засмеялись, монета упала на пол вагона, и тогда мать потянула меня, и мы побежали прочь, чтобы отец не успел вновь бросить монету обратно. Он ее взял или схватили другие – так мы и не узнали. Это был последний раз, когда я видела отца молодым, видела его лицо. Так я помню лишь его изогнутую спину, скрюченную над тазом с кишками. Так что, каков он был собой, я помню только по той свадебной фотографии. Мертвых и пропавших без вести, тех, кто уходит из моей жизни, я забываю, – точнее, забываю, как они выглядят. Знаю только, что их нет. Даже свою мать я забыла. Ей было уже за семьдесят пять, когда она умерла, но, наверное, мне так и не довелось рассмотреть ее, и потому и с ней у меня связь через свадебную фотографию, когда она была двадцатитрехлетней девушкой, на сорок лет младше меня. И потому мне больше не стыдно приносить ей шоколадки, ведь теперь она мне как дочь, я имею в виду по возрасту.

И все же спасибо Албании, благодаря которой я получаю пенсию. И плевать, что в итоге мы проиграли. Нам это не впервой. Я и националистка, и монархистка, но пенсия – дело другое. Я сиротка.

После отъезда отца на войну вместе с двадцатидрахмовой монетой мы вернулись домой, прибрались, купили в долг хлеба, и мать тут же пошла работать: нанялась в одну семью домработницей, а по вечерам шила – у нее была ручная швейная машинка. Нет, она не была профессиональной швеей, так, шила всякие рубашечки, распашонки, детские вещи, помогала на похоронах, умела обряжать в саван. Время от времени к нам приходили новости с фронта: всё в порядке, целую вас. Ему отвечала я; я тогда оканчивала начальную школу, а мама никогда в школу не ходила. «Дорогой Диомидис, с детьми все хорошо я работаю не волнуйся и береги здоровье шлю тебе поцелуи через нашу дочь Рубини твоя жена Мескари Асимина».

Мне не давала покоя мысль, что письма отца пахли кишками и потрохами, поэтому я потом никак не могла заставить себя съесть суп из рубца, мне казалось, что он пахнет человечиной, то же происходило с магирицей[2] в ночь Великой Субботы, хотя я и очень верующая. В прошлом году надо мной смеялся импресарио: что мне с тобой делать в ревю, Рарау, там мат-перемат, а ты – святоша.

Святоша-святошей, но мужчины меня всегда хотели. Да и сейчас хотят.

У этого импресарио в трусы всегда был подложен поролон, чтобы его достоинство казалось внушительнее. И в плавках у него был поролон, когда на гастролях мы ходили купаться. Все в труппе об этом знали, некоторые его лапали, якобы с сексуальным подтекстом, но на самом деле, чтобы вывести на чистую воду. Однако ту, что по глупости своей выкидывала такой номер, на гастроли он больше не брал. Так случилось со мной. Потому что когда он стал меня поносить на чем свет стоит: да вертел я твоего Христа и Богородицу и мать, что тебя из дома выперла на..! Я ему бросила: На чем? На поролоне? За это он мне пару раз крепко врезал, ну и черт с ним. Бей сколько хочешь, сказала я, тебе это клеймо ни в жизнь не смыть. Как родился с тремя сантиметрами, так и помрешь! Эту часть тела никакой пластической хирургией не исправишь, так что бей себе, сколько влезет.

Мой отец хотя и был худющий и волосатый, но с этим делом у него все было в порядке. Видите ли, у нас дома была всего одна комната, без перегородок и с туалетом на улице, и вот однажды я увидела его голым, когда он менял подштанники, и, по правде говоря, я очень возгордилась, сама тогда не зная почему. Мой старший брат не очень ладил с отцом, совсем еще пацан, он вечно спорил с ним, а однажды отец сам начал разговор, он редко разговаривал, когда возвращался домой, – только выходил на задний дворик и промывал желудки (по вечерам он часто брал работу домой). А мой брат набросал в миску с промытыми желудками земли и говорит ему: да ты, да ты не мужчина вообще! И это ребенок-то тринадцати лет. И тогда заговорил отец, сказал: ты мне не сын, – а ты мне не отец, свежевальщик, ответил Сотирис, мой брат. Тогда найди другого, – бросил отец и вошел в дом. Следом за ним и Сотирис, открыл окно и начал кричать вслед каждому прохожему: отец, отец! Мать захлопнула окно, вышла на улицу и снова промыла желудки от земли. Вот, все готово, сказала она отцу, и тот закинул их на плечо и ушел, отнес в ресторан «Фонтан». Мать вытерла руки, накрыла наволочкой швейную машинку и ушла: ей нужно было помочь с подготовкой похорон для одной соседки. Следи тут за всем и, когда отец вернется, смотри, чтобы опять не разругались, наказала она мне. И когда он воротился, все сидел на насыпи во дворе и вроде бы курил. Идите в дом, папа, ушел Сотирис, сказала я ему. Так он и сделал, потом с работы вернулась мать и принесла нам печенье: у них сейчас траур, нельзя, чтобы дома было сладкое, сказала она. Мы съели печенье, а мать снова ушла, будем читать по ней Псалтырь, сказала она отцу, пойду сварю всем кофе, а вы ложитесь спать.

Мой брат Сотирис по вечерам ошивался около одного притона, назывался он «Бордель Мандилы», он был самый приличный из тех трех, что были у нас в Бастионе. Я уже тогда знала, что такое бордель и чем там занимаются. Но внутри я побывала позднее, во время оккупации, мне было тогда лет тринадцать: меня туда отправил с поручением один итальянец, и я не увидела там ничего непристойного, мне там даже дали денег.

Ходить к проституткам мне довелось еще один раз, немного позднее. Меня послал приходской священник, отец Динос из церкви Святой Кириакии (мы жили прямо за храмом). Священник каждое утро приходил в одно и то же время, как по часам, в половину седьмого, – он у нас был вместо будильника. Он приходил ровно в половину седьмого, обходил алтарную часть и справлял нужду за церковью, а потом заходил вовнутрь. А мать кричала: отец Динос уже помочился, вставайте, пора в школу. Потому что часов у нас в доме не водилось. И вот так мы и успевали на занятия, а если опаздывали, получали от учительницы пять ударов линейкой по ладоням. И вот однажды во время оккупации, когда мы побили всевозможные рекорды (двадцать семь дней без хлеба кряду, одна только трава, и нам даже стало любопытно, сколько еще мы сможем так выдержать), на двадцать шестой день отец Динос позвал меня и сказал: ты очень хорошая девочка, выполни одно мое поручение, но никому ни слова. Он завел меня в церковь, а потом в алтарь, я знала, что женщинам там находиться нельзя, не бойся, заходи, сказал мне отец Динос, ты еще создание невинное. Он вложил мне в руки большую просфору (тогда их называли просвира), завернутую в расшитое полотенце. Я попыталась отказаться, лучше сама продамся, а милостыней вас кормить не стану, говорила мать. Однако священник настаивал. Знаешь, говорит, ресторан «Фонтан»? Я знала, сейчас немцы из него сделали что-то вроде столовой. Пойдешь туда, говорит, спросишь мадам Риту, отдашь ей это, скажи, что это от отца Диноса, она знает. И, видимо, потому что я глупо вытаращилась на него, он сказал, что это бедная женщина и мы должны ей помочь. А полотенце принеси обратно, это попадьи. Ну все, иди. И смотри, как бы у тебя ничего не отобрали по дороге.

Я знала, что мадам Рита была в Бастионе первой и самой дорогой продажной женщиной, она работала в элитном доме, куда ходили и немцы. Это была богатая и высокая дама. И пока я шла, все мои мысли занимал будущий ужас, ведь впервые мне предстояло увидеть немца так близко, и так мне было страшно, что я даже не обращала внимания на запах хрустящей белоснежной просфоры. Все боялись завоевателей немцев, потому что они ни с кем не разговаривали. К итальянцам относились несколько лучше, так как они смеялись, заигрывали с женщинами и бросали детям булки, которые называли ржаниками. И как только я дошла до «Фонтана», коленки у меня так и задрожали. Хотя, может, это было и от голода, мать не разрешала нам лишний раз ходить просто так без дела. С каждым шагом сжигается одна калория, говорила она (выучила слово), с каждым шагом вы всё ближе к смерти.

Ну так вот, захожу я в «Фонтан», кругом одни немцы, все ели, и на меня всем было начихать, подошел официант-грек и спросил: что ты здесь потеряла, девочка? (От голода я вся сморщилась, представьте, даже месячные у меня начались только в семнадцать лет.) Я спросила мадам Риту. Официант пренебрежительно рассмеялся и крикнул: эй, Рита, опять тебе гостинец от попа. И тут из-за столика поднялась величавая женщина, сама любезность и доброта: что такое, птичка моя, пропела она. Я отдала ей записку и просфору. А, это от батюшки, говорит она мне. Ты ж мое золотце. И поцеловала. Это была прекрасная женщина и будто бы счастливая. Она взрослая, подумалось мне. Взрослая, конечно, она была для меня тринадцатилетней, сейчас-то я понимаю, что ей от силы было двадцать шесть лет. В любом случае я была очень рада, что познакомилась с ней, будто бы меня признали в обществе. Так я была рада, что не удержалась и рассказала матери, хотя священник и строго-настрого запретил мне говорить об этом любой живой душе. Во время оккупации мама сидела дома, тогда ни для кого не было работы, домработниц в Бастионе держали только два-три дома, а что до шитья, то кому нужна была детская одежда да распашонки? Саваны больше не шили, хоронили как попало: во что последнее были одеты – так в гроб и клали. Хотя читать Псалтырь по умершим мама ходила – из вежливости, несмотря на то что домой возвращалась уже на рассвете: а с семи вечера выходить на улицу запрещалось.

И как только я рассказала ей про мадам Риту, мама дала мне пощечину. Ты должна была принести хлеб сюда, сказала она. Впервые она заставляла меня ослушаться, да притом кого – священника. Я расплакалась из-за этого, а еще из-за того, что на улице было жутко холодно. Мама сидела за шитьем и, чтобы утешить, заставила меня помогать ей. Она распарывала наш флаг. Мы его вывесили в тот день, когда отец ушел на фронт, и в день, когда наше войско взяло город, кажется, Карицу. Сейчас, в оккупацию, флаг был вещью не только бесполезной, но и опасной, если бы к нам пришли с обыском. Все дома обыскивали грек-переводчик и два немца. Поначалу отправляли итальянцев, но, так как те разговаривали с оккупированными, немцы сняли их с этой работы. В наш дом с досмотром никогда не приходили, и я считала это этаким общественным унижением. Как бы то ни было, раз уж мы заговорили о флаге, сама я с тех пор никогда в доме флаг не держала, хоть я и националистка, но в упор не понимаю, какой от него прок, он нам пригодился во время пары-тройки театральных представлений, и то только в некоторых номерах.

Мы распарывали флаг вместе с мамой. К счастью, он был большой, помню, его как-то давно принес отец, один мясник обанкротился и не заплатил ему за три дня работы. И тогда отец конфисковал у него флаг и весы, их тогда называли «безмен», такие, где товар для взвешивания нужно подвесить на крючочек. Конфисковать что-то еще отец не успел, другие его опередили, в лавке остались только флаг да весы. И когда мы повесили флаг на двадцать восьмое октября[3], когда ушел мой отец, флаг закрыл почти весь фасад нашего дома, я вспомнила тогда одну патриотическую песню, которую мы учили еще в школе: «Накрой, матушка, накрой, дочь голубоглазая»[4]. Хорошо, что мать вспомнила про флаг. Сначала мы его использовали как простыню. А теперь распороли. Мама его раскроила и сделала нам всем четыре пары маечек и по двое трусов. Помню, на моих прямо посередке попался кусок с крестом, у матери рука не поднялась его распороть, – и вот так и носила я бело-голубые трусы, а крест, изображенный на флаге, врезался мне прямо в промежность. Как бы то ни было, в таком белье мы проходили всю зиму. Так что не грозила нам опасность, что в доме найдут флаг – вещь, связанную с Сопротивлением, даже если бы и устроили у нас досмотр. Хотя я на это уже и не надеялась. Но отец Динос однажды увидел наше нижнее белье, развешенное на прищепках за собором, и все понял. Как у тебя сердце-то выдержало, голубушка, спросил он у нашей матери. А она ему: и Ригас Фереос[5] бы то же самое сделал, если бы у него дети голышом ходили. И поп больше никогда не заводил разговор про наше исподнее.

Нет, власти-таки приходили к нам в дом. Но еще до оккупации, когда мы воевали с итальянцами на территории Албании. Через пять месяцев после того, как отец ушел на фронт, письма прекратились. Мать посылала меня к соседям, у которых был радиоприемник: вдруг услышу имя отца в списках погибших. Радиоприемник тогда был, самое большее, в десяти домах в Бастионе, у богатых. Эти наши соседи были семья актеров, их называли семья Тиритомба[6], потому что у нас в городе они играли ревю с таким названием. Родом они были из Бастиона, потом случайно оказались тут на гастролях, их застала война и так они в Бастионе и остались, хорошие люди, особенно мадемуазель Саломея, свояченица хозяина труппы. В Бастионе у них был собственный дом, доставшийся по наследству, о них самих я расскажу потом, а этот дом стоит и по сей день, его не снесли, по-видимому, просто-напросто забыли продать, недавно сказала мне мадемуазель Беба – жена певчего, она еще жива и приезжает в Афины красить свой парик.

Мы просили мадемуазель Саломею слушать список погибших, чтобы мне не идти самой и не терять зря время. Еще мы ходили в жандармерию и в номархию, – может, там что скажут, чтобы мы могли уже надеть черное и повесить на дверь траурный венок. Но имя моего отца никогда не появлялось в списках; не волнуйтесь, сказала нам мадемуазель Саломея, если с ним случится что-то непоправимое, власти вас оповестят и медаль дадут.

Так что черные ленты на занавески мы не вешали.

Однажды к нам в дом пришел жандарм и еще один тип в гражданском, всё расспрашивали маму о новостях с фронта и каких убеждений придерживался отец. Мы показали все пришедшие почтовые открытки – что еще нам было показывать? Они сказали, что он уже месяц как в самоволке.

Об этом узнала моя бабка, приперлась к нам и чуть ли не выцарапала матери глаза из-за того, что мы не повесили траур. Она надела черное (это во время оккупации-то!), а однажды, когда скопила немного крупы, даже сделала по нем коливо[7], тогда мы называли его «сочиво», и послала нам одну тарелку, мы ели ее два дня.

Но все же траур мы не надели.

Если государство мне не прикажет, я по нему траур носить не буду, к тому же не к добру это, говорила мать. Уже многим позднее, после освобождения, когда нам пришла государственная бумага, что Мескарис Диомидис, мой отец, считается без вести пропавшим и павшим на поле боя, а его семье полагается пенсия, надевать траур было уже неуместно: прошел положенный церковью срок. Вот эту пенсию я сейчас и получаю, хотя, конечно, выплачивать нам ее стали гораздо позднее, когда мы уже раз и навсегда покинули Бастион.

Эти двое были первыми официальными лицами, которые перешагнули порог нашего дома. Позднее, в конце первого года оккупации, наконец к нам пришли с досмотром и искали оружие, на этот раз итальянцы. Обшарили комод, затем осмотрели пол, хотя какой уж там пол, стоптанная земля – вот и весь наш дом, а один итальянец все смотрел на мою мать: меня, говорит, зовут Альфио, приходите ко мне в казарму. На вид он был человеком очень хозяйственным и скромным. Эту фразу он произнес на ломаном греческом. Мой брат Сотирис потом назвал маму шлюхой, за что я ему крепко врезала.

Этот земляной пол причинял нам одни только хлопоты. Мама была очень хозяйственной, от нее у меня этот пунктик на чистоте. Пол нужно было постоянно поливать. Нет, мы не окачивали его водой, чтобы не разводить грязь. Но аккуратно набирали в рот воды и сбрызгивали ею пол, чтобы пыль улеглась и застыла. Мы делали это и зимой, все вместе. А затем вместе же пол утаптывали, клали доску, плотно притаптывали, затем передвигали и все вместе вставали на нее. Потому что иначе пол снова бы превратился в землю, и снова выросла бы трава, в основном мальва, хотя однажды рядом с раковиной пророс мак.

К своему стыду, должна признаться, что мне нравился этот земляной пол. Потому что еще с раннего детства меня тянуло к земле, пойди пойми почему. Я всегда воображала, что у меня есть свой собственный земельный участок. И даже в школьном рюкзаке я всегда носила горсточку земли. На заднем дворе я отделила один уголок и назвала его «мое имение». Сделала ограду из веток и выращивала там фасоль, но она быстро погибла, сезон я выбрала неподходящий. Потом я организовала небольшой огород у себя под кроватью.

Зимой мы стелили половики и маленькие дерюги, но трава все равно прорастала даже через них. Однажды на рассвете я увидела, как половик шевелится и приподнимается – думаю: змея. Поднимаю половик, глядь, а там грибочек проклевывался. Словно солнце всходило из-под пола.

По углам были паучьи гнезда, мы замазывали их известняком каждую субботу и каждый день выметали пауков. Но вывести их все равно не получалось. Они приползали обратно и вили гнезда. Пусть себе вьют, сказала однажды мама, они никого не трогают, к тому же едят мух.

С тех пор мне часто снится, что снег идет прямо в доме. Снится, что я дома, здесь в Афинах, в своих двух комнатках. Внутри падает снег. По углам комнаты, у ножек консоли, на салфетке на комоде, вокруг умывальника. Как же так, говорю себе, ведь у дома есть крыша. И на этом просыпаюсь. А иногда снится, что в склепе матери тоже лежит снег. Могила, говорит она мне, совсем маленькая, не знаю, как я дальше буду в ней помещаться. По углам немного снежка. И больше ничего. Даже трухи от гроба. Только снег остался от мамы.

Шел второй год оккупации, и однажды я в шутку говорю своим братьям: ребята, давайте держать пари, сколько еще дней продержимся. Двадцать шесть дней без хлеба, мы ели траву и кофе в чистом виде, крупного помола, один магазин разграбили, и я успела схватить только кофе. Мы с братьями ели по полгорсти вечером. А потом выходили на улицу и играли. Но мать нам не разрешала, потому что мы часто падали в обморок прямо во время игры. Голода мы уже не чувствовали, но двигались очень медленно. Это был первый набег на магазин, до этого люди не позволяли себе так опускаться. А потом пообещали, что Красный Крест будет раздавать еду. Мы все втроем заняли очередь с восьми утра, в этот день я не пошла в школу, – теперь мы часто не ходили в школу. Мать никогда не ходила на раздачи, не знаю, чего она стеснялась, но нам разрешала, только при условии, чтобы мы были чистыми и опрятными.

Мы ждали в очереди. И где-то в половине четвертого нам объявили, что еду раздавать не будут. Тогда все, около трехсот человек, словно вздрогнули. Никто не проронил ни слова. Затем мы все, как один, безмолвно повернулись и спинами и толчками вышибли двери трех магазинов, один был магазин женской моды, его уже сто лет как закрыли. Мы хватали все, что попадалось под руку. С нами были и жены государственных служащих: среди них мадемуазель Саломея в прогулочном костюме. Я увидела кого-то на полу: оказалось, это наш Сотирис, ничего страшного, его просто уронили, и он что-то преспокойно себе жевал. Я успела урвать одну коробку, это оказался тот самый крупномолотый заграничный кофе, у нас в доме всегда был только турецкий, в довоенные времена. Меня как молнией поразило, когда я увидела, как мадемуазель Саломея, хотя ей оторвали мех с воротника пальто, с очень важным видом выходит из одного разгромленного магазина. Истинная кокетка, она украла косметику: румяна, пудру Tokalon и помаду, все это она нам потом сама показала. Позднее я узнала, что она даже была в движении Сопротивления, и не только она одна, а вся семья, хотя она и была свояченицей художника.

И когда на двадцать седьмой день без хлеба у нас закончился и кофе, мать ушла с самого утра. А мы, дети, сидели на кровати втроем, чтобы было не так холодно, и я думала, если бы только у нас сейчас в ногах была курочка, она бы нас согрела. У птиц температура тела выше, чем у человека.

Эту курочку нам подарила мадемуазель Саломея, храни ее Господь, где бы она ни была сейчас, пусть даже и не в Афинах. Однажды она разорила курятник и отдала курицу моей матери: свари ее, пусть дети попьют бульон, сказала она, иначе, боюсь, у них скоро распухнут железки.

У курочки было красивое оперение, длинная шея и вся она была исполнена жизни, и знать не знала, что мы в оккупации. И мы сказали: мама, давай не будем ее резать. Хорошо, ответила мама, пусть немножечко подрастет, выйдет потом еще одна порция, к тому же, может, она еще и снесет яйцо. Яйцо мы съели, когда пришли освободители-англичане. И так мы и продержали курицу около шести месяцев, кое-как кормили ее, я иногда даже приносила ей червячка. Мы выпускали ее пощипать травку и поискать каких-нибудь букашек на пустыре неподалеку. Мы заворачивали ее в пальто Сотириса, и все втроем ходили с ней на прогулку, как бы кто ее не подстрелил и не украл. Мы носили ее на руках, потому что она очень отощала и сама почти не ходила.

В тот день, когда мы тогда пришли на пустырь, я поставила ее на землю, чтобы она поискала червячка, а она завалилась на бок и смотрела на меня. У нее не было сил ковырять землю. Я дала ей воды, она с трудом выпила. Говорю: ребята, птичке плохо, пойдемте домой, надо успеть ее зарезать, пока не померла. Нет, сказала мама, я ее резать не буду. И этим же вечером курица снова посмотрела на меня и умерла. От голода. Я подняла ее на руки, она стала тяжелее. С ума сошла хоронить ее, с каких пор вы стали богачами, крикнула мне с балкона мадемуазель Саломея, когда увидела, как я копаю во дворе. Она еще теплая, ощиплите ее и сварите! Дура я, что отдала вам ее, такая курица зазря пропала!

Я вернулась в дом: мама, говорю, принеси мне цапку. Братья отодвинули кровать, я вырыла яму в углу, где был устроен мой садик, и похоронила курочку, мы передвинули кровать на место, вот так-то лучше. Каждое утро я отодвигала кровать и проверяла. И однажды утром около могилки моей птички я увидела улитку. Мать воскликнула, черт бы тебя побрал, где ж ты раньше была? Так бы съела тебя курица и жива осталась! А затем взяла улитку на ладонь и выпустила на траву во дворе. Мать часто вспоминала эту курицу, мы даже дали ей имя, сейчас уже и не вспомню какое, столько лет прошло.

Мы лежали на кровати все втроем, пытаясь согреться; вечером вернулась мать, она ходила по деревням. Принесла свежих бобов и пшеницу, сварила все вместе и накормила нас. А масла нет? – спросил наш младшенький Фанис. Хотя, конечно, знал, что нет. Нет, – говорит ему мать. А если бы было, мама, вы бы нам дали, правда? – уверенно спросил мальчик, он всегда обращался к ней на вы. И в этот момент Сотирис встал и говорит: меня сейчас вырвет. Тогда мама дала ему пощечину: выблевывать еду – самый настоящий грех, за это ты попадешь в Ад. Поимей хоть капельку уважения! В меня стреляли, пока я рвала эти бобы. У нее на голове рядом с пучком было немного крови. Тогда Сотирису стало стыдно, но его все равно вырвало. Мать молча ударила его, отвела к умывальнику и вымыла ему рот. А затем также молча все сидела на подоконнике, пока не стемнело. Тогда она поднялась, открыла сундук, достала пудру – подарок на свадьбу, и напудрилась. Затем взяла большие швейные ножницы и распустила волосы. Она всегда собирала их сзади в пучок. До чего тебя старит эта прическа, Асиминочка, – говорила ей мадемуазель Саломея, – ты сразу ну просто вылитая мать семейства.

Мама распустила волосы, они доставали ей почти до пояса, это от нее у меня такие густые локоны. Подошла к раковине и начала их отстригать швейными ножницами, а мы наблюдали за ней. И как только она закончила, почистила раковину, заплела отрезанные волосы в косу, выбросила в мусорное ведро, сказала: сходи к мадемуазель Саломее и попроси помаду.

Мама никогда в жизни не красилась. До того вечера. Но и это был первый и последний раз. На следующий – ее вымазали сажей, в тот день, когда выволокли на публичное поношение сразу после освобождения. В позапрошлом году на ее похоронах, когда опускали гроб, я успела бросить туда свою помаду. Чтобы хоть раз вышло по-моему.

Мадемуазель Саломея была золовкой семьи комедиантов. Так мы их называли, хотя люди они были золотые. Мы – семья Тиритомба, – шутила мадемуазель Саломея. У нее была сестра, вдова тетушка Андриана Каракапитасала. Ее муж был актером, и они объездили с труппой всю провинцию. Не жизнь, а подарок! Он и во мне открыл актерский талант. Двадцать восьмое октября их застало во время представления в Бастионе. Хозяина труппы тотчас определили в пехоту, он погиб почти сразу, едва прибыл на фронт. Как сказали тетушке Андриане, так, только чтобы утешить, – якобы от шальной пули; на самом же деле, его раздавил мул, да так его и бросили. Труппа развалилась, хотя труппа – это сильно сказано, скорее, сборище родственников. И всякий раз, когда очередная артистка уходила от них посреди турне: выходила замуж в каком-нибудь городишке или уходила в бордель, роль тут же доставалась мадемуазель Саломее, чаще всего ей, так как она еще умела играть на мандоле. Как-то раз в Арте играла и тетушка Андриана, она совсем недавно родила, еще и сорока дней после родов не прошло. Она играла Тоску, только вот с ребенком на руках, – пришлось менять название, «Тоска, расстрелянная мать», мне об этом рассказала Титина, бывшая коллега из Арты, сейчас она стала художницей, рисует портреты королей, получает пенсию, а еще с родины ей посылают кефаль, впрочем, от этой рыбы ужасно полнеют.

И вот я пошла к мадемуазель Саломее, та с радостью дала мне помаду. К счастью, она у нее была дома под рукой, ведь на дворе стояла зима. А летом, чтобы помада не таяла, она просила держать ее на льду в одной кофейне. Так от нее и я узнала эту маленькую хитрость, храни ее Господь, когда устроилась на работу и мы разъезжали по турне. В каждой деревне я осыпала похвалами держателя кофейни и относила к нему свою косметику, тогда у всех уже были холодильники, а не простой лед. Я и по сей день храню помаду в холодильнике.

Взяла я, в общем, у мадемуазель Саломеи помаду и понесла матери. Меня так и распирало от любопытства. Мать накрасила губы, ей очень шла стрижка, но она об этом и не догадывалась. Надела пальто и сказала: скоро вернусь, ждите. И, на самом деле, вернулась она быстро и выглядела очень решительно. Послушайте, сейчас сюда придет один господин. Вы выйдите на улицу, а я вас позову через полчаса. Идите поиграйте во дворе. Если начнет моросить, укройтесь в туалете или в церкви. А сама между тем набрала в таз воды и повесила чистое полотенце.

Мы вышли и нарвали ростков с розового куста тетушки Канелло. Мы их чистили, ели и мечтали о том, как летом будем есть виноградную лозу. Она очень вкусная, а розы уж чересчур сладкие. Мы спрятались за загоном, потому что увидели, как к нам в дом заходит вовсе не какой-нибудь грек, а Альфио – итальянец из Карабинерии. Мадемуазель Саломея была на балконе, развешивала белье на ночь глядя: Ах, Андриана, ради Бога, ты только глянь! Вышла и тетушка Андриана, и они вместе с мадемуазель Саломеей крикнули нам: батюшки, да у вас обыск. А сестра ей: закрой рот, Саломея, не делай поспешных выводов, и с этими словами затолкала ее обратно в дом.

Нам стало скучно, бутоны не утолили наш голод, и мы зашли в церковь. И затем увидели, как прошел Альфио, а потом нас окликнула мать: ребята, теперь уж идите, – и мы вернулись домой.

Мама спрятала себе под кровать таз с грязной водой и сказала мне: накрывай на стол. Она принесла хлеб, то есть ржаные солдатские хлебцы, маргарин и консервы из кальмара. Мы перекрестились, вдоволь поели, съели все до последней крошки. Тогда Сотирис поднялся из-за стола, достал полотенце и сказал матери: шлюха. Мать молчала, а я бросилась выцарапать ему глаза. Я поколотила его, он распахнул дверь и ушел. В следующий раз я встретила его случайно двадцать восемь лет спустя в Пирее. Он со мной не заговорил. Больше я его не видела. А мать так и вовсе больше никогда с ним не встречалась и даже не пыталась искать с ним встречи.

Как бы то ни было, тем вечером я убрала со стола, и мы очень хорошо спали, сытые, и к тому же с маленьким Фанисом нам спалось намного удобнее. Вдвоем на одной кровати куда лучше, чем втроем! Прежде чем провалиться в сон, я спросила: мама, хотите я вылью на улицу грязную воду? Нет, – ответила она мне, – это моя забота. И добавила: спасибо. С этого вечера и до самой ее смерти я начала говорить ей вы. Даже сейчас, когда я хожу к ней на могилу по родительским субботам, говорю с ней на вы.

Прежде чем пойти спать, я отнесла помаду мадемуазель Саломее, помыла посуду, вытряхнула скатерть, но крошки оставила и посеяла у себя под кроватью, там, где была похоронена птичка. А ночью тайком встала и снова поела хлеба с маргарином.

С того дня мы больше не голодали. Синьор Альфио понемногу осмелел и, когда приходил, уже не просил мать выпроваживать нас из дома. Он приходил к нам два раза в неделю, как только смеркалось, и приносил всякой всячины, понемногу, конечно, но даже маслице и сахар: он всегда любил потом выпить кофе. Как только он приходил и здоровался с нами, мы вежливо прощались с ним, я говорила нашему Фанису: мы идем играть, – и мы выходили на улицу. Однажды мы играли под дождем, потому что церковь была закрыта. В это время под зонтом возвращалась домой тетушка Канелло. Бедолаги, что вы делаете на улице, воскликнула она. Позор на наш район, крикнула мама Афродиты, что жила напротив. Она вязала, только и делала, что вязала кружево для приданого своей Афродите, еще до войны она сидела на нижней ступеньке у своего дома по вечерам и вязала при свете уличного фонаря ради экономии электричества. И сейчас в оккупацию с ее затемнением у нее это вошло в привычку. И вот тетушка Канелло подошла к нашей двери и крикнула: Асимина, твои дети у меня наверху. Идите сюда, бедняжки, – и мы прижались к ней под зонтиком и поднялись в дом. Дом был двухэтажным. Она заварила нам шалфей и, чтобы подсластить, положила в него варенье из долек инжира. Мы выпили шалфей, а потом каждый скушал свою дольку инжира. Тетушка Канелло выглянула из окна и сказала: теперь ступайте, можете идти домой, ну, пока.

Однажды тетушка Канелло подошла ко мне на улице и сказала: деточка моя, уважай свою маму теперь еще больше, а соседи пусть себе болтают сколько влезет.

Тетушка Канелло состояла в движении Сопротивления. Мы об этом знали. Но несмотря ни на что, она была добра к нашей семье и всегда ласково приветствовала нас. Она была красивой женщиной: ее темные волнистые волосы напоминали вьющиеся волосы мраморных богинь, тех, что я видела, когда до войны мы ездили со школьной экскурсией в Древнюю Олимпию. Только у нее в волосах еще были шпильки, которых у статуй мне видеть не приходилось. Шпильки были костяные и тяжелые, я обратила на них внимание, потому что моя мать носила проволочные.

Тетушка Канелло была очень высокой, под стать мужчине, от ее поступи земля дрожала. Она работала связисткой на телеграфе: тогда его называли тройное Т[8], тройной служащий. И сейчас, когда ей уже перевалило за семьдесят, она ходит точно так же победоносно, как Робур-Завоеватель. Красивая женщина, хотя немного моей женственности, ей бы, конечно, не помешало! До войны по вечерам они с сестрой сидели на деревянной лестнице у дома и пели – или «Глаза, твои глаза», или «Не плачь напрасно, это было лишь небольшое помрачение рассудка, короткое увлечение, только и всего». Они пели каждый вечер, но лучше у них от этого не получалось, хорошие девушки, но голоса жуть до чего фальшивые. С началом оккупации пение прекратилось. Ее сестра исчезла, поговаривали, что она со своим женихом ушла в горы.

Теперь тетушка Канелло снова поет, но такие песни, которые я по политическим убеждениям не одобряю. Она так и живет в Бастионе, хотя ее дети перебрались в Афины. Когда она приезжает их навестить, заглядывает и ко мне. И пока я варю кофе, она поет мне своим высоким голосом, все так же фальшивя. Но я ничего ей не говорю, потому что она обидится, она-то всегда была высокого мнения о своем пении. Ее дети добились успеха, дочка даже вышла замуж за иностранца и жила в Европе, но тетушка Канелло ни перед кем не стала от этого задирать нос. Красавица, вдова и пенсионерка, пенсия нажита своим непосильным трудом. А со спины ее легко можно принять за мою ровесницу, так я и ей говорю, чтобы сделать комплимент. Это мне посоветовал психиатр, когда на сцене у меня случился припадок, из-за чего я больше не могу найти работу в приличной труппе. Мой антрепренер отвел меня к психиатру, по медицинской страховке, конечно. Не отчаивайся, деточка, сказал мне врач. Выйди на пенсию и отдыхай. И отзывайся о людях хорошо, ведь когда говоришь хорошие слова о ком-то другом, лечишь и себя саму, злословие – это напасть всех людей искусства, особенно вас, из мира театра, потому-то вы все так и несчастны.

И с тех пор я не боюсь, когда со мной снова случается припадок. И больше не выглядываю в окна, просто закрываю ставни и жду, когда все пройдет. Это всего лишь приступ, говорю я сама себе, пройдет, через пять-шесть часов пройдет. Я закусываю полотенце, чтобы никто не слышал (это я видела в кино). Поэтому и делаю комплименты тетушке Канелло: вовсю хвалю ее талию и внешний вид, ведь женщина она хорошая, и пенсия у нее о-го-го.

Она вышла замуж до начала войны за одного очень красивого работящего мужчину, один за другим у них родилось четверо детей. Оккупация застала ее с тремя малютками на руках и безработным мужем. Он, говаривали, в полночь открыл окно, и его ударил в глаза злой дух ветра, а может быть, на него навели порчу, видишь ли, люди, завидуют красоте и счастью других. С тех пор человек от страха потерял рассудок и больше не выходил из дома, а ведь ему едва исполнилось тридцать три года. Красивый мужчина. Он помогал по хозяйству, присматривал за детьми, пока жена была на телеграфе, научился чинить обувь. Нашу чинил бесплатно, что за человек! Только не заставляй его выходить на улицу! На веранду он в общей сложности вышел лишь два раза, после освобождения. А из дома – спустя тридцать четыре года со всеми полагающимися почестями. Дети сами вынесли его в открытом гробу. Отпевание было в Кафедральном соборе, тетушка Канелло не пожалела денег. На телеграфе она работала в две смены, затем стояла очередь за пайком и потом возвращалась домой с крупой в котелке, кормила детей, заканчивала ночную стирку, а утром в семь часов снова уходила на службу.

По воскресеньям они с мадемуазель Саломеей ходили подворовывать по окрестным деревням, с ними, покашливая, ходила и Афродита, тогда ноги ее еще держали. Они таскали всякие фрукты, которые свешивались через ограду, залезали и в чужие бахчи и хватали все, что успевали. Это было дело очень опасное, так как деревенские тогда незаконно держали оружие и палили дробью, стоило только ступить на их землю. Однажды они увидели корову, которая паслась на выгоне. Бьюсь об заклад, недоенная, воскликнула тетушка Канелло, легла под нее навзничь и начала сосать вымя, затем встала, придержала корову: тогда попила молока и мадемуазель Саломея и чуть-чуть Афродита. С тех пор они начали носить с собой бутылку, но ни разу больше им так и не попалась бесхозная корова.

Мы очень удивлялись, когда они в свои походы по деревням уходили с торбой и корзинками, набитыми кудрявой капустой. Потом я узнала, что они в них носили ручные гранаты. Они были связными, и тетушка Канелло была их предводителем. Они относили гранаты партизанам. Кто бы их заподозрил, оголодавших женщин, а Афродите и вовсе тогда было семнадцать лет. А иной раз мадемуазель Саломея брала с собой свою мандолину, под предлогом что они якобы идут развлекаться, ну совсем из ума выжили! Ручные гранаты они передавали Афанасию по фамилии Анагну, сыну деревенского учителя из деревни Вунаксос, умственно отсталому парнишке моего возраста.

Полтелеграфа заняли итальянцы. Тетушка Канелло научилась худо-бедно понимать по-итальянски. Эта сатана в юбке откопала самоучитель итальянского языка и подслушивала разговоры оккупационной администрации. Она записывала все себе в блокнотик, который оставляла в общественных уборных, что само по себе еще один скандал: женщина в мужских уборных. Очень многие тогда подозревали ее в распутстве. Однажды в уборной ей попался один старик и накинулся на нее: дура, ты что тут забыла, ты разве мужик? А она даже не дрогнула: дедуля, ты бы лучше застегнулся, тебе похвастаться нечем.

Об этом я узнала позднее, это стало известно, когда ее представили к ордену в годы Республики. Хотя ходили слухи, что из-за своего слабого знания итальянского она дала неверную информацию и был взорван не тот мост. Но сама я думаю, что слухи распространяли ее завистницы: ей завидовали, что она владела языками. Как бы то ни было, тогда то и дело какой-нибудь деревенский ходил на телеграф во время ее смены и оставлял ей корзинку с травой или картошкой со словами: подарок от твоей кумы, кумушка. Поговаривали, что у тетушки Канелло есть любовник. И только моя мать этому не верила и постоянно ее защищала (сама она тогда была с синьором Альфио), любовник у тетушки Канелло, исключено, – кричала моя мать, – она женщина честная. Это дошло и до самой тетушки Канелло, и тогда она сказала моей матери: Асимина, молчи, глупая, пусть себе сплетничают, а то еще чего заподозрят! Потому что она была патриотка до мозга костей. В корзинах под картошкой были ручные гранаты, пули и другие боеприпасы. И эта полоумная по пути домой с этими гостинцами гордо проходила прямо перед казармой. И все время надрывалась от тяжести. Итальянцы в казарме знали ее, потому что некоторые работали с ней на телеграфе. И вот однажды один, едва только завидел, как она ставит корзинку рядом с караульной будкой, чтобы отдышаться (она тогда снова была беременна), сказал ей: синьора, давай помогу. Хорошо, как тебе будет угодно, – ответила она. Так они вместе и тащили корзинку с боеприпасами до ее дома. Il mangiare, да? – сказал ей итальянец (это по-итальянски означает еда). А эта сумасшедшая ему в ответ: куда деваться, надо кормить четыре с половиной бамбини!

Когда живот у нее уже стал заметен, мать Афродиты сказала ей: да ты из ума выжила, забеременела, когда такая нужда и голод! Как ты жить-то собралась? А тетушка Канелло ей: я, признаться, не очень-то и хотела, мне и боеприпасы переносить не очень сподручно, но, видишь ли, муженек-то мой вечно сидит взаперти. Он очень скучает по кино, его любимые сладости мне не достать. Как мне его еще развлекать прикажешь? А о том, чтобы от ребенка избавиться, она и думать не хотела. Это ей предложила сделать мадам Пластургина, бедная повитуха и очень порядочная женщина. Тетушка Канелло на сносях и работала и ходила на вылазки с боеприпасами.

Но однажды ее позвали в Карабинерию на допрос. Кажется, кто-то настучал о вылазках с мандолиной, то есть я знаю, кто именно это сделал, но помалкиваю. Она нынче жена члена парламента, не хочу в это ввязываться, а то еще того и гляди лишат пенсии.

Мы все знали о Сопротивлении, но даже если бы угрожали смертью матери и брату, мы бы и рта не раскрыли, хотя и поддерживали тогда националистов. Мама отправила меня к синьору Альфио, чтобы предупредить, но я его не нашла. Тетушку Канелло задержали и пять часов допрашивали в казарме. Там ее избили, женщину на седьмом месяце беременности! К счастью, в какой-то момент успел вернуться синьор Альфио: не троньте синьору, я ее знаю, она работает на телеграфе. И посреди всего эта сумасшедшая Канелло как завопит, а ну пустите, у меня вахта и меня оштрафуют! И в конце концов, ее отпустили. От многочисленных побоев у нее слетел один башмак (мы тогда носили деревянные башмаки из древесного массива), и она, как только ей сказали «марш отсюда», бегом спустилась по лестнице.

А когда вышла на улицу, спохватилась, что она полубосая, и как давай кричать: капрал, мой башмак! И тогда сверху открылось окно, оттуда вылетел ботинок и попал ей аккурат по лбу (как только он ее не убил наповал? Эти женские башмаки весили чуть ли не по две окки[9] каждый!). В общем, взяла она свой башмак и, матюгаясь, ушла с огромной шишкой на лбу, само собой понося на чем свет стоит всю Италию с верха сапога до самого каблука.

Тогда все женщины носили сабо с открытой пяткой – откуда было взяться коже для подбивки? И как только износилось все, что было куплено до войны, все поголовно стали носить деревянные башмаки. Изначально это была обувь прачек, причем бедных, их надевали, чтобы не скользить на мыльной пене. Однако женщины во время оккупации сделали их писком моды, и так пришлось их носить и замужним дамам. Подошва была сделана из цельного куска дерева, каблук был очень высокий и толстый, точно бойница. На верхней части вязальным крючком делали различные узоры, эскизы копировали с занавесок, отдавали башмачнику, а тот как следует прибивал, и получалась универсальная модель и на зиму, и на лето. Зимой эти башмаки носили с высокими чулками и следками, ведь из-за холода можно было того и гляди получить обморожение. И так, когда по дороге одновременно шли три женщины и итальянцы выходили из казармы на балкон с оружием, башмаки стучали точно картечь по асфальту. Частенько можно было услышать истошные вопли: кто-то вывихнул лодыжку. А чего они хотели: тринадцатисантиметровый каблук из древесного массива – это вам не шутки! С таким высоченным каблуком и постоянным головокружением от голода девушки то и дело на дорогах подворачивали ноги, случалось это и со знатными барышнями. А я такие деревянные башмаки надела незадолго до так называемого освобождения, когда начала превращаться из девочки в девушку.

Через шесть недель после того, как ее поколотили, тетушка Канелло родила. Вечером у нее начались схватки, а на улице комендантский час, все у этой женщины не слава Богу, вот кто, спрашивается, побежит за ее матерью на другой конец Бастиона? Конечно, мадам Пластургина, бедная повитуха и очень порядочная женщина, вызвалась принимать роды бесплатно, она жила в квартале Лапатхо, но женщины ей не доверяли, потому что она была ученой и совсем еще молоденькой: а им подавай повитуху с опытом. Хорошо, что синьор Альфио тогда как раз собрался уходить от нас и сопроводил меня, мы с ним вместе привели мать тетушки Канелло, и роды прошли успешно. Меня старуха заставила кипятить воду, и едва я открыла дверь и отдала ей кастрюлю, она меня обругала, мол, по кой я притащила к ней в дом итальянца, что теперь о ней пойдет дурная слава, будто у нее в хахалях враг родины. Как бы там ни было, у тетушки Канелло родился здоровый мальчик. Последыш, сказала она мне. Откуда ей было знать, что после войны при Скоби[10] у нее появится еще один.

А на утро после родов тетушка Канелло уже опять была на ногах. Покормила новорожденного, перепеленала его и сама вся закуталась, около десяти часов взяла котелок и кастрюлю в придачу и собралась выходить. Тогда ее мать как с цепи сорвалась, из ума выжила, хабалка ты этакая, безбожница, совсем ополоумела из дома выходить! Без благословения священника и до сорокового дня после родов, не очистили ведь тебя еще! Но как ее, роженицу, удержишь, не хотела она потерять паек от Красного Креста.

В очереди за крупой ее увидели соседки, мать Афродиты и семейство антрепренера Тиритомба, всю измотанную, в лице ни кровинки, совсем без сил, и хоть она и закуталась так, чтобы никто не заподозрил, что она уже родила, все тщетно: она была бела как мел, столько крови потеряла при родах, глаза закрыты, и хотя она и пыталась ходить как Сципион Африканский, все равно едва держалась на ногах. Послушай, сказала ей жена антрепренера, что с тобой, где твой живот? И тут же ощупали ее и на руках потащили назад домой, а она всю дорогу вопила, что потеряет свои порции. И вот тогда вышла на улицу моя мать. Из-за синьора Альфио она никогда не стояла в очереди за пайком, за купонами ходила я, и мы незаконно использовали и купон беглеца Сотириса. Дамы из Креста отдавали мне его порцию: где уж им меня, такую кроху, заподозрить в обмане.

Пока тетушка Канелло оправлялась после родов, моя мать впервые появилась в очереди за пайком, и так она ходила забирать ее порции целую неделю. Дамы из Креста поначалу прогнали ее, но пришел синьор Альфио, что-то сказал им, и паек для семьи Канелло ей стали давать без всяких возражений, и даже клали на целую ложку больше. И так всю неделю, пока тетушка Канелло была прикована к постели. Другие женщины в очереди шептались о моей матери, вот идет предательница. Но мать Афродиты и семья Тиритомба были на нашей стороне, хоть мы и были предателями. Афродита не приходила стоять очередь – тогда у нее как раз только началась чахотка.

И когда роженица встала на ноги, моя мать больше никогда не ходила за пайком. А тетушка Канелло разговаривала с нами и всегда поддерживала с нами отношения даже после того, как мать выволокли на публичное поношение, сразу после так называемого освобождения. Едва она снова встала на ноги, сразу начала заботиться и об Афродите: ее чахотка все ухудшалась, а она все вязала кружево. Однажды тетушка Канелло пошла попросить у какого-нибудь деревенщины масла, а тот ее прогнал в три шеи. Она возвращалась вся злая рассказать об этом матери Афродиты, как вдруг на пути ей встретилась высокая полная девушка. Это была дочь продавца газет Купы. Мы называли ее баба-огонь и даже считали красивой, потому что она была полной. Смотри, так сало с нее и течет! – говорили мужики, пуская слюни. Она же на них не обращала никакого внимания, потому что сожительствовала с одним итальянским офицером. И вот повстречалась она тетушке Канелло, как раз когда та возвращалась вся вне себя от злости. А та другая ступала ну прямо сама грациозность и вся так и сияла. А тетушка Канелло как схватит ее да как засветит кулаком, что другая прокляла день, когда родилась на свет. И пока та ее колотила, все спрашивала, обращаясь исключительно на вы, что же вы меня бьете, любезная, кто вы такая, мы с вами не знакомы, что я вам сделала? А Канелло ей, да не знаю я тебя, дура, но ты вся такая упитанная! За это и бью!

Вот и вся помощь, которую она могла предоставить Афродите, которую между тем уже совсем сломила болезнь.

До болезни Афродита была очень красивой. У нее была грудь. Вместе с матерью она вязала кружево для приданого, но какие уж там клиенты во время оккупации. У меня никогда не было груди, да и после освобождения она не выросла, и уже спустя годы в театре мне постоянно талдычили об этом поклонники и любовники. Плоска доска да два соска – вот что они вечно говорили мне. У Афродиты была грудь, матовая кожа, а глаза голубые-голубые, она у нас была единственной голубоглазой, а мы все остальные в квартале – черномазые, я, конечно, – другое дело, но в блондинку я стала краситься только со времен диктатуры[11]. К тому же Афродита так красиво смеялась, а волосы ей словно завил ветерок. Видная девушка. Но с чахоткой за полгода ее кожа вся почернела, точно мощи святых. Глаза выцвели. Моя мать относила ей кусочек маргарина, когда нам его приносил синьор Альфио, но девушка все угасала и угасала. Колени у нее стали толще бедер. Крепись, девочка моя, – говорила ей мать, неизменно плетя кружево, – уже недолго осталось, сам Черчилль сказал. Тогда из запрещенных радиоприемников мы узнавали, что войска Черчилля все продвигались, что скоро Гитлер сдастся. Те же новости принесла и тетушка Канелло, когда вернулась с вылазки с боеприпасами в корзине, полной диких артишоков. Сумасшедшая женщина. Однажды она рассказала нам о той самой вылазке, когда она ходила вся нагруженная пулями. Поднялась она, значит, на холмик, а кругом такая природа – не налюбуешься (природе-то что до нашей войны!), и тогда Канелло сказала Саломее: слушай, это надо отпраздновать – брошу гранату, столько времени я их таскала, оправдывалась она потом перед нами, столько я их таскала, а так и не слышала ни разу, как хоть они взрываются-то. И тут она забралась на самую вершину холмика, достала заколку, так она назвала предохранитель, и швырнула гранату вниз. Весна и все кругом отозвалось гулким эхо, у Саломеи на мандолине даже лопнула струна. А внизу из кустов ежевики, как ошпаренные, выпрыгнули два немца: штаны спущены до самых берц, вот и думай, что они там в кустах делали, какими гадостями занимались, и Канелло этим взрывом их прервала на самом сладком моменте. Немцам власти запрещали знаться с местными женщинами, отсюда и пошли толки, что всем известные дела они улаживали, так сказать, между собой.

Дом тетушки Канелло был на солнечной стороне, и в ее окна весь день светило солнце. И когда наш Фанис заболел аденитом из-за того, что так стремительно вытянулся, и все время проводил в кровати, днем тетушка Канелло звала его к себе и усаживала у окна. В солнечном свете содержатся калории, а еще он лечит, говорила она нам. Лекарство Фанису мы тоже давали – антипирин, это что-то наподобие порошка из хинина. Он был ярко-желтого цвета и ужасно горчил. К нам в окно солнце не заглядывало, его загораживала церковь, да и первый этаж как-никак.

Тетушка Канелло тогда подумала взять погреться на солнышке и Афродиту, но Афродите уже ни до чего не было дела, она все только улыбалась. Не было ей дела даже до того, что из партизанской армии от отца не было ни одной весточки. Что ко всему прочему зарядили какие-то аномальные дожди. Афродита часами напролет сидела у своего окна с приоткрытой шторкой: ее глаза глядели вдаль, но ничего не видели. Потом, когда она совсем ослабла, мать относила ее к окну на руках и оставляла в кресле. Часами она выводила на стекле пальцем невидимые узоры. Я снизу приветственно махала ей, но она на меня даже не глядела.

Тем временем семья антрепренера, Тиритомбы, уехала в театральное турне, об этом я расскажу позже, всю историю целиком, шутка ли, представь, сорваться в турне только из-за какой-то козы!

Мы больше не голодали. Но и не скажешь, что очень шиковали, однако с тем немногим, что раз в неделю приносил синьор Альфио, мы потихоньку держались, и наш младшенький, Фанис, совсем выздоровел. Отношения моей матери с синьором Альфио продолжались: в сравнении с публичными женщинами она обходилась ему куда дешевле, к тому же так он не боялся подхватить что-нибудь венерическое и, помимо всего прочего, у себя на родине он был женат. Да еще и такой скромняга, со шлюхой ему не совладать. И он так любил свою жену, прямо-таки боготворил, это было понятно по тому, как он говорил о ней. Поэтому он предпочитал удовлетворять свои сексуальные потребности с женщиной хозяйственной и порядочной.

Моя мать почти не выходила из дома. Разве что изредка вечерком, когда тетушка Канелло звала ее в гости или помочь постирать и прополоскать белье. Строгий контроль меж тем ослабили, завоеватель понял, что мы послушные оккупированные, и комендантский час теперь начинался с полуночи. Снова открыли кинотеатр, но показывали, конечно, только немецкие оперетты с Марикой Рёкк[12], венгерские фильмы с Палом Явором[13] и Каталин Каради[14], да пару-тройку итальянских кинолент.

В кино я ходила с Фанисом, нас пускал бесплатно господин Витторио, тоже из Карабинерии. Он заменил синьора Альфио, когда тот вернулся на родину. Билет в кино был дешевый, общий вход – пять миллионов драхм. Почти задаром, один спичечный коробок, для сравнения, тогда стоил три миллиона. Но откуда у нас взяться даже такой ничтожной сумме. Я набивала Фанису полный карман изюма, и с пяти до семи мы были в кино. Прежде чем зайти, мы спрашивали на входе дядю Григория: еду показывают? И только тогда заходили.

Потому что мы смотрели только те фильмы, где показывали еду. В драмах не ели. А вот в опереттах всегда были сцены со зваными ужинами: стол, наполненный яствами, а герои только разговаривали и практически не ели. Так что однажды какой-то малый крикнул Вилли Фричу на экране: да съешь ты уже хоть что-нибудь! Народ смотрел на еду и облизывался. И когда все услышали это, так и покатились со смеху. А один немецкий солдат, который смотрел с нами картину, подумал, что его родину обложили трехэтажным матом, и того умника крепко поколотили.

Этими фильмами мы наедались, потому что там была и вторая сцена с едой, когда актер вел героиню в ресторан или в отдельную комнату, чтобы соблазнить. В начале они только пили, и толпа приходила в ярость. Но потом появлялась и еда. Выглядело не очень-то аппетитно: сплошные устрицы да икра, это с тех пор я так брезгливо отношусь к морепродуктам. Ни тебе фасолевого супа, жареного мяса или запеченной бараньей головы. Только в одном фильме ели яйца. Часто, когда заканчивались сцены с едой, Фанис начинал канючить, чтобы мы пошли домой, потому что потом были только любовные сцены да всякие слюнявости. Думаю, именно тогда я и вынесла любви неутешительный приговор: в основном она казалась мне чем-то вроде хирургической операции в постели, и пусть сколько влезет трепыхается на мне мужик, но мнения своего я и по сей день не изменила.

Синьор Витторио не был таким щедрым, как синьор Альфио. Он тоже был переводчиком, синьор Альфио собственноручно привел его к нам однажды вечером. Сказал, что он возвращается на родину и вот привел представить моей матери свою замену. Он был очень взволнован и в этот прощальный вечер забыл принести нам еды. Ушел он, я бы сказала, чуть ли не в слезах, даже расцеловал нас с Фанисом и дал денег. Мы проводили его до угла дома, чтобы оставить маму наедине с новым мужчиной. Мы старались поскорее расправиться со всеми этими любезностями, потому что тетушка Хрисафина, та, что жила в узком двухэтажном доме напротив, подарила нам книгу с кулинарными рецептами Целемендеса[15]. И по вечерам мы собирались все вместе, и я читала – и Хрисафине, и детям тетушки Канелло – рецепты из этой книги, в которых были сплошные меренга да яйца. Сначала я читала про главное блюдо, а затем – про десерт.

Мы держали в кулачках деньги – подарок синьора Альфио, и, чуть только вышел синьор Витторио, тотчас забежали в дом. Мать попросила меня принести бумагу написать для нее кое-что. Я с трудом отыскала свою школьную сумку, взяла перо, чернильницу и вырвала расчерченный лист из тетради по арифметике. Эту сумку я не открывала целых три года. Мать сказала мне, Рубини, приходи, как только маленький заснет, мне нужна твоя помощь. К счастью, наш Фанис уснул быстро, и под диктовку матери я написала письмо синьору Альфио, потом переписала начисто, и утром Фанис понес его в казармы. К счастью, он успел застать синьора Альфио и отдал ему послание. Его копию я до сих пор храню у себя в сумочке:

Достопочтенный мой синьор Альфио,

Я женщина, которую Вы посещали два года, из дома за церковью Святой Кириакии, по имени Асимина. Пишет к Вам моя дочь Рубини, потому что сама я грамоте не обучена.

Благодарю, что Вы целых два года так часто приходили ко мне, а еще за Ваше великодушие и за продукты. Также благодарю Вас за то, что познакомили меня с Вашим преемником, я женщина очень домашняя и сама бы не смогла никого найти.

Знайте, я всегда буду помнить и благодарить Вас, потому что Вы спасли моих детей от голодной смерти, да и мне общение с Вами доставило большое удовольствие. Грех так говорить, но все же знайте, что как мужчину я ценю Вас больше своего мужа. Знайте, что именно Ваша забота сделала меня настоящей женщиной.

Я замужем, а может, и вдова, но все же знайте, я полюбила Вас и впервые в жизни с такой страстью возжелала мужчину. Я никогда Вам этого не показывала, но теперь, когда Вас нет рядом и больше уже никогда Вы не переступите порог моего дома, говорю. Я не хочу очернить имя своего, возможно, покойного мужа, но, если бы мы жили в мирное время, я ни за что бы не приняла от Вас продукты. И рубашки и нижнее белье, что я стирала для Вас, я стирала с огромным удовольствием, и с радостью стирала бы их всю жизнь. Знайте, когда я замачивала их в корыте, то представляла, что Вы – мой законный муж.

Ступайте с Богом, я благословляю Вас. Вы – враг моей страны, но одно знаю точно: Вас тоже ждет мать. А вот что такое народ, я не знаю, да и никогда в жизни не видела я этого так называемого народа.

Будьте здоровы и Вы сами, и Ваша фамилья, пусть радушно примет Вас Ваша супруга. На той фотографии, что Вы показали мне, она очень красива. Вы оказались настоящим мужчиной, и к тому же очень страстным. Это было моим утешением, особенно зимой. Меня терзали муки совести, что мне так хорошо, а мои дети мерзнут на улице, но, к счастью, Вы кончали быстро и аккуратно.

Знайте, что это занятие впервые я начала именно с Вами, прежде я этого никогда не делала. И именно с Вами я стала получать удовольствие, – быть может, это не очень патриотично, может, это и грех, но я не боюсь, потому что нет ничего свыше, чтобы наказать меня. Но если бы и было, то как вышло, что оно не помогло мне, когда я так в этом нуждалась? Это нечто существует свыше только, чтобы карать? Если так, то нет там ничего, и точка.

Надеюсь, и Вы остались довольны нашей совместной работой. Вы очень тонко чувствующий мужчина, я слышала, что у Вас это врожденное, у всех итальянцев.

Я желаю Вам здоровья и долгих лет жизни, также желаю победы Вашей родине, но и своей тоже. И чтобы Вы поняли всю искренность моих чувств, я заканчиваю это письмо восклицанием: да здравствует Греция, да здравствует Италия.

С уважением, искренне Ваша Мескари Асимина

(письмо написала ее доченька)

Когда я переписала письмо начисто, на нас нахлынули слезы, и, сами не понимая почему, мы тихо плакали в обнимку, чтобы не разбудить ребенка. Я вспомнила про деньги, что нам подарил синьор Альфио. Свои я оставила на столе, забрала и у нашего Фаниса, он спал, крепко зажав их в кулаке. Я отдала матери все до копейки, и тем вечером мы впервые в жизни спали с ней вместе в ее кровати: но ни она, ни я не просили об этом. А еще она разрешила мне вылить на улицу воду из таза.

Деньги мы тогда находили и на улице, но только мелочь, какие-то жалкие пятидесятитысячные. Мой учитель, господин Павлопулос, жил вниз по лестнице от церкви, и, хотя я больше не ходила в школу, он все равно здоровался со мной и пятнадцатого числа каждого месяца, в день выдачи зарплаты, брал меня с собой. Зарплату он получал бумажками, в двух наполовину набитых мешочках, и один нес он, а другой – я. Он был низенький и, пожалуй, красивый мужчина, думаю, он был моей первой любовью, но я тогда этого не осознавала. Где он теперь? Он всегда давал мне одну-две миллионные бумажки. А те деньги, что мы находили на улицах, в воскресенье бросали на поднос, когда ходили с Фанисом в церковь. Хотя не думаю, что отец Динос заругался бы, если бы мы не сделали пожертвований храму. Каждое воскресенье мы причащались, чтобы в конце литургии взять антидор[16]. Отец Динос нарезал их большими кусками, прекрасно зная, что большинство людей только за этим и ходит на службу. Нам он давал на два кусочка больше. Это вашим родителям, говорил он. Когда прихожане не давали денег, он бранил их, ну, конечно, как антидор жрать – это вы умеете, а храму подавать – и руки не протянете! И он знал, к кому именно обращаться: к жене какого-нибудь спекулянта или деревенским, что недавно купили дома в Бастионе. Они бежали из своих деревень, потому что их прогнали партизаны, и купили дом с садом за два бурдюка масла и два воза зерна.

Иногда мы ходили и в храм Святого Афанасия, священник там был человек святой и кроткий. Он сделал нам знак подождать и принес целый ломоть от просфоры. Но в тот храм мы ходили нечасто, потому что сын священника Аввакум, когда проходил мимо меня во время службы с курильницей и в рясе, нашептывал мне, что хочет со мной сделать всякие богохульные вещи, и просил ему отдаться. Этого в принципе от меня хотят все мужчины, но тогда-то я была слишком мала, чтобы что-то в таких делах понимать. Всю жизнь они от меня хотят именно этого, хотя, конечно, я сама их провоцирую: такая аппетитненькая – ну как не поддаться искушению!

Наша мать никогда не ходила на службу, с тех пор как закрутилась эта история с Альфио, да и после: она знала, что ее появление возмутило бы прихожан. Лишь однажды она пошла в церковь, на вечерний молебен, и тогда какая-то женщина крикнула ей: предатели, вон из храма! Но отец Динос оборвал ее, прервал молебен и сказал: милочка, это не вам судить, в храме для всех есть место. Но моя мать больше никогда туда не ходила. И здесь, в Афинах, была только один раз – в прикладбищенской церкви, да и то лежа в гробу. Чувство собственного достоинства я унаследовала от нее. Однажды в турне где-то севернее Фессалии кто-то из толпы прямо во время спектакля крикнул во все горло: сколько за ночь? Один раз, второй, и тут я прервала представление, подошла к нему и говорю: послушайте, господин хороший, по какому такому праву вы ругаетесь? А он мне в ответ: я за это плачу, дорогуша. Ты же артистка? А значит – проститутка. Послушайте, – говорю ему, – мистер! Мы, может быть, даже и шлюхи, но не проб..духи! Так что не мешайте работать! Все так и повалились со смеху, но антрепренер потом мне высказал: Рарау, у тебя дырка вместо мозгов!

Немногим позднее, когда синьор Витторио занял место синьора Альфио, умерла бедняжка Афродита. Она долго сражалась со смертью. Два месяца мы ждали с часу на час… Моя мать и тетушка Канелло каждую ночь по очереди ночевали у них дома, чтобы матери больной не встречать смерть одной-одинешеньке. Это была первая смерть в их доме. Ее мать не спала всю ночь, вязала кружево для приданого своей Афродиты (после оккупации она продала его) и то и дело надевала очки и проверяла спящую, дышит ли. А потом снова бралась за работу. Моя мать сидела рядом и клевала носом, я дремала, забравшись ногами под покрывало Афродиты. Умница, ты греешь ей ноги, говорила ее мать, но Афродита уже не различала ни тепла, ни холода. И я сказала матери: мама, если она умрет, пока я буду спать, разбудите меня. Чтобы я не заразилась. Я думала, что смерть заразна.

Наш Фанис ходил к ним домой лишь однажды, по одному поручению, и Афродита прогнала его: не заходи, я больна. Тогда чахотку называли болезнью, очень модной болезнью. Про нее и в романах писали. Если какую-нибудь молодую героиню покидал возлюбленный, то она, как правило, тут же заболевала чахоткой.

Мне уже доводилось видеть покойников. До войны это было делом привычным. В Бастионе кто бы ни отправлялся на операцию с аппендицитом, из больницы, как правило, возвращался уже вперед ногами. И люди из богатых семей тоже, даже сын банкира умер от операции, ему было всего семнадцать лет.

Впервые я увидела покойника, когда мне было семь, и это не произвело на меня никакого впечатления. Он был похож на всех остальных людей. Хоронили обычно в открытом гробу, рядом с гробом стоял носильщик и держал крышку, позади шел священник, он пел и между делом по пути здоровался с проходящим мимо знакомым. За священником шли облаченные в траур родственники, вслед за ними несли хоругви (один служка то и дело слегка нарочно ударял хоругвь другого), а уж следом весь остальной народ. Похоронная процессия проходила по главной улице Бастиона, на этом настаивали почти все родственники умершего: кроме того, что так полагалось, им хотелось, чтобы покойный простился с улицей, по которой прогуливался каждое воскресенье. Когда проходила процессия, лавочники в знак уважения на минуту закрывали двери магазинов, крестились, а потом снова начинали торговать. Прохожие снимали шляпы и, склонившись, ждали, пока пронесут гроб и пройдет священник в ризе.

Потому-то меня никак и не поразила смерть Афродиты. Лишь бы меня не заразила! С трех лет я слышала об умерших, что те встают ночью и вечно чего-то требуют от живых. Так пишут в сказках, говорила мне крестная, не верь этому, дитя мое, покойники – добрые.

Позднее, во время оккупации и партизанского движения, я видела мертвых и без гробов; однажды, когда нас освободили партизаны, еще до освобождения англичанами, я видела и убитого, который целых две недели висел на колокольне и уже весь вздулся. Видела я и эвзонов[17] и коллаборационистов из Батальонов безопасности[18], связанных у стены с кишками наружу и спущенными штанами. Сейчас, конечно, когда мне уже минуло шестьдесят (хотя на шестьдесят я не выгляжу, все дают мне сорок, а один тип, представь себе, однажды даже надел презерватив, совсем сумасшедший, чтобы не заделать мне ребенка! Совсем сбрендил!), сейчас, когда я вижу мертвого, меня всю передергивает, – в общем-то, так и должно быть. Конечно, одно дело девчушка-провинциалочка и совсем другое – дама из Афин, еще и артистка, много повидавшая на своем веку!

Афродиту мертвой я не видела, потому что вечером, когда она умирала, я играла на улице. Меня увидела тетушка Канелло и послала за молоком для нашего стремительно подрастающего Фаниса.

Как только я воротилась, Афродита уже угасла. Потух ее фитилек, сказала мне мать, пойдем простишься с ней. Я еле-еле поднялась к ним по лестнице, дверь была открыта настежь, будто в доме справляли именины. Какие-то два итальянца тогда и вовсе приняли дом за бордель и поднялись аж до самой входной двери. Я заглянула в комнату девочки, мне было видно только ее ноги, тетушка Канелло растирала их, чтобы согреть, а мать Афродиты вязала кружево. Но в этот самый момент меня снизу позвал наш Фанис: партизан волокут, айда туда! И мы побежали на площадь, но напрасно. Когда привозили убитых повстанцев, их в назидание бросали на площади. Но сейчас привезли живых, их держали в карцере, который организовали в специально снятом жилом доме.

Привезли и женщин. Все повстанцы были субтильные, тощие. Много страданий выпало на их долю. Тогда впервые в жизни я увидела женщин в шинелях, в них они были похожи на простых деревенских баб. Итальянцы не стали нас прогонять, и мы спокойно глазели себе на партизан. Затем приехал фургон с фрицами, и нас вытурили с площади. Виа, виа! – кричали нам. И мы ушли. Вот так я впервые увидела живых партизан. В карцере их держали на кухне. Туда набилось, наверное, добрых человек двадцать, – как они там поместились, ума не приложу. Это интересовало меня больше всего, ну, и шинели, в которые были одеты женщины. Я бы ни в жизнь не надела шинель, даже если бы задубела от холода, даже если бы так надо было сделать не ради одной, а ради десяти родин. Я уже с тех пор была кокеткой, хотя и не подозревала об этом. Потому-то мужчины и не давали мне всю жизнь прохода, а некоторые не дают и до сих пор.

Все же как в мужчинах, в партизанах я очень разочаровалась. Все женщины тайком шептались о них, и я навоображала их себе похожими на капитана Бессмертие[19] из разбойничьих романов, что нам читала мадемуазель Саломея: силачи под три метра, здоровенные, с победоносной улыбкой на губах, ну вылитые американские киноактеры из фильмов о войне, об освобождении иностранных государств, которые крутили в послевоенное время. Мадемуазель Саломея боготворила партизан; конечно, скажешь ты, она же из семьи левых. Мы собирались в доме семьи Тиритомба, это до того, как они уехали в турне, и шутками притупляли чувство голода. Мать Афродиты приносила свое кружево, моя – одежду для починки, а тетушка Канелло – какие-нибудь оладьи из нута для угощения. И все обсуждали, что сказал по радио мистер Черчилль. Тетушка Андриана Тиритомба вязала фуфайку из распущенной шерстяной одежды. Они вязали тогда фуфайку партизана, это была идея тетушки Канелло, как во время албанской оккупации вязали фуфайку воина.

Мадемуазель Саломея вязала кальсоны. И вот однажды она развернула их, чтобы измерить: смотрим, а у нее там нечто два метра длиной, а посередке настоящий мешок с голову ребенка! Совсем рехнулась, – воскликнула тетушка Канелло, – сюда трое человек поместятся! Ты так наушничаешь, потому что ты монархистка, – бросила ей в ответ Саломея, – и хочешь смешать с грязью партизанское движение. Да эти ваши повстанцы – зверюги, вы их за кого считаете? – вмешалась тетушка Андриана, тыча пальцем в мешок, вихляющийся между штанин. Голодный, как говорится, о хлебе мечтает. И из-за этого они тогда разругались в клочья. Я же с тех пор стала считать, что партизаны были выше ростом, чем обычные люди, и поэтому так разочаровалась в тот вечер, когда впервые увидела их живьем на кухне карцера.

Как только мы ушли из карцера, меня начало клонить в сон, и я пошла домой и потому не видела, как умерла Афродита. Тогда еще пришел синьор Витторио, но я сказала ему, что матери дома нет, и он ушел восвояси. Потом я помыла посуду и подмела пол (тогда снова начали проклевываться ростки). А в уголке с птичкой земля будто бы начала проваливаться. Словно пичужка все глубже и глубже уходила в ее недра.

Я была только на похоронах, да и то не очень долго, рядом были поминки, и мы с Фанисом со всех ног бросились туда есть коливо.

Но мы все вместе были на вылазке примерно за месяц до смерти Афродиты.

Примерно за месяц до смерти Афродита сказала матери: возьми меня с собой на вылазку. Увидеть море.

От Бастиона до порта было одиннадцать километров езды на поезде, огромное расстояние для того времени, ни в какое сравнение с сегодняшними Афинами и их троллейбусами. Я уже видела море: до войны в начальной школе мы каждый день ездили в наш порт. А Афродита – не видела никогда, до войны она только все собиралась поехать, но всякий раз с ней что-то случалось. А во время оккупации какое уж там море. Немцы реквизировали у нас портовый поезд, и им разрешалось пользоваться только спекулянтам черного рынка. Так что Афродита лишь любовалась морем с горки, чуть подальше за церковью, куда мы водили на выгул нашу покойную птичку. И вот за месяц до смерти она сказала: мама, отвези меня к морю.

Ее мать, тетушка Фани, уже давно заперла ставни на засов. Якобы чтобы не впускать холод. Но в глубине души она готовила дом к трауру. Нужно сообщить отцу ребенка, – велела она мне передать тетушке Канелло. Только тогда я узнала, что отец Афродиты ушел в партизанское движение, но они это скрывали. Тетушка Канелло заставила меня поклясться на иконах, что я не скажу об этом своей матери, из-за синьора Витторио, конечно же. Она также рассказала, что тетушка Фани никогда не ладила с мужем и что брак у них был несчастливый. А матери больной велела передать: Фани, одумайся, если твой муж что-нибудь узнает и вернется, его тут же схватят, он же в списках.

Однажды тетушка Канелло взяла официальный выходной, оставила изумленных детей и мужа и отправилась к своей больной матери. (Эта старая вошь в свои девяносто шесть заигрывала со всеми вплоть до собственных внуков. До последнего вздоха тетка Марика вела себя как истинная кокетка. Да и что уж греха таить, признаю, она была красавица, хоть и обругала меня в тот раз, когда я пришла к ней в дом с Альфио. Пусть земля ей будет пухом.)

Тетушка Фани заперла на засов и входную дверь, потому что голод тогда сделался совсем невыносимым. А она была женщиной семейной и не выходила ни просить милостыню, ни за пайками. Кроме того, у ее девочки обострилась чахотка. Это длилось почти целый месяц, и я даже забыла об их существовании: дом закрыт и ни звука. Только по ночам я слышала какой-то голос, скорее напоминающий волчий вой. Это тетушка Фани выла во сне от голода. Вместо того чтобы видеть сны про еду, дабы притупить чувство голода, она выла. Это мне рассказала уже после войны тетушка Канелло. Я услышала вой (понимаешь, если ты недоедаешь, то и спишь не крепко) и спросила: мама, что это такое? А та ответила только: спи, должно быть, это шакал забрел в город или немцы кого-то пытают в комендатуре. (Об итальянцах она плохого не говорила.)

И вот одним апрельским утром тетушка Фани победоносно распахнула ставни и радостно крикнула: соседки, – а глаза все заплаканы, – пойдемте к морю. Все кругом пооткрывали балконы, но тетушка Фани в первую очередь пришла к нам на первый этаж. Моей бедняжке-матери тогда очень от этого сделалось приятно. Асимина, сказала ей мать Афродиты, совсем уж у моей дитятки не осталось крови, и уж не боится она боле вас заразить. Она хочет увидеть море.

И мы все вышли. Сколько нас? – спросила одна женщина. Мы насчитали одиннадцать человек, и меня тоже посчитали вместе со взрослыми женщинами. Пошел с нами и Фанис. Так как поезд был захвачен немцами, к порту (сейчас вспомнила, что его называли «Подветренный уголок») мы пошли пешком. Чтобы Афродита поприветствовала море и простилась с ним и сбылась ее довоенная мечта.

Входная дверь открылась, и соседки вчетвером спустили сидящую в кресле Афродиту, и мы двинулись в путь. Дверь мы не закрыли, оставили открытой, чтобы проветрить дом.

Афродита уменьшилась в росте. Грудь ушла, ноги стали короче, она снова стала совсем малышкой. Она была похожа на двенадцатилетнего мальчика, больного малярией. Ее тело, выросшее и расправившееся, будто бы что-то увидело, испугалось и снова захотело стать маленьким.

И мы все одиннадцать женщин понесли кресло с сидящей в нем девочкой: одиннадцать километров пути до «Подветренного уголка». Через каждые сто шагов мы менялись по четверкам, по дороге деревенские палили по нам дробью, – как бы мы не стащили у них свисающую из-за заборов неспелую алычу или виноградную лозу. Но Фанис исхитрился и украл кочан салата.

Я тоже несколько раз несла кресло с тремя другими женщинами. Думаю, в этот день, во время этого путешествия я удостоилась чести стать женщиной. Все другие были старше меня, но ни одна не сказала, что я еще ребенок или слишком хилая, ни одна не испугалась, как бы я вдруг не устала. Взрослые женщины не сделали мне ни одной поблажки. И вот так по пути к «Подветренному уголку» из ребенка я превратилась во взрослую, стала женщиной.

Мы постелили покрывало на песке. Афродита хотела сидеть прямо рядом с волнами. Мы поставили кресло, было прохладно и свежо, мы все дрожали. Волна обрызгала Афродиту, но ее кожа никак на это не отреагировала: ни одной мурашки не пробежало. Она была как бесхозная собственность, как багаж, который принесли погрузить на утренний корабль и так и забыли на берегу. Именно так я поняла, что Афродита умирает. Потому что она не дрожала. И даром, что попадали на нее брызги и соль морских волн. Афродита ни на что не обращала внимания и только улыбалась своей поблекшей улыбкой.

Мы расстелили подстилки, съели изюм и алычу, пожаренную с вареным суслом. Афродита совсем не хотела есть, она держала в кулаке два зернышка изюма. У нее уже месяц нет аппетита, сказала ее мать. Единственный плюс от постоянного вкуса крови во рту – она перестала чувствовать голод. Остальные поели, а Афродита все смотрела на море, сжимая два зернышка изюма. Она грелась на солнце, глядя на море и накрыв покрывалом ноги, что совсем стали похожи на детские. А после полудня внезапно крикнула: «Ура!» Один раз. И затихла.

По пути назад мы всё чаще менялись у кресла. Мы голодали уже много месяцев, и сил у нас было немного. Ни одна из нас даже не вспотела, потому что в теле не было ни одной лишней капельки пота.

И когда мы остановились в Иремеоне набрать съедобной травы-хорты, набежали облака, и небо у близлежащей горы стало ярко-красного цвета, а затем совсем стемнело. Фанис сидел рядом с Афродитой, он не умел отличать хорту от другой травы, что с него возьмешь, мужчина. Он все только радовался, услышал, что мы на вылазке, и твердил без умолку: это самый настоящий праздник! Он сел рядом с Афродитой и спросил о том, что не давало ему покоя: Афродита, почему ты сказала, что подхватила болезнь? Афродита, что такое болезнь? Он всегда был очень добрым и наивным. И тогда, кажется, Афродита смирилась с тем, что умирает, и ответила: болезнь, дорогой мой Фанис, – это маленькая осиротевшая и кровожадная девочка, которой всегда холодно. И как только она находит сговорчивого человека, пока он беззащитно спит, – вьет у него в груди гнездо, чтобы там согреться. Потом высасывает из человека все силы и больше уже не уходит.

Домой мы пришли уже к вечеру. А через пятнадцать дней Афродита умерла от обострения чахотки. На ее могилу поставили небольшой бумажный флажок – поклон от ее отца. Позднее, когда партизаны освободили Бастион, отец вернулся и поставил ей настоящий флаг, полотняный. Спустя год его арестовали, во время так называемых Декабрьских событий, и убили. А его жена, тетушка Фани, до сих пор в добром здравии, она сейчас тоже живет в Афинах.

Между нами говоря, я никогда не понимала всех этих геройств. Я все спрашиваю: что было бы если бы мы тогда позволили немцам пройти через наше отечество и, не мешая, позволили бы им сделать свое дело? Разве не было бы так лучше для нас? Разве не избежали бы мы оккупации и голода? И что, собственно, мы выиграли – и наши семьи и наш народ, когда мы отправлялись на фронт в Албанию и шили понапрасну все эти рубахи? Что-то я не слышала, чтобы над народами, не оказавшими немцам сопротивления, кто-то сейчас смеялся. Разве только нас надул этот треклятый Черчилль, будь прокляты его останки? Я неустанно вопрошаю: что мы получили с этим так называемым освобождением? Плевок в лицо – вот что! На деньги плана Маршалла мы просто заново отстроили «Бордель Мандилы» в Бастионе, центр игры на бузуки в Афинах, улицу Сингру и центр пения «Трезубец». Говорят, это было первое здание, которое построили в Греции на американские деньги Маршалла, во время правления Цалдариса[20].

Я сказала это одному антрепренеру, и он выгнал меня прямо посреди турне. Он был гомиком, а вдобавок еще и патриотом, – можно подумать, я не патриотка. Конечно, будь я красивым мальчиком, бьюсь об заклад, он бы меня не вышвырнул на пути в Этолико: я не удержалась и высказала ему это, и он буквально взорвался от злости.

Спустя три дня после похорон Афродиты вернулась тетушка Канелло с ребенком на руках, он был совсем крошка (и сорока дней не исполнилось). Все так и ахнули, а отец Динос обругал ее на чем свет стоит. А та ему: не скабрезничай, лучше покрести мне ребенка, наречем его Аресом. Именем языческого бога – только через мой труп! – воскликнул он, весь дрожа от ярости, но, в конце концов, таки крестил ребенка Аресом в надлежащий срок и без пререканий. Мы думали, что тетушка Канелло навещала больную мать. Мать жива-здорова, не сглазь, дай ей дожить до освобождения, сказала Канелло. А ребенок – моей сестры. (А мать ее, тетка Марика, и впрямь дожила и до освобождения, и до конкурса красоты, и до диктатуры, живучая старушенция!)

И в самом деле ее сестра-партизанка была беременна и, в довершение ко всему, на последнем месяце. Муж спрятал ее в каком-то загоне, не тащить же ее на сносях с отрядом в горы и в набеги, к тому же в боях от нее никакого проку не было. И ко всему прочему, капитан, сказал ему кто-то из отряда, она пополнела, нас с ней на раз-два засекут!

Потому они и вызвали тетушку Канелло. Та вся укуталась, чтобы походить на беременную, миновала осаду и пришла к своей такой же полоумной сестре (ну просто два сапога пара!). На всякий случай муж оставил ей ружье и несколько гранат, случись что. Тетушка Канелло ловко перерезала сестре пуповину и, дабы отпраздновать рождение мальчика, бросила в седловину гранату. Все животные с перепугу разбежались кто куда, так что пришлось их снова загонять обратно в стойло. В загоне я высасывала молоко, как самый настоящий уж, сказала нам тетушка Канелло, потому что кормила ребенка. Пей, мой маленький партизан, приговаривала она, распахивала одежду и прижимала мальчика к соску. У тетушки Канелло всегда было молоко, и она постоянно сцеживала; думаю, это оттого, что она так много раз рожала. Как бы там ни было, малыша она кормила до самого освобождения. Сейчас он уже скоро выйдет на пенсию, красивый мужчина, моряк торгового флота. Но левый, черт его дери.

Женщины тогда, так повелось еще до войны, кормили ребенка на лестнице у двери. Доставали грудь прямо на улице, и ни одного супруга это не оскорбляло. Так делали, конечно, только женщины простого сословия. Однако во всех других делах нравственности им было не занимать. Но иногда доходило и до рукоприкладства: если какой-нибудь незнакомец засматривался на кормящую женщину, ее муж (коли был мужчинка хиленький) колотил что было сил свою женушку, а уж коли крепкого сложения – того, кто на его ненаглядную позарился. Хотя во время оккупации мужчины не глазели на кормящую мать, по крайней мере местные. Меня же с тринадцати лет пожирали глазами. Двое или трое даже пригласили в школу танцев. И думать забудь, я тебе ноги повыдираю, сказала тетушка Канелло, когда я спросила у нее совета (со своей матерью я такие щекотливые темы не обсуждала, потому что она считала себя предательницей и женщиной распутной из-за того, что к ней приходили итальянцы).

Школа танцев располагалась в здании бывшего дровяного склада. Аптекарь, господин Патрис, что снимал квартиру наверху, считал эту школу своим личным позором: он был женат на француженке, и ее не очень-то радушно принимали в хороших кругах Бастиона. Эта школа танцев была исключительно для мужчин. Матери из хороших семей отправляли туда своих сыновей обучаться светским манерам. Девочек учили танцам сами мамы или нанимали для этого домашнего учителя танцев. Господин Манолицис, как правило, учил танцевать танго, фокстрот, вальс, румбу и вальс-сомнение, а после освобождения начал преподавать еще и свинг. И этот очень гибкий женатый мужчина невысокого роста надевал высокие каблуки и сам же танцевал и за даму! Он всегда любезно приветствовал нас по пути в церковь. После десяти уроков продвинутые ученики танцевали друг с другом, а господин Манолицис принимал новичков. Когда курс заканчивался, ученики не покидали школу, но приходили каждый вечер в надежде потанцевать с настоящей дамой, а не со своим товарищем.

Впрочем, некоторые женщины туда все же ходили. И это навсегда марало их доброе имя, ну, или, по крайней мере, до свадьбы. Потому-то женщины и были там редким явлением. Поздно вечером приходили взрослые мужчины и танцевали между собой. Мужчины и юноши по очереди танцевали за даму, и так не было задето ничье мужское самолюбие. Говорят, что некоторые ученики средней школы там даже курили.

Об этом судачили взрослые женщины на наших посиделках у тетушки Канелло. Мы сидели кружком, это еще такая довоенная привычка – собираться вокруг мангала. Только сейчас мы сидели кружком, а посередине – пустота, где теперь сыщешь мангал. Приходила и мать Афродиты. Она всегда приносила свое вязание, это ее вечное кружево для свадебных нарядов. После освобождения у нее пошли и покупательницы, и все то, что связала во время оккупации для своей дочери, она продала втридорога. У нее купил кружево даже какой-то английский офицер.

Мы сидели вокруг несуществующего мангала, каждая с покрывалом на коленях, чтобы согреться. И чтобы не сверкать нашими прелестями, – шутила тетушка Канелло. Но подобных шуточек и других каламбуров она избегала, когда приходила моя мать. Канелло с рождения была этаким джентльменом-самоучкой. Она переводила разговор на общественную жизнь Бастиона, на политику. Хотя бы, говорила она, мы избавились от этих мерзавцев королей. Но как только мы победим, англичане снова притащат их обратно и в Греции опять вспыхнет Сопротивление. Тогда моя мать не сдержалась и возразила: не может быть Греция без короля.

На сорокоуст по моей матери я узнала от тетушки Канелло, что, когда мать была с первым своим итальянцем, синьором Альфио, и пошла на исповедь к отцу Диносу, тот сказал Канелло, что королевская семья – это главное испытание, которое Бог послал моей матери. (Как видишь, отец Динос был первый балабол в нашем квартале, и если хотелось, чтобы твои секреты стали всеобщим достоянием, можно было просто пойти к нему на исповедь. Пусть себе сплетничает, что с него взять.) Моя мать была монархисткой. Она верила, что антигитлеровская коалиция победит и вернет Греции ее королевский венец. А испытание ее состояло в том, как сказал священник, что она согрешила с врагом. И как тут жить предательнице и прелюбодейке в одной стране с благочестивыми и славными королями? Не терзай себя, Асимина, сказал ей сумасбродный поп, иначе ты бы не смогла спасти своих детей. И я бы на твоем месте стал продажной женщиной. Ты его только послушай, продажной женщиной! И это ей сказал любовник Риты, этот поп-прелюбодей. И как сказала тетушка Канелло, моя мать с тех пор была неутешна. Она всегда называла себя предательницей, но уж чтобы продажной женщиной – у нее и в мыслях не было. Но когда это сказал сам священник, она совсем перестала себя уважать.

Я тогда, конечно, не знала обо всем этом, когда мы говорили о королях, сидя вокруг воображаемого мангала. Я думала только о том, что до войны мы клали на угли алюминиевую бумагу, чтобы они не прогорели слишком быстро. О политических предпочтениях я тогда и думать не думала.

Приличное общество Бастиона не признавало партизан. Спустя год оккупации почти все порядочные дома города открыли свои салоны итальянцам. Некоторые пускали и немцев, но те были нелюдимы и не заходили в дома рабов. Но итальянцы, что за дивная нация! Откроешь им двери – и они всегда заходили с большим удовольствием. Даже снизошли до нашего дома с земляным полом. Но ты скажешь, что синьор Альфио и Витторио – люди не первого сорта, не под стать тем, что часто захаживали в дома нашего высшего общества.

Все эти дома не поддерживали движение Сопротивления. Это я знала точно со слов Канелло, потом это подтвердила и Саломея. Потому что на некоторые посиделки хозяева дома приглашали семью Тиритомба играть итальянцам какую-нибудь миниатюрку. Они всегда смеялись, хотя и не понимали языка, и все время хлопали – очень учтивый народ. Однажды мадемуазель Саломея взяла меня с собой, чтобы я тоже поучаствовала в сценке. У тебя нет слов в миниатюре, просто стой, а я тебя толкну на Андриану, а она – обратно на меня, не бойся.

А чего мне бояться? Итальянца я уже видела. Я сыграла в миниатюрке и могу сказать, что с того вечера твердо убедилась в том, что рождена для сцены. А уж про то, что там была еда прямо как в кино, я вообще молчу. И как только хозяева дома спускались по лестнице провожать иностранцев, труппа тотчас набрасывалась на полупустые тарелки. Жри, несчастная, сказала мне тетушка Андриана, только не замасли мне юбку – или я тебя придушу. На меня надели средневековое платье, прямо как в «Сельской чести». Это была театральная одежда, купленная у оперной труппы. Я заправила свою маечку в трусы, завязала тесемкой (тогда резинок еще не было) и завернула в лиф все, что только успела. Никто и не заметил. Все, что успела стащить, я отнесла домой, чтобы поели и домашние.

Все те хозяева, что приглашали итальянцев, поносили партизан. Погодите, настанет день, и они возьмут власть в свои руки, говорила тетушка Канелло, партизаны придут в город. А по запрещенным радиоприемникам все только и передавали о здоровье королевской семьи, что они в безопасности и находятся где-то в Африке. Неужто нет у них там, в этой Африке, ни одного людоеда? Пусть сделает хоть одно богоугодное дело и сожрет их, говорила Канелло, а у нас от этих ее слов волосы вставали дыбом. Я, признаюсь, демократка. Но я не против монархов. Те, кто изгнал тогда народным голосованием нашу королевскую семью, поступил в высшей степени грубо. С тех пор без королей я чувствую себя так, словно вышла на сцену без трусов. Мне всегда хочется за них голосовать, на каждых выборах, будь то на парламентских или муниципальных. Какое бы имя не было написано в избирательном бюллетене, я выбираю одно, без разницы из какой партии, немного смачиваю и поверх пишу: «Голосую за монархов. Рарау». Свою избирательную книжку я отдала нашему депутату, с тех пор как он на свои деньги перевез нас в Афины. Книжка матери тоже у него. Бедняжка, она до сих пор голосует с того света.

Уж извините. И патриотизм в чем-то хорош, но очень сейчас в моде все эти левые штучки: профсоюзы и движения, я хожу и на демонстрации, и на забастовки, но я требую королей. С тех пор как их изгнали – не в радость мне Светлое Воскресение, хоть на Пасху и делают денежные выплаты. До времен Республики я ходила на Пасху только в Кафедральный собор. Зажигала свечу и говорила себе, что от этого же самого огня зажег свечу и король. И маршал. Потом я возвращалась в свою двушку, зажигала лампадку и поддерживала огонь до следующей Пасхи, хоть я и неверующая. Сейчас я перестала это делать. Не понимаю, как мы можем претендовать на звание европейцев, если у нас нет королей.

Сейчас я больше не хожу на Пасху в Кафедральный собор. Я не очень верующая: верю, но до определенной меры. Свою мать я считала верующей, потому что она никогда не говорила о Боге. Однажды вечером, когда она сказала нам спрятаться в церкви, чтобы не промокнуть, во время визита синьора Альфио, я сказала ей, что церковь пугает меня: без света все эти святые в алтаре казались мне злыми, будто бы варварами. И тогда мать сказала мне: не бойся Бога, Рубиночка. Не бойся его, его не существует. Возьми Фаниса, укройтесь там внутри, чтобы ни простудиться. Только затем и нужна церковь. И еще ради антидора, который вам каждое воскресенье подает священник. Поэтому бери брата и сиди с ним внутри, пока я не закончу. В церкви не нужно бояться, там никого нет. Бояться нужно дома.

Вот оно, единственное наставление моей матери.

В последние дни здесь, в Афинах, поняв, что осталось ей совсем немного, я захотела ее причастить, но тайком, чтобы она ничего не заподозрила. Мама, вы не против, если я позову священника прочесть вам молитву? – спросила я, а она только повернулась на бок и уставилась на банку с лекарствами.

Лишь однажды довелось мне от нее слышать: «Матерь Божья!» В тот день, когда немцы сломали нашему Фанису ручку. Это было до нашего знакомства с синьором Альфио. Весь район тогда, помню, от голода на стену лез. И тут-то тетушка Фани, мама Афродиты, и принесла новость, что склад армии Льякопулоса битком набит картошкой. И как только все успели об этом узнать и собраться на маленькой площади перед складом, чуть поодаль от церкви? Было нас, наверное, человек пятьдесят. Воскресенье, полдень. Некоторые взяли кирки – ломать дверь. Но тут появились немцы, им сообщил сам Льякопулос. Толпа угрожала его имуществу, и немцы пришли навести порядок. Назад, сказала нам Канелло. Она держала кирку наготове, когда послышался звук грузовика. Назад, там немцы! А ну назад. Они не тормозят, они нас всех порешат.

Мы все прижались к противоположной стене, грузовик остановился перед домом. Господин Льякопулос в галстуке и шляпе подошел к окну и непонимающе смотрел на нас. Болван!

И тут немцы развернули на нас пулемет. Но мы не испугались – чего нам бояться? Подумаешь, большое дело, они на нас пулеметы каждый день направляли. Затем из грузовика вышли двое, сломали замок и открыли склад. Тогда понял господин Льякопулос, что сам вырыл себе могилу. Немцы сломали замок, смотрим: а там внутри куча мешков. Они начали перетаскивать их в свой грузовик. С господином Льякопулосом, как только он все это увидел, случился припадок. Дочери под руки увели его от окна, одна даже поливала его водой.

– У, треклятый, не сожрем мы твою картошку, – крикнула Канелло, – но и не сбыть ее тебе на черном рынке, спекулянт несчастный!

– Придержи язык, мадам, – крикнула ей в ответ одна из дочерей Льякопулоса. – Иначе я доложу о тебе в комендатуру!

– Давай-давай, овца тупая, – гаркнула Канелло. – Партизаны уже на подходе. Я заставлю их спалить твой дом и вас вместе с ним. Да я и сама твой дом спалю, уж я знаю как! (И их дом на самом деле сгорел, когда в город вошли партизаны. Но то было дело случая.)

И вот немцы опустошили склад. Конфискация. Мы стоим не шелохнемся, а слюнки-то так и текут. Пусть пулями ляжет им эта картошка в желудке и забьет задницу, выкрикнула мадемуазель Саломея, но на всякий случай не очень громко.

Никто не трогался с места. У двери Льякопулоса – грузовик. На противоположной стороне мы – единое тело. А посередине маленькой площади – пустота. С немцами мы якшаться не хотели. Мы хотели только их смерти. О немцах я стараюсь не думать: потом не могу заснуть и вся так и пылаю от злости – до сих пор.

Из одного мешка, что тащили двое немцев, выкатились три картошины. И мы, однородная масса у стены, все застонали в один голос. Бабы, всем стоять на месте, сказал тогда какой-то мужчина. Фриц с пулеметом в грузовике улыбнулся нам, указывая дулом на упавшую картошину. Никому не улыбаться и не двигаться, снова сказал мужчина. Остальные немцы перестали таскать мешки и уставились на нас. Они ждали удобного момента. Мне казалось, я слышу наше дыхание. Они всю картошку передавят своими колесами, чуть только сдадут назад, сказала тетушка Фани. И глазом не моргнут, свиньи!

Немцы стояли неподвижно и улыбались. Мы тоже застыли как вкопанные.

И тогда Фанис, бедняжечка мой, отделился от толпы и двинулся в центр площади. Он был тощий, как цыпленок. Мы все так и остолбенели. Фанис, слабо улыбаясь, бросил взгляд на нашу мать и подобрался к картофелинам. И когда он взял их все три себе в ладошку, мы все стояли, боясь шелохнуться. Немец, улыбаясь во всю пасть, подлетел к нему с пулеметом и прикладом ударил по руке. Картофелины рассыпались, а ему хоть бы что. Снова бросился их подбирать. Хотя бы одну! Тогда приклад снова пришелся Фанису по пальцам. Немец бил по очереди по каждому пальцу, чтобы мальчик раскрыл ладонь. Мне казалось, я слышала, как ломаются его косточки, но, когда я рассказываю об этом, мне говорят, что я совсем из ума выжила. Ребенок громко заплакал. А мы всей толпой уже были готовы двинуться с места. Но тут трое других немцев развернули на нас свое оружие, и я услышала, что они его заряжают. Мы снова застыли на месте, одна масса. Солдат держал нас на прицеле пулемета. А ребенок посреди площади подпрыгивал от боли, он бился как подбитая курица, которую не убили с первого удара. Его рука была вывернута, кажется, до самого локтя. Немцы снова принялись за работу. Трое наших мужчин хотели было забрать ребенка, но немцы снова взяли нас на прицел, и наши отошли назад. А мальчик так и бился от боли посередине площади.

Тогда из толпы выступила тетушка Канелло и направилась к нашему Фанису. У моей матери закружилась голова, глаза закатились. Матерь Божья, его ручка! – воскликнула она. Я подхватила ее, и она лежала наполовину у меня на ногах, наполовину прямо на земле. Я изо всех сил старалась удержать ее, чтобы она не соскользнула, но, в конце концов, она вся так и осела на землю. Солдаты снова взялись за оружие и направили его на нас. Но тетушка Канелло невозмутимой поступью императора шла к ребенку. Она села на колени и взяла его на руки. На ней были черные чулки, тогда мы называли их «бароле», их еще в довоенные времена покупали бедняки, чтобы надевать на покойников, но во время оккупации кто будет исполнять прихоти мертвых, − тогда и хоронили-то прямо за дверью. Потому торговцы отдавали эти чулки почти задаром, все равно бесполезный товар. Как только Канелло присела на землю и взяла ребенка на руки, помню, чулки порвались у нее прямо на коленях и пошли стрелками до самых лодыжек. Тогда к ней подошел немец с револьвером. Я помню весь их разговор слово в слово.

Немец: Твой ребенок?

Тетушка Канелло: Да, мой ребенок.

Немец: Он вор. Наказать.

Тогда немец отошел и одну за другой начал давить картофелины.

Тетушка Канелло сидела, упершись одним коленом в щебень, а на другом держала головку ребенка. Из-под подвязки было видно голое тело, белое-белое, поясов для чулок у нас тогда не было, они появились уже после гражданской войны. Ее бедро под подвязкой было белым как снег, я помню это как сейчас. Я хотела помочь моему братику, но была очень напугана и к тому же поддерживала голову матери.

А между тем немец раздавил и третью картофелину. Тогда тетушка Канелло потихоньку начала подниматься на ноги и тащить ребенка к нам, грекам. Тащила она, конечно, как могла. Что с нее взять, оголодавшая женщина. Ко всему прочему, она тогда аж до пяти лет кормила грудью своих детей, когда дома не было хлеба. И тогда взяла ее злость, и она сказала врагу.

– Вор? – спросила она чужака. – И я тоже вор! И они – показывая на нас, греков, – все воры. Все греки воры! А вы кто такие? Вы нация? Вы раса! Я обосру вашу родину! Заплюю ваш флаг! Станцую на могиле ваших детей! Пусть мы воры. Но зато мы не строили ни Дахау, ни Берген-Бельзен!

Тетушка Канелло была женщиной просвещенной, она знала все это. А у немца уже не должно было остаться больше греческих слов в арсенале.

Тогда женщина наконец подняла ребенка на руки и пошла, вся пылая от гнева. Она повернулась к немцу спиной словно уставшая, а он поднял оружие и крикнул: Альт! Но тетушка Канелло даже не удосужилась обернуться и посмотреть на него. Она говорила, глядя на нас.

– Будешь в меня стрелять? – спросила она. – У тебя кишка тонка. Вы знаете только, как женщин бить. Но трахать их вы НЕ умеете.

Она замерла в ожидании. Ждали и немцы. Ждали и мы. Тогда она решительно повернулась к немцу (черт, я от страха тогда ног не чувствовала, сказала она мне много лет спустя) и начала поносить его на чем свет стоит.

– Что, не выстрелишь? Давай стреляй, да и дело с концом! Я уже три дня не ела, и дети меня хают, что я их не кормлю. И Черчилль по радиоприемнику нам только зубы заговаривает, – убейте меня, я на том свете хоть отдохну, мне уже на все плевать. Мы в доме уже третий день во рту крошки не держали. А у вас дома женушки уплетают в обе щеки, хотя они не стоят даже того, чтобы их на ваших же кладбищах хоронили! Да чтоб ваши кости стервятники сожрали! Ваши жены едят и делают абажуры из человеческой кожи! Давай стреляй, окаянный! И вы стреляйте, чего встали! – крикнула она другим немцам, а у них у всех рука на спусковом крючке. – Стреляйте, содомиты! Вы даже между собой сношались, чтобы о гречанок не замараться! Стреляйте! Но придет день, и вы за это заплатите! Москвич уже на подходе – слыхали эту песню[21]? Придет день, и вы попомните мои слова!

– К сожалению, моя дорогая тетушка Канелло, – сказала я ей на панихиде матери, когда мы разговаривали с ней о прошлом, – к сожалению, так и не искупили немцы перед нами вину. Ни тогда, ни после. А мы с них и не спрашиваем. Разве теперь они не самые ценные наши союзники? И они снисходят до нас, берут на работу наших мужчин, а мы стоим перед ними на задних лапках в Организации Объединенных Наций! Они теперь выше нас, хотя это мы их победили.

– Где же мы победили, Рубиночка, – спросила тетушка Канелло. – Где же мы, несчастные, победили? – И тут она разрыдалась. А из-за смерти моей матери даже слезинки не пролила. До этого я видела, как она плачет только на похоронах своего мужа. Ну да ладно, Бог с ней, не будем об этом.

Тетушка Канелло повернулась спиной к фрицу и двинулась в нашу сторону.

Немец не выстрелил. А между тем обо всем этом как-то узнал отец Динос. И теперь он стремительно приближался к площади. Он ушел прямо посреди венчания, потому был облачен в ризу и грозно размахивал епитрахилью. Остановился и молча стоял. Тетушка Канелло подошла ко мне: вставай, Асимина, сказала она моей матери, пойдем посмотрим ребенку руку, сейчас не время падать в обмороки. И мы пошли к ней домой. Мы с Фанисом шли позади, я поддерживала его сломанную руку. Мы поднялись в квартиру, разорвали какую-то грубую ткань и закрепили перелом, бедняжка мой, он даже слова не проронил.

А что происходило снаружи, я даже не замечала. Я держала таз, и мы промыли руку борной кислотой и ромашкой. Похоже из-за отца Диноса немцы ушли. Вместе с картошкой. Спасибо тебе, сказала ему мама Афродиты. Да отъе..сь ты, Фани, ответил ей этот герой в ризе. Он дал всем наказ быть в воскресенье в церкви на литургии. Там он наложил епитимью и отлучил от церкви семью господина Льякопулоса. Позднее тетушка Фани сказала мне, что если бы во время диктатуры в Афинах хоть один гребаный митрополит заступился бы за людей, то танки ни за что не вошли бы в Политехнио[22]. Но в политике я не очень-то разбираюсь.

Как бы там ни было, ребенок пришел в себя; тащи врача, сказала мне тетушка Канелло. Не успела я спуститься, смотрю: врач, господин Маноларос, поднимается по лестнице. Ему уже обо всем доложили. Он снял наш импровизированный бинт, ощупал руку: жить будет, не ревите. У него были сломаны две косточки. Дома у нас была марля. Моя мать как-то сломала о забор берцовую кость, и мы перематывали ее этой марлей, как жгутом. Теперь накормите его, и пусть неделю рукой не двигает. А когда будешь ходить в туалет, пользуйся другой рукой, сказал врач Фанису, и ребенок весь покраснел как помидор. Руку он не потеряет, но перелом уже не срастется.

Он сделал ему еще и укол: он всегда ставил уколы. У него была куча ампул из Красного Креста, так что он колол в зад и тех, кто на самом деле нуждался в этих уколах, и тех, кому они вообще и даром не сдались. После этого он попрощался и ушел.

Мы наконец повели ребенка домой. Моя мать не могла даже взглянуть на тетушку Канелло. Простите, что мы вас побеспокоили, сказала она ей, из-за нас порвались ваши чулки.

– И ты блеснула задницей перед целой толпой! – крикнул ей стоящий рядом муж притворно обиженным тоном. Он все видел из небольшого окна в кабинете. Тетушка Канелло ничего ему не ответила, она всегда его очень уважала.

Мы забрали ребенка домой.

Со временем рука зажила, но дефект остался: пальцы не смыкались. После гражданской войны, или незадолго до нее, господин Маноларос, врач, теперь уже член парламента, взял его себе в ученики. Он взял его в дом на острове, где наш Фанис и по сей день работает смотрителем в огромном доме; ты всю жизнь будешь рядом со мной, сказал Маноларос и сдержал обещание. У нашего Фаниса все хорошо, хотя я его совсем не вижу. Я посылаю ему открытки на именины, оставляю их в политбюро господина Манолароса, чтобы не платить за марки. Фанис не может ответить мне, потому что сломана у него именно правая рука, так что новости от него я получаю через господина Манолароса, который с тех пор стал нашим семейным советником, и будет занимать эту должность до конца своих дней. Ах если бы, все говорила я себе, поехать в турне к нему на остров и он бы увидел меня на сцене, пока еще жив наш мальчик! Пф, тоже мне мальчик, ему уже за шестьдесят. На днях он передал мне сообщение, пройдоха, говорит, помню ли я те картошины? И как он увидел голый зад тетушки Канелло, когда упал в обморок? Неисправимый грек.

Когда я вспоминаю тот эпизод с картошинами и подвязками и смотрю на свой пояс для чулок, висящий на веревке в ванной (у меня есть и второй на смену), все думаю: Боже ты мой, какими удобствами наделены мы, современные кокетки, чтобы завоевать сердце мужчины. Да взять только одну туалетную бумагу. В мое время подтирались только газетами. Да и газета-то была редкостью. Ее использовали только те женщины, которые с уважением относились к себе любимым и к своей красоте. В Бастионе даже в туалетах зажиточных семей не было туалетной бумаги. И у тех одна газета, я это знаю наверняка, потому что работала в некоторых таких домах, после так называемого освобождения. Газеты, нарезаны на квадратики ножницами, причем нарезанные очень аккуратно (я ведь нарезала!), но все-таки – газеты! И вот уж тайна века, как нам удавалось иметь успех у мужчины. Если подумать, мы ему отдавались сзади, а спереди оставались девственницами. Ах, какие серенады были тогда, до изобретения туалетной бумаги. Про дезодорант для подмышек я вообще молчу. Как мы ухитрялись очаровывать мужской пол с таким скудным арсеналом для обольщения? А у сегодняшних девушек только и разговоры, что об одиночестве да тревоге. И это когда у них есть дезодоранты и крема! А про другую косметику тоже молчу, я имею в виду принадлежности более сокровенного использования. У нас же были тряпки из перкаля, вырезанные в форме буквы «Т». И использовали мы их до тех пор, пока они совсем не рвались в клочья. А выстиранную ткань вообще вешали на балконе или во дворе, так что вся округа знала о наших критических днях. И представь, какие сплетни ходили, потому что некоторые соседки вели подсчет. И можно было услышать, к примеру, вот такой разговор: а у Ницы уже давно не шли, тряпка-то не висит. Что там у нее такое: задержка аль замуж выскочила? А сегодня всем ты до лампочки. Ты скажешь, отцвели уже мои цветочки. Но я все равно покупаю прокладки, нарочно, чтобы позлить некоторых личностей. К тому же они приятно утяжеляют сумку, и плевать, что они мне больше не нужны.

Мы, современные кокетки, забыли, что такое благодарность, совсем не ценим, что имеем. В нашем распоряжении столько кремов: я хожу в местную галантерею и выбираю аж между десятью марками. А еще теперь можно купить европейскую туалетную бумагу, и каждый рулон стоит как билет на премьеру в кино. Я видела их в одном элитном супермаркете в Кифисье[23]. Нет, я там не закупаюсь, просто каждый раз, когда у меня случается приступ, я хватаю одну из своих соседок, и мы идем за покупками. Меня это очень отвлекает – столько там всякой всячины! Мы делаем вид, что закупаемся, наполняем тележку, а потом бросаем ее и уходим.

Ну и что, что в этот супермаркет ходят только люди определенного достатка. Даже актрисы. С телевидения, не из театра, но ведь и те тоже актрисы. К тому же там можно поглазеть на экзотическую еду, там есть даже японские консервы − отменная дрянь. По виду смахивают на те, что нам в школу привозили англичане. Да, я снова пошла в школу, проучилась еще год или два. Англичане подвозили пайки на грузовике и сами же их раздавали, потому что первую партию подчистую спер начальник округа – тогда, когда нас якобы освободили.

Эти пайки были двух видов: одни от администрации помощи восстановления Объединенных Наций, а другие для солдат. Счастливчикам доставались пайки от ЮНРРА[24], в которых была только еда. В солдатских же − шоколадка, бисквит, лезвие для бритвы и презерватив. Итак, приезжал грузовик и во время перемены британчики (все блондины с улыбкой до ушей, но с низко посаженным, прямо как у греков, тазом) раздавали коробки. Мы надували презервативы, и вся школа наполнялась смешными шарами. Один презерватив у меня успела отобрать учительница пения, прежде чем я его надула. Иногда мы надували их прямо в классе, в основном на уроках математики, физики или химии. Однажды я пошла домой, размахивая надутым презервативом, и вся была такая гордая. Я несла его очень осторожно, чтобы по дороге мне его никто не лопнул, но стоило это увидеть матери, как я получила отменную взбучку.

В общем, от прогулки по супермаркету куда больше пользы, чем от прогулки по парку, где, куда ни плюнь, одни эти чертовы дети, которые через слово матерятся и, что самое ужасное, называют тетей! А в супермаркете тебя социально просвещают: когда я там брожу, мне кажется, что короли до сих пор правят нами. Я вспоминаю и немецкие оперетты, которые мы смотрели в кино во время оккупации, с этими их вечными сценами с горами еды. И эти прогулки по супермаркету в миллион раз эффективнее успокоительных, которые стоят баснословных денег, но, хвала небесам, платит за них Институт социального страхования.

Однажды в супермаркете я встретилась с женой нашего депутата, господина Манолароса, он выхлопотал мне пенсию отца. Очень красивая женщина. Я поцеловала ей руку: я вам очень благодарна, – а она вся покраснела: что вы такое делаете, мадам Рубини, я же вам в дочери гожусь. Ты только послушай ее! Эта старая курица − моя дочь! Когда по мне и не скажешь, сколько мне лет! Но я сдержалась и повела себя как светская женщина. Ведь именно благодаря ее мужу наш Фанис до конца жизни надежно пристроен, а я получаю пенсию как сирота павшего на Албанском фронте.

Ее мужа я помню еще со времен своей молодости; ему тогда было лет сорок, и он работал врачом. Господин Маноларос. Еще до войны он неровно дышал к политике. Но человек он при этом был очень жалостливый. С бедняков он плату не брал: ты за меня проголосуешь, когда я буду баллотироваться в депутаты. Высшее общество его любило. Он постоянно повторял, что он единственный мужчина в Бастионе, кто видел все задницы, и мужчин и женщин, всех слоев общества в столице округа. Он делал уколы всем, едва только переступал порог дома больного, так, для профилактики. Причем до осмотра! Не важно, порезался ты, заболел ли перитонитом или свинкой! Однажды он сделал уколол и моей крестной. Не коли мне зад, безбожник, кричала она, у меня рожистое воспаление, не смей колоть! Меня покойный муж сзади голой не видел, а ты меня доброго имени вздумал лишить, когда мне всего ничего осталось жить на этом свете!

И даже когда он приходил к неизлечимо больным пациентам, в первую очередь делал укол, по его словам, для поднятия духа, чтобы они почувствовали, что медицина с ними. Бесплатно. Расплатишься со мной своим голосом, негодяй ты этакий, когда буду баллотироваться в депутаты, постоянно говорил он пациентам, что уже одной ногой были в могиле.

К очень многим он заявлялся на именины, и вместо того, чтобы принести в подарок кнафе[25], прокалывал зад. Так было до войны. До первых послевоенных выборов. Он выставил свою кандидатуру и выиграл с большим отрывом. Непобедимый депутат округа. Так мы звали его, а еще министром. Да мне и депутата вполне достаточно, кричал он нам с балкона, чтобы поехать в Афины. Ах, сколько задниц там меня ожидает!

Он помог мне оформить пенсию, в память о том, что мой отец делал ему мясные косички и купаты, пока работал свежевальщиком. А господин Маноларос был человеком упитанным и любил хорошо покушать.

Как только стало официально известно, что он стал депутатом, те, кто удостоился чести быть проткнутым его иглой, встретили его восторженно и со всеми почестями и всей толпой несли врача на плечах, словно флаг, скандируя: Маноларос, Маноларос! А конкуренты выкрикивали: ты у мамы толстозадос! За что и поплатились вплоть до третьего колена.

Честь нести Манолароса на своих плечах выпала грузчику Буцикасу. Роста он был небольшого, но силы немереной: за полчаса мог разгрузить две огромные телеги. У него была большая семья, и он был ярым приверженцем нашего депутата. И хотя придерживался он совсем других убеждений, это не сыграло большой роли и за Манолароса они проголосовали всей семьей в знак уважения.

Господин Маноларос и ему помог получить пенсию, потому что тот вечно носил депутата по всем городским районам Бастиона и заработал себе грыжу. Грузчиком он уже больше работать не мог. Грыжа была паховая, и там у него все опустилось аж до самых колен! Если окинешь его взглядом ниже пояса, так и впадешь в искушение: у него из штанов все так и выпирало. И так ненароком думалось: вот наградил его Боженька! Женщины, которые не знали о его болезни, всё ахали: ну и повезло же его жене! Как только он получил пенсию, они всей семьей переехали в Афины. Все его детишки, их было девять или восемь, продавали лотерейные билеты без лицензии в хороших людных местах. Мать их мыла лестницы в двух инспекциях. Они построили дом нелегально, у черта на рогах, конечно. Но как бы там ни было, дела у них идут хорошо. Весь дневной заработок они каждый вечер пропивают вместе с матерью: пьют за грыжу, что их всех в этой жизни пристроила, и за здоровье господина Манолароса. Очень преданные ребята. Если сделаешь им какое доброе дело − по гроб жизни не забудут.

Асимина, говорил Маноларос моей матери (единственной женщине, которой он так и не сделал укол), ты настоящая героиня. И вы для меня − четыре голоса, он посчитал и нашего старшего, Сотириса, это я считаю без твоих родителей.

После того как мою мать выволокли на публичное поношение, он сказал мне: твоей матери полагается пенсия как вдове павшего на поле боя, к тому же с тремя детьми-сиротами. Однако моя мать себя вдовой не признала, но врач был непреклонен. Вы потеряли его в Албании, я оформлю вам пенсию, и точка!

В одном он был прав: отца мы потеряли, в прямом смысле этого слова. Потому что спустя четыре месяца постоянных открыток он больше не подавал признаков жизни. Как, впрочем, и смерти. Официально он не числился в списке ни мертвых, ни пропавших без вести. Домой, когда началось отступление, он тоже не вернулся. И в плен к итальянцам не попал. Моя мать спрашивала в полиции, у господина Манолароса и даже у синьора Витторио: может кто-нибудь где-нибудь видел его и все в таком духе. Но даже военное министерство развело руками.

Во время оккупации на вопрос, что стало с ее мужем, моя мать отвечала, что он за границей. Она не могла ответить, что он умер: чтобы не сглазить и к тому же тогда она должна была бы носить черное – так обязывало общество и церковь. Потому-то она и говорила, что он за границей. Ведь и Албания тогда была за границей. Не в Париже, конечно, но все же за границей. Моя мать говорила это не без определенной доли гордости, потому что никто тогда не бывал за границей.

С тех пор у господина Манолароса и появилась эта идея: Асимина, сказал он ей, ты и понятия не имеешь, что тебе полагается правительственная награда. Когда-нибудь я оформлю тебе пенсию в благодарность за потроха, что мне приносил твой покойный муж.

Моя мать поблагодарила его, но не очень-то ему поверила, только попросила не называть моего отца покойным.

После того как мою мать вытащили на публичное поношение, у господина Манолароса хватило смелости прийти в наш дом. Из-за трех голосов он презрел всеобщее возмущение, сказала тогда тетушка Канелло. В итоге пенсию мы все же получили, хоть и спустя четыре года. Мы уже даже приехали в Афины, но, в конце концов, получили ее. После смерти матери она стала поступать на мое имя, так как я была незамужней дочерью героя, пропавшего без вести в Албании. С тех пор наши избирательные книжки хранятся в ящике бюро господина Манолароса. Всего их шесть: две родителей моей матери и четыре наших (он сделал книжку и для Сотириса). Я ходила на все выборы, брала книжки, свою и матери, вместе с заполненным и подписанным избирательным бюллетенем. Свой я выбрасывала и заполняла другой, где писала: «Голосую за монархов. Рарау». Книжки наших мальчиков Маноларос заполнял сам.

Со временем я разрешила ему заполнять и наши, когда мать стала уже совсем плоха. Куда уж нам было стоять в очереди каждые четыре года, когда кругом яблоку негде упасть. Похоронив мать, я попросила у него ее книжку на память, но он мне ее не вернул: будет тебе, Рарау (он тоже привык называть меня сценическим именем), покойная послужит нам и после смерти. И я не стала настаивать, хотя и очень расстроилась: там, в книжке, была очень красивая мамина фотография.

Как бы то ни было, тетушка Канелло посоветовала моей матери не надевать траур. Одно дело пропавший без вести, Аси-мина, сказала она ей, другое − мертвый. Не надо траура, зачем разбивать деткам сердца? К тому же не будет лишних расходов!

Потому что тогда траур означал расходы, это тебе не просто надеть черную юбку. Одну черную ленту нужно было повесить на занавески, другую − наискосок положить на скатерть, зеркала тоже накрывали или окаймляли обшивками из черного тюля на целых два года. А коливо, конечно, от случая к случаю. Хоть и была оккупация, но эту моду на коливо все равно соблюдали только люди из высшего общества, у нас-то откуда взяться пшену!

И вот так наша мать решила не носить траур. Кроме того, во время оккупации, где взять денег на черную ткань, когда мы и из флага-то сшили трусы. Да и синьору Альфио было бы неприятно заходить в дом и видеть на занавесках черные ленты. Тоже мне гостеприимство! Может, он и был врагом родины, но греческое гостеприимство беспристрастно. Гостя, хоть и захватчика, нельзя было расстраивать. Да и для кого весь этот траур? Для родины? В конце концов, что такое родина? Невидимка. А вот синьор Альфио был из плоти и крови, и дом наш был из плоти и крови, а родина − нет.

Некоторые в округе гнушались итальянцев, потому что те приставали к девушкам, и даже был пущен слух, что итальянцы-де едят лягушек. Но светское общество Бастиона даже и слышать об этом не желало. И я была с ними в этом абсолютно солидарна. Клевета, да и только! – говорили они. Но сейчас − совсем другое дело, прогресс-то вон до чего дошел, что в самых фешенебельных супермаркетах можно спокойно найти замороженные лягушачьи лапки. А в те времена есть лягушек было последним делом.

Некоторые говорили, что итальянцы ходят на Чертов мост, это не очень далеко от города, и сачками ловят там лягушек. Мы, когда были маленькими, бегали к этому мосту играть, и, да, там на самом деле были большие и жирные лягушки, но подтвердить это мы не могли. Ведь в первые годы оккупации после шести вечера был комендантский час. Враги итальянцев говорили, что те ходят ловить лягушек после шести. Позднее это как-то все забылось. Но тогда только и было что толков, что итальянцы едят лягв. Будто у них других всевозможных кушаний в своих лавках не было. Поговаривали, что те семьи, которые приглашают итальянцев на обеды, пробовали поджаренных лягушек. Хотя эти слухи могли распускать и левые.

И все-таки отец Динос пытался предостеречь мою мать. Это я узнала во время правления Пластираса[26] от тетушки Фани, матери Афродиты. Однажды утром, рассказала она мне, пришел отец Динос, поссал за храмом, немного потряс своим хером, опустил рясу и окликнул нашу мать: Асимина, в пять часов приходи ко мне в церковь, я тебя исповедую. Мать поцеловала ему руку и зашла в дом. Это все было еще тогда, когда она встречалась с синьором Альфио.

– Асимина, – сказал он ей вечером за прилавком в церкви, – насчет того «другого» дела: этот грех я тебе отпустил, под свою ответственность. Это грех, но поправимый, я беру его на себя. Но что ж ты, дура, позволяешь себя целовать людям, которые жрут лягушек!

Мать вся так и вспыхнула: послушай-ка сюда, патер, уважительно сказала она ему (хотя он был младше ее). Во-первых, я не верю, что они едят лягушек, потому что они тоже христиане. Но, главное, меня никто не целовал, кроме моего мужа: ни итальянец, ни кто-либо другой. А насчет всего «остального», признаюсь, грешна. Но целовать я буду только своего законного мужа, когда он вернется.

– Откуда вернется, несчастная?

– К-о-г-д-а вернется.

– Оттуда, где он сейчас? Он что же у тебя упырь, получается? Он был агнцем Божьим, а ты хочешь, чтобы он пал и упырем обернулся?

– Пусть делает, что ему заблагорассудится, он ведь мужчина, разве должно ему передо мной отчитываться? А я никому не подарю ни одного поцелуя. Клянусь. Своим венцом клянусь.

Во время правления Пластираса мне об этом рассказала тетушка Фани. Как видишь, не умел этот сумасбродный поп держать язык за зубами. Вроде ты идешь к нему исповедоваться, а вместо этого исповедуется тебе он! Ладно уж, дай Бог ему здоровья (и ведь он до сих пор жив!). И все же тетушка Фани врать не станет. Она тоже переехала в Афины. Вместе со своим мужем, бывшим партизаном, и все, что она сделала, – целиком только ее заслуга, потому что ее работничек связался с декемврианцами, и его убили хиты[27]. Только зазря она потратила столько денег на билет Бастион–Афины. Давно уж они хотели с него шкуру содрать, не могли что ли укокошить, когда он еще в партизанах бегал? Ладно, Бог с ним. Но тетушку Фани это не очень тронуло, я дочь схоронила, сказала она, так что ко смертям уж привыкла. И продолжила вязать кружево. Продавать дом в Бастионе она не захотела. Только заколотила входную дверь двумя досками и уехала. Дом до сих пор так и стоит. А как только обе доски прогнивают напрочь, тетушка Канелло прибивает новые, и так дом остается в целости и сохранности. Я его не продам, сказала тетушка Фани. А помру, так пусть гниет себе дальше, пусть налетят вороны да совьют себе внутри гнезда во искупление грехов моих.

В Афины они приехали на грузовике. И, чуть-чуть не доезжая до города, тетушка Фани сказала: оставьте нас здесь. Грузовик был господина Манолароса. Водитель высадил их на небольшом тогда еще пустынном холмике: сплошная целина и дот на вершине. Тетушка Фани заприметила его еще издалека, вместе с мужем они поднялись наверх: пожитки в дот она притащила сама, муж же отправился в Афины искать товарищей по партии. А обратно ей привезли его уже заколотым, но он еще дышал. Она быстро схоронила его, из ничего сделала метлу, вымела весь дот, закрыла наблюдательные окошки картоном и сделала из дота дом. Овдовев, она в первую же ночь загородила дверь тумбой. Как у нее это получилось, ума не приложу. А потом она стала продавать свое самодельное кружево. Она вязала самые различные узоры.

Понемногу она обустроила дот: вставила стекла, дверь, поставила два цветочных горшка снаружи, надстроила стену, соорудила туалет и небольшую кухоньку. Хозяюшка! Со временем, в предвыборную эпоху, ее дом вошел в план города как незаконное жилье, ей провели свет и воду (чудо, а не дом!). Она до сих пор занимается вязанием. Открыла небольшой магазинчик: одна дверь и только. Сейчас, когда она приходила ко мне, сказала, что подала заявление на проводку телефона. Однако единственную ее жалобу пока так и не удовлетворили.

Бой-баба. В конце концов, она все пережила. И все забыла. Хотя, может, и не забыла, кто знает. Мы в Бастионе думали, что она умерла, одна-одинешенька и всеми забытая. Но благодаря господину Маноларосу нам удалось отыскать ее след. После смерти дочери, она закрылась в доме и не включала свет. Ходила только на посиделки к тетушке Канелло: все так же с крючком и кружевом, завязанным в клубок в кармане фартука. Она вязала, чтобы закончить приданое умершей дочери: привычка.

Порог нашего дома она никогда не переступала. Лишь однажды вечером она постучалась в нашу дверь, когда ушел синьор Витторио. Асимина, крикнула она, открывай скорее. Мы открыли, как раз только-только начался комендантский час. Она была с какой-то незнакомой женщиной. Тут одна незнакомка кого-то ищет, сказала она и поминай как знали, а нам сбагрила эту странную посылку. Входите, сказала моя мать незнакомке – что ей еще было делать? Та зашла. С виду она была женщиной вполне себе добропорядочной. Ты кто такая? – спросила ее моя мать, а та молчит, словно воды в рот набрала. Садитесь, сказала я ей, будем есть, чем богаты, тем рады: солдатский хлеб и нут с маслом, их принес синьор Витторио. Женщина села, но на еду даже не взглянула, да и вообще ни на что не реагировала. Кто ты такая, снова спросила моя мать, есть хочешь? А та молча поднялась со стула и направилась к кровати, оперлась на нее и умерла. Вот так просто. С сумкой в руке. Мы с Фанисом сразу все поняли, мертвых нам теперь доводилось видеть каждый день. Мать уложила ее на кровать, закрыла глаза и подвязала челюсть платком. Марш к тетушке Канелло, сказала она мне, и быстро, на улице комендантский час! Только вот тетушка Канелло была на работе, вышла в вечернюю смену. И мы все втроем ждали у окна ее возвращения. Незнакомку мы накрыли какой-то простыней.

Около полуночи послышался стук деревянных башмаков тетушки Канелло: ну, точно пулеметная картечь, эта женщина ходила как эвзон! При всем моем к ней уважении, ну нет в ней ни капли женственности, ты скажешь, что я сужу по себе, ну и ладно, сейчас не о том речь. Моя мать окликнула ее, та зашла, посмотрела и говорит: нездешняя. И тогда я (как мне, такой маленькой, вообще это в голову пришло?) ей говорю: может, она каким-то образом связана с партизанами? Утром узнаю, сказала Канелло. И хлопнула дверью.

Всю ночь мы просидели над незнакомкой, на рассвете даже немного вздремнули, а Фанис преспокойно продрых всю ночь. Я, чтобы не уснуть, решила выполоть сорняки в углу, но мать окликнула меня: брось ты это сейчас, лучше неси сюда лампу. И я прекратила свое занятие.

Утром мы вышли на улицу и стали тайком всех расспрашивать, но все без толку. В полдень с работы вернулась Канелло, никаких вестей, никто нашу незнакомку не ждал, все из отрядов соединения уже на пунктах назначения. Она позвонила, я не стала спрашивать, куда именно, но так ничего и не узнала.

Тем временем соседки пошли к священнику договориться о похоронах. А наш Фанис сбегал в полицию; ничего не знаем, сказали ему, иди в комендатуру. Но куда уж ребенку идти к фрицам. В конце концов, пришли отец Динос с пономарем Феофилом и положили усопшую в церковный гроб, у них всегда был один свободный про запас для бедняков. Мы специально растрезвонили по всему городу о похоронах, авось кто-нибудь опознал бы покойную. Мы и по пути всех украдкой спрашивали, но все тщетно. Может, она из столицы, – говорили все. В общем, похоронили мы ее наспех, за час, не больше, и все разошлись по домам. Имени на могиле не написали. Да и что нам было писать?

Об этом случае я забыла на долгие годы. При правлении Озала[28] я снова начала играть в театре, в специальном представлении на молодежном фестивале какой-то партии, и стала часто вспоминать ту незнакомку, но не лицо, а ее зеленоватое пальто. Сейчас, когда я хожу в наш фамильный склеп, зажигаю лампадку и, как положено, начинаю кадить, а затем бросаю в кадило еще одно лишнее зернышко фимиама и говорю про себя, это в память о Мадам Х. Так я ее назвала: Мадам Х. Видишь ли, тогда в турне я как раз играла Мадам Х. То есть в «Мадам Х», а не роль самой Мадам Х. У меня было две строчки, ну и на том спасибо. Это очень серьезное прозаическое произведение. Но во время ревю меня вечно ставили в массовку, в хор.

Несчастная Мадам Х.

Я поминаю ее из корыстных побуждений, чтобы и обо мне кто-нибудь вспомнил, когда… Хотя что это я, я всегда моложе и прекрасней всех. И когда прихожу за кулисы, мне говорят: эй, Рарау, старая развратница, как дела? Всё фамильярничают! Но со всеми остальными пожилыми людьми и пенсионерами они так не разговаривают. Ты скажешь, что я не выгляжу на свой возраст. Это я и без тебя знаю. Я и когда была девчонкой не выглядела на свои годы. Добрых семнадцать лет у меня ушло на то, чтобы хоть на один миллиметр отрастить грудь! Поэтому, когда мы летом ходили купаться к Чертову мосту, я была в одних только трусиках, без маечки, как наш Фанис и другие мальчишки. А две мои одноклассницы, например, снимали только башмаки. То есть, конечно, бывшие одноклассницы, я тогда перестала ходить в школу, а к занятиям снова вернулась только после так называемого освобождения, но и тогда ходила в год по обещанию.

Но я ходила в гости ко многим девочкам. Незадолго после полудня. И уходила вовремя из-за комендантского часа, чтобы успеть вернуться домой, потому что принимать гостей было запрещено силами оккупации. Чтобы кто-то мог остаться у тебя на ночь, нужно было подать письменное заявление и заполучить на него печать. Это всегда могли легко проверить: внутри на двери каждого дома был прибит печатный список, где были указаны все члены семьи, их имена и возраст. Тетушка Канелло, которая, несмотря на голод и волнения, находила над чем посмеяться, на посиделках постоянно рассказывала нам, что в большинстве порядочных домов (куда она ходила в выходные уборщицей – а что прикажешь делать со столькими голодными ртами?) женщины постоянно исправляли себе возраст. В лучшую сторону, так сказать. Сначала из сорокавосьмилетних становились сорокадвухлетними, а затем тридцатидвухлетними! Канелло постоянно смеялась над этим, до тех пор пока в один прекрасный день это не коснулось ее самой. Пришла она в отчий дом и видит напротив имени матери, тетки Марики, возраст – тридцать семь лет. Мама, вы что, совсем сбрендили, какие тридцать семь, когда мне двадцать семь! А тетка Марика и ухом не повела. Да ничего я не сбрендила. Что мне делать прикажешь, если у меня дочь в девках ходит?

У тетушки Канелло была сестра, Янина. Та совсем уж засиделась в девках. Она была их общим наказанием. Но и ее пристроили посредством партии. Муж другой ее сестры, партизанки, заставил своего товарища партизана жениться на этой прилипшей к ним пиявке. Так тебе велит партия и идея. И куда было деваться человеку? Так и женился на женщине на восемь лет старше себя. Однако жили они душа в душу, и она даже родила ему ребенка.

Но и в доме тетушки Тиритомба тоже случилась эта оказия с возрастом. Тетушка Андриана сама объявила, сколько ей лет, и успокоилась, у нее была восемнадцатилетняя дочь, ей самой сорок один, вдова, что ей скрывать? А мадемуазель Саломея (тридцать четыре ей было точно!) взбунтовалась. Я вам свой возраст не открою, сказала она. Пусть они меня лучше пристрелят, и рядом с именем написала возраст – пятнадцать лет, в знак неповиновения.

Мать Афродиты не вычеркнула имени покойной дочери из списка. Только в графе возраст написала: «ноль».

А у мадемуазель Саломеи были на то, конечно, свои причины: еще до войны она вошла в так называемый возраст старых дев. Она была худая, смуглая, голубых кровей, с черными как смоль волосами и маленькими поросячьими глазками (мне бы твои глазища, девочка моя, постоянно повторяла она мне). И говорила она писклявым голоском, словно разговаривала с глухим. Ну, по крайней мере, у нее было доброе сердце. Спустя некоторое время вся семья Тиритомба уехала в турне. Ну, «уехала», это слабо сказано, они удрали из-за какой-то козы, ну да Бог с ними. Они уехали, когда голод стал совсем невыносимым, в начале 1943 года.

Проводить их мы не успели. Они удрали – только пятки засверкали. Если бы я знала об этом, то попросилась бы к ним в труппу. Я, конечно, была совсем маленькой, но у них точно должны были быть роли для детей. Я могла бы играть и мальчиков, в то время никаких зачатков женственности во мне еще не проявлялось.

В этот день мы со всеми ребятами пошли на рассвете собирать улиток. Улитки выползают спозаранку, так что нужно было успеть, чтобы кто другой не увел их у нас из-под носа. Мы ели их в вареном виде и с солью. Еще их подавали в тавернах на закуску к узо, а потом стали продавать в небольших корзиночках в кинотеатре, так, забавы ради.

Мы собирали улиток у моста, утро было очень холодное, как вдруг видим: несется как бешеный газген[29] Тасоса, брата тетушки Андрианы. Как «бешеный» − это по тогдашним меркам скорости, от силы он гнал пятнадцать километров в час. А внутри мадемуазель Саломея, тетушка Андриана, ее дочь Марина и архангел.

Вынуждена тебя разочаровать, он был нарисованный − часть декораций, статуя. А рядом с ним на ветру развевались фуфайки и какие-то наряды, вроде бы средневековые, из «Травиаты» и все в таком духе. Но прежде чем я поняла, что к чему, они уже были на пути к горным деревням. Как только драндулет скрылся из виду, мы вернулись к своему занятию. Мы все продрогли. Солнца не было, но мы вообще постоянно мерзли от недоедания. Однако наш игровой запал никакому холоду было не под силу одолеть. Но все же в тот раз наши игры где-то около полудня прервали домашние животные из города.

Около реки сновали две кошки: вдруг им что перепадет и подвернется какая-нибудь лягушка. А иногда они замирали, глядя в небо: глупые, они ждали, что какая-нибудь птица потеряет сознание и упадет им прямо в когти, бестолковые они все-таки животные.

В домах от кошек больше не было никакой пользы, откуда в голодающих домах взяться мышам? И погладить себя они тоже не давали, затаили на нас обиду, что мы их не кормим. У тетушки Канелло была кошка, но она вечно говорила ей: что мне тебе дать, чернавка? Почему бы тебе тоже не пойти в горы за едой?

Однажды мы увидели в своем доме мышь. Скорее всего, она заблудилась или забежала в нашу открытую дверь по ошибке. Но моей матери это даже чуть ли не польстило, и она несказанно гордилась этим происшествием. Мыши заходили только в дома богачей. Но до войны и у нас в доме тоже водились. Вот только тогда для моей матери это было почти оскорблением, ведь она была женщиной очень чистоплотной. У нас всегда были мышеловки, а в них кусочек хлебушка, поджаренный в масле. После поражения на албанском фронте, хлеба в мышеловке больше не было.

И у нас в доме была кошка, но не наша. Приблудная. Она приходила, когда мой отец приносил желудки и промывал их во дворе. Чья она была, я так и не выяснила, а мой отец говорил, кошка-то у нас коллективная. На улице у двери для нее стояла тарелочка и блюдце с водой. После того как мы потеряли свободу, ее тарелочка пустовала. Однако воду мы исправно меняли, чтобы кошка, по крайней мере, не умерла от жажды. Но она все равно никак не уходила от нас. Забиралась на сарай во дворе и смотрела на свою пустую тарелочку, а затем, глупенькая, спускалась проверить, может быть, ей показалось. Теперь ее тарелочка исчезла, от земли и дождя на ней стала появляться накипь. Помню, в последний раз кошка забралась на сарай, увидела тарелку, а затем развернулась и посмотрела на нас, как будто с осуждением. Как в нашем Кафедральном соборе на иконе (той, где снизу было подписано «Изгнание из Рая») архангел смотрит на Еву. Посмотрела на нас, и дала деру, тут ее и след простыл. Она от нас отреклась.

Искать ее я не стала. Во-первых, она была не наша; во-вторых, что бы я ей сказала: возвращайся домой кушать? Мне как будто было перед ней стыдно. Она ушла с точно таким же видом, как наш старший брат, тогда из-за синьора Альфио. Прежде я солгала, что мой старший брат Сотирис назвал мать шлюхой. Когда он увидел, как из нашего дома выходит синьор Альфио, увидел таз с грязной водой у матери под кроватью и еду на столе, он не выругался. Он сидел и ел вместе с нами и затем сказал: пойду пройдусь. И хотя уже давно наступил комендантский час, мы не стали вставать у него на пути. И он ушел. Навсегда. Сейчас ему уже за семьдесят.

Так ушла и наша коллективная кошка. Я не видела ее даже у моста, где кошки охотились на лягушек.

В тот день у моста, когда скрылся из виду драндулет с труппой Тиритомба, все ребята услышали, как из города доносится какой-то едва различимый рев, точно какой-то вой глухонемого. Мы остановили игру, смотрим: дорога пуста. А рев все ближе. Очень слабый, словно во сне. И тут мы увидели домашних животных.

Их было очень много. Они шли по главной дороге, словно безмолвная демонстрация, собаки и кошки вместе. Шли, точно с какой-то определенной целью. На нас даже не глядели. Домашние животные Бастиона покидали город. Они прошли мимо нас и направились по дороге, ведущей в деревни и к лагерю партизан. Глаза – как у матери, спасающей дитя. И никто и ничто не могло остановить это шествие. Животные бежали в деревни в поисках пропитания. Там были и щенки. Они то и дело отставали и немного глазели по сторонам, но все равно шли за своими родителями. Те две кошки, что охотились на лягушек, тоже присоединились к этой процессии, пристроившись рядом с двумя собаками. Ни одно животное больше не вернулось.

Мы с Фанисом перестали играть и бросились домой с тем уловом, что успели собрать. Рассказали обо всем матери, та содрогнулась от ужаса. Мне страшно, что животные оставляют наш город, ведь они чувствуют приближение опасности, объяснила она. И добавила: нас ждут ужасные несчастья, – и тут я испугалась. Я не знала, что значит это слово, и от этого испугалась еще больше.

Мы не могли попасть домой из-за того, что немцы организовали в нашем районе блокпост. Но труппа семьи Тиритомба успела сбежать на своем драндулете, сделали они это из-за простого недопонимания, решив, что это из-за них строят КПП: мадемуазель Саломея вечно все преувеличивала. Дело в том, что прошлым вечером они украли у какого-то предателя козленка, и Саломея подумала: из-за нас ставят КПП. И они уехали – якобы в турне. Но уж немцы знали свое дело, они бы не стали блокировать целый квартал из-за одного греческого козленка, который в итоге вообще оказался козой. КПП они поставили потому, что поджидали сына Хрисафины. Сейчас я знаю, кто его сдал, но помалкиваю, потому что боюсь за свою пенсию. Этот человек теперь занимает очень высокий пост сразу в двух партиях.

Хрисафина жила на площади напротив Льякопулоса – картофельного предателя, в небольшом двухэтажном доме. Ее сын Маламас был партизаном. Столько раз тетушка Канелло призывала его быть поосторожнее, а ему что в лоб, что по лбу: его мать была вдовой, и он очень часто приходил в город повидаться с ней и заодно приносил что-нибудь съестное. Маламас (такое прозвище ему дали в партизанском отряде) был десятником и самым красивым мужчиной, которого я видела в своей жизни! Глянешь на него и скажешь: Матерь Божья, больше можно на мужчин и не смотреть, уж увольте. И если бы сотворил Господь рай исключительно для мужчин, то только из-за его совершенной красоты. Сейчас, быть может, годы взяли свое, и он уже не так красив, но для меня он был идеалом, теперь уж и не помню, как он выглядел, даже если покажешь мне фотографию – вовек не узнаю. У него были золотые волосы, а сам он был высокий и стройный как кипарис, и казалось, что под одеждой его тело струится и мерцает, как вода. Самое красивое создание на всем белом свете, вспомнишь его − и тут же и слезы и любую печаль как рукой снимет. Десятник. Как только сформировался партизанский фронт, он ушел в первых рядах. Его сдал бывший товарищ. Имени не назову, вот еще! Буду я терять хлеб из-за человека, у которого даже лица не помню. К тому же и так уже лишнего сболтнула.

Чтобы войти в город, Маламас переодевался священником. Той ночью его поджидали, убили на рассвете в каком-то темном закоулке и бросили прямо перед портовым рынком: там у нас были все рыбные лавки и припортовые ларьки.

Хрисафина ждала его, два дня она жила на полевой траве без соли и все спрашивала: когда же придет мой капитан, накормит и поможет? У каких-то рыбных прилавков с угрями нашла его (глаза у покойного были открыты) тетушка Канелло. Она возвращалась после ночной смены с телеграфа, у нее было разрешение на свободное нахождение на улице − по должности полагалось.

И вот, моя дорогая Канелло, ты проходишь КПП и идешь к себе домой, берешь ручную тележку и тарелку нута в масле, идешь к Хрисафине и говоришь ей: ешь, Хрисафина. А та злится, не хочу, мне сын принесет, но что-то подозревает и нехотя жует нут. Тогда ты говоришь ей, моя дорогая Канелло: пойдем, Хрисафина, бери тележку, горемычная, пойдем принесем домой твоего сына.

На портовом базаре они вдвоем погрузили юношу: его руки и ноги свисали из телеги, он никак не помещался − такой был здоровенный. К тому времени уже собрались эти сволочи спекулянты − это были их ящики с угрями; мужики просто стояли, как бы никто не записал их в пособники. Хрисафина держала тачку впереди, а Канелло сзади подбирала рясу убитого, которая все попадала в колеса, к ней даже прицепился угорь, и один из спекулянтов отцепил его и забросил обратно на прилавок. Канелло все поддерживала ноги юноши, так они и везли его, пока Хрисафина не упала. Из магазина тотчас повыскакивал народ, ее обрызгали водой, она пришла в себя, и вот так они и принесли красавца домой, чтобы подготовить к погребению. И даже немцы на КПП спокойно пропустили их.

Хрисафина отперла входную дверь и с кулаками выпроводила Канелло: пошла прочь, я его в последний путь соберу сама, иди восвояси! Она взвалила сына себе на плечи и занесла в дом. На КПП все держали вахту, боясь, как бы мы не нарушили порядок. Но народ безмолвствовал и только смотрел.

Хрисафина оплакивала сына два дня и две ночи. Но не словами: ее стоны были похожи на шум моря.

Она занавесила стекла, закрыла балконную дверь и окна, распахнула ставни и явила нам свой траур. Два дня и две ночи. Она оплакивала его, смеясь. Слов мы не слышали, лишь этот звук бушующего моря. Но ее саму мы видели. Она надела черное платье, повязала черный платок и словно флаг держала в руках рясу убитого сына. Она хлестала ею свое тело. А сама бросалась на стены. Мы видели, как Хрисафина то появлялась, то исчезала в окнах и балконной двери. Она забиралась на сундук или на стол, будто хотела сломать потолок и улететь на небо.

Дом внутри был выбелен, а окна − узкие.

Поэтому мы видели ее отчетливо, но только по частям. И только слышали рыдания огромной черной летучей мыши – пленницы, которая пыталась вырваться на свободу. Она билась о стену, чтобы улететь наружу. Большая несчастная слепая птица. Которая вместо того, чтобы вылететь в окно, билась о белую стену.

Ночью она становилась еще больше из-за теней, что вырастали в свете горящего ацетилена. Снаружи было темно, а внутри – наполнено светом: казалось, что, помимо ацетилена, она зажгла и лампу и свечи, чтобы ее мертвецу было лучше видно. Она не хотела закрывать ему глаза. Мы видели ее. Яростная черная птица, которая не могла различить витражных окон, она билась об стену, отходила назад и снова начинала свой бой, дабы вырваться на свободу: ударялась телом о стену, а затем поднималась на стол или стул, чтобы взлететь. Тогда ее тень взмывала к потолку, а потом женщина словно теряла сознание и падала вниз, мы ждали, она приходила в себя, и мы снова могли ее видеть. Два дня и две ночи мы были с ней.

В первый день мы все вышли на тротуар напротив ее дома. А ночью – припали к окнам. На вторую ночь забыли о комендантском часе и вышли на улицу. В один голос мы читали Псалтырь по ее красавцу-сыну, столпившись у нее под дверью. А она все металась по дому и поднималась к свету. Дом изнутри весь празднично светился, а его фасад был чернее ночи. И никто нам и слова не сказал, что мы были на улице.

На вторую ночь Хрисафина спустилась, открыла дверь и попросила еды, чтобы набраться сил и дальше оплакивать сына. Ей дали еду, она поела, закрыла дверь и поднялась наверх отпевать свое чадо. А мы все были с ней. Время от времени кто-то уходил: кто на работу, кто по нужде, кто поесть. Тогда его место занимал другой. Тетушка Канелло выставила всех детей на улицу, а сама пошла на работу. Никуда отсюда не уходите, наказала она им, даже если придут немцы.

Немцы пришли вечером, вопросительно посмотрели на нас. Один из них подошел к моей матери, хотел что-то сказать, но та его опередила и спокойно произнесла: мы ее поддерживаем. И указала на летучую мышь, которая то появлялась, то исчезала в освещенных окнах: что тоже было запрещено − затемнение было законом. Уж не знаю, понял ее немец или нет, но он ушел. Немного посмеялся и ушел.

На третье утро, облаченный в свою великолепную рясу, из церкви вышел отец Динос с таким суровым видом, точно святые на иконах, и крикнул: Хрисафина! Пришел конец твоей власти! С этими словами он вышиб дверь и забрал тело на погребение. А она молчаливо поплелась за ним, как маленькая девочка.

Людей на похоронах было много. Впереди всей процессии был усопший: обнаженный, беззаботный, глаза открыты, он был похож на беспечную лодку, что рассекает водные просторы, и нет ей никакого дела до мирской болтовни. После похорон моя мать поцеловала у Хрисафины руку и сказала ей: не плачь понапрасну, все равно вовек не найти тебе утешения. До самой смерти. И тогда какая-то женщина из толпы выкрикнула: что здесь забыла эта шлюха, – а моя мать сказала: прошу прощения, – взяла меня за руку, и мы ушли с кладбища. Креста на могилу не поставили, только небольшой небрежный бумажный флажок из белого тетрадного листа с голубым крестом прямо посередине, и где только тогда нашли цветные карандаши − ума не приложу.

Хрисафина каждый день ходила на кладбище и съедала по горсти земли с сыновней могилы. Об этом нам рассказал Афанасий, сын Анагну, учителя из деревни Вунаксос. Этот задохлик ходил на кладбище играть. Потом мы слышали об этом и от церковного служки Феофила из Церкви Святой Кириакии: что онде видел Хрисафину собственными глазами. Он был страшный трепач, и тут же все доложил отцу Диносу, чтобы тот не допустил Хрисафину до причастия. Но тот послал его куда подальше: я бы на ее месте, Феофил, тоже ел землю, иди отсюда к черту, прибери храм, уж воскресенье на носу.

Уже позднее, после так называемого освобождения, один партизанский комитет хотел поставить ему мраморную надгробную плиту, как герою. Но Хрисафина не позволила. Чтобы и дальше есть землю с могилы сына. Она ела понемножечку, по горсточке. Она будто причащалась, сказала тетушка Канелло. Хрисафина делала это и после того, когда пришла ЮНРРА. Не знаю, что стало с ней дальше, но при Хунте она была еще жива и по-прежнему каждые три дня ходила на кладбище. В Афины Хрисафина не переехала. Потом я потеряла ее след. Много лет спустя меня спросила о ней мадемуазель Саломея, когда мы встретились в небольшом городке Сфира, округа Гревена, во время моего турне. Хотя она уже была не мадемуазель, а жена первого мясника в городе. Я так говорю «мое турне», как будто играла первые роли. Но в этот раз у меня хотя бы были слова, где-то полстраницы диалога. Актриса, которая изначально должна была играть эту роль, забеременела, и поэтому попросили меня. Меня взяли статисткой для экономии средств, но это все равно было большой удачей. Что я совсем, что ли, сумасшедшая упрямствовать да капризничать? Дело было летом, и всем соседям я сказала, что уезжаю в летний отпуск.

Мы давали представления в Гревене и ходили подворовывать в ближайший городок Сфира. Я там как-то пришла в кофейню и говорю владельцу: красивый у вас городок (какой уж городок, самая настоящая жопа мира, но мне всю жизнь приходилось подхалимничать, чтобы выжить, и я выжила), хозяину кофейни это очень даже польстило, что с ним разговаривает артистка из Афин, даже хотел угостить меня ванилью, но я вместо этого попросила его положить к себе в лед мою помаду: лето же как-никак, косметика приходила в совсем непотребный вид. Я всегда позволяла владельцам кофеен в деревнях пофлиртовать с собой, лишь бы помаду хранили.

И вот во время правительства Папагоса[30] и Пьюрифоя[31] в этом городке Сфира, где была эта самая кофейня, куда я залетела забрать помаду, однажды днем, вдруг, думаю, пойду поглазею на ближайшую мясную лавку! Лавки мясников мне кажутся очень романтичными местами − это у меня еще со времен оккупации осталось. С противоположной стороны улицы ко мне стали непристойно приставать какие-то мужики, но я про себя только подумала: черт с ними. Опоздаю немного, пусть себе пристают, набью себе цену в труппе. Я повернулась к ним спиной, со спины я всегда выглядела более эффектно. Да это же Рарау! – увидели мое имя на табличке под фотографией. А я стою и якобы очень увлеченно разглядываю говяжью печень. И тут вдруг слышу из лавки женский голос:

– Батюшки, Рубини, неужто ты? Рубини?

Это была мадемуазель Саломея. Я не видела ее с того самого дня еще со времен оккупации, когда мы собирали улиток у моста, а они проехали на своем драндулете в обнимку с кариатидой.

Она сидела за кассой, как Клеопатра на сфинксе, а сверху на стене висели фотографии королевской четы (уже бывшей, и уж оба они умерли, царство им небесное!), икона Иисуса, и рядом рекламка − пейзаж с Альпами и стадом мериносов.

Пышную и упитанную (наконец-то!) мадемуазель Саломею я узнала с первого взгляда. Мы обнимались, целовались, плакали, и она даже подарила мне одну окку фарша, а еще в два счета сбегала до кофейни, забрала мою помаду и положила в свой холодильник для мяса.

Тогда она рассказала мне, что случилось в Бастионе, когда поставили КПП. Это она сама украла козу и считала, что вся эта история с КПП произошла именно из-за этого. Что еще им было делать ради спасения? Вот они и подорвались в турне. Мадемуазель Саломея, однако, оставила труппу, как только они приехали в Сфиру, спустя восемь месяцев после премьеры. Ей сделал предложение мясник; соблазнил он меня своими окороками, призналась она, вот я и оставила искусство. И показала на подвешенные вокруг окорока.

У нее все было хорошо, хоть и замучил варикоз; ее мясник был золото, а не человек и относился к ней, как к богине, у них было двое детей, ой, я только-только и успела, золотце мое, мне ведь уже тридцать восемь стукнуло! Но в роддоме сказала, что тридцать четыре! Да, опасно, но я ведь даже во время оккупации скрывала свой возраст, а тут им возьми да расскажи, еще чего! Лучше сдохнуть во время родов. Но все прошло хорошо. В сорок лет у меня двое детей. Она мне все это рассказывала, одновременно взвешивая фарш усыпанными кольцами пальцами, − да, на самом деле, ее мясник относился к ней как к царице. Вечером они пришли ко мне на представление. Золотая моя, ты была рождена для подмостков, сказала она мне после спектакля, помнишь, я говорила тебе это еще до войны? Это я впервые вывела тебя на сцену тогда в Бастионе. Помнишь? А голод помнишь? Грешно признаться, но я иногда скучаю по тем временам. У меня тогда была осиная талия, помнишь меня?

Ты только послушай, Саломея скучает по голоду! Я спросила ее об остальной семье Тиритомба.

Вообще-то, фамилия у них была вовсе не Тиритомба. И не были они никакими артистами. Саломея по отцу была родом из Бастиона, их дом стоял напротив нашего, до войны она даже была помолвлена. Ее сестра, тетушка Андриана, вышла замуж за актера, хотя и была из очень хорошей семьи. Он был из Салоник, звали его Замбакис Каракапитсалас. Брак у них был по взаимной любви. Он держал бродячую труппу и сам тоже играл. Говорят, что раньше у него в труппе даже была медведица, но это до женитьбы на Андриане.

У этого Замбакиса были самые дорогие декорации и костюмы из всех бродячих трупп.

Какая-то оперная труппа с Сицилии разорилась в Салониках, и Замбакис, еще совсем юнец, смог выкупить у них весь сценический инвентарь, даром что оперный. Так и прославился. Он ставил «Сельскую местность» и «Фотинью, эпирскую красавицу» с одинаковыми декорациями, а вот в «Мадам Х» горничная выходила в народной накидке и нижней длинной шерстяной юбке, двухминутная роль, скажешь ты, ерунда какая! А героиня пьесы «Гренадская пастушка» появлялась в народном костюме герцогини Амалии, с ажурной перчаткой и зонтиком из пьесы «Дама с камелиями» (в этой постановке он изменил название на «Чахотка для моей душеньки»). Ну и делов-то? Изменил и изменил.

А потом он женился на тетушке Андриане, они были идеальной парой. Но он такой ревнивец, ни на секунду не оставлял ее одну и постоянно брал с собой в турне. К тому же он был тот еще бабник, прямо так ей и признался, если тебя рядом не будет, я налево быстро схожу. И они были очень счастливы вместе, потому что и тетушке Андриане не сиделось на месте, ей нравилось бывать в новых местах. Во время войны в Албании (ай-да мы, ай-да молодцы, еще-то слабее противника найти на могли?) она побывала в пятистах семидесяти восьми городах и больших селах, пока они колесили в своих турне. И так ей открылся целый мир рецептов домашних сладостей − она с ума сходила по готовке, я на сцене, а ты у плиты, нежно повторял ей Замбакис. У них родилась дочь. Хорошо, что девочка, потому что в двух пьесах из репертуара было как раз две роли девочки-сиротки. Тетушка Андриана всегда норовила перекрестить ребенка, когда девчушка выходила играть сироту.

Ей самой муж не разрешал выходить на сцену, только разве чтобы убраться. Мне нужна порядочная жена, говорил ей этот бедолага. И тогда она взялась за гардероб: чинила костюмы Тоски или чахоточной Маргариты, склеивала дворец Нерона, когда тот рвался во время переездов, и заботилась о своем муже, особенно когда тот играл в фустанелле[32]: она всегда крестила его перед представлением, чтобы какая-нибудь фифа не сглазила, и проверяла, надето ли на нем трико. Потому что однажды она проворонила этого развратника, и он вышел танцевать цамикос[33] без кальсон – по-видимому, хотел произвести впечатление на какую-то девицу в зале. Тогда он впервые получил от тетушки Андрианы взбучку. Но это было в первый и последний раз, больше она его не била. Ты скажешь, что он ей больше не давал повода. Ну да, больше без трусов на сцену он не выходил.

Они приехали в Бастион в октябре сорокового, незадолго до всем известного дня «Охи». В программе у них было только одно произведение – «Дочь сироты». Девчонке, играющей эту роль, должно было быть пять-шесть лет. Они устроили прослушивание: и все семьи, где были девочки, должны были отправить к ним свое чадо.

Все мамаши высшего общества, у которых были дочери, тотчас понеслись к портнихам готовить своих деток к прослушиванию. А мадемуазель Саломея как-то зашла к нам заказать рубец для своего жениха, увидала меня и говорит отцу: послушай, Диомидис, твоя дочь подходит на роль, пусть приходит, она и денег немного заработает.

Она сама отвела меня в кинотеатр «Олимп», и единогласным решением выбор пал на меня. За это до сих пор я обязана мадемуазель Саломее, именно она разглядела во мне талант. Они выбрали меня не потому, что я была дочерью мясника, не по знакомству, но потому, что разглядели во мне какую-то искорку, и тем самым открыли мне путь для будущей карьеры.

Я сыграла в пьесе, и мамаши высшего общества все так и взбесились, что их ненаглядных чад обставила дочь свежевальщика, когда они столько денег спустили на портних! Моя роль длилась две минуты, и даже там-то у меня не было слов, я играла маленькую девочку, и по сценарию ее овдовевшая мать побила ее и толкнула на свою сумасшедшую свекровь, а та – толкнула обратно, так что вообще до самого занавеса меня так и перекидывали туда-сюда по сцене как мячик.

В день премьеры двадцать шестого октября 1940 года я блистала на подмостках. Публика, все собравшиеся сливки общества, так и вздохнула с облегчением, когда увидела, что ребенку то и дело дают пощечины и только и делают, что швыряют по сцене как мешок с картошкой − такая была у меня роль. А так как тогда не играли понарошку, затрещины мне давали самые что ни на есть настоящие. Ох, тогда мне и впрямь небо с овчинку показалось! Меня бесконечно бросали из рук в руки, а одна из актрис была не очень-то сильной, так что я грохнулась на пол как арбуз, а пол был цементный. Но я даже ни разу не вскрикнула и не заплакала, потому что с того самого момента я полюбила славу. Мне даже заплатили три драхмы во время премьеры, наверное, это было, скорее, чтобы меня задобрить, как бы я не заартачилась и решила не играть на второй вечер. Но, конечно же, я играла и на следующий день, получила еще три драхмы и отнесла их матери. Вот так я вошла в мир театра.

Двадцать шестого числа была премьера, это был мой триумф, я играла дочь сироты, а двадцать восьмого началась война, ну все против меня! Саботаж! Замбакиса забрали в армию, и он умер, даже не успев попасть на фронт, − мул раздавил. Представления закончились, моя карьера приостановилась. Надо же было именно тогда народу сказать это чертово «нет» и положить конец моему успеху! Как бы там ни было, родина превыше всего, даже если эту родину и разглядеть сложно.

И к мадемуазель Саломее удача повернулась спиной с этим «нет» Метаксаса[34], будь проклята земля, в которой он лежит! Да-да, именно так, хоть я и монархистка. Ее жених ушел добровольцем на фронт. Жалкий несчастный человек, но все-таки какой-никакой да жених. Ни о какой любви там речи не было: это сватовство устроила тетушка Канелло, пятнадцатого августа в день, когда взорвали наш броненосец в битве при Элли. Свадьба была назначена на двадцать восьмое октября, сразу после представления. У тетушки Канелло эта страсть сватать появилась еще до замужества: она и меня до сих пор этим достает, но я не приемлю сватовства, и точка.

Как только этот женишок услышал в кофейне по радио об объявлении войны, тотчас бросился записываться добровольцем, и если уж говорить по существу – то он дезертировал с поля любви. Сбежал тайком, чтобы даже невеста его не увидела. Но больше всего он, конечно, боялся тетушки Канелло, как бы та его не поколотила или, еще чего хуже, не женила прямо на железнодорожной станции.

Очень скоро мадемуазель Саломея получила открытку с фронта, она так и светилась от гордости, когда показывала ее, я одолжила его родине, говорила она. Нашла чем гордиться, дура несчастная, сказала ей тетушка Канелло, я все пороги обила, чтобы его тебе с горем-пополам отыскать, а ты его одалживаешь, родина что, по-твоему, лучше тебя будет?

У мадемуазель Саломеи на прикроватной тумбочке стояла его фотография. Во время оккупации она украдкой то и дело посматривала на нее, и говорила: черт, кого же он мне напоминает, кого-то мой жених мне напоминает. Да и нам он тоже кого-то напоминал, но мы так и не могли понять, кого именно.

До тех пор, пока во время оккупации дочь тетушки Андрианы Марина не разрисовала фотографию карандашом, и чтобы досадить Саломее не пририсовала ее жениху усы. Тетушка Андриана увидела это и воскликнула: Боже правый! Схватила раскрашенную фотографию и отнесла тетушке Канелло. Та тоже как завопит: Боже правый! Как же мы столько времени не замечали? Тогда они набрались смелости и показали фотографию Саломее. Та взглянула, ностальгически вздохнула, разорвала пополам, снова вздохнула и тоже воскликнула: Боже правый, ну вылитый Гитлер!

И только тогда мы поняли, кого же нам напоминал ее жених. Поэтому к вам с таким уважением относятся немцы, когда приходят с досмотром, сказала тетушка Канелло.

С тех пор мадемуазель Саломея вырвала его из сердца, истинная патриотка! И поборола комплекс, который у нее появился оттого, что жених после той первой открытки не написал ей больше ни строчки (мы так и не узнали, вернулся он с фронта или нет, от него до сих пор нет вестей). А Саломея как-то пришла к Канелло и сказала ей: дорогая, возмести мне деньги за кольца. Так мы узнали, что обручальные кольца она купила на свои собственные средства. И целиком и полностью посвятила себя вязанию фуфайки партизана.

Как только тетушка Андриана овдовела, а оккупация уже вовсю установилась, женщина решила оставить ремесло и больше не ездить в турне. Теперь мы будем жить здесь, в Бастионе, в нашем отцовском доме, и здесь и закончим свои дни. Сорокалетняя домохозяйка с восемнадцатилетней дочерью да с горе-невестой Саломеей, оставшейся на бобах, у нее теперь только и мыслей было, как им выжить и чем прокормиться. Тетушка Андриана собрала в доме всю свою родню, то есть Тасоса. У Тасоса до войны был небольшой автобус, на нем он возил народ из Бастиона в деревню Лампия, что очень высоко в горах: там куда ни глянь сплошь каменные дубы, козы на каждом шагу, а теперь и партизаны. Этот автобус он переделал в газген с деревянной чуркой. Только вот поработать теперь доводилось нечасто.

В чем в чем, а в одежде они не нуждались − спасал театральный гардероб покойного Замбакиса. А все сценические принадлежности они сложили в подвал и хранили в память о нем, а сами жили наверху. Обноски репертуарных героинь пришлись как раз кстати, особенно, конечно, повезло мадемуазель Саломее: она то и дело меняла всевозможные шляпки, шляпы-ток и веера. Тетушка Андриана, настоящая мастерица, перешила юбки, костюм Мадам Баттерфляй, киры Фросиньи[35], Мадам Х, одним словом − перешила все. Но мадемуазель Саломея успела покрасоваться в этих нарядах, пока до них не добралась тетушка Андриана, только вот они ей были коротковаты. Даже немецкий патруль останавливался и глазел на нее, когда та выходила в какой-нибудь укороченной накидке, как Эррол Флинн[36] в «Частной жизни Елизаветы и Эссекса»[37].

А однажды она взяла с собой на прогулку попугая. Ей его подарил на помолвку бывший жених, подарил и оставил одну-одинешеньку. Когда мы взяли Корчу, тетушка Канелло научила его петь «Муссолини простофиля», ну, вылитая Вембо[38], а не попугай, хотя знал он только одну строчку. Во время оккупации его закрывали в клетке и завязывали клюв, потому что тогда снова стали вспоминать эту песню. Мадемуазель Саломея как-то даже невзначай бросила нам: мол, теперь у нас в районе и у попугаев свое движение Сопротивления, это все было еще во времена синьора Альфио.

Во время второй оккупационной зимы тетушка Андриана пожалела меня, что я все время хожу в какой-то жалкой ситцевой юбчонке. Привела к себе домой и примерила на меня юбку. Тогда-то она и узнала, что я ношу трусы из флага. С обновкой, сказала она мне. Длинновата, конечно, но хоть согреет тебя, бедняжка. Носи, а как только нас освободят − вернешь обратно.

Юбка мне очень понравилась, хотя это была мужская фустанелла и я в ней практически утонула. Я завязала ее тесемкой под мышками, но она все равно была мне ниже колен; мать была против юбки, но я ни в какую не хотела ее снимать: она все-таки слегка согревала мой зад!

А вот испытание с обувью не минуло семью Тиритомба. И они носили деревянные башмаки. В гардеробе у них были только царухи[39]. Сначала они продали что-то по мелочи чтобы купить еды, но потом тетушка Андриана уперлась: это святотатство по отношению к покойному, сказала она.

Тогда мы все ходили по деревням и продавали приданое деревенским – в основном жителям равнин. Мне-то, конечно, продавать было нечего, я ходила с тетушкой Андрианой из солидарности. За одну окку пшена у нас покупали рукоделие, пеньюары; попадья отца Диноса даже смогла всучить кому-то ризу. А на обратном пути мы собирали дрова для жаровни. Эти выходы мы делали очень организованно, только большими группами, потому что деревенские, если видели женщину в одиночестве, тотчас налетали и отбирали всю выторгованную еду. Ну хоть не насиловали, и на том спасибо, пошутила как-то раз мадемуазель Саломея. Но про насилие тогда никто не думал – сил было маловато!

Мы совершали и другие вылазки, тайные. Тетушка Канелло, тетушка Андриана, ее дочь Марина, мадемуазель Саломея и мы с Фанисом. Нас двоих брали для алиби: дети, кто их в чем заподозрит. К тому же мы были такие маленькие и юркие, что могли пролезть в любую дырку в заборах. Шли мы навьюченные как мулы. Сумасшедшая тетушка Канелло нагружала нас гранатами и вообще боеприпасами. Мы шли якобы за одуванчиками и передавали «посылку» отряду соединения. Нас ждал этот мелкий Афанасий, сын деревенского учителя из деревни Вунаксос. Тот, кто принимал боеприпасы и потом передавал партизанам, сейчас занимает очень важный пост в монархическом правительстве. Но я не буду разглашать имен, чтобы не испортить человеку репутацию.

Тетушка Канелло отводила нас с Фанисом к себе в подвал, заправляла маечку в трусы, сшитые из нашего национального флага, крепко завязывала кушаком, так чтобы на майке получилась баска, и набивала ее ручными гранатами. Предварительно на всякий случай она даже заставляла нас ходить в туалет, чтобы по дороге не пришлось развязывать кушак. А по пути она постоянно на меня ругалась: не выпячивай грудь, когда идешь, черт тебя подери!

Мадемуазель Саломея носила пули в тюрбане, и еще засовывала по гранате в каждую чашечку лифчика (природа тоже ее обделила грудью, и потому она носила только пышные блузки), в трусы класть снаряды она отказывалась: щекотно мне, говорила она, только так выдам себя странной походкой. Иди давай, пока я тебя не придушила, шептала ей Канелло, проходя КПП. Если у тебя упадет хоть один патрон и немцы нас схватят, я тебя потом как сардину выпотрошу, даже вчетвером тебя у меня из рук не вырвут!

Тетушка Канелло всегда выражалась на провинциальный манер. И когда мы с ней виделись, я тоже втягивалась в это и начинала подражать ее говору. Так из нее и не выветрился этот дух провинции, хотя теперь у нее дети живут и в Афинах, и в Европе. А в своих компаниях я всегда говорю, как истинная жительница столицы.

И вот так мадемуазель Саломея была вынуждена ходить, гордо выпятив грудь, с высоко намотанным тюрбаном, прямо как Али Паша в произведении «Али Паша и опозоренная кира Фросинья». В этой пьесе я тоже играла во время турне, мне досталась роль второй утопленницы.

Тетушка Канелло, хотя и была многодетной матерью, женщина была на редкость безмозглая, и ручные гранаты таскала в корзинке. Мы приходили на место, там нас ждал еще один сумасшедший – Афанасий, сын Анагну, отдавали ему передачку в назначенном месте, заходили в небольшую церквушку и раздевались. А потом собирали травы и лук и возвращались обратно.

Чуть завидев иконостас, мы тут же бросались к нему наперегонки. А если случайно попадалась зажженная лампада, мы тушили фитиль и забирали масло: у нас всегда с собой была припасена бутылочка. Тетушка Андриана была среди нас самой верующей − она всегда просила прощения у иконы. Например: о святая Варвара, я женщина грешная, говорила она, прости мне это и не смотри так злобно, ты – великомученица, и легко тебе переносить пост, прояви снисхождение. Я беру у тебя масло, но принесу бараний жир, как только страна снова встанет на ноги.

Так же причитала и мадемуазель Саломея, но более грозно. Вы, святые, не знаете, что такое нужда, вы живете без масла, говорила она соответствующей иконе, особенно ты, ну, например, Святая Параскева, дива из див и премьерша на небесах (мадемуазель Саломея всегда рассыпалась в комплиментах). А наши детки не могут без масла. И святого на испуг брать нужно, вторила тетушка Канелло. Нужно наступить ему на ногу, если хочешь, чтобы он с тобой считаться стал. Говорить-то она это говорила, а сама вся дрожала и украдкой косилась на икону.

Вот как было дело, если на наше счастье у иконостаса горела лампада. Масло мы делили. И вечером ели приправленную пищу, травы, кашу, да все, что угодно, – главное, с маслом. Еда пахла фитилем: тем лучше, настаивала мадемуазель Саломея, едим освященную пищу. Хоть она и стала коммунисткой, время от времени впадала в религиозные настроения, ведь никогда не знаешь, что может случиться.

Ну да ладно, она теперь купается в роскоши среди отбивных, там, в городишке Сфира округа Гревена, вместе со своим мясником. Она послала мне двойную связку овощей на поминки матери. И как только узнала? Спасибо ей от всего сердца.

Тетушку Канелло, кстати, тоже пугали все эти религиозные штучки, хотя она всегда подчеркивала свою левизну. После еды, приправленной расхищенным маслом, она пела молитву или стихиру «Яже во многие грехи впадшая жена».

А один раз мы украли яйца из курятника; наседка рассвирепела, пыталась защищаться, даже щипалась, но, в конце концов, сдалась. На наше счастье несушка была молодая и яйца еще свежие. Вечером, когда каждый ел у себя дома яйцо, мы вдруг услышали крики из дома Тиритомбов − ссорились на чем свет стоит. Тетушка Андриана запустила Саломее в рожу крем для лица. Вместо того чтобы сварить яйцо, она им себе лицо вымазала! И было бы что там мазать! Ладно, как бы там ни было, буду снисходительна. Меня-то природа наградила хорошей кожей и прочими прелестями, и я не должна высокомерно говорить о недостатках ближнего своего.

Боеприпасы чаще всего мы переправляли по воскресеньям. Когда у тетушки Канелло был выходной и худосочному отпрыску учителя из деревни Вунаксос не надо было в школу. И как он только так, несчастный, изловчился, говорила тетушка Канелло на своем провинциальном просторечии, чтобы его так уважали в партизанском движении. Партизанка до мозга костей! Только представь себе, она мечтала, чтобы оккупация продлилась еще дольше, только чтобы ее сын вырос и попал в отряд соединения.

Этому хлюпику Афанасию было двенадцать лет. У него был свой осел. В начальной школе Вунаксоса он учился у своего отца. Сразу после окончания школы у него появилась склонность к литературе, и отец снял ему комнату в Бастионе, недалеко от железнодорожной станции у порта «Подветренный уголок». Комната – это сильно сказано! Сарай с кроватью и окном с одними только ставнями, без стекол, снаружи стоял таз для умывания и кувшин с водой. В этом сарае он отдыхал днем и занимался перед вечерними уроками. Тогда мы ходили в школу утром и вечером.

Помимо боеприпасов, Афанасий вызвался передавать партизанам записки. Он их получал от двух учителей: господина Павлопулоса (того, которому я нравилась) и высокого красавца Василопулоса. В классе мы называли его Александром Великим. Бедняга умер совсем молодым, жаль. Афанасию доверяли все без исключения, во-первых, потому что он был дурачок и ничего не боялся, а во-вторых, потому что приносил передачки. И отец его про все это знал. А кроме всего прочего, он был совсем ребенок с невинными голубыми глазами. Кто же будет подозревать голубоглазого человека? А он знал все минные поля: отец показал, хотя и был святее всех святых.

За Бастионом у немцев было столько минных полей, что и на пальцах не перечесть. Хотя, к счастью, жертв не было. Все потому, что эти тупорылые немцы информировали о минах итальянцев. А каждый итальянец, который водил связи с греческими семьями, предупреждал, куда не нужно ходить за травами. Я так думаю, итальянцы это сделали потому, что пошли слухи: якобы немцы считают их союзниками второго сорта. Потому-то они нам все и рассказывали. И чтобы себя выставить этакими рыцарями и немцев проучить.

Синьор Альфио предупредил мою мать, куда не нужно ходить за травами «ни при каких обстоятельствах». А Афанасий обнаружил два минных поля сам. Когда закончились утренние занятия, он пошел в свою комнатушку читать. А когда освободился после вечерних уроков, они вместе с ребятами из деревни поплелись домой. Дотуда было всего три версты пути. Но нужно было торопиться, потому что после семи часов немецкий КПП за Чертовым мостом уже никак нельзя было пройти. Но им-то какое до этого всего дело! По дороге ребята играли в мяч. Вместо мяча у них была холостая английская ручная граната. Они припозднились. И когда подошли к КПП, засов уже был опущен. А на дворе зима. Дети пролезли под засовом и убежали, потому что в такой холод немцы носу не высовывали из саманной хижины, что была у них вместо сторожевой будки. (В конце концов, незадолго до того, как вошли англичане, Афанасий в отместку бросил им туда гранату.) Но едва только наступала весна, фрицы постоянно караулили у засова и начинали стрелять, чуть только заслышат шаги издалека.

Афанасий подметил, куда оккупанты постоянно ходили по нужде, а каких мест избегали. Так он обнаружил два минных поля. Он называл их «говно-полями». И вот так-то они и возвращались обратно в деревню, когда им заблагорассудится.

На ближайшем минном поле были какие-то круглые мины, мы называли их противни. Этот сумасшедший Афанасий как-то даже танцевал на мине, да ребенок и весит-то всего пятнадцать окк, скажешь ты, а эти мины предназначены для тяжелого транспорта, поэтому-то дети и не боялись. Только однажды мина взорвалась из-за того, что на нее наступила корова. Все деревья вокруг тогда были увешаны отбивными. Наш Фанис успел урвать кусочек мяса. Мы ели его два дня.

Конечно, это был не единственный случай. Еще одна мина подбросила прямо в поднебесье и самого Афанасия. Ну ладно, я, вообще-то, рассказывала о семье Тиритомба и о том, под каким предлогом они волей-неволей уехали в турне.

Как тетушка Андриана ни сопротивлялась, голод все равно подобрался к ним вплотную, сколько бы там иконостасов она ни опустошила. Однажды в воскресенье на вылазке она упала в обморок. Мы страшно перепугались, потому что она вся была нагружена гранатами. Обратно мы ее волокли.

Ее брат Тасос был влюблен в свой автобус и вечно повторял: черт, ну когда уже придут англичане и снова настанут времена запчастей и бензина. А сам он тогда водил этот свой газген на топливе, да и где взять дрова, кругом в горах партизаны − не пройдешь! Тасос подворовывал какие-то обрубки из виноградника в партизанском лагере. Сестра посылала его в надежде, что удастся спереть кукурузу или еще что, а тот возвращался весь нагруженный пеньками. Ее дочь Марину, маленькую девочку, которая все же была постарше меня, сумасшедшая тетушка Канелло втянула в движение Сопротивления. Про мадемуазель Саломею молчу, с ней тоже все понятно. В знак сопротивления жениху, который предпочел отправиться на албанский фронт, о великий человек, чтобы избежать брака, да еще и на рожу оказался ну вылитый Гитлер, мадемуазель Саломея наряжалась в пух и прах или вязала кальсоны партизанам. Время от времени мы устраивали посиделки у них дома, ну, то есть как посиделки, скорее, ночное дежурство, потому что забывались за болтовней, а там, глядишь, и наступал комендантский час. Так что вот так мы все вместе и спали вполглаза. А иногда дежурили специально, когда получали известия от Афанасия о возможной осаде, чтобы успеть послать с отцом Диносом сигнал Маламасу, сыну Хрисафины, не приходить домой; это конечно, было до того, как мать принесла его в тележке мертвого, так одной трудовой повинностью у нас стало меньше. Для оповещения отец Динос использовал колокол. В нечетные часы с колокольни Святой Кириакии разносился звон: когда на похороны, а когда и по радостному поводу. Сначала мы испугались: всё, совсем сдурел поп, – но потом поняли, что колокол у него был вместо сегодняшнего телефона, некоторые поговаривали, что у него был даже специальный колокольный звон для мадам Риты, местной проститутки, чтобы та сегодня вечером подмылась и ждала его.

Во время дежурства тетушка Андриана готовила нам горячий чай и для сладости бросала в него сухой инжир или, если было, вареное сусло. Меня она учила делать половики. Мы нарезали тряпки как спичечные коробки, складывали, и потом я ткацкой иглой нашивала их на мешковину, с одной стороны красные лоскутки, с другой – зеленые, дизайн был мадемуазель Саломеи.

В нашем доме половики были как нельзя кстати, потому что земля была очень влажной и сырой. И не важно, что то и дело по углам и под кроватью на могиле моей птички, которая все глубже уходила под землю, появлялись ростки. Курица уже, наверное, также глубоко, как и люди, сказала я Фанису. Да, ответил он, вот и наша птичка удостоилась человеческих почестей. И эта мысль грела нам сердце.

Шерсть для фуфаек, которые на ночных дежурствах вязали взрослые женщины, доставала тетушка Канелло, женщина-загадка. Эта шерсть, конечно, была из старых поношенных свитеров, которые мы распарывали. Канелло по самоучителю выучила итальянский, вечерами она занималась, чтобы еще проворнее подслушивать разговоры итальянцев на телеграфе. За это при демократах ее представили к награде. Она и до сих пор разговаривает на каком-то псевдоитальянском языке.

Мадемуазель Саломея взяла кальсоны, и Канелло как-то бросила ей: ну да, у кого что болит. Кальсоны вышли огромные, она примерила их на брата Тасоса − те доставали ему до самых ушей. Ты все не угомонишься, куда они тебе такие гигантские, чего зря шерсть транжиришь! – отчитала ее сестра. Оставь ты этот мешок в промежности в покое, что они туда будут класть, бомбы?! Не вашего ума дело, настаивала мадемуазель Саломея. Я, может, и монархистка, но партизан уважаю. Ты их за кого считаешь? Они тебе что – гомункулы какие или низкорослые, как король Англии? (Она защищала местные интересы, но обидеть свое родное тоже никак не хотела.) Они высокие, как капитан Бессмертие! Хотя я уже тогда знала (с тех пор как немцы начали бросать их мертвые тела на площади), что партизаны в большинстве своем были малорослые и хилые-прехилые.

Тиритомбы совсем измучились от голода, но что мы тогда могли им предложить, мы и сами-то еле-еле держались тем, что приносил синьор Витторио, к тому же тетушка Андриана точно не приняла бы никакой помощи от предателей. Однажды три итальянца приволокли мадемуазель Саломею домой на руках. Мы все обомлели от ужаса, думали, что нас раскрыли. Однако нет. Саломея как обычно пошла вечером на прогулку (силы-то нам девать, конечно, некуда!): то была светская привычка, высшее общество Бастиона каждый вечер, и вот хоть пусть весь мир рухнет, выходило на центральную улицу на прогулку. Недавно я узнала, что этот обычай они сохранили и до сих пор. Голод голодом, а прогулка по расписанию! Выходили и девушки из низшего класса и всё воображали, будто бы за ними каждый вечер увивались ухажеры. Ну, в общем, ладно, Бог с ними. Мадемуазель Саломея ходила на прогулку, чтобы показать, что она принадлежит к высшему обществу, на своих высоких деревянных каблуках, вконец оголодавшая; ей стало дурно, голова закружилась от высоты, она подвернула лодыжку, лишилась чувств и рухнула прямо перед Карабинерией. Три итальянских пехотинца несли ее, тощую и бездыханную, точно пасхального барашка на вертеле. Потом по дороге она пришла в себя (об этом она рассказала мне при нашей встрече в Сфире). И как только поняла, что находится в объятиях аж троих мужчин, сказала мне: я что – дура, что ли, в себя приходить? Конечно, она предпочла бы офицеров, но, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Незнакомцы принесли ее домой, а у меня, кроме воды, ей и предложить-то нечего, сказала тетушка Андриана. Ну, и вот итальянцы уже выходят, а тут им навстречу с визитом тетушка Канелло с сумкой, полной травы и кервеля. Марина с нетерпением ждала, что тетушка Канелло принесет им что-нибудь съестное, но, как только увидела корзинку, все поняла и прямо перед итальянцами как брякнет: ах, Божечки, снова гранаты? А кукурузный хлеб уж перевелся, что ли? Заткнись, малахольная, шепнула ей мать. Но, к счастью, итальянцы строили девушке глазки и ничего не услышали. А Тасос пошел воровать по деревням в лагере и вернулся с высохшим стволом и надувной камерой − стащил из какого-то брошенного итальянского грузовика.

Между тем наступил Новый год. То есть черный год. Наступал голодный год тысяча девятьсот сорок третьего. А дома у них был только один кочан цветной капусты да десять ручных гранат в морозильной камере, а еще три маузера под потолком. Крепитесь, сказала мадемуазель Саломея, может, все-таки придут англичане и мы с вами еще отведаем пудинга. Она не знала, что такое пудинг, но была настоящей англофилкой, потому что ей очень нравился английский король, вот это мужчина, говорила она. Если бы он за мной приударил, я бы сказала ему «да».

Чтобы укрепить каблуки, она вбила в них самые огромные гвозди и снова стала гулять в знак подтверждения своего высокого социального положения.

– Вот уж скоро и утро Нового года, – язвительно бросила ей тетушка Андриана. – Поспеют ли твои англичане с пудингом? Ты их с сорок первого все ждешь не дождешься!

И все же на обед на новогоднем столе у них было отварное мясо. Небольшой, правда, кусок, но все-таки мяса, и очень много бульона.

– Это мясо невозможно разжевать, – ворчала мадемуазель Саломея. – И почему оно фиолетовое? Это что, куница?

– Очень даже нежное, – злобно крикнула сестра. – Жуй хорошо, у тебя зубы отвыкли мясо жевать, и пей бульон да помалкивай. Не будешь больше падать в обмороки в объятия захватчиков.

Мадемуазель Саломея обиделась и встала из-за стола, даже не перекрестившись и не сняв с шеи полотенце. Когда она обижалась, всегда ходила плакаться своему попугаю. И вот пошла она в комнату, а попугая и след простыл. Тут на нее практически снизошло откровение, и она все поняла. Она вернулась в столовую как пришибленная, полотенце повисло у нее на шее, да вы каннибалы! К счастью, другие уже доели попугая, а Марина умяла и остатки теткиной порции.

Саломея ругалась на чем свет стоит, сестра молча слушала ее, склонив голову, да она, в общем-то, и не могла ничего сказать, потому еще не успела дожевать последний кусочек от бедра попугая. Многострадальная Саломея облила ее грязью с головы до ног. Что та не уважает свадебные подарки, что приготовила на ужин любовь своей младшей сестры, и другие обидные вещи. Но когда она перешла на личности и обозвала ее Медеей и антропофагом, тетушка Андриана не выдержала.

– А теперь послушай меня, дорогуша, – начала она. – Ты думаешь, у меня у самой сердце не болит, что я придушила невинную птичку? А она меня еще и клюнула! Что мне было делать? У меня дети с голода умирают!

– Одного ты ребенка родила, да и того с горем пополам! – язвительно бросила ей Саломея, второго, судя по всему, зачать она не могла, этот слух пустил по округе отец Динос.

И тут Андриану уже было не удержать.

– Трое у меня детей! Ни на что не годная дочь, разве что прокламации раздавать, бесполезный брат, которого я отправляю в деревни за пшеном, а он таскает шины для железки, которая даже не ездит…

– Позволь, – прервал ее обиженный Тасос. – Я с удовольствием пойду и украду − было бы что красть! Но чтобы я, мужчина, в свои тридцать два года как баба колосья собирал – не дождешься!

А Андриана неистово продолжала:

– А третий ребенок, любезная мадам, это ты! Моя бесполезная сестра. У которой даже и мысли не закрадется принести что-нибудь из еды с налетов на склады! Только пудра Tokalon! И помада чтобы малевать свой рот, похожий на дырку у курицы в заднице! И единственное, почему мы еще помним, как эта дырка выглядит, так это потому, что каждый день твою пасть лицезрим! Эгоистка! Англофилка проклятая!

Она имела некоторые основания выражаться так нелицеприятно. В то время народ совершал набеги, мы называли их рейдами, на пекарни, склады, и даже чувство собственного достоинства не могло нас удержать, стоило только узнать, что где-то спрятана еда. Даже тетушка Андриана, такая достойная до войны и во время оккупации Албании дама, теперь и та пустилась во все тяжкие и не пропускала ни одного рейда. В последний раз она потащила за собой и мадемуазель Саломею на высоких каблучищах, с тюрбаном на голове, но без макияжа. Во время погрома они потеряли друг друга. Но потом все вернулись домой: тетушка Андриана с двумя буханками хлеба, Марина принесла полмешка изюма, Тасос набил карманы фетой и еще притащил карбюратор. А вот возвращается и мадемуазель Саломея, как победительница, ну, точно жена Бонапарта, с помадой, тональным кремом и пудрой, еще и зарубежных марок. На сломанном каблуке.

Она бы скорее умерла, чем вышла на улицу ненакрашенной, она считала это неприличным. И как только объявили по радио, что мы сдались немцам, она тут же понеслась со всех ног и смела с прилавков десять помад, пять тональных кремов и окку присыпки, которую используют для детских попок, − это было все, на что у нее хватило денег. И вот так, во всеоружии, она встретила оккупацию. Сколько она продлится, спросила она, пять месяцев? Англичане – истинные джентльмены, они нас быстро освободят. Англофилия ослепила ее, и теперь она осталась без своих косметических припасов, потому и начала воровать. Но только косметику. Потому-то ее так сильно и упрекала сейчас сестра.

Мадемуазель Саломея согласилась с Андрианой, что английский король на встрече с Грецией вел себя не очень-то по-английски. А еще попросила, чтобы ей от попугая отдали хотя бы перья. Она выстирала их со щелоком, повесила на балконе на прищепки каждое перо по отдельности (специально, конечно, чтобы все соседи увидели, как жестоко она была предана своей же семьей), а потом пришила их себе на тюрбан, она носила их и на сцене, когда играла в пьесе «Анжела – дочь священника» семнадцатилетнюю, прости Господи!

В тот день, когда Саломея была вынуждена отведать своего попугая, она поклялась, что в память о нем выставит лгуньей свою сестру, назвавшую ее перед всей семьей бездельницей и англофилкой. В имении Зарифеев, недалеко от первого минного поля Афанасия, она приметила домашний скот. Зарифеи не боялись воров, потому что помогали немцам, так что их скот пасся без присмотра. Но на ночь они все же загоняли его в дом, в нижнюю залу.

Нас, я имею в виду группу Канелло, из-за нашего скромного и достойного вида они даже и не думали в чем-либо подозревать и спокойно разрешали собирать травы у них на усадьбе и не забрасывали камнями.

И вот на следующий день после истории с супом из попугая мадемуазель Саломея сказала мне: Рубини, пойдем за диким луком, хоть отвлечемся немного. А сама разодета как на прием к королю, даже стащила плечики у своей племянницы, плечики тогда были очень в моде, говорили, что их носил даже сам Муссолини, и все немецкие обольстительницы кино тогда носили на экране плечики, особенно Енни Юго[40] и Марика Рёкк. Тетушка Канелло никогда плечики не одобряла – в основном, конечно, из-за немцев.

– Ты куда среди бела дня в плечиках намылилась? – сказала она Саломее. – Ты похожа на любовницу Гитлера!

– А вот это не твоя печаль. Хоть бы и так, – бросила та в ответ, потянула меня за руку, и мы ушли. Она очень оскорбилась, потому что ей совсем не нравился Гитлер. Она знала, что он уже очень давно состоит в отношениях с женщиной, а все так на ней и не женился, ты только представь, какой подлец, столько лет девушку позорить, когда он уже на ней женится? Я бы на ее месте уж давно сунула ему сапоги в руки и послала бы на все четыре стороны.

Мы почти пришли, стоял теплый солнечный день. В солнечных лучах содержатся калории, так нам говорили. Я взяла с собой цапку, чтобы копать, – выковырять луковицы можно было только так.

Чем ближе мы подходили к минному полю Афанасия, тем больше меня охватывало беспокойство. Мадемуазель Саломея, сказала я, мы снова идем в Сопротивление? Нет, ты жди здесь, делай вид, что таскаешь лук, и что бы ни увидела − ни звука!

– Видишь тот скот?

– Да, там козы. Зарифеевские.

Однако и это не умалило ее порыва. В руках у нее были мешок и дорожная сумка. Смотрю, она зашла на минное поле и сделала сальто, прямо как Империо Архентина[41], когда та еще до войны пела с экрана песню «Лодочник Антоний».

Животные преспокойненько себе паслись. И она, о коварная, приманкой начала гнать их к большому рву. И сама тоже прыгнула туда. Ну, точно сулиотка[42] с крепостной стены, и я потеряла ее из виду. А сама все якобы ищу лук. Немного погодя вижу: вылезает из канавы и тащит за собой до отказа набитый мешок. Как она дотащила его через минное поле на высоких каблуках, с тюрбаном на голове да с дорожной сумкой в придачу, я до сих пор ума не приложу! Подошла ко мне и говорит, подсоби-ка чуток и не вопи, если вдруг начнет капать кровь. Смотрю, из мешка торчит окровавленный нож. А внутри зарезанная коза. Пойдем домой, сказала она, и поживее, да смотри улыбайся. Ну, давай, пошла!

Ну да, конечно, «поживее» ей подавай, две голодные женщины с такой тяжестью. Эту тушу мы не несли, а волокли.

Когда дошли до моста, она сказала мне: ну, теперь можешь идти, не будем давать повода. К тому же она заметила, что другие дети делают мне всяческие знаки. А кроме того, приближался комендантский час, и мне нужно было забрать нашего Фаниса. И в самом деле, там я его и нашла. А мадемуазель Саломея направилась к дому, таща за собой козу, остальная часть дороги оттуда в то время была уже заасфальтирована.

Когда мы пришли домой, мадемуазель еще не явилась. Андрианa все выходила на балкон и беспокойно глядела по сторонам; и вдруг видит следующую картину: на стене дома Афродиты тетушка Канелло учила Марину итальянскому. Вместо доски у них была стена, и Марина безукоризненно написала REDICOLO MUSSOLINI, а снизу HITLER SELINIARY − это они еще не выучили. И вот когда Андриана, застыв, наблюдала, как они исправляют орфографические ошибки, глядь из-за угла выворачивает невысокого роста итальянец с оружием, – наверное, шел к своей подружке и весь так и светился от счастья. Он хотел было с ними пофлиртовать, а потом увидел надпись на стене и замер. Андриана со всех ног бросилась вниз: видит, итальянец положил оружие и тащит Марину, хоть рыцарь и донжуан, но патриотизм все же взял верх: он хотел отвести ее в Карабинерию. И в тот момент, когда Канелло пыталась исправить положение, Марина снизу кричала, убери руки, кретин, а тетушка Андриана упала в обморок (нашла время!), послышался звук, похожий на картечь. Это по мостовой стучали каблуки Саломеи. А тетушка Андриана, с которой случился обморок от страха и голода, как будто во сне видела, как сестра кладет на землю мешок и требует у итальянца объяснений. Вся так и дрожа от гнева, она выпалила:

– Слышь ты, оставь гречаночку в покое.

Итальянец что-то ответил, черт его знает, что он там сказал, даже Канелло не поняла, но он все так же продолжал настойчиво тянуть Марину в сторону Карабинерии.

А между тем начался комендантский час. Андриана пришла в себя, но, как только увидела, что из мешка начинает сочиться кровь, к ней стал подступать второй обморок, однако, к счастью, в этот момент издалека мы услышали выстрел, это был патруль. Канелло тут же кинулась забирать своих пятерых детей со спектакля. Мадемуазель Саломея тащила Марину за другую руку и говорила итальянцу: эй, ты, коротышка, оставь мою племянницу, руку ей сломаешь, и его, беднягу, начал потихоньку брать страх. Тут послышался второй выстрел, и Саломея как с цепи сорвалась.

– Хорош уже стрелять! – крикнула она в сторону пальбы, ну, точно Леонид в Фермопилах.

Она со всей силы потянула племянницу, но тщетно: этот коротышка итальянец ни в какую ее не отпускал. Тогда мадемуазель Саломея внезапно выпустила плечо Марины, та пошатнулась, за ней пошатнулся и горемычный итальянец, а Саломея воспользовалась моментом и заехала ему по голени носком своего башмака. Иностранец, бедняжка, весь так и одеревенел на месте, начал заливаться слезами и кричать: нет-нет, синьорина! И как только Саломея услышала это его «синьорина» (посмей только назвать ее «мадам» – она и с нас три шкуры бы спустила), взяла с земли винтовку, а итальянец все рыдал и держался за голень, тогда с балкона высунулась Канелло и кричит: Андриана, Тасос, держите эту викингшу, пока она не укокошила бедного иностранца!

Между тем Марина хлестала мать по щекам, чтобы она пришла в себя; та очнулась и, как увидела сестру с оружием и иностранца-захватчика, в слезах скачущего на одной ноге, словно аист, как давай ее поносить:

– Эй, грубиянка, оставь несчастного иностранца в покое! Отдай ему винтовку, на кой черт она тебе, у нас самих на потолке три штуки подвешено, – проорала Андриана. А Марина завизжала: – Мама, закрой клюв, доносчица! Ты нас погубишь!

К счастью, итальянец не понимал по-гречески. Хотя ему так сильно двинули по голени и так ему было больно, что он, наверное, сейчас ни слова не понял бы и на своем наречии.

В этот момент послышалась стрельба, на этот раз из пулемета, и гр-гр-гр − звук гусеницы. Шел немецкий танк. Не успели они подняться наверх, как мы уже все укрылись у нас в доме, все-таки первый этаж, Саломея в первых рядах со своим маузером, дети Канелло спрятались на балконе под одеялом. Только спрятались, слышим стук в дверь и рыдания: aprite, aprite per pietà, belle signore[43]!

Канелло открыла дверь, и мы только-только успели впустить итальянца – представь, как бы опешили фрицы, увидев его без оружия? Бронетанк яростно кружил, осматривая своим дулом дома один за другим − я видела его в замочную скважину. В конце концов, он убрался восвояси, к счастью не проехав по мешку с козой.

– Убирайся к черту, – крикнула ему вслед Канелло, теперь бояться было нечего, немцы уже свернули в другом направлении. Мы все проверили и выпустили иностранца, отдали ему ружье, отряхнули штаны, тот весь так и рассыпался в благодарностях grazie, grazie mille belle signore. Он вышел, стер рукавом со стены лозунги и отправился на службу.

Потом ушли и Тиритомбы. Ты, сказала Саломея Андриане, иди затаскивать трофей. А сама поднимается по лестнице, как Аида (в этой драме я не играла).

Тем временем Андриана открыла мешок, увидела добычу и онемела, малахольная, крикнула она, ты где это сперла?!

– Своими руками зарезала, чтоб ты знала, как обзывать меня трусихой и англофилкой, – бросила Саломея, поднимаясь по лестнице и даже не обернувшись. – Один окорок ваш, любезная моя Асимина, – крикнула она моей матери, – потому что Рубини помогла мне.

А Канелло как заколдованная следила за всем этим со своей веранды, – должно быть, ей стало завидно.

– Дура легкомысленная, – крикнула Андриана. – Поймай тебя кто, нас бы живьем съели!

– Дерьмо пусть жрут! – гордо ответила мадемуазель Саломея.

– При детях попрошу не выражаться! – тявкнула со своей веранды Канелло.

– Пошли Тасоса освежевать козленка, – крикнула Саломея сверху, пока Марина затаскивала мешок.

– Никакой это не козленок, а самая настоящая коза, – сказала ей Андриана, которая уже успела рассмотреть наворованное.

И тут пошатнулся боевой дух Саломеи.

– Ну ничем тебе не угодишь! Только жизнь мне портишь, – уязвленно выкрикнула она и зашла в дом, вопя от обиды.

Но в конце концов, Андриана была права, это и в самом деле была коза.

Как бы там ни было, они затащили добычу наверх, а мы закрыли окно и с наслаждением предвкушали, как завтра будем есть вареную козлятину, а еще у меня припрятано немного макарон, сказала мать. Впервые она упомянула о подарках синьора Витторио.

Однако этой ночью началась облава и убили Маламаса. Его порешили прямо у дома матери, и уже потом отнесли и бросили на базаре (я знаю, кто его сдал, он нынче большой торговец замороженных товаров, но черт с ним, больше не буду ничего говорить, времена все еще очень сволочные). Всю ночь у нас в районе шастали немцы, заходили даже в церковь, и мы ни на минуту не сомкнули глаз – все обратились в слух. Иногда слышались выстрелы. Мать завернула нас с ног до головы в одеяло: спите, сказала, завтра будем есть козу. А мы переживали, сможем ли завтра утром пойти к Чертову мосту за улитками.

Тасос хотел освежевать козу в саду, но сестры утащили его наверх: соседи нас живьем съедят, сказала Саломея, да еще и сглазят. В конце концов, ему пришлось свежевать и потрошить тушу в гостиной: он подвесил ее на люстру, а внизу поставил таз для отходов; Андриана тем временем все взволнованно украдкой поглядывала через щели в балконной двери и следила за немцами. А Саломее хоть бы что: она спокойно рубила себе мясо и уже поставила на огонь кастрюлю для готовки. Около трех часов ночи немцы ушли, и мы кое-как вздохнули спокойно.

На рассвете за готовкой сестры услышали, как Канелло стучит Хрисафине, что-то ей кричит, и потом, глядь, они несутся куда-то с телегой, а Саломея все неправильно поняла: решила, что Канелло спасается бегством и даже бросает на произвол судьбы детей. Между тем снова появились немцы.

– И вот так из-за этого недоразумения судьба улыбнулась мне, и я познакомилась с мясником всей моей жизни, – сказала мне Саломея уже много лет спустя в Сфире округа Гревена, когда я была там в турне. Меня пригласили на обед: очень почетно жене мясника в провинциальном городке принимать у себя артистку. К тому же она хорошо ко мне относилась – еще с тех пор, когда была мадемуазель. После обеда и когда ее мясник снова спустился в магазин, она мне все это и рассказала за кофе с ку-рабье.

Тиритомбы ничего не знали о Маламасе и не поняли, почему убежали Канелло и Хрисафина. Услышали ночью выстрел, увидели на рассвете танки, и Саломея, конечно, вспомнила о своем преступлении. Она призналась, что убитая ею коза принадлежала Зарифеям, поставщикам и шпионам захватчиков. Тогда точно, сказал Тасос, облава из-за нас. Как нам теперь спастись? Бежать, высказала блестящую идею Андриана.

И ради спасения они решили отправиться в театральное турне.

Всю ночь они вместе складывали в подвале костюмы из труппы покойного, сворачивали декорации сицилийского дворца, нарисованного красками на холсте. А Саломея занималась приготовлением козы. Артисткой ни одна из них не была, Андриана была рождена для роли матери и супруги, и хоть она и участвовала во всех турне, ее дело было следить за кассой и заведовать маршрутами. В общем, какое там «турне»? Труппа бродячих актеров – вот чем владел покойный, как я узнала после войны в конфиденциальном порядке. Как-то так.

Исполнители, вот как назвала себя вся семья: Тасос, Марина и две сестры. О репертуаре позаботился Тасос − он открыл старый сундук, где Зомбакис, руководитель труппы, хранил пьесы. Одни были напечатаны, другие написаны карандашом. Все свалено в одну кучу. В спешке Тасос прикрепил финал одной пьесы к началу другой. К примеру, у «Тоски» был счастливый конец на мысе Малея. Им главное было избежать смерти, сдался им этот мыс, перво-наперво − их собственная жизнь, а потом уж искусство, ему ведь все нипочем, сказала мне Саломея за вторым курабье.

Ближе к полудню все погрузили в газген вместе с драгоценностями Саломеи, которая уезжала несказанно довольной, потому что во время сборов обнаружила кучу косметики.

И вот так мы увидели, как они поворачивают к мосту, точно повозка из ковбойского вестерна, за которой, однако, не последовали ни индейцы, ни немцы. Тиритомбы оказались очень щедрыми: оставили одну тарелку вареной козлятины у нас на окне и еще одну − на ступеньке у дома Канелло. Ее пятеро ребятишек умяли козленка прежде, чем мать успела вернуться с работы. Для меня их отъезд стал настоящим ударом, потому что Тасос пришел и попросил мою мать вернуть фустанеллу, подаренную тетушкой Андрианой.

Спустя шесть часов мы приехали в деревню Пелопион, сказала мне мадемуазель Саломея (сейчас это час езды). И та, что нынче уже была мадам, но все же Саломея, стерла с помады сахарную пудру от курабье. Спасены! Мы провели там три дня, чтобы все как следует устроить. Деревня была высоко над морем, и вся сплошь кишела партизанами, и, представь себе, высоченными! Мы прикинулись, будто нас преследуют оккупанты, что мы пострадали от немцев. А еще воспользовались именем тетушки Канелло, если ты ее помнишь. (Ты только послушай, помню ли я Канелло!) Ее знал каждый уважающий себя партизан. Нас укрыли в школе, мы составили программу и маршрут, получили рекомендательные письма для других захваченных партизанами деревень, и еще какую-то ценную информацию. А еще устроили пробы: мы немного ссорились из-за ролей, призналась мне Саломея (мы ели третье курабье под коньяк). Видишь ли, моя обожаемая сестра поручала все роли молодых девушек своей дочери, а я всегда играла взрослых женщин, уж не говоря о том, что однажды мне досталась роль мужчины, хотя это был барон, не помню, в какой пьесе, его звали Жавер. Хотя нет, Жавера я играла в другом произведении, в общем, ладно, возьми курабье.

Я взяла четвертое печенье, мою фигуру трудно чем-то испортить.

– Мы начали турне в деревне Пелопион на Пелопоннесе и закончили примерно через полтора года где-то между Эпиром и Румынией, или то была Югославия? Точно не скажу. Хорошие я делаю курабье, правда? Гастролируя один день по партизанским, другой по оккупированным областям, мы научились актерскому мастерству и вообще тому, как управлять труппой. И здесь в Сфире, в округе Гревена, я дезертировала. Мой мясник серьезно взял меня в оборот, и я сказала: милая моя Саломея, когда еще такое случится? И покорилась. Ты не знаешь, чего мне это стоило, – сказала она и запила курабье коньяком, думаю, это было уже пятое по счету. – Потому что дух сцены захватил меня больше всех остальных. Хотя, быть может, на мое же счастье, мне это только казалось.

За каждую роль юной девушки в пьесе мы были готовы выцарапать друг дружке глаза. Кто будет играть – я или Андриана. Потому что мою племянницу мы поставили на место: если она просила роль девочки (инженю или юная красавица, как писали в либретто), мы тут же на нее набрасывались. Ты еще ребенок, еще успеешь наиграться молодых, когда вырастешь, однажды сказала ей мать. А мы вдвоем, если сейчас не будем играть молоденьких, то когда? Видишь, и Андриана через какое-то время начала входить во вкус, и ничуть эта вдовушка не стыдилась. Признаюсь, мне дорогого стоило продать искусство за кровать и вечный запас хорошего мяса, отбивных, филе и потрохов.

Однако напрасно мадемуазель Саломея терзала себя, что ряды труппы поредели. Однажды за деревней Анемохори округа Стагирон, пока они толкали газген в гору, к ним выскочил итальянец, здоровенный бугай с оружием. Они, конечно, тут же сдались, но сначала засунули камни в задние колеса, чтобы транспорт не скатился обратно. Но что же они увидели, стоя с поднятыми руками перед оккупантом на закате дня? Высоченный блондин-итальянец бросил оружие к их ногам, разразился рыданиями и сдался им сам.

В конце концов они поняли, что он дезертир (вот где им не хватало Канелло с ее итальянским). Золотой человек, его звали Марчелло. Стало известно, что немцы готовят итальянцев к отправке на русский фронт. И тут-то он и дезертировал и хотел сдаться партизанам. А наткнулся на труппу и сдался тетушке Андриане, а в частности, немного погодя, Марине.

Он очень пригодился в хозяйстве. Он мог делать любую работу, и к тому же был не дурак посмеяться и пошутить. А еще танцевал, делал пародии и пел. Они выпустили его на сцену. Саломею он, конечно, никак не мог заменить, но перед его номером говорилось: «А сейчас, дамы и господа, вы увидите, как наш

Михалис неподражаемо пародирует итальянцев» (они нарекли его Михалисом). И тут Михалис выходил на сцену с канцонеттами и тарантеллами. Марина параллельно учила его греческому. Однако уроки прекратились, когда однажды утром тетушка Андриана застукала их вдвоем в постели. Тот в чем мать родила, а она в нижней юбке, да еще с сигаретой! Перед Андрианой отворились врата небесные, обнаженного мужчину она не видела со времен оккупации Албании (да и какой мужчина, дорогая моя, после войны рассказала она тетушке Канелло, когда они встретились на похоронах моей матери, я слюнями весь пол забрызгала). Андриана начала свои материнские причитания и крики, а глаза у самой прикованы к известному месту. Бесстыдница, сказала она Марине. Что ты сделала? Совсем Бога не боишься? Курить мне вздумала!

Услышав эти крики, вмешался и Тасос: ты чего разоралась, говорит он сестре, прекрасная пара. Хотя насчет курения Марины у него тоже были возражения. Он отобрал у нее сигарету, итальянца одели и прямо на месте сыграли помолвку. Сейчас Марина замужем за Марчелло, они живут в Римини, у них трое прекрасных мальчиков; поздравляю, желаю вам унаследовать достоинства своего отца, пишет тетушка Андриана своим внукам каждый Новый год. Так мне рассказала тетушка Канелло во времена Апостасии[44].

Пелопион был их отправной точкой, там они играли только небольшие сценки на тему Сопротивления, а потом осмелели, и тетушка Андриана стала выводить труппу на все площади, где отличился ее покойный муж. Здесь нас помнят, говорила она. И они даже сделали соответствующую афишу.

Труппа Андрианы, вдовы Замбакиса Каракапитсаласа, павшего в Албании

Каждый вечер новые представления

Артисты: вечная сердцеедка Саломея Папия (она возжелала себе псевдоним!)

Как всегда великолепная Марина Кара (она сократила отцовскую фамилию)

Чтец труппы: господин Тасос

Билеты на входе

Аренда костюмов и нарядов труппы для свадеб и крестин

В деревнях они обычно играли в кафенио. Вместо билетов были яйца, хлеб, купаты, рубец – что придется.

Аншлаг у них был не всегда, иногда играли и для пяти зрителей или вообще только для держателя кафенио. С исполнением проблем у них не было, потому что за месяц они выучили все пьесы, да и зрителей. Что им ни сыграешь − всё принимали на ура. Поэтому отпадала и проблема с критикой и с тем, что страницы в пьесах были перепутаны.

Их коньком была опера «Тоска», они представляли ее как английское произведение, таким образом якобы отдавая дань союзникам и сопротивлению. Но они туда добавили еще и сцену из «Моста Арты», и Тасос говорил: «Тоска, поменяй слова и проклятье измени»[45].

Один держатель кафенио очень жалел Андриану, потому что в конце она в роли Тоски бросалась вниз со стены. Казалось, ее зад треснет как арбуз, когда она с грохотом падала на стену. И однажды вечером он подстелил ей две надутые шины, чтобы было мягче падать. Со всем актерским запалом, как настоящая сулиотка, Андриана прыгнула и упала на мягкие шины, те отпружинили ее наверх, и Тоска снова появилась перед изумленной публикой, оседлав стену. Вот так спонтанно и родился счастливый финал для этого произведения.

«– <…> Как сердечко мое дрожит, так будет мост дрожать; как волосы с головы падают – так прохожие да упадут.

– О, дева, поменяй слова и проклятье измени!»

Со светом не было никаких проблем, у них имелись ацетиленовые лампы. Проблема была в коммерческом успехе, искусство-то было у нас в кармане, сказала мне уже мадам Саломея и жадно проглотила шестое курабье (я тоже последовала ее примеру, однако еще и коньячку пригубила). Потому что во многих деревнях нам не удавалось дать даже одного представления, и мы ночевали голодные в автобусе. Как только она рассказала мне это, я вспомнила, как однажды мы три дня голодали из-за того, что синьор Витторио был мобилизован на боевые действия, а у нас оставалась только одна миска риса. Мать сварила его и, чтобы разбух, добавила немного опилок.

Во время одного представления от очень сильного голода Саломея упала в обморок прямо на сцене. А Тасос, что стал настоящим чемпионом в области импровизации, потащил ее без сознания со сцены, выставив все так, будто она влюбленная девица, что бездыханно упала от переизбытка чувств. Он дал ей выпить сырое яйцо, та вмиг подскочила и вернулась к исполнению роли.

В некоторых деревнях у них получалось заработать побольше денег, потому что они сдавали богачам в аренду костюмы и наряды из гардероба на свадьбы, крестины и похороны; в некоторых деревнях и похороны были как настоящий пир: с коливом и котлом траханаса[46] с кусочками мяса. Траханас мы ели a volontà[47] и от всей души поминали усопших, рассказала мне Андриана во время первого греческого конкурса красоты. Больше всего мы любили весну, потому что тогда становилось больше зрителей.

Главная беда Андрианы была в том, что она никогда не помнила, какой пьесе какая роль принадлежит, импульсивная по натуре, она игнорировала комментарии суфлера и вся отдавалась чувству. В одном средневековом произведении, к примеру, она оставила свое вязание, вышла на сцену и, вместо того чтобы сказать актеру «я виновна», сказала «сын мой, я твоя незаконная мать». Публика ее поправила; видишь ли, это произведение было очень успешным, и зрители его видели и в прошлый раз. В другой пьесе, патриотической, на сцену выходил один турок (мы одели его в форму эсэсовца) и начинал забирать детей. И тут грациозная Андриана вырывается на сцену в роли матери, у которой забирают ребенка в янычары. А прежде чем выйти на сцену, она что-то готовила. Ее окликнули: Андриана, выходи, твоя очередь. За кулисами она растерянно спросила: какая у меня реплика? Ей ответили: про твоего ребенка. Хорошо, сказала та, смотрите, чтобы еда не пригорела. И вот она вся так чувственно бросается на сцену, обнимает турка-эсэсовца и говорит ему: «дитя мое, я твоя пропавшая мать». А турку что прикажете делать (его играл Тасос)? Тот упал перед ней на колени с криком «Мама!», и публика разразилась аплодисментами.

– Таких недоразумений у нас было хоть отбавляй, но все они в итоге оборачивались успехом. Ну что, еще по одному курабье?

Как и у всякой труппы, у них случались и провалы. Однажды они приехали в деревню, а там ни души. Объявили о спектаклях, а никто даже окна не открыл. Пришли на небольшую площадь, видят, пять повешенных. Слышат какой-то шум: мальчик лет восьми вез по мостовой в тележке свою мать, как такой малыш умудрился ее туда положить, ума не приложу. Ее убили немцы. Партизаны устроили им засаду внизу на дороге, а те поднялись в деревню и в назидание повесили мирных граждан.

Те, кто успел, бежали в горы и даже слышать не хотели о возвращении. Мы видели, как они неподвижно стоят на вершинах гор, точно статуи. Мы помогли ребенку отвезти мать на кладбище, Тасос толкал тележку, продолжила рассказ Саломея, отложив печенье. Мы похоронили ее, мальчуган знал, где их фамильный склеп. А потом сняли и остальных повешенных, погрузили в газген и тоже отвезли на кладбище, мы выбились из сил, пока снимали их, но все же сделали все как полагается. Мальчик сказал нам, как кого звали, и на каждую могилку мы вколотили деревянную дощечку с именем, чтобы их смогли найти родственники, как только вернутся в свои дома. Затем мальчишка дал нам буханку хлеба, зарезал двух куриц, и мы уехали.

А в другую деревню из нашего списка мы даже и не въехали: еще издалека увидели огонь и шныряющих кругом немцев и решили: здесь представлению не бывать. Замаскировали свой газ-ген в каком-то загоне до тех пор, пока немцы не ушли, и потом продолжили путь. Чуть подальше, на перевале, нам встретились и жители, нагруженные узлами, а молодые − приданым, но как давать представление под открытым небом?

И все же если не брать в расчет такие случаи, хорошо у нас все прошло, я не жалуюсь, сказала Саломея и достала сигарету. Она теперь еще и курила, хоть и жила в провинции. Я угостила ее своими с фильтром, она очень им подивилась.

По сути, продолжила она, главной героиней была я, потому что играла еще и на мандолине, еще с довоенных пор. До войны в Бастионе меня звали в некоторые дома на именины, и я исполняла на мандолине танго и фокстрот, а люди танцевали. То есть это не были какие-то очень роскошные салоны, у них даже патефона-то не было, так что какая уж там роскошь − салоны учителей да банковских служащих. А в турне, когда я забывала реплики, доставала мандолину и начинала играть баркаролу, а мой партнер тем временем якобы в восторженном припадке отходил за кулисы, ему шептали мои слова, и представление снова начиналось. Только в одном монархистском городишке один подлец из публики заставил меня исполнять на мандолине монархистский марш «Сын орла» во время пьесы «Сицилийская блудница». Что мне оставалось делать, пришлось прервать любовную сцену и играть, но я сопровождала песню ругательными словами типа «берет и спереди, и сзади».

А в другом городе Андриана приглянулась одному торговцу, и во время антракта он послал держателя кафенио передать ей, что если она желает познакомиться с ним поближе и получить полмешка соли, то пусть после представления придет к нему в магазин. На что Андриана передала, что на сцене мы, может, и играем чахоточных содержанок с камелиями, но вообще женщины честные и порядочные и я доложу обо всем своему брату.

А ничего не знающий Тасос заходит в самый разгар разговора, спрашивает, в чем дело, ему как-то завуалированно объясняют про неэтичное предложение, мол, да, знаешь, такой-то местный хотел, чтобы наша Андриана пришла к нему в магазин за солью, а та отказалась.

Тасос не очень-то разбирался в вопросах безнравственности, парень он был скромный, да и вообще не очень понял, что тогда произошло. И вот пошел он к торговцу: Матерь Божья, сейчас поубивают друг друга, подумала Андриана. А Тасос ему и говорит: мы вам премного благодарны, но моя сестра сейчас нездорова и поэтому не придет, – может быть, вместо нее я зайду к вам в магазин?

Потом мы ему объяснили, сказала Саломея, почему торговец его облаял, назвал актеришкой, оборванцем и извращенцем и под занавес всего дал пинка под зад. Но, вообще-то, не хотел торговец никакой Андрианы, сказала Саломея, давясь от смеха. Ему была нужна я, а владелец кафенио перепутал роли (торговец сказал ему идти к той, что играет мать). Я никогда не рассказывала об этом своей сестре, думала, пусть и она потешит себя иллюзиями, что кто-то по ней вздыхает.

В других, более северных областях, когда Саломея уже покинула труппу и они взяли итальянца Марчелло, однажды вечером они вывели на сцену всю публику (целых шесть человек), потому что во время антракта после первого действия стало известно, что фрицы в отместку собираются совершить налет на КПП. Это мне рассказала тетушка Андриана во время правления Караманлиса[48].

Про налет узнал держатель кафенио, и они под видом хора вывели людей на сцену, даже выдали им какую-то одежку, и так эти бедолаги избежали расстрела. Только представь, эти дикари, фрицы, прервали бы театральное представление, сказала мне тетушка Андриана и зажгла мне сигарету, теперь и она курила, строила из себя заслуженную артистку, хвастунья.

– Поэтому я не уважаю немецких актеров, всех, что после войны имеют наглость приезжать к нам на фестивали! Они играют роль так, словно на голове у них шлем вермахта, и мужчины и женщины. И вообще, я думаю, что на месте Германии после освобождения должно быть одно только озеро, – настаивала тетушка Андриана.

Она утаила, что однажды убила немца, когда тот преспокойненько ходил себе по-большому. Они ехали на газгене мимо какой-то деревни, Андриана увидела его из окна, взяла ружье Марчелло и выстрелила: попала с первого раза, все в поездке поздравляли ее, первый раз в жизни взять оружие и попасть в яблочко, это мне рассказала тетушка Марика, когда ей уже перевалило за девяносто, и все-то ей казалось смешным, даже собственная дочь.

Однако Андриана была женщиной сострадательной и часто прятала в газгене партизан и перевозила их через КПП, завернув в декорации и театральные костюмы.

Человек должен изучать географию, продолжила свою речь тетушка Андриана (опять же во время правления Караманлиса). Она приехала навестить меня в труппе в Афинах, где я играла в одном ревю (тогда я только-только выплатила деньги за свою двушку). Она была всеми руками за географию, потому что однажды где-то спустя год после того, как они покинули Пелопион на Пелопоннесе, они приехали в какую-то другую деревню, и Марчелло вышел объявлять о представлении (он очень хорошо выучил греческий, хотя и не был с Пелопоннеса), а люди, разинув рты, смотрели на него как на умалишенного. И тут до них дошло, что они пересекли границу и уже были за рубежом. Поначалу они решили, что находятся на территории Югославии. На счастье или на беду, кто-то сказал им, что они в Албании. Тетушка Андриана расчувствовалась, вспомнила Замбакиса: здесь сложил свои кости мой герой, сказала она. Только послушай, эта чудачка решила, что ей удастся узнать, вдруг тут где-нибудь поблизости похоронен ее муж. Она всегда была очень наивна. И вот повернули они назад в Грецию. Даже граница у этих албанцев как дуршлаг, ни паспорта не просят, ничего! Прежде чем покинуть албанскую землю, тетушка Андриана поставила крест. Очень просто, без претензий, обычный деревянный крест, как могилу мужу. Она так никогда и не узнала, что ее супруг умер и был захоронен на греческой земле: его раздавил мул еще прежде, чем он успел внести в ход войны свою лепту и противостоять захватчикам. Об этом позднее узнала мадемуазель Саломея в Министерстве обороны, но Андриане так и не рассказала, пусть считает себя вдовой героя, подумали они. И вот так она и получает сейчас пенсию, вся светясь от гордости.

Как только они вернулись в Грецию, еще несколько месяцев продолжали гастролировать! Все немного поулеглось, итальянцев и партизан нигде не было видно, да и немцев тоже. Семья Тиритомба с головой ушла в искусство и не придавала этому значения. Пока однажды кто-то не сказал Тасосу: ну ты даешь – до сих пор на дровах ездишь? Почему не используешь бензин?

Только тогда они поняли: глядит Тасос, а напротив муниципалитета греческий флаг. И тут же бежит рассказывать труппе. Наконец, уже как три месяца, Греция была освобождена, а они, поглощенные искусством, а молодожены, Марина и Марчелло, своей любовью, об этом ни сном ни духом. Они узнали про освобождение спустя три месяца, отпраздновали это событие в дороге и взяли курс на Бастион, никуда, конечно же, не торопясь и по дороге время от времени устраивая представления. Естественно, они изменили названия пьес, чтобы те больше соответствовали витающему ныне в воздухе духу победы.

Вот уже почти два года, как нас покинула семья Тиритомба. Приближалась осень, я играла на веранде тетушки Канелло с ее шестью детишками, а она говорила мне: уж слишком долго твоя мать не выходит из дома, Рубиночка, что было, то быльем поросло. Но я отвечала: еще нет, пусть немного отрастут волосы. С тех пор как ей их отрезали, они еще не успели как следует отрасти (были от силы длиной сантиметра три).

И вдруг видим: из-за угла церкви, с развевающимся на крыле флагом, выворачивает газген Тиритомбов, уже на бензине, и останавливается перед их домом.

– Разрази меня гром, это же Андриана! – воскликнула Канелло. Мы бросились со всех ног, а там объятия, слезы, Тиритомбы вернулись без Саломеи, но зато с красивым светловолосым юношей, который говорил по-гречески, как пастух. Собрались все соседи: мы помогли Тиритомбам открыть дом, потом остались у них на ночь слушать истории, все мы были в восторге от Марчелло; потом я рассказала всё матери: она на ночевку не пришла с того дня, как ее как предательницу выволокли на публичное поношение, она больше не выходила из дома, так что хорошо, что я прислуживала тогда одновременно в трех домах. Я уже стала настоящей девушкой – год назад у меня начались первые месячные, и мама приготовила по этому случаю халву.

Во время той ночевки мы узнали обо всех перипетиях турне. Тетушка Андриана очень изменилась, тонная хозяюшка осталась в прошлом – теперь она стала настоящей командиршей. Она извинилась за то, что они так поздно узнали об освобождении. Марина с Марчелло обвенчались в церкви Святой Кириакии, мы все были приглашены, а моя мать послала им свадебный подарок: шесть маленьких расшитых вручную полотенец из своего собственного приданого. После свадьбы новобрачные уехали в Италию, в Римини, где до сих пор живут себе припеваючи.

Тетушка Андриана стала женщиной совсем свободных нравов. Мало того что заделалась феминисткой, так еще и замуж снова выскочила. За афинянина. Она и сейчас живет в Афинах, со своим братом Тасосом (конечно же), я вижу ее время от времени: ее второй муж похоронен на кладбище вместе с моей матерью; Андриана подсуетилась со своим депутатом и снова стала получать пенсию как вдова павшего в Албании. И там, на кладбище, мы болтаем обо всем этом, ожидая, пока придет священник на чтение молитвы.

Такие вот дела.

А между тем уже во всю наступало так называемое освобождение. Из-за синьора Витторио за моей семьей закрепилось клеймо предателей. И только тетушка Канелло, тетушка Фани, мать покойной Афродиты, и теперь еще и Тиритомбы общались с нами; мать Маламаса так или иначе вообще ни с кем не разговаривала, только сама с собой или с могилой сына.

Снова появилась работа. В те три дома, где я работала, меня порекомендовал господин Маноларос, и в качестве спасибо я работала и у него. Однажды нас пришел навестить Афанасий Анагну. Он очень вымахал. Пришел со своим отцом, местным учителем, и ослом, навьюченным едой. Афанасий всё разгрузил и затащил внутрь, даже не поздоровавшись со мной. Моя мать сидела за столом. Ты ни в чем не виновата, Асимина, сказал ей учитель. Прежде всего дети и собственная жизнь, а уже потом честь. Ты сделала правильный выбор, и я его уважаю, ты знала, какова будет цена. Никогда не сожалей о своем выборе, теперь наберись терпения и жди, народ успокоится, они забудут тебя и оставят в покое.

Святой человек этот учитель. Но моя мать на него совсем не глядела, только все поправляла на голове платок, чтобы не было видно ее обрезанных волос. Афанасий изо всех сил старался не смотреть на нее, и то раскладывал еду, то выбегал на улицу проверить, как бы осел не удрал, или заговаривал с нашим Фанисом. Но все тщетно, он то и дело устремлял на нее взгляд. А на меня ни разу не поднял глаз.

Его отец почувствовал всю горечь момента и начал нам рассказывать об оккупационных подвигах своего единственного сына, особенно про мины и минные поля. Но поскольку моя мать не проронила и слова, и мы очень смущались, в итоге их визит продлился недолго. Я даже спасибо людям сказать не успела, да и уж плохо помню, я ли поцеловала учителю руку? Или моя мать? Не помню. Помню, что рассмеялась, вспомнив, как увидела Афанасия голышом, когда его на мине подбросило в небеса.

С наступлением так называемого освобождения многие начали получать деньги благодаря минам. Крупные землевладельцы хорошо платили за очистку своих полей, оливковых рощ и виноградников от взрывных механизмов. Они хотели как можно скорее вспахать землю, засеять ее и получить прибыль. И много народу заработало деньжат, выкапывая мины. Хоть какая-то выгода от этих немцев. Жертв не было, только иногда ампутировали руки-ноги.

Афанасий работал безвозмездно, да и отец бы не разрешил ему брать деньги. Он ходил и показывал расположение мин. Он уехал из Греции, нет, не так, ему хватило ума не остаться здесь и не зачахнуть. Сейчас он живет в Америке, стал профессором, у него там даже свой университет, об этом мне рассказала тетушка Андриана, когда мы встретились с ней на митинге, уже даже не помню, правда, за что мы там митинговали.

Я тоже однажды его встретила, Афанасия-то, незадолго до смерти матери, у одного книжного магазина, но где ему было меня узнать! Так что я с ним не заговорила. Он приезжает каждое лето на могилу отца. Теперь он вращается в высшем обществе, где уж ему вспомнить меня спустя сорок лет, когда его в Бостоне носят на руках? Так что когда он разглядывал витрину с книгами, мне пришла в голову мысль сказать ему: эй, ты, брюхан, помнишь, как я тебя голышом-то увидела, ты уж тогда там весь был волосатый.

Это случилось до того, как немцы убрались себе подобру-поздорову. Я вышла собирать артишоки и встретила Афанасия с его компашкой, там был и наш Фанис. Иди сюда, сказал Афанасий, покажу тебе, где много артишоков, только ступай прямо по моим следам. И он отвел меня на свое минное поле: не бойся, сказал он, гляди, вот! Он танцевал на мине, как черт. Мы дошли до какого-то забора, а там просто кладезь артишоков, я начала их срезать. А наш Фанис воскликнул, смотрите, там еще и груша! На самом краю поля росло грушевое дерево, все усыпанное спелыми плодами. К ней никто не подходил, потому что кругом все кишело минами.

– Я знаю, как можно забраться, – сказал Афанасий.

И вот лезет он, но на второй ветке поскальзывается и падает прямо на мину, эти широкие мины мы называли противнями. В одно мгновение я успела оглядеть всех ребят вокруг, вспышка, и Афанасий взлетает прямо в небо, как пророк Илья, но этот уж точно попадет в рай, успела подумать я (тоже мне нашла время, когда шутки шутить, сумасшедшая!). Мина сожгла все, что было на нем надето. И его одежда лоскутами висела на груше, как мертвые птицы, а сам Афанасий, зацепившийся за ветку, был похож на галчонка, только голого, как веник. Он свалился вниз, точно переспелый инжир, – на его счастье, земля была влажной, зад у него треснул, как арбуз, но во всем остальном Афанасий был цел и невредим. Только вот абсолютно голый, я хохотала до слез, так что артишоки выпали у меня из рук и я укололась листьями. Вся его свита замерла как вкопанная и кричала: Афанасий, весь оброс, Афанасий, весь оброс! Но, конечно, говорили они это только из зависти.

Но несмотря на все это, негодник этот не растерялся. И вот так с расколотым надвое задом, весь в крови, побежал со всех ног, нашел свою кепку и прикрыл свое достоинство, но я-то уже все успела там рассмотреть.

Тем временем к нему подошли другие ребята, наш Фанис нашел его мешок с книгами и дал прикрыться сзади, а мне крикнул: не смотри, а не то всё матери расскажу!

Сзади мы вымазали его грязью, чтобы остановить кровь, и все вместе проводили его до деревни. Мы сомкнулись кольцом, чтобы скрыть его наготу. Мать увидела его и отчихвостила: ах, ты, гаденыш, сколько раз я тебе говорила, мины – это не игрушки, и вот вам, пожалуйста, плакала твоя одежка!

Мать вымыла ему зад в корыте для скота, а наш Фанис все шептал мне: не смотри на голого мужчину, не смотри (какой уж там мужчина, ящерица какая-то!), а затем мы вернулись домой.

Поэтому он не решался поднять на меня взгляд, когда они пришли к нам в дом со своим ослом: потому что я видела его унижение и наготу. Зад у него зажил, но еще где-то с год он ходил весь перебинтованный. К нам же они с отцом пришли не столько, чтобы принести еду, но, скорее, чтобы показать всем остальным жителям, что они на нашей стороне; его отец был словно судья, довольно было ему перешагнуть порог, и репутация его обитателей тут же восстанавливалась.

Они выгрузили еду, попрощались, отвязали осла от нашего окна и ушли. Мать даже головы не повернула и не взглянула, чтобы проститься. Но учитель все знал. И Афанасий тоже, потому что он стоял в первых рядах, когда все это происходило, и видел все до последнего. Я говорила про себя: он пришел ради тебя, чтобы так составить тебе компанию, издалека, – но мне в голову лезло тогда много вздора, и я часто очень много о себе воображала.

Я поняла, что ситуация изменилась, я поняла это еще за три месяца до того, как партизаны вошли в Бастион. Итальянцы испарились, синьор Витторио не пришел сказать нам даже прощай, многие семьи высшего общества, все, что приглашали к себе итальянцев, разъехались. Некоторые наняли швей шить английские флаги. Немцы рассвирепели еще больше, вычеркнули итальянцев из союзников и создали Батальоны безопасности из умирающих с голоду греков в коротких юбчонках цвета хаки, их называли эвзонами. Я боюсь этих фашистов, дорогая моя, сказала мне тогда тетушка Канелло, только подумай, этакая Бубулина[49] и боится. Она где-то услышала, что русский фронт прорван.

По правде говоря, после отъезда господина Витторио и в последующие годы мы не очень-то голодали, у нас был государственный паек. Мы получали четыре порции, потому что не заявили, что наш старший Сотирис ушел из дома, так что у нас остались его купоны. Теперь у нас в доме было и кое-что про запас: небольшой сундук нута из раздачи. У нас также была карточка тетушки Андрианы – она отдала ее нам, когда уезжала, но по возвращении мы вернули ей карточку, это помню я как сейчас.

Однажды ночью, кажется, это был сентябрь месяц, мы услышали звук машин. Утром немцы исчезли. Мы всей детворой пошли посмотреть: в комендатуре ни души, дверь нараспашку. Тетушка Канелло не пошла на работу: спрячьтесь, наказала она нам, перережут нас предатели (так, а иногда даже раллисовцами[50], она называла солдат из Батальона безопасности). Она не пошла на работу, заперла дверь, и они всей семьей спустились в подвал. Город ждал. Чего-то ждал. Магазины были закрыты, полицаи повышибали двери и стащили все, что хотели; они даже убивали по каким-то личным счетам. Позднее их отдали под трибунал, большинство оправдали.

Три дня мы сидели взаперти, выходили только на огороженный задний дворик. Там у нас скудно росли кое-какие овощи, два помидорных куста и тому подобное.

На рассвете мы услышали ружья. Издалека доносились крики. Горела жандармерия, вошли партизаны, Канелло от счастья вопила со своей веранды и махала одеялом. Уж не знаю, это у нее такой флаг был или она махала в знак того, что сдается. Недолго осталось прятаться! Скоро мы будем свободны, кричала она. И каким голосом, точно пароходный гудок! Ничего женственного не было в этой женщине, никогда. Но не считая этого, она, конечно, была золото, а не человек.

Спрячьтесь, сказала моя мать. А прятаться-то нам было негде. Мы закрыли окно, поставили засов на дверь, слышим, запел автомат. Мама, сказал Фанис, пули звучат, как поцелуи! Какой-то голос кричал в рупор: здесь народная власть! Матерь Божья, прошептала я, они заняли колокольню Святой Кириакии. Смотрю, сверху на колокольне какой-то коротышка-партизан машет пулеметом и танцует. Накройся, черт тебя подери, крикнула ему Канелло. Эта женщина хотела контролировать все. А дети изо всех сил затаскивали ее в дом, тянули за юбку так, что та задиралась выше колен; в конце концов, они занесли ее на руках, шестеро детей и муж, который впервые с начала войны вышел на веранду. Когда один снаряд попал в колокол, весь квартал так и зазвенел, партизан образумился и ушел в укрытие.

В то же самое время послышался звук миномета. Я не знала, что такое миномет, мне объяснила позднее тетушка Андриана, что это небольшое оружие, похожее на ручную мясорубку. Однако оно опасно, потому что бросает снаряды как бы с навеса, и, если бы в колокол прицелился какой-нибудь неумеха, снаряд бы в два счета мог упасть на крышу нашего домишки, стоящего бок о бок с церковью.

Мать вытащила на задний дворик наш стол, мы обложили его баулом с нутом и люпином и еще одним сундуком с одеждой из приданого матери, на стол бросили матрасы и одеяла, построили убежище и спрятались; теперь стреляйте сколько хотите, говорил Фанис. И три дня над нами свистели пули. И три дня мы лежали под столом. У нас было немного хлеба, а воду мы брали из джары[51] неподалеку, обычно мы заполняли ее водой для полива овощей, а еще добавляли немного бензина чтобы отгонять комаров. Мы отделяли бензин ладонью и пили, пахло, но ничего, сказала мать, бензин укрепляет волосы. Как бы там ни было, мы выжили.

На третий день выстрелы совсем прекратились. Пахло гарью. В воздухе над нашим двориком летали обрывки сгоревшей бумаги. Сожгли муниципалитет.

Это очень сыграло на руку женщинам: и монархисткам, и заговорщицам. Потому что сгорели все акты гражданского состояния, и все дамы на законных основаниях получили свидетельства с той датой рождения, какую сами же и указали, и все это только под честное слово. Тогда все женщины Бастиона, от мала до велика, даже из хороших семей, стали клятвопреступницами. Даже тетушка Андриана заявила, что она моложе дочери на двенадцать лет. Не то чтобы ей очень нужно было свидетельство, но, как она говорила, раз уж все делают… Саломее она тоже сделала новое свидетельство о рождении (срезала ей еще где-то лет тринадцать) и послала в качестве свадебного подарка, немного запоздавшего, но поистине царского. Только тетушка Канелло сохранила лицо. Она и сегодня открыто говорит о своем возрасте, вот уж действительно ни капли женственности.

Наш депутат господин Маноларос сделал и мне свидетельство о рождении, даже два. В первом я была на восемь лет моложе: возьми, сказал он, пригодится в будущем. А в другом, наоборот, добавил мне девять лет и оставил себе, чтобы сделать мне избирательную карточку, тогда в Афинах.

Однако это первое свидетельство пришло мне в конверте только спустя двадцать лет, вот тогда-то я заткнула рот многим своим коллегам, пусть здравствуют и будут тысячу раз благословенны партизаны, что сожгли эту развалюху, и пусть я, девочка-монархистка, попаду в ад за эти слова. Я очень часто просила Бога помочь им потом, когда их уже сослали на какой-то остров, Макронисос или Микронисос[52], сейчас и не вспомню, но разве это имеет значение, – тщетно я Его просила, многие умерли на этом острове. С тех пор я против островного туризма, хотя сегодня это очень модно, но я не поеду в Эгейское море и по другим пропащим местам вроде этого (пусть хоть зарекламируются!): там сгинуло столько людей, уж не говоря о том, что покойники вполне могли превратиться в вурдалаков.

Так вот, клочки бумаги, как я сказала, кружили вокруг нашего дома, и я умирала от любопытства. Я вышла из нашего укрытия, открыла входную дверь, на улице было несколько мертвых и тетушка Канелло, ох уж это ее любопытство! Они вышли из подвала всей семьей. Как дела, Рубини, спросила она, выжили? Ну что же, мы и в самом деле выжили.

Издалека, из центра города, послышался шум. Из рупора раздавался чей-то голос. Я не очень-то разобрала слова – партизаны то говорили или жандармы? Немного погодя я увидела, как Канелло подпрыгнула, ну, точно индеец в фильме с Джоном Уэйном.

– Соседи, мы свободны! – крикнула она.

– Слышите? Мы победили!

Говорил партизан, по чуть-чуть можно было различить слова: власть народу, свобода и тому подобное. Послышался шум, из центральных кварталов люди высыпали на дороги. Мать вышла забрать меня обратно в дом, но между тем Фанису тоже удалось улизнуть, и мы вдвоем со всех ног бросились смотреть свободу. Молоденький партизан мертвый висел на колокольне, как срезанная виноградная гроздь. Вдалеке клубился дым.

А тетушка Канелло выстроила своих детей в шеренгу и отправилась приветствовать народную власть. Ее муж стоял на веранде: слава Богу, нас освободили, пусть солнце на него хоть взглянет, сказала его жена. Золотой человек, он сидел взаперти с тех самых пор, как его ударил в глаза злой дух и напугал его. Он окинул нас взглядом и сказал: Боже, как же вы все выросли, – и вернулся в дом.

Было очень много дыма, горела консерватория. Вот уж поди пойми – ее-то зачем сожгли, но говорили, что поджог устроили солдаты из Батальона безопасности. Жандармерия уже сгорела дотла, но что-то до сих пор взрывалось в золе – наверное, боеприпасы, сказал Фанис.

Люди так и оцепенели, большинство прилипло к окнам, некоторые стояли в дверях. Отдельные горожане (из тех, кого объявили предателями) вывесили с балконов английские флаги и Серп и Молот. Голосов в рупоре стало больше, и слышно стало отчетливее. И в этот момент в город вошли люди из ближайших деревень.

Деревенские были на ослах, мулах с пустыми мешками и кирками, они пришли открыть магазины и разграбить их. Кто знает, чей это был приказ? Идем туда, сказал Фанис, он увидел очень красивый пожар. Как вдруг из переулка до нас донеслось «свобода», и каменный дождь пролился на черепицу нашего дома, послышались крики «сожжем предателей, сожжем проституток». Мы тут же помчались со всех ног: Фанис, братик, мама горит, воскликнула я, скорее бежим ей на помощь.

Среди всей этой суматохи, шума и гама, снедаемые любопытством и желанием узнать, что это за свобода, мы позабыли про нашу мать. Мы свернули в переулок, чтобы не наткнуться на деревенских с их животными, которые разбрелись по всему центру города, и пришли на кладбище. К забору были приколочены люди, – то есть мне показалось, что они были приколочены, откуда у меня взяться хладнокровности разглядеть получше, что там было на самом деле, – где-то с десяток жандармов. Их раздели с головы до зада. Мы подошли поближе: у каждого были крест-накрест распороты животы – они были мертвы. Позднее поговаривали, что им в раны засунули огромные куски соли, но меня и без того замутило от отвращения, и я скорее потащила ребенка домой.

А деревенские между тем начали уходить, верхом на своих животных, разъяренные. Партизаны не дали им разгромить магазины, и, уходя из города, они ругались и стреляли в окна. Но мы не обещали им никакого грабежа, сказала нам сестра тетушки Канелло, партизанка, когда они всей семьей спустились с гор. Никогда во время партизанской войны мы не обещали деревням, что позволим им разграбить магазины в Бастионе. Это она рассказала нам во время регентства архиепископа Дамаскина. Незадолго после того, когда пост премьер-министра занимал Максимос или Пулицас, не помню, больно много их развелось, куда уж их всех запомнить, слава политикам. Вот как раз поэтому я их не запомнила, славы им не хватило, они были лишь политическими пешками, и тогда жители единогласно проголосовали за за короля. И еще позднее, во время правления какого-то страшного коротышки, всю семью сестры тетушки Канелло выслали на соответствующий остров, Микронисос, Макронисос, никогда не могу вспомнить, да и какая уж теперь разница.

Вообще, по правде говоря, в этот первый день мы чувствовали себя обманутыми. Вот это и есть освобождение? Видишь ли, мы тогда были совсем маленькие и не понимали. Мы взяли кувшин, чтобы принести воды, матери выходить на улицу мы не разрешали из-за того, что ее окрестили предательницей. Воды в домах не было: уезжая, немцы взорвали городской резервуар.

Мы взяли кувшин и пошли к Каналам, бесхозному фонтану, чуть вниз от церкви Святого Розалима. Мы спускались к церкви и то и дело поскальзывались, потому что вокруг было очень много крови. Мертвые лежали с обеих сторон, словно кто-то их специально разложил в идеальном порядке, и весь спуск был пропитан кровью. Мы спускались очень осторожно как бы не поскользнуться и не разбить кувшин, ну и задаст нам тогда отец, сказал Фанис.

Я обернулась и посмотрела на него:

– Какой отец, Фанис?

– Когда вернется с фронта, – ответил он, не поднимая глаз.

– Какой отец, Фанис? – снова спросила я. – Отца уже давно убили в Албании.

– Когда он вернется с фронта, отругает нас, если разобьем кувшин, – настаивал мальчик, все так же не поднимая глаз. А затем добавил: мама не хочет признавать, что его убили, чтобы люди считали, что у нас есть защитник и не сожгли наш дом.

В итоге мы вернулись с целым и невредимым кувшином, до краев наполненным водой, и наконец-то попили чистой водицы. Вот так пришло и началось освобождение.

Теперь в семье мужчиной была я – девушка уже почти что шестнадцати лет. Мать шила мне на машинке тряпочки, ожидая, когда придут мои первые месячные, но у меня голова была забита совсем другим: как совместить школу и работу в четырех домах. Кроме того, все ждали прихода союзников. Только вот зачем, никто не знал. Но как бы то ни было, мы все исправно ждали, каждый дом по отдельности. Мы представляли их себе более яркими и привлекательными, чем наши партизаны, – все-таки иностранцы. Тогда еще все кому не лень говорили о новом кинематографе, который вот-вот должен был начаться, представь себе, цветном. Каждый дом ждал союзников, словно они были приглашены к ним на званый ужин: они бы с нами отужинали и подарили подарки. Какие подарки? В школах они устраивали раздачи еды – именно поэтому я и вернулась в школу на несколько недель, но все только прогуливала, – сухое молоко и по одной коробке на человека. Афанасий Анагну подарил мне свой паек, – может, это был какой-то подарок с намеком, но я этого жеста не оценила. Открыла – а внутри презерватив и бритва. Презерватив у меня отобрала тетушка Канелло, прежде чем я успела надуть его как шарик: дай сюда, сказала она, давай-давай, не могу, что ли, я хоть раз в жизни понаслаждаться, устала уже, мой муж – добрая душа, все высовывает на самом интересном месте. Между тем у нее родился уж седьмой ребенок.

Я знала, что такое презервативы. Видела, когда мать была с синьором Альфио, использованные, конечно: я успевала выбросить их вместе с грязной водой, прежде чем их увидел бы наш мальчик и начал расспрашивать мать, что это такое. Кроме того, я видела и другие, неиспользованные, в домах, где работала, под матрасами. А один (бесформенный и наполовину наполненный водой) нам повесили на дверь. Наш Фанис спросил: мама, что это за шарик, – а мать ударила его по голове.

Когда и мне выдали коробку, а мне попался презерватив, мы с тетушкой Канелло решили поменяться – ее сыну попалась коробка с шоколадкой. Но этот вредный ребенок ни в какую не хотел ее отдавать, однако Канелло была полна решимости, я восьмого ребенка заводить не собираюсь, отрезала она. И отобрала шоколадку.

И вот так я снова попробовала шоколад. Я ела его еще до оккупации Албании и потом снова, когда наступило так называемое освобождение. Всю оккупацию мне снились шоколадки и сладкое. Двух вещей я так и не смогла понять: Бога и как могли вообще существовать дома, где сладкое держали под замком. У нас мать всегда запирала вазочку с вареньем – «для гостей»; это, конечно, было до войны. Я так до сих пор и не наелась сладкого. Когда я была маленькой – у нас его не было. Когда я стала артисткой – не ела, чтобы не растолстеть, к тому же когда я сидела на диете – чувствовала себя настоящей примадонной. А сейчас на пенсии страдаю диабетом. Ну разрази меня гром!

Моя мать тоже никогда не позволяла себе этой радости – съесть шоколад. Когда нам попадалась в коробке плитка, она откладывала ее для нашего Фаниса, в утешение за его сломанную ручку, говорила она. Она все обещала, что когда-нибудь потом и сама съест целую плитку. А потом ее выволокли на поношение как распутную женщину, и она хлебнула столько горя, что с тех пор ей уже никогда не хотелось шоколада. До самой смерти.

Первые, кого обвинили в предательстве и над кем учинили расправу, были мадам Рита и Силоам.

Мадам Рита была официальной проституткой. Рита – был псевдоним, а так ее звали Василики. Мадам Рита была самой уважаемой путаной в Бастионе. Настоящая vedette – звезда, позднее и я у нее позаимствовала некоторые приемчики для своей актерской карьеры. У нее был свой собственный бордель, но работала она не только там. В основном к ней ходили немцы, в ресторан «Фонтан», куда я отнесла ей просфору от отца Диноса во время оккупации. Тогда пошли слухи, что они водят шуры-муры. Попадья была набожной и неказистой, а отец Динос – самым настоящим бабником.

Когда Рита проходила, приличные женщины крестились. Пресвятая Богородица, не дай нам так низко пасть, как-то сказала моя мать перед тетушкой Канелло, хотя сама встречалась с синьором Альфио. Но Канелло не стала язвить на этот счет, она никогда не считала мою мать шлюхой из-за того, что та принимала у себя двух итальянцев.

Мадам Рита была женщиной очень авторитетной. Ходила как архиерей, и по пути с ней здоровались все, даже судьи. Она зорко следила, кто именно с ней не поздоровался, самые смелые даже пытались ее игнорировать. С таких наглецов мадам Рита перед всем честным народом начинала сдирать три шкуры, напоминая, сколько раз к ним приходили ее девочки, да еще и за полцены. Сама она обслуживала только должностных лиц, а из военных – исключительно командиров и выше по чину.

Я еще до войны как увидела ее, вся так и задрожала пред ее великолепием. Еще девочкой только перед двумя людьми меня пронзила благоговейная дрожь: перед мадам Ритой и нашей королевой, когда я впервые увидела ее. К сожалению, больше мы с ней не виделись. Она приехала с визитом в Бастион, когда была еще только женой королевского наследника. Ее отправили в поездку, чтобы завоевать расположение народа. На приеме яблоку было негде упасть, мы даже потеряли нашу мать. Толпа толкала нас, мы с отцом стояли в самом конце очереди, он посадил меня себе на плечи и кричал: смотри на королеву, смотри на королеву. Людей было очень много, и мы стояли в самом конце, отец так и не смог ее разглядеть, он был низкого роста, но все равно плакал от чувства преданности. На приеме была и мадам Рита, но не в числе важных персон. Она поздоровалась с номархом, тот был человек сообразительный – поприветствовал ее в ответ. Как поживаете, мадам Рита, сказал он ей, как работа?

Когда пришло освобождение, половину девушек из ее борделя в знак назидания повесили, а Риту на целый месяц лишили разрешения на работу. Но ее бордель снова открыл свои двери, как только прибыли союзники, не без помощи нашего депутата господина Манолароса, тогда еще доктора. Позднее он незаконно прибавил этому борделю еще три комнаты, как говорили, с помощью плана Маршалла и на средства военной компенсации. Он заявил, что бордель разрушили во время бомбардировки, это было в период правления Цалдариса.

Вот так была наказана за свое сотрудничество с оккупантами мадам Рита.

Еще одна жертва – Силоам.

Силоам был мужским портным. Он водился только с мужчинами и ничуть этого не скрывал. Звали его Стелиос, а я не знала, что значит «водиться с мужчинами» и почему за ним закрепилось это женское имя (золотце, я сам его выбрал, рассказал он позднее тетушке Андриане, чтобы знали мою наклонность те, кто со мной сближался, и не говорили потом, что я их обманул. Я повесил на себя это имя как табличку, чтобы быть честным, чтобы все знали, в каком магазине делают покупки и что они там купят).

У Силоам не было этой величественности мадам Риты. Он был покладистым и немного невезучим, никто его не боялся. По пути он раболепно и униженно кланялся всем встречным, словно за что-то просил прощения, как будто, отвечая на его приветствие, люди делали ему великое одолжение. С тридцати лет он был сиротой, волосы убирал в пучок надо лбом, походя издалека на накренившуюся бойницу.

Как портной он был высоким профессионалом и очень уважал свою работу. Если хотел дать клятву, говорил: «клянусь своими ножницами». Еще до войны господин Маноларос заверил моего отца, что Силоам – хороший портной. И вообще человек очень полезный, очень много мальчиков Бастиона с ним стали мужчинами, с ним наши юноши набирались опыта. Потому что девочки тогда были порядочными, с мужчинами до свадьбы ни-ни, сначала замуж, а уж потом амурные дела.

Во всяком случае, его никто не трогал. Думаю, потому, что он знал очень много секретов: очень многие достопочтенные мужья Бастиона были воспитанниками Силоам. Я рта не раскрою, предупредил он. Потому что задница костей не имеет, но кости ломает.

Он тоже сотрудничал с оккупантами. И его схватили, когда пришло освобождение. Но в тюрьме он нашел общий язык и с партизанами, так что его отпустили. Потом его поймали хиты, но в тюрьме он сотрудничал и с ними, избежав тем самым высылки.

В конце концов, мы так никогда и не узнали, каких политических взглядов он придерживался на самом деле: левый он был или монархист. Его убеждения каждый раз зависели от чувственной стороны. Был с партизаном? Без умолку говорил о Марксе и нацеплял себе Серп и Молот. С хитом? Выходил на прогулку с короной в петлице. Но кем-кем, а обманщиком он не был, свои убеждения он каждый раз отстаивал с благородством. А однажды во время оккупации дал мне яйцо. И когда мы всей семьей ушли с публичного поношения, он пришел засвидетельствовать моей матери свое почтение.

Силоам остался в Бастионе. Говорят, он совсем разочаровался в партизанах, хитах и англичанах (эти у меня весь хлеб отобрали, говорил он), его взяла злость, он обстриг волосы и женился. И до сих пор верен своей жене и своим ножницам, да и дети у него очень хорошие. Так я слышала. Но время от времени он, конечно, позволял себе интрижки. Говорят, однажды он объяснил своей супруге: послушай, жена, общество – это общество, семья – это семья, а задница – это задница.

Расправы над предателями начались с Силоам и мадам Риты, а потом взялись и за других изменников.

Мы уже три недели как были освобождены и собрали все трупы в городе. Запах гари никак не выветривался, но мы к нему привыкли. Однако в нашем квартале стояло невыносимое зловоние. Из вашего дома, что ли, несет? – язвительно бросила мне одна прохожая из другого района, ныне покойная.

Однажды утром мы с семью ребятишками Канелло играли около наших домов. Я прислонилась к церкви и почувствовала на спине что-то мокрое. Повернулась: как нить, струилась вниз зеленая слизь. Она начиналась от колокольни и спускалась до самой земли. И вот так мы обнаружили, что коротышка-партизан уже столько дней лежит наверху мертвый. Повязав на нос платки, на колокольню поднялась целая толпа: он разлагается, донесся до нас их крик. Тетушка Канелло принесла им наверх парусину для прикрытия изюма, и они спустили его вниз. Он вытек до последней капли и теперь был какой-то странной водянистой субстанцией, как мусталеврья[53] в сетке для изюма. Что уж тут хоронить, сказал кто-то. Много дней мы отмывали улицу, даже разбрасывали известь, но ничего не помогло: запах так и стоял до тех самых пор, пока мы не уехали из Бастиона, и, если честно, думаю, там до сих пор воняет.

Его отнесли на кладбище, но я не пошла, потому что в этот момент приехал грузовик и забрал нашу мать. Она совсем не сопротивлялась. Куда ушел наш Фанис, даже и не помню; я хотела побежать следом, но машина неслась как сумасшедшая – куда мне было ее догнать.

Я увидела ее в открытом грузовике где-то час спустя на главном проспекте, там, где все гуляли по воскресеньям. Солнце беспощадно палило. Грузовик был открыт, и все предательницы стояли, выпрямившись, изнывая от жажды и держась одна за другую, дабы не упасть. Но этого им нечего было бояться, грузовик ехал очень медленно, почти стоял на месте, чтобы люди во всей красе могли лицезреть эту позорную процессию. Всех женщин подстригли ножницами для стрижки скота. Моей матери тоже обрезали волосы. Она, выпрямившись, стояла позади всех, ничуть при этом не прячась. Видела ли она хоть что-нибудь? Не знаю.

Грузовик ехал очень медленно (такой был приказ), но и народу было очень много: перед машиной, за ней, по бортам, так что еще и поэтому водитель ехал так медленно и осторожно, как бы никого не задеть. И все смеялся от души. Да и все люди были навеселе, они столпились у окон, из кофеен повыходили мужчины и глазели на грузовик. Большинство держало козлиные рога и наполненные, но не завязанные кишки, все это добро выдали бесплатно городские скотобойни. Другие держали колокола и колокольчики для коз – где только и понаходили! Некоторые были с флагами и размахивали ими как истинные патриоты. Одни поднимали рога высоко над головами и танцевали, другие вешали их как приношение по бортам грузовика, а третьи бросали в грузовик раскрытые рубцы. Ну попасть-то они хотели в остриженных, но до них рубцы не долетали, только небольшие брызги зеленой грязи; под обстрел попали и некоторые обступившие грузовик знатные люди, но посреди всеобщего празднования освобождения они не обратили на это никакого внимания и всё продолжали себе танцевать.

Даже мне один вымазал руки, пока я, как виноградная гроздь, висела на фургоне. Но как только в меня попал второй рубец, я упала и теперь стала бежать за грузовиком до тех пор, пока снова не оказалась точно за ним; моя мать теперь стояла у самого края и словно хотела спуститься, она вся была вымазана потрохами, а кто-то вскарабкался на фургон и повесил ей на шею два рога, связанных кишками, и колокольчик, и тогда все вокруг захлопали в ладоши, а я все бежала следом за грузовиком.

Все это длилось с десяти часов утра до шести вечера. Мы проехали по всем дорогам – и по центральным, и по самым окраинам; я так и не ушла. Очень многие держали пустые жестяные банки и били по ним камнями. Били и в колокола, но церковь Святой Кириакии безмолвствовала – отец Динос отказался и запер храм.

Вечером мы проехали мимо кондитерской «Венеция», там до войны ели пирожные и пончики знатные семьи Бастиона. Но во время оккупации, конечно, там подавали только мусталеврью, очень жидкую и в маленьких тарелочках. И хорошо, что я упала прямо перед кондитерской «Венеция», потому что там за столиком с компанией сидела жена господина Манолароса. Она закричала: не затопчите ребенка! Официант! И когда я пришла в себя, один официант поливал меня водой из кувшина. Мадам Маноларос была дамой очень важной. Деточка моя, иди домой, что ты тут забыла, иди домой, тебе не нужно всего этого видеть, ты будешь помнить об этом всю свою жизнь, возвращайся домой и не переживай. Это только на один день, все скоро кончится, вечером ее отпустят.

Это меня успокоило. И я вспомнила разговор тетушки Канелло с моей матерью: ты, может быть, и стала шлюхой на время, но по причинам христианским и этическим. Моя мать же никогда не считала себя шлюхой из-за того, что путалась с двумя итальянцами. Но она была женщиной безграмотной и очень уважала мнение тетушки Канелло. И так как та причислила ее к шлюхам, мать хоть и очень расстроилась, но приняла это. И потому, когда остановился фургон, чтобы забрать ее на этот позорный ход, моя мать зашла в машину почти что охотно, и у нее даже мысли не закралось, что наказана она была несправедливо.

Я вырвала у официанта графин с водой, побежала и снова догнала грузовик, забралась внутрь и напоила мать: весь день под солнцем с обстриженными волосами, как бы чего с ней не случилось, думала я. А затем солнце стало совсем беспощадным, хотя дело уже и клонилось к вечеру, оно стало совсем невыносимым, и больше я ничего не помню.

Она все помнит – просто не говорит об этом, сказала врачу Маноларосу месяц спустя одна публичная женщина, которая тоже была в этом грузовике, только вот та была зарегистрированной проституткой с документом, в котором было написано: работа «женщина непристойного поведения», так что еще ей было терять в этом публичном поношении?

Тогда один достопочтенный гражданин с флагом в руке взобрался верхом на грузовик и стал разбивать о голову каждой женщины протухшие яйца, а собравшийся вокруг народ рукоплескал: они уже давно не видели кино или представления бродячей труппы, так что все происходящее их очень развлекало; настоящие любители зрелищ. После каждого разбившегося о голову остриженной женщины яйца достопочтенный гражданин кланялся, ну точно конферансье своей публике или мэр. Эй, ты их у наседки стащил? – крикнул ему кто-то не без уважения и гордости в голосе, толпа засмеялась еще громче, да и вообще все были навеселе из-за освобождения – кто-то крикнул «ура».

Юная Мескари Рубини бежала, почти что прилипнув к кузову грузовика, машина теперь немного набрала скорость, а над ней, выпрямившись, стояла ее мать. Рубини держала высоко над головой графин так, чтобы мать смогла попить. Тогда ее мать взяла графин, но пить не стала, вместо этого она тщательно умыла лицо и шею, чтобы стереть нечистоты и пепел. Тогда достопочтенный гражданин выхватил у нее графин и вылил остатки воды в толпу, люди гулко засмеялись, и все кричали «ура», «ура», а колокола все звонили, гражданин подскочил к матери Рубини Мескари и разбил яйцо ей о голову, и оно стекало по ее шее; люди взорвались от смеха, и тогда юная Мескари Рубини зацепилась за грузовик и немного подтянулась. Тогда гражданин с флагом спрыгнул с борта и спустился с грузовика, а толпа приветствовала его радостными возгласами и рукоплесканиями. Тогда с Мескари Рубини произошла удивительная метаморфоза, она словно обрела второе дыхание. Она начала торжественно хлопать в ладоши, а затем резко выкрикнула в толпу: слава моей матери, слава Мескари Асимине, слава моей матери Асимине. И толпа хлопала в ладоши и душераздирающе хохотала, словно это была пьеса труппы варьете. Мескари Рубини не плакала: только глаза сверкали от ярости.

И только тогда мать Рубини Мескари подала голос, но то был один лишь крик, точнее, звук. И кто-то из толпы снизу бросил в нее мокрую тряпку, всю вымазанную в золе, бросил прямо в глаза. И Мескари Рубини, что висела, зацепившись за кузов грузовика, обернулась к толпе в решимости что-то сказать им всем, но говорить она не могла и поэтому начала лаять. Как замученный бродячий пес. Тогда ее мать начала бредить и кричать «прогоните ее, прогоните собаку, заберите отсюда эту псину, что увязалась за мной, прогоните, что этой псине надо, я не ее мать», и она так и продолжала бредить, совсем не смеясь.

…я помню лишь это, больше ничего. Какой же в конце концов бесчувственный зверь этот человек – все забывает. Но я хотела рассказать о другом: в конце концов мать оставили у Священной Митрополии Бастиона, и мы вернулись домой, по пути, точно помню, я вела ее с гордостью, как трофей, как будто несла знамя, а все прохожие вели себя так, словно ничего и не произошло. И я повторяла себе: уж этот день я запомню. И вот видишь, теперь половину всего позабыла!

Когда мы вернулись домой, я усадила мать за стол, нагрела воды и вымыла впервые в жизни. Второй раз я мыла ее где-то сорок два года спустя, здесь, в нашей квартире в Афинах, когда она умерла.

Потом я начала готовить суп, раздался стук в дверь, это была тетушка Канелло. Мать кинулась к двери, навалилась на нее всем телом и не открыла, а тетушка Канелло снаружи кричала: открой мне, Асимина, дорогая, открой я тебе говорю! Она была очень зла, но вся обливалась крокодильими слезами. Мать прижала дверь. И тогда тетушка Канелло ударила дверь ногой и зашла в дом.

– Я принесла вам немного тушеной курицы с картошкой, – сказала она.

Только это, ни слова больше. И все плакала. Она оставила кастрюлю с едой и дала матери довоенный платок в цветочек, чтобы покрыть голову. И ушла, вся молчаливая и сердитая.

Потом мы вдвоем сели за стол и съели тушеную курицу с картошкой, и я вспомнила нашу курочку, которую я тогда похоронила у себя под кроватью: если бы эта курица была собакой, сказала я, и до сих пор жила, сейчас бы мы скормили ей косточки.

Наш Фанис не пришел этим вечером ночевать. Не пришел и на следующий. Мы легли спать очень рано, мы спали вдвоем в кровати матери, не спрашивая друг дружку, куда ушел наш мальчик. Мы рано легли, потому что утром мне нужно было идти стирать к мадам Маноларос.

И вот так с наступлением освобождения мы впервые съели курицу, которую не видывали со времен начала оккупации.

А на следующее утро мы завтракали молоком с какао и настоящим сахаром, это все нам принесли тетушка Фани, мать бедняжки Афродиты, с тетушкой Канелло. Эта начала орать еще с улицы, как будто бы ничего и не случилось. Однако на сей раз моя мать открыла дверь, даже побежала открывать. Две женщины стремительно вошли в дом: тетушка Фани улыбалась впервые после смерти своей девочки, они словно собирались в поездку и смеялись так, будто жизнь продолжалась.

Моя мать выпила молоко с какао и даже обмакнула в него хлеб. Так что две наши гости ушли со спокойной душой – Канелло на работу, а тетушка Фани к своему вязанию. Я тоже спокойно ушла на работу, и когда вернулась вечером, мать сидела у окна с открытыми шторками. Дом был убран, все чисто, она даже сняла со стекол синюю оберточную бумагу, которую нас заставили наклеить захватчики для затемнения, и вдобавок побелила раковину – в доме было чисто и радостно.

На другой день вернулся и наш Фанис. Он ничего не спросил. Я даже не знаю, где он спал, да и спрашивать не стала. Уже много позднее, на похоронах матери, он рассказал мне, что его тогда приютил Костис, сын господина Козилиса из окружного управления. Первую ночь наш мальчик спал на улице у Каналов, рядом с источником. А еще дальше, за церковью Святого Розалима, жил господин Козилис: они были коммунистами, но семья очень порядочная. Костис позвал нашего Фаниса ночевать к ним в дом, он пошел, его там накормили, но на ночь он не остался, ушел и опять спал у Каналов. Костис и слова ему не сказал про нашу мать. (Сейчас он преуспевающий глава театральной труппы в Афинах, у него очень красивая жена, тоже актриса, не такая талантливая, как я, конечно, – ее зовут Евгения.)

Матери Фанис ничего не сказал и спрашивать тоже ничего не стал. Он только смотрел на нее: как она сидит у окна в цветастом платочке, который ей подарила тетушка Канелло; вам очень идет платок, мама, сказал он и расплакался. Наша мать не говорила. Тогда пришла тетушка Козилис, мать Костиса, высокая и скромная женщина. Она заглянула к нам в окно, увидела нас, облегченно вздохнула, оставила снаружи на подоконнике миску и ушла.

Но даже между собой, оставшись наедине, мы не говорили о матери. И даже сейчас, когда мы уже выросли, никогда не упоминаем этот день. Ровно как и день похорон; и когда Фанис приехал по этому случаю, рассказал мне только одно – где спал «те» два вечера, когда впервые в жизни ушел из дома.

Наша мать тоже не говорила. Ни о случившемся, ни о чем бы то ни было другом.

Только на четвертый день после публичного поношения я заметила, что моя мать не произносит ни слова, даже когда мы ее о чем-то спрашиваем, например, хочет ли она, чтобы сегодня готовила я, или что-то в этом роде. И ночью она не спала. Я, даже если падала без задних ног после работы, все равно переживала за нее и то и дело открывала глаза и смотрела на нее, лежащую рядом; мы оставляли зажженной свечечку, и я видела ее глаза, глядящие в потолок. Затем я снова засыпала, ребенок как-никак: столько полов надраить, столько ведер с водой вылить, столько одежды прополоскать!

А наш Фанис не замечал даже этого, все только куда-то убегал. За ним приходил этот Костис, сын Козилиса из окружного управления, и они вместе шли играть; тогда Фанис, конечно, не догадывался, что играет с будущим знаменитым актером, даже познаменитей его сестры. Я и сейчас часто его вижу, но он меня не помнит, и поэтому я с ним не здороваюсь. Однажды, когда мне случилось остаться без работы, я устроилась статисткой к нему в труппу. Он сам меня выбрал, сказал: давайте возьмем вот эту кокетливую брюнеточку. Не вспомнил меня, сказала я себе, ну и Бог с ним. Да и сейчас, когда видит меня, не помнит, что когда-то мы с ним вместе играли, ну да ладно, что уж тут говорить.

Спустя неделю я сказала тетушке Фани: тетушка Фани, она так и не заговорила. Тогда они пришли вместе с тетушкой Канелло, якобы как ни в чем не бывало, и начали с ней болтать, а мать молчит. На восьмой день Канелло уколола ей руку булавкой, мать – ни звука. Мы позвали отца Диноса, тот, бедняга, читал ей бесплатно какие-то молитвы, пришел и бедный господин Маноларос, сразу же сделал ей укол в плечо и затем осмотрел.

– Не понимаю, – сказал он и вдруг внезапно дал моей матери пощечину, чтобы испугать ее, но все без толку.

Попадья отца Диноса прислала к нам женщину, чтобы снять с матери сглаз, взяв с нас обещание ничего не говорить ее мужу, иначе он на ней живого места не оставит. В конце концов, мы с этим примирились.

Твоя мать онемела, сказала мне Канелло, смирись с этим. Она это, конечно, сказала со слов господина Манолароса: судя по всему, у Асимины шок, не знаю, сможет ли она когда-нибудь оправиться. Примиритесь с этим.

И мы примирились.

Во всем остальном моя мать ничуть не переменилась. Она даже улыбалась. Не то что бы мы больше не принимали никаких усилий: мы водили ее ко всяким целительницам, а зять тетушки Канелло, муж ее горемычной сестры, cвез нашу мать на своей двуколке в одну часовню, но и это напрасно. Ясное дело, об этом пошли толки, и вскоре про это заговорил весь Бастион. Думаю, поэтому в нас больше не бросали камнями. Да и ее саму не очень донимали, когда она выходила из дома на работу. После публичного поношения я нашла ей работу в двух домах: заниматься глажкой и сидеть с детьми. И из-за немоты многие предпочитали ее другим. У нас все шло хорошо, и мы даже откладывали какие-то деньги. Одна дама как-то сказала мне: Рубини, лучше держать в доме немую женщину, так ты точно знаешь, что она не будет обсуждать тебя с другими дамами, у которых работает. Хорошие семьи Бастиона очень боялись сплетен: что скажет их прачка другой своей хозяйке о заплатанных простынях, о побрякушках и все в таком духе.

Однажды к нам зашла Канелло и принесла учебник своих детей за первый класс. Рубини, сказала она мне, раз уж она осталась без голоса, научи ее хотя бы писать, чтобы вам хоть как-то понимать друг друга.

Мать согласилась. Я научила ее алфавиту, понемногу она научилась писать слова. Орфография у нее, конечно, хромала, но, по крайней мере, она писала.

Одним воскресным днем я вспомнила, как еще до начала оккупации Албании наш старший, Сотирис, говорил ей: мама, почитайте мне. Тогда я тоже стала ее просить, чтобы она почувствовала себя важной. Ей нравилось. Мы усаживали ее, давали книгу и начинали урок заучивания наизусть. А однажды я прочитала ей свое сочинение «Как я провела воскресенье». Я написала, что мы были на природе и собирали артишоки, а еще про багровый закат и про повозку, полную овец, которая встретилась нам по дороге.

Позднее, когда она мылась в раковине, сказала, почему ты не написала, что вам встретился еще и заяц.

– Заяц?

– Да, в твоем сочинении.

– Потому что не встречали мы никакого зайца, мама.

– Я о другом. Не важно.

– Но мы не встречали никакого зайца.

– Это бы украсило твое сочинение.

– Ну какой заяц в двух шагах от имения Зарифеев! Если мы не видели зайца, мне что нужно врать?

– Почему сразу врать? Это выражение твоих мыслей.

И до сих пор, хоть мне уже и минуло шестьдесят (никогда не признаюсь, когда именно, хватит с меня и того, что говорю, что мне уже за шестьдесят! а сколько на самом деле – не скажу ни в жизнь), я до сих пор не понимаю, по кой ей сдался этот заяц в моем сочинении в пятом классе.

В конце концов, она довольно бойко научилась читать и даже немного выучила счет. Наш Фанис тем временем снова начал ходить в школу, а я ходила во вторую смену, но много прогуливала, и продлилась вся эта эпопея со школой не очень долго. Книги нам подарил отец Афанасия – то были старые учебники его сына. И по воскресеньям моя мать брала книгу и садилась читать. В основном историю и географию за шестой класс. О троянцах, Приаме, двенадцати богах, об эллинах. Тогда мы обе узнали, и я и мать, что, помимо Мескари, мы тоже зовемся эллинами. Потом она читала, где находится Андалузия. Читала и произведения из хрестоматии современной греческой литературы, потому что ей очень нравились произведения с сюжетом. А незадолго до своей смерти она прочитала практически целый роман.

Между тем господин Маноларос начал приготовления к выборам в депутаты, поэтому он поднял свои связи, чтобы выхлопотать нам пенсию. Видишь ли, тогда снова начались политические брожения и охота за голосами избирателей. От нас он получил бы шесть: два от родителей моего отца и четыре наших – он посчитал и нашего старшего, Сотириса. Маноларос даже убедил нас, что снова вернет его домой: землю вверх дном переверну, Асимина, но верну твоего старшего сына обратно, уж от меня голос не сбежит! Он не нашел Сотириса. Но избирательную книжку сделал и держал у себя.

Хиты нас тоже не донимали, хотя многие семьи начали уезжать из Бастиона по политическим убеждениям. Бастион был монархическим городом, и на левых там показывали пальцем. Как только хиты начали бить и ломать двери в домах, многие в поисках укрытия решили насовсем переехать в Афины. Тогда уехала и мать Афродиты. И правильно сделала, она смогла многого добиться. Если закрыть глаза на то, что ее мужа убили во время так называемой Декемврианы, сейчас у нее все хорошо; она все так и возится со своим кружевом. Мастерица на все руки.

Случилось тогда и кое-что смешное: один сентиментальный хит, уличный торговец, влюбился в мою мать. Волосы ее тогда немного отросли, и я подстригла ее под мальчика, ей очень шло. Торговец приходил поздно вечером, думаю, возвращаясь с огородов, куда ходил отовариваться. Он останавливался за церковью и заводил свои песни, и все-то такие со смыслом «отрекись от своего прошлого» или популярную тогда «мы с тобой убежим» (только он изменил слова и обещал, что они убегут в другую страну, в другие края, где монархия и власть короля[54]). Иногда он пел ей патриотические марши, например, «София–Москва − наша мечта», но исполнял в стиле вальс-сомнение.

Этот торговец тогда даже заступился за Хрисафину. Какой-то другой хит заявился к ней и сказал, что намерен перезахоронить тело ее ребенка (и после смерти-то этого бывшего коммуниста никак не оставят в покое!). Но тут вмешался торговец, и мы успокоились. А Хрисафина и бровью не повела: иди и прогони его, велела она хиту, – а меня потом отправила посмотреть, как там теперь торговец. Мы все ужасно разозлились.

Соседи начали болтать о влюбленном торговце, но это все было чистой воды недоразумением. Однако тетушка Фани как-то отвела меня в сторонку и говорит: Рубини, девочка моя, положи этому конец – или скажи ему «да» или прогони в три шеи. У меня так челюсть и отвалилась. То же самое мне сказала и тетушка Канелло – впервые в жизни она просчиталась. Нет, сказала я им, торговцу нужна моя мать – что он мог во мне найти? Сказала я, едва веря своим собственным словам, потому что тогда у меня появилась грудь и ростом я стала выше.

Но торговец все упорствовал. И вот однажды вечером, когда он пел под нашим окном, его осел как заревел, и хозяин как давай колотить животное. Да заткнись ты, кричал он, а у меня так сердце кровью и обливалось от того, как мучают животное. Это был очень хороший ослик, и хозяин даже нацепил ему спереди на упряжь корону. И тогда тетушка Канелло взяла все в свои руки, схватила торговца и давай выпытывать, какие у него намерения относительно сиротки (эта сумасшедшая имела в виду меня). Тогда мы все убедились, что торговец-монархист приходил ради моей матери. Но после этого вмешательства тетушки Канелло его и след простыл, а я все думала, как-де там его ослик и не бьет ли его снова хозяин.

Тетушка Канелло везде совала свой нос и со всем справлялась. И никто ничего не ставил ей на вид, хотя теперь уже каждая собака знала, что она помогала Сопротивлению и партизанскому движению. Между тем нам пришло первое письмо от тетушки Фани, она отправила его тетушке Канелло, но адресовано оно было нам всем. Она никого не попросила следить за лампадкой дочери. Написала только, что в Афинах очень много пустых или брошенных домов. И что доты построены из нового материала, бетона – бессмертная вещь, и если ты занял себе дот, то никто тебе и слова не скажет, особенно после мятежа. Что именно это был за мятеж, она не объяснила, и жила ли она сама в доте – тоже. Она посылала нам всем приветы и сообщала, что ее мужа убили. Детали мы узнали позднее, когда сами приехали в Афины.

Это письмо подвигло меня на отъезд в Афины. И как только господин Маноларос убедил меня, что навсегда возьмет нашего Фаниса к себе на работу, я сказала: Рубини, пришло время тебе расправить крылья.

Еще с довоенных времен я грезила искусством, хотела стать артисткой, с того самого вечера, когда меня как шарик перекидывали на сцене Тиритомбы. В этом я в первую очередь винила оккупацию и страны «Оси», именно за это я их обвиняю: что они препятствовали моему взлету на художественном поприще. А теперь все способствовало осуществлению моей мечты.

Мечта об искусстве не может расцвести в провинции. И отчасти публичное поношение, отчасти здоровье матери, какие-то обнадеживающие новости о жилье, да и Маноларос, который взял на себя все заботы о Фанисе, все это заставило меня увидеть в себе будущую афинянку.

А вся эта история с матерью была еще одной моей головной болью. Как проводить вечера с человеком, который не разговаривает? Пару раз я разыграла ей театральную сценку, которой меня научила тетушка Андриана, но моя мать не смеялась. К тому же упреки и насмешки на нее сыпались со всех сторон, хотя камни, конечно, уже не бросали. Об этом я узнала уже позднее от тетушки Андрианы, да и что я могла сделать? Развлекать ее прогулками или кино после публичного поношения было невозможно. Над ней издевались не только знатные женщины, теперь стали насмехаться и коллеги по несчастью, те, что были из хороших семей и избежали позора, потому что у них были средства. Из одного дома, где работала я и куда мать тоже ходила на подработку, ее выгнали из-за того, что она была предательницей.

В этом доме было три дочери, семья Ксирудис. Они спокойно впускали к себе в дом итальянцев, потому что их отец еще до войны был прикован к креслу, а мать грезила идеей восхождения по социальной лестнице. И едва только на деревянной ступеньке слышались шаги итальянцев (лестница страх как скрипела), отец кричал из своей комнаты: распутницы несчастные, уважайте родину, а вы, рогоносцы итальянские, что вам надо от моих шлюх? А мать выходила на лестничную площадку и кричала ему в ответ: помолчи лучше, Зоис, дай девочкам поразвлекаться!

Ксирудисы были богачами, они владели оливковыми рощами. Их подвал был завален глиняными сосудами размером со взрослого мужчину, до горлышка наполненными маслом. Когда я работала у них в доме, очень часто мадам Ксирудис давала мне бутыль и воронку и отправляла в подвал. Я забиралась на скамейку, снимала крышку и ложкой вычерпывала масло. Частенько вместе с маслом я вылавливала и мышей. Мадам Ксирудис говорила мне: девочкам ни слова, они привередливые, не станут есть.

Когда народный комитет начал арест предателей для публичного поношения, мадам Ксирудис спустила своих дочерей в подвал и спрятала каждую в сосуде с маслом, только головы едва-едва виднелись. Потом она накрыла сосуды дырявой овчиной, чтобы ее девочки не задохнулись, и подвязала овчину веревками. И вот так она спасла своих детей от позора: когда за ними пришли – весь дом вверх дном перевернули, но найти девушек так и не смогли, и грузовик уехал от их дома ни с чем. А там, в машине, уже сидела моя мать и еще несколько женщин – начали они с простолюдинок. А вечером мадам Ксирудис спускалась в подвал и поила дочерей водой через воронку.

Дочери Ксирудис просидели в этих сосудах три дня и три ночи. О том, что случилось с маслом, мне даже и говорить тошно. Но как бы там ни было, на публичное поношение их не выволокли. А что до масла, позднее их безумный старик-отец продал его нашему войску, да еще и подарил где-то сто окк продовольственному партизанскому управлению (экий подлец!). Только подумай теперь, что там с этим маслом ели наши ребята, ладно, спокойно, в конце концов, никто еще не умирал от нечистой еды, что бы там ни говорили ученые.

Это нам позднее рассказала их служанка Виктория; она растрезвонила об этом, потому что они ее били. Виктория тоже водилась с итальянцами: ее хозяйки с офицерами, а она с конюхами. И как только в «Подветренном уголке» высадились англичане, Виктория собрала свои вещи в один мешок, встала в десять утра перед домом своих хозяев и начала поносить их на чем свет стоит: предатели, рогоносцы! Тогда она рассказала и про сосуды, и что ее заставляли есть еду, приготовленную на масле с мочой (о других рассказанных ею непристойностях я промолчу − совсем противно!). И потом она пошла пешком к «Подветренному уголку», уж не знаю, как ей пришло в голову, что освобождение равнозначно сватовству и что англичане посадят ее на свой корабль и увезут на родину сыграть свадьбу.

Виктория три дня ночевала на набережной в «Подветренном уголке»; куда она ходила по нужде, ума не приложу. Она пела песню «Долог путь до Типперери»[55]. Разочаровавшись и в англичанах, она снова вернулась пешком в Бастион и, колотя себя в грудь, кричала: союзники – предатели! В конце концов, вмешалась тетушка Андриана и отправила ее обратно в родную деревню на грузовике, битком набитом неостриженными баранами, и с тех пор я больше ничего не слышала о Виктории.

Все поутихло, мадам Ксирудис тоже повесила английский флаг и прогнала с работы мою мать: мне очень жаль, Асимина, но ты предательница, сказала она ей. А ее проститутки-дочери теперь водились с англичанами; к счастью, их старик-отец уже умер и не выкрикивал непристойности в адрес союзников.

Я не держала зла на дочерей Ксирудис: когда я представляла себе, что они три дня провели в масле, всю мою обиду как рукой снимало. А между тем и в других домах начали говорить моей матери, что больше в ее услугах не нуждаются, потому что итальянцев теперь осудили и восславляли союзников и свободу. Так что я была вынуждена совсем бросить вечернюю школу, чтобы как-то сводить концы с концами, теперь, когда моя мать не работала.

Однажды вечером я вернулась домой и вижу: стол накрыт и рядом с тарелкой талоны на еду Сотириса, нашего старшего. Их туда положила мать. Теперь талоны на еду были лишь воспоминанием, больше пайки не выдавали, паек только для порабощенных народов, а мы теперь были свободны и в первых рядах среди победителей.

На другой вечер мы сели за стол, и мать выставила четыре тарелки: четвертую на место Сотириса. Она положила ему еду и рядом хлеб. Мы переглянулись с Фанисом, но я ничего не сказала. Да и с кем мне это обсуждать? Мать все так же молчала, как рыба, Фанис страдал из-за сломанной руки, с соседками говорить об этом я не хотела – главой семьи стала я.

Эта история с тарелкой Сотириса тянулась где-то двадцать дней, и теперь мать выставляла ему еще и стул. Это продолжалось до тех пор, пока однажды вечером, прежде чем мы сели есть, я не поднялась, не взяла тарелку и не вывалила все содержимое в раковину; вот так роскошь, скажешь ты, но я считала это транжирство просто необходимым. Я вымыла тарелку и поставила ее на сушилку, после ужина наш Фанис все смотрел на мать и, словно невзначай, сказал: Сотирис уже, может, сейчас в Афинах. И вышел на улицу играть.

Это был первый намек с его стороны, что нам нужно уехать из этого дома.

С крышей тоже было сплошное мучение. В одном углу черепица совсем продырявилась, нас немного задел миномет, и мы поняли это, только когда начались первые дожди. Пришел Тасос, брат Андрианы, с лестницей, забрался, накрыл испорченную черепицу парусиной для изюма и закрепил по углам камнями: починил на славу, теперь крыша почти не протекала.

Помимо дыры в крыше, я хотела уехать в Афины из-за Фаниса. Его называли «ребенком немой» или «Фанис, сын шлюхи». Не со зла. За ним это закрепилось как фамилия, как, например, мы говорим Венера Милосская. Наш мальчик вырос – у этого плута выросли первые волосы – а он чах из-за своей руки. Он делал вид, что ему все равно, и улыбался. Но если выходил из себя из-за насмешек и пытался затеять с кем-то драку, его всегда побеждали и бросали на землю.

К тому же я думала, что в Афинах мою мать посмотрят и другие врачи, – может быть, столичные ученые смогли бы вернуть ей голос. Эта моя мечта не осуществилась – и в столице не смогли найти способ ее вылечить.

Мы должны были принять решение, крыша снова протекала, а тетушка Андриана все подначивала меня: ты была рождена для театра, думаешь, Котопули[56] красивее тебя? Я дам тебе все необходимые рекомендации для трупп, и ты посмотришь всю Грецию, говорила она.

Между тем господин Маноларос, желаю ему счастья и долгих лет, взял Фаниса к себе в дом. Он приобрел имение на одном из островов Эгейского моря. Позднее стали говорить, что это было имение какого-то большого предателя, и оно было конфисковано союзниками, а Маноларос купил его со всеми бумагами за кусок хлеба. Я в договорах ничего не понимаю, но, как бы то ни было, наш Фанис и по сей день работает там и, к счастью, там же и закончит свою жизнь.

Как только с меня спала забота о нашем ребенке, я решилась. Господин Маноларос был на моей стороне, и он тоже между тем с концами перебрался в Афины и занимался переездом своих избирателей в столицу, теперь он баллотировался на другой пост, в Афинах. Он организовал что-то наподобие частного агентства по переселению. Тасоса поставил на должность в англо-греческую службу информации, где сдали в аренду и его автомобиль. Машина приезжала пустой в Афины и возвращалась, набитая товаром службы. Господин Маноларос организовал все так, чтобы машину под завязку набивали избирателями, переезжающими в Афины, вместе с мебелью и совершенно бесплатно. Именно так, в конце концов, уехали и мы. Кроме того, господин Маноларос по вечерам приходил в дома своих сторонников с неофициальным визитом и обещал нас всех обеспечить бесплатным жильем; это в семьях, где он мог получить больше пяти голосов. Из-за некоторых инцидентов, после Декабрьских событий сорок четвертого, очень много домов в Афинах пустовало. А нам, семьям меньше чем с пятью голосами, он пообещал по доту, их в городе было хоть отбавляй, и они не облагались налогами. Кажется, Маноларос помог с жильем и тетушке Фани, хоть она и скрывала, что живет в доте. Позднее она все настаивала, что сама заняла этот дот; гордая женщина, она не хотела примириться с тем, что отдала свою избирательную книжку и что Маноларос сделал книжку и для ее убитого мужа. И покойный партизан еще с десяток лет голосовал за монархический строй, после того как его прирезали в Афинах тем декабрьским днем.

Вот так и закончилась для всех жизнь в провинции. Хоть что-то хорошее нам принесло освобождение и гонения на левых. Потому что теперь нас, предателей низкого социального сословия, приравнивали к левым, и монархисты-хиты преследовали нас. Это оскорбление, быть приравненной к коммунистам, по степени унижения я считала точно таким же бесчестьем, как и публичное поношение моей матери. Даже несмотря на то, что я вязала фуфайку партизана. Да, я уважала партизан, но я не знала, что они еще к тому же левые.

Между тем пришло первое письмо от нашего Фаниса. У него все было очень хорошо, в имении фруктов было хоть отбавляй, и он мог срывать и есть сколько угодно, не спрашивая разрешения, да и до моря там было рукой подать. Он работал смотрителем, у него даже была винтовка. Фанис и нам советовал уехать. Писал, что снова пришлет письмо, если заболеет, а покуда будет в добром здравии − письма можно не ждать, так что, пока от него нет вестей, мы можем быть спокойны. И нас он просил писать, если с нами что-то случится. Также писал, что будет посылать нам приветы каждый раз, когда наш депутат, господин Маноларос, будет приезжать на остров по работе. А еще просил, чтобы и мы передавали через него свои приветы и известили, если вдруг изменится адрес, имея в виду переезд в Афины.

Я обсудила это с матерью, если это вообще можно было назвать обсуждением, я говорила − она слушала, и не кивнула мне ни в знак согласия, ни в знак отрицания. Мне нужно было привести в порядок наше имущество, продать дом, доставшийся моей матери в приданое. Да кто в своем уме, скажешь ты, купит дом с земляным полом и с дырой в крыше, затянутой парусиной для изюма?

То есть это я так тогда думала. Эх! Сходи посмотри на него сейчас! Там теперь стоит огромная многоэтажка, а перед ней церковь Святой Кириакии, которая по сравнению с ней выглядит как курятник. По крайней мере, так мне говорят. Я все думаю, бедная моя птичка, как же ты на своих крылышках выдерживаешь целое здание, точно жена главного строителя, которую замуровали в мост[57], бедняжка моя.

Так я и купила двушку. Разве могла я тогда подумать, что тут такие хоромы выстроят. Ну да ладно. Господин Маноларос, желаю ему долгих лет, сказал мне: я займусь продажей дома, подожди немного, он вырастет в цене. Мы оформили доверенность, Маноларос приехал за нами и отвез на машине в нотариальную контору, мать поставила свою подпись; видишь, сказала я ей, как я тебя научила писать, очень кстати нам пришлось теперь твое образование.

Мы попрощались с соседями, тетушкой Канелло, Тиритомбами, я зашла и в дома, где работала, выразить свое почтение, некоторые мне даже дали кое-какие карманные деньги. Тасос и дети Канелло помогли мне собрать наши пожитки в мешки, мы погрузили их в машину Тасоса; мешки, мебель, мать сидела посреди всего этого в платке тетушки Канелло, и ни слезинки, ничего. Даже головы не повернула, когда машина свернула за угол, и моя мать навсегда оставила Бастион. Когда мы выехали из города, она развязала платок, который стоил целое состояние, выбросила его из окна и свободно распустила волосы.

Незадолго до отъезда я снова зашла в дом, он был пуст и чист. Я все прибрала и подмела пыль, чтобы отдать ему дань уважения, ведь и он столько лет отдавал дань уважения нам. Я подошла к углу, где был мой садик и могила птички, уже ставшая ямой. Я поговорила с ней, сказала: я уезжаю. Я тебя не забуду. Смотри только поскорее рассыпайся прахом, бедняжка моя, потому что скоро дом разрушат. А посему постарайся стать землей к тому времени, когда приедут машины все здесь перекапывать. Ну прощай, я тебя никогда не забуду.

Я не сдержала слово. Я позабыла ее, столько хлопот было у меня в Афинах: сначала устройство на новом месте, совместная жизнь, а потом я вошла в царство искусства, столько турне, около двух тысяч городов − и я забыла свою птичку. И сейчас, когда мне уже сложно работать, она снова не выходит у меня из головы. Ну то есть мне-то работать совсем не сложно, я в самом расцвете сил и приношу справки от психиатра, но руководители трупп предпочитают мне всякий сброд. Ну да ладно. В последнее время я часто вспоминаю мою птичку, хотя и не помню, как именно она выглядела. Несколько дней назад она мне даже снилась, мне всегда снятся странные сны.

На самом деле, мне снилась мама. По крайней мере, я думала, что видела во сне маму. Снилось, что мы были в каком-то зеленом поле, поросшем высокой девственной муравой, только густая зелень, а самой земли не видно. Откуда-то дул легкий ветерок, колосья травы качались, как будто сверху по ним текла речушка. В самой глубине картины сна стоял завод, с высокой трубой, он не работал уже много лет. Моя мать сидела на траве. Я вывела ее пощипать травки, порыть ногтями, авось попадется какой-нибудь съестной червячок. Она смотрит, но не на меня. Смотрит так, как будто я не родилась. У нее выросли перышки. Разноцветные. Значит, говорю я сама себе, она не умерла от голода во время оккупации. Даже белые перышки на шее выросли, очень длинные, как борода; они мягко развевались на ветерке. Я сидела рядом на травке, словно была готова составить ей компанию, но в то же самое время я была ее сторожем: как бы кто не пришел и не украл ее у меня. Но самой меня нет в картинке моего сна, как будто я лишь наблюдатель. Мама спокойна, как сумерки, ей ничего не нужно, она никуда не смотрит – даже глаза ей не нужны, ей не нужна я, ее взгляд исполнен милосердия, и она не роет землю в поисках пищи. Мне становится грустно, что ей не нужна даже я. У меня во сне светит солнце, но оно где-то далеко, словно в другом мире. Белые перышки на шее матери колышутся на ветру, как мягкая борода.

Не знаю, почему мне это приснилось. Этот сон не принес мне радости. Да и печали тоже.

Этот сон приснился мне совсем недавно. Уже где-то ближе к концу этой книги.

Как бы там ни было, наше путешествие чем-то напоминало мне фестиваль, потому что впервые в жизни я уехала из Бастиона, если не учитывать довоенных школьных экскурсий и нашего похода к «Подветренному уголку». Я побывала в целом ряде стран и городов: я познакомлюсь с ними поближе после того, как мне исполнится двадцать, во время различных турне.

Мы приближались к Афинам. Я чувствовала себя беззаботной, без груза на шее. Гордость семьи: устроенная, при работе, с кровом над головой и зарплатой. Мать сидела с распущенными волосами и без платка. Как только мы пересекли перешеек, я решила с этих пор называть ее мамой, хватит этого «мать». Внезапно у меня появилось прошлое, которое я оставила позади, аккуратно прибранным, без пыли и паутины.

Мы прибыли в столицу, – правда, вблизи я рассмотрела ее только спустя месяц. Потому что господин Маноларос дал Тасосу распоряжение оставить нас на въезде в город, рядом с дотом тетушки Фани. Объятия, поцелуи, она была очень любезна, но будто бы безразлична, даже ни разу не улыбнулась. Она тоже забралась в машину и показывала Тасосу, куда нас везти, – ей все объяснил господин Маноларос.

– Тормози тут, – велела тетушка Фани Тасосу на каком-то пустыре. Мы спустились: небольшой холм, и рядом на вершине что-то наподобие маленькой церквушки. – Это ваш дот, – сказала тетушка Фани.

Такого жилища я не ожидала, я-то вообразила себе заброшенный одноэтажный дом с мебелью, но не сказала ни слова. Мы взвалили на плечи наши пожитки и затащили их внутрь, Тасос с тетушкой Фани нам помогли.

– Удобно, сказала я, и очень много места.

– Вода внизу, в общественном источнике, – показала нам тетушка Фани. – Если у вас нет банки, я принесу. Но банка у нас была. И вот она отвела нас, мы наполнили бидон и кувшин, вернулись, тетушка Фани шла с нами бок о бок, словно сопровождающий. Пока она показывала нам окрестности, мне казалось, что я путешественница, и мне нравилось чувствовать себя туристкой, хотя тогда я еще не знала этого слова. Эта добрая женщина из подручных средств в качестве подарка сделала нам метлу из веток, хотя мы привезли свою из Бастиона. Но ее подарок нам очень пригодился подметать у дота. Я принесла матери кресло, чтобы та села, потому что она стояла посреди дороги, как манекен в ателье, и мешала мне (она еще не осознала, что мы теперь живем в столице). Я кое-как все расставила, сходила в магазин за газом для плитки и лампы, вернулась, тогда тетушка Фани сказала: ну я пойду, а то уже темнеет. А вечером, когда вам приведут инвалида, не пугайтесь. Ему принадлежит половина дота. И ушла. Я пошла проводить ее и смотрела с нашего холма вдаль на Афины, впервые в жизни. Потом вернулась домой, приготовила ужин, мы поели и ждали, что это там за инвалид и почему он должен был к нам прийти.

Когда принесли инвалида, Рубини и ее мать уже спали. Они поставили кровать, одну на двоих − забрали двуспальную кровать ее матери, а другую подарили одной соседке по имени Канелло.

Перед кроватью они постелили половик, но сначала Руби-ни все подмела, потому что цементный пол в доте был покрыт толстым слоем пыли. Инвалид, который первым захватил дот, совсем за ним не следил: у него была только одна подушка, одеяло, кувшин с водой и чашка. Все это стояло в глубине дота, чтобы до него не доставал сквозняк от входа и отверстий для пулеметов − наблюдательных окон. На входе он немного утоптал землю и сделал небольшую насыпь, чтобы свободно закатывать внутрь свою коляску.

Рубини законопатила наблюдательные окна и закрыла их бумагой, а на входе вместо двери повесила одеяло. Стол из своей бывшей столовой они теперь использовали и для еды, и для готовки: она поставила на него газовую плитку, тазик с водой и тарелки. Но таз в итоге вынесла на улицу и поставила у входа. Назавтра она хотела разобраться с уборной.

Рубини приготовила что-то на скорую руку, они поели, погасили фитиль в лампе и уснули еще до восхода луны.

Инвалида привез мальчик, обе женщины проснулись и оглядели его. Это была лишь половина человека, у него совсем не было ног, их полностью ампутировали, и он стоял как статуя латиноамериканского диктатора, обрубленная и заваленная на спину, в самодельной деревянной коляске с четырьмя шариковыми подшипниками, двумя ручками сзади, чтобы толкать, и похожей на узду веревкой впереди − чтобы тянуть. Ему было около сорока лет, у него были сильные плечи и закаленные руки: он уже три года как потерял ноги, поэтому руки стали такими сильными от толкания коляски, и сам он походил на борца. Каждый день он спускался на шоссе. За ним приходил мальчик из соседней деревни и вывозил его из дота. А вечером снова забирал: привязывал к себе коляску и поднимал обратно в дот, за деньги. Инвалид платил ему каждый вечер по возвращении. Ребенок поднимал его из коляски, чтобы тот справил нужду, потом снова сажал обратно и завозил внутрь до самой кровати. Тогда мужчина расплачивался с ним, мальчик желал ему спокойной ночи и утром снова возвращался спустить его вниз.

Инвалид просил милостыню. Из городка он сам спускался к шоссе и, очень искусно управляя коляской, ловко избегал подъемов в гору и знал хорошие проходы. Он просил милостыню и проклинал тех, кто ему не подавал. Он требовательно кричал, что он инвалид войны и они обязаны материально поддерживать его. Инвалид экономил и с денежных пожертвований откладывал сколько мог и раз в три месяца ходил к женщине, одной проститутке с шоссе, и отдавал ей свои сбережения.

Сожительство с двумя женщинами было то, что доктор прописал. Запуганные провинциалки: немая мать, слабенькая и страшненькая дочка, худая как щепка; теперь-то уж он заживет! Теперь у него были компаньонки, и он мог расширить свой бизнес – отправиться на попрошайничество в Афины на хорошие места.

Первым делом он объявил им, что это его дот, но он позволяет им в нем жить. Насчет аренды они обсудят потом, сказал он. Это был блеф, чтобы держать их в постоянной тревоге.

Сначала он подумал: «теперь у меня всегда будет шлюха, да еще и бесплатно», и ему было не важно, какая из двух. Но женщины были так напуганы и так свирепо смотрели на него, что он сказал себе: ладно, с этим разберемся попозже.

Он не замечал, что они убирались и что у него была готовая еда, он уже привык к той жизни, которую вел до сих пор. Конечно, ему было на руку, что теперь у него был кто-то, кто вытащит его на улицу справить физические нужды. Но больше всего его волновала торговля, попрошайничество. В обмен на арендную плату у него появилось два товарища: взрослая – чтобы скатывать его вниз, а молоденькая была бы заместо зазывалы и ходила бы вокруг с блюдечком. Теперь на привилегированных местах. И с выручки он бы отдавал им какую-то сумму за еду.

Поначалу девушка немного упрямилась: нас сюда поселил наш депутат, сказала она. Так что смотри мне, у нас-то есть ноги. Но в конечном счете она сама же к нему и пришла и заявила, что они с большим удовольствием будут ему помогать, что это отличная идея, так она узнает Афины и научится держаться на сцене, потому что, как она сказала, их депутат должен оформить матери пенсию и сам же предложил ей играть в театре. И до тех пор, пока они со всем этим не разберутся, девушка соглашалась ему помогать. При условии, что он будет их называть, мать − Мадам Мина, а ее саму – мадемуазель Рубини. Мадемуазель кто? – сказал он ей. Он все время забывал ее имя, вечно путал. И вот однажды он назвал ее Рарау. А та с ума сошла от счастья и взяла себе это имя – с ним, сказала, она бы вышла на сцену. Рарау. Мадемуазель Рарау.

И вот так они начали свою аферу. Это временно, мама, сказала эта чокнутая Рарау немой. Пока наш депутат все не уладит.

Они выходили на рассвете. Путь до центра Афин занимал примерно два часа ходу. Немая тащила повозку спереди, обвязанная веревкой, как лошадь, впряженная в плуг. Ее дочь сделала из тряпок что-то наподобие наколенников только для подмышек, чтобы веревка не терла. А меньшая своими ручонками придерживала коляску сзади, а в ней, как священная статуя, сидел увечный. И все кричал им, чтобы они не шли по ямам, потому что от тряски ему становилось, так сказать, щекотно. Рарау хохотала, а ему было «щекотно» только от одного ее смеха; она была девственницей, это точно. Но о том, чтобы спать вместе, и речи быть не могло.

Они сделали ему что-то наподобие шторы из мотка ниток и простыни и отделились от него, чтобы раздеваться перед сном. Он подглядывал. Взрослая сидела на кресле, как манекен, а дочь мыла ей лицо и расчесывала волосы. Если им нужно было помыться, они притаскивали воду, кипятили и выливали в корыто, а потом вывозили калеку на улицу.

Ночью, если ему не спалось, он смотрел на них при приглушенном свете лампады. Они спали, изнуренные от усталости: целый день выходить на ногах и таскать коляску! Во сне дочь обнимала взрослую женщину, прятала ее голову, расчесывала пальцами волосы, но при этом они обе спали непробудным сном. Ему же часто не спалось. Он онанировал в надежде выбиться из сил и, наконец, забыться сном.

На рассвете они снова отправлялись в путь. Приезжали на место и решали, где будут просить милостыню: на местном рынке или там, где разгружают овощи. Дочка закрепляла коляску четырьмя маленькими деревянными колышками, которые они всегда носили с собой. Потом расчищала место перед коляской маленькой метлой, стелила небольшой половичок, аккуратно поправляла его, ставила поверх блюдо для пожертвований и рядом горшок с пахучим растением, майораном или базиликом, в зависимости от времени года. Эти горшочки Рарау воровала с окон на цокольных этажах или с низких балконов. Видя горшочек, публика понимала, что имеет дело с порядочными людьми, жертвами случайного несчастья, а не с какими-то там бродягами. Калека также сказал им купить небольшой бумажный флаг, и они посадили его прямо в горшок, чтобы придать зрелищу нотку патриотизма. И вот так: с метлой рядом с цветочным горшочком, они чувствовали какой-то домашний уют, будто бы находились у себя во дворе, и всякий, кому доводилось стать свидетелем этой заботливости, считал их даже в какой-то мере собственниками этого ухоженного клочка земли и выражал им свое уважение. Рарау чувствовала себя настоящей хозяйкой дома. Она раздобыла туфли-лодочки на высоких каблуках с блестящим бантом на носу − нашла у калеки. Она засовывала их к нему в коляску и в город шла в простой обуви, а с началом представления надевала высокие каблуки, встречала клиентов и начинала свой номер попрошайничества. Именно так она себе это представляла: как номер из ревю, как свой дебют в мире театрального искусства.

Мать сидела с краю и отдыхала, она ведь два часа тащила коляску, как вьючный мул. У нее была бутылка воды, она пила понемногу и в установленный час ела хлеб с фетой: после закрытия всех магазинов на сиесту и до их открытия вечером. Рарау кричала: «помогите инвалиду, патриоту, который отдал свои ноги за нашу родину» без капли стыда в голосе. Ей нравилось это делать. Иногда она говорила это нараспев и даже приправляла свои речи танцем. Инвалид поначалу злился: ты что меня позоришь, говорил он ей, я тут серьезной работой занимаюсь. Но со временем Рарау перестала обращать на него внимание и совсем не боялась, даже показывала ему язык. Однажды, когда он припугнул ее, что выдерет как сивую козу, она бросила ему в ответ, прямо перед публикой: ну давай, давай! Вставай, сначала попробуй меня достать! И тут же как завопит: «пожалейте инвалида войны». Тогда калека тоже заорал во все горло: «помогите глухонемой и ее уродливой дочери, помогите глухонемой беженке!»

Это очень задело Рарау, и она сказала ему прекратить, иначе им придется распрощаться. Но ее мать не выказала никакой обиды, и вот так, со временем, к этому привыкла и сама Рарау. Даже сама часто кричала, когда клиентура переставала обращать внимание, пожалейте героя инвалида и его глухонемую жену. И с тех пор она стала кричать это постоянно, а мать была все так же равнодушна. Увечному еще пришла в голову идея, что им нужно выучить, как это будет по-европейски «пожалейте героя инвалида войны, пожалейте глухонемую беженку». Потому что, как он говорил, так увеличится доход; он заметил, что на площади стали появляться иностранные туристы, они были добрые и давали милостыню. Но на площади они не нашли никого, владеющего языками. Увечный все донимал ее: Рарау, пусть твой депутат переведет. Но Рарау не хотела, чтобы ее защитник узнал, что она вытащила мать побираться милостыней. И со временем увечный забыл об этом, а глухонемая все так же безучастно тащила коляску, и пока другие двое просили милостыню, она сидела в сторонке, и взгляд ее словно блуждал где-то в поле. Ничто ее не трогало. Только однажды к ней прикопался один прохожий. Тот, любопытная Варвара, внес свою скромную лепту и говорит Рарау: не скажете ли вы мне, мадемуазель, каким именно образом эта пара занимается всем известным делом? Я имею в виду техническую сторону. Тогда немая вскочила, но Рарау опередила ее и сама первой набросилась на обидчика. Схватила его за пиджак и что силы дернула за шиворот, тот завопил «полиция, полиция!», и трио собрало свои вещички и на три дня сменило место.

Каждые пятнадцать дней Рарау приводила инвалида в порядок: брала две доски, засовывала их как подпорку ему под спину и закрепляла в углу коляски, потому что тот делал очень резкие движения и часто опрокидывался на спину. Потом что-то украдкой говорила своей матери и уходила, не говоря ему, куда именно. Она ходила в офис своего депутата, его звали Маноларос, жалкий мошенник из провинции, и никто не знал, каким обманом ему вообще удалось перебраться в столичную избирательную область.

Маноларос всегда принимал ее очень радушно. Угощал лукумом, уведомлял, что дела с пенсией идут хорошо, передавал новости от ее брата: он жил у него в имении, выполнял там различные стандартные обязанности, и если бы умер его смотритель, то его место занял бы брат Рарау. Она просила его передать приветы брату, их Фанису, целовала Маноларосу руку и со спокойной душой возвращалась к калеке, принося с собой немного наличных денег и лукум.

Иногда ее политик говорил, что улаживает дела с их домом в провинции, но лучше еще немного подождать: цены на земельные участки росли, и деревенские слетались как мухи и скупали их. Что же до театра, ты еще маленькая, говорил он ей, подожди сперва, пока я оформлю вам пенсию, а потом уж сам представлю тебя компетентным лицам на театральном поприще.

Пустозвон, но все-таки человек с хорошими намерениями и очень сердечный, и к Рарау хорошо относился. Она уходила от него вся счастливая. Прятала лукум, отдавала матери и упрямо говорила: мама, вы должны это съесть. И ждала, чтобы воочию убедиться, что мать и впрямь съела все до последней крошки.

Спустя полгода она выучила все улицы: я чувствую себя настоящей афинянкой, мама, говорила она. Возвращаясь от Манолароса, она проходила по улицам с театрами в основном варьете. В кармане она носила с собой мел. Рарау останавливалась перед афишами с именами актеров и делала вид, что читает их. А потом тайком под последним именем выводила мелом: «И мадемуазель Рарау». Отходила, любовалась, затем снова возвращалась к их работе; она больше не переживала, что оставляет мать одну на базаре с инвалидом, та уже привыкла и ее ничуть не заботило, что они просят милостыню. А еще у нее отросли волосы, и она даже немного поправилась: это афинский воздух поставил ее ноги, подумала Рарау.

А то, что увечный ее щупал, казалось ей делом естественным и в некотором смысле даже почти данью чести. Все мужчины непременно должны меня хотеть, решила она, только так я могу получить билет на актерский пьедестал. Конечно, она и не помышляла, что у нее с ним могло что-то быть. Во-первых, ей было стыдно перед матерью: разве не именно из-за этого действа моя мать была причислена к грешникам, я никогда в жизни так не согрешу. Ради чести моей мамы. Но главное, конечно, познав любовь с мужчиной, у которого не было половины тела, она растоптала бы все свои мечты: когда они ставили его, чтобы привести в порядок его одеяла, он походил на тумбочку из плоти. И к тому же он был попрошайкой. Попрошайкой и по убеждениям, и по собственному выбору. А она поставила себе цель стать в этой жизни принцессой.

Говоря по существу, Рарау не хотела спать с инвалидом, потому что то, что, как она слышала, называется «любовь» и «постель», не произвело на нее никакого впечатления. Когда она была маленькой – она чувствовала что-то вроде щекотки. А с двенадцати-тринадцати лет и после – ни разу не испытала плотского желания. Когда она изредка спрашивала себя, почему ей этого не хочется и почему у нее нет никакого желания и порыва, она вспоминала, как выглядело ее тело в детстве, как они вместе с братом Фанисом играли в разные игры − в основном в догонялки на улице у храма Святой Кириакии, чтобы как-то согреться и просушить вымокшую под дождем одежду − до тех пор, пока синьор Альфио не кончит и не уйдет, – а маленькая Рубини тогда снова зайдет в свой дом и стряхнет с себя дождевые капли. И самое главное, поможет матери опорожнить таз и накрыть на стол – этот итальянец был лишь задержкой, помехой в их ежедневном распорядке дня.

Поэтому у нее не возникало желания прикоснуться к мужскому телу. Ей до этого не было никакого дела. Но она скрывала это, считая чем-то неподобающим для будущей актрисы. Однако потребности в этом Рарау не испытывала, никогда у нее не возникало желания сжать в объятиях мужское тело. Ей нравилось спать ночью вместе с матерью. Только вот очень уж расстраивало отсутствие туалета, так что она сама сделала временный нужник у дальней стены дота: вырыла яму, взяла деревянный ящик, сделала отверстие в нижней части, перевернула и поставила поверх ямы, а вокруг огородила все картоном − туда они и ходили по нужде. Она приучила свой организм ходить в туалет вечером, в темноте, хотя увидеть ее было некому – соседей-то не было.

Она не считала чем-то унизительным прошение милостыни, во-первых, потому что не она это дело начала и это был не ее выбор. А во-вторых, это было лишь временное положение вещей, до тех пор, пока они не получат свою пенсию и не продадут дом в провинции. И кроме того, так она узнавала Афины, училась петь и выкручиваться из сложных ситуаций перед публикой, а также делать реверанс; другими словами, попрошайничество даже шло ей на пользу.

Ты только посмотри на эту страхолюдину, да на нее ни за что не встанет, думал увечный. Нет, он не хотел ее. Но если бы между ними что-то произошло – карман бы у него не опустел. Ему больше нравилась немая. Но однажды утром, когда он засунул руку ей под юбку, пока обе женщины прибирались, меньшая перевернула его коляску набок, увечный опрокинулся и упал на цемент. Мать стояла и даже не смотрела. А увечный лежал на полу, придавив руку, и был похож на огромный пень. Потом девушка взяла веревку с коляски и отхлестала его по лицу. Затем забрала вчерашний заработок и направилась в угол, где увечный прятал собственные сбережения (ему даже мысли не приходило в голову, что она знала про его тайник!). И вот так, прямо у него на глазах, глядя на него, она забрала его сбережения, одела мать, и они ушли.

Сначала они зашли к своей соотечественнице, она тоже жила в доте, но обустроила его на славу. Она вязала кружево, спускалась в поселок, ходила от двери к двери и продавала свое рукоделие. Как только к ней пришли Рарау с матерью, она тут же поставила кофе. После этого мать и дочь ушли.

Они сели в автобус и перво-наперво отправились к своему депутату. А потом дочь устроила матери прогулку по городу, показала ей достопримечательности, дворец и все остальное. Затем угостила пирожным. И, воспользовавшись моментом, они сходили в кондитерской в туалет, чтобы хоть раз в жизни привести себя в порядок как люди. Мать отнекивалась, но Рарау затащила ее почти что силой: не бойся, сказала она ей, мы же пришли с деньгами. Потом они купили матери обувь, мясницкий нож, собачью цепь и мешок цемента. И вот так Рарау спустила все припрятанные деньги увечного, и домой (так они теперь называли дот) они вернулись снова на автобусе. Увечный лежал на том же месте, завалившись на бок, придавив руку и обмочив штаны.

Они привели его в порядок, положили на одеяла и приготовили еду. Подавая ему тарелку, Рарау сказала: слушай сюда, увечный, твои припрятанные деньги я потратила все до последней монеты. И мать мою больше трогать не смей. Я купила мясницкий нож и цемент. И показывает ему. И в следующий раз, когда ты притронешься к моей матери, я замешу цемент, воткну нож тебе в живот, и как только ты раскроешь рот, чтобы закричать, я набью его цементом. И потом мы уйдем. А цемент застынет у тебя в глотке, и ты не сможешь кричать, и умрешь в одиночестве, сгниешь и окаменеешь. Ты нам не нужен, это мы тебе нужны. И посему веди себя хорошо и уважай нас.

И с тех пор увечный стал относиться к ним с уважением. Однако каждый вечер перед сном Рарау привязывала один край цепи к руке калеки, а другой − к ножке его кровати. И после этого, успокоившись, засыпала рядом со своей матерью. А наутро она освобождала его. Увечный пытался сопротивляться, но другого выхода у него не было: она сказала, что попросит их депутата прислать полицию и выселить его. Увечный не хотел вмешательства полиции, потому что он представлялся героем албанской эпопеи и просил милостыню без государственного разрешения. Ноги ему оторвало динамитом, который он варил для браконьерской рыбалки. Поэтому он не стал уж очень пререкаться с Рарау. В конце концов, жилось ему хорошо: у него было две рабыни, и он снова начал откладывать тайную заначку, все шло как по маслу.

Ни одну из женщин он больше руками не трогал. Их сожительство и совместное дело было ему выгодно.

Но больше всего на него произвело впечатление, сколько сил было у немой на подъемах в гору. Она обвязывала веревкой грудь, шла впереди и тащила, как здоровая кобыла на молотьбе. Вечером дочь растирала ей плечи и мазала жиром волдыри от веревки на груди и руках. А однажды в какой-то лавке, куда они зашли с подносом просить помочь кто чем может герою инвалиду, немая украла паклю и вечером взяла какое-то тряпье, набила этой самой паклей и смастерила что-то наподобие вьючного седла, которое она надевала под юбку на голое тело и теперь без проблем тащила коляску с инвалидом. А дочь все восхищалась: браво, мама, только посмотрите, какая у меня умная мама! – кричала она.

До того как они приехали в поселок, там было кладбище. И Рарау забралась туда и стащила пару-тройку деревянных крестов, погрузила их в коляску рядом с инвалидом: так у них появился розжиг, и они развели небольшой мангал. Конечно, помещение наполнилось дымом, но хотя бы влажность стала чуть-чуть поменьше.

Мешок с цементом и мясницкий нож Рарау спрятала, чтобы они не попались калеке на пути. Летом, после того как она приводила его в порядок, клала на покрывало и приносила еду, Рарау отправлялась на свои первые уроки театрального искусства. Мать она тоже брала с собой, оставляла ее у их соотечественницы с кружевом, а сама спускалась в поселок. Там был открытый кинотеатр. Рарау забиралась на забор или на стоящее позади дерево и оттуда следила за происходящим на экране: какие приемчики исполняют звезды. И вот так она обучилась театральному искусству. Греческие картины ей были больше по душе. Затем она шла забирать мать, и они возвращались домой. Ее матери нравились эти посещения, потому что их соотечественница была не очень разговорчива: она все вязала, да и только. А немая в это время помогала ей по дому, подметала, потом слушала рассказы хозяйки о ее доме в провинции и о соседях. Ей удалось провести электричество, и у нее был свет, так что время проходило очень приятно. По возвращении домой Рарау как-то сказала матери: мама, вы видели? Тетушка Фани не повесила ни одной фотографии Афродиты. И мужа тоже.

Доход у них был хороший, особенно на передвижных рынках. Людей было очень много, и все куда-то спешили – в основном домохозяйки. Рарау специально ставила коляску прямо у них на пути, и что оставалось делать домохозяйкам, которые были еще и истинными христианками, боящимися грядущего Суда? Разве могли они пройти мимо половины человека и немой женщины и не подать что-нибудь: деньги или какой-нибудь фрукт из своей корзинки.

Позднее, когда Рубини вышла на театральные подмостки уже под псевдонимом Рарау, она побывала с бродячими труппами почти во всех греческих городах. Работу она находила быстро, потому что была готова работать на полставки: помимо обязанностей статистки, она выполняла различные поручения и капризы руководителя труппы, и потому ей отдавали предпочтение перед другими. Актеры считали ее маленькой хулиганкой. Позднее, когда они купили собственную двушку, Рарау говорила матери, что этот период попрошайничества с инвалидом дал ей большой опыт в общении со зрителем. Кроме того, она научилась сдерживать обиду и избавилась от чувства стыда: стыд – для провинциалов, говорила она матери. Но она помнила о своих обязанностях, не забывала какую-то мадам Саломею в Гревене и всегда посылала ей приветы. Мама, говорила она, это Саломея открыла во мне эту тягу. Саломея «показала мне жизнь», и ей я обязана жизнью театральной. Но попрошайничество дало мне понять, что значит «познать жизнь», говорила она. Эти высказывания я помню со школы.

Легкость, с которой она держалась на сцене, всегда нравилась коллегам и руководителям трупп, несмотря на тот факт, что в конце, когда у нее сдали нервы, ее перестали брать на работу, хлопот с ней не оберешься, уж не говоря о том, что два раза у нее случался припадок прямо во время представлений, да еще и во время турне: куда бежать за врачом в деревне посреди ночи владельцу труппы? – к тому же он не хотел и не был обязан оплачивать ей еще и врача, так что Рарау наливали две-три рюмки коньяка в надежде, что ей полегчает, и продолжали турне. Но в следующий театральный сезон работать ее не позвали. Тогда у Рарау, конечно, уже была пенсия отца и собственная двушка, радио, граммофон, пластинки и в глубине души она гордилась своей болезнью: это был аристократический недуг, нервы, не какая-нибудь там опухоль или гинекология, что может случиться с каждой. Ее недуг еще больше делал из нее истинную жительницу столицы.

Она стала делать большие успехи в своих упражнениях, когда увечный приобрел маленькое радио. Оно работало без электричества и помещалось на ладони: ставишь одну батарейку, и оно играет. Тогда Рарау уже исполняла номера с музыкой, так они получали больше дохода от попрошайничества, да и самой ей это очень нравилось.

Сложнее всего было летом. Увечный был тяжелым, на постоянных харчах он очень поправился, и толкать его коляску по жаре было настоящим унижением: две женщины все становились мокрыми от пота, а потом с улыбкой на лице должны были просить милостыню, вот так, промокшими до нитки. Особенно Рарау, которая исполняла номер еще до того, как выставить блюдечко для пожертвований. И ко всему прочему, клиентов было очень мало.

Лето было настоящей пыткой для Рарау, потому что днем на базаре она стала часто падать в обмороки, а увечный хлестал ее вицей, чтобы пришла в себя. Ее мать тоже два раза лишалась чувств.

Одним июльским днем, в два часа по полудню, калека уснул прямо на солнце с протянутой рукой. Рарау подперла ему спину двумя досками и отвела мать в тень немного отдышаться. Рынок был пуст, точно пустыня.

– Немного отдохну, а потом пойду найду мороженщика, – сказала она матери. Прислонилась к стене и прямо так и уснула. Прежде чем ее глаза закрылись, она взглянула на увечного: откормленный, весь взмокший от палящего солнца, он спал с протянутой рукой, ожидавшей пожертвований; и она вдруг возненавидела его и пожелала смерти. Но в этот момент ее сморило, и она тут же увидела сон. Ей приснилось, что калека умер.

Они были на его похоронах. Был вечер, лился мягкий свет и жара спала. Они стояли на какой-то возвышенности или холмике, он весь порос зеленью, а вокруг цвели ухоженные цветы. Небо − голубое-голубое. Рарау наблюдала за похоронами так, будто стояла перед переводной картинкой, с небом вместо фона. Увечный лежал на голой деревянной кровати. Во всех четырех углах стояли свечи, они горели, но из-за солнца их свет едва можно было различить. Руки увечного, как и подобает, были сложены крестом, он был одет в брачный венец и пиджак. И он был весь целый – у него были ноги, а на них лакированные туфли. Погребальная песнь. Рядом с его головой стоял цыган, которого они каждый день встречали на шоссе. А с ним его медведица. Медведица стояла на задних лапах и держала кадило с колокольчиками. Курился фимиам.

А за медведицей стояла мать Рубини. Сама же Рубини не участвовала в происходящем, была где-то вне сна.

Песнопение закончилось. Цыган перекрестил тело и произнес: покойся с миром, он готов. Скажите последнее прости. И Рарау стала думать, что написать на его кресте, и вдруг ее осенило: они не знают имени калеки. Он никогда не говорил, да и сами они никогда не спрашивали. И пока она думала об этом, ее мать выступила вперед. Подождите немного, сказала она. Ее мать говорит. Но ведь это сон, так что Рарау не показалось чем-то удивительным, что ее мать разговаривала. А мать все шла, направляясь к подножию кровати. Мать стянула с увечного ботинки, нижняя часть его тела отвалилась и упала на пол: ноги были деревянными.

– Он так о них мечтал, – объяснила мать медведице. – Я взяла ноги напрокат. За две тысячи.

И забросила ноги на плечо.

А солнце все разливалось и плавило все кругом, Рарау проснулась от криков увечного. Он проснулся и матерился. Спрашивал, почему это так воняет ладаном и кто это распевает псалмы. Тогда Рарау снова стало невыносимо жарко, и она начала кричать и трубить во всю глотку: «Подходите, покупайте! Подходите, покупайте! Все по две тысячи» (позднее эти три нуля отменили, и одна тысяча стала драхмой). Увечный испугался, мать потащила Рарау прочь с рынка, но было рано, и магазины еще не успели открыться после обеда. И где-то в самой глубине улицы им преградил путь пожар, прямо посреди дороги полыхало пламя. Рарау стала думать, как им его обойти, пройти насквозь невозможно, но они все-таки решили, что пора уходить, потому что их всех троих замучила жажда, а бутылка была пуста; мать вдруг резко обернулась, ее глаза закатились, и она упала в обморок. Рарау начала обмахивать ее и хлестать по щекам. Тогда увечный подкатил коляску к ним поближе, потянул Рарау за юбку, достал какой-то флакончик и протянул ей: держи, сказал он. Рарау посмотрела сначала на флакон, потом на него: что это, спросила она.

– Лекарство, – ответил он. – Возьми, я стащил его позавчера, когда мы заходили в аптеку, взял с прилавка. Дай ей.

– Что за лекарство? – спросила Рарау.

– А я почем знаю, лекарство и все тут, дай ей, должно помочь.

Рарау потрясла пузырек – что-то жидкое, подумала она, и правда дам ей вместо воды. Она откупорила пузырек, попробовала открыть матери рот, но тщетно: зубы были крепко сжаты. Тогда она приложила горлышко к уголку рта, мать поперхнулась и, к счастью, пришла в себя. Она встала на ноги. Рарау тоже попробовала лекарство.

– Дай и мне, – сказал увечный.

Она протянула ему пузырек, тот попробовал и сказал: кисло. Ну пойдемте найдем какое-нибудь открытое кафе и немного освежимся.

Они пошли в гору. К счастью, пожар утих. Рарау вышла вперед, закинула веревку на плечо, другой рукой держала под руку мать, они шли очень бойко: ах, если бы мне такую сцену сыграть в кино, подумала она, я бы им показала, что они имеют дело с настоящей артисткой. Теперь она говорила «кино», а не «кинематограф».

Они все шли, а жара все не спадала, мать уже совсем пришла в себя, но Рарау продолжала крепко держать ее за руку, они миновали подъем. Все было закрыто, кафе на углу тоже, увечный начал проклинать жару: пойдемте дальше, сказал он, в первом открытом окне попросим немного воды.

Все дома были одноэтажными и с двумя ступенями, перед ними росли небольшие тутовые деревья, все ставни были наглухо закрыты. В одном доме на углу окна были открыты нараспашку: там внутри кто-то есть, туда-то мы и постучимся, сказал увечный. Они осторожно двинулись вперед, чтобы коляска не трещала, высоко на крыше дома стояли две кариатиды, окно было открыто, и кто-то из него неподвижно смотрел на них.

Рарау уже была готова мягко сказать «добрый человек», на окно упала глубокая тень, человек внутри не двигался и тайком поглядывал на них. Если только он не устроил им засаду. Рарау оставила коляску, подошла к окну с пустой бутылкой, сказала «здравствуйте» и уже была готова попросить воды. Подняла глаза, чтобы это произнести… их наблюдатель оказался красивой статуей – на подоконнике стояла мужская голова. Рарау вернулась к коляске, и они пошли дальше. Увечный достал из коляски камень и швырнул в окно.

– Зачем ты бросаешь камни в чужой дом, а, увечный? – воскликнула Рарау.

Теперь дорога немного уходила вниз. И матери стало лучше.

Рарау отвязала веревку, обошла коляску сзади и взялась за ручки.

– Я тебе уже говорил, страшила, не называй меня увечным, – сказал он и схватил другой камень из коляски и бросил в спину ее матери. Рарау увидела это, остановилась, сунула клинья в колеса и начала молча хлестать инвалида веревкой. Тот попытался защититься, но Рарау продолжала его бить и беззвучно плакать от ярости. Инвалид начал кричать: полиция, на помощь! Тогда Рарау вытащила клинья, и коляска покатилась вниз, набрала скорость и, ударившись о стену, остановилась. Теперь инвалид молчал. Рарау подошла к нему.

– Понравилось? Хочешь еще разок? – прошипела она.

Но тот молчал, ее мать ждала чуть поодаль, Рарау снова взяла коляску, и они продолжили свой путь – теперь на рыбный рынок. Ее мать не смотрела. Когда происходила какая-нибудь ссора, она всегда смотрела куда-то вдаль, как будто видела при этом поле с птицами и цветами.

– Там ниже стоянка овощного рынка, – сказал им увечный, – какое-нибудь кафе да должно быть открыто.

На углу им дал попить воды один цыган. У него была медведица; изнывая от жары, она сидела без цепи под шелковицей. Цыган не боялся, что она сбежит: куда ей пойти?

Перед медведицей стояла проститутка, несовершеннолетняя, совсем жалкая и убогая: на работе полный штиль, несчастно сказала она немой, при такой жаре союзники и те пропали. Несмотря на все это, она была добродушна и весела. Она стояла перед медведицей и нежничала с ней, все пыталась привести ее в чувства, поднять и заставить станцевать для нее, но, в конце концов, девчонка сама бросилась в одинокий пляс перед сидящей медведицей: та выглядела очень несчастно и сидела, широко раскинув лапы, словно мочилась.

Рарау сказала ей: мы вам благодарны. Увечный подгонял ее идти дальше: до чего мы дошли, сокрушался он, мне уже шлюхи подают милостыню!

А солнце грохотало свыше, время уже близилось к четырем, но солнце вместо того, чтобы понемногу начать утихать, все больше набирало фору. Идем вниз на рыбный рынок, сказал увечный, ну, давайте шевелитесь, никакого от вас толку, напрасно я вас кормлю. Он постоянно кричал на них, после того как Рарау пригрозила ему цементом, но они не обращали на него внимания, пусть вымещает свою злобу, говорила она матери, мужчина − поругается да успокоится. И он ругался, кричал: я кормлю вас на свой заработок, слепни несчастные.

Он называл их слепнями, но все-таки боялся: вечером перед сном, когда его приковывали на цепь, он никогда не сопротивлялся. Лишь один раз он сказал Рарау: эй, ты, может, ты и меня отвезешь к своему депутату, авось он мне тоже сделает пенсию как инвалиду войны. Но у увечного не было нужных документов, равно как и средств купить фальшивое военное удостоверение. Да и вообще, кто бы ему поверил, мужчине сорока пяти лет, что он участвовал в оккупации Албании. Паспорт он тоже не сделал, скрывался от полиции из-за махинаций с контрабандным динамитом.

Рарау никогда даже в голову не приходило пойти к Маноларосу и попросить за инвалида, во-первых, потому что тогда бы он понял, что она занимается попрошайничеством, но в основном, конечно, потому что судьба увечного ничуть ее не заботила. Она его ненавидела – главным образом за то, что он разговаривал с мамой на ты и обращался к ней «немая». Но Рарау не показывала ему свою ненависть: черт с ним, пусть себе болтает, пока нас не минует буря, думала она.

И она послушно потащила коляску в сторону рыбного рынка. Медведица спала, а потом и несовершеннолетняя проститутка устала и легла с ней рядом.

В это время они всегда ходили на рыбный рынок, потому что у многих продавцов не было холодильников и рыбу они хранили в ящиках со льдом. Когда начинал опускаться вечер и лед таял, на рынок стекались бедняки и покупали уже полурастаявшую рыбу за полцены. Когда не удавалось распродать весь товар, остатки отдавали в этакие импровизированные открытые таверны, и там рыбу жарили прямо на месте. А иногда случалось, что оставалось немного протухшей рыбы и увечный был первым в очереди среди всех других попрошаек, у которых были ноги, – и вот так по вечерам они ели бесплатную рыбу: если пожарить, она совсем не пахла.

Они уже подходили к тавернам, и тут увечный сказал двум женщинам: вы только гляньте вон на того со связанной женщиной на спине.

И впрямь! Рарау так и распирало от любопытства. Но когда этот человек поравнялся с ними, они поняли, что это лишь грузчик, молодой юноша, который тащил на себе, привязав к спине, гипсовую женскую статую, должно быть, кариатиду, в человеческий рост – осталась после сноса.

– Эй, детина, заручись для нее коляской, – подшутил над ним увечный. – И вози на рынок, как мои женщины возят меня, хорошо заработаешь!

На грузчике была шерстяная матроска, он добродушно улыбнулся им, оценив шутку, и пошел дальше. Кариатида была привязана на славу, спина к спине, и ее гипсовый стан стал мокрым от сырой тельняшки парня. Рарау не спускала взгляда с кариатиды, что плыла по рынку, глядя высоко в небо: ее глаза были пустыми, словно ни до чего ей в мире не было дела; какие ее беды, подумала Рарау и снова затянула веревку, потому что опять начинался подъем в гору.

Она никогда не признавала этих слов «мои женщины», потому что это звучало так, словно они были помолвлены; по-видимому, увечный решил, что они проведут жизнь вместе, но Рарау-то знала, что это их сотрудничество − дело преходящее, она говорила это и матери всякий раз перед сном: это только на время, мама, не обращайте внимания, временно мы здесь живем и временно работаем с увечным, наше будущее ждет нас.

Рыбного рынка Рарау старалась избегать, потому что воды в доте у них было мало и таскать ее приходилось издалека, хотя в последнее время и с относительной легкостью – они не носили в руках кувшины и бидоны, а перевозили в коляске: сначала доставали из нее инвалида, а потом бежали за водой. Но опять-таки эту полустухшую рыбину, которую им бросали торговцы, нужно было очень тщательно промывать. Так что мать потом еще много дней ничем не могла вывести с рук рыбную вонь, и Рарау мечтала о жизни, наполненной духами, когда они наконец получат пенсию, уже не говоря обо всех остальных флакончиках, счастливой обладательницей которых она будет, когда станет артисткой.

Поэтому она тащила коляску как победительница, но все же не очень охотно. К счастью, сегодня рыбы не было, и увечный ругался: чертовы рыбаки, обманщики несчастные, продаете людям тухлую рыбу, кричал он, а мне даже хребта не бросите, разве вы не видите, что у меня больная жена, вопил он и показывал на мать, а Рарау потащила коляску быстрее, чтобы никто не подумал, что такая почтенная дама, как ее мама, была замужем за калекой. Тогда к ним подошел один мальчонка и положил в коляску увечного два маленьких мешочка и, смутившись, быстро убежал.

Рарау остановилась, потому что увечный у нее за спиной смеялся и хихикал. Рарау обернулась и посмотрела на него, он открыл один мешочек.

– Конфетти! Там внутри конфетти! Нам подали милостыню в виде конфетти! – увечный рассмеялся во весь рот и подбросил в воздух горсть разноцветных бумажек.

– Не разбрасывай конфетти без дела, – сказала ему Рарау.

– Да успокойся ты, до карнавала еще долго, – однако он боялся ее и, правда, перестал бросать конфетти. Несколько фантиков прилипли ему на лоб. Ее мать подошла и стряхнула их платком.

– А жена-то у меня хозяйственная! – крикнул он людям, хотя вокруг не было ни души, но, едва только посмотрев на Рарау, он враз прекратил свои смешки.

– Чего ты на меня так смотришь, – спросил он ее, – давай-ка поднажми и тащи нас домой, хоть еще и рано, не видишь, что ли, что с мамой у тебя что-то неладно? Остаток сегодняшнего заработка я вам дарю, – сказал он и указал на мать Рарау. – Для нее. Что-то с ней не так − должно быть, жара доконала.

Рарау посмотрела на мать. На нее снова что-то нашло, но в обморок она не падала. Понемногу ее отпустило, и она пошла дальше.

– Маму тоже посадим в коляску, – сказала Рарау увечному. Она его не спрашивала, а ставила перед фактом. Но тот как с цепи сорвался.

– Совсем сдурела?! Мы не поместимся, коляска не выдержит, развалить мне ее хочешь?! Да и ты нас вдвоем не утащишь.

– Еще как утащу, – возразила Рарау, но мама уже бежала впереди коляски, она не хотела садиться.

– Срежем дорогу, – решил увечный. И показал ей, как пройти коротким путем. – Только подъем там будет круче – справишься, дохлячка?

– Не беспокойся, справлюсь!

Они пошли коротким путем к своему доту. Рарау, обвязавшись веревкой, тащила коляску и разговаривала с мамой, чтобы подбодрить ее. А ее мать шла вперед и сначала пожелтела, а потом вся побелела, как простыня. Она то и дело пила воду из бутылки: они сделали остановку в кофейне, взяли газировку и наполнили свою бутыль. Газировку Рарау взяла для мамы, но та не хотела, так что ее по чуть-чуть на подъеме в гору попивал увечный. Теперь кругом и на пушечный выстрел не было ни одного дома, красная земля, только открытая широкая улица, конца и края ей нет, сказал калека, спустя пару лет здесь на каждом шагу вырастут многоэтажки, скажи своему депутату, пусть купит здесь участок.

Впереди их ждал подъем.

Сейчас они проходили мимо цементного завода. Повсюду были огороженные участки краснозема, рядом с цементным заводом был сад с красной глиной, полный белоснежных статуй: в будущем они украсят загородные дома новоиспеченных богачей, сказал им увечный. Там были статуи, ванны, фонтаны, сад с различными мраморными вещицами. Сад был маленький или это мраморных украшений было так много, настоящая толчея, подумала Рарау, когда они проходили мимо. Теперь она уже научилась использовать афинские выражения, провинциальные высказывания загубили бы ее театральную карьеру; статуи вдруг стали еще белее: Афродиты, нимфы с дельфинами, Иисусы с агнцами, несколько резных крестов, украшенных виноградными лозами. Иисусы − для детских кладбищ, подумала Рарау. Они шли мимо, мать отставала и разглядывала узоры на статуях: надо запомнить и снова привести ее на эту улицу, решила про себя Рарау. Теперь их ждал подъем. Вся местность была один большой подъем да одинокое маленькое деревце, не декоративное, у него не было хозяина, и никто его не поливал.

Ее мать поднималась в гору, нагнувшись вперед, словно шла против ветра. Подъем был очень крутой, но они уже были совсем близко к своему доту, видишь, я был прав, разве не короче путь через эту улицу, спросил Рарау увечный. Задницу надорвешь, но придем быстрее, и твоя мать ляжет отдыхать. Не забудь дать ей остатки лекарства. Или там больше ничего не осталось?

Рарау не отвечала, чтобы не тратить силы. Она очень долго сдерживалась, но сейчас ее тяжелое дыхание было отчетливо слышно, мать обернулась и посмотрела на нее, но Рарау не могла сдерживать хрип, он вырывался непроизвольно, дышишь как ослица в брачный период, сказал ей калека. Он сказал это для поддержки, чтобы развеселить ее, он хотел помочь. Рарау поняла это и хотела его поблагодарить. Словно они были напарниками. Но вместо того, чтобы сказать спасибо, она лишь сильнее потянула коляску. Ее дыхание было похоже на ослиный рев, она услышала его, подметила то же самое и вошла в раж. Ах, если бы сейчас мой зритель увидел, как я задыхаюсь как страстная ослица, подумала она. Но к счастью, опомнилась она, сейчас я не перед публикой. А ее напарничек-инвалид говорит, ну давай, уже, наверное, половина седьмого, мы уже близко. Forza, Рарау. Рарау, необузданный зверь.

Рарау хотела вознаградить его, но больше идти она не могла, что-то случилось с коленями, они словно стали ватными. Она остановилась, но не упала, позвала мать поставить клинья, чтобы коляска не укатилась назад.

– Только одну секундочку, – попросила она.

– Все, что хочешь, мой помощничек, – сказал ей калека, – остановись, переведи дыхание. Он был горд ею.

– Я остановилась не чтобы отдохнуть, – оправдалась Рарау. Она не злилась, но словно боялась, что потеряет награду, сегодня ее ждет приз, венец славы, точно она еще не знает, что именно это за приз, но сегодня − она артистка. Она перелезла через канаву и ножом отрезала от шелковицы ветку, вернулась и вручила ее калеке и снова обвязалась веревкой.

– Вот, держи ветку, – говорит она ему.

– На кой?

– Держи, пусть и от тебя будет толк, – ответила она. И потащила с новой силой. Но это давалось ей с трудом, у нее отказывали колени.

– Forza, Рарау, Бумбулина ты чахоточная, – воодушевлял ее увечный. Он хотел помочь. – Ну, пошла! Только повернем, там уже и наш дот покажется.

Но Рарау уже как будто была готова упасть в обморок. Она поняла это, обернулась и говорит ему:

– Когда я не смогу больше тащить, помоги мне. Если увидишь, что я останавливаюсь, ударь меня. Вицей. (Она сказала это по-провинциальному, забыла назвать ее веткой.) Бей, чуть поймешь, что падаю.

И снова потащила с энтузиазмом. А увечный с энтузиазмом рассек веткой воздух, а затем закричал: но, но! Колени Рарау отказывали, увечный ударил ее веткой по спине, Рарау снова потащила коляску и кричала ему: бей, бей! Бей сильнее!

Калека хлестал ее, Рарау забыла следить за мамой, калека бил ее, и Рарау проворнее поднималась в гору и думала: ах, вот сейчас бы меня увидел мой зритель! – и вся торжественно сияла. Калека кричал, теперь он бил ее реже и начал осыпать конфетти из мешочка, Рарау очень хотела поклониться и сказать, благодарю вас, конфетти путались в ее волосах, мама подошла, чтобы достать их, но Рарау оттолкнула ее: она артистка, теперь она, уже не останавливаясь, шла в гору, а калека позади пел для нее, воспевал ее, воодушевлял ударами ветки и осыпал конфетти.

Как только они зашли в дот, Рарау сказала: а сейчас мы входим в райские сады. Она уложила мать, даже не задумываясь, истратила всю воду, увечному тоже налила две чашки. Он не хотел заходить внутрь: оставь меня тут ненадолго, сказал он Рарау, развеяться, тоже немного полюбуюсь столицей. Рарау оставила его на улице, как он и хотел, даже не подставив под спину подпорки, только сказала: смотри, не упади, – и ушла за тетушкой Фани. Она взяла с собой кувшин, чтобы заодно набрать по пути воды.

Увечный нацепил свои очки – он нашел солнечные очки и надевал их, когда ему хотелось праздничного настроения. Он смотрел вдаль на столицу и отдыхал. Он не понимал, что видел сон, думал, что бодрствует и что все происходит взаправду.

Ему снилось, что он сидит в своей коляске на улице рядом с их убежищем, и солнце все не садилось, оно встало прямо перед ним и дразнило его. Он был в своем пиджаке и презренно смотрел на всех жителей столицы, подававших ему милостыню: я стою больше, чем они все, сказал он, почесывая шею, – что-то его укусило, что-то кусало его в шею, что-то, напоминающее зуд, скользило ему за воротник. Он закрыл глаза, чтобы почесаться с еще большим удовольствием, и снова поднял руку к затылку. Но в этот момент он нащупал что-то плотное. Он открыл глаза, отнял руку, смотрит − из-под шиворота сползает угорь. Угорь зелено-серого цвета, блестящий и скользкий, и, спускаясь вниз, он становился все больше. Угорь дополз до его живота. Увечный протянул руку, чтобы схватить угря, который уже почти что целиком вышел наружу из-под рубашки, но тот начал забираться под пуговицы штанов. Внизу коляски калека увидел еще двух угрей, ползущих к его заду. Он хотел позвать на помощь, повернулся к двери дота, но из-под него начал подниматься огромный выцветший корабль: он шел прямо в его сторону, извиваясь, как угорь, а калека недоумевал, как целый трансатлантический корабль смог поместиться в доте; трансатлантик продвигался, как захватчик, и увечному не оставалось ничего другого, кроме как проснуться. И он проснулся.

Такой здоровенный мужик и испугался, подумал он и позвал немую. Он громко спросил, как у нее дела, лучше ли ей, и сказал, чтобы она вышла на улицу подышать воздухом и составить ему компанию. Асимина вышла на улицу, вынесла небольшую скамеечку и села рядом, он все быстро тараторил: вот увидишь, говорил он ей, совсем скоро эти невозделанные земли превратятся в жилые кварталы. С развитием культуры все больше людишек приезжает в Афины, через пару лет ты вспомнишь мои слова, здесь, перед нашим дотом, будет проходить главный проспект с магазинами, базаром, покупателями, а мы преудобно будем просить милостыню прямо у своей двери, нам не нужно будет снова столько часов спускаться пешком, чтобы эти остолопы подали нам какие-то крохи, − они сами придут к нашей двери, через семь-восемь лет мы будем есть золотыми ложками, как цари, послушай, что я тебе говорю, поверь, уж я-то знаю!

И он болтал с ней, пока не вернулась Рарау с кувшином и тетушкой Фани – и термометром в придачу.

Она перегрелась, сказала тетушка Фани. К счастью, температуры нет, головокружения тоже, а вот следы анорексии налицо. Но все-таки нужно показаться врачу.

Она тоже помогла занести увечного внутрь, а потом спросила Рарау: сколько лет твоей маме?

– Будет тридцать четыре, – ответила Рарау.

– Такая молодая? Тогда исключено, – сказала она самой себе. – Все-таки отведи ее к врачу. Если я тебе понадоблюсь ночью, не стесняйся, приходи и зови.

На другой день утром увечный остался дома, потому что Рарау с матерью отправились к господину Маноларосу на автобусе.

– Я привела тебе мать, доктор, – сказала ему Рарау. Она всегда называла его доктор, хотя он уже был депутатом и закрыл свою клинику. Он быстро ее обследовал: в приемной его ждала толпа избирателей, требующих льгот.

– Ничего не вижу, ты здорова как бык, Асимина, – сказал господин Маноларос. – Может быть, появляются симптомы легкой истерии.

Он дал им направления, чтобы они бесплатно пошли на прием к врачам, друзьям партии, среди них был и врач-гинеколог. Они потратили на врачей два дня, увечный ворчал, но его никто не спрашивал. Гинеколог спросил Рарау: слышит ли ее мать.

– Что за вопрос, – ответила та, – немая, но не глухая.

– Учитывая все обстоятельства, – сказал гинеколог, – беспокоиться не о чем, просто у твоей матери совсем прекратились месячные. Это необычно для такой молодой женщины, но не опасно.

– Это как раз то, о чем я и подумала, – сказала однажды вечером тетушка Фани, – но не хотела ничего говорить, не услышав сначала мнение врача.

И вот так на третий день они все втроем вышли на работу, увечный очень спешил, два дня он провел в убежище в гордом одиночестве и от скуки готов был на стену лезть, и теперь, как он говорил, ему хотелось людского общества и шума.

– Асимина, не расстраивайся, – сказала ей тетушка Фани, когда они проходили мимо ее дота по пути на главную дорогу. – Я вот старше тебя на пятнадцать лет, а месячные у меня до сих пор идут, а толку-то?

– Не переживайте, мама, – сказала ей по пути на рыбный рынок Рарау. – Вы должны радоваться, вы избавились от мучений, месяц за месяцем, − сплошная напасть. Я не понимаю, какой от этих месячных толк, тоже мне сокровище! Хорошо бы и у меня прекратились, мы с тобой с нашим пунктиком на чистоте не одобряем это бремя природы.

Она даже купила двух угрей, и вечером они зажарили их на углях, чтобы отпраздновать это событие. Увечный ругался из-за непредвиденных растрат, но Рарау сказала ему: я заплатила из нашей доли, так что ешь свою порцию и помалкивай!

В последнее время он начал ерепениться, потому что мать Рарау стали часто беспокоить головокружения (это нормально, так будет два-три месяца, предупредил ее гинеколог), и на работе от нее не было никакого толку, она постоянно была очень рассеянна. И однажды вечером он снова распустил руки. Рарау вылила на него кипяток, в котором варила маме яйцо. Тот взвыл, а потом сказал Рарау: чего ты боишься, сейчас-то почему не разрешаешь, теперь я не могу ей ребенка заделать.

С этого вечера Рарау снова начала его сковывать на ночь цепью, хотя в последнее время она отказалась от этих мер. Другой край цепи она теперь привязывала не к ножке кровати, а к своей руке. И если ночью просыпалась оттого, что цепь тряслась, Рарау начинала ее тянуть и тянула до тех пор, пока увечный не начинал скулить. И потом снова засыпала со спокойной душой.

Однажды (уже пришла весна) калека решил свернуть лавочку пораньше, потому что они уже заработали кучу денег. У них даже было несколько иностранных монет, и на следующей неделе Рарау собиралась отнести их к господину Маноларосу, чтобы узнать их стоимость. Они остановились на главной дороге, купили колбасу и вино, чтобы отпраздновать, сказал увечный. На обратном пути они увидели огромные машины, что расширяли улицы и разравнивали развалины. Глянь-ка, союзники начали возмещать ущерб, сказал увечный.

С Рарау все было хорошо, потому что и ее мать теперь чувствовала себя прекрасно. Она навсегда освободилась от своей ежемесячной болезни, прошли и головокружения, увечный смиренно принимал тот факт, что на ночь его сковывали цепью, он не сопротивлялся, потому что доходы их все шли в гору, он жил себе на радость, все толстел и ругался на Рарау, почему она не заставит своего депутата заасфальтировать дорогу к их доту. Но Рарау, конечно, никогда бы не повела себя так бестактно − они и так уже достаточно принесли ему хлопот с пенсией, над которой он бился уже два года: мы уже на пути к успеху, говорил он ей первого числа каждого месяца, когда она приходила к нему в офис. А их избирательные книжки уже были готовы. Никто не узнает, что я прибавил тебе лет, пойми, так было нужно, иначе сделать книжки тебе и брату было невозможно. Но тебе я сделал и другое удостоверение, там ты на год моложе.

Он также передал и приветы от Фаниса, ее брата, у него на острове все было очень хорошо, он был преданным и полезным работником на ферме.

Рарау с мамой приготовили колбасы, накормили калеку, поели и сами, с трудом уложили его на матрас: он выпил и снова начал лапать мать. Тогда Рарау перетащила его на матрас, не сводив в туалет, опрокинула на простыни и приковала, забрала мать, и они умчались к тетушке Фани, маленький транзистор инвалида больше не работал, шли сплошные помехи, его нужно было немного отремонтировать. А у тетушки Фани к тому же было электричество.

Ее мама мыла посуду, а Рарау разглядывала журнал тетушки Фани, купленный ради схем для вышивания. Она листала журнал, потому что со всеми этими гусеничными тракторами и техникой для расширения дорог слушать радио было невозможно.

Тогда один сосед тетушки Фани окликнул их: тетя Фани, скорее сюда, бульдозер! У нее была бумага из мэрии, и она предъявила ее главным рабочим, она жила в доте на законных основаниях, как пострадавшая от партизан.

– А вы идите к себе, – сказала она Рарау, – у вас нет бумаг из мэрии, беги спасай ваши вещи.

Рарау схватила маму за руку, и они отправились к своему доту. Но чуть только мать начинала бежать, Рарау одергивала ее. Они шли обычным шагом, и когда добрались до поворота, увидели, как два бульдозера поднимаются к их доту. Женщины остановились, Рарау крепко держала мать за руку. Сказала:

– Мы не пойдем.

Тут они увидели, как бульдозеры, сначала один, а потом и второй, приближаются к их доту. Ничего не было слышно − они были достаточно далеко. И когда первый бульдозер ударился о дот, мгновение он словно сомневался, но потом накренился назад, давая машине проехать прямо по нему. И после того как его крест-накрест переехал и второй бульдозер, на месте дота засияла равнина. Только тогда Рарау и ее мать снова двинулись к тому месту, где еще совсем недавно стоял дот.

– Я не хотела ничего спасать, ни одного клочка наших пожитков, – сказала Рарау матери. И когда они подошли, бульдозеры покатили дальше, куда-то в другое место.

– Тут кто-нибудь жил, не знаешь? – спросил Рарау один из водителей.

– Нет, не знаю. Да нет, никто тут не жил, – ответила она, а ее мать закивала головой, как бы говоря «да, да, именно так».

– В службе реконструкций было заявлено, что здесь никто не проживает, – сказал он. – Но мне будто бы на мгновение почудились голоса, ты что-нибудь слышал? – спросил он водителя другого бульдозера.

– Да разве сквозь этот рев машины услышишь что! – отмахнулся другой. – Какие голоса, ты что, в призраков веришь? Поехали давай.

И они уехали.

Рарау с матерью вернулись к тетушке Фани, и та приютила их на ночь. А через неделю пришла радостная весть: они наконец получили пенсию.

На то место, которое бульдозеры превратили в равнину, несколько вечеров кряду приходили собаки, скорее всего, бродячие, настойчиво все обнюхивали и уходили ни с чем. А когда приехал дорожный каток, собаки больше не возвращались.

Никогда я еще не жила в доме с деревянным полом. С паркетом! И как только первый раз зашла, говорю, Рубиночка, да ты высоко поднялась: и так я растрогалась, что забылась и даже не назвала себя Рарау.

А мама и глазом не повела. Мамочка, сказала я ей, вот ваш дом. В Афинах. Теперь мы будем здесь жить, мы тут хозяйки, здесь мы умрем, как аристократки и истинные дамы, и отсюда нас вынесут вперед ногами, когда придет время. Поэтому я хочу, чтобы вы чувствовали себя счастливой, мама. Счастливой знатной дамой и победительницей.

Я сменила ей имя. Мадам Мина. Моя мама, мадам Мина, говорила я в пекарне, придет забрать жареное мясо. И даже тетушку Фани заставила: моя мама − мадам Мина. И на надгробном кресте тоже написала «мадам Мина М.». Без фамилии: просто М. Чтобы прошлое ее не преследовало.

С деньгами, что мне дал господин Маноларос с продажи нашего дома в Бастионе, я первым делом купила место на кладбище и только потом двушку. Я, сказала себе, снова провинциалкой не стану, даже после смерти. Это было простое районное кладбище, но я по сей день говорю коллегам: моя мама, знаете ли, похоронена на Первом кладбище. Отчасти чтобы враги лопнули от зависти, отчасти чтобы как-то возвысить в социальном плане память о своей маме.

Могилу я купила как-то случайно. Мы тогда жили в домике тетушки Фани. Маленьком, но очень уютном, и, конечно, со всем ее провинциальным барахлом, безделушками и мебелью, которые она притащила из Бастиона. Тетушка Фани как была провинциалкой, так провинциалкой и осталась. Говорю вам, так и есть, хоть душа у нее золотая и она нас приютила, как только мы приехали в Афины. Она охотно приняла нас, и мы жили у нее около двух лет, до тех пор, пока мама не получила пенсию и не продался наш дом. Она сама настояла на том, чтобы жить вместе, для компании, мы бы доставили ей огромную радость, сказала она, несмотря на то, что прямо по соседству стоял заброшенный дом − копия ее собственного. Мы свою мебель, ковры и драгоценности распродали в Бастионе перед отъездом.

Как бы там ни было, мы в огромном долгу перед ней за ее теплоту и гостеприимство – целых два года!

Уезжая из Бастиона, я захватила только личную одежду, а мама – свадебную фотографию. Всю остальную одежду раздарила нуждающимся соседкам.

И как только господин Маноларос объявил мне о продаже дома, единственное, о чем я подумала, была моя курочка. К ней отнеслись с должным уважением? Но потом сказала себе: да какое дело моей курочке до их уважения! Сейчас она уже, наверное, у самого центра Земли, подумала я, пусть попробуют ее отыскать и осквернить ее память своими бульдозерами и экскаваторами.

Как только мы устроились, я купила мебель. Кровать взяла только одну, но двуспальную, для нас обеих, с очень толстым матрасом. Теперь тебе только женишка не хватает, чтобы его опробовать, сказал мне стегальщик, который нам этот матрас принес. Консоль я купила уже позднее, при правлении Маркезиниса[58], тогда я уже окончательно выплатила двушку. Поздравляю, поскорее тебе найти хорошего мужа и наслаждаться приданым, сказала мне уборщица.

Да, я наняла уборщицу. Она приходила только два раза в месяц. Я хотела сделать маме подарок, думала, что сделаю ей приятное, но только расстроила. Вообще я это сделала, скорее, для остальных жильцов дома. Моей маме понадобится уборщица, когда я буду в турне, сказала я мадам (тоже мне, нашлась «мадам»!), которая держала в нашем доме молочную лавку.

Теперь я уже работала в театре. Тут снова приложил свою руку господин Маноларос; он в своем репертуаре, желаю ему всего наилучшего. У него тоже дела шли в гору, он теперь занимал пост депутата столицы, мы с вами одновременно прокладываем себе дорогу к вершине, господин президент, говорила я ему. Президентом он не был, но всем политикам нравится, когда им приписывают ведущие роли. Зови его господин президент, написала я нашему Фанису. Я всегда даю ему советы, хоть он и старше меня. Хотя он и старше, у меня в голове и в душе он навсегда остался тринадцатилетним мальчиком. Поэтому мы порешили с господином Маноларосом, сразу записать двушку на мое имя. Чтобы даже и вопросов не возникло о передаче права на собственность, а со временем и о налоге на наследство, сказал он мне. И потом он дал мне записку для одного импресарио, в которой извещал, что девушка, которая ему принесет ее, из нашей партии и чтобы он взял меня на работу.

Но тот задним числом оказался отпетым негодяем, хоть и выглядел очень по-отечески. Старик старше сорока пяти. Он позвал меня к себе домой. Я пришла, он впустил меня, приласкал, дал пятьдесят драхм, а потом сделал со мной то, о чем я не могу рассказывать.

– Деточка моя, – сказал он мне, провожая до входной двери, – у тебя определенные способности к ремеслу путаны.

– Что вы имеете в виду под путаной? – уважительно спросила я. – Я пришла, чтобы стать актрисой – о чем вы?

– Путана, – сказал он, – дорогая моя, означает как раз то, что ты только что сделала, там, в комнате.

– Но я не хочу становиться путаной.

– Но ты уже ею стала. Желаю тебе больших успехов в работе. – И указал на пятидесятидрахмовую купюру у меня в руках.

К счастью, господин Маноларос знал много людей из театральной сферы и отправил меня к другому. Тот меня тотчас нанял. Ты мне подходишь, сказал он. Тот тоже был старик. Ну как старик, не знаю, было ли и тому тогда уже больше сорока пяти, но я их тогда всех считала стариками. Он был очень похотливый. А разве мне хоть раз в жизни встречался не похотливый мужчина? Кажется, это мое проклятие. Я спросила его, есть ли у меня талант к сцене. На что он ответил: приходи завтра в мой офис за час до проб. Подмойся и надень чистое белье. И потом я тебе скажу, есть ли у тебя театральный талант.

На другой день я пошла навеселе. Поцеловала мать и ушла. Чистая, готовая.

– Главный талант хорошей артистки, – сказал мне в своей гримерной мой наниматель, – всегда приходить, предварительно подмывшись, особенно когда руководитель театра зовет ее к себе в гримерку. Она всегда должна быть чистой во время работы и чтобы в рабочие дни никогда не было месячных. Это десять заповедей хорошей артистки. Только тогда ее ждет продвижение.

И я продвинулась. Я всегда была очень исполнительной и покорно слушалась своего импресарио. А тот мне говорил: черт подери, Рарау, не головой ты думаешь, а п..дой!

И это потом разлетелось по всем труппам. Но я все равно всегда находила работу, мне помогали и билетики от господина Манолароса; к счастью, большинство руководителей театров были монархистами, так что без роли я не сидела. Несмотря ни на что, я разъезжала по турне, так я выучила географию Греции, спроси меня любой город, и я тебе скажу, в каком округе он находится.

Правда, конечно, в том, что заслуженной артисткой меня не считают, и известной я еще не стала даже сейчас, хотя до выхода на пенсию мне уже рукой подать. Больших ролей у меня еще не было, обычно мне доставались роли немых или покойников. Понимаешь, в школу я не ходила, я самоучка, всему научилась сама. Иногда мне доставались и реплики, помню в одной пьесе я говорила «вот так так, мадам Филарху!». И это «вот так так» я говорила дважды, чтобы сделать свою роль побольше. Но руководители театров всегда выбирали меня. Я всегда была чистой, в свежем нижнем белье и всегда с презервативом в сумке – купленным на свои деньги, − а еще просила меньше гонорара и рассказывала, как их за глаза поносят другие коллеги, потому что я вообще от рождения чувствую признательность своим покровителям и не стыжусь выказывать ее. И вот так мадам Мина, моя мама, никогда ни в чем не нуждалась: я купила ей и радиоприемник, и холодильник, и даже телефон, хотя толку от него как от козла молока, потому что она так и осталась немой. Еще я купила телевизор, совсем недавно, за год до ее смерти, но и этим благом цивилизации она успела насладиться; она ушла, вдоволь насытившись жизнью, я относилась к ней как к царице, но а как же иначе! Думаешь, я отступила бы, потому что коллеги меня материли, называли сводницей и все в таком духе? Я их презирала. И когда перегибали палку с издевательствами или доходили до побоев и пощечин, я тут же шла к моему депутату, господину Маноларосу. У него все хорошо, здоров как бык, в какой-то момент он даже стал заместителем министра. Но и у него, конечно же, была трагедия с сыном. Тот был коммунистом и, ко всему прочему, якшался со всякими странными художниками, об этом даже писали в газетах. Мадам Маноларос была женщиной очень сердечной, но такого позволить не могла. Как только они с мужем об этом узнали, выгнали ребенка из дома, и это было ее собственное желание, ведь хозяйкой была она. В саду она приказала поставить своему ребенку могильную плиту − с тех пор сын для них умер. Дом у них был с садом и располагался в аристократическом квартале. В последнее время господин Маноларос все пытается примирить жену с сыном: нам уже за семьдесят семь, сказал он ей, кто нам свечку зажжет? И похоже, ему это удается, я так заключила, потому что сейчас, когда прихожу к ним выказать свое почтение, вижу, что памятник в саду совсем заброшен и покрыт слоем голубиного помета; раньше же он всегда был чистым, ухоженным, повсюду стояли свечи, а сейчас там внутри живут кошки; кажется, в конце концов, ее сердце снова наполняется материнской любовью.

Несмотря на эту личную трагедию, господин Маноларос всегда меня поддерживал. Однажды я сказала ему: господин Маноларос, вы всегда были мне как мать.

И в начале моей карьеры он отправил меня ко многим импресарио из нашего политического крыла. И тогда, как начинающая артистка, с его билетиком я даже ходила к преподавателю актерского мастерства бесплатно. Два месяца он давал мне всевозможные уроки, тот еще пылкий развратник! Сегодня мы будем спать вместе, говорил он мне каждый день. Вопрос, правда, был в том, позволял ли он мне поспать за всю ночь хотя бы полчаса. И все два месяца он долбил меня работой, в прямом смысле этого слова, потому что в постели у него были своеобразные предпочтения. Ну и на здоровье − он все-таки очень многому меня научил. И пусть другие говорят, что вместо мозгов у меня п..да. Все руководители театров предпочитали меня, потому что я была чистой, доступной и всегда в хорошем настроении. И где-то глубоко в душе я считала это даже почетным, потому что красоткой я не была: Рарау, говорила я себе, ты далеко не Вивиан Романс[59], и тот, кто отдает тебе предпочтение, делает тебе честь. Я была разве что миленькой, а главное, молоденькой, лакомой конфеткой для этих стариканов. Ты скажешь, хватит уже, чего заладила, старики да старики, мужчинам всего-то сорок пять, на себя посмотри, тебе уже за шестьдесят перевалило. Ну и что с того? Хорошо, что перевалило.

В конечном счете столько лет все считали меня страстной любовницей, так говорил весь театр, постель Рарау – настоящее поле боя. Сказки: я всех обманула, на то я и артистка − я и в постели играла роль. Я не получала никакого удовольствия, делала вид, что мне нравится, так, из вежливости и ради своих интересов. Я на сцене хотела пожинать лавры. И много раз, когда мужчина пыхтел надо мной, я про себя читала роль, то есть роль главной героини, так, чтобы провести время в лучах славы.

Когда мне минуло тридцать, я сказала себе: Рубини, да ты сумасшедшая. Раз уж этого все равно никак не миновать, то почему бы тебе хотя бы не получать удовольствие? Особенно когда ты тратишь собственные деньги на презервативы?

И вот так, изучив силу трения, я смогла даже наслаждаться этим действом. На меня был слишком большой спрос. Хотя я и не была суперкрасоткой, какой-нибудь наниматель нет-нет да звал меня к себе в офис. Конечно, не Тайрон Пауэр[60], но какой-никакой, а все-таки мужчина. И в многочисленных турне я убедилась, что и у провинциалов есть пунктик на актрис, будь то хоть Империо Архентина, хоть Рарау. А в позапрошлом, кажется, году я встречалась с одним типом, который освобождался только после одиннадцати вечера. Он был очень хороший, ничего не скажешь, но я, если у меня не назначено представление, уже в половину одиннадцатого накладываю ночной крем и ложусь спать (так было еще, когда мама была жива!). А у этого доброго человека была самая настоящая мания − он постоянно меня целовал, пока занимался всем остальным: целовал все лицо, как настоящая пиявка, и съедал мне весь крем! И вот однажды вечером, пока он меня целовал, я сказала про себя: Пресвятая Богородица, вот и пропали три драхмы, каждый поцелуй мне обходится в три драхмы за крем!

И как только я поймала себя на этой мысли, так и остолбенела. Рубиночка, говорю я себе, думать о трех драхмах во время проявления страсти! − кажется, тебе пора на пенсию в сексуальном плане. И я его выгнала. А ему объяснила, − по времени не совпадаем.

И завязала с сексом − лучше крем и нежная кожа, сказала я. И вот так я получила документ об окончании срока сексуальной службы. Тридцать восемь лет выслуги − хватит, сказала я. И начала называть свои трусы «мои пенсионеры». А тут еще и этот мелкий полицейский (сколько дней назад это было?) в комиссариате –

Больная: Мескари Рубини (Рарау), актриса на пенсии, зарегистрирована в Ассоциации статисток.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПСИХИАТРА

По запросу отделения полиции Афин № 5, после посещения больной имею сообщить следующее:

Я неоднократно предоставлял свои услуги вышеупомянутой. Больная зарегистрирована в Службе здравоохранения статистов театра. Речь идет о человеке абсолютно не опасном. Она приветлива, наделена природной общительностью и все время выдумывает безобидные, бесполезные и бессмысленные фантастические истории. Страдает своего рода синдромом «священной мании к исповеди». Во время этих исповедей фальсифицирует правду: имена, фамилии и топонимы, желая «скрыть» людей, о которых ведет повествование. Или, если точнее, прежде всего, защитить их от «позора», которому их подвергнет общение с таким человеком, как она. Самое главное, она скрывает город, где прошли ее отроческие годы, всегда упоминает его под выдуманным названием. К тому же постоянно использует свою «сценическую» фамилию и впадает в истерику, если ее по случайности называют настоящим именем.

Я полагаю, она была задержана и поступила в отдел по недоразумению и из-за чрезмерного усердия вашего полицейского. В соответствии с этим заявлением вышеупомянутая была остановлена, так как «мешала осуществлению движения на центральной дороге». Она упорно не хотела уходить с проезжей части, и, очевидно, был риск, что ее собьют, но она не вела себя непристойно, просто звала на помощь человека по имени «Рубини». И как вы понимаете, она звала саму себя.

Я бы настойчиво рекомендовал полиции в будущем не беспокоиться о возможных повторениях похожих случаев со стороны вышеупомянутой. Она совершенно не опасна, у нее самые добрые намерения и прекрасная душа.

Также я хотел бы отметить, что гинекологическое обследование, назначенное Полицией нравов, а также исходя из личных сомнений и мной самим, показало, что вышеупомянутая Рубини Мескари (Рарау) – девственница.

Печать

Подпись

Да и вообще только одно меня волнует после потери мамы. Что я вижу какие-то картинки, точно из сериала, которые мгновенно исчезают. Или больше вообще никогда их не вижу, так что я могла бы даже допустить, что это лишь сон. Не знаю. Я вижу похороны с процессией из проституток.

Мне чудится, что я на рыбном рынке, брезжит рассвет. На том самом рынке, где торговцы продают протухший товар за полцены владельцам таверн, а то, что не берут те, − бросают попрошайкам. Я не имею ни малейшего понятия, что я делаю в таком месте, ведь сейчас шесть утра и собирается дождь. Я никогда в жизни не просыпаюсь в такой час, что я какая-нибудь рабочая или уборщица вставать в такую рань? Но как бы там ни было, стрелки часов едва перевалили за шесть, и над рыбным рынком еще не видно Акрополя: Акрополь опускается на землю после половины восьмого. На том месте, где обычно Парфенон касается земли, сегодня облака. Я думаю про себя: какой позор, Акрополь был мечтой всей моей провинциальной жизни, а я до сих пор не удосужилась подняться и посмотреть на него, а ведь мне уже шестьдесят лет. Даже за шестьдесят. Рынок мертв и неподвижен, словно застыл, как на фотографии, ни одного покупателя, он весь устлан толстым слоем рыбной чешуи, и она переливается цветом мальвы, хотя солнце и не светит, еще слишком рано для солнца. Ветер тоже еще не проснулся.

Что на меня нашло, что я вышла так рано? Хорошо хоть еще не пришли попрошайки, представь только, если меня увидит какой-нибудь поклонник или коллега и подумает, что я, Рарау, точнее, та самая знаменитая Рарау, побираюсь тухлой рыбой.

И в этот момент из-за апсиды в неоклассическом стиле появляется похоронная процессия. Четыре женщины в византийском безмолвии плывут по великолепной чешуе. Это публичные женщины, но не шлюхи, а проститутки. Гетеры. Очень уважаемые женщины. Каждая − словно трехстворчатая ширма, и эти три створки увешаны длинными ожерельями, бисером, хрустальными каплями, словно вотивными дарами. Они изысканно одеты, как треугольные церковные паникадила. Как святые на драгоценных иконах. Как святые, которые пришли на землю грешить.

Четыре досточтимые дамы несут широкую доску, они держат ее высоко над головой − это гроб, открытый, без крышки. Гроб весь покрыт стразами, блестками, серебряными нитками, жемчугом, нанизанным на цепочки. Покачиваясь, женщины ставят его на землю, прямо на дорогу. Ни голоса, ни звука. Жемчуг касается рыбьей чешуи фиолетового цвета.

Покойной совсем не видно, она вся укутана, и это почтенная проститутка. Жемчуг скрывает ее, как доспехи. Это моя мать, так решили законы сна, под жемчугом покоится лицо моей матери. А тела у нее нет. Мне никто об этом не говорил, но я точно знаю, что это моя мать, в гробу несут именно ее. Ее несут хоронить на детское кладбище, так ей подобает по тому, как она прожила жизнь. Ее похоронят вместе с детьми. Но проблема в том, что там на могилах не пишут имен, так что на будущее мне придется приносить по шоколадке и опрыскивать духами каждую из них, чтобы не оставить без подношения свою маму.

Четыре проститутки, что поднимают гроб, курят и одеты так, словно сошли с византийских икон: яркие цвета, цвета театра варьете, броские, кричащие, и они носят их важно, не принимая никаких возражений и комментариев. Их лица представлены масками. Они курят сигареты.

Но в этой сцене чего-то не хватает. Да: похороны проходили без священника. А вместо убитых горем родственников идет медведица, без всяких украшений. Медведица осыпает усопшую конфетти. С ней рядом шагает проститутка, совсем юная, начинающая. На ней тоже нет украшений. Она самозабвенно прислуживает медведице. И идет, важно выпятив вперед грудь, точно повешенная.

Вот они проходят передо мной, не здороваются и не смотрят на меня. Или не видят. И исчезают где-то в неоклассическом рыбном рынке. Я во сне держу в руках бубен, но у меня нет права последовать за ними − это тоже решено. Да я и не могу. Внезапно процессия направляется к спокойному морю, во сне море абсолютно неподвижно. А по воде, вскинув головы, за медведицей следуют угри. И не тонут.

Я почтенно опускаю глаза, как это подобает на похоронах, а под водой плывет усопшая, она чистого голубого цвета, она смотрит на меня своими бездонными голубыми глазами, в какой-то момент я думаю, что это не глаза, а лишь бездны, наполненные морем; мне с моими черными, как уголь, глазами всегда безумно нравились голубые. Голубая усопшая была плоской, как лист картона. Я поднимаю глаза, иду над морем и возвращаюсь в свою двушку. Я не понимаю, что делала в рассветный час на рыбном рынке, и как же хорошо, что ушла до прихода попрошаек. Но одна вещь все не дает мне покоя: это была медведица или обезьяна? И почему я назвала юную проститутку ее служанкой? Вот оно, мое единственное сомнение.

Не знаю.

Я никогда не сомневалась в твердости и здравости своего ума. И пусть говорили в театре, что вместо мозгов у меня п..да, для этого я всегда ходила в парикмахерскую, чтобы скрыть это под прической. Сейчас, конечно, уже и об этом забыли. Меня окликают, говорят без церемоний, привет, как дела, дупло-Рарау, вот так запросто, на ты, что показывает, что я еще до сих пор цветущая и молодая.

Это все тут, в Афинах. В турне меня больше не зовут, это для новеньких и заурядных артисток. Но все-таки от одного турне я бы не отказалась, провинциальный зритель очень внимательный. Не то что мой пекарь, тот и глазом не ведет, что я захожу к нему в лавку.

Но это не значит, что я не произвела никакого впечатления на афинскую публику. Благодаря ей я и стала знаменитой. Помню, как мне всегда завидовала толстушка Митси, очень хорошая и талантливая коллега, но куда ей до моей талии и кокетства. Зритель ее не хотел. Она до такой степени отчаялась, что во время турне даже вышла замуж за сапожника в Патрах. У них двое детей и собственный корабль. Иногда она присылает мне мешочек лукума, но я его больше не ем, диабет, фигура и все такое. Я дарю его тем, кому обязана, в основном господину Маноларосу, он до сих здравствует.

Как-то раз, когда мы ставили представление в Афинах, после финала ко мне пришла Митси и, давясь со смеху, говорит: Рарау, тебя ждет один воздыхатель, давай иди, пока тебе улыбнулась удача, давно пора!

Я делаю вид, что не замечаю ее намеков и спрашиваю, как его зовут.

– Он сказал, что будет ждать тебя снаружи, – пропела она со своей извечной иронией в голосе. – У бедняги явно добрые намерения. Старик из провинции.

Я спокойно, никуда не торопясь, смыла макияж, это у меня такой стратегический приемчик, я всегда опаздываю, когда меня ждут, я даже на похороны мамы чуть было не опоздала − перепутала с представлением. И вот смыла я макияж, выхожу на улицу − ничего. Подшутила надо мной толстушка, подумала я про себя. И тут из-за ларька выходит пожилой мужчина. Одет с иголочки, но все равно как-то по-провинциальному.

– Ты Рубини? – спрашивает он меня.

Я не поверила своим ушам. Кто он такой и откуда знает мое прошлое? Я хорошенько присмотрелась. И тут я узнала его по свадебной фотографии: это был мой отец.

– Папа, как поживаете? – сказала я ему абсолютно равнодушно. Я не видела его сорок семь лет, с того самого момента, как мы попрощались на станции, когда он уезжал в Албанию вместе с двадцатью драхмами.

Первой моей мыслью было: Боже мой, что же теперь делать? Он жив. Плакала моя пенсия.

– Я уже давно слежу за тобой, – сказал он мне. – Я узнал, что ты играешь в театре, много лет назад увидел кое-какие твои фотографии в Арте, на улице у кафе.

– Как твоя мать?

– Умерла два года назад, – тотчас соврала я. Я не знала, что ему было нужно.

Он спросил меня и о мальчиках. Он не знал, что Сотирис сбежал из дома во время оккупации. Я рассказала ему об этом и о нашем Фанисе, что тот живет очень хорошо, но где именно − промолчала.

– Я узнал о тебе в Арте, уже много лет назад, увидел твою фотографию, – снова повторил он. – Я хотел приехать найти тебя, но все откладывал и откладывал, ждал, чтобы как-то совместить с работой. И вот сейчас у меня появились кое-какие дела в Афинах, и я решил приехать и познакомиться с тобой.

Ему больше нечего было мне сказать, и он снова начал историю про мою фотографию в Арте. Потом он позвал меня поесть в небольшую таверну, я согласилась, а то еще того и гляди напросится домой, но голову мою все занимала мысль о пенсии: ах, я ее теряю, пиши пропало, говорила я про себя.

За едой мы оба немного выпили и поговорили обо всем более подробно.

– Значит, твоя мать умерла, – произнес он. А я тайком стучу под столом по дереву и ем свои жареные баклажаны, хотя потом меня от них и мучают колики. – Она никогда мне не нравилась, бедняжка, – сказал он. – Пусть покоится с миром.

Я не рассказала ему о прошлом мамы, он рассказал мне о своем. Сказал, что в Албании выдержал только два с половиной месяца. И однажды ночью подумал: что я тут делаю, за что сражаюсь? Какая родина? Что дала мне родина? Мне давали кишки на промывку, да и их-то я получал не от родины.

– И вот так, – говорит он мне, – я и решил вернуться. Во время одной атаки я упал и прикинулся мертвым, меня бросили, а я пустился в обратный путь, никто мне не препятствовал, у них там война, вот о чем беспокоиться надо, а обо мне-то что, сказал я себе. В деревне Агрия, в провинции Арта, я остановился набраться сил, одна вдова с фермой наняла меня на работу, а потом сказала: коли не женат − моим будешь. Я прикинул и говорю себе: как мне теперь вернуться домой, еще столько же идти пешком, снова заниматься рубцами, вернуться к Асимине, которая никогда мне не нравилась, бедняжка, проделать такой путь и для чего? И я сказал вдове свое «да», у нас с ней двое детей. Я сказал ей не настоящее имя, Арнокурис[61] Диомидис, из Саранды, грек из Албании. Я прожил хорошую жизнь. Да и сейчас не жалуюсь.

Как только он рассказал мне все это, у меня как камень с души упал. Я даже почти пожалела, что сказала, что мама умерла.

– Отец, – говорю я ему, – в конечном счете у нас у всех все хорошо, у всей семьи. Наш Фанис ни в чем не нуждается, ты живешь припеваючи там в деревне. И у меня все хорошо. Мне дали пенсию из-за того, что ты погиб в бою. Поэтому больше не приходи. Раз у тебя все хорошо, что ты от меня хочешь?

– Рубини, дочь моя, мне от тебя ничего не нужно, – сказал он. – Я только из любопытства.

Бедняжка, я вся дрожала от страха – как он это воспримет? Чего хочет сейчас этот чужой человек, спрашивала я себя, пока он ел и смотрел на меня, когда я говорила. Я знала другого отца: двадцатипятилетнего юношу, который уезжал в Албанию с двадцатью драхмами, юношу, которым я так восхитилась, увидев обнаженным, когда он переодевался. А сейчас этот сидящий рядом мужчина был моим ровесником. Пока мы ели, я заставляла себя полюбить его как отца, почувствовать к нему хоть толику нежности. Но не могла. Куда больше меня волновала жизнь нашего кассира в театре.

И я сказала ему об этом. Он пообещал мне больше никогда не появляться в моей жизни. Ты права, сказал он. Ведь у нас у всех все хорошо.

Он угостил меня ужином, сам оплатил счет, мы попрощались в дверях таверны, и больше я никогда его не видела. Но страх все равно съедал меня изнутри.

С тех пор, когда ставлю подпись, рядом делаю приписку: «сирота, отец умер». Для алиби. А когда после отъезда отца я пошла в банк за пенсией, то оделась в серое, повязала на рукав черную ленточку (для пущего подтверждения своего положения) и держала в руках банковскую книжку. В банке было три очереди, и я хорошо знала, в какое окошечко мне нужно стоять. Но я все равно встала посреди зала и громко спросила:

– Сиротам куда?

Каждое первое число месяца, когда я хожу получать пенсию, всегда надеваю что-то траурное на рукав или в петлицу, и всякий раз спрашиваю, где получать деньги сиротам. На всякий случай. И пусть себе улыбается этот чертов кассир, который меня обслуживает, господин Еррикиос. Он постоянно что-то говорит тайком девушке в соседнем окошке, я слышала, они обсуждают меня, ну и пусть этот господин Еррикиос дальше себе волочится за мной! На здоровье, у него к тому же глаза голубые. Но все-таки лучше мне бережно охранять свою пенсию.

Я даже зашла в офис к господину Маноларосу, якобы справиться о нашем Фанисе, он принял меня лично. К счастью, мой отец сдержал слово и не подал никаких признаков жизни. Я боялась, что он возьмет да и зайдет к Маноларосу.

Но мое беспокойство все равно никуда не делось. А если ему взбредет в голову снова объявиться? Я годами жила как пленница. До тех пор, пока прошлым летом мне в ассоциацию не пришел конверт, отправитель такой-то, священник. Я вскрыла письмо, внутри была вырезка из провинциальной газеты, рубрика «Некрологи».

Наш уважаемый муж, отец и так далее, Диомидис Арнокурис, умер в Агрии, провинция Арты и так далее. Жена Иоанна, дети такие-то. И рядом с другими его детьми было написано: Сотирис, Рубини, Феофанис.

По всей видимости, он во всем исповедался священнику.

Я не знала, как вести себя. Во-первых, конечно, я освободилась от кошмара. Только представь, и пенсию потерять, и прослыть обманщицей, которая незаконно жрет государственные деньги. Нашему Фанису я, конечно, не сказала ни слова. Поначалу хотела отправить открытку с соболезнованиями (я напечатала свои собственные открытки, на них каллиграфической вязью было выведено мое имя и род занятий), но потом задумалась, сиди-ка и не рыпайся, Рубини, времена сейчас хитрые, как бы внезапно не объявились новоиспеченные братцы и сестры и не заявили свои права на двушку. И мне хватило ума не отправить открытку. Ступай с миром, сказала я, ничего хорошего я от него не видела, разве что ужином угостил в таверне. Пусть земля ему будет пухом, подумала я.

Но что-то все равно съедало меня изнутри. Видишь ли, нравятся мне приключения, по крайней мере, в душе. И люблю я формальности. Мне так и не терпелось отправить свою открытку. Я их всегда отправляла с пожеланиями на Новый год нашему руководителю театра Константину Козилису и на именины его жены Евгении, она празднует в канун Рождества. Я отправляю ему открытку, потому что тогда в Бастионе его мать оставила нам на подоконнике орехи. Я делаю это, конечно, с определенными скрытыми мотивами, – может, как-нибудь он позовет меня к себе поработать. Ну, то есть мы уже работали вместе много лет назад, после событий в Политехнио. К сожалению, в коммунистическом произведении, но и это тоже работа. Тогда, помню, я осталась без места и сказала себе: пойду схожу, увидит меня этот коротышка Костис, вспомнит и даст мне роль, достойную моих высот. Я называю его коротышкой, потому что тогда в Бастионе, когда мы играли у Каналов рядом с его домом, он был совсем невысокого роста, большеголовый, я была выше его и постоянно била его по голове и колотила, а он наливал мне воду в трусы.

И я пошла, и мне на самом деле дали роль. Я играла мертвую коммунистку. Ну хоть мертвая, и то ладно, сказала я про себя. Но он взял меня не по старой дружбе. Он меня не узнал. Он увидел меня, посмотрел и бросил какому-то секретарю: это лицо мне подходит. Он не помнил меня. Ну что же, сказала я себе, тогда и я сделаю вид, что мы не знакомы. Когда у меня будет своя собственная труппа, там и посмотрим. Я лелеяла себя этой надеждой. А еще у меня были прочные основания полагать, что его ведущая артистка (его жена Евгения) завидовала мне. Она славится самыми красивыми глазами в столице, и я с этим абсолютно согласна, но она все равно мне завидовала, а я ей нет, чему завидовать? Это был лишь вопрос удачи. Не то чтобы я недооцениваю девушку, но все же, если бы и я родилась на двадцать пять лет позднее, если бы и меня наградили такими же глазами и таким талантом, тогда да, совсем другой разговор. Ко всему прочему, в чем-то я ее опережаю: я выступала в 1860 городах. А она только в одной-двух столицах. Ах, если бы и мне судьба предложила такие дары: я на ее месте, а она на моем, что может быть проще?

В общем, этот коротышка Костис меня не признал. Тем лучше, сказала я. А то еще начал бы спрашивать про маму. Я играла мертвую коммунистку, а он каждый вечер от всего сердца желал мне спокойной ночи, как и всей остальной труппе. За все время представлений он так меня и не вспомнил. Вот что значит дальнозоркость, говорила я про себя. Потому что я за последние сорок лет внешне ни капли не изменилась. Я часто думала спросить его, как поживают родители, растет ли еще до сих пор мандариновое дерево у них в доме в Бастионе, на которое я залезала через ограду, чтобы таскать мандарины (один раз даже порвала трусы о забор!). Но я так никогда и не решилась. Бог с ним, сказала я себе.

Но, как бы то ни было, я так и продолжала посылать им открытку каждый Новый год, начиная с тех пор, как перестала у него работать. Только в этом году не послала, забыла. Или мне стало все равно. Или закончились открытки, не помню почему. Не знаю, как там поживают его родители.

Однажды я даже привела на одно свое представление тетушку Канелло. Ее этот неблагодарный вспомнил! Мы с ней встретились на собрании в штаб-квартире нового депутата Бастиона, здесь в Афинах. Были даже журналисты. Тетушка Канелло поприветствовала депутата, но снова села в лужу: никогда эта женщина не научится искусству дипломатии, да и женственности. Этот депутат, по имени Йоргос, был из высшего общества, я не буду называть его фамилию, чтобы не скомпрометировать. Он был мальчик из хорошей семьи, и его обсуждали и в высших и в низших слоях провинциального общества по двум причинам: из-за его невероятной склонности к языкам и потому что он встречался с мужчинами, хотя и был монархистом. Он был полненький и неопытный, его трахал каждый желающий, и он, по доброте душевной, совсем не сопротивлялся. Лицеист, который преподавал ему английский, учил его и другим вещам, неприличным. Гимназист, который преподавал ему французский, тоже делал с Йоргосом всякие непотребства. А его мать говорила: что поделаешь, и у моего сына есть изъян, что мне теперь – убить его? Она даже отвела его к ведьме, но все без толку. И тогда отправила она своего Йоргоса к священнику читать ему молитву, авось завяжет с мужчинами, но говорят, что его трахнул и священник, это выяснилось через другого священника, к которому Йоргос ходил на исповедь перед причастием. Так что его мама примирилась, сказала: видимо, так Бог положил, как женится, так и завяжет.

В конце концов, парень пробил себе дорогу в Афинах. Но все-таки изъян его был очень хорошо заметен. Говорят, что он ездил на Афон, а настоятель сказал ему: «женщинам нельзя, мадам». Его костюм, который, конечно, был очень приталенный и расклешенный, священник принял за женский брючный ансамбль.

Недавно его официально признали депутатом. Он сменит господина Манолароса на посту главного депутата нашего округа. Я послала господину Маноларосу открытку с соболезнованиями, где я назвала его господином президентом и сообщила, что приду на похороны его жены, где мы хорошенько посплетничали с тетушкой Канелло. Маноларос тоже начал сдавать.

И так вот на этом собрании, когда какой-то журналист поблагодарил господина Йоргоса за его вклад, Канелло, вечная мисс спонтанность, встряла в разговор и прервала их целым каскадом похвал: да какой вклад, разве только один вклад? Знаете ли вы, сколько этот молодой человек работал в жизни, чтобы достичь таких высот? Господин Йоргос попробовал как-то прервать ее, а та и ухом не повела: не перебивайте меня, господин Йоргос, ты сражался, мучился, за это я буду за тебя голосовать! Чтобы достичь того, чего ты достиг, громогласно произнесла она рядом стоящим с ней политикам, достичь всех высот, которых достиг, ты трудился! И вот во что превратился твой зад!

Воцарилась мертвая тишина. Она длится и до сих пор. Господин Йоргос очень успешный политик – кто против него слово скажет?

– Я? Да что я ему сказала? – возразила мне позднее тетушка Канелло, когда я как-то раз отчитала ее. – Я очень уважала господина Йоргоса, он всегда мне помогал!

Канелло так и осталась провинциалкой. Но я ее не осуждаю. Мой отец из провинциала опустился до деревенщины. Только мой социальный статус пошел вверх.

После постановки этого неблагодарного Козилиса, который помнил Канелло, а меня − вот хоть ты тресни, дома ждало огромное утешение и сюрприз: извещение о присвоении пенсии из Актерской ассоциации. Теперь пусть жрут дерьмо все те, кто называл меня статисткой и сводницей. В экономическом плане эта пенсия мне ни к селу ни к городу, но с точки зрения искусства − это признание моего вклада. Я получала другую пенсию, по албанскому вопросу, поэтому, чтобы не лишиться ее, не вышла замуж. Пенсия надежнее любого мужа. Да и страсти в ней побольше будет. И я не испытываю никаких угрызений совести, что обманываю народ. Зачем он обстриг волосы моей маме? Я принимаю пенсию в основном как знак народного «прости» моей маме за тот несправедливый поступок.

В прошлом мне часто снился один кошмар: что маму не выволокли на публичное поношение, отец вернулся из Албании спустя тридцать лет, и меня заставили вернуть государству пенсию. Сейчас я уже привыкла к этому сну. И когда снова вижу его, говорю: ну и ладно, пусть снится, это всего лишь сон, я это знаю – и маму выволокли на публичное поношение, и отец умер, так что мне нечего беспокоиться насчет пенсии. Никаких угрызений совести, в конце концов, вся Греция получает пенсию. Ты скажешь, что я совсем умом тронулась, ведь я − не Греция, я − Рарау, актриса, и моя родина − это две пенсии. О чем я так часто жалею? Мое будущее застраховано, у меня хорошее здоровье, внешне я ничуть не изменилась и все так же выгляжу на сорок, так что ешь, пей и развлекайся, Рарау, мама покоится с миром и восстановлена в глазах общества – чего ты боишься?

И вот так несколько дней назад я приняла решение. Вот уже два года я все думала об отце. Не сидится же мне на месте, все хочется душе приключений. Бедный папа, сказала я. Я все взвесила и сказала себе, пора признаться: моя карьера до сих пор еще не достигла триумфальных высот, и мне уже за шестьдесят. Несколько покойников – вот и все мое приданое. Захороненных отдельно. Моя курочка в Бастионе. Наш старший Сотирис, который вообще пойди пойми где и похоронен. Хотя, может быть, он еще и жив. Мама здесь в Афинах, в афинской земле. Последнее время, когда я вспоминаю ее, мне приходит на ум только, как она, остриженная, сидела в фургоне и, показывая на меня, кричала, почему на меня лает эта собака, уберите от моих ног эту псину!

И однажды в воскресенье меня осенила странная мысль. Поеду поклонюсь отцу, решено! Конечно, я рисковала лишиться пенсии – но что есть жизнь без приключений?

Я села на автобус, путешествие было очень неудобным, а все пассажиры не моего класса. В Арте я с ног сбилась, чтобы выяснить, где находится эта деревня Агрия, наконец я ее отыскала, отправилась на кладбище: я была в черных очках, боялась, что понабегут поклонники и шагу не дадут ступить, отыскала могилу: здесь покоится Арнокурис Диомидис. И он тоже с псевдонимом, подумала я. «Здесь покоится», очень театрально. Я положила на его могилу клочок земли с могилы мамы, одним телом вы не стали, хоть землей теперь станьте единой и постарайтесь найти общий язык, потому что я уже выросла.

Я вернулась разбитая от усталости, ну, наконец, дом, милый дом, моя квартирка, больше я таких одиссей предпринимать не стану, все, хватит.

Так я заново поженила своих родителей: что у меня осталось своего, спросила я себя? Несколько могил. И все разбросаны: один тут, другая там. Но разве не так полагается? На что мне жаловаться? На то, что я должна умереть? Умерли Александр Великий и Мерлин Монро – кто я такая, чтобы просить о бессмертии? У меня есть все. Мама захоронена в склепе, а мой холодильник полон яиц, – помнишь, какой во время оккупации редкостью были яйца? Тогда за один перепихон женщинам платили одно яйцо. Каждый раз, когда я открываю холодильник и вижу там яйца, чуть ли не подпрыгиваю от радости. Еще у меня есть музыкальные пластинки, много песен коммунистических, ну да и ладно, они очень чувственные. И когда мы проигрываем на выборах, я на всю громкость ставлю пластинки с революционными песнями, чтобы мои соседи-коммунисты подумали, что я − своя, очень разумная стратегия − всегда принимать сторону победителя, изгоем мне быть не нравится.

Конечно, иногда меня достает какая-то мелюзга на улицах, когда я прохожу мимо, но я не обращаю на них внимания, дети такие грубые, потому что хотят жить. А еще я часто хожу в церковь. Не то чтобы я очень верующая, но нет-нет да хожу поставить свечку, тут каждый день стоят на литургии очень многие выдающиеся депутаты из нашей партии. Ты скажешь, эти зажигают огромную свечищу, а не маленькую свечку. Но одно дело – моя пенсия, а другое − депутатская. Свечку я зажигаю, чтобы сказать merci небу, ведь никому не известно, что нас ждет после смерти. Но в молитве я никогда не говорю: «Господи, Боже мой», у меня нет никакого господина – что я, дура, что ли? Я делаю вид, что он есть. Да и Бога не существует, это я поняла: дурак он, что ли, существовать? Я знаю только, что существует моя мама. И моя курочка. Они покоятся в земле, но существуют.

Как бы там ни было, будем готовы к любому исходу, особенно сейчас, когда нам уже перевалило за шестьдесят. Я за всю жизнь ни разу плохого слова никому не сказала, по крайней мере, в лицо. Потому что, говорила я себе, завтра этот идиот может мне пригодиться. А ругаться я не могу − женственность не позволяет!

А еще я бесплатно хожу в кино, хвала моей театральной льготе. Ну а про театры я вообще молчу: проходи, дупло-Рарау, говорят они мне все, и я сразу начинаю гордиться. Рарау, говорят мне статисты, ты, как Греция, никогда не умрешь.

Ой, ну прямо до усрачки меня волнует, умрет Греция или нет, видела я, что ли, хоть раз в жизни эту Грецию – чего мне о ней волноваться? Греция − она как Богоматерь: ее никто и никогда не видел. Ее видят только сумасшедшие и обманщики. Я вижу только яйца у себя в холодильнике. Вижу пенсию. Я успешна. И я надену свой горчичный костюм, который конфисковала у одной антрепренерши во времена диктатуры полковников, потому что эта чертова шлюха мне не платила, сын у нее, видите ли, крутил шуры-муры с одним капитаном (тоже мне причина!); так вот надену я костюм и пойду на прогулку, потом съем свое пирожное, и плевать на все. Что в этом плохого?

Да и что вообще значит это знаменитое «плохо»?

В последнее время я очень много философствую из-за того, что не работаю. Так вот, почему то, что мы называем плохим, запрещено и должно быть наказано? Во-первых, потому что нам это нравится. Подобно тому, как когда мы думаем о лимоне, наш рот наполняется слюной, так и мои руки, мои ладони жаждут убийства, они прямо изголодались и уже готовятся впиться в мужской зад. Почему мне запрещают убивать? Меня совсем не заботит, что я кого-то убью, – главное, чтобы не поймали.

После своей ночной прогулки я часто прохожу по одной улочке за нашей двушкой, там на полуторном этаже есть одна квартира, там всегда открыты окна и ярко горит свет. Там живет простая семья, и все они очень счастливы: ребенок, который что-то лепечет без умолку, отец в полосатой пижаме и молодая мама в переднике. Они все улыбаются, и тем самым злят меня. Я прохожу мимо этого дома специально, чтобы разозлиться. И думаю про себя: а если я найду способ прекратить их глупое счастье? Если однажды вечером я приду с канистрой бензина, залью его в окно и чиркну спичкой? Потому что глупое счастье запрещено. Я его запрещаю. На его пижамных штанах впереди нет пуговицы. Я залью бензин, подожгу спичку и радостно убегу. И никто не узнает, что это моих рук дело.

Я еще не решила, когда именно устрою пожар. Я оставляю это на потом, чтобы было о чем поразмыслить. Бензин и спички у меня давно куплены, я даже спину надорвала, пока тащила эту канистру домой. И чем больше мучилась моя душа из-за этого простака в расстегнутой пижаме, тем больше я вся покрывалась потом и пылала от гнева.

В последнее время я начала часто разглядывать небо. Я смотрю на него. И говорю: какое же небо большое! Какое же небо бесполезное! Хорошо, что сейчас у меня две пенсии. Потому что только сейчас я поняла, что такое в конечном счете есть небо. Небо − это крыша океана. А мы живем и движемся в этом океане, как нам заблагорассудится, мы смотрим на этот потолок над нашими головами и называем его небом. Мы смотрим на него, когда едим свои пирожные и когда потом возвращаемся домой убаюкивать нашу мать.

Я относилась к маме как к царице. С двумя-то пенсиями. И все мне говорили и в молочной, и в пекарне: мадемуазель Рарау, мадам Мина носит такие костюмы, под стать настоящему джентльмену, ей очень идет. И в гостиной у меня на стене висела золотая корона, тоже конфискованная. Я украла ее из театрального реквизита, когда играла в каком-то патриотическом ревю. Тогда я не выходила гулять, потому что мама была очень плоха. Но я никак не ожидала, что она умрет. Я жарила в духовке мясо – и вдруг слышу свое старое имя: Рубини! Рубини! Показалось, говорю я про себя, никто здесь не знает меня как Рубини. Открываю духовку. И снова слышу: Рубини, Рубини, дочь моя, я умираю. Это был голос старухи. Закрываю духовку, захожу в комнату и говорю ей: мама, вы что-нибудь слышали? Как будто эта немая женщина могла мне ответить. И мне даже на секунду в голову не пришло, что это мог быть мамин голос. Это был старушечий голос, а я голосок мамы помню по-детски звонким, даже тогда, когда она кричала с фургона: уберите от моих ног эту псину.

– Рубини, дочь моя, это я тебя звала. – И я уставилась на мать. Говорящую голосом старухи.

– Мама! Вы говорите!

Но я никак не хотела признавать, что этот старушечий голос был голосом моей матери. То, что она снова обрела голос, стало для меня даже каким-то оскорблением.

– Подойди поближе, Рубини, дочь моя.

Моей маме никогда не нравилось имя Рарау.

– Мама, к вам снова вернулся голос?

– Пойди поближе, потому что я умираю. Голос я никогда и не теряла. Он просто был мне больше не нужен. До этого момента. Тише, не плачь.

Я молчала. Смотрела на ее голос. Он был ужасным, она говорила с трудом.

– Дочь моя, позавчера, когда тебя не было дома, со мной что-то случилось. Что-то серьезное. Я поняла это, но не позвала на помощь. Но если это случится снова, я могу умереть… или лишусь рассудка. Подойди, я хочу благословить тебя. И сказать спасибо. За все. За все то, что ты устроила мне здесь и сделала тогда. За то, что дала мне воды, тогда… в фургоне. Ты правильно поступила, что не вышла замуж.

Она погладила меня и на какое-то мгновение словно оказалась где-то далеко.

– Мама, – говорю я ей, – все эти годы ты могла говорить, но не сказала мне и слова?

Она посмотрела на меня. Потом на стену.

– О чем говорить? Это того не стоило. – И она снова замолчала.

– Хочешь что-нибудь, мама? Воды? Врача?

– Хочу, Рубини, дочь моя. Дочь моя, Рубини, когда я умру, прошу лишь об одной роскоши: похорони меня здесь. Не дай вернуться в то место. – (Она не произнесла слово Бастион.) – Сделай все возможное, чтобы найти мне здесь могилу.

– Я уже купила, мама. Нам обеим. Это наша собственность навечно, мама, не беспокойся.

– Больше ни о чем не прошу. Только об этом. Туда не вернутся даже мои кости.

Затем она замолчала.

Спустя пару дней с ней случился второй припадок, и тут уже ничего нельзя было сделать.

После ее похорон я ощутила небывалый покой. И только потом поняла: важна не смерть, важны мертвые.

Которые покоятся с миром.

Я хожу к маме во время Страстной недели и даже после обеда на Пасху. Вокруг дамы в траурных одеждах, с красными яйцами, в основном простолюдинки украшают все пластиковыми цветами, прибираются. И все это придает какое-то ощущение радости, тебе нравится твой траур, и ты думаешь, что поднимаешь бокал и произносишь тост: за здравие тех, кто не с нами. И хоть они и простолюдинки, я все равно разговариваю с ними. Чтобы не чувствовать свое сиротство.

На кладбище стоит великая тишина. Все хорошо, говорю я себе. Смерть уходит − мертвые остаются.

Когда я предаюсь размышлениям или смотрю на небо, меня наполняет покой, и я думаю, что попаду в рай и что я предвидела и предугадала все, что совесть моя на месте, у меня нет сомнений. Лишь одно сомнение меня терзает: какое имя у Бога? Как Его зовут? Меня зовут Рарау, вот его Харалампий[62], а Бога как зовут? Именно этот вопрос я пыталась разрешить тем вечером, когда не хотела идти домой.

Правда, тем вечером по пути домой после встречи с огромной компанией коллег-пенсионеров мне не хотелось поворачивать ключ. Ну, давайте, мадемуазель Рарау, вставляйте ключ в замочную скважину! Но я по-прежнему неподвижно стояла перед замком. И в этот момент на меня словно снизошло божественное озарение, и я поняла, что в моей двушке меня никто не ждал. И я даже не хотела, чтобы меня кто-то ждал, сейчас, когда мамы уже много лет как не стало. Но я все равно испугалась. Очень сильно. Я достала ключ из замочной скважины, почти что крадучись дошла до стены перед домом и стала ждать: я во что бы то ни стало хотела увидеть, как в моей двушке зажжется свет. Я тотчас решила: не дождетесь, дорогие мои, я в дом не зайду, если вы мне не откроете. Войду в дом только при одном условии, сказала я: если кто-то там меня встретит.

И снова ушла на прогулку, было ровно два пятнадцать. Я гуляла. Я дала им отсрочку, запас времени, чтобы отворить мне дверь. Полицейский, который проводил меня домой в четыре двадцать утра, был очень добр и любезен, сказал, что не станет составлять на меня жалобу за нарушение общественной тишины, потому что он узнал меня, совершенно точно.

– Merci, – сказала я ему и позвонила в звонок. Тот ушел со спокойной душой. Но меня проигнорировали и дверь не открыли. И тогда я позвонила во все двери в доме, и только после этого, в машине скорой помощи, я отчетливо поняла, в чем заключалась истина неба. Небо живое. Это живой зверь. И мы не понимаем того, что это голубой зверь и что он неподвижен. Целый день. Он неподвижно выжидает нас. Как только опускается ночь, и мы не можем его видеть, зверь-Небо начинает подползать и подбираться ко мне. Он подкрадывается как лилия. Для меня это, конечно, большая честь, я не спорю, но Лилия и Благовещение у меня в доме? У старой женщины с двумя пенсиями? Сейчас, когда я уже с таким трудом что-то понимаю?

Я-то сейчас в машине скорой помощи, и это меня спасает, – а остальные люди? Каждый день, когда опускается темнота, зверь-Небо оживает, начинает двигаться, и кто знает, что он с нами сделает, а мы, беззащитные, даже не отдаем себе отчета.

И поэтому, особенно сейчас, я стараюсь не выходить, когда на улице уже темно. Я не хочу знать о лилии. Я остаюсь дома и смотрю телевизор – купила цветной, выплатила рассрочку этой весной.

Сейчас я выхожу в основном утром. Вижусь с коллегами, разглядываю афиши, хожу к матери Афродиты, тетушке Фани. Ей до сих пор не провели телефон. Однажды днем я случайно встретила Мэри, сестру Афанасия из деревни Вунаксос, это дети учителя Анагну. Она узнала меня с первого взгляда: Рубиночка, ты ничуть не изменилась, сказала она. Она тоже хорошо сохранилась, конечно, не так, как я, но все-таки. Она рассказала мне о своем брате, он сейчас процветает в Бостоне, ему построили собственный университет, а наше правительство собирается представить его к награде, что-то вроде звания полунационального благодетеля, сказала она, за вклад в нашу культуру.

– Видишь, Мэри, мы все добились успеха, стали частью афинской жизни, все мы, бывшие дети Бастиона. Даже этот коротышка Костис теперь руководитель театра, Афанасий – деятель культуры, Панос, сын Гутакоса, со своей шляпной мастерской купил огромный домище в аристократическом квартале, все мы, бывшие бедняки Бастиона, добились того, чего хотели. У меня, например, есть двушка, проигрыватель и пластинки, бесплатный врач, пенсии, признание. На что нам жаловаться? Мы все проложили себе путь.

Она со мной согласилась.

Мы то же самое обсуждали с тетушкой Канелло несколько дней назад. У всех ее детей тоже дела шли в гору, и тетушка Канелло теперь стала счастливой бабушкой. Провинциалка до мозга костей, но у каждого свои недостатки. Она рассказывает мне новости. Бастион совсем опустел. До войны там было четыре начальные школы и филармония, сейчас работают только две. Для остальных просто-напросто не хватает учеников. И кладбище моей Родины, куда все дети ходили играть в прятки, потеряло былой блеск. Большинство могил стоят неосвященные, некоторые статуи совсем выцвели. И только Хрисафина, мать убитого партизанского десятника, неизменна в своем постоянстве. Кажется, его звали Маламас. Она, конечно, немного распустилась, теперь ходит на кладбище только по субботам, ест землю и зажигает лампаду, ей уже должно быть сейчас очень много лет, но она все так же слезно молит: Боженька мой, дай мне еще деньков пожить и приходить к моему дитятке, ведь после смерти я его забуду.

А ты как хотел? Прогресс! Большинство жителей Бастиона переселилось в Афины. И все живут очень хорошо. Продают лотерейные билеты, работают швейцарами, мама Афродиты теперь хозяйка собственного дота, сейчас она из него сделала настоящую конфетку. И все так же вяжет. Ей скоро стукнет восемьдесят, а она по-прежнему собирает деньги, вы меня простите, конечно, но зачем они ей в таком возрасте!

Но, если по правде, я тоже пару лет назад, решила поднапрячься и купить земельный участок, но в итоге не купила. Сказала себе: Рарау, ну на кой тебе участок! Это же просто земля. Я не могу объяснить, почему мне так был необходим участок.

Тогда, когда меня снова проводил до дома полицейский, я отказалась сказать ему, где живу. Он открыл мою сумку, чтобы найти паспорт и посмотреть адрес, но в возраст этот грубиян заглянуть не успел! Пока я ждала в комиссариате, когда полицейский освободится и проводит меня домой, один служащий спросил мое имя, происхождение и место рождения. И я их вспомнила.

– Моя Родина, – сказала я ему, – была маленькой девочкой по имени Рубини. У нее был свой садик под кроватью и преданная подруга – пестрая курочка.

И тогда я поняла, почему все люди так уважают почву и так дружны с ней, почему так стремятся к земле. Потому что земля состоит из могил.

И в этом нет ничего печального – почему это должно быть печально? Такова жизнь: она наполнена смертями. И это нисколько не печально, это очень естественно. Так же естественно, как и то, что моя мать отреклась от голоса.

И меня больше не волнует, что я начала забывать глаза своей матери. Я забыла и какая ручка была сломана у Фаниса. Я даже не помню, какого цвета у Фаниса были волосы. Я забыла даже о своей боли. Это немного меня расстраивает. Что мои печали исчезают.

Но что поделаешь…

Но я помню свою птичку. А если у меня случается припадок, когда другие люди отдыхают, я выучила одну хитрость: закусываю платок, и так меня не слышат соседи, ты скажешь, что я украла этот приемчик из кинематографа, ну и что с того?

Вот так вот, доктор. Но припадки сейчас у меня случаются уже не так часто.

Я помню свою птичку, доктор. У нее были такие разноцветные перышки, она умерла от голода в доме моей матери. И я говорю себе: вот она − единственная компания за всю мою жизнь. Перед смертью она повернулась и посмотрела на меня.

А я? Я на кого посмотрю?

Не важно.

Сейчас моя зверюшка уже стала землей.

И я стану землей. Когда придет время.

Через два или три века, когда мы с птичкой станем беспечной пылью, тогда, может быть (это лишь надежда!), может быть, однажды нас вознесет вверх один и тот же ветерок и на мгновение соединит в воздухе. И две секунды мы будем единым целым.

«Искусство – это иллюзия Воскресения»

Павлос Матесис (1933–2013) – греческий романист, драматург и переводчик. Он родился в деревне Диври на Пелопоннесе. До 19 лет жил во многих провинциальных городах материковой Греции, учился актерскому мастерству в драматическом училище Христоса Вахлиотиса, а также музыке и иностранным языкам. Он изучал английский, французский, испанский и впоследствии перевел на греческий язык множество произведений мировой художественной классики. Много лет Матесис работал банковским служащим, но оставил успешную карьеру, чтобы посвятить себя полностью театру и литературе.

Матесис не только писал пьесы, но и сам играл в театре: в пьесе греческого драматурга Боста «Фауста» и в пьесе «Мышьяк и старые кружева» Джозефа Кессельринга (роль доктора Германа Эйнштейна). Он преподавал актерское мастерство в Школе кино и телевидения Ликурга Ставракоса (1963–1964), был ассистентом драматурга в Национальном театре (1971–1973), сценаристом и режиссером двух телесериалов (1974–1976), писал тексты для различных телешоу. Первую литературную известность ему принесла одноактная пьеса «Станция» (1964), которая была отмечена на конкурсе «Двенадцатый занавес», за ней последовала пьеса «Торжество», получившая Государственную театральную премию в 1966 г.

В новаторской пьесе «Призрак Рамона Новарро» (1997) с ее явными отсылками к Сэмюэлю Беккету Матесис обращается к театру абсурда. В драме «По направлению к Элевсину» (1995), написанной под влиянием романа Уильяма Фолкнера «Когда я умирала», Матесис предпринял попытку связать тему элевсинских мистерий и трагедии повседневности. В этой драме Матесис рассуждает о жизни и смерти, свободно перемещаясь в пространстве многотысячелетней греческой традиции, от древней трагедии до народной песни.

Человек театра, вышедший из греческой глубинки, естественно существующий в рамках древнегреческой трагедии, кровно связанный с англосаксонской традицией, обожавший Фолкнера и Вулфа, Павлос Матесис воплощал в себе все лучшее, что отличает греческого интеллектуала, софиста в изначальном понимании этого слова, с его естественной, как способность дышать, способносностью φιλοσοφείν. В одном из своих интервью он рассказывает, как в какой-то день, увидев, что он не уходит на работу, его пожилая мать сказала, что он может опоздать в банк. Тогда он, собравшись с духом, ответил, что никогда больше не пойдет туда. Мать, простая женщина, с которой у Матесиса было абсолютное понимание, помолчав некоторое время, сказала: «Давно пора!», хотя семья в этот момент существовала только на его заработок.

В прозе Павлос Матесис впервые появился в 1987 г. с романом «Афродита». Но настоящая известность пришла к нему в 1990 г. после выхода романа «Пёсья матерь».

Сходные темы Матесис разрабатывает и в романе «Ветхий днями» (1994), а также в сборнике рассказов «Лесные материи» (2002). Новаторское письмо характерно и для романа «Всегда хорошо» (1998), который сам автор назвал сентиментальным романом, и для произведений «Темный проводник» (2002), «Миртос» (2004), «Альдебаран» (2007) и пародийного «Grafifto» (2009). Матесис много занимался переводами. Он переводил таких авторов, как Уильям Шекспир, Бен Джонсон, Аристофан, Жан-Батист Мольер, Хенрик Ибсен, Пьер-Огюстен Карон де Бомарше, Роже Витрак, Антонен Арто, Гарольд Пинтер, Дэвид Мэмет и других.

Не случайно, пожалуй, лучшим из всей плеяды переводов Матесиса является перевод романа Уильяма Фолкнера «Шум и ярость», невероятного по своей значимости произведения ХХ в. Именно стиль и литературный метод Фолкнера оказали на Матесиса огромное влияние и легли в основу его романа «Пёсья матерь» – одного из самых важных романов всей современной греческой литературы. «Пёсья матерь» была переведена на многие иностранные языки и включена в Quintet Publishing «1001 книга мировой литературы, которую обязан прочесть каждый». Впервые роман был опубликован в издательстве «Костаниотис» и с тех пор переиздавался десятки раз. В 1998 г. «Пёсья матерь» была удостоена премии грекоязычного сообщества Южной Италии, а также главной премии критиков в 2000 году и итальянской премии Джузеппе Ачерби в 2002 году.

Роман был переведен на французский язык (1993) Жаком Бушаром, затем последовал перевод и на другие языки. На русский язык роман переводится впервые.

В «Пёсьей матери» Матесис беспощадно и обезоруживающе говорит о горькой и противоречивой национальной Истине и драматической современной греческой истории, разворачивая эту трагедию всего лишь на 250 страницах и глубоко погружая нож этой Истины в сердце и сознание читателя. Чувства от захватывающего и театрального повествования Рарау – удивительной героини, которую пытались скопировать многие авторы, – шокируют и переполняют современного читателя так же, как и первых читателей книги.

Роман поразителен тем, что с удивительной легкостью, открытостью, отвагой и даже юмором повествует об одном из самых сложных и трагических периодов греческой истории – периоде оккупации и гражданской войны. Речь идет об относительно недавней и очень больной истории. Для многих греков эта тема продолжает оставаться табуированной, однако Матесис находит способ рассказать об этих событиях, фактически обращаясь к такому знакомому грекам жанру, как «житие». Но в отличие от житийной литературы, где обычно мы имеем дело с так называемой внешней фокализацией (когда повествователь говорит меньше, чем знает персонаж), у Матесиса имеет место внутренняя фокализация – современное греческое общество он изображает глазами главной героини, полусвятой-полуюродивой Рарау.

Иоанн Эфесский – известный историк VI в. в «Житиях восточных святых», сочинении, написанном на сирийском языке, приводит следующую историю о двух актерах, чрезвычайно созвучную истории, которую излагает Матесис.

«Когда я был в Амиде девять лет назад, я часто видел юношу в одежде мима и с ним молодую девушку, красоты которой не описать словами… в одеянии проститутки. Обычно они ходили по городу… разыгрывали шутки и буффонады, постоянно появлялись в церковных дворах, передразнивая, словно чужаки, клириков и всех остальных и получая пощечины ото всех, словно мимы… В дневные часы множество народу окружало их… шутя и играя с ними и давая им затрещины по голове, но никто не мог выяснить, где они проводят ночи, хотя многие мужчины были охвачены страстью к женщине…

[Однажды знатные люди чуть было не применили силу, чтобы овладеть “проституткой”, но тут мим со слезами заявил, что это его жена. Иоанн как-то отправился тайком за ними в их укрывище] и увидел, как оба встали лицом к востоку и простерли руки к небу в молитве… и упали ниц… и встали, и упали, и повторили это много раз, а потом сели отдохнуть, и тут я, в свой черед, пал ниц перед ними. Они были взволнованы и раздосадованы и говорили: “Кто ты, человек, и чего хочешь? Что тебе нужно от мимов?” После долгих запирательств я дал им страшную клятву: “Никто не услышит из моих уст о вас, пока вы в городе”. Тогда они попросили еще, чтобы я никогда не говорил с ними днем на глазах у других и чтобы не оказывал им почестей и не приветствовал их и не удерживался от того, чтобы заушать их, как мимов… И я обещал… Они спустились в церковный двор, и когда настал день, их можно было видеть разыгрывающими мимы перед толпой… На следующую ночь псевдомимы рассказали Иоанну, что их зовут Феофил и Мария, что они родом из знатных семей Антиохии и должны были пожениться, но один святой человек, также бежавший из богатой семьи в Риме (Константинополе?) и живший нищим при конюшне, открыл им путь высшего совершенства и убедил их покинуть отчий дом и под видом брата и сестры “уйти в чужие страны, пряча великий дар совершенства, который вы получили; иначе же он будет отнят”. Кончается история тем, что Иоанн “не посмел оскорбить мимов так, как они того хотели”, и потому пара исчезла из города» [63].

Мария и Рарау – два очень похожих образа актрис, которых все считают проститутками Рарау и вовсе примеряет эту роль, рассказывая читателю о своей распутной жизни, но на деле под этой маской скрывается великая невинность и девственность.

Видимо, не случайным является то обстоятельство, что два главных греческих романа второй половины ХХ в., написанные современниками: «Третий венец» Костаса Тахциса (1962) и «Пёсья матерь» Павлоса Матесиса – представляют собой монологи немолодых женщин, трогательных, наивных и полных любви к жизни. Слово предоставляется обычной греческой женщине, женщине из хора древнегреческой трагедии. Но если убедительность Нины, героини Тахциса, связана с ее трафаретностью, обычностью, с тем, что она выражает общую точку зрения, то Рарау, вышедшая на пенсию актриса (ее настоящее имя Рубина Мескари, а Рарау – сценический псевдоним) очень быстро в своем повествовании выходит в трансцендентное измерение. Она рассказывает о своем детстве и отрочестве, прошедшем в деревне, в греческой провинции незадолго до начала Второй мировой войны и оккупации. В оккупационные годы ее мать, чтобы спасти детей от голодной смерти, становится любовницей итальянского офицера. После освобождения жители деревни подвергают семью остракизму. Мать и других женщин, виновных в связях с итальянцами, сажают в грузовик и возят по городу, обливая помоями и закидывая яйцами.

Этот эпизод накладывает на всю жизнь девушки неизгладимый след. Вся история книги – это исповедь главной героини, которая пытается переписать историю собственной жизни и жизни своей матери, изменив все географические названия и имена. Помимо фигуры матери и дочери, в произведении важную роль играет образ птицы – курочки, которую у них не поднялась рука зарубить и съесть, несмотря на невыносимый голод. Птица сама умирает от голода, и Рарау хоронит ее у себя под кроватью. В конце произведения образ птицы возникает снова, и героиня мечтает о том, что их прах хотя бы на мгновение соединится в воздухе. Так Матесис встраивает в повествование символическую отсылку к образу Троицы.

Девочка и ее мать бегут от унижений и поношения общества, объявившего их предателями родины, однако и в Афинах их ждут не менее тяжелые испытания. Повествование очень сложно выстроено, голос девочки Рубини перебивается голосом взрослой актрисы Рарау, а затем и пожилой женщины, а также голосом автора-повествователя.

Повествование о самых мрачных страницах греческой истории ведется от лица «бедных людей», простых и невинных. Именно поэтому голосом народа, основной рассказчицей становится Рарау.

А в последней части романа, описывая Грецию времен гражданской войны, Матесис вводит аллегорический образ нищего и увечного калеки и теперь ведет повествование от третьего лица, оставляя Рарау-Рубини наедине со своими демонами на суд читателя.

Роман представляет собой своеобразную мозаику, которую читатель должен собрать воедино, однако писатель намеренно выстраивает сложнейшую систему пазлов, которые всякий раз распадаются при попытке собрать их в стройную картину.

«В своих книгах я не писал о собственной жизни. Это глубоко личное и касается только меня и моих близких. Я слишком уважаю их и не хочу выставлять их жизнь на всеобщее обсуждение. Все, что я пишу, – это плод моего воображения, идущего рука об руку с Историей. В “Пёсьей матери” я пишу о времени оккупации. Это рама картины. И Греция, измученная, страдающая и ободранная, как рама… Другой же вид литературы, где для достижения трагического эффекта непременно должен умереть ребенок, – я не познал. Думаю, это отчасти безнравственно. По-моему, есть два способа письма. Первый – это когда ты говоришь читателю: “Сядь рядом, я расскажу тебе о своей боли”. А другой: “Иди сюда, я поведаю тебе о твоей боли”. Я избрал второй путь» [64].

Екатерина Басова

Фатима Елоева

Хронология событий, обозначенных в романе

4 августа 1936 г.: установление диктатуры Иоанниса Метаксаса.

28 октября 1940 г.: Греция вступает во Вторую мировую войну. После знаменитого «Нет» Метаксаса, отвергнувшего ультиматум Бенито Муссолини, начинается итальянское вторжение в Грецию и греческая контратака в Албании.

Апрель 1941 г.: вторжение нацистских войск и оккупация Греции. Правительство Греции оправляется в эмиграцию на Ближний Восток.

Сентябрь 1941 г.: формирование Национально-освободительного фронта (ЭАМ). Великий голод в Греции.

Сентябрь 1943 г.: выявляются глубокие разногласия внутри освободительных сил. После заключения перемирия 8 сентября между Италией и союзниками немцы остаются единственными оккупантами в Греции.

Октябрь 1944 г.: освобождение Греции. Согласно договоренности Иосифа Сталина и Уинстона Черчилля во время московских переговоров («Соглашение о процентах»), Греция переходит под британскую сферу влияния.

Декабрь 1944 г.: народные демонстрации в Афинах. Полиция открывает огонь по демонстрантам, провоцируя коммунистическое восстание против греческой монархии и правительства. До возвращения в страну король Георг II по совету Уинстона Черчилля назначает регентом страны архиепископа Дамаскина.

Февраль 1945 г.: Варкизское мирное соглашение положило конец коммунистическому восстанию, оно предусматривало проведение плебисцита о государственном устройстве страны, парламентских выборах и разоружении Народно-освободительной армии Греции (ЭЛАС).

Март 1946 г.: монархисты выигрывают первые послевоенные выборы. Король Георг II возвращается в Грецию.

Октябрь 1946 г.: коммунисты создают демократическую армию Греции (ДАГ). Начинается гражданская война (1946– 1949).

Март 1947 г.: после провозглашения «доктрины Трумэна» начинается оказание широкой военной и экономической помощи греческому правительству.

Август 1949 г.: ДАГ сконцентрировала свои соединения в приграничных с Албанией регионах Эпира и Западной Македонии.

Октябрь 1949 г.: коммунистическая партия Греции объявляет «временное прекращение военных действий», тем самым положив конец гражданской войне.

Январь 1952 г.: обнародование новой Конституции.

Ноябрь 1952 г.: националистская партия Александроса Папагоса побеждает на выборах. Речь идет о «коронованной парламентской демократии»: фактически реальная власть постепенно переходит в руки короля, армии и спецслужб. Партия находится у власти на протяжении десяти лет.

Ноябрь 1963 г.: с небольшим перевесом на выборах побеждает либеральная партия «Союз центра» во главе с Георгиосом Папандреу.

Февраль 1964 г.: новые выборы, где «Союз центра» получает подавляющее большинство голосов. Король Павел I умирает, трон занимает его сын, Константин II.

Июль 1965 г.: после конфликта с королем Константином II премьер-министр Георгиос Папандреу уходит в отставку.

Сентябрь 1965 г.: формирование правительства, известного как «Апостасия».

21 апреля 1967 г.: захват власти путем государственного переворота, назначенные на май парламентские выборы сорваны.

Декабрь 1967 г.: бегство короля Константина II и премьер-министра Спироса Маркезиниса в Италию, провозглашается регентство. Устанавливается диктатура полковников.

Март 1973 г.: студенческие волнения на юридическом факультете в Афинах.

Июнь 1973 г.: провозглашение «Президентской парламентской республики».

Июль 1973 г.: единственный кандидат, полковник Георгиос Пападопулос, избирается президентом на референдуме, проведенном в режиме военного положения.

Ноябрь 1973 г.: студенты занимают Афинский политехнический университет, требуя возврата демократии. Восстание было жестоко подавлено военными. Проходят антиправительственные демонстрации, Георгиос Пападопулос отправляется в отставку.

Июль 1974 г.: президент Республики Кипр архиепископ Макарий свергнут в результате государственного переворота при поддержке афинской военной хунты. Турция под предлогом защиты турецкого меньшинства вторгается в северную часть острова и оккупирует территорию. За этим следует крушение режима военной диктатуры, победа партии «Новая демократия» во главе с Константином Караманлисом.

Декабрь 1974 г.: на основании референдума окончательно отменена монархия, провозглашена Третья Греческая Республика.

1

Гардуба – запеченные плетеные бараньи кишки. (Здесь и далее в романе – примечания переводчика.)

2

Магирица – греческий пасхальный суп из бараньих кишок.

3

Государственный праздник Греции и республики Кипр, известный как День Охи. Это день, когда Греция сказала свое «нет» (греч. Охи) итальянской оккупации во время Второй мировой войны.

4

Слово «флаг» в греческом языке женского рода.

5

Ригас Фереос (ок. 1757–1798) – греческий революционный поэт и национальный герой.

6

Неаполитанская песня, написана в XVIII в. Значение слова «Тиритомба» до сих пор неизвестно.

7

Коливо – поминальное блюдо в православной церкви.

8

От греческих слов почта, телеграф, телефон.

9

Окка – османская мера веса. 1 окка = 1,2828 кг.

10

Речь идет о британском генерале Рональде Скоби и военном столкновении в декабре 1944 г. в Афинах, известном как Декемвриана или Декабрьские события.

11

Время популярности греческой певицы и актрисы театра и кино Алики Вуюклаки (1934–1996).

12

Марика Рёкк (1913–2004) – известная немецкая киноактриса, танцовщица и певица.

13

Пал Явор (1902–1959) – венгерский актер. В 30-40-х гг. активно играл в театре. За прогрессивную деятельность был арестован фашистами. После выхода из тюрьмы в 1945 г. жил и работал в США.

14

Каталин Каради (1910–1990) – одна из наиболее известных и популярных кинозвезд и певиц Венгрии 1940 гг.

15

Николаос Целемендес (1878–1958) – греческий шеф-повар начала ХХ в. Считается одним из самых влиятельных писателей современной Греции.

16

Антидор – в Православной церкви раздаваемые верующим в конце литургии части просфоры.

17

Эвзоны – элитное подразделение пехоты греческой армии.

18

Батальоны безопасности – военизированные группы греческих коллаборационистов, поддерживающие германо-итало-болгарские оккупационные силы. Батальоны безопасности действовали на территории Греции во время Второй мировой войны. Были созданы 18 июня 1943 г. по решению правительства Иоанниса Раллиса для сохранения законного порядка и борьбы против Греческого Сопротивления.

19

Капитан Бессмертие – герой греческого разбойничьего романа, по образу напоминающий известного Робин Гуда.

20

Константинос Цалдарис (1884–1970) – греческий политик, дважды премьер-министр Греции в период 1946–1947 гг. Имя Цалдариса связано с началом Гражданской войны в Греции (1946–1949) и восстановлением монархии (сентябрь 1946).

21

Греческая народная песня.

22

Восстание студентов в Афинском политехническом университете. Студенческие волнения 14 ноября – 17 ноября 1973 г. против диктатуры «Черных полковников», жестко подавленные военными. Жертвы Политехнио были провозглашены мучениками.

23

Кифисья – один из самых дорогих и престижных пригородов Афин.

24

ЮНРРА – Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций. Создана для оказания помощи в районах, освобожденных от держав «Оси» в 1943 г. во время Второй мировой войны.

25

Кнафе – десерт из кадаифской вермишели и козьего сыра.

26

Николаос Пластирас (1883–1953) – военный и политический деятель Греции, трижды премьер-министр страны в 1945, 1950 и в 1951–1952 гг.

27

Организация X, обычно называемая просто X (греч. «Хи»), – боевая группировка и правая организация Сопротивления с промонархической идеологией. Членов этой организации называли хитами.

28

Халиль Тургут Озал (1927–1993) – турецкий государственный и политический деятель. При правлении Озала были налажены греко-турецкие отношения.

29

Газген – сокращение слова «газогенератор».

30

Александрос Папагос (1883–1955) – премьер-министр Греции в 1952– 1955 гг.

31

Джон Пьюрифой (1907–1955) – американский дипломат, посол США в годы холодной войны. В 1950 г. назначен послом в Грецию. Из-за бесцеремонного вмешательства во внутренние дела Греции его имя получило негативную коннотацию, и иностранца, который пытается вмешаться в политику Греции, называют «Пьюрифой».

32

Фустанелла – традиционная юбка, похожая на килт. Фустанеллу носили мужчины нескольких стран на Балканах – в Греции, Албании, Болгарии.

33

Цамикос – греческий народный танец.

34

Иоаннис Метаксас (1871–1941) – греческий политик, занимал пост премьер-министра Греции с 1936 г. до своей смерти. Известен тем, что во время Второй мировой войны на все требования ультиматума Бенедикто Муссолини ответил «όχι» (нет). Этот день (28 октября) является национальным праздником Греции: Днем Охи.

35

Евфросинья Василиу (1773–1800) более известна как Кира Фросинья или Госпожа Фросинья. По одной из легенд, влюбилась в сына Али-Паши и была казнена им за супружескую измену. По другой версии, ее якобы казнили по политическим причинам и тем самым Киру Фросинью стали считать национальной героиней. Образ Киры Фросиньи часто изображается в художественной литературе, кинематографе, а также в народных песнях.

36

Эррол Флинн (1909–1959) – знаменитый австралийский актер Голливуда австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х гг.

37

«Частная жизнь Елизаветы и Эссекса» – костюмированная мелодрама Майкла Кертиса 1939 г. о любви королевы Елизаветы I и ее фаворита Роберта Девере.

38

София Вембо (1910–1978), настоящее имя Эфи Бембо, – греческая певица и актриса, наиболее известная во время итало-греческой войны исполнением патриотических песен, а впоследствии получила народное признание как «певица Победы».

39

Царуха – грубая крестьянская обувь, вид кожаных ботинок-сабо, часть греческого национального костюма. Царухи, наряду с фустанеллой и фареоном, – элемент официальной униформы Президентской гвардии эвзонов.

40

Енни Юго (1904–2001) – австрийская актриса, в 1925-1950 гг. снялась более, чем в 50 фильмах. Фильмы с участием Юго Гитлер приказывал привозить, как только они выходили на экран.

41

Империо Архентина – псевдоним известной испанской танцовщицы и хореографа Антонии Мерсе-и-Луке (1890–1936).

42

Сулиоты – немногочисленная греко-албанская группа населения горного региона Сули. Сулиоты внесли большой вклад в освободительную борьбу греков против Османской империи в XVIII-м и начале XIX-го вв.

43

«Откройте, добрые женщины, откройте, ради всего святого!» (итал.)

44

Время политического кризиса в Греции в июле 1965 г.

45

Известная греческая народная песня «Мост в Арте», в оригинале строка звучит так:

46

Траханас – суп с пшеницей и кислым молоком.

47

По желанию (итал).

48

Константинос Караманлис (1907–1998) – известный греческий политик второй половины XX в., премьер-министр (1955–1963 с перерывами, а также 1974–1980) и дважды президент Греции (1980–1985 и 1990–1995).

49

Ласкарина Бубулина – героиня греческой революции 1821 г.

50

Иоаннис Раллис (1878–1946) – греческий политик консерватор. Премьер коллаборационистского правительства Греции с 1943 по 1944 г. После освобождения страны от нацистов приговорен к пожизненному заключению за измену и умер в тюрьме.

51

Джара – амфоровидный сосуд, обычно глиняный, предназначен для хранения жидкостей или зерна.

52

Речь идет об острове в Эгейском море, неподалеку от Афин. Во время гражданской войны правые использовали его как концлагерь, в народе его называли «новым Парфеноном».

53

Мусталеврья – традиционное греческое лакомство из виноградного сока и муки.

54

Оригинальный текст: «Мы с тобой убежим в другую страну, в другие края, где никто нас не знает и мы никого не знаем».

55

Маршевая песня британской армии.

56

Марика Котопули (1887–1954) – выдающаяся греческая актриса первой половины ХХ в.

57

Греческая народная песня «Мост в Арте» рассказывает о жертве жены главного строителя. Основание моста через реку было очень непрочным, так что никто не мог его починить. Тогда птица приносит главному строителю послание принести в жертву свою любимую жену, чтобы укрепить мост.

58

Спиридон «Спирос» Маркезинис – последний премьер-министр Греции при режиме греческой хунты в 1973 г.

59

Вивиан Романс (1912–1991) – известная французская актриса, обладательница титула «Мисс Париж».

60

Тайрон Пауэр (1914–1958) – американский актер, известный своими романтическими ролями в классических голливудских фильмах 1930–1950-х гг.

61

В дословном переводе фамилия означает русское слово «стригаль».

62

Имеется в виду священномученик Харалампий.

63

John of Ephesus. Lives of the Eastern Saints // Patrologia Orientalis. V. 19. 1925, p. 166–178 (текст приведен по: Иванов С.А. Блаженные похабы, Культурная история юродства, 2005).

64

Из интервью Павлоса Матесиса для Athens Voice, 2013.

Content

П. Матесис
Пёсья матерь

Пёсья матерь

«Искусство – это иллюзия Воскресения»

Хронология событий, обозначенных в романе

1