Птица Алексей

С.М.У.Т.А.

Алексей Птица

С.М.У.Т.А.

Глава 1 Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца.

«В лето 7106, а от Рождества Христова 1598 года вступил на престол Борис Годунов; дарами, ласкательством, обещаниями и угрозами привёл к тому бояр и народ, что его на царство выбрали и посадили мимо Фёдора Никитича, которого он в ссылке постриг. Царевича Димитрия убил во Углече в лето 1583. Тогда же, назвавшись именем царевича Дмитрия, чернец Гришка Отрепьев Рострига, женившись в Польше, привёл с собою в Россию множество поляков и литвы, которые рассеялись по всей России и многиям россиянам творили озлобления».

«В лето 7112, а от Рождества Христова 1604 года Фёдор Борисович Годунов по смерти отца своего наречён на царство от всех чинов московского народа, который ему и учинил присягу; однако же, в войске больша часть дворян взволновались и предались Ростриге почти со всеми полками. Но Рострига старанием князя Василия Ивановича Шуйского убит позорною смертию; мёртвый сожжён, и пепел его развеян. Фёдор Борисович на престоле был шесть недель».

Капля дорогих чернил упала на выскобленный добела деревянный стол и расплылась на нём уродливой кляксой.

- Эх, ты ж!

Старый монах, сидя в келье, закончил кропотливо писать летопись на пергаментной бумаге. Буковки выглядели ровными и тщательно выполненными. Полюбовавшись своей работой, монах вздохнул и перекрестился на образ, висевший в углу. Благо, что клякса упала на стол, а не на рукопись. Столько труда было бы насмарку…

Чернец ещё раз вздохнул, подошёл к иконе и очистил в лампадке еле видный фитилёк. Огонёк издал трескучий звук, очищаясь от остатков нагара, и засветил ровным пламенем, освещая скорбный образ богоматери. Монах снова вздохнул, ещё раз перекрестился и опять сел к столу. На сегодня работа была окончена, и он, взяв песочницу с мелким песком, почти пылью, аккуратно посыпал им лист пергамента, дав высохнуть чернилам свеженаписанных строк. Встряхнул лист и задумался. Размышлял он недолго и, решившись, дописал ещё несколько строк.

«В лето 7116, а от Рождества Христова 1608 года случилось в земле русской великое бедствие: мертвецы стали вставать, да на люд нападать. Откуда сия напасть пришла, то никому не ведомо, да видно, за грехи наши тяжки, да междоусобицу. Не прощает никому земля предательство, на то доля наша тяжкая, токмо верующие, да оружные справляются с ними, а всем остальным препятствия и смерть чинится, ну, да на то Воля Божья. А пошло сиё бедствие от Ростриги, сожжённого тотчас опосля смерти».

Инок снова отстранил от себя написанный текст и, близоруко прищурясь, осмотрел рукопись. Вот теперь она выглядела законченной! Бережно взяв в руки лист, он положил его к остальным, что вскоре должны были стать книгой. Внезапно за дверью послышался шум. Отставив дела, старый монах успел только поправить клобук, съехавший на затылок, как дверь распахнулась настежь.

- Иеремий! Мертвецы!

- Иду! Иду! Опять? Господи, да деется-то што?! Третьего дня только отбились и снова они бредут, да не упокоить-то всех. Народу много побили за три года голода и неурожая.

- Быстрей, Иеремий! Они уже у стен! – кричал насмерть перепуганный молодой послушник.

- Иду, иду я! – старый монах засуетился и, побросав вещи, быстро вышел из кельи.

***

- Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца! – мальчишка лет семи вприпрыжку прибежал на поле, где работал отец.

Ещё не сильно пожилой крестьянин вытер пот рукавом домотканой рубахи и посмотрел на сына.

- Какого рожна брешешь? Шо гуторишь, откель мертвец?

- Не знаю, тятя. Мы с братом рыбачили на запруде. Там течение слабое, бросили бредень, потянули, а он чижолый, еле вытянули. Глядь, а там мертвец, и шевелится, мы - тикать. Братуха в лес побежал, а я к тебе в поле.

- Мертвец встал? – нахмурил брови отец, довольно крепкий и ещё не старый селянин.

- Да, тятя.

- Так, може, он живой, а вы его за мертвеца приняли?

- Не, тятя, он уже весь распухший, раскорёженный, морда нечеловечья ужо, лохмы кожи свисают и зубы видны через щёку. Ужас, я и в портки надул от страха, а братишка, на вроде, и наложил в них.

Вспомнив это, малец, по глупости малолетской, невольно хохотнул.

- Ладысь. Беги к мамке и предупреди её обо всём, а я соберу народ и на речку.

Отрок согласно кивнул и бросился бежать. Голые, чёрные от грязи пятки так и замелькали за его спиной. Мужик отвернулся и окинул взглядом свой инвентарь. Что за напасть случилась, непонятно, однако, надо собираться скопом и итить, упокаивать снова.

- Трифон, - окликнул мужик крестьянина с соседнего участка. – Сынок мой прибегал, говорит, мертвеца сети притащили, да он, вроде как, дышит, почти што живой.

- Так это, живой, наверное?

- Нет, малолетка не станет мне врать, и описал мертвеца не первого дня. Надо иттить, упокаивать.

- Вот етить твою разтудыть. Идём, а чем упокаивать будем, не лопатами же деревянными?

Мужик окинул взглядом свою лопату и согласился с Трифоном. Плуг тоже был деревянным, а косы с собой и не было. Ладно, хоть нож широкий был.

- Надо дубинки выломать и идти.

- Да, я себе дрын выломаю и пойдёмо, но, поди, наврал тебе мальчонок.

- Пойдём, раньше сходим, раньше возвратимся.

- И то дело, - крякнул Трифон и направился к перелеску, чтобы сломать себе подходящее деревце.

Через десяток минут крестьяне, вооружившись дубинками, отправились в сторону запруды. Довольно быстро они вышли к речке, и уже издалека услышали дикий женский вопль. Оба поневоле ускорили шаги, страшась того, что могут увидеть. Наконец, они выбежали с дрекольем к берегу.

Визжала старая Аглая, что пришла на речку стирать бельё. Вернее, пришла она с внучкой, но внучка, увидев мертвеца, так побежала с речки, что уже и видно не было. А у Аглаи от страха ноги отнялись. Старая клуша не смогла убежать от разлагающегося мертвеца. А тот, делая неуверенные шаги к ней, протягивал руки с длинными ороговевшими ногтями, уже превратившимися в когти.

- М, ммм, мя…, мяс…… агрх, - неуверенные шаги, трясущаяся голова на шее, объеденной рыбами, и протянутые вперёд руки.

- Мамочки! – старая женщина попятилась и собралась сбежать, но левая нога поскользнулась на мокрой траве, и она упала перед мертвецом, а тот сразу впился в неё гнилыми зубами, пуская то ли слюну, то ли слизь. Аглая завизжала, словно девчонка.

Это-то и увидели оба крестьянина, бросившись на помощь, ужасаясь от происходящего. Руками они побоялись оторвать мертвеца от старухи, но дрекольем не получалось. Наконец, Трифон смог отодвинуть голову мертвеца от груди Аглаи, а отец мальчика тут же с размаху саданул по мертвецу, перерубив ему шею.

Они ещё долго возились, разжимая зубы мертвеца на голове, что и не думала помирать. Всё же, разжав ей зубы, отбросили прочь, но она так и продолжала клацать челюстями. Конец этому положила дубина Трофима. Хрясь, и расколотый череп показал зелёно-чёрное содержимое.

- Ааааааа! Аааааа! – орала старуха, пока крестьяне несли её в деревню. Там ей омыли раны, приложив к ним распаренные лечебные травы. По деревне поплыл слух. Толпа селян отправилась на речку, чтобы прочесать её, но кроме одного мёртвого тела ничего больше не нашли. Тело сожгли там же, а пепел закопали в овраге.

А ночью случилось продолжение истории. К вечеру старуха совсем занемогла и стала метаться в горячечном бреду. Ничего не помогало, она пылала жаром, как печка. Дед, что был ей супругом, направился к местной знахарке.

- Ты бы помогла чем, Серафима, совсем старуха занемогла.

- Чем мне помочь, коли её мертвец укусил? Только молитва животворящая может ей помочь. Иди к священнику, проси его.

- Так далеко он не пойдёт на ночь глядя.

- Тогда сам молись, дённо и нощно.

- Ото ж, твоя правда, - пригорюнился старик. – Пойду я, жаль ладана не достать, налью хоть конопляного в лампадку.

А ночью всё село поднял истошный крик Агашки, внучки Аглаи.

- Ааааа, бабка умерла и снова поднялась, аааааа!

Пока все собрались, пока сбежались, а Аглая уже успела перегрызть горло своему старику, и откель только силы взялись. Взглянула она на людей, да как прыгнет, а все - врассыпную. Трифон бежал быстрее всех, проломив соседский забор и грохнувшись наземь.

Кто-то с ходу запрыгнул в колодец, кто-то спрятался в овин, кто - на стог, кто на крышу, кто в землянку. А старуха, дико визжа, стала искать себе поживу, гоняясь за всем подряд. Волна страха донеслась до дома кузнеца, схватив со стены топор, он выбежал из дома. Люди, бежавшие во все стороны, завидев его, стали собираться вокруг, вооружаясь всем подряд. Кто схватил нож, кто ухват, кто косу, кто багор. Собравшаяся внушительная толпа кинулась обратно. А старуха, так напугавшая всё село, уже бросила старика и забралась в хлев, где схватила порося, жадно его пожирая.

Там её и нашёл кузнец. Толпа галдела, а Трифон заорал: «В голову её бей, в голову». Кузнец не стал спорить, и когда старуха обернулась к нему, оскалив остатки зубов, он с размаху врезал по её голове топором.

Хрясь, и череп старухи раскололся, как спелый арбуз, и оттуда вывалились мозги. Тело ещё немного постояло и рухнуло на землю, упав рядом с истерзанной свиной тушей. Толпа кинулась во все стороны.

К утру всё прояснилось. Не желая больше рисковать, оба трупа были брошены в дом. Туда же затащили внучку, несмотря на её рыдания, и кинули убитого поросёнка. Поднесли смоляной факел, и дом запылал столбом огня. Ревущее пламя поднялось к небу, уничтожая и мёртвых, и живых. Дикий рёв огня поглотил слабые крики связанной девчонки. Вскоре они стихли, к вечеру от дома стариков остались лишь одни угли и серый пепел.

Такие истории стали появляться в разных уголках большой страны, где-то они имели единичные случаи, а где-то приобретали размер стихийного бедствия, внезапно начинаясь и также внезапно заканчиваясь. В стране наступила Смута, или как писали в летописях гораздо позже – Смутное время.

Глава 2 Попаданец.

«В лето 7114, а от Рождества Христова 1606 года Василий Иванович Шуйский избран царём и самодержцем Всероссийским после гибели Ростригиной. В бытность его боляре и весь народ российский разделились на разные части. Междоусобные войны, разбойничества и нашествие поляков и шведов под видом спомогательства так утомили Россию и власть царскую умалили, что некоторые бояре, выбрав на царство польского королевича Владислава, постригли царя Василия Шуйского и польскому королю отдали. И было разорение во всей земле русской, какого и от татар не бывало.

Плач и стон стоит во земле русской, а все бояре каждый во свою мошну смотрит, да власти делит. Оскудела русская земля людьми честными, людьми любящими, да добро творящими, только голь перекатная по дорогам ходит, да убивцы и душегубы по лесам прячутся, честному народу жить не дают. Да на Христа Спасителя всяк надежду возлагает, да на его волю уповает. Днесь воскресе земля Русская, да смочь ли кто ношу ту взять?»

Иеремия отложил перо и задумался. Дума его была тяжкой и нерадостной. Да что тут можно поделать?! На всё воля Божья! Тягостные мысли прервались его же вздохом и, ткнув гусиным пером в чернильницу, монах добавил в летопись ещё одну строчку.

«В тоже лето 7114, а от Рождества Христова 1606 года из лесу близ монастыря вышел необычный отрок, речь его странна, а одежда неведома. Да на то всё воля Божья!»

Устало задув свечу, монах навел порядок на столе, покрестился на икону с горящей под ней лампадкой. Махонький огонёк трепетно дрожал, освещая лик божий. А ладан распространял в келье благостный воздух. Прочитав «Отче наш» три раза, монах размашисто перекрестился и, покряхтев, улёгся спать.

***

Вадим Белозёрцев сидел перед компьютером и играл в Warcraft: Wrath of the Lich King по сети, когда в его комнату в общежитии зашёл приятель.

- Опять хнёй страдаешь?

Вадим поморщился. Опять Олег пришёл к нему в комнату права качать. Надоел. Вечно лезет со своими нравоучениями: «Зачем институт бросить хочешь?». И тут же: «А пойдём бухать!». Что за тип, хотя, казалось бы… Тоже мне, друг называется. Ну, а какие у него могут быть друзья, с такой замкнутостью и нелюдимостью? Мысли Вадима перескакивали с одного на другое, настроение портилось, а Олег не отставал.

Сам Вадим был худым, нескладным парнем двадцати лет от роду, русоволосым, голубоглазым и скромным до безобразия. Роста среднего, ума большого, комплексов многих. Даже не многих, а оооочень многих.

Учился Вадим на четвёртом курсе Государственного университета землеустройства по специальности «Геодезия и дистанционное зондирование». Профессия его откровенно не радовала, но, что поделать, родоки решили, что она - самое то. Без куска хлеба не останется.

Будучи «бесхребетным» юношей, он и рад был тому, что за него всё решили, и он поступил на бюджет, но чем дальше, тем меньше этому радовался. Страшно неинтересной оказалась эта самая геодезия, вот она ему и не зашла. А ещё на их факультете почти не было девчонок. Точнее, была одна, толстая и похабная Рита Нахамкис, которую с большим натягом можно было назвать девочкой. И от неё стоило всем держаться подальше, а то, мало ли что.

Так же думали и все остальные его однокашники, правда, Риту это нисколько не трогало. Она могла, ничуть не смущаясь, подойти к любому парню, с размаха хлопнуть его по заду и спросить: «Хочешь меня?»

Вопрос обычно ставил в тупик. Изредка кто-то мог выдавить из себя ответ: «Нет!». Но это бывало крайне редко, и большинство старалось уйти, как от ответа, так и подальше, дабы не нервировать будущую даму. Рита же ждала ответного хлопка, но на него никто не решался, и тогда она искала следующую жертву…

Белозёрцев вздохнул.

- Что ты от меня хочешь? Видишь, я «рублюсь»?

Приятель взглянул на плоский экран старенького монитора, где бушевали развернувшиеся магические бои. Взрывы, потоки стрел, выстрелов и прочей лабуды мелькали на нём. Объёмно-плоские фигурки игроков непоколебимо размазывали друг друга по карте развернувшегося боя. Игра шла онлайн, и поэтому любое отвлечение от экрана грозило резким проигрышем всей команды. И Олег это знал.

- Видишь?! Не мешай!

- Так я и не мешаю! Давай подсказывать буду?

Вадим не ответил, напряжённо вальцуя своего противника. В это время послышалось шипение и скрежет открывающейся пробки на бутылке. Он раздражённо повернулся и увидел, как приятель, зажав в руке бутылку пива, присосался к ней губами. Бутылка, откупоренная варварским способом, хлестнула вверх фонтаном белой, резко пахнущей пены. Кряхтя от наслаждения, Олег судорожно сглатывал пенящуюся жидкость.

- Ять…, сколько тебе раз говорить, что не хрен ко мне с пивом ходить? Мне это не нравится.

- А что тебе вообще нравится, Вадик-падик? - передразнил его мнимый товарищ. – ЖооЗ?

- Не ЖОЗ, а ЗОЖ, ты бы ещё задницу вспомнил, косноязычный ты наш. На тебя пиво плохо влияет.

И действительно, скосив глаза на этикетку, Вадим прочитал на ней: «Крепкое». В это время картина боя на экране компьютера резко сменилась, и герой Вадима, получив критический удар, благополучно издох.

- Твою мать! – Вадим резко отодвинул от себя выдвижную клавиатуру и разразился детскими ругательствами.

- Опять всё насмарку, меня забанят из-за этого. Щас в личку начнут писать, что я никто, руки из жопы и…

- Да ладно тебе, ты лучший, Вадик, - Олег энергично размахивал бутылкой пива, - ты их всех одной кнопкой заклацаешь. Это они тебе завидуют, черти. Ты же даже в соревнованиях по игре хотел участвовать, но тебя просто не взяли из-за сессии.

И Олег невозмутимо сделал очередной глоток из бутылки, наблюдая при этом за своим товарищем.

- Да, но всё равно ты мне помешал!

- Не спорю, - рыгнув, Олег снова сделал очередной глоток пива. Он знал, что сейчас Вадик покипешует и успокоится. Не впервой чудаку буянить. Олег про себя Вадика иначе, чем чудаком, и не называл, но всё же ценил. Белозёрцев помогал ему с учёбой, и очень сильно помогал. Глупо терять человека, благодаря которому он вытянул не одну сессию. Чудак он или не чудак, какая разница, главное, что задачу свою он выполнял.

- А ты летом что будешь делать? – Олег перевёл разговор в другое русло.

- Домой поеду.

- Ааа, правильно. Дома хорошо. В твоей Рузаевке чудо, как хорошо.

Вадим промолчал. Какое Олегу дело до его небольшого городка. Ну, не очень там хорошо, ну и что. Он же не лезет к нему с критикой. Хотя, Олега критикуй, не критикуй, всё равно получишь…, ну, это самое и получишь.

- Что молчишь?

- Думаю, как бы тебя повежливее послать.

- Да ладно, я тебе ещё пригожусь! – и Олег подмигнул.

Вадим поморщился, Олег был действительно полезен, но Вадиму не хотелось об этом вспоминать. С ним всегда можно было снять уступчивых девушек на один вечер. А вот без него не получалось. Вадим вздохнул.

- А ты зачем спрашиваешь?

- Так это, - Олег снова отхлебнул из бутылки, - ты слышал, парни с юрфака собираются в поход?

- И что?

- Так там Снежана будет.

Вадим замер, сердце ёкнуло. Снежана, красивая крашеная блондинка с нежной белой кожей и длинными ногами давно пленила сердце Вадима. Вот только шансов у него не было. Были бы деньги или харизма, напополам с мужской красотой, тогда да, а при нынешнем раскладе - нет.

- И куда они едут?

- В Козельск.

- А зачем?

- Да там такое дело. Сын нашего профессора увлекается раскопками на местах боёв. А под Козельском в лесах много было сражений, вот он туда и едет, да других на это дело подбил. Сам он не первый раз в этом участвует, знает всё, а вот девчонки - нет. Но зачем-то им захотелось этого. Точно не знаю, я не вникал, слухи только.

- И сколько человек едут?

- Семеро, но чем будет больше, тем лучше. Пока только пять парней и две девчонки: Снежана и Ритка наша. И это, бро, плохая для тебя новость.

- ???

- Она хвастается, что обязательно с тобой переспит. Нравишься ты ей чем-то. Так что, езжай с ними, я поговорю с сынком, он возьмёт тебя. Будет у вас любовный треугольник, - и приятель хохотнул, параллельно сделав очередной глоток.

Пиво не пошло, и он поперхнулся. Откашлявшись, мнимый друг прочистил горло и сказал.

- Шутка плохая, сознаю. Но если ты хочешь иметь шанс поиметь Снежану, надо пробовать. Подойдёшь к Снежане и скажешь: «Снежаночка, меня Маргарита везде преследует, помоги мне, можно мне переспать с тобой в твоей палатке?». А? Как идея? – и он одним богатырским глотком допил злополучное пиво.

Вадим скривился. Что тут скажешь: и хочется, и колется. Нереально, но возможность хоть рядом побыть со Снежаной. Вместе с другими, конечно, но всё же, рядом. Переспать вряд ли получится, но всё же, всё же.

- Я согласен, но зачем Снежане ехать в лес комаров кормить?

- А, ну так лучший друг профессорского сынка это Алмаз Сурепов, у того и денег немеряно. Не у него, конечно, у родоков, но когда это смущало девушек? К тому же, ей, по слухам, сразу пойдёт зачёт на сессии. Зимней, правда, но зимой готовься к лету, а летом - к зиме. Да, «художник»? – и Олег снова захохотал.

Художником звали Вадима, но не за умение рисовать, а за худобу. Худой или художник, так вроде красивее было.

- Хорошо. Я поеду с ними.

- Лады. Поможешь мне тогда с сессией?

- Помогу, - буркнул Вадим и отвернулся обратно к монитору.

Олег одобрительно хлопнул товарища по плечу и вышел из комнаты.

Через два месяца Вадим стоял на перроне Киевского вокзала, чтобы сесть в электричку, следовавшую в Калугу. Он стоял немного в стороне от группки студентов. Вместе с ним стоял и Олег, непрерывно наставляя, не забывая смотреть на других.

- Смотри-ка, Ритка-то Нахамкис, что делает? Во даёт!

Одетая в добротный камуфляж Маргарита Нахамкис в это время достала из рюкзака большую курительную трубку, изогнутую крючком, и, насыпав туда табака, зажгла её толстой, как и она, спичкой.

Деловито пыхнув густым дымом, она с наслаждением втянула его в себя, а потом, округлив губы, стала выдувать из него колечки. Она даже не закашлялась, видимо, долго тренировалась, надеясь произвести впечатление. И своего добилась.

- Видал, сосун какой? Это тебе не Вош энд Гоу какой-нибудь! Бойся!!! – и, хлопнув Вадима по плечу, Олег ушёл.

Железнодорожный вокзал в Калуге встретил группу студентов обычной суетой и гомоном. Десять человек, одетых в разнородный камуфляж навыпуск и увешанных рюкзаками, ковриками и маленькими лопатками, направились на автовокзал, который был прямо напротив железнодорожного вокзала. Здесь они купили билеты и стали ожидать рейсового автобуса, переговариваясь и громко смеясь над своими шутками.

Пока Вадим пялился на смеющуюся Снежану, Ритка успела забить новую трубку и громко пыхала ею, распугивая как мужиков, так и женщин. Прохожие недоумённо рассматривали упитанную девушку и её трубку, только качая головой.

- А давайте поедим, вон столовая, - махнул рукой Алмаз Сурепов, и вся группа с радостью направилась обедать.

- Я плачу за всех! – крикнул Алмаз, получив одобрительно-смущённое кхеканье парней и восторженное щебетание девушек.

«Как же, за них заплатили, крохоборки» …, - с обидой подумал Вадим и, схватив на линии поднос, встал в общую очередь. Обед получился плотный и для всех бесплатный.

«Ну, хоть что-то, раз ничего другого не предвидится», - сумбурно подумал Вадим и зашагал к автостанции вслед за остальными. Вскоре подошёл автобус и тёплая компания, толкаясь рюкзачками, быстро заскочила в него.

Через час они уже были в городе-герое Козельске, а ещё через час бодро шагали по заросшему лесу к местам жестоких боёв. Найдя подходящий для лагеря участок, они стали его расчищать и устанавливать палатки. Потом последовал нехитрый ужин, песни под гитару и крепкий здоровый сон.

Несколько дней группа занималась раскопками, и всё это время Вадим выцеливал Снежану, а его выцеливала Ритка. Они дышали целебным лесным воздухом, копались в старых, оплывших от времени траншеях и беспрерывно болтали друг с другом. Наконец, Снежана соизволила заговорить с ним и даже пригласила в свою палатку, где она жила ещё с одной девочкой, которая присоединилась к группе в последний момент.

Вадим пришёл и даже успел немного поговорить с девчонками, пока его вежливо не попросили на выход. Окрылённый, он вернулся себе в палатку, а потом всё-таки решился прийти вечером к Снежане. Как говорил Олег, лучше один раз получить по морде за попытку поцеловать, чем всю жизнь потом об этом жалеть.

Расхрабрившись не в меру, Вадим собрался и пошёл к палатке Снежаны. Уже подходя, он услышал весьма характерные звуки. Не веря своим ушам, он подошёл вплотную к палатке. Так и есть, Снежана вовсю занималась любовью с кем-то ещё. А он тут со своими дурацкими поцелуями…

- Давай, давай! – послышался хриплый голос девушки, и шум резко усилился.

- Что?! Как же так, как же так! – бормотал Вадим про себя, пятясь в сторону от палатки. В голове зашумело, он резко развернулся и, не разбирая дороги, быстро пошёл куда глаза глядят. Пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, он не запоминал, куда идёт, и вскоре заблудился. Осознал он это далеко не сразу.

Ведь вокруг была ночь и темный лес. Развернувшись, Вадим поспешил обратно. Ночная сырость, обычный страх и усталость снизили накал чувств и прояснили мозги. Обида ушла, вместо неё пришёл обычный страх. Он стал искать лагерь, но только ещё больше зашёл вглубь леса. Поняв, что ночью бесполезно искать выход, и он всё равно ничего не найдёт, Вадим присел возле широкого дерева и стал ждать утра. Через некоторое время небо стало сереть, потом светлеть, запели птицы. И наконец, наступило утро.

Вадим огляделся. Местность была ему незнакома, их лагерь явно был далеко отсюда. Надо идти и искать, и он пошёл, пытаясь найти дорогу. Через некоторое время под его ногами захлюпало болото. Он вернулся, но и там оказалось болото, он стал метаться из стороны в стороны, пока не потерял голову. Остановился, достал телефон. Связи не было. Чертыхнувшись, он бросил телефон обратно в карман и пошёл дальше.

Поскальзываясь на корнях, судорожно хватаясь руками за торчащие из воды ветки, кусты и кочки, он пытался найти выход из болота и не находил. Он устал, вымотался, покрылся грязью с головы до ног, но так и не нашёл пути назад. А потом, неведомо откуда, на болото опустился туман.

В животе уже давно урчало, но идя к Снежане, он не стал с собой ничего брать, кроме фонарика и телефона. И сейчас оказался полностью беспомощным. В его кроссовках хлюпала вода, камуфляжная куртка и штаны были истрёпаны сучьями и ветками. Руки покрылись кровоточащими ссадинами и царапинами, и что дальше делать, он не знал.

Но тут он почувствовав под ногами твёрдую почву и пошел вперед, не зная, куда, а просто брёл и брёл в тумане, пока тот не стал постепенно редеть и таять. Резкий порыв ветра сдёрнул клочки слабой дымки, цеплявшейся за ветки, и Вадим резко вывалился на ковёр из опавших прошлогодних иголок.

- Хрр, хрр, - Вадим пытался сдерживаться, но усталость и собственная беспомощность навалились тяжёлым покрывалом, и он зарыдал, содрогаясь всем своим худым телом. Да и было отчего. Нарыдавшись, сел и вытер с лица слёзы, успокоившись, он огляделся.

Лес был вроде и такой, и вроде бы совсем другой. Что-то было в нём не так. Вадим долго не мог понять, что, и только гораздо позже до него дошло, что лес был древним. Деревья гораздо толще, кроны мощнее, и нигде не были видны следы деятельности человека.

Лишь только звериные тропы указывали на то, что здесь кто-то живёт. Не было ни старых следов былых боёв, ни участков давно заброшенных дорог, ни старых, сгнивших столбов электропередач или строений. Ничего не было, только лес и лес кругом, и больше ничего. Вадим снова достал свой телефон, глянул в него. Всё оказалось ещё хуже, чем вчера. Не было даже намёков на то, что связь есть или должна вот-вот появиться. Зарядка была уже 50 процентов и уменьшалась с каждой минутой.

С трудом поднявшись на ноги, Вадим побрёл вперёд, стараясь придерживаться одной линии. Продираясь через заросли, он окончательно истрепал одежду, а когда вышел на берег небольшой речки, то его хвалёные китайские кроссовки фирмы «Nike» уже почти развалились. Ходьба по болоту и по пересечённой местности не оставила им никакого шанса уцелеть.

«Надо было берцы купить», - пожалел сам себя Вадим. Но что уж теперь? Хлюпая кроссовками, он спустился к речке и умылся. Очень сильно хотелось есть. Но у него с собой не было ни крошки еды, а вокруг не наблюдалось ничего съедобного.

Вадик с трудом нашёл немного земляники и с тоской посмотрел на мальков, резвившихся на мелководье, но как их поймать, он даже не представлял. А голод уже вовсю давал о себе знать. Был вариант с лягушками, но зажигалку он потерял, когда бродил по лесу, а палочками разжигать огонь не умел. Поэтому обед из жареной лягушки отменялся.

Он хотел было прыгнуть в речку и тем самым оглушить мальков, но понял, что это бред его уставшего от всех перипетий мозга. Оглянувшись, он обломал маленькое деревце и сделал из него тонкий дрын, чуть заострённый на конце. С ним и пошёл дальше.

Посмотрев в обе стороны, он здраво рассудил, что лучше идти вдоль берега по течению. А там, что будет. Шёл он довольно долго, пока река не вывела его из леса. И впереди он увидел, что на малом пригорке, зажатое со всех сторон полями, раскинулось небольшое село.

Вадим вздохнул с облегчением, и откуда только силы взялись, он подхватился и быстро-быстро засеменил вперёд, хлюпая кроссовками. Да только сначала левый, а потом и правый подвели его, быстро лишившись подошвы.

Остановившись, Вадим люто заматерился, чего за собой раньше не замечал. И тут из осоки кто-то поднялся. Он оглянулся. Твою мать - человек… был когда-то… То есть, труп, то есть…

- Ааааа, - Вадима накрыла волна ужаса, он бросился бежать, но в разорванных кроссовках не сильно-то и побегаешь. А мертвец молча кинулся за ним. Вадим оглянулся, мертвец догонял. Кого-то он ему напоминал? Точно! Это же из фильма америкосов про этих, как его, про живых мертвецов!!!

А что нужно делать, что нужно делать? Нужно в голову стрелять, стрелять из чего? Нет, в голову бить надо, в голову бить. Вадим упал, а мертвец подобрался, готовясь сделать последний прыжок. Они ударили одновременно, Вадик выкинул перед собой дрын, а мертвец кинулся на него, оскалив зубы.

Тонкое, слегка заострённое древко вонзилось глубоко в глазницу черепа, выдавив из него целый фонтан чёрной слизи. Мертвец дёрнулся и затих, его челюсти разжались, и из них вывалился длинный, уже порядком почерневший язык. Вадик тоже дёрнулся и быстро-быстро засучил ногами. Окончательно потеряв кроссовки, он задал такого стрекача, что через минуту оказался вблизи крайних домов села. Он и не заметил, что из его карманов вывалился телефон, а потом, выскочил и фонарик.

Добежав до одного из домов, он поскользнулся голой ногой в грязи, упал и врезался головой в лежащую недалеко от дома чурку. Сознание вспыхнуло миллионом белых искр и тотчас погасло. Он отключился.

Глава 3 Выживание.

Вечер. Вадим Белозёрцев понял это сразу, как открыл глаза. Солнце красным яблоком медленно закатывалось за горизонт, предвещая близость ночи. Жужжали мухи, шевелилась от ветра листва каких-то кустов. Красота. Он лежал на клочке сена, что кинули на землю под него. Вокруг стояли несколько мужиков и одна старуха.

Подняв голову, Вадим произнес стандартную фразу.

- Где я?

- О, борзо обаче, - ответил один из мужиков.

Остальные слова Вадим разобрать не смог, они были для него сплошной абракадаброй. Старуха тоже что-то затараторила, баять, обадить, нети, алкать.

- А вы кто вообще? Это что за село? Что за странная одежда? – Вадим не переставал надеяться на лучшее.

В ответ послышалась целая мешанина слов, смысла которых он решительно не понимал. Всё это было для него чужеродной речью, совсем непонятной. Сказанные им слова тоже не доходили до обступивших его людей. Да и одеты они были странно, словно в одежду незапамятных времён.

Ноги босы, впрочем, как и у него самого, на тело наверчены какие-то портки, по-другому и не скажешь. На старухе колыхался безразмерный балахон, да платок на голове из ветхой ткани. Оба мужика были весьма грубой наружности, кудлаты, с лицами, заросшими густым волосом. Да и одежда на них была под стать. Свободные рубахи, подпоясанные верёвками, портки, опять же, а в руках они держали топоры.

Селяне снова заговорили. По их жестам и поведению Вадим понял, что их намерения не так уж и безобидны, его и прибить могут. Запросто. И Вадим испугался! Волна запредельного страха накрыла его с головой, перед глазами потемнело, и он перестал вообще что-либо соображать.

Хотелось куда-то бежать без оглядки, спрятаться, скрыться, вернуться в лагерь. И хрен бы с этой Снежаной, век бы её не видеть, лишь бы выжить. Страх, страх, страх полностью заполнил сознание Вадима. Затылок словно раскалывался на сотни маленьких осколков, звеневших на все лады. Он сильно тряхнул головой, пытаясь избавиться от звона. От тряски в голове зашумело громовым набатом и резко всё замолкло.

Крикливые голоса окружающих крестьян звенели в предвечерней тишине занудным тонким комариным писком. Снова накрыла сильная боль, ударив в виски хлёстким выстрелом. На несколько мгновений он потерял сознание, а когда очнулся, то мир сначала поплыл, а потом резко сфокусировался на одном месте. Смутно и не сразу он стал разбирать речь окружающих. Очень плохо, скорее, по наитию, чем понимая произносимые слова, но всё же, разбирая.

Собственные слова тоже давались ему с великим трудом, нехотя собираясь в громоздкие фразы, малопонятные для местных аборигенов. Да и кто они такие, он так и не разобрал, он и сам себя не понимал, но пытался сказать так, чтобы его поняли. Ему просто хотелось выжить.

- А может быть, он из этих, из мертвяков? – крестьяне, как ни в чём не бывало, продолжали свой диалог.

- Да не, Мирон, не. Живой он, только полоумный и одет непонятно во что. Может литвин, але поляк?

- Не, не поляк, литвин, стало быть. Так не будем его резать?

- Так что вы гуторите, он же живой, но худой, видно, работящий, - влезла в разговор мужиков старуха.

- Какой он тебе работящий? Глянь на его руки, ни одной мозоли нет старой, все свежие и истерзан весь ветками, а не битвой с кем-то.

- Но это же он мертвяка завалил возле реки.

- Да, мертвяк по ней приплыл, выполз и на этого наткнулся. А и парень тоже выполз, только из леса. Его Маришка издалека видела, как он из лесу скорее выполз, чем вышел.

- Значится, воин.

- Та не, холоп он, и не боевой. Боярский человек, отбился от боярина, аль заплутал, и попал сюда. Вдоль речки шёл, людей искал. Видно, долго шёл. Но вот что на нём за одёжа, мне непонятно. И цвет необычный, издалека и не увидишь, и ткань ненашенская. И ни лён, и ни шерсть. Не пойми какая!

-Так басурманская ткань, не иначе. Слыхал я, что на Востоке какой только ткани нет. Она это! Честно говорю, она! И цвет будто бы блёклый, а крепка, крепка.

До Вадима стало доходить, что это и не сон, и не бред, и не съёмки фильма «Холоп-2», а самая, что ни на есть, реальность. Да не виртуальная реальность, а обычная, житейская. Но как же он попал сюда?

Всё этот гадский туман. Знал же, что ничего хорошего он не приносит, да толку-то. И всё ещё из-за Снежаны, повёлся на её красоту. Вадим не винил себя за собственную глупость. Зачем, когда есть те, на кого можно всё свалить…

Но всё же, он не смирился с тем, что его забросило непонятно куда. Может быть, он ошибается, это аномалия, которая в любой момент рассеется. И откуда здесь живые мертвецы?

А может быть, он уже умер и это его персональный ад или рай? От этой мысли Вадим весь похолодел и ущипнул себя за руку. Нет, всё было нормально, и кожа отозвалась тупой болью. Гм, если он умер, то почему ощущает боль? А может, он в тумане нанюхался чего-то, и его накрыло наркотическим бредом. Почему нет? Может, из Калуги облако химии приплыло с гадостью какой, да накрыло его.

Или местные наркоманы рассыпали китайскую соль, она попала в костёр, раскурилась сама и поползла дурманом в лес. Версии нагромождались в его уставшем мозгу, как ледовые торосы в Антарктике, чем дальше, тем фантастичнее.

Он оглянулся вокруг. Нет, всё казалось реальным, и в тоже время необычным. Убогие домишки, рассыпанные по обеим сторонам просёлочной дороги, отсутствие любых признаков цивилизации. Люди, мало похожие на людей, а скорее, на сказочных персонажей.

Ни одной машины, или хотя бы железа какого в округе также не наблюдалось. Вадим поднял голову вверх, может самолёт какой пролетит или квадракоптер. Но небо отдавало глубокой синевой и постепенно темнело. Никаких инверсионных воздушных следов на нём не было. Вадим перевёл взгляд вниз.

Крыши убогих одноэтажных домишек были застелены либо старой, давно перепревшей соломой, либо кусками коры. «Дранкой», - всплыло у него в мозгу. Ничего похожего на листы жести, шифера или черепицы и в помине не было видно. А это уже было очень странно. Но внутренне Вадим по-прежнему не желал верить в то, что случилось, но местным это не нужно знать.

- Дайте еду, эээ брашно.

- А, так ты сначала нам расскажи, кто ты, а потом берсень дадим. Большего и не получишь, - сказала бабка, загадочно поблёскивая глазами. Была она похожа на миниатюру бабы-яги, но не по канону. Слишком она была беззубой, да и нос совсем небольшой, ну, а седые патлы и древний вид, это, да, было.

- Зовут меня Вадим Белозёрцев.

- О, как! Я же говорю, холоп, да не от простых бояр.

- Не, какой же он холоп? Имя странное, и фамилия есть, а не прозвище. Это литвин, да из поместных людей. Дурачком прикидывается. Ну, да ничего, расскажет. Староста из Козельска приедет к вечору, пусть он и решает. Да, Марья, твой же он сын, что скажешь?

- Так закрыть его в сарай и пусть ждёт.

- Я исти хочу! – прервал я их торг.

- Ладно, берсеня принесу тебе (крыжовника), - ответила старуха и ушла.

Один из мужиков ткнул в Вадима деревянными вилами и указал направление пути, загнав в дощатый, пустой сейчас сарай. Судя по обилию навоза, здесь жили овцы и козы. Запах навоза вышибал слёзы из глаз, но Вадим терпел, голод был сильнее.

Сопротивляться заключению он не стал, надеясь заглушить чувство голода подачкой крестьян. Вскоре явилась бабка и принесла в берёзовом рваном туеске несколько жменей крыжовника. Вадим, еле сдерживаясь, подхватил туесок и мгновенно опустошил его. Кисло-сладкие ягоды лопались соком у него во рту, набивая оскомину, и проваливались внутрь желудка, туша в нём пожар голода.

Желудок, мучивший хозяина позывами голода, поглотил крыжовник и отозвался на это резкой болью. Всё, теперь понос обеспечен. Вадим горько усмехнулся про себя. Но другой еды не было, и он сомневался, что сможет её скоро найти. А бабка всё не уходила.

- А ты и вправду поместный чоловик, вона весь холёный! – рассуждала бабка. – Руки-то у тебя белые, что у девицы на выданье. И ноги лаптей, та босоногости не ведали, и рожа твоя больно хитрая, а на басурманина не похож, хоть и рожа холёная. Ладно, стало быть, сын мой прискачет, он разберётся. Может, пристроит к работе, а может и прочь погонит, много сейчас вас таких по дорогам шастает. Кто ты, нам неведомо, и не похож ты ни на кого, значится, нам знакомого, - вынесла свой вердикт бабка.

Сказав эти слова, старуха ретировалась, захлопнув за собой бревенчатую дверь с толстыми щелями. Вадим нехотя встал и прильнул к промежутку из продольных досок. Если бы он хотел сбежать, то вырвать пару жердин не составляло бы особого труда. Весь вопрос в том, что делать дальше?

Сил у него почти не осталось, а этот гадский крыжовник грозил обернуться для него очередной бедой. Он снова прислушался к животу, но тот стоически молчал, переваривая гадкую пищу. А ведь есть ещё бактерии, вирусы, грязь. Бррр. Нельзя исключать и заражение крови.

Вадим невольно вспомнил коронавирус, который совсем недавно терроризировал всю страну. Ну, как терроризировал, больше нагнетания было, чем самой болезни. Он тоже переболел этой дрянью, даже не температуря. И плюсы смог в ней найти, вроде того, что две недели не чувствовал запахов. Вот бы сейчас это ему пригодилось! Вадик поморщил нос от ядрёного запаха свежего навоза.

Мысли с вируса сами собой перескочили на ходячих мертвецов, их ведь тоже накрыл неизвестный науке вирус. В том, что это были живые мертвецы, он не сомневался. А может, и не живые мертвецы, а мёртвые мертвецы, как их классифицировать? Мистикой или болезнью? Насмотрелся он на них в фильмах и в книгах читал про зомби-апокалипсис вживую. Но почему это произошло здесь и почему в деревне их не сильно боятся? Одни вопросы.

Вадим попытался достать свой телефон, но его не оказалось в кармане. Он похолодел. Связь с цивилизацией, окончательно прервалась. Он вывернул все свои карманы, они были пусты. И телефон, и фонарик, канули, что называется, в лету. Вадим опустился на корточки и прислонился к стене и прикрыл глаза. Оставалось только надеяться и ждать. Ждать и надеяться.

Постепенно темнело, и к сараю направилось стадо овец, подгоняемое девчонкой-подростком. К девчонке присоединился один из давешних мужиков, который, открыв дверь убогого сарая, выгнал оттуда сначала Вадима, а потом загнал внутрь овец.

- Пошли. Староста приехал.

- А как это село называется? – решился спросить у угрюмого мужика Вадим.

- Седьмицы.

- А речка?

- Клютома.

- Ааа.

- Пасть свою захлопни.

Но до старосты им было не суждено дойти. Внезапно с противоположной стороны села послышались громкие крики, резкие звуки и топот коней.

- Эсь, никак напали, ироды. Опять душегубцы, да грабители. Ратуйте, люди!

Мужик оставил Вадима и бросился бежать, очертя голову. Вадим покрутил головой в разные стороны и увидел, как из-за крайнего дома выскочили три всадника с саблями наголо.

Ни их внешний вид, ни их настрой не сулили ничего хорошего. Несмотря на некую инфантильность, присущую его поколению, Вадим не был дураком. Родители работали на «железке», а Вадим рос обычным парнем, как и любой другой в небольшом городке в глубинке России. В данном случае, в Мордовии.

Надежда хотя бы поесть умерла внутри Вадима окончательно и бесповоротно. Сейчас больше было шансов потерять голову, чем живот. Не разбирая дороги, Вадим сиганул через невысокий плетень и помчался вперёд, надеясь уйти от вооружённых всадников.

- Эххх, кудаааа! – послышалось сзади него, но это только удесятерило силы убегавшего.

- Куда подальше, - хотелось ему крикнуть в ответ, но кричать не было ни сил, ни желания. Несмотря на свою худобу, а может быть и благодаря ей, Вадим хорошо бегал. Дрался плохо, а бегал хорошо. Чего не отнять, так не отнять.

Уже стемнело, и разбирать дорогу было трудно, в конце концов, он оступился, споткнулся и полетел головой вперёд в заросли глухой крапивы. Прокатившись кубарем, он затих, упав на поломанные жгучие стебли.

Один из всадников, который погнался за ним, остановился, покрутил головой, смачно выругался и, развернув коня, ускакал. Вадим немного полежал, потом осторожно поднялся, высматривая врагов. Но всё вокруг было спокойно, и Вадим решился выползти из своего убежища, сразу же наткнувшись на заплесневелый сруб старого колодца.

Вода находилась совсем близко, и Вадик, недолго думая, стал жадно пить чистую родниковую воду, зачерпывая её ладошкой. Как давно он не пил хорошей вкусной воды. Вода в речке не внушала ему доверия, а мокрая одежда и общая обстановка не провоцировали жажду.

Но вот сейчас он остро почувствовал, как ему хочется пить. Пил он долго, пока не напился вволю. Закончив, он прислушался, словно заяц, навострив уши. По селу шёл вой убиваемых, насилуемых и характерный шум грабежа. Ничем помочь жителям он не мог, следовало позаботиться о себе, но как же хотелось есть. Он поднялся, распугав мелких лягушек, которые тут же запрыгали от него в темноту.

Отойдя от колодца, Вадим стал осторожно пробираться через огороды туда, где не было дороги и откуда ощутимо несло прохладой в вечернем воздухе. В одном огороде он остановился, чтобы накопать неизвестных ему корнеплодов и сорвать несколько найденных там же огурцов. Рассовав всё добро по карманам и за пазуху, он выбрался к реке и быстро зашагал вдоль неё, постоянно оступаясь и скользя по влажной траве.

Наконец, он посчитал, что отошёл достаточно далеко от села, чтобы спокойно устроиться на ночлег. Остановившись на небольшом удобном пятачке, он тщательно умылся, а потом стал доставать из карманов добро, наворованное с крестьянских огородов.

При свете звёзд и тонкого серпа Луны он осмотрел прихваченные корнеплоды и огурцы, и стал тщательно их мыть. Удовлетворившись мнимой чистотой овощей, схватил первый попавшийся огурец и принялся есть. А потом приступил и к неизвестным корнеплодам. Вкус неведомого овоща, что оказался впоследствии репой, больше напоминал клубни топинамбура. Его Вадим успел попробовать ещё в детстве.

В общем, то, что он сейчас торопливо жевал, обладало слегка сладким привкусом плотной, но мягкой мякоти. Съев порядка пяти корнеплодов, он пересчитал остальные, их оказалось одиннадцать штук. Довольно неплохо, если учесть, что он уже сожрал пять штук.

Он все отмыл и стал проверять наличие своих карманов и вообще всего, что у него было. А было там немного. Помимо попутного мусора, вроде листьев и травы, нашёлся бумажный билет на автобус, платок и около тридцати рублей мелочью. На этом всё. Фонарик он благополучно потерял в процессе скитаний, да он бы уже и сел. Толку-то теперь от него.

Кроме найденного, на Вадиме находилась майка, куртка с капюшоном и штаны, всё грязно-серого с зелёными разводами цвета. На ногах не осталось ни кроссовок, ни носков. И то и другое уже давно порвалось и потерялось. Теперь на изрезанных и исколотых ногах видны были только грязные следы навоза, земли и травы, по которой он шёл.

Вадим опустил ноги в прохладные струи воды, чтобы дать им очиститься от грязи и скопившейся крови. Что будет дальше, он не знал, и как ему теперь жить, тоже.

Поболтав ногами по воде, он стал думать, что делать. Чувство голода пока притупилось, но без обуви далеко не уйти. Да и куда идти? Те, кто сейчас хозяйничали на селе, в гости его явно не ждали. И это не было сказкой. Такое не придумаешь, и не состряпаешь на скорую руку. Он действительно попал неведомо куда. Это была или параллельная вселенная, или прошлое, или ещё что.

Вадик был почти дипломированным геодезистом без практики. Что он умел? Карты рисовать, измерять рельеф земли, да работать в специализированных программках, вроде ГИС «Интеграция». Конечно, ещё немного его научили ориентироваться на местности, пользоваться измерительными приборами и прочими инструментами. И на этом всё! Самостоятельно он читал про способы выживания, поиск еды в лесу и похожие трудности, но реальность оказалась намного хуже. Ноги опухли и стали ощутимо болеть, а что будет дальше?

Обуви нет, огня нет, кругом демоны… Что делать, неизвестно. Так ничего для себя и не решив, он забрался в густой кустарник, росший у самой реки, и, поворочавшись там, как медведь, заснул. Река послушно несла свои воды дальше, кустарник шелестел под порывами ночного ветра, а птицы возились в листве, устраиваясь на ночь. Мир жил дальше, даже не заметив присутствие в себе чужеродного элемента.

Утро для Вадима наступило с пением соловья на этом самом кустарнике. А может быть, это был и не соловей, он ведь не орнитолог, чтобы узнать сразу птаху. Покряхтев, словно старый дед, Вадим осторожно выполз из кустарника, чтобы обозреть окрестности, а окрестности обозрели его. Шмыгнула ящерица в траве, плеснула рыба, квакнула невидимая на отмели лягушка, закричала сойка в лесу. Вадим громко вздохнул, его ноги за ночь опухли ещё больше. Их нужно было перемотать и вылечить, что очевидно. Осталось только понять, как и где это сделать.

Эх…Утро было хмурым, и более чем. Лёгкий прохладный ветерок ворошил мелкой рябью поверхность небольшой речки. Низко пронеслась парочка серых уток, громко закрякав. Высокий камыш тихо закачал длинными стеблями, плеснула рыба.

Кстати, о рыбе. Не репой единой, вспомнил Вадим название корнеплода, надо бы и рыбки наловить, но чем, вот же вопрос. «Морду» Вадим плести умел, дед в своё время научил. Но огня-то не было! Подкрепившись репой, Вадим решил остаться тут на один день. Его ноги жутко распухли, а ещё его кусали комары, но видимо, он был невкусный, потому как кусали мало.

Наломав ивовых прутьев, он стал мастерить небольшую морду, плетя два конуса, один большой, другой намного меньше. С горем пополам у него это получилось. Найдя кусок бревна, он привязал его шнурком, оставшимся от обуви, к корзине и отволок морду к камышам. Здесь он утопил корзины, воткнул в них еловые ветки, после чего вернулся обратно.

Теперь требовалось только ждать, а пока он стал пробовать плести себе обувь, вроде тех же лаптей. Плелись они из лыка, его надо было драть, но как драть, и с какого дерева, Вадим не знал. Поэтому городил конструкцию в меру своего понимания и навыков.

Получилось очень грубо, и ходить в них было очень больно. А ещё у него не было ничего острого. Из металла у Вадима остались только монетки из прошлой жизни. Достав одну из них, Вадим принялся искать на берегу камень. Камень нужен был, чтобы сточить край монетки. Да только не так просто было его найти. Это же не горы, а равнина, да ещё и песок кругом.

Через какое-то время он смог найти нужный экземпляр под корнями куста, куда его видимо забросили рыбаки или прохожие. А может быть, речка во время наводнения вынесла на берег. Провозившись до обеда, изрядно намучившись, Вадим получил желаемое. Как говорится, если долго мучиться, что-нибудь получиться.

С помощью острого края монетки он распластал рукава куртки на полоски и разрезал майку. Можно было бы и трусы, но «хозяйство» надобно беречь, а то, поди, откусит жаба какая во сне, и больше не будет ему нужна никакая Снежана.

Настало время вытягивать и вершу, или морду, и Вадик побрёл к камышам. Там, где вода доходила по грудь, а он был чуть ниже среднего роста, он нащупал руками искомое и потянул к берегу.

Судя по весу в морде, рыба в ней была. Уже на берегу он довольно оценил свой улов. Несколько крупных карасей, один налим, две небольшие щучки и сом. Извивающаяся рыба была оставлена в верше, а Вадим стал вынимать её по одной и пластать монеткой на тонкие куски.

Хорошо было бы её завялить, но средняя полоса России - это не Средняя Азия, здесь солнце не жаркое, да и соли у него, опять же, не было. Почистив всю рыбу, он управился с ней до вечера. Дальше он сложил чистые куски рыбы, очищенные от костей и шкуры, в листья лопухов, и отправился с ними в лес.

Сидеть у реки было бесполезно, нужно было искать людей, а вместе с ними еду и кров. А ночевать на одном месте две ночи просто опасно. Деревня была недалеко, и кто-то мог заглянуть и сюда. Так что, ждать ещё приключений в планы Вадима не входило, и он ушёл.

Глава 4 Прибытие в монастырь.

Вадим в обрезанной одежде, со сплетённым из прутьев свёртком, наполненным рыбой, зашагал в сторону леса. На его ногах красовались ивовые легкоступы, которые он попытался обшить кусочками ткани, наложив внутрь листов мать-и-мачехи. Получившуюся конструкцию он привязал к ногам стеблями пырея и другой длинной травы. Сами ступни он обмотал листами подорожника, сложив их плотным прессом и обвязав всё тонкими полосками ткани. В такой обуви быстро идти не получалось, но он уже и не спешил, а то неизвестно, куда успеет. Пройдя небольшой перелесок, Вадим углубился в лес, где вскоре вступил под сень вековых елей.

Здесь царила тишина и темнота. Солнце только-только стало опускаться за линию горизонта, а внутри уже наступил вечерний сумрак. Вадим не боялся леса и присутствующих в нем животных. А боялся он людей, самых жестоких хищников на земле, поэтому и ушёл от реки. Вдоль берега идти, к тому же, оказалось крайне тяжело, тучи комаров клубились над водой, выискивая себе жертву.

Несмотря на то, что возле речки было удобнее, он всё равно зашёл в лес, надеясь скрыться и найти дорогу к людям. Ещё днём, бродя по перелескам в поиске ивовых прутьев, он заметил небольшую тропинку, которая вилась между могучими стволами.

По ней сейчас он и шёл, надеясь выйти на дорогу и попасть к людям. Он уже хотел остановиться, чтобы немного отдохнуть, как впереди уловил неясное движение. Быстро среагировав, тут же укрылся под кроной пушистой невысокой ели. А по тропинке, не заметив его, тяжело двигался человек, одетый во всё чёрное. Когда он подошёл ближе, Вадим понял, что это был то ли монах, то ли кто-то ещё из этого племени. Уж больно одежда напоминала рясу, да и голову незнакомца покрывала чёрная складная шапочка. Человек нёс за спиной небольшой мешок, явно для него неудобный.

- Надо помочь! - решил Вадим. И выскочил из-за ёлки.

- Ааа, - заорал человек.

- Не журись, я свой, - Вадим был непреклонен.

Человек отпустил мешок и без сил рухнул на землю.

- Извините, что напугал, - хотел сказать Вадим, но получилось что-то вроде: «Не пужайся, не вели гневаться», или ещё как. Вадим уже постепенно стал привыкать к своей новой речи, но ему не хватало практики. Нужно было больше разговаривать с аборигенами, чтобы говорить на их языке более свободно.

Человек оказался уже пожилым мужчиной.

- Кто ты? - еле слышно произнёс он.

- Я мимо проходил, путешествую, а тут на село напали, я и сбежал.

- Кто напал?

- Разбойники, лихие люди. Я только трех на лошадях видел, еле сбёг от них, потом прятался, и вот сейчас иду, людей хороших ищу.

- Эхе-хех, где их теперь, хороших-то, найти. Одни лиходеи кругом, да мертвяки из земли лезут, спасу нет. Я уж подумал, что всё, на мертвяка попал, конец мне, и помолиться не даст, загрызёт. А я в село иду, надеялся там хлеба купить, но видно, не судьба.

- А у меня рыба есть, но у меня огня нет. Была ещё репа, но я её уже съел.

- Эх, отрок, отрок, - укоризненно покачал головой монах. - Кто ж ты такой? Ладно, утром разберёмся. Пойдём место для ночлега устраивать. Есть у меня и огниво, и трут, мигом костёр разожжём.

Уже вместе они сошли с тропинки и, немного поплутав по лесу, нашли подходящее место под старой елью, нижние ветки которой давно уже ссохлись, а сама она вот-вот собиралась упасть от прожитых годов. Вывороченный корнями соседского дерева ком земли защищал от посторонних глаз с тропинки их костёр.

Наломав лапника, они смастерили себе постели и заодно набрали сушняка для очага. Чиркнув огнивом, монах разжёг костёр, и огонь запылал жарким пламенем. Нанизав на тонкие прутья куски рыбы, они обжарили их на костре, а потом, обжигаясь, стали употреблять нехитрый ужин.

Монах ел осторожно, а Вадим, еле сдерживаясь, торопливо и почти не жуя, проглатывал рыбу.

- Да, оголодал ты, отрок. Да и не мудрено. Издалека идёшь?

- Издалека, обувка вон вся развалилась. Заплутал я в лесу, отбился от своих.

- Ммм, а чей будешь?

- Я Вадим Белозёрцев, так меня зовут.

- Вадииим, - протянул монах, словно пробуя имя на вкус. - Редкое имя, ты литвин?

- Да, - не стал спорить Вадим.

- А чьих будешь? Ты же из поместных дворян, коль и имя, и фамилию имеешь? И к чьим вотчинам принадлежишь? Ближний боярин к тебе кто?

Вадим стал перебирать в уме фамилии бояр, которые слышал ещё в школе, но в голову ему ничего не лезло. Она была пуста, как барабан. Потом, всё же, в сознании промелькнуло что-то из истории.

- Романовых я бояр человек.

- А, слышал. Странно, что ты далеко оказался. Ну, да это твоё дело.

- А вы куда идёте?

- Я-то? В монастырь. Оптина пустынь. Слыхал о таком?

- Слыхал, как не слыхать. Большой он.

- Да какой большой. Ты что?! - махнул рукой монах. – Три здания, да избы и подсобные постройки, вот и весь монастырь. Даже стены вокруг нет, а нужна. Мертвяков пока у нас не было. Но не буди лихо, пока оно тихо. Не ровен час, появятся, а мы беззащитны перед ними. Токмо одной молитвой и спасаемся.

- А возьмёте меня с собой, а то у меня никого не осталось? Я у Романовых на птичьих правах был. Отец погиб, мамка померла, а братьев и сестёр Бог не дал, - начал врать Вадим.

- Выгнали, чтобы не кормить и службу не дали? – прямо спросил монах.

- Да, - не стал спорить Вадим. – Не успел я военному мастерству обучиться, да и к грамоте больше склонен, чем к службе.

Нужные слова словно сами собой всплывали у Вадима в голове. Он и не думал ничего про службу, но логично, что в это время любой дворянин должен был уметь воевать. Собственно, изначально он и был для этого предназначен.

- Знакомо. Да уж, сколько сейчас боярских холопов по дорогам ходят, побираются. А ещё и боевые холопы есть. Вона слышал, Болотникова гурьба была?

Вадим кивнул, смутно припоминая, кто же это такой – Болотников?

- Ну, так вот. Он же боевым холопом был, да его на все четыре стороны отправили со двора. Он и пошёл. А что умеют боевые холопы? Воевать, а больше и ничего. Вот он и разошёлся, а бояре, как поняли, что он только пограбить, а не против Годунова, так и хлопнули его. Щас-то Шуйский на престоле… Ещё тот злыдень, да токмо, что поделать. Давай спать уж ложиться. Возьму я тебя с собой, нам люди нужны. Ты, видно, и грамотный, и умный, да и руки на месте. Возьмём.

- А как вас звать-то, величать?

- Отец Анисим меня величают. Давай молитву прочитаем и спать.

Монах стал вслух читать, а Вадим вслед за ним повторять еле слышно, боясь, что тот поймёт, что он не знает ни одного слова. Всё обошлось, и вскоре путники улеглись и заснули.

Проснулись они почти одновременно. Сначала закряхтел монах, потом простонал и сам Вадим. Тело за ночь окоченело и ломило болью, особенно сильно болели истерзанные дорогой ступни.

Это заметил и старик.

- А ну, показывай, что там у тебя!

Вадим раскатал травяные обмотки и показал ступни. Не сказать, что они стали хуже выглядеть, но и лучше тоже.

- О-хо-хо. Ты всегда ходил в обуви?

- Да.

- И даже в детстве?

- Да.

- Тогда ты не так прост, как хочешь казаться.

- У моих родителей была возможность покупать мне обувь. И я многое забыл, на нашу деревню напали мертвяки. Начался кромешный ад и ужас, и я многое не помню. Просто забыл и всё.

Монах на эти слова только покачал головой и подкинул хворост в костёр.

Вадим уже мог внятно изъясняться с монахом. Были, конечно, в речи некоторые оговорки, но в целом он уже мог сносно выговаривать новые для него слова. Да и монаха он стал понимать намного лучше, чем раньше. Мозг, попав в непростые условия и пребывая в состоянии стресса, разблокировал какие-то механизмы неизвестных коммуникативных навыков и дал возможность разговаривать на старославянском языке. Да он ведь и был родным, видимо, дала о себе знать родовая память.

Ничего больше не спрашивая, монах стал разворачивать слежавшиеся в кашицу листья подорожника. Воды у них с собой не было, поэтому монах оборвал свежие берёзовые листья и обтёр ими ступни Вадима.

- Так, нагноение пока слабое, сейчас почистим и смажем мазью. Эх, что только нам не приходится делать в дороге, вьюноша. И лечить, и спасать, и причащать, и отпевать. Но мы знаем, на что идём, и готовы к любым испытаниям. Разожги пока костёр, а я пойду, воды найду.

Отец Анисим полез в свой мешок, покопавшись там, он вынул небольшой котелок и отправился искать лесной бочажок.

Пока, ползая на коленях, Вадим собирал дрова, складывал их горкой, бил кресалом, пытаясь зажечь сначала бересту, а потом и костёр, монах уже возвратился с полным котелком воды.

Костёр радостно запылал, облизывая жаркими язычками пламени закоптелые бока котелка. Параллельно они съели грибы, найденные в лесу, и рыбу, что осталась с вечера. Да ещё и пара ржаных сухарей была добавлена монахом в общий котёл.

Вода вскипела, и Вадим, намочив платок, начал обтирать свои израненные ноги. Монах внимательно следил за его действиями, потом достал маленький туесок с мазью дегтярного цвета, имеющую едкий специфический запах, и принялся наносить её на ступни Вадима.

Перевязав ноги обратно своими тряпками, Вадим вопросительно посмотрел на монаха, тот правильно понял его взгляд.

- К вечеру опухоль спадёт, идти будет легче, а вот твои гамаши никуда не годятся. В них только по болоту ходить, а не по лесной дороге. Но ты других и не умеешь делать?

Вадим молча кивнул, признавая очевидное.

- Ладно, пойдёшь пока в них, а я по дороге лыка надеру, да вечером перед сном свяжу тебе лапти.

Так они и сделали. Монах пошёл вперёд, отыскивая новую дорогу, а Вадим взялся нести его мешок. Отец Анисим прекрасно ориентировался в лесу, то и дело, посматривая вверх или внимательно рассматривая деревья. Вскоре они вышли на другую узкую тропинку и зашагали уже по ней. Шли они довольно долго, так как старик в силу возраста быстро идти не мог, а Вадим хромал. Тропинка вывела их к перекрёстку с лесной дорогой, возле которой они и остановились.

- Стой и слушай! – монах не вышел на дорогу, а спрятался за сосну и остался стоять там чёрной тенью. – Как услышишь что-то необычное, шепни, понял?

Вадим кивнул, конечно, нужно поберечься. Он всегда был сообразительным, особенно здесь. Чем дальше, тем ему больше казалось, что в эти условия он попал навсегда, и вся его прошлая жизнь нереальна. Как будто бы и не было ни детства, ни учёбы в Москве, а всё время лес, лес, лес и эти странные и непонятные для него люди.

Он внимательно прислушался, но всё было тихо, лес жил своей обычной жизнью. Не трещала возмущённо сорока, не слышалось ржание или топот коней, только шумела листва, щебетали птицы, да жужжали вездесущие оводы.

- Пойдём, отрок, пока всё тихо.

За такое обращение Вадик не обижался на монаха, у него в действительности было лицо не двадцатилетнего юноши, даже мужа, а лицо подростка, лет семнадцати, по местным меркам.

Вместе с монахом они пересекли перекрёсток и дальше пошли по узкой тропинке, прихотливо вьющейся сквозь лес. Уже отойдя довольно далеко, они услышали негромкий топот, который доносился с лесной дороги. Чей-то конный отряд пролетел по ней, скача неведомо куда. Ну, и скатертью дорога, стало быть.

Остановившись, они ещё некоторое время с тревогой прислушивались, а потом снова двинулись вперёд. Наступающий вечер застал их на небольшой лесной прогалине, где они и решили заночевать. Пока Вадим ходил за водой, разжигал костёр и жарил на нём грибы, монах вязал ему лапти.

Ужин оказался в очередной раз постным: только грибы, земляничный чай и чёрствая краюха ржаного хлеба. Зато грибов было много, и живот оказался ими плотно набит. Размотав повязку на ногах Вадима, монах одобрительно качнул головой и смазал его ступни свежей мазью.

Вадим принял от него в дар новые лапти, примерил их, монах переплёл пару элементов, и они подошли, как влитые.

- С обновкой тебя, путник Вадим.

- Спасибо вам за всё, отец Анисим, и за лечение, и за лапти, - Вадим прижал к груди руки и невольно задрожал от еле сдерживаемых слёз.

- Ну-ну, ты же не детка, ты уже вьюноша! – монах, не трогая Вадима, лишь словами пожурил его. – Все мы рано или поздно спасаем друг друга, но главная борьба идёт за наши души между диаволом и Господом. Самое ценное в человеке – это душа! Она и бессмертна, и всемогуща, а тело… Тело – тлен. А теперь давай ложиться спать. Завтра нам нужно засветло прийти в Пустынь. На это нужно много сил. Спи, отрок.

На следующее утро ступни Вадима выглядели уже намного лучше. Смазав их и перемотав, они подкрепились варёными грибами, очередной маленькой краюхой хлеба и поспешили отправиться в путь. Тропинка постепенно всё больше расширялась и стала выглядеть утоптанной. Людей пока видно не было, лишь иногда вблизи появлялись звери.

То заяц проскочит мимо, то лисица мелькнёт облезлым рыжим хвостом, то мыши, зашуршав лестной подстилкой, метнутся прочь. Более крупные хищники так и не появились в их прямой видимости. Волк и медведь стороной обходили людей. А вот крупные птицы иногда срывались с ветвей деревьев, громко ударяя крыльями и пугая путников, старого и молодого.

Постепенно лес стал редеть, всё больше радуя открытыми полянками и молодыми деревцами, пока, наконец, не выпустил их на волю. Впереди они заметили несколько двухэтажных вытянутых домов, в центре между ними высилась небольшая деревянная церковь, с маленькой звонницей наверху.

- Вот она, благословленная Оптиная пустынь! Как же я долго не был здесь! – монах чуть было не прослезился, но быстро взял себя в руки. - А ты хоть знаешь, отрок, почему она так названа?

- Нет.

- Раньше она Макарьиной называлась, а после того, как Опта умер, стала Оптиной пустынью называться. Был когда-то здесь один вольный человек, который на Козельской засеке жил. Стал он разбойником, а потом явилась к нему Богородица во сне и сказала, чтоб оставил он душегубство, и все силы свои направил на добро, грехи свои тяжкие замаливая. Вот и стал он основателем сей пустыни, её первым настоятелем. Давно это было, но мы его труд и веру помним. Придём, сам увидишь. Но маленькая у нас пустынь, что тут говорить. Пойдём скорее, меня уже, наверное, и заждались, - и монах ускорил шаги, а вслед за ним поспешил и Вадим.

Монах заинтриговал его, да и жрать хотелось неимоверно, а тут хоть какая-то радость. Люди, жильё, уверенность в будущем. Вадим уже почти смирился с окружающей его действительностью. Правда, надежда у него ещё оставалась, но совсем слабая. Хочешь или не хочешь, но придётся интегрироваться и выживать в новом мире.

Они дошли до пустыни. Вблизи оказалось, что зданий не два, а три. Ещё одно скрывалось за церковью, и было небольшим странноприимным домом для немногочисленных паломников. Паломников действительно оказалось очень мало, потому что пустынь находилась в глухом лесу, и мало кто знал к ней дорогу.

Странноприимный дом представлял собой небольшой барак. Лавки да полати, комната для приёма всеми пищи, удобства во дворе, как и везде. Обычное суровое убранство, без всяких излишеств. Печка была одна, но большая и хорошая. Окна все затянуты бычьими пузырями, старыми и потемневшими, сквозь которые и свет-то почти не пробивался, но Вадиму уже было всё равно. Ему хотелось хотя бы раз поспать не на голой земле, а на кровати. Пусть это были полати, то есть нары, но зато в тепле и с крышей над головой.

Скидывая с себя на ходу вездесущих кровососов: комаров да клещей, он с любопытством осматривался вокруг. Да только смотреть-то особо и не на что было, но всё же. Заметив прибывших, к ним стали выходить люди. Было их немного: несколько пожилых монахов и монахинь, послушники и сам нынешний настоятель.

Им оказался благообразный старик, который тепло приветствовал отца Анисима.

- А мы, было, думали, что сгинул ты насовсем, и искать уже - не найдёшь, и весточки не пришлёшь.

- Да, было дело, еле отбился по пути от мертвяков, да и отрока встретил, что о разбойниках предупредил.

- Об этом говоришь? – кивнул настоятель на Вадима.

- Да, в лесу встретил, из поместных он, все погибли у него, да и сам он пострадал.

- Ну, поговорим о том опосля, а сейчас пойдём, Анисим, поедите с дороги, да отдохнёте от пути длинного.

Поприветствовав других монахов и монахинь, что проживали отдельно от остальной братии, они прошли сразу в столовую. Здесь им накрыли на стол, и Вадим смог, наконец, наесться. Каша из пшена, листья ревеня, солёные огурцы ещё прошлого урожая и варёная рыба - стол был небогат, но весом. После еды глаза Вадима стали постепенно закрываться, да и дело уже шло к вечеру. Один из послушников, по поручению настоятеля, отвёл его в странноприимный дом, где Вадим улёгся на полати, укрытые тонкой дерюжкой и, не в силах справиться с нахлынувшей на него усталостью, крепко заснул.

Глава 5 Беседа.

Отец-настоятель Оптиной пустыни Варфоломей стоял на коленях перед иконой и молился, когда в дверь кельи раздался тихий стук. Варфоломей дочитал молитву и тяжело поднялся с колен.

- Заходи, Анисим, я давно жду тебя.

Отец Анисим, спокойно ожидающий приглашения за дверью кельи, потянул дверь на себя, она была не заперта. Анисим знал, что настоятель его ждёт и ждёт с вестями. Он вошёл.

- Садись, Анисим, - кивнул настоятель на грубый табурет у небольшого стола. – Ну, рассказывай, что видел, что слышал. А то в нашей глуши токмо медведи бают, да волки воют, да мы их не разумеем. Что в Москве-то творится?

- Эх, творится там неладное, Варфоломей. Совсем Русь оскудела справедливыми да честными. То, что при Бориске трёхлетний недород случился, то ещё не вся беда была, и то, что Расстрига власть взял да поляков привёл, то лишь половина беды, что на Русь обрушилась. Боярский раздор, да напасть страшная и нелепая - вот наша беда!

Настоятель вздохнул, покачал в сомнении головой.

- Твоя правда, Анисим. До твоего ухода в Москву мы о той напасти страшной и помыслить не могли. Не было мертвяков здесь, и не слышали мы о них. Мало и сейчас о них знаем. Рассказывай дальше и о том, и о сём.

- Борис, бают, - продолжил Анисим, - Умер своей смертью да из-за поражений от Расстриги, а может, околдовал кто. Начал сохнуть и помер. Фёдор шестнадцати лет взошёл на престол, да предали и его бояре. Невмочь им с худородным царём ниже его быти. Переметнулись один за другим к самозванцу, а тот и рад, всю Москву прелестными грамотами засыпал. Вызвал Отрепьев к себе бояр московских и приказал: «Или вы изничтожите Фёдора Годунова, да мамку его, Малюты Скуратова дочь, или я вас всех вместе с ними. А не то не искупить вину перед ним вовек».

И бояре изничтожили всю семью Годунова, а труп Бориса выкинули из склепа на поругание, а потом всех в одной могиле закопали, за оградой монастыря убогого, одна только дочь Ксения и выжила.

Да судьба её незавидной оказалась. Красавица, она внимание Расстриги привлекла. Да токмо полякам Гришка обещал жениться на полячке. Ксению Гришка обесчестил, наигрался, а потом в монастырь постриг, что на Белоозере.

Тут и свадьба подоспела. Мария Мнишек стала царицей, а Гришка объявил себя императором, чем Сигизмунда III прищемил. Тот с ним тайные грамоты заключал, да деньгами снабжал, а тут вона как дело пошло. Да всё смешалось, бояре недовольны, но сапоги лижут, духовенство всё недовольно, но вслух не ропщет.

А ляхи да немцы-наёмники по Москве всех задирают, да грабят. В дома врываются, добро отнимают, девок бесчещат. Зароптал народ, а всё пуще бояре. И пошла потеха, заговор созрел, Шуйский Васька пойман с поличным был, да каялся и плакал, другие бояре вступились за него. Даже Басманов, уж на что пёс верный Гришке стал, а и то слово за Шуйского замолвил. Да только зря. Убили его потом. Голицын кинжалом вдарил, да с Красного крыльца скинул, ну это опосля сильно было. До того сказ ещё дойдёт.

- Так это, Анисим! Шуйского навроде давно хотели казнить, да смиловали, и ещё до свадьбы то было? – усомнился Варфоломей, до которого вести, всё же, доходили и раньше.

- Да-да, запамятовал я. Шуйского Гришка помиловал ещё до свадьбы, а след передумал и вернул из ссылки, и простил, дабы не мешали они ему и дали жениться на полячке.

- Про то я знаю, что дальше-то было?

- А дальше?! Дальше Васька новый заговор образовал, да и недовольных много уже случилось. И братья наши во Христе тут ему помогали, да и как не помочь, когда он во главе церкви хитрого грека поставил, а старца Иова прочь от себя отринул и в дальний монастырь сослал. А сам обычаи все наши понарушил, веру предал. Двух чернецов, что про него правду народу говорили, поймали и тихо утопили в реке. Ничем не брезгует ирод! Да судьба к нему не благосклонна оказалась. Как ты, так и тебе. Проклял его Иов страшным проклятием.

- Ммм, неужели мертвецы встали из-за этого? – невольно перевёл разговор настоятель.

- Не ведаю того, отец-настоятель. Только лишь слухи по земле Русской идут. Слухами и земля полнится, а чем дальше, тем слухи страшнее.

- А что не так с мертвецами?

- Так не к ночи будет поведано. Разные они.

- Как это разные? – удивился настоятель, - Мёртвые они и есть мёртвые. Может, только скелет или свежий труп, а або ничем больше отличаться они не могут.

- А вот так. Одни, не ведомо почему, из земли восстают, другие по речкам приплывают, а те, кого они кусают, потом на людей живых нападают и загрызают их. А самые опасные становятся те, кого укусил мертвяк. Они, вроде, как и живые: болеют, в бреду мечутся, а потом встают, и не мёртвые они, но уже и не живые. А как переродятся, то начинают, аки волки бешеные, на всех кидаться и убивать, не разбирая, человек ли перед ним али скотина.

И чем сильнее при жизни был человек, тем сильнее он становится после укуса. Создатель наш не берёт таких ни в ад, ни в рай. Вот они и бродят по земле, алкают крови и убийств. Да не так просто их упокоить. На куски их рубят, а голова, если цела остаётся, то зубами так щёлкает, аж жуть.

И зубы уже не человеческие вырастают, а звериные клыки, если сразу не убить нелюдь. А с каждым убийством нелюдь только сильнее становится, так бают. И только святая молитва их упокоить может, но не всякому то дано. Только истинно верующий во Христа на то способен! И чудотворная сила идёт к тем, она же и упокаивает мерзких нелюдей. Меня Бог миловал с ними встретиться, только слышал. Вот отрок про них, кажется, больше знает.

- Об отроке поговорим позже, Анисим, а что там дальше было с царём?

- Так Васька Левая рука (шуя – левая рука, десница-правая) восстание всё же поднял. Бросились они, значитца, на штурм, а стрельцы и сопротивляться не стали, поляки почти все разбежались, немцы одни и сражались. Народ бает, Расстрига из парадных покоев в баньку бросился по потайному ходу. По нему он проник в каменные палаты, а с них уже через окно спрыгнул, да неловко, ногу повредил. Высоко больно было. Тут его караул казаков южной окраины подхватил и в ближние хоромы спрятал, так его всё равно нашли и на площадь перед хоромами привели, дак и глумиться начали.

А Гришка плакаться стал: «Мол, дозвольте на Лобном месте перед народом повиниться». А заговорщики побоялись этого. А ну-ка, если он прощение у народа вымолит? Тогда уж не снести мятежникам собственной головы, всех казнят. Пока они журились, купец из мятежников по имени Мыльник ружьишко поднял и выстрели в Гришку. Тому сразу и каюк, да его стали добивать, Бога гневить.

А Мыльник рядом стоял, да орал: «Нечего, мол, еретикам оправдываться, получи благословление!» А в Расстригу и стреляли, и ножами кололи, пока не добили. А в это время толпа пластала поляков, кто не успел бежать, да не боевые холопы или дворяне нападали, а все подряд, кто случился к тому времени у места быти. Кто пограбить хотел, кто справедливости, а кто и за компанию приключился.

- Господи! Что деется-то, что деется?! – отец Варфоломей, прервав Анисима, обратился к образам и несколько раз перекрестился на них. То же самое сделал и отец Анисим.

- А Шуйские и на том не успокоились, - продолжил отец Анисим свой рассказ, - Раздели тело, и давай его таскать по всему городу. Бросили в грязь на рынке, а рядом тело пса его верного – Басманова. Народ-то до вечера возле них теснился, тогда мятежники принесли прилавок из торговых рядов и взгромоздили на него тело Расстриги. А Басманова так и оставили под прилавком.

Так и на этом не остановились, а подвергли тело торговой казни. Псы Шуйские приехали, да давай тело его мёртвое хлестать кнутом, приговаривая, что убитый вор и изменник, и зовут его Гришка Отрепьев. Опосля нашли во дворце хари маскарадные и самую страшную бросили на вспоротый живот Гришки, а в рот ему сунули дудку. А сами пошли в царские палаты, власть делить и думу боярскую думать.

Анисим замолк, переводя дух. В горле совсем пересохло, да и стар он стал, чтобы речи длинные сказывать.

- Вот, поди же ты, на всё готовы люди ради власти. Эх, Русь-матушка, что же с тобой предатели делают, - в сердцах вскричал настоятель, горько качая головой.

- Мне один «рыцарь» баял, - продолжал отец Анисим, - что долго они судили-рядили. И Голицины, и Шуйские, и Романовы, и Мстиславский на себя корону возложить хотели. Многие и вовсе предлагали царство на множество княжеств разделить. Но Шуйский и здесь вылез сухим из воды, его избрали.

Начали короновать, а тело Расстриги так и лежало в грязи, медленно разлагаясь, потом по приказу Васьки забрали его с площади. Труп привязали к лошади, выволокли в поле, там и закопали у обочины дороги. Народ напужался и молчал.

Да токмо не так долго это было. Начались зловещие знамения, да колдовство. И ляхи-то старались, да злорадствовали. А может, и вправду мы Бога прогневили, и наслал он на нас напасть Великую, грех сатанинский, да испытание проклятием. То мне неведомо, но бают, знамения случились тотчас.

- Какие знамения? – насторожился настоятель.

- А когда труп Лжедмитрия везли через крепостные ворота, то налетела буря и сорвала с них верх. Потом грянули холода, и вся зелень в городе пожухла. А подле ямы, где Гришку захоронили, люди видели голубые огни, поднявшиеся прямо изнутри, и земля шевелилась.

- Да не может быть такого, врут всё, поди? – усомнился Варфоломей.

- Так, может, и врут, а токмо с того времени и обрушились на нас бедствия с мертвецами. В Москве духовенство собралось решать, что делать с трупом колдуна и чародея. А как его иначе называть, коль он из простого холопа до царя дорос? Колдун и чернокнижник он, иначе и не скажешь. По совету монахов выкопали его из ямы и провезли по улицам города, чтобы все видели, что Гришка мертвее мёртвого, потом увезли в село Котлы.

А вот там, бают, и случилось то самое, труп начал шевелиться. Три монаха принялись читать молитву, пока остальные стали складывать огромный костёр. Гроб с телом бросили на него, облили маслом и подожгли, а пепел потом развеяли на все четыре стороны. Вот. А после того избрали патриарха Филарета Фёдора Романова. Он же и отправил во все стороны людей, чтобы оповестить, как с новой напастью бороться, да упредить людей, не знающих о том. Вот такие дела творятся в Земле Русской.

Настоятель молчал, был он немного моложе отца Анисима, когда-то считался посадским человеком, да в чернецы подался.

- Да, многое ты мне поведал, Анисим, очень многое. В нашей глуши таких вестей и не сыщешь, а народ приходит, спрашивает. Сам знаешь, не прокормиться нам самим без крестьянской помощи. А крестьянам что нужно? Не токмо пища для желудка, но и новости. Слухи, страхи, вспомощничества и уверенность, что они первыми узнают о любой опасности. Вот о мертвяках мы им как раз и поведаем. Миссию свою ты полностью выполнил, а и денег привёз?

- А то, как же! – Анисим распустил свой широкий пояс и извлёк оттуда множество мелких серебряных чешуек. Это оказались серебряные копеечки. Воши, как их называли в то время.

На Руси испокон веков не было серебряных рудников, и всё серебро шло в страну с Запада или Востока. Вот и скудно на монету было. А чешуйки штамповали кустарным способом из серебряной проволоки. И видны на них были только всадника рельеф да буквы, и более ничего.

- Слава Богу, дошёл ты до нас, и не токмо с вестями, но и с деньгами! А что же за отрока ты нашёл? Кто он и откуда? Непонятный какой-то и словно не русский. На вятича не похож, на мокшу или черемиса тоже. Немец али поляк? Тоже не похож.

- То история отдельная. Непонятный он, вроде и врёт, а вроде и не врёт. Говор удивительный, по-нашему говорит неправильно и всё время слова ищет, а то говорит словечки, по слуху вроде и русские, а по пониманию странные, не понимаю я его. Коверкает всё до неузнаваемости. Литвин он. Только не чистокровный, а и поляков днесь кровь в нём есть, и латгаллов, а то и немцы приложили семя своё к его предкам. Вот он и не похож ни на кого. Бает, что служилый дворянин его батька у Романовых был. Да проверить сейчас трудно, да и надобно ли?

- То мы не сможем сделать, да и зачем? Пристроим пока. А как он насчёт мертвяков?

- Так вроде и не боится их, бает, что на их поместную деревню они напали, а он испужался и многое забыл. Может, он и испужался, да токмо, кажется мне, что свой страх он страхом и выбил. Не видно по нему, что он сильно их опасается, будто знает, что управа на них есть. А ещё одежда на нём странная. Я, когда он спал, пощупал её. Даже и сказать ничего не могу. Вроде и ткань, а плотная. Видно, что уже временем потраченная, но лён или шерсть уже давно бы развалилась, а энтой хоть бы хны. Непонятно. И вообще, он странный, словно не от мира сего.

- Мм, может, его направил кто?

- Так, а зачем? Кому мы здесь нужны? Да и не токмо мы, а вообще? Эх, грехи наши тяжкие, кажный день что-то необычное происходит. Не знаешь, то ли удивляться, то ли горевать.

- Ты, Анисим, повыспроси его завтра как след, кто он и что он. А более того, что умеет и что дальше намерен делать. Там и посмотрим. Парнишко-то, навроде, простой, но и ухо востро с ним держать надобно. Может, он нам и вспоможет в чём. Жизнь у нас проста, лишними руки не бывают. А там видно будет, али к нам прибьётся и пользу какую принесёт, али пойдёт туда, куда и шёл. Наш скит-то мал, да на месте удобном расположен. Надо думать, а не гадать, сейчас любые руки нам нужны. А богат ли он али беден?

- Не знаю, но ничего у него с собой и не было: ни вещей, ни денег, только то, что на нём, да звенел монетками мелкими. Я таких и не видел. Он одну показал. Единичка на ней арабская видна, больше ничего не уразумел.

- Эхе-хех. Ладно, Анисим, утро вечера мудренее, завтра всё вызнаешь, да и я поспрашаю, а там будет видно, как поступить. Ступай уже к себе, отдыхай. День непростой был, а завтра снова работать. Ступай.

Анисим кивнул и, перекрестившись на образа в углу кельи, вышел, оставив настоятеля наедине с собою.

***

Вадим крепко дрых сном праведника, когда над его ухом кто-то стал кричать. Хотелось послать крикуна далеко и надолго, но Вадик сдержался. Хай живе, студент, и перевернулся на другой бок. Но не тут-то было.

- Вставай, отрок, солнце уже поднялось, а ты спишь. Вставай!

Вадим протёр глаза, и тут же всё вспомнил! На мгновение он замешкался, не решаясь открыть глаза и увидеть то, что и должен был увидеть. Судорожно вздохнув, он распахнул сомкнутые веки. Так и есть…

- Ну, отрок, ты и горазд спать, вон даже храп Акима тебя не разбудил, - склонившись над ним, произнес отец Анисим.

Что за Аким, Вадим не понял, когда засыпал, он никого не видел, да и сейчас в небольшой комнатушке с четырьмя деревянными лежанками никого кроме них не было.

- Ушёл уже он, - пояснил Анисим. - Ему воды нужно натаскать для скотины. Я тебе покажу наше хозяйство, а ты мне расскажешь, что умеешь. Я вчерась с настоятелем поговорил, он согласился оставить тебя у нас. А ты потом решение примешь: или трудником будешь, или послушником. Пойдём.

Вадим внутренне весь сжался, но вышел вслед за монахом.

- Отец Анисим, а когда можно будет, эээ… потрапезничать?

- Как только мы выясним, что ты умеешь, и тогда разберёмся с тобой, по заслугам и еда. От нас ещё никто голодным не ушёл, наш долг помочь любому страждущему, но в последние годы у нас в округе и по всей земле русской разброд и шатание, да о чём уж там говорить… Оскудела округа, то и нас коснулось.

- Угу.

Вадим задумался.

- А какой год сейчас, отец Анисим?

- Так лето 7114, а если от Рождества Христова, то 1606 год, а ты, никак, забыл?

- Нет, себя проверяю, запутался. Когда мертвяк напал, я и про себя забыл, еле отбился.

- О, как! А как ты, отрок, отбился от него?

- Вырвал кол из ограды и в глаз ему саданул, он и сдох.

- Вот так вот вдарил, и он сдох?

- Да, испугался я сильно и от страха ударил.

- Ммм, а оружно умеешь ли ты бороняться, али копьём, али мечом и щитом?

Вадим поневоле потянулся рукой к своему коротко остриженному затылку. Вот вопрос так вопрос. А и действительно, умеет ли он? Память услужливо стала показывать варианты его умений. Так, в армии ему не довелось послужить, даже солдатом. Драться руками и ногами мог, но не всерьёз, что называется. Так, применял пару приёмчиков в уличной драке, ходил то на дзюдо, то на самбо, но ничему толком и не научился.

Что ещё? Ну, ножом умел владеть, метал как-то по малолетству в деревья, рапиру в руках держал. Друг на секцию ходил, приносил с собой, чтобы потренироваться с кем-то. Бегали как-то с палками вместо мечей, когда совсем уж мелким был. На этом всё. В огнестрельном оружии, впрочем, он разбирался и даже мог стрелять, у деда ружьё было, тот показывал внуку.

- Ножом владею, дротиком, да огнестрелом. Вадим чуть было не сказал: «Ружьём», но вовремя прикусил язык.

- Огнестрелом? Пищалью?

- И пищалью, и пистолем, - вспомнил название средневекового пистолета Вадим.

- Мм, неужто правда?

- Правда, правда! – заверил его Вадим.

- Ну, пищали у нас нет, а вот топор есть. Топором владеешь?

Вадим пожал плечами, а что там владеть?

- Владею! И многим прочим инструментом тоже, молотком или пилой.

- Пилой? Слыхом о том не слыхивал, хотя, погоди, так ты, может, пильник или тёрщик. Говорил в Москве один иноземец, что такое возможно. У них в Голландии целые пильные мельницы есть. Но то иноземный инструмент, а у нас только топор и есть самый главный инструмент.

- Ну, наверное, топором я могу.

- А на поле работать ты умеешь?

- Умею, и копать, и убирать, и все остальное. Картошку там или помидоры.

- Картошку?

Вадим снова почесал затылок. Опять лоханулся. Какая картошка в 16 веке?

- Это корень такой редкий. А так я любую зелень, огурцы и вообще всё могу выращивать.

Вадим ни секунды в этих навыках не сомневался, спасибо деду с бабкой, научили.

- Угу, а считать ты умеешь?

- Да.

- А ну-ка, сосчитай, сколько дров вон в поленнице.

Вадим подошёл к поленнице и стал громко считать: - раз, два, … тридцать два…, семьдесят девять…, девяносто шесть.

Отец Анисим молча смотрел и никак не выражал своё удивление.

- А читать и писать ты умеешь?

- Умею, но плохо. Читать лучше, писать хуже, - тут Вадим перестраховался. Он и не видел ещё местных, по большей части церковных книг, но подозревал, что там мало что сможет разобрать.

Он, всё же, языка своих древних предков не знал. В уме всплыли картинки с витиеватыми буквицами старославянского алфавита. Нет, прочитать и тем более написать эти загогулины ему будет очень трудно. Но постепенно научиться в этом разбираться для него, человека двадцать первого века, это не должно стать проблемой.

- Хорошо, поможешь мне книги разобрать. Да и посмотрим, что ещё ты умеешь, и к чему можно будет тебя пристроить. А вот то, что батька тебя с оружием не научил обращаться, это удивительно!

- Научил, но я больше к огнестрелу приучен, с саблей и топором не слишком ловок.

- Значится, в огненные стрельцы прочил тебя тятя твой.

- Да, или в дьяки.

- Ладно, пойдём, обойдём наше хозяйство, и я тебе расскажу, что да как. Нас всего тута двадцать семь человек. Настоятель, а с ним десяток чернецов, да три монахини, послушниц две, возраста пожилого. Вдовые все, более из женщин никого. Остальные десять – это трудники и послушники, кто готовится стать иноком, кто ради знаний пришёл, кто укрыться на время, а кто и поработать за кусок хлеба. Поле у нас небольшое, только гречиху да горох и растим. Хлеб покупать приходится, но зато у нас есть кузня и рисовальщик, тем и живём, отрок.

- Так это всего двадцать шесть человек насчитали, а назвали двадцать семь?

- Так правильно, со мной будет двадцать семь, а с тобою - двадцать осемь. А ты, молодец, сразу уловил! Ну, так слушай, и пойдём дальше.

Вадим внимал и ходил по территории вслед за Анисимом, нагуливая себе зверский аппетит. Они пошли сначала на поле, полюбовавшись им, вернулись к зданиям. Зашли в церковь, поднялись на звонницу, оттуда направились обозревать здание, где жили монахи. На женскую половину с отдельным входом они не заходили.

- А когда же можно будет поисти? – не выдержал Вадим пыток голодом.

- Так ты, отрок, завтрак уж проспал. Кто рано встаёт, тому и Бог подаёт! Теперь токмо обеда дожидаться. А он будет…, - и монах, закрыв глаза ладошкой, посмотрел на солнце. А он будет часа через два.

Вадим сглотнул густую слюну и промолчал, всё равно выбора у него не было.

- Ну, пойдём в кузню сходим, затем - в общую келью, где книги наши хранятся, а потом и потрапезничаем.

Вадим только послушно кивнул головой, одни хождения, а ещё нужно бы помыться, да одежду постирать. А тут, как хвост за собою тянут, но интересно, а ещё его посетила тоска. Тоска по быту и комфорту, а тут… Нужник бы найти.

- А…. - Вадим завис, сказать «туалет» он не решился. Очевидно, что такого слова в словаре чернеца не существовало. А как же сказать тогда? Нужник? Спрашивать у монаха Вадим не стал: деревьев много в лесу, обойдётся.

- Идём к кузнецу. Зовут его Елизарий, он сложный человек, и боевым холопом был, и казаковал, но случилось в его судьбе, что и обратился он к Богу. В большой монастырь не пошёл, а вот прибился к нам. Да навыки кузнечные успел перенять у старого кузнеца, а тот уж давно помер. Светлая память старику. Посмотрит он на тебя и дело скажет.

Вадим обречённо кивнул. Эх…

Глава 6 У кузнеца и в библиотеке.

Кузней оказалось одно из помещений, стоящее в стороне от всех остальных. Оно находилось на краю монастырского комплекса, огороженного высоким бревенчатым забором. Забор был невысоким и защищал, главным образом, от крупных диких зверей, впрочем, и от людей тоже, но больше от зверей. Люди всё равно найдут возможность перелезть через небольшую преграду.

Кузнец оказался коренастым широкоплечим мужиком непонятного возраста с лысой головой, густой чёрной бородой и длинными усами, порыжевшими на концах. Был одет он в кожаный фартук и погружен в привычное дело. Когда они вошли, он перебирал железные заготовки, осматривая, какой бы заняться.

- Елизарий, Бог в помощь! - с порога приветствовал кузнеца Анисим.

- Бог в помощь! – отозвался тот в ответ, хмуря густые брови. - Кого с собой привёл?

- А вот, хочу проверить отрока, говорит, что из поместных, и толк в оружие знает, но в пищалях да ручницах.

- Да? А что же с другим оружием?

- Говорит, что плохо, не учили его к военной, а учили к государевой службе, да не ратником, а писцом. Вот, поди, как интересно, но стрелять из ручниц и пистолей обучили, не знамо, почему.

- Угу, врёт, поди?! – и кузнец перевёл взгляд тёмных глаз на Вадима.

Вадим же молчал, не вмешиваясь в разговор. Пусть думают, что хотят, да и пищаль он ни разу в глаза не видел, как и ручницу. Хрен ещё разберёшься в них.

- Пожалуй, пищали у меня нет, дорогое удовольствие, а как бы и была, да не дал недорослю в руки. Коли себя не убьёт, то других поранит, как гав сказать. А вот ручница у меня есть. А ну-ка, давай посмотрим на твои умения, отрок. Как звать-то тебя?

- Вадим.

- Ммм, Вадим, а имечко рода есть?

- Ааа, - Вадим снова замешкался, мучительно соображая, о чём его спрашивал кузнец. Всё же, он не отчество спрашивал, а скорее всего, фамилию. – Белозёрцевы мой род прозывается.

- А не Фомы ли Белозерцева ты племяш?

- Нет. Я не Белозерцев, а Белозёрцев, - поправил кузнеца Вадим.

- Хто вас, литвинов, разберёт, кто вы? Ну, да ладно. Сейчас ручницу и порох найду, там и разберём, хто ты такой есть.

Кузнец поискал в кузне и вытащил на свет божий странную железную трубу с тонким железным хвостом. Это и оказалась та самая ручница. Все вместе они вышли из кузни и остановились немного поодаль. Кузнец сходил в жилую пристройку и принёс оттуда небольшой холщовый мешочек с порохом.

- На, держи ручницу, если правильно сможешь её удержать.

Вадим взял железную трубу, глухую на обратном конце, от которой шёл назад металлический стержень. Всё было очевидно, но трудно было понять, как держать её. Наконец, Вадим догадался, что лучше всего её держать перед собой, зажатой под мышкой.

- А пуля где?

- Гляди-ка, разумеет! – усмехнулся в бороду кузнец. – На, держи! – и он протянул Вадиму большую мозолистую ладонь, в центре которой лежал чёрный свинцовый комочек.

- Угу, - Вадим аккуратно насыпал внутрь трубки пороха, поискал пыж, но не нашёл. Пожал плечами, оторвал лист лопуха, завернул его в ствол и утрамбовал найденной палкой. А что делать? Дед говорил, что без пыжа и хрен не выстрелит, а ни войлока, ни ткани лишней у него не было. Кузнец молчал, с интересом наблюдая за приготовлениями Вадима. А тот, убедившись, что обтюрация пороха худо-бедно создана, вкатил пулю, плотно прижав её той же палочкой к травяному пыжу.

- Дайте фитиль?

Кузнец, улыбаясь, разжёг трут и протянул его Вадиму. Сгибаясь под тяжестью неудобной трубки, Вадим поднёс горящий фитиль к запальному отверстию. Вспыхнул огонь, и тут же грянул выстрел. Поневоле пошатнувшись от отдачи, Вадик с удовлетворением констатировал попадание пули в дерево. Но это был, скорее, плевок, чем выстрел, и плевок, как настоящий, так и моральный. В лицо настоящему оружию.

Дерево было большим и стояло относительно недалеко, но сам факт… На грохот выстрела повылазили со всех углов обитатели монастыря.

- Всё хорошо, не пужайтесь, - прогудел кузнец. – Это я тут тренируюсь по воробьям стрелять.

Народ собравшейся, было, покачал в удивлении головой и стал неспешно расходиться по своим делам, с любопытством поглядывая на новичка.

- Теперь верю, пойдём обратно в кузню, расскажешь о том, что в ней увидишь.

Все зашли обратно, и ещё минут тридцать Вадим называл то, на что показывал кузнец. Ничего особенного там и не было. Мехи, горн, щипцы да молот, ну и ещё то немногое, часть из которого Вадим не узнал, а часть просто не мог правильно назвать. После тест-опроса кузнец вручил в руки Вадиму саблю и заставил показать умение с ней работать, потом пришёл черёд топора и копья. Успехов не было. Вадим знал, как держать оружие и даже пытался им бить, но попытки были весьма неуклюжи и неуспешны. Кузнец с лёгкостью отбивал их железным прутом.

- Да, странен твой родитель, научил тому, что мало кто знает, а простейшего не показал. Ну, да Царствие ему небесное, а в подручные ты мне, может, и пригодишься, если захочешь.

Вадим кивнул.

- Всему своё время, - пожурил обоих отец Анисим, - пойдёмте обедать, время уж приспело, да и заслужил ты, Вадим. А не заслужил, так заслужишь.

Обедать они пришли в трапезную, где были поставлены козлы, а на них уже настелены вырубленные топором доски. Обед оказался не сильно вкусным. Луковая похлёбка, тушёные овощи с гороховой кашей, да краюха ржаного хлеба грубого помола. На сладкое оказался сваренный из лесных ягод взвар без грамма сахара.

- Ну, тапереча пойдём в нашу библиотеку, посмотрим, что ты знаешь-разумеешь.

Библиотекой оказалась просто более просторная, чем остальные, келья. Вдоль её стен стояли сколоченные из дерева открытые шкафы, на полках которых лежали и стояли книги в кожаных переплётах. Сделаны они были, в основном, из листов пергамента и очень редко из заграничной бумаги.

Отец Анисим осторожно снял с полки одну из книг и аккуратно разложил её на столе, открыв на первой странице.

- Вот, смотри! Это поучения Исаака Сирина. А вот и Псалтырь, Жития святых, Святое Писание и другие книги. Наша гордость, собирали отовсюду, но мало их у нас.

Книг и на самом деле было немного. Кроме них место в шкафах занимали рукописные свитки, закладные и другие грамоты, просто отдельные листы пергамента и более редкой и дорогой бумаги. Стояли пузырьки с чернилами, лежали связки гусиных перьев, а также старые, а то и новые, обложки книг.

Вадим смотрел в книгу и разбирал только отдельные буквы и иногда слова. Тем не менее, он попытался прочесть хотя бы одну страницу. Это удалось, но с великим трудом. Поэтому он смог разобрать от силы пару абзацев, остальное осталось за гранью его понимания. Это же заметил и Анисим.

- Дааа, интересно мне, отрок, кто тебя учил? И почему ты, навроде и читать умеешь, а слов не разумеешь?

Вадим промолчал, у него не было ответа. Врать что-то правдоподобное не получалось, а говорить правду было просто глупо.

- А може, ты напишешь мне буквицы, да азбуку, а може, и слова напишешь?

- Напишу.

- Так вот тебе тогда чернила, перо и…

А вот листы пергамента монаху было жалко изводить на напраслину, но и дело делать надобно было. Покопавшись на одной из полок, он выудил оттуда уже ветхий листок, от которого всё равно нужно было избавляться.

- Вот, на нём напиши.

Вадим сел на табурет и с сомнением посмотрел на гусиное перо. Чернильница оказалась бронзовой, с вычурной крышкой, сделанной в виде маковки церкви. Макнув в неё перо и нахмурив брови, Вадим решился вывести для начала букву «А» и сразу же посадил кляксу на пергамент.

Монах только вздохнул, но сдержался от ругательных слов. Понимая свою вину, Вадим уже более аккуратно макнул перо, тщательно стряхнул лишние чернила и заскрипел им по пергаменту.

А, Б, В и ещё О, П, Р, С, Т получились похожими на те, что он увидел, а вот слова, что он написал, пыхтя и высовывая от напряжения язык, слабо напоминали те, что были изображены в книге.

Отец Анисим приблизил к глазам накарябанные Вадимом слова и буквы, и вздохнул.

- Будем тебя переучивать, отрок. Где моя буквица? – он полез на полку и, немного поковырявшись там, нашёл тоненькую книжицу с буквами и короткими фразами. - О то ж тебе, для понимания. Возьми! Научишься, цены тебе не будет. Да тренироваться будешь не здесь, а возле леса. Расчистишь площадку на песке, да и будешь чертить по нему палочкой.

Сначала толстую возьмёшь, потом тоньше, а в конце просеешь мелкий песок на глину и будешь старым пером по ней вазюкать, почерк вырабатывать и тонкость письма. Если совладаешь с энтим, то быть тебе писцом. А ежеле нет, то обычным приказчиком у купца или мелким подъячим, и то сумлеваюсь я в том. Ну, да грамотный человек всегда себе на кусок хлеба заработает, а ты, хоть и порченый малый, но всё же разумение имеешь. Того у тебя не отнять.

- Спасибо и на этом, - Вадим слегка качнул головой, - а кузнец может меня научить саблей работать или топором?

- То наука нехитрая, но надобно ли это тебе?

- Может, и не надобно, но больно страшно сейчас по лесу одному ходить, да и вообще, не ровен час, мертвяк придёт, чем отбиваться будем? И кажный человек нужон тогда!

Вадим, как мог, старался подладиться под местный говор, постепенно получалось, но всё равно была заметна разница между его словами и речью местных.

- То дело ты гуторишь, и правда наша. Скажу я кузнецу, лишний боец не помешает монастырю, особенно сейчас. Понял я о тебе почти всё, вот только скажи мне, что у тебя за одёжа такая интересная? Сколько живу, не видал я ни разу такого цвета и такой ткани.

Вадим напрягся, потом замялся и, поколебавшись, ответил.

- Батя достал давно. У кого, не знаю, но ткань необычная, в лесу хорошо скрадывает и плотная, не лохматится долго, но уже и ей скоро каюк придёт. А мне денег надо заработать, чтобы нож и копьё купить, да и одеться тож.

- Ну, о том пока рано говорить, а тебе не прочь бы и помыться. Банька-то видел где? Ну, а раз видел, то иди, найдёшь Митрича, который у нас навроде старшего по баньке и по всему хозяйству, он тебе расскажет, как затопить, там и помоешься. Только воды сам натаскаешь, да постираться тебе надобно, но то Агафье, монахине старшой скажешь, она поможет.

Так оно и получилось. Натаскав воды в бочку и запалив очаг в баньке, Вадим помылся, там же и постирал свои штаны, куртку и трусы. Как быть с единственным нижним бельём, он не знал, оставалось только стирать, как можно чаще, пока они не сотрутся окончательно. Но трусы были из искусственного материала и обещали прослужить долго.

Быстро помывшись, Вадим взял чистые портки и рубаху, что ему выделила Агафья, переоделся в них, а потом отправился на речку, чтобы отстирать там свои вещи песком и щёлоком. На это он потратил довольно много времени.

Уже глубоким вечером все собрались в церкви на молитву. Каждый стоял на предназначенном ему месте: монахи на клире и впереди, послушники – немного позади, а дальше уже и все остальные. Вадим стоял вместе со всеми и усердно делал вид, что молится, осеняя себя крестами. И делал это долго, пока на него не обратили внимание.

Митрич, тот, что был тут за завхоза, недоумённо взглянул на него, Вадим напрягся и тут же понял, почему. Оказывается, он крестился тремя пальцами, а все остальные – двумя. Он быстро убрал лишний палец и стал так же, как и все остальные, прикладывать два. После общей молитвы все разошлись по своим кельям, а Вадим направился вместе с Акимом спать в странноприимный дом. Аким оказался крестьянином маленького роста, «трудником», как здесь таких называли. Он работал в хлеву и на огороде, выращивая скотину в монастыре.

В келье их было двое, потому как места пока хватало всем, и спали в одном помещении по двое, а не по четверо. Войдя, Вадим упал на полати, еле прикрытые каким-то старым, но чистым тряпьём из дерюжки. Аким поступил также, и через минуту по комнате поплыло густое амбре, распространяемое его грязными ногами. А всю комнату огласил могучий храп. Как мог издавать столь громкие звуки человек меньшего роста, чем Вадим, было решительно не понятно.

Но сон все равно пробился, и под аккомпанемент могучего храпа быстро накрыл Вадима с головой. Глаза сами собой закрылись, и он погрузился в мир грёз. Грёзы были разными: и красивыми, и безобразными. Снился лес, могучий, вековой, глухой, с редкими полянами и огромным буреломом, сквозь который пробиралась тщедушная человеческая фигурка. Кто это был, он ли или кто другой, Вадим не понял.

Видения сменяли друг друга, не оставляя после себя ничего, кроме неприятного осадка.

Потом, на грани сознания мелькнули белые длинные ноги Снежаны, одна из которых неожиданно ударила Вадима в бок.

- Снежана, ты чо, охренела? – спросонья он спросил темноту.

- Тихо ты, какая ещё Снежана? Совсем одурел, это я, Митрич. Давай, собирайся быстро и на караул иди.

- Эээ, кого караулить? – не понял Вадим, пытаясь рассмотреть нависшего над ним человека.

- Как кого? Нас от мертвяков. Тебе что, Анисим ничего про то не сказал?

- Нееет, - заблеял, словно козёл, Вадик.

- Ясно, старый хрыч, только о себе думает. Ну, то наша забота - их покой охранять. Нас, трудников и послушников, всего десять, поэтому дежурим каждую ночь по четыре человека, вот ты ещё пришёл, помогать должен. Я не дежурю, потому как старшой, кузнец тоже, потому как кузнец. Тебе и ответ за нас держать, а то имаешь еду нашу, как простоквашу. Геть с полатей - и вперёд. Вот табе ключ, церковь отопрёшь, да на засов дверцу боковую закроешь изнутри. Оттуда на колокольню взойдёшь и смотреть будешь.

Вадим ошарашенно пялился на Митрича. Глаза понемногу привыкали к темноте, и он смог уже его хорошо рассмотреть, а тот продолжал.

- Смотри, огня не разжигай, как бы прохладно не было. Да ты и не знаешь, поди, как можно аккуратно-то делать. Как на колокольню взойдёшь, так смотри в оба, на все четыре стороны. Увидишь што подозрительное, сразу в колокола бей, они у нас хоть и небольшие, но звонкие. С Валдая заказывали, бронза с серебром, заливистые, прямо край. Мы тут и повыбегаем.

Если мертвяков увидишь, то бей редко и тягуче, чтобы мы поняли и поспешили на помощь, увидишь всадников каких, да оружных, тогда не жалей сил, трескай билом по рубашкам, что есть силы, то и мы поймём, да на помощь придём. Понял, али не допёр?

- Понял, понял, - Вадим потёр ладонями лицо и стал натягивать на ноги лапти. Ступни его почти зажили, спасибо мази лечебной отца Анисима, а раздеваться на ночь он не стал, так и спал в рубахе, да портках новых. Старая одежда ещё не высохла, и он не стал её трогать.

Скрипнула дверь, и Вадим шагнул в ночную прохладу. Вокруг царила пугающая тишина, времени было около трёх или четырёх утра, но горизонт только-только начинал сереть. Кого будить после своего дежурства, Митрич не сказал, а Вадик и забыл спросить, да уж поздно о том думать. Сгребая росу с высокой травы, он побрёл в сторону колокольни, пробираясь сквозь темноту.

Было несколько не по себе, уже не чёрное, а серое небо хмуро нависало над головой, а отовсюду мерещились разные страшные твари и зыркали огненными глазами демоны. Да и мертвяк мог внезапно подняться из мокрой травы, как это уже один раз с ним и случилось.

Вадима передёрнуло от воспоминаний, и он ускорил шаг, надеясь, как можно быстрее добраться до колокольни, чтобы оказаться в относительной безопасности. Дохромав до маленькой боковой калитки в церковь, он открыл замысловатым бородчатым ключом небольшой бронзовый замок и распахнул дверь. Пахнуло слабым запахом воска и ладана, он хлопнул дверью и, нащупав засов, задвинул его за собой.

Стало темно, как у негра в …, ну, понимаете, где… Свечи у Вадима с собой не было, зато сверху сочился очень слабый свет, отбрасываемый луной и звёздами. В этом неясном мерцании стало возможным разглядеть лестницу, что вплотную примыкала к стене церкви. Осторожно держась за её перила, Вадим стал медленно пробираться наверх и вскоре достиг колокольни.

- Эх, - вырвалось из него от нахлынувшего восторга от открывшейся перед ним картины. Колокольня находилась очень высоко, оставив внизу любое из деревьев, и была со всех сторон открыта, как ветру, так и свету.

Над головой Вадима застыли пять небольших колоколов, чьи било́ были жёстко зафиксированы верёвками, намотанными на вбитых в стену крюках. Ни ветер, ни дождь, ни снег не смогли бы их сорвать со своих мест. Только лишь человеческая рука могла их снять и заставить вещать на весь мир. Или нечеловеческая…

Вадим вздохнул и, вращая головой, стал смотреть на все стороны света, пытаясь запечатлеть те мгновения, что пропустил, когда поднимался на колокольню. Вокруг стояла полная тишина, лишь угрюмо шелестел листвой дремучий лес, да проплывали по небу серые облака. Никакого движения видно не было. Лишь смутные тени скользили на краю леса, вспыхивая мрачными огоньками звериных глаз.

Постепенно начало светать, и небо стало окрашиваться сначала в серый, а потом и в бледный свет. Солнца ещё и не было видно, когда окончательно посветлело. Сначала нерешительно, а потом все бодрее и бодрее принялись петь на разные голоса птицы, приветствуя утро. Вслед за ними из-за горизонта выкатилось ясное солнышко, окончательно установив новое начало дня. На душе сразу стало светло и радостно. Ночные тени ушли, испуганные ярким светом солнца, и жизнь заиграла свежими красками.

- Эй, на колокольне! Всё спокойно?

Вадик вздрогнул от неожиданности, полностью погружённый в созерцание природной красоты.

Кричащим оказался Аким, который, видимо, и должен был подменить Вадима, но совсем не спешил этого делать.

- Спокойно, - отозвался на его крик Вадик.

- Ааа, тады хорошо, а я пока в отхожее место схожу, - и Аким махнул рукой в сторону далеко стоящего от зданий обширного помещения. Туалет представлял собой прямоугольный невысокий сруб с дырками в полу. Был он мужским, но имелся и женский, он стоял чуть в стороне и был меньше. И вонял он не так сильно, а может, это только казалось Вадиму. Он пожал плечами и остался и дальше стоять на страже. Постепенно стали просыпаться и другие обитатели Пустыни.

Засуетились монахини, неспешно протопал к кузне кузнец Елизарий, или по-простому Елизар, вышел и отец Анисим.

- Эван ты где! Давай, слезай, на сегодня караул твой окончился.

Вадик пожал плечами и стал спускаться с колокольни вниз.

Глава 7 Чернила.

- Ну что, Анисим, рассказывай о нашем отроке. Что вызнал, да что прознал. Стоит ли его чему учить или подкормить, да отправить на все четыре стороны?

- Прознал много, не знаю, хитёр ли отрок или точно память потерял, но счёт и грамоту он знает. Да грамоту непростую, как будто не кириллицу он знает, а латиницу или вообще, адскую смесь от обоих алфавитов.

Настоятель поморщился и отмахнулся.

- То католики его ересью замучили, везде ляхи гадят, да подгаживают, ничего, переучим.

- Да, это можно сделать легко. Много у Вадима всяких странностей и по письму и остальному, но вот счёт он знает, этого не отнять, любые суммы вычисляет и складывает, и отнимает, и делит, и умножает, того и я не ведаю, что он ведает!

- Да, не воин он, а купец, и отец его, вестимо, не посадский дворянин, а купец личный, - настоятель гневно повёл рукой, передвинув псалтырь на новое место.

- Так, може, оно и так, но вот стрелять с ручницы он сподобился, да ловко, с первого разу в дерево попал, а сабли и не ведает, да и топор в руках неумело держит, хоть и работать им умеет. А Елизар говорил, что никто с первого раза не только никуда не попадал, так и вообще боялся. Значит, держал он в руках огнестрел.

- Ну, тут его папаша так учил. На сложное обращал внимание, думал, простому он и сам научится, но, видимо, не сподобился.

- На всё воля Божья! – нейтрально отозвался отец Анисим, - ну, а что с отроком-то делать, к какому делу приучать?

- Давай к кузнецу, пусть ему помогает, раз понимание имеет, потом к Митрофану, что книгами ведает. Пусть он его учит, да пользу с того имеет, да и по лесу, что надо будет, тебе поможет. В ту же деревню сходить, на которую напали, посмотреть, что там есть. Ну, это чуть позже, пусть пыль уляжется.

- Понял я, Варфоломей, всё сделаю.

- Да, и научи его креститься и молитвы читать, а то противно смотреть, как отрок только вид делает, что молится. Мать у него, видно, литовка была, а то и полячка, всё, небось, пыталась его отучить от веры православной. Да не быть тому! Учи, Анисим!

- Так и я подумал, так и сделаю, всему научу: и молитвам, и остальному. Выйдет от парня польза. Выйдет.

Они оба перекрестились, и Анисим ушёл к себе.

***

Утро Вадима началось с похода к кузнецу.

- Ну, что, отрок, как там тебя звать, забыл я уже…

- Вадим, - вздохнул Вадик.

- Угу, Вадим, значится. Ну, тогда для начала перебери весь инструмент, да в кузне прибери, и жди меня. А то некогда мне, много работы разной, а я пока до настоятеля схожу.

Вадик пожал плечами и, взявшись за кучку прутьев, стянутых лыком, принялся выметать и убирать ненужный мусор. Все железки он разложил на места так, как он себе это представлял. Заготовки в одну сторону, готовые изделия - в другую. Весь валявшийся инструмент Вадим разложил у места работы кузнеца, да развесил по стенам, и стал ждать. К тому времени и кузнец вернулся.

- Бачу, ты всё правильно сделал, а хочешь, научу ковать?

- Если только ножи и тесаки, а то я безоружен. В подарок дадите?

- Эк, ты сразу, да в галоп зарядил, паря. Железо денег стоит, а у тебя за душой ничего и нет, гол, как сокол, а чтобы заработать, тебе долго ещё стоять возле меня, да помогать придётся.

- Ну, тогда и не надо, заработаю, так и куплю. Спасибо, не надо ничему учить! – Вадим повернулся и вышел из кузни. «Тоже мне, благодарная работа, лучше уж книжки перебирать, как-то спокойнее», - подумал он.

И позвоночник целее и руки не будут отваливаться, зрение, правда, будет портиться, но Бог миловал, очки Вадим не носил. Родители успели ему сделать микрохирургическую операцию на глаза, хватит и здесь надолго. Может быть.

Провожаемый удивлённым взглядом кузнеца, Вадим направился искать отца Анисима. Хотелось спать и жрать. Завтрак оказался ни фига не сытным, так, похлёбка, да луковица к ней, даже хлеба не дали, ироды…

Чувствуется, что сосущее чувство голода будет его теперь постоянно преследовать. Надобно поучиться стрельбе из лука, а то он вовек себя тут не прокормит. Сдохнуть от голода - так себе перспектива, не радостная совсем. Но опасностей на самом деле было гораздо больше. Гражданская война не прибавляла уверенности в нынешнем будущем, а ещё мертвяки, путешествующие по непонятным маршрутам, и остальные опасности, вроде тех же волков или эпидемий. Да, здесь было о чём призадуматься.

Пока он, неторопливо следуя из кузницы, обдумывал своё положение, навстречу попался один монах, потом другой, и сразу отец Анисим.

- Тааак… Это откель ты идёшь, такой сумрачный?

- Из кузни.

- Ага, тебя уже отпустил Елизарий?

- Да, я у него убрал всю кузню, а он денег хочет за нож, который я мог бы выковать с его помощью. Дак у меня нет, а помощь за еду я не хочу ему оказывать. Не хочет за так учить, так тому и быти. У меня душа не лежит к железу, а тут ещё и заставляют. Не хочу!

- Эван, парень, ты какой своенравный. За еду работать он не хочет! Так и на все стороны тогда иди, раз так.

- Ну и пойду! – на Вадима накатило глупое состояние несогласия. Не нужны его знания и умения, как будто здесь каждый второй и читать, и писать умеет. Ну и ладно. Знали бы они, кто к ним попал, так берегли бы, как зеницу ока. А то, нашли ему дело - кузнецу помогать, с таким и каждый дурак справится, молоточком бить по раскалённой железяке, да мехами работать до изнеможения. Это пускай местные тренируются, а ему надо бы идти дальше, крупный город искать. А ещё у него остались металлические рубли, ещё российские, их можно и на деньги здешние обменять, а там видно будет.

- Ты осади, парень, уйдёшь, когда скажут, и когда сам захочешь, но не по-глупому. Не готов ты идти сейчас никуда в одиночку. То не токмо мне ведомо, но и всем в округе. Я тебя привёл сюда, я и отпущу, в ответе я за тебя. Так и знал, что с кузнецом не получится, не тот ты, паря, человечишка для него. Ладно, пойдём тебя с книжником нашим познакомлю. Он тебя к делу другому пристроит, к слабому, но нужному. Серафим его зовут, инок он, как и я, но отцом величать его не след тебе, в годах он моложе меня будет и не заслужил пока к себе такого обращения.

Вадим кивнул, тем проще будет общаться с иноком Серафимом, раз так.

Вскоре они пришли в другое здание, в котором не было келий для монахов и послушников, а в разных помещениях неизвестного назначения находились женщины. Ещё в одном располагалась мастерская для переписки книг.

Серафимом оказался высокий и худой монах, с поникшим взглядом, безликими чертами лица и тонкими пальцами, суетливо перебирающими края собственной одежды.

- Серафим! Привёл тебе отрока для обучения. Считать и читать умеет, писать тоже, но не по-нашенски… Нужно поправить его умение, чтобы писал, как должно, а не по иноземному. Справишься?

- Справлюсь, - тонким фальцетом ответил тот.

- Ну и хорошо. Учись отрок, и будет тебе счастье! – после этого двусмысленного напутствия отец Анисим кивнул Вадиму и вышел из библиотечной кельи.

Как только за ним закрылась дверь, Серафим обратился лицом к Вадиму.

- Вижу, тебе не терпится приняться за дело? Думаешь, что нашёл себе лёгкую работу? Да?! Нет, тут ты, литвин, ошибаешься, труд переписчика тяжёл. Работа переписчика кропотлива, и времени на неё уходит очень много. Не успеет солнышко подняться, а ты уже перья раскладываешь, оно уже зашло, а ты сидишь и пишешь под светом свечи. А света у нас немного, - кивнул монах на небольшое окошко, затянутое помутневшим бычьим пузырём. – Поэтому работаем при свечах и днём, и ночью. И это ещё не всё! Руки тоже нужны не грубые, а глаза сильные, чтобы не уставать. А ну, покажи руки!

Вадим даже вздрогнул от неожиданности, когда услышал пронзительный фальцет Серафима. В недоумении он протянул руки вперёд.

- Так, руки чистые, мозолей нет, пальцы тонкие. Подойдёшь. А теперь, вот тебе первое задание - сделать чернила! Сможешь?

- Ммм, так я не знаю, из чего.

- А я расскажу, я расскажу, - пробормотал еле слышно Серафим и стал копаться на полке. – Вот она, заветная, да, да, - бормотал он про себя, еле слышно, копаясь на полке. - Так! Слушай и запоминай!

«Ако если чернила заробити хошь, то сходи к дубу, поклонись ему во весь поклон, да собери орехов с листьев тех, которые чернильными зовутся. Отмерь равный вес от них, да добавь столько же вишневого клея, а как всё перемешаешь до праха, добавь мёду и оставь в сенях на две седьмицы, шоб вгнилось яко дрождие. А как по угноению клею, то добавь доброго мёду кислого, опосля вложи двенадцать железных пластинок, одинаковых с лица. Да на верёвку их свяжи и в тепло оставь весь ковш. И кажный день в обе седьмицы приходи и мешай три раза на дню, пока не устоятся. Опосля назначенного срока тронь языком, если не будет чувствоваться сладость, то медком разбавь, пока сладость не явится».

- Угу, а есть эти самые чернильные орешки, мёд и вишнёвый клей?

- То надобно тебе собрать. Мёд у Митрича спросить, чернильные орешки в лесу набрать, да высушить, да смолоть и провеять. Железные пластины по числу апостолов у кузнеца спросить. А за вишнёвым клеем тебе нужно в деревню сходить, да самолично сковырнуть с дерева. То слёзы вишни, их надобно много набрать, а то лето быстро пройдёт, а осень пора страды, а там уж и зима.

- Это прямо квест какой-то, - пробормотал про себя Вадим. - Сходи туда, возьми то, потом туда, и туда, и туда… А получишь – чернила, а не золото.

Серафим сделал вид, что не слушает бормотание Вадима и продолжил.

- А сейчас займись порядком. Надобно убрать пыль, всё расставить, и вот тебе связка гусиных перьев. Их очинить, как вот это, - Серафим показал образец, - и сложить в кувшин, что на столе стоит. Как сделаешь, так можешь идти к кузнецу за пластинами.

Вадим молча стал выполнять требуемое. Наведя порядок и намучавшись с перьями, он получил в руки от вернувшегося Серафима листок с азбукой.

- А теперь пора тебе тренироваться. Отец Анисим говорил, что буквы у тебя и на русские даже не похожи. Иди на песке тренируйся, как научишься, меня позовёшь, я гляну, если понравится, то будешь помогать мне.

Вадим по своей привычке пожал плечами и отправился тренировать каллиграфию на песке. Быстро найдя подходящее место возле странноприимного дома, он принялся чертить на песке буквы тонкой палкой. Не стило, конечно, но и песок - не бумага. Вдоволь намучившись, ушёл на обед, а потом заявился к кузнецу.

- Здорово, Елизар, а я к тебе от Серафима.

- Што, сбежал к нему?

- Не сбежал, а ушёл, и не к нему, а к отцу Анисиму. А тот меня самолично привёл, и в руки ему передал. Да я хотел уйти вообще, но Анисим придержал меня. Я ему сперва помог, теперь и он мне. Да и помощь вам в Пустыне не лишней будет.

Кузнец хмыкнул.

- То верно! А ты, паря, глупый, сердце своё не слушаешь, а сразу бежишь куда. Осмотрись, здесь никто не держит, захочешь, всегда уйдёшь. Только одному сейчас нигде не сладко, лиходеи да тати по дорогам ходят. Так и не то страшно. Только выйди за ворота, так и мертвяка увидишь, а то и на отряд ляхов нарвёшься, а они никого не щадят.

- А они ненавидят русских?

- Нет, им всё равно, да и кого русичем сейчас назвать? Кто казаком хочет поминать себя, кто вятичем, кто рязанцем, кто московитом или кромичем. Кажный щас сам за себя, а не за общее. Блажь то, не едины мы, как пальцы растопырены во все стороны. Да и казаки меж собой не едины, донские не любят запорожских, а те - яицких. Эх, да что о том говорить, только душу бередить. А ты чего пришёл?

- Серафим послал меня чернила делать. Нужны двенадцать железных пластин, да чтобы нанизаны на верёвку были, как бусы.

- Аа, понятно. У него чернила заканчиваются, а сам ко мне не хож, вот и воспользовался оказией. Ну, что же, поможешь мне, и я тебе помогу.

Вадим вновь пожал плечами, круг замкнулся, деваться некуда.

- Помогу.

- Тогда за дело!

И весь день до самого позднего вечера они калили железо. Вадим работал мехами, стучал маленьким молоточком, бегал за водой и выполнял всё, на что указывал ему кузнец.

- Хорошо поработали, - уже вечером сказал Елизар. – Завтра придёшь, ещё поможешь с утра, я тебе пластины и отдам. Есть у меня, токмо дырок в них наделать надобно. Как раз ты и сделаешь. Да, и Акиму я скажу, пусть сегодня он дежурит. Вымотался ты, паря, не след тебя мучить. Ему не сильно-то тяжело будет, знаю я его, пройдоху.

Вадим умылся у бочки, смыв с себя грязь и пот и, добравшись до палатей, без задних ног задрых в общей келье. На этот раз он проснулся, как только заслышал голоса людей вставших раньше его. Встав, оделся и отправился завтракать, а потом - к кузнецу, проигнорировав Серафима.

- Пришёл, ну, давай, покажу тебе, как в пластинах дырки делать. – Сказал кузнец вместо приветствия.

Они быстро с этим управились, а потом Елизар взял кусок железа, разогрел его и, вынув из домны, стал охаживать сначала большим молотом, а потом и маленьким.

- Вот, держи! Это наконечник для копья. Короткого, как ты и хотел, для сулицы. Завтра с Митричем пойдёшь, тебе всё равно в лес надо, или с Анисимом, они тебе помогут древко под него выбрать. То долгая песня. Сначала срубить, потом высушить надобно.

- А можно у вас нож потом будет купить? – решился спросить Вадим.

- Можно, отчего же нельзя. Тебе боевой?

- Нет, перочинный.

- Перочинный? Это штоб перья очинять? Маленький штоль? Так будешь приходить ко мне, сделаем, и денег не возьму. Небольшая в нём нужда, и железа хватит. Надо на болото сходить, руды набрать, а то у меня совсем уже заканчивается. Так у тебя деньги есть?

- Есть, но не знакомые они вам.

Вадим вынул монетку рублёвого достоинства и показал её кузнецу.

- Эка невидаль! Я такое никогда и не видел, да и невозможно такое сделать. Ни англицкие, ни немецкие купцы того не привозили. Мала, а всё чётко пропечатано, и по-русски написано. Надо же! Да буквы какие-то и русские, и одновременно иноземные. А металл незнакомый. Откуда они у тебя, паря? – кузнец удивлённо поднял глаза на Вадима.

- Не знаю, туманом занесло. Был туман, мы шли, мертвяки напали, я побежал, споткнулся, упал, провалился в болото. Выбрался. А потом нашёл у себя в карманах вот это! – и Вадим показал на мелкую монетку в руке Елизара.

- Не иначе из Ада выбрались мертвецы, а проваливался ты в преисподнюю, адовы эти деньги! – и кузнец дернулся, чтобы выбросить рубль в огонь.

- Чертям деньги не нужны, - парировал Вадим. – Отдай обратно, Елизар. Чертям души нужны, а не золото да серебро. Видно, там кто-то до нас неизвестный погиб. Мастер был редкостный, да кошель прорвал и рассыпал деньгу, вот и попала она ко мне вместе с болотной жижей.

- Лады, бери обратно, но интересная монетка. Не стоит её показывать каждому встречному. Здесь она тебе не пригодится, вот в Москве али в Новгороде можешь, как диковинку, и продать заморскому купцу. То может быть. А тут одна морока с ней будет. Лучше спрячь, целее будет, и она, и твоя голова, послушай меня…

- Спасибо, я так и сделаю.

- Добро. Иди к Серафиму, отдай ему железные пластины, а наконечник пусть здесь пока полежит. Тебе всё равно надо с копьём тренироваться, так лучше это делать без наконечника. А то, неча всё ломать.

Вадим кивнул и, взяв злополучные пластины, отправился к Серафиму. Тот корпел, сидя за столом и аккуратно выводя буквы на листе пергамента.

- Пришёл?! Что принёс? – запищал он своим странным фальцетом.

- Пластины принёс.

- Угу. Ложь вон на полку. Нет тебе пока работы, тренируйся по буквицам на песке и добывай остальное. Вон возьми кувшин под мёд, - и Серафим снова склонился над пергаментом, выписывая пером буквицы.

Вадим хмыкнул, но про себя, молча забрал небольшой кувшин и тут же вышел. Остаток дня он тренировался чертить на песке буквы, и в принципе быстро набил себе руку, а к вечеру подошёл к Митричу.

Митрич, благообразный старичок с длиннющей бородой и крепкими хваткими руками, прищурил глаза и хитро взглянул на кувшинчик.

- Это тебя Серафимушка послал? Вот конь подколодный, от всего найдёт уход. Работает с книгами, помогает только по церкви, на поле не ходок, а гонору-то, гонору… Нет у меня мёду, пчёлы ещё борти не наполнили. Весна поздняя была, холодно, пчёлы поздно проснулись, надо идти диких искать.

- Так они злые, дикие-то! Закусают!

Вадим знал, о чём говорил, вернее, боялся.

- А то ж! У тебя бы мёд отнимали, и ты бы грызанул за милую душу. Пойдёшь завтра со мной?

- Пойду. Мне ещё чернильных орешков набрать надобно, да древко для сулицы выломать.

- Ха, я так и понял, тогда завтра на весь день пойдём. Одному щас опасно ходить. А вдвоём мы и спрячемся, и в четыре глаза, и в четыре уха слышать и видеть будем. У тебя молодые глаза, а у меня старые. Возьмёшь дубинку, на всякий ужас, а я топорик, да пчелиные вещи. Справимся, чай. Сегодня с вечора заступишь до полуночи. Как луна взойдёт, пойдёшь, Акима разбудишь, а сам ляжешь почивать. А с утра я за тобой зайду, пойдём по утренней зорьке искать. Пока пчёлы спят… Знаю я, где они жили, но может, перелетели или погибли, а то и хозяин леса разорил. Всякое бывает. Иди, вечеряй, и на колокольню, караулить.

Вадим кивнул и ушёл. На колокольне было свежо. Ветер быстро нагнал тучи и они полностью закрыли небо. Быстро сгустилась тьма, заморосил мелкий дождь, завыл ветер. Постепенно внутри периметра монастыря жизнь замирала. Немногочисленные его обитатели спешили завершить все дела и укрыться в своих кельях.

Первым скрылись женщины, потом ушёл кузнец и трудники, последними скрылись в домах монахи. Наступила тишина.

- Оуу, оуууу! – раздался откуда-то с востока волчий вой. Вадим вздрогнул. – Оууу, - послышалось гораздо ближе. И вскоре Вадим различил еле видимую тень, что неслась сквозь лес, а за ней бежали пара волков, преследуя свою добычу. Они быстро пронеслись мимо и догнали жертву. Послышалось жалобное блеянье, шум борьбы, переходящий в предсмертное хрипение, и тут же все смолкло.

Звуки в ночной тиши, несмотря на дождь, разносились далеко. Вадим поморщился. Стало противно, накатила тоска, пополам с печалью. А где-то кто-то жрёт тушёнку и лапает Снежану. А мама уже, наверное, с отцом сидят на кухне и пьют чай, просматривая телевизор. Отец, как обычно, материт всех чиновников, мать только хмыкает. А он тут… Они даже не знают, что он исчез из их мира.

Да, его будут искать, приедут волонтёры, подключат милицию и МЧС, но ничего не найдут. Ведь он бесследно исчез в болоте. Шёл, шёл и внезапно утоп. Только следы найдут, да и то, старые. Вадим вздохнул, вот тебе и фунт лиха, повёлся на одно, а получил совсем другое.

А кто виноват? Он сам! Самому и из всего теперь выплывать надо. И здесь есть свои Снежаны, да может и лучше прежней, и еда есть, экологичнее той. Да много чего есть, вот только того, что он потерял, здесь не будет никогда. Да и выжить - та ещё задача, было над чем задуматься. Вадим на глазах взрослел, черты его лица заострялись, а глаза смурнели, и это было только начало. Время шло, взошла луна, и Вадим спустился вниз, чтобы разбудить Акима.

- Вставай, тебе караулить.

Но Аким продолжал храпеть во всю мочь своей глотки или делал вид, что храпит и спит. Вадим пожал плечами, взял глиняную кружку, зачерпнул из широкого кувшина воды и влил в раскрытый рот Акима.

- А? Что? Брхллл! Ты сдурел, малый, совсем? Вот я табе!!! – Аким замахнулся кулаком.

- Караулить пора.

- Да я тебя щас как…

Вадим отпрыгнул.

- Митрич сказал, что тебе дежурить следующему, звать его, али как?

- Хрен с тобой. Ещё раз воду зальёшь, придушу! – пригрозил кулаком Аким и, собравшись, ушёл на колокольню.

Глава 8 Приключения в лесу.

Митрич ожидаемо встал пораньше и пришёл будить Вадима.

- Вставай, лежебока, пора в путь.

Вадим вздрогнул, резко проснувшись, и открыл глаза. Перед ним стоял Митрич, выделяясь на фоне темноты белым пятном седой бороды. Мозг, затуманенный сном, нехотя вспоминал события прошлого дня. Надо вставать.

- Угум!

Кряхтя, как старый дед, Вадим скатился с лежанки, натянул свой камуфляж и сунул ноги в лапти. Выйдя на улицу, он зябко поёжился от ночного холода и побрёл умываться. Плеснув в лицо ледяной воды из деревянной бочки, вытерся рукавом куртки и направился вслед за Митричем.

Вместе они дошли до ворот, где их ждал послушник. Он быстро стянул запор с ворот и распахнул одну из створок, приглашая на выход. Вадим переложил на плечо небольшую дубинку и подхватил мешок Митрича, который был больше, чем у Вадима, а кроме того, тот ещё держал в руках топорик довольно угрожающего вида.

- Ну что, отрок? Пойдёмо потихоньку, да по холодку.

Вадим только кивнул и зашагал следом за Митричем. Небо было ещё серым, но всё вокруг уже отчётливо видно. Они пошли сначала по просёлочной дороге, что вела к Оптиной Пустыни, а потом свернули с неё на более узкую тропинку и вскоре затерялись между деревьев. Птицы к этому времени проснулись, щебеча напропалую и будя всех остальных обитателей леса своими пронзительными трелями.

В лесу было свежо, пахло грибами и зелёной молодой хвоей. Промелькнула рыжая шкурка облезлой летом белки, простучал дятел, выколупывая из ствола короеда. Качались на своих бесчисленных паутинках пауки, отбегая от капель росы, которые словно бриллианты вспыхивали в лучах солнца.

Путники всё дальше и дальше отходили от монастыря, углубляясь в лес. Пока не было видно ни пчёл, ни деревца, которое можно было срубить под древко для копья.

- На обратном пути поищем, если не попадётся нужного деревца, - пояснил Митрич, видя метания Вадима. – А чернильных орешков сейчас наберём. Осталось немного, и выйдем на полянку, а на ней растёт огромный дуб. Мы их завсегда с него снимали. Токмо нужно под ноги смотреть. На зелёной листве они ещё слишком молодые, а вот на опавшей листве их много, и они уже зрелые и перезрелые. Вот из таких и получаются отличные чернила.

Эх, Серафим, Серафим, - покачал головой старик. – Раньше он со мной завсегда ходил, а сейчас обленился или брезгует. Не разберёшь его. Бог с ним! Наше дело - мёд набрать, да сулицу тебе справить. Чует моё сердце, понадобится она тебе, и весьма скоро.

И они шли ещё достаточно долго, пока не вышли на полянку, в центре которой действительно рос огромный вековой дуб. Вадим таких никогда и не видел, причём, не только вживую, но и на картинках. Кряжистое туловище векового дерева было всё исполосовано трещинами и столетними шрамами. Узловатые раскидистые ветви задирались во все стороны параллельно земле, уходя затем ввысь.

Его крона казалась необъятной и заслоняла собой солнце, не давая пробиться вокруг него любой травке. Зато вся земля под деревом оказалась усыпана павшей листвой. Желудей, правда, видно не было, так на то кабаны дикие и нужны, чтобы подъедать всё за великаном - деревом.

Митрич показал искомые листочки с чернильными орешками, и вскоре Вадим набил ими всю походную суму. Вторая часть квеста была им пройдена, теперь следовало найти древко, и миссия будет полностью выполнена. Ах да, ещё мёд и вишнёвый клей!

Они побродили ещё немного, пока опытный в таких делах Митрич всё же нашёл улей, укрытый в старом дупле берёзы.

- Ага, вот и он. Щас мы его быстренько.

- Митрич, а как же мы его возьмём, пчёлы же покусают нас?

Вадим боялся пчёл ещё с детства, а ос и того больше.

- Кого покусают, а кого и не тронут, - усмехнулся в бороду Митрич.

- Значит, мне лезть?

- Пошто тебе? Я полезу, а ты помогать будешь.

- А как мы пойдём назад, ведь мы уже далеко отошли от Пустыни и дороги нет, да ещё и с мёдом, да покусанные? – усомнился в здравости решения Митрича Вадим.

- А ты рази ветер не засёк?

- Нет, а как бы я его засёк?

- Так по облакам. Куда они плывут, туда и ветер дует, пока не переменился. А солнце смотрел?

- Нет, - погрустнел Вадим, он уже понял, что дальше скажет Митрич.

- Вот и оно! А если бы смотрел, то вопросов глупых не задавал. Давай костёр разжигать, только небольшой, а я сейчас пойду гнилушек наберу, попугаем пчёлок.

Набрав немного сухих веточек, через несколько минут Вадим разжёг костёр, а Митрич, натаскав гнилушек, заставил их неистово дымиться. Как только они стали сильно дымить, он сложил их в связанную ивовую клеть и полез наверх, помогая себе верёвкой. Вадим, как мог, старался быть полезным. Добравшись до нужной ветки, Митрич заработал топориком, вырубая из дерева мешающий ему кусок.

Тут пчёлы, что до этого просто гудели, не выдержали и стали одна за другой покидать улей или борть, если правильно его называть. Но, окуренные дымом, они быстро теряли боевой настрой и спешили ужжужать куда подальше. Митрич тем временем быстро опустошал пчелиные запасы мёда, срезая соты деревянной лопаткой и укладывая их в кожаный мешок.

Взяв, сколько посчитал нужным, он споро спустился и, скинув мешок и взяв толстый кусок коры, отправился снова наверх, чтобы заложить ею проделанную в борти дыру и даже обвязал её верёвкой и смазал рыбьим клеем по краю выреза. Закончив работу, он спустился вниз, и они с Вадимом отбежали от дерева.

- А ты посмотри-ка, много мёда набрали. Хорошая семья, надо от хозяина леса их защитить. Щас пчёлки успокоятся, а мы Потапыча отвадим от энтого дерева.

- Это как? – удивился Вадим.

- Увидишь, заодно и древко сулицы вырубим. Так, ложи мешок здесь, сверху вещи и пойдём вон туда, я там видел неплохие деревца.

Последующие часа два они с Митричем искали и рубили подходящие молодые деревца, а потом вкапывали вокруг дерева остро вырубленные колья. Там же они подобрали и древко для сулицы, которое нужно было ещё и высушить, но уже в кузне.

Солнце только перевалило через зенит, когда они успели всё сделать, что хотели. Митрич развязал небольшой мешочек и достал краюху хлеба, два небольших свежих огурца и два солёных прошлогодних, пяток сваренных вкрутую яиц и кусок старого сала.

- Вот, Вадим, - и Митрич сам себя прервал, - ох, и странное у тебя имечко, ну и ладно. То не ты виноват, а твой тятя. Вот смотрю на тебя, ты как с креста снятый, видно, что голодал, хоть и дворянин. Простой ты, без гонора и всех этих заморочек. Просишь, а не требуешь, ждёшь, а не берёшь. Любо это всем, ешь, половина - твоё, половина – моё, подкрепляйся.

Вадим удивился, кивнул и аккуратно разломил краюху хлеба, отобрал для себя пару яиц из пяти, взял пару огурцов и смачно ими захрустел, с удовольствием потребляя всё внутрь. Хорошо! Трапеза, впрочем, быстро закончилась, не успев толком и начаться. Митрич, усмехнувшись, вынул из мешка кусок медовой соты и отдал её Вадиму.

- Ешь, только вощину в руку сплюнь и в мешок сунь, нам ещё из неё свечи топить.

- Ага, - только и сказал Вадик и принялся с аппетитом уминать мёд.

- Ну, пошли што ли? – Митрич дождался окончания трапезы и стал собираться в обратный путь.

Вадим кивнул и, подхватив свои новоприобретённые вещи, они двинулись обратно. По пути они решили сделать небольшой крюк, чтобы захватить участок, где проходила лесная дорога, ведущая из знакомого Вадиму села. Лучше бы они этого не делали.

Возле самой дороги, под старым полусгнившим стволом древней ели они наткнулись на мертвяка. Нашли они его по запаху сгнившей плоти, не увидев сначала. Вадим хотел уйти и не искать никого и ничего, но Митрич решил иначе и, выставив перед собой топор, отправился искать труп.

То, что это был мертвяк, а не просто погибший от чего-то человек, они поняли по клацанью зубов полусгнившего черепа.

- Куда ж ты шёл? – тихо пробормотал Митрич, глядя на полусгнивший труп, над которым кружили толстые мухи, поблескивая зелеными брюхами.

В ответ на эти слова мертвяк дёрнулся и сделал попытку двинуться им навстречу, но безуспешно. Его тело уже представляло собой только страшный и жуткий на вид костяк, лишь только голова имела остатки человеческого подобия. Жутко клацая зубами, мертвец сильно дёрнулся в сторону, Митрич от испуга отшатнулся и упал, а Вадима захлестнула волна невообразимого смрада.

Судорожно сглатывая и отгоняя от себя виденье американского сериала, он, стараясь не смотреть на эту гниль, шагнул вперёд и со всей силы обрушил удар дубинки на череп мертвеца. Череп издал мерзкий хруст и распался на куски, выпустив из себя чёрную и зловонную жижу. Сильный и тошнотворный запах разложившейся плоти резко ударил в нос как отравляющий газ.

Вадим бросил дубинку и бросился к ближайшему дереву, не в силах сдержаться от позывов рвоты. Но его желудок, и так не балованный пищей, наотрез отказался выдавать обратно еду, полученную с таким трудом. Особенно мёд. Рядом запыхтел Митрич, отводя его подальше от смердевшего падалью трупа.

- Как ты его, век не забуду! Молодчага. Сёдня всем скажу, тебе тарелка отборных щей в награду. Из деревни он, знавал я его в жизни, а вот теперь и после смерти довелось узнать. Чуть не убил, антихрист. А теперь ходу, надо в Пустынь до темноты дойти, предупредить всех, что с деревни мертвяки идут, стало быть, беда там. Надо идти в деревню, спасать и хоронить, но не одним человеком, да не с топором. И силу святую и оружие лучшее.

Кузнецу эта задача, он многое в своей жизни поведал, а уж кровушки на его руках красной и не сосчитать. До локтя ею покрыты. А тут кровь черна, как душа колдовская, но делать это дело нужно. Не ровен час, к Пустыни придут, а они придут, раз этот шёл. Да и другие есть, совсем другие мертвяки. Анисим сказывал. Много их разных, как чума они размножаются. Только от чумы люди навсегда помирают, а эти встают и дальше бродят, а то и других сжирают или заражают. Ох, прогневили мы Господа нашего своей враждой, ох, прогневили. Как теперь спасаться будем, как спасаться…

Митрич всю дорогу качал головой и бормотал про себя, а Вадим шагал молча. Не до разговоров ему было. Противно на душе, противно на сердце. Дубинку он там и бросил, не стал мараться, новую вырубит или найдёт. Да, подложила ему свинью судьба, да куда бежать, куда скрыться? Он вздохнул и зашагал быстрее, нагоняя Митрича. А тот и сам ускорил шаг, и вскоре они уже стояли перед воротами Пустыни.

- Открывайте скорее, а то сами пойдёте по ночи в лес, искать себе на задницу хворобы.

За воротами послышалась суета, торопливые крики. Ворота распахнулись, и они вошли. Митрич сразу побежал на доклад, а Вадим отправился мыться. Яростно оттирая руки, он старался отделаться от заразы, которую сам себе придумал. Вечерял он отдельно от всех. Накормленный впервые досыта, получил чарку хмельного мёда, настоянного на бруснике, и отправился спать. Ночью в келье он был один, Аким куда-то ушёл и его рядом не было.

Утро наступило, как обычно, и хмурый и нелюдимый после сна Вадим вышел на порог странноприимного дома. Оглядевшись, он убедился, что его караулили всю ночь, так, на всякий деревенский случай. Что же, и он также бы поступил на их месте.

- Что, Аким, не спалось? - поддел он своего соседа.

- Ещё б с тобою спать рядом?! А после с мертвяками якшаться? А? – Аким окрысился, зло поблёскивая глазами. - Я бы с тобою и срать рядом не сел, не то што спать. Но вижу, что живой ты. Иди к Анисиму, он тебе всё скажет, а то бы я тебя быстро и одним ударом! – и Аким показал на лежащий с ним рядом здоровенный тесак.

- Хорошо, - кивнул Вадим и отправился искать отца Анисима. На тесак он не обратил внимания. Хотел бы, прибил, но не сложилось.

Анисима он нашёл довольно быстро и предстал перед его очами.

Тот внимательно посмотрел на Вадима, хмыкнул и сказал.

- Ступай пока к Серафиму, отдай ему всё, что собрал для чернил. Митрич мёд уже отдал ему. Пока пусть у него всё лежит, завтра за вишнёвым клеем пойдём в деревню. Готов? – И Анисим прищурил левый глаз.

Вадим дёрнул плечом.

- Оружие дадите, тогда готов буду.

- Ну-ну, ты сам у нас, как молоток, бац, и всё, черепушка на куски. Ладно, иди, некогда мне с тобой тут лясы точить.

Вадим пожал плечами и направился к Серафиму.

- Я принёс чернильные орешки и отец Анисим сказал, что Митрич мёду передал, - с порога заявил Вадим.

Серафим хотел было вспылить, но, взглянув на Вадима, почему-то осёкся.

- Вон ступка стоит, возьми её, выйди во двор, выпотроши все орешки в неё и измельчи, порошок я сам просею и мёду добавлю. Осталось только вишнёвого клея найти. Вы завтра идёте в деревню?

- Не знаю, а вы разве не идёте?

В глазах Серафима сначала мелькнула ярость, потом страх, и сразу же после этого какая-то запредельная обречённость.

- Нет, я не могу.

- Хорошо. Как позовут, так и пойду. Вернусь, дадите мне написать на пергаменте, я вроде научился.

Серафим только кивнул и отвернулся от Вадима, дав понять, что он не держит его и говорить с ним больше не собирается. Вадим пожал плечами и вышел. На овсяной кисель с выпечкой он заработал, а на всё остальное ему было наплевать. И он отправился к Елизару.

Кузнец не работал, а задумчиво смотрел на саблю, что держал сейчас в руках.

- Ааа! Пришёл, убивец мертвяков.

Вадим сморщил нос от такого грубого намёка, но промолчал.

- А ты не морщись, ты скольких убил мертвяков?

- Пока двоих.

- Угу, я так и думал. А живых убивал?

- Нет.

- Угу, и это тоже мне понятно. В общем, ты мертвяков не боишься, а живых опасаешься?

- Я не убивал и не хотел бы этого делать. А мертвяки и так уже мёртвые, я их просто упокаиваю. Мне противно это делать, но по-другому я не умею.

- Интересно ты мыслишь. А я вот уже стольких убил, что и не запомнил всех. А вот с мертвяками ещё не сталкивался, но теперь придётся. Надо в деревню идти, а у нас ни одного воина, одни монахи да послушники. Ты вон умеешь стрелять, да только у меня есть всего одна пищаль и то, разбитая. Я ложе ей новое сделал, но кремнёвый замок через раз работает. Сломан был, я отремонтировал, но всё равно плохо. Пищаль да ручница - вот и всё из огнестрела.

- Таким огнестрелом мертвяков не убить, нужно холодное оружие, - решил пояснить Вадим.

- Какое, какое?

- Ну, огнестрельное и неогнестрельное, то есть холодное. Ну, там сабли, пики, ээээ, бердыши, - пояснил свою мысль Вадим.

- Ммм, вот оно как у иноземцев зовётся. Да, сабля есть и не одна, а сулица твоя ещё не скоро будет готова. Я древко ошкурю да на просушку положу. А вот за бердыш спасибо. Правильно ты мне сказал. Есть у меня где-то от него лезвие, а нет, так перекую и древко подберу. Не до жиру, быть бы живу. Тебе бы ещё одно дать, но боюсь, что ты его не удержишь и удар не сможешь нанести.

Вадим посмотрел на себя и согласился с кузнецом. Он никогда не был толстым или упитанным. Вечно худой, вечно остроносый, с тонкими руками и ногами, он и здесь не стал толще, скорее, наоборот. Конечно, лишения и голод никого не красят и жирок не дают, но хотелось бы и окрепнуть. Ничего, лиха беда начало, наест ещё мышцы и злость придёт. Она у него есть, но нужно направить в нужное русло. Инфантилизм - такая штука, она либо сразу убивает, либо сразу исчезает, другого не дано.

- Ладно, надо подумать. Завтра не пойдём, пойдём через день, подготовиться надо. Ты получишь сулицу, насажу я наконечник на старое древко, оно короче, но лучше так, чем никак. Дубинку ты свою бросил зря, но найдём тебе другую. Шестопёр лучше или клевец, да и кистень подойдёт, но им пользоваться надо уметь.

- Кистень? Это гирька на цепи и короткой ручке? – вспомнил вдруг картинку из книги Вадим.

- Да, а что?

- А мне подойдёт, да тренироваться нужно, только цепь подлиннее нужна, чтобы можно было на расстоянии ударить.

- Не обещаю длинную, но чуть длиннее, чем обычно, сделаю. Накину ещё пару-тройку колец, самое то будет. Вот с тобой и решили. Сулица и кистень, с остальными сложнее будет, но не впервой, придумаем что-нибудь. Приходи завтра: и поможешь, и опробуешь оружие.

Вадим кивнул и вышел из кузни. Время близилось к вечеру. Он с удивлением поймал себя на мысли, что всё больше понимал речь местных аборигенов, она словно фильтровалась в его мозгу, трансформируясь в привычные слова и понятия, а вот обратные процессы проходили пока достаточно сложно.

Он время от времени оговаривался, вставляя в беседу неизвестные местным слова и обороты речи. Но это скоро пройдёт, наверное…

В трапезной его перехватил отец Анисим.

- Пойдём, отрок, к настоятелю. Митрич нам рассказал многое, но ты сам убил мертвяка, расскажешь лично. Надобно нам многое знать.

Вадим по своему обыкновению хотел пожать худыми плечами, но внезапно передумал.

- А может, сначала повечеряем?

- А ты разве голоден?

- Да, мы так бежали с Митричем, что я сразу похудел.

Отец Анисим невольно улыбнулся.

- И Митрич тоже бежал и худел?

- Да, он быстрее меня бежал!

Анисим весело хмыкнул себе в бороду и, поправив скуфью, потянул Вадима за собой. Вадик спорить не стал и последовал за ним. Что там они хотели услышать особого, он даже не задумывался. Ну, хотели и хотели. Вскоре они пришли в библиотечную келью. Анисим вышел и вернулся минут через десять вместе с настоятелем. Тот внимательно посмотрел на Вадима, неторопливо сел на единственный стул и начал разговор.

- Давно я хотел с тобой поговорить, отрок. Ты зовёшься Вадимом Белозёрцевым?

- Да.

- А отца твоего как звать - величать было?

- Анатолий Викторович.

- Анатолий? Редко имя у твоего отца. Ну, что же, необычных ты кровей, это понятно. Но где было твоё поместье?

Вадим лихорадочно соображал, что бы сказать такого, максимально правдивого. Для этого он даже представил в уме карту. Для геодезиста это было не очень сложно. Ничего подходящего в голову ему не шло, и он бахнул первое, что всплыло на ум.

- С Гомеля мы.

Оба монаха многозначительно переглянулись.

- Отец православный был?

- Да, а мамка нет, но она окрестилась уже здесь, когда замуж за отца вышла, - вдохновенно врал Вадим.

- Понятно тогда, почему ты молитв не знаешь и крестишься как басурманин, но видим, что ты уже перенимаешь наши правила. Это радует наши сердца и дух Господа нашего. А теперь расскажи, что ты знаешь о мертвяках. Почему не испугался его, как Митрич?

- Не знаю, не боюсь их и всё.

Вадим замолчал, молчали и оба монаха, выжидательно глядя на Вадима. Очевидно, его объяснения никак не удовлетворили их любопытство. И их красноречивое молчание только это подчёркивало.

- Мне их не жалко, - объяснил Вадим. – Они что-то вроде опасных тварей, которых надо безжалостно уничтожать. А если ты их не уничтожишь, они уничтожат тебя. Они не думают, не чувствуют, их цель только убивать. Они тупы и медлительны. Я их ненавижу, а не боюсь. Их нужно уничтожать, пока они не уничтожили нас.

- Ммм, неожиданно мудро для отрока. Сколько тебе лет, Вадим?

Вадиму было двадцать, но он постеснялся об этом говорить и решил скостить себе пару лет. Это в войну люди, чтобы попасть на фронт, добавляли пару годков, а здесь, чтобы не прослыть удивительным, нужно было уменьшить, а то больно лицо его по-детски выглядело.

- Восемнадцать мне годков осенью будет.

- Угу, здраво рассуждаешь. Да и отроком тебя называть уже и не сподручно, но молод ты ещё покуда, чтобы величать по-другому. А что ещё знаешь о мертвяках?

- Бить их надо в голову или отсекать череп, а потом его раскалывать. Это не настоящая жизнь у них, а ложная. От дьявола они. Подняли их колдовской силою, а дьявол наслал их подобно чуме. Кусая, они заражают здоровых и передают дьявольскую болезнь дальше.

В библиотеке было уже темно и горела свеча, при словах Вадима пламя её дрогнуло и отклонилось вправо, как будто бы подул незримый ветерок.

- Не стоит упоминать врага человеческого в пору, когда он максимально силён. Он слышит, а нам того не надобно, - сказал отец Анисим.

Настоятель строго посмотрел на Вадима и подтвердил.

- В святом доме не слышит он, сила веры у нас велика, но при каждом упоминании своего проклятого имени он беспокоится и ищет того, кто посмел назвать его. А пламя, что даёт жизнь и очищает, связано с ним тоже, как единство и борьба противоположных сущностей духовного мира. Но и в самом деле, не стоит сейчас произносить его имя. Мы поняли тебя, отрок. Ты, как ни странно нам, но прав.

Вадим кивнул, а настоятель продолжил.

- Никто, наверное, не знает, кто их поднял от вечного сна, но то, что они заражают смертельной болезнью всех людей, которых кусают, это несомненно. А заражённые обращаются на второй день в ещё более коварные существа, только уже не такие медлительные, как изначальные монстры. Всё их существо направленно на то, чтобы жрать и заражать других, и конца и краю этому не предвидится. Как справляться с этой напастью, я не знаю. Но вера наша крепка, а руки сильны. Мы справимся.

Вадим же задумался, почему они всегда хотят жрать. Видимо, дело было в усиленном метаболизме этих псевдоживых людей. Им нужна была пища для своих внутренних потребностей и обеспечения жизни, причем пища нужна была животная и как можно больше. Белок, белок и ещё раз белок, как в топку, они кидали в себя. Что-то вроде животных реакторов. Страшная болезнь и ужасная. С настоятелем он был полностью согласен и солидарен в этом. Но на счёт веры и победы сильно сомневался.

- Отец Варфоломей, в деревне нас может застать всякое, и многим туда идти не следует. От мертвяков всего можно ожидать, да и разбойники, что напали, тоже неизвестно куда делись.

- Ты на это не смотри, то нашего ума дело. Кузнец говорит, ты уже не раз мертвяков убивал. Парень ты пришлый, но умелый, пойдёшь с кузнецом и Анисимом, да два послушника вам в помощь пойдут. Впятером справитесь, но на сегодня накладываю на тебя епитимью молиться до полуночи. Благость на тебя должна снизойти, иначе колдовская зараза проникнет в тебя и поработит собою. Ты вчера уже соприкасался с тленом, но Бог миловал тебя, но скверна изворотлива и неожиданна. Иди в церковь и молись, отрок, и тем спасёшь не токмо свою душу, но и наши.

Вадим вздохнул и поклонился, спорить было бесполезно, и они с отцом Анисимом вышли из библиотеки.

Глава 9 В село мертвецов.

Вадим стоял на коленях перед алтарём и усердно молился. Молился он не в одиночестве, рядом молились ещё два послушника, но только перед Вадимом лежал псалтырь. Естественно, а как иначе? Ведь послушники бормотали молитвы по памяти, а Вадим читал их вслух. Делал он это весьма коряво, то и дело сбиваясь или замолкая на полуслове.

В слабом свете немногочисленных свечей старославянские буквы расплывались и плясали, как и тени вокруг. Неверный свет только мешал читать книгу. Вадим стоически терпел и пытался сойти за дисциплинированного послушника. Но оба присутствующих товарища то и дело оглядывались на него, молча удивляясь его косноязычию. Да и вообще, им было невдомёк, почему он вообще тут находится и при этом не знает самых простых молитв.

Время шло, все безостановочно молились, отбивая поклоны и постоянно крестясь. Вадим сначала чувствовал себя не в своей тарелке, стоя на коленях перед образами, затем свыкся, непрерывно бормоча вслух молитвы. Наконец, он вообще перестал понимать, что он бормочет. Буквы постепенно сливались в сплошное пятно, а глаза начали слипаться.

Очень хотелось спать. День получился длинным и насыщенным самыми разными событиями и разговорами. Было отчего устать, да и другие дни выдались не спокойнее. Вадим находился в церкви уже, наверное, пятый час. Вечеряли они не позже шести вечера, а сейчас время неумолимо подбиралось к полуночи.

Бормоча вслух молитвы и даже почти запомнив парочку самых коротких из них, Вадим стал клевать носом, грозя читать Псалтырь уже им. А святость всё никак не посещала его, не приходила и всё тут. Одно радовало, он всё больше и больше проникался русским духом. Точнее, не чем-то национальным, а поистине духом времени, в которое он поневоле попал. Именно русским временем русского царства.

В том, что он попал именно в другое время, у него больше не возникало никаких сомнений. Слишком уж декорации были аутентичные, и всё представление затянулось почти на две недели. Да и мертвяки как-то быстро разуверили его в том, что он ошибается.

При воспоминании о мертвяках его передёрнуло, сонная пелена спала с глаз, а буквицы стали хорошо различаться, словно под лупой. Свет свеч вздрогнул и передал вокруг трепет маленького огонёчка, что плясал на фитиле каждой из них. Вадим встрепенулся и невольно поднял глаза на икону, висевшую перед ним.

Старая икона, окантованная простым деревянным окладом, написанная неизвестным живописцем, сейчас словно обрела возможность видеть. И она смотрела прямо в его душу чем-то непонятным, чего он не мог никак объяснить. Образ святой богоматери словно бы опустился на него сверху и наполнил душу. Благость, наконец, пришла к Вадиму, благость и успокоение. Тишина, покой, умиротворение - только такие слова приходили ему на ум, и только так он чувствовал себя в этот момент.

- Отрок, да ты никак спишь! – внезапный окрик отца Анисима громом прогрохотал возле уха. Вадим вздрогнул и очнулся.

- Я молюсь!

- Я вижу, как ты молишься. Стоишь с закрытыми глазами и посапываешь. Я думал, ты и вправду благости получил, а он глаза закрыл и спит, стоя на коленях. И где ты такому научился?

- Я молился, а не спал, и икона смотрела на меня.

- Икона смотрела? Богородица? Гм, ну может быть, может и так. Пойдём, пора отдыхать. Завтра отправимся в деревню. Идёт кузнец, я, ты и два послушника, как и говорил настоятель. Пять человек - это и много, и мало, смотря с чем нам придётся столкнуться. Ну, да это не твоего ума дело. Иди спать, ты отработал свою епитимью. Если благости и не набрался, то дух свой перед походом закалил, а разум очистил. Полезно молиться перед боем или ещё каким важным делом. По себе ведаю, то и тебе советую, отрок. Будешь внимать мне, али другим важным людям, проживёшь долго. А нет, так и думать о том неча. Всё, дуй спать, а я ещё помолюсь. Я уж старик, мне спать много не надо. Ступай.

Вадим поклонился и ушёл, направившись в свою келью. Аким в ней уже вовсю храпел и даже присвистывал в обе дырочки. Захотелось пить. Вадик подошёл к кувшину, зачерпнул глиняной плошкой воды и стал пить, громко сглатывая прохладную влагу. Аким, видимо, услышал раздающиеся звуки, проснулся, закряхтел и, повернувшись на другой бок, снова заснул, но уже без храпа. Вадим бросился на свой лежак и уже через пару минут отдался в крепкие объятия Морфея.

Утром, проснувшись и ополоснув лицо, Вадим направился к трапезной, где уже собрались почти все назначенные в поход. Вадим пришёл туда вслед за кузнецом, повстречав по пути отца Анисима. Руководство отрядом сразу взял на себя кузнец.

- Так, раз я у вас самый опытный, то мы с вами сейчас боевая пятёрка. И не смотрите на меня так, да, вы монахи, а я кузнец. Этот вот малый вообще не пойми кто, однако же, идёт с нами, - кивнул он на Вадима. – Анисим, ты с чем воевать пойдёшь?

- С верой, с правдой, с надеждой, и с топором! – показал Анисим на небольшой топор, засунутый за верёвочный пояс.

- Ага, а вам, Сергей и Пётр, вручаю по копью тогда.

- А у нас и ножи есть, - отозвался один из послушников по имени Сергей.

Второй, что назвался Петром, тут же вынул из-под рясы длинный и широкий нож, больше похожий на кинжал. Такой же показал и другой.

- Вот это добре!У меня будут бердыш и сабля, а молодому дадим сулицу и кистень.

Кузнец нагнулся к большому кожаному мешку и, порывшись там,передал Вадиму что-то вроде короткого дротика, но весьма умело сделанного. Древко оказалось и вправду старым, да ещё и со старым наконечником. Новый, видимо, кузнец пожалел и отремонтировал тот, что был. А вот кистень оказался очень удобным. Короткая деревянная ручка, похожая на ручку нунчаков, заканчивалась длинной цепью. Цепь соединяла шипообразную увесистую гирьку из железа или чугуна с рукоятью кистеня.

Взяв кистень в руки, Вадим опробовал его, несколько раз ударив по воздуху. Несмотря на свой неказистый вид, оружие хорошо держало баланс и удобно лежало в ладони. Теперь следовало немного потренироваться, и в целом оно могло очень сильно пригодиться и выполнить ту задачу, для которой, собственно, и предназначалось.

- Ну, что? Все готовы?

На это вопрос все промолчали, но кивнули. Всё ясно было и без слов. Шли неведомо на что и неведомо что ждало их на каждом повороте лесной дороги и в деревне. По поводу деревни, пожалуй, вообще мало что можно было предсказать. Аким, который стоял на воротах, с готовностью отворил их и выпустил отряд на дорогу.

Не оглядываясь, все пятеро бойцов двинулись вперёд, навстречу своей судьбе. У каждого за спиной висел мешок для возможных трофеев или продуктов, а в руках лежало оружие, вселяя ощущение защиты. Каждый надеялся на лучшее, но при этом предполагал худшее.

Идти нужно было довольно далеко, километров пятнадцать. Дорога прихотливо извивалась, пробираясь сквозь лес. Вывернув из чащи, она побежала через редкие здесь поля, засаженные рожью, овсом или гречихой. Прошедший два дня назад дождь весь без остатка впитался в песок, оставив только редкие лужи, насыщенные бурой грязью.

Всё вокруг дышало первозданным природным естеством. Через дорогу перескакивали лягушки с красными пятнышками на серой шкурке, разбегались ящерицы и попискивали невидимые в густой траве мыши. Жаворонок с прикольным хохолком долго сопровождал их, время от времени вспархивая с дороги. Отлетев на пару метров, он опускался обратно, чтобы снова вспорхнуть и лететь дальше.

Природа словно и не замечала людских проблем, что ей до них?! Птицы пели, мыши бегали, стрекотали кузнечики. Гадские оводы, или бзыки, как их называли крестьяне, безудержно летали над головами вспотевших от долгой ходьбы людей. Их нудное жужжание и укусы изрядно бесили путников.

- Словно мухи над мертвяками вьются, - пробурчал кузнец, провожая взглядом целый рой оводов, жужжащих вокруг. А тех становилось всё больше. Отец Анисим недобро взглянул на Елизара.

- Ты бы не каркал уж! И так на душе тошно.

- А я что? Я ничего, закусали просто, сволочи, - и кузнец с размаху бахнул себя по шее ладонью, прихлопнув очередного кровопийцу.

Послушники Пётр и Сергей только хмыкнули, вертя головами и отмахиваясь копьём от оводов. Вадим молчал, как рыба об лёд. О чём тут говорить, оводы слетелись на них со всего леса, ведь от всех разило таким острым запахом пота, что его, наверное, чувствовали даже мертвяки.

Так, непрерывно переругиваясь, небольшой отряд продвигался дальше. Вокруг, если не обращать внимания на громкое щебетание птиц, было тихо. Лес то придвигался вплотную, то отступал дальше от дороги. Пару раз ради любопытства Вадим заходил в лес, завидев там шляпку красноголовика или даже белого гриба. Вадик любил грибы, как-то не лежала у него душа к рыбной ловле и уж тем более к охоте. А вот такая тихая охота приносила ему удовольствие. Мама всегда хвалила его по малолетству за приносимые домой дары леса.

Все уже порядком устали, когда впереди показались сначала верхушки деревьев, а потом и сами дома села Седмицы. Путники невольно замедлили шаг, напряжённо всматриваясь вперёд. До сей поры никто им на пути ещё не попался: ни мёртвый, ни живой, и это настораживало.

-Так, Пётр и Сергей, копья наизготовку и вперёд, - скомандовал кузнец. - Анисим, ты справа иди, а ты, отрок, слева, а я сзади пойду.

- Это как же так! – вскричал Пётр, молодой ещё парень с жидкой бородёнкой и еле заметными усиками, - мы, неумехи, вперёд на смерть идём, а самый опытный из нас позади скрывается?

- То моё дело, как идти. Я старший, вся вина на мне, а ты придержи язык, а то располовиню тебя надвое! – и Елизар угрожающе взмахнул бердышом. Тот свистнул в воздухе, и Пётр заткнулся.

- Если вы побежите, - начал объяснять кузнец, - я мертвецов остановлю, дам вам время, чтобы спастись. Если же меня завалят первым, вам убежать будет намного труднее. Я не раз и не два смотрел в глаза смерти, чтобы трусить сейчас. Запомни это, Пётр, пока не поздно. А не то погибнешь смертью лютой.

Пётр угрюмо молчал, молчали и все остальные. Вадим с сомнением посмотрел на свою короткую сулицу и взмахнул ею, чтобы проверить, как она лежит в руке. Потом взял кистень и, отойдя немного в сторону, ловким ударом смахнул голову чертополоху, порадовавшись своей ловкости. Второй и третий удар оказались не такими удачными и лишь причесали высокую траву.

- Давно не косили, плохой знак, - молвил кузнец, с усмешкой глядя на попытки Вадима. Кузнец шутил, но оставался максимально серьёзным.

- То так, - отозвался и Анисим, поневоле сжавшись от предчувствия неожиданной засады.

- А мертвяки засады могут устраивать? – неожиданно озвучил общую тревогу послушник Сергей, молодой парень с простым и глуповатым лицом.

- А хто их знает, этих мертвяков, есть ли у них разум, али весь уже сгнил?! А может они различаются между собой, об этом никто и не знает.

Вадим если и не знал, то однозначно догадывался, но информации пока было очень мало, в этом кузнец был прав на сто процентов. Внезапно резкий порыв ветра сорвал с крыши пук соломы и бросил его в лицо Петра. Тот вздрогнул и невольно заорал от неожиданности.

Его не слабый крик пронёсся по деревне, заглядывая в открытые двери и пробитые окна.

- Шуметь нельзя, - негромко изрёк Вадим. – Они не любят шума, как услышат, так сразу бредут на звук и ищут жертву.

- Откуда знаешь? – накинулся на него отец Анисим.

- Из опыта своего печального, - поэтически ответил Вадим. – Просто я умею думать и запоминать. Запоминать и сравнивать, а потом анализировать.

- Чаго сказал? Анали…, тьфу ты… Господи, откуда у тебя эти поганые словечки, отрок? - сплюнул отец Анисим, так и не разобрав последнее слово Вадима.

- Сами в голову приходят. Я их не зову, а они всё равно приходят.

- Блаженный што ли? – осведомился Пётр.

Вадим промолчал, зачем с дураком спорить?

Тем временем отряд подошел к крайней избе. Изба и в лучшие времена ничем не выделялась из похожих, а сейчас и подавно ничем не могла обратить на себя чьё-либо внимание. Рябиновый куст, покрытый сплошь гроздьями ещё зелёных ягод, скрывал за собой небольшое крыльцо.

За этим домом можно было рассмотреть и следующие избы, утопающие в зелени кустарников и фруктовых деревьев. Дом был пуст, только следы разорения и человеческой беды незримо присутствовали в нём. Лежала битая глиняная посуда, да трепыхался на дереве лоскуток домотканой ткани, но людей видно не было. Ни живых, ни мёртвых.

- Никого! – констатировал Сергей.

- Никого! – подтвердил и Елизар, внимательно осматривая окрестности. – Здесь никого, а что дальше - неизвестно. Здесь явно побывала чья-то шайка. Добро всё забрали, людишек то ли увели, то ли побили.

- То пока неясно, - отозвался отец Анисим. - А ты, Вадим, вон видишь, вишня растёт. Дуй до неё и сгребай всю смолу, какую найдёшь.

Вадим взглянул в указанном направлении и действительно увидел уже старую вишню. Пожав плечами, он направился к ней. Сорвав лист лопуха, начал счищать с коры слюдяные потоки вишневой смолы. Было её тут не очень много и требовалось дополнительно найти ещё с пяток деревьев. «Будем искать!» - сам себе сказал Вадим и потопал вслед за остальными, что снова вышли на дорогу.

Да это было объяснимо. Никто не хотел рисковать и бродить по огородам, выискивая врагов или выживших. Может то и правильно было, а может и нет. Огороды, в основном, не имели высокого бурьяна. Только заросли малины, крыжовника и смородины изредка привносили сумятицу в ряды грядок огурцов, тыкв или репы. Но между домами иногда попадались места, заросшие то крапивой, то коноплёй.

Всё было спокойно, поднявшийся было ветер внезапно стих и еле шевелил верхушки деревьев, не желая спускаться вниз. Вадим усиленно принюхивался, но странное дело, он не чувствовал тошнотворного запаха тлена. Они шли дальше, осматривая дом за домом, находя иногда либо еду, либо что-то из утвари или одежды.

Оружия или чего-то подобного пока не находилось. Грядки были нетронутыми и Вадим, нисколько не сомневаясь, обобрал пару рядков с огурцами, смачно хрустя ими и поглядывая при этом, что ещё можно было бы сожрать. Но крыжовник и смородина только наливались соком и сладостью и кроме поноса ничего ему не сулили. И Вади милостиво оставил их дозревать до своего следующего посещения села.

Странно, но не было видно ни одной животины, совсем ни одной. Не блеяли козы, не визжали от голода свиньи, не мычала не доеная корова. Следы животных были видны повсюду, особенно смачные и уже высохшие лепёшки коровьего навоза, а вот самих животных нигде не наблюдалось. И Вадим стал догадываться, почему, но пока не спешил делиться своими мыслями с остальными.

***

Владислав Зенжинский не помнил себя. Иногда в его расстроенном болезнью и заразой мозгу проплывали какие-то виденья, которых он не только не понимал, но и вообще не осознавал. Их сборный отряд ляхов, казаков и местного разбойного люда кочевал от села к селу, пробавляясь грабежом встречных и грабя эти сёла.

Оставалось их немного, человек двадцать, но зато половина конных, а уж оружными были все. Народ подобрался лихой и не любящий задарма рисковать своей шкурой, да ещё в открытом бою. Царевич Димитрий, что оказался Гришкой Отрепьевым, нанял их ещё в Путивле, и они не с честью, и не с правдой служили ему. То бежали из-под Кром, то снова возвращались в месяцы затишья. А после его позорной смерти и вовсе покинули Москву и разбрелись в поисках добычи и пропитанья насущного.

Сначала их было много, но в один нехороший момент они нарвались на отряд местного боярина. Удача отвернулась от разбойников, и они бежали, потеряв убитыми и ранеными половину своих товарищей. После этого их отряд превратился в обыкновенную шайку разбойников и постепенно стал уменьшаться, пока не сократился до двадцати человек.

Но и этого количества вполне хватало, чтобы грабить беззащитных крестьян. Вот и последние виденья в наполовину мёртвом мозгу Зежинского говорили о том же. Впятером они ворвались в село, отсекая тех, кто попытался бежать по дороге в монастырь. Остальные быстро перекрыли другой путь и бросились грабить, врываясь в избы. Кто оказывал сопротивление, того сразу полосовали саблями, остальных пощадили.

Юрко и ещё один из ретивых запорожских казаков сразу стали задирать юбки понравившимся бабам и девкам, остальные рыскали по домам в поисках наживы. Несколько человек местных ушло из села, остальные не смогли.

Весь вечер и всю ночь разбойники беспробудно пьянствовали и охальничали, успокоившись только под утро и никто из них не видел, как один из убитых внезапно зашевелился, заворочал головой и поднялся на том самом месте, где был убит накануне мертвяк. Того уже сожгли чуть поодаль, а обгорелые кости упокоили здесь же, вырыв глубокую яму.

Но судьбе было угодно наказать грабителей, ведь одного из крестьян они убили совсем недалеко от этого места, и он, смертельно раненый, на последнем издыхании дополз до места упокоения мертвяка, где и испустил дух. И вот теперь тело крестьянина получило вторую жизнь. Грудная клетка приподнялась и сделала попытку вздоха, но мёртвые лёгкие не нуждались в воздухе, а мёртвая кровь, ставшая чёрной, в кислороде.

После двух попыток тело дёрнулось и смогло приподняться на локтях, чтобы, оперившись на них, привстать над поверхностью. Голова трупа задёргалась, глаза в орбитах шевельнулись и, покрутившись в разные стороны, зафиксировались на недалеко стоявших избах. На беду, там промчалась девка, ревущая белугой.

Голова мертвяка скособочилась и, уловив направление движения, дала команду ногам, тело трупа послушно развернулось в нужную сторону и зашагало в сторону домов. Из одной избы в это время вывалился пьяный лях и, закачавшись на пороге, громко испортил воздух.

Неверная поступь выдавала в нём мертвецки пьяного человека. Шагнув в сторону сарая, он на полпути остановился, распустил шнурок своих штанин и начал мочиться. Закончив своё дело, он развернулся и попытался войти обратно в дом, но природный компас его тела временно сбился. Качнувшись, лях изменил направление, споткнулся об лежащий деревянный чурбан и полетел оземь, громко ругаясь.

- Пся крев! Курва!

Пока он барахтался на земле, мертвяк успел подойти к нему вплотную, незаметный в ночной темноте. Почувствовав запах живого тела, он напал, вгрызаясь прямо в шею пойманного врасплох ляха.

Высшая ирония Созидателя оказалась в том, что убийцы были достойно наказаны убитым ими же. Лях пытался дать отпор, он и дал его, довольно быстро спихнув с себя тело монстра и трезвея на глазах. Но его покусанная шея, плечо и предплечье начали обильно кровоточить.

Смертельный яд неизвестного вируса быстро проникал в кровь, туманя сознание. Движения жертвы, сначала излишне резкие и испуганные, всё больше замедлялись и замедлялись, пока и вовсе не прекратились. Лях, успев достать широкий нож, полоснул труп, отрубив тому правую руку, что тут же повисла на разбитой лучевой кости.

На этом жизненная энергия поляка угасла, и он свалился в обморок, потеряв сознание. Мертвяк же, потерзав для порядка ухо ляха и откусив его, отстал. Громко урча и пережёвывая ухо, он отправился искать новую жертву. Ею оказалась женщина, которая спала на сеновале, вся в слезах, прижимая к себе горемык детей.

Дети успели сбежать, а вот женщина – нет, став очередной жертвой мертвяка. По селу вновь стала подниматься тревога. Хватая детей, крестьяне принялись убегать в лес. Спаслась меньшая часть села, остальные не смогли этого сделать по разным причинам.

Услышав шум, на крыльцо вышел Зенжинский и тут же нарвался на мертвяка. На этот раз всё получилось не так, как с другими. Мертвяк напал, но просчитался.

Увидев ходячий труп, Зенжинский не растерялся и, выхватив саблю, мигом развалил тело пополам, но оно продолжало ещё дёргаться и ползти вперёд, пока лях не отсёк трупу голову. С других домов сбежались остальные разбойники.

- Это что за пся крев?! – Зенжинский пнул покатившуюся голову трупа.

- Это вроде тот, кого мы сегодня убили в селе, - подсказал гайдук Сеноп.

- Ммм, - Зенжинский, будучи под алкогольными парами, сотворил вопиющую глупость. Он подхватил левой рукой отрубленную голову и поднёс её к глазам, чтобы лучше рассмотреть.

Голова мертвяка сразу же воспользовалась этой оплошностью ляха и грызанула его за большой палец.

- Ааа! – поляк бросил голову и ещё в воздухе ударил по ней саблей, разрубив почти полностью. Выпустив из себя чернильного цвета кровь, смешанную с мозгом, голова издохла.

По руке Зенжинского потекла кровь из прокушенного пальца. Громко ругаясь, он пошёл к бочке с водой, чтобы промыть рану, но было уже слишком поздно.

На этом воспоминания мертвяка обрывались, превращаясь в бессвязные ведения. Он помнил только одно: непрерывное чувство голода. Он всё время хотел жрать. К вечеру следующего дня село полностью опустело, спасшиеся от напасти крестьяне бежали без оглядки, выбрав направление прямо противоположное монастырю. Но было их совсем немного, в основном дети и несколько женщин и мужчин.

А вот разбойники полегли почти все. Кто-то погиб, сражаясь до конца, кому-то просто не дали подняться, сожрав всего, а одна голова не могла долго просуществовать и самоуничтожилась. Смогли сбежать только двое. Остальные, переродившись в живых мертвецов, гонялись какое-то время за оставшейся живностью, пока всю её не сожрали.

Больше в селе делать было нечего. Петрушку и укроп переродившиеся не жаловали, репу не копали, а потому отправились в лес. Но лесные звери им не обрадовались и убегали. Несколько живых трупов разбрелись в разные стороны, остальные, подчиняясь стадному эффекту, пошли вслед за Зержинским к реке. Здесь они и стояли, молча пялясь на воду и пытаясь схватить плещущуюся в ней рыбу.

Один из них, не в силах сдержать мук голода, бросился в воду за рыбой, но вода быстро выбила у него почву из-под ног и унесла вместе с собой. Его то ли мычание, то ли рычание ещё некоторое время оглашало берега реки, пока вода окончательно не унесла тело вниз по течению.

Зенжинский и сейчас стоял в полукоматозном состоянии, бездумно пялясь в бегущие волны реки. Рядом также застыли и его пятеро подельников, экономя энергию в отсутствии пищи. Они могли стоять так очень долго. Всё же, они были неживыми, но и не мёртвыми и существовали благодаря несколько другим законам.

Внезапно со стороны села послышался человеческий вскрик. Зенжинский встрепенулся, его глаза загорелись адовым огнём, и он повернулся в сторону села. Некоторое время ничего не было слышно, но потом ветер донёс приглушённые расстоянием звуки человеческой речи.

Медленно поворачиваясь и делая первые шаги, вся шестёрка мертвяков целенаправленно двинулась в сторону села. С каждым шагом их движения становились всё быстрее и быстрее. Скованность одеревеневших от долгого стояния мышц уходила, и вот уже вся свора полумертвецов, жадно вслушиваясь и внюхиваясь, устремилась в село.

Глава 10 Бой.

Вадим, немного привыкнув, уже более смело шагал вперёд, выискивая среди изб вишнёвые деревья. Найдя следующее, он с удовольствием содрал с его коры смолу и пошлёпал дальше в своих лаптях. Они, кстати, были хоть и не сильно удобными, но всё же это лучше, чем шагать босиком. Нужно было научиться их вязать, потому как купить кожаную обувь здесь было практически невозможно. Стёкла на земле не попадались, металлические куски тоже, но шишки, сучковатые ветки, камешки и острая трава изрядно ранили ноги.

Вадим спокойно набивал маленький мешочек вишнёвой смолой, когда услышал испуганный вскрик. Кажется, это был Сергей, а может быть и Пётр. Перехватив удобнее сулицу, Вадим поспешил к своим товарищам, попав сразу в разгар развернувшегося сражения.

Основная группа монахов обшаривала ближнее подворье, в отличие от него, возившегося среди фруктовых деревьев в соседнем доме. И теперь оттуда слышался непонятный шум. Вадим выскочил из-за угла дома и застыл от страха.

Пётр в ужасе беспорядочно бил копьём по воздуху, а в его шею впился зубами здоровый мертвяк. Послушник Сергей медленно отступал, весь белый от ужаса, время от времени тыкая копьём в напавшего на него мертвяка. Чуть в стороне стояли кузнец и отец Анисим.

Отец Анисим молился, видимо, надеясь на чудо, но чуда не происходило. Елизар усилено крутил бердышом, отбиваясь сразу от четверых мертвяков и только длина его грозного оружия не давала им возможность напасть и сожрать глупого монаха.

У одного из мертвяков была уже отрублена левая рука, но он сражался, как ни в чём не бывало. Да и все напавшие мертвяки мало походили на те трупы, что шагали, как пресловутые зомби. Эти, пусть и с пустым взглядом, как на подбор, чёрных глаз, но были значительно «живее». И это шокировало Вадима, он просто не знал, что предпринять.

Страшный животный ужас накрыл его с головой. Он взглянул на свою сулицу. Короткое древко с коротким же наконечником не внушало никаких надежд. Это против зомби оно могло помочь, а против полуживых мертвяков - всё было очень спорно. Один из трёх мертвяков, что нападали на кузнеца, заметил новую мишень и одним прыжком оказался почти рядом.

- Ургггггххххххххх! – прорычал-прошипел он и уставился прямо в глаза Вадима.

- Мамаааа! – Вадим, что есть силы, ткнул сулицей и промахнулся. Монстр легко перехватил его копьё своей рукой, которая уже больше походила на звериную лапу, и вырвал её из рук Вадима. Последнее, что запомнил Вадим, это толстые ороговевшие длинные ногти какого-то мерзко-коричневого цвета, переходящего на концах в угольно-чёрный цвет.

Страх удушающей волной бросился Вадиму в голову, он высоко подпрыгнул, упал, уходя от удара второй лапы монстра, покатился по земле, вскочил и бросился бежать. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Его ступни едва касались земли, с такой огромной скоростью он бежал. Наверное, ни один чемпион по бегу на любые дистанции не смог бы его обогнать в этот момент.

Он не бежал, он летел по воздуху, и лишь только частое мелькание его лаптей указывало, что это не так. Они же его и привели в чувство. Один из топотков зацепился за веточку придорожного кустарника и слетел с ноги. Потеряв его, Вадим неосторожно наступил голой ступнёй на еловую шишку, валявшуюся на дороге, и резко полетел в пыль и дорожную грязь.

Небо и земля несколько раз прокрутились перед его глазами, и он замер, тихо хныча в придорожной пыли. Минута слабости длилась недолго, инстинкт самосохранения заставил его снова встрепенуться и прислушаться, нет ли погони. Никто его не преследовал, только со стороны села слышались душераздирающие крики убиваемых.

К голосу Петра присоединился и голос Сергея, и непонятно было, кто из них ещё жив, а кто уже и ни жив, и ни мёртв. Вадим машинально провёл руками по одежде. Как ни странно, но заткнутый за верёвочный пояс кистень не выпал. Хоть в процессе бегства это было и немудрено.

Короткая рукоятка кистеня, отполированная кузнецом, удобно легла в правую ладонь, неся успокоение и смелость. Осознание своего бегства, а также крики заживо съедаемых прошлись по его душе словно пенопласт по стеклу.

Вадим оглянулся, позади лежала дорога в Оптину Пустынь, где ждало спокойствие и умиротворение. Впереди была только смерть, но что будет дальше, когда он прибежит в монастырь, крича в ужасе о мертвяках? А через пару дней они явятся туда за ним. Можно сбежать и оттуда, но от собственной совести не убежишь. Она всегда будет с тобой, а также память, которая всегда услужливо напомнит о твоей трусости.

Вадим не был бойцом, но и трусом себя не считал. Не зная, на что решиться, он упал на колени прямо посреди пыльной вековой дороги и стал молиться.

- Отче наш, сущий на небесах… Помоги, помоги, помоги! Дай сил мне, дай мужество, подскажи, подскажи, подскажи…

Слёзы текли по его лицу, рот дрожал и кривился в судороге страха и страдания. А он всё никак не мог ни на что решиться. Бежать или спасать! Спасать или бежать! Вот крик Петра взвился на высокой ноте и резко оборвался.

- Боже, помоги! Дай силы! Дай мне силыыыыы!

Резкий порыв ветра взъерошил верхушки деревьев, зашумела листва, и наступила тишина. Никто не отозвался на его призыв. Лес равнодушно молчал, занятый своей жизнью. Каждый человек делает свой нравственный выбор сам. И никто другой ему не указ, даже высшая сущность!

Вадим опустил голову, посмотрел на землю. В густой пыли дороги боролись муравей и гусеница. Гусеница была и больше муравья, и сильнее, но муравей не уступал, непрерывно кусая её и стараясь обессилить. Вадим с тоской взглянул на дальний поворот дороги, которая вела в Пустынь.

Что же, он не видел другого выхода, кроме как идти на помощь. Начинать новую жизнь с предательства не хотелось. Предательством не купишь ни жизнь, ни славу, да и деньги, в числе пресловутых тридцати сребреников, быстро закончатся. А дальше что? Он ведь не дурак, всё понимает. Всё или ничего!

Он поднялся из пыли, с тоской ещё раз обернулся назад и, больше не оглядываясь, потопал вперёд. Подобрав утерянный лапоть, нацепил его на ногу и уже быстрым шагом направился к месту боя. Вновь зашумел ветер, играя листвой и хвоей, а на Вадима снизошла благодать. Он понимал, что идёт умирать, понимал, что это глупо, понимал, что можно не идти, но повернуть назад уже не мог.

С каждым шагом его решимость крепла, а все желания и мечты постепенно растворялись и утрачивали всякий смысл. Какая уж там Снежана, что растаяла давно и безвозвратно. В принципе, ему было глубоко наплевать и на Елизара, и на Петра с Сергеем. Но вот что-то не давало ему покоя и ныло в области сердца. Трусом помирать и предавать как-то было не в его правилах, пусть и весьма малых.

Не по-русски это как-то. Сам погибай, а товарища выручай. Руководствуйся прежде всего совестью, а потом уж и выгодой. Выгода тоже имелась, в случае успеха. Вот только Вадим отдавал себе полный отчёт в том, что воин из него никудышный. Он слаб, он убог, он трус!

Нет, он не трус. Вадим шмыгнул носом и, сжав зубы, уверенно пошёл вперёд, уже ни о чём не думая. На его мозг опустилось понимание ситуации, в которую он попал, и теперь ум лихорадочно искал выход из сложившегося положения.

Довольно быстро Вадим вернулся к месту боя и увидел всю развернувшуюся картину. Петра нигде не было видно, а Сергей барахтался на земле, слабо отбиваясь от мертвяка, который разрывал его спину на куски. Один мертвяк был уже упокоен и валялся распластанной тушей на небольшом бугорке, а вот второй убитый мертвяк все ещё клацал зубами на отрубленной голове, с ненавистью зыркая на кузнеца.

Трое мертвяков теснились перед Анисимом и Елизаром, которые стояли спина к спине, сжимая в руках бердыш и топор. Стараясь не производить резких движений, Вадим стал подкрадываться к сражающимся. Он догадывался, что мертвяки реагирует либо на звук, либо на движение. Но времени было очень мало, чтобы незаметно подкрасться. Решив, что быстрота и натиск - это его единственное преимущество, Вадим выпрямился во весь рост и кинулся вперёд.

На ходу замахнувшись кистенем, он резко ударил им мертвяка. Гирька с треугольными наростами ударила в предплечье ходячего трупа. Оно хрустнуло, но это ни к чему не привело. Мертвяк был по-прежнему жив, то есть мёртв. Бросив терзать свою жертву, он оглянулся и ощерился, показав длинные звериные клыки.

Вадима обдала невообразимая вонь. Вспомнился второй мертвяк, которого он убил в лесу. Дальше Вадим действовал по наитию. Он ощутил длину цепи и тяжесть смертельного груза на конце её, сделал шаг в сторону и, с оттяжкой раскрутив цепь, ударил что есть мочи по черепу монстра.

Чугунная гирька влетела в левую глазницу мертвяка, смачно чпокнул выбитый ею глаз, а рука Вадима начала новое движение. Гирька кистеня подскочила в воздухе, раскрутилась ещё раз и обрушила свой удар на лоб монстра, расколов черепную кость. Как бы ни был силён мертвяк в своей жизненной мёртвости, но и у него был предел прочности. Третий удар, уже добивающий, расколол череп, выплеснув из него мерзкое содержимое.

Вадим тут же отбежал в сторону, сдерживая позывы рвоты. Бой только начинался, а мертвяков оставалось ещё трое. Они уже среагировали на новую угрозу, но напасть на Вадима не успели. Елизар, увидев неожиданную помощь, пошёл ва-банк. В один из боевых моментов он внезапным и очень сильным уколом вонзил в тело мертвяка бердыш и оставил его там.

Сам же выхватил саблю и напал на второго мертвяка, выкрикнув своему напарнику.

- Анисим, бей!

Старый монах мгновенно среагировал, выпростав из рукава уже окровавленный чёрной кровью топор, и с размаху ударил им ближайшего мертвяка. Монстр успел убрать голову, и удар топора пришелся ему в грудь, разрубив её, но топор застрял. Это успел увидеть Вадим. Подскочив, он вновь раскрутил кистень, и чугунная гирька с силой опустилась на затылок мертвеца, превратив его в крошево. Мертвяк упал, вырвав топор из рук Анисима.

В это время Елизар из последних сил пластал саблей своего противника, который отмахивался от него длинными руками с твёрдыми и острыми ногтями. Удар сабли отрубил одну кисть, а потом и вторую. Монстр всё равно пытался нападать, но чёрная кровь хлестала из его культей, грозя полностью залить лицо Елизара. Но тот не собирался ошибаться и, резким скачком уйдя в сторону, обрушил удар сабли на шею мертвяка.

С лёгким скрежетом пройдясь по позвоночнику монстра, словно по стали, сабля перерубила его шею. Голова Зенжинского поскакала по пыли, орошая её чёрной кровью. А кузнец, не теряя времени, уже обрушил удар сабли на голову другого мертвяка, вырывавшего из себя бердыш. Его череп треснул, расколовшись, как спелый арбуз. Последнего мертвяка добил отец Анисим, вырвав из его груди свой топор.

Все шесть мертвяков лежали на поле боя неподвижными грудами переродившегося мяса. Лежал с разорванным горлом и послушник Пётр, а вот послушник Сергей был ещё живой. Кузнец подобрал свой бердыш и одним движением перерубил шею Петру, упокоив его навсегда.

- Возьми бердыш, Вадим, добей Сергея.

- Я?! Я не смогу. Он же ещё живой.

- Пока ещё живой, - устало сказал кузнец. – Не можешь добить бердышом, бери саблю, - и кузнец протянул её Вадиму.

Тот отрицательно покачал головой, переводя взгляд то на кузнеца, то на Анисима, то на дрожащего, словно в лихорадке, послушника.

Елизар смотрел, не мигая, отец Анисим отворачивал глаза, морщась от вони, исходящей от мертвецов.

- Ты же говорил, что ещё ни одного живого не убивал? Вот теперь придётся. Смотри, он уже перерождается, ещё немного, и он нападёт на нас, забыв себя.

И действительно, изменения и трансформация тела послушника уже были видны невооружённым взглядом.

- Бей, пока не поздно.

- Ну, как же так, как же так! – беспомощно бормотал Вадим, ища поддержки у монаха.

- Бей! – зло взглянул отец Анисим. – Потом покаешься за грех свой.

- Агрххх!

Вадим резко развернулся и, что есть силы раскрутив кистень, обрушил удар тяжёлой гирьки на голову послушника. Череп раскололся, плеснув на землю ярок-алой кровью.

- Живой ещё был, - задумчиво произнёс кузнец, - видимо, они не так быстро перерождаются.

- За полдня, - угрюмо подтвердил отец Анисим, - не раньше.

Вадим понял, что его обманули и заставили убить ещё живого человека. Выронив кистень из рук, он прижал ладони к лицу и горько разрыдался.

- Поплачь, отрок, так тебе легче будет. А то люди, бывает, уходят в себя и не слушают более никого.

- Тяжек сей грех, но и другого выхода не было, - произнес отец Анисим и горько вздохнул.

И они засобирались в обратный путь. Отец Анисим хотел сразу уйти, но кузнец не согласился с ним, объяснив, что мертвецов здесь больше нет, а вот ценности наверняка остались. Вадим молчал, погрузившись целиком в своё горе. Но движение – это жизнь и, шагая вслед за остальными и машинально собирая и перенося различные вещи, он отходил от стресса, постепенно отпуская от себя эту ситуацию.

По деревне они бродили ещё полдня, пока солнце не стало клониться к горизонту, собрав много трофеев из брошенного в разных местах оружия, разных предметов обихода и вещей. Всё забрать им за один раз всё равно не удастся, и они потратили ещё два часа, чтобы отнести все трупы в одно место и сжечь их, заложив сухим хворостом. После чего ушли, полностью навьюченные своей добычей, но многое и оставив на месте.

Шли молча, каждый думал о своём, постепенно старик монах стал сдавать. Ноша была его тяжела. Вадиму тоже было тяжело, но его худоба не была признаком слабости, всё же, он был жилистым и молодым. Навесив на себя кучу вещей, он пёр поклажу, не снижая темпа. А вот отец Анисим с каждым метром сдавал.

Между тем вечер уже вступил в свои права, и с каждой минутой темнело всё сильнее, и становилось страшнее. К ночи поднялся сильный ветер, лес стал шуметь листвой и кронами. Бестелесный шёпот вместе с сумерками стал наполнять округу, заставляя всё чаще вспоминать имя Господа. Уже не только отец Анисим, но и Елизар стали потихоньку шептать молитвы.

Вадим шёл молча. Что толку шептать молитвы? Не сказать, чтобы он был закоренелым атеистом, в Бога верил. Но вера его была, скорее, данью традиции, чем зовом сердца. Бабушка верила, мать почти верила, отец в церковь тоже, бывало, ходил, а Вадим только считал, что верит. Вот и сейчас он вымотался до морального отупения.

Сегодня он убил живого человека, а про мертвяков и говорить нечего. А что будет дальше? Вместе с думами пришло и безразличие к собственной жизни. Видя, что монах стал отставать, он крикнул кузнецу.

- Елизар, надо медленнее идти, а проще вообще весь груз кинуть, кроме еды и оружия. Мертвякам вещи и котелки не нужны.

- То дело ты говоришь. Анисим уже стар, а идти ещё далеко. Да и лучше живыми дойти, чем со всем добром в лету кануть. Только надобно не просто всё сбросить, а хоть немного сховать. Лес рядом, спрячем.

Так они и сделали, сбросив лишнее под старую ель и забросав все ветками и лесным мусором. Выйдя обратно на дорогу, под светом звёзд и узкой луны они продолжили путь. До монастыря осталось совсем немного, когда их путь перегородила смутная тень.

Первым её заметил Вадим. Отец Анисим уже к этому времени почти висел на плечах Елизара, а тот был полностью занят тем, что нёс и его, и оружие. Вадим предупреждающе крикнул. Мертвяк на мгновение застыл, а потом резко устремился вперёд.

Елизар оттолкнул от себя отца Анисима, а сам схватился за саблю. Вадим действовал словно в тумане. Вспомнилась игра детства, когда они швыряли палки по пустым банкам, сбивая их с асфальта. В числе прочих вещей он нёс и топор отца Анисима.

Сил у него оставалось мало и поэтому он напряг оставшиеся и что было мочи швырнул топор, целясь в голову мертвяка. Топор, один раз прокрутившись, врезался в грудь мертвяка обухом, заставив его на мгновение отклониться от основной цели. Этого мгновения хватило Елизару, чтобы разрубить монстра пополам. Второй удар раскроил череп мертвяку, и всё было кончено.

- Сколько же их ещё по лесу бродит, - проговорил отец Анисим.

- А Бог его знает! – отозвался кузнец. – Но если ещё есть, то, боюсь, мы сегодня не отобьёмся и не дойдём до Пустыни.

- Дойдём, - отозвался на это Вадим. – Он один был.

- Почём знаешь? – осведомился кузнец.

- Они либо по одному ходят, либо сразу группой. Если вышел один, а других нет, значит всё.

- А вдруг ещё один выйдет, но токмо дальше? – спросил Анисим.

- Ну, выйдет и выйдет, убьём и дальше пойдём, - равнодушно отозвался Вадим.

- Второй раз ты жизнь нам спас, отрок. Зачем вернулся? - тут же спросил кузнец.

- Не знаю, не смог уйти. Всё равно пропадать, так уж лучше вместе.

- Не перестаю тебе удивляться, Вадим. Ладно, нам бы дойти.

- Дойдём, - отозвался Вадим, и они продолжили свой путь.

К воротам Пустыни они вышли аккурат к полуночи. Мгла застила неверный блеск узкого серпа ночного странника. И лишь только тусклый отсвет многочисленных звёзд освещал их путь, пугая население Пустыни.

Глава 11 Пустынь.

Как их запустили в ворота Пустыни, как он добрался до полатей, Вадим не помнил. Всё делалось им почти автоматически. Он снимал с себя груз, помогал довести отца Анисима, слушал ободряющие слова. Куда-то шёл, что-то делал.

Потом он вспомнил, что его отвели в баню и, сорвав одежду, помогли помыться, заодно проверив тело на наличие царапин и укусов. Ничего не найдя и не стесняясь его наготы, пожилая монахиня помогла ему одеться и осторожно довела до трапезной.

Чарка хмельного мёда да давно остывшая каша с мясом насытили его. Хмель ударил в голову, хоть мёд крепким и не казался. Лёжа уже на полатях, Вадим никак не мог заснуть и ещё долго лежал в каком-то странном полусне. События прошедшего дня мелькали у него перед глазами в поистине дьявольском калейдоскопе.

Мерзкие рожи мертвяков злобно скалились и пытались дотянуться до него, чудились разбитые черепа, отрубленные руки и ноги. И всё это шевелилось и пыталось подползти и напасть. Злобный хохот, не иначе как дьявола, стоял в ушах Вадима. Потом перед глазами всплыл послушник, которого он убил, и кровь, ярко-красная кровь. Вадим замычал в страшной тоске, пытаясь отделаться от этого наваждения.

- Спокойно, мальчик, спокойно! – прохладная женская ладонь опустилась ему на лоб, успокаивая. На краю сознания он услышал, как пожилая монахиня стала громко читать молитву изгнания злого духа. Он не просыпался, но, вслушиваясь в её мелодичный успокаивающий голос, чувствовал, что боль, телесная и моральная, стали оставлять его.

Женский голос то затихал, то вновь становился громче, убирая с сердца Вадима грех и страдания. Постепенно голос слился в один звуковой фон, который убаюкивал, облегчал боль и успокаивал зверя ненависти, разбуженного случайно. Вадим метался на топчане всё меньше и меньше, пока его лицо, обильно покрытое потом, не расслабилось.

А монахиня всё читала и читала молитву, держа руку на лбу отрока. Она чувствовала его боль и, как могла, старалась убрать её. Наконец отрок затих. Монахиня сняла руку с его лба, но продолжала ещё какое-то время читать молитвы. Слабый огонёк свечи освещал первые морщины на белом челе отрока.

- Совсем ещё юный и какой-то беззащитный, - думала монахиня.

Когда-то и она была такой, но жизнь прожить - это не реку перейти. Всё было у неё: и молодость, и красота, и любимый, всё было и всё прошло, да быльем поросло. Она вздохнула, чего уж теперь… Она нашла свой покой здесь, и сегодня ей нужно вовремя предупредить настоятеля о плохом или уведомить его поутру о хорошем.

Пламя свечи продолжало гореть какое-то время, пока свеча полностью не оплавилась. Дымящийся огарок так и остался лежать на глиняном блюдце, отмечая ночное бдение монахини. Она очнулась от дремоты ранним утром. Посмотрела на отрока, тот спокойно спал, посапывая во сне, словно младенец. Никаких признаков демонической болезни у него не наблюдалось.

- Слава тебе, Господи! – вслух сказала монахиня и мелко перекрестилась три раза, бормоча при этом благодарственные молитвы. Наскоро осмотрев келью, она забрала свои вещи и тихо вышла за дверь. На улице неспешно набиралась светом нового дня ранняя заря.

Старушка, споро перебирая ногами, пошла в направлении кельи настоятеля. Рядом с крыльцом странноприимного дома, который имел несколько входов, сидел Аким. Он прислонился к стене и, задрав голову вверх, громко храпел, широко разинув рот.

- Плюнуть бы тебе в горло, дураку стоеросовому, - ругнулась в сердцах монахиня. – Спишь опять, да рот разинув! Ты где должен был сидеть? В коридоре возле кельи, а ты, прохвост, сбежал. Через рот и душа выйдет, а вместо неё напасть проникнет. Тьфу на тебя, тьфу, тьфу!

На последнем тьфу Аким продрал глаза и уставился на монахиню.

- Ты что, старая курица, удумала? А вот я тебя сейчас огрею палкой, чтобы не плевалась тут. Я охраняю твой покой от ирода пришлого, что под отрока прячется, а ты меня тут поносишь. Ишь, курва старая!

- Ах, ты ж, пёс смердящей, поганец лихоимский, битюк приблудный, кочерыжка гнилая, я настоятелю всё расскажу, как ты его покой охраняешь. Завтра же пойдёшь с мертвяками воевать, да Пустынь спасать.

Тут до Акима дошло, что он берега потерял и, быстро переключившись с грозного тона, он сразу же стал лебезить перед старухой.

- Ты, Марфа, пошто меня позорить идёшь? Я же раб верный, работник честный, помощник известный. Да и тебе сколько раз помогал, а ты поклёп на меня хочешь навести!

- Ах, вот ты как заговорил! Поклеп, говоришь, навести? А кто спал, а не бдил? Ты только бздеть, старый карачун, и умеешь, да ещё и хавало своё раскрыл, монахине угрожал. А сейчас опамятовался, как прикипело! Ишь ты, какой двуличный, одна личина твоя, как девица румяная, добра да сладка, а другая, как задница у козла, вся в навозе, да шерсти козлиной. Тьфу на тебя, тьфу. Иди к настоятелю, да винись, а я всё равно скажу ему, чтобы епитимью на тебя наложил, да и поделом тебе, дураку. Да, стой. Не сейчас иди. Я вернусь, тогда и пойдёшь, расскажешь, а я у отрока буду ждать, покудова он не проснётся. Понял, старый пень?

- Не старый я ещё, - пробурчал в ответ Аким. – Иди, я покараулю.

Монахиня отвернулась от него и направилась к туалету, а потом и помыться. Вернувшись через минут тридцать, она снова уселась возле отрока, ожидая его пробуждения или прихода настоятеля. Отрок проснулся раньше, но не успел встать, как в келью вошёл Аким.

- Спишь всё, а тебя ждёт настоятель. Ужо заждался, а то прожрался вечор и почивать лёг, как боярин, а его тут охраняй и паси.

Вадим медленно встал, монашка кивнула и, сочтя свою миссию выполненной, ушла. Вадим подошёл к кадке и, набрав плошкой воду, не спеша выпил её, потом стал медленно одеваться. Чувствовал он себя довольно погано. А Акима словно бы прорвало: злоба, страх, зависть - все чувства к непонятному отроку смешались в нём.

Он ещё не знал, что вчера испытал Вадим и, видимо, даже не догадывался. Аким понял только то, что кузнец перебил всех мертвяков, оба послушника погибли, а отрок и Анисим чудом выжили. Поэтому и злобствовал.

Вадим ростом был чуть выше Акима, но имел более хлипкое телосложение, да и по годам намного младше. Выходя из кельи, он не мог обойти Акима, не отодвинув его. А тот злорадно улыбался, щеря рот без нескольких зубов.

- Веди к настоятелю, Аким.

- Ишь, какой, я тебе холоп шо ли, сам и иди.

- Так ты же послан им за мной.

- Ну и что, а ты попробуй, выйди.

Аким явно напрашивался на драку, надеясь поколотить наглого подростка. Вадим поискал взглядом кистень, но его нигде не было, а выход из кельи загораживал Аким, позади которого и находилась дверь. И что делать? Ярость внезапно ударила Вадиму в голову.

Он вчера умирал, спасал и снова умирал, а какой-то смерд стоит сейчас перед ним, ведёт себя как животное, и при этом ещё и изгаляется. И, не найдя лучшего решения, Вадим резко ударил Акима коленом в живот.

Тот согнулся от боли и, отклячив зад, отворил им дверь, вывалившись при этом наружу. Вслед за ним вышел Вадим и стал молча бить Акима кулаком по голове. Кровь прилила к глазам, и от ярости он ничего не понимал, по-прежнему дубася неразумного мужика до боли в кулаках.

- Тварь, ненавижу! Я там…, а ты тут ни хера не делал…, ещё и упрекаешь…, тварь, скот…

Сплошные междометия и откровенные ругательства, которым не место на страницах книги, сплошным потоком лились из него. Аким был сильнее Вадима, но чувство правоты, ярость и пережитый совсем недавно страх и вина за невольное убийство, удесятерили его силы.

Он поднялся над собой, а здесь какой-то сморчок, что не видит дальше собственного носа, молотит языком почём зря, да ещё и ударил по больному. Вадима откровенно трясло, он все ладони уже отбил о крепкий череп дрянного мужичка, а тот даже и не пытался сопротивляться.

- Э! Что тут творится?! А ну-ка, охолонь! Охолонь, я тебе говорю! – какой-то монах, проходивший мимо, заметил драку и подбежал разбираться.

Но Вадим уже пришёл в себя, он бросил бить мужика и отступил в сторону, с ненавистью глядя на Акима. Тот, почувствовав, что гроза миновала, открыл глаза и осмотрелся.

- О, Пафнутий! Ты видишь, шо творится? Убивают прямо с утра и это в божьем доме!

Чернец нахмурился

- Ты, отрок, и в самом деле, что творишь? Это ты вчера ходил с Елизаром?

Вадим ничего не ответил, только нахмурился, не желая отвечать на риторический вопрос.

- А! Тогда понятно. А ты, Акимушка, что ему сказал? Небось, стал посмехаться над ним? Ты завсегда так делаешь над более слабыми, чем ты. Грех это, Аким, а отрок вчера троих мертвяков завалил, наравне с Елизаром, если бы не он, так и нам бы пришлось идти туда или ждать их уже здесь. Так что, думай, что говоришь, голова садовая.

Аким осёкся на полуслове.

- Тады ладно, а и работать пора ужо, - и, подхватившись, он взял топор, который лежал на том месте, где он прилёг отдохнуть, и быстро ушёл.

- Так, тебе что сказали, отрок?

- Зовут меня Вадим, а не отрок. А сказали идти к настоятелю.

- Угу, тогда иди со мной, отведу я тебя, - монах не стал обращать внимания на вызов Вадима.

Через пару минут они стояли перед домом, где располагалась келья настоятеля. Пафнутий вошёл в дом, оставив Вадима на улице. Ждать пришлось довольно долго. Видимо, монах всё подробно рассказывал настоятелю. Наконец, он вышел.

- Вадим, настоятель наложил на тебя епитимью, пойдём в церковь, помолиться нужно тебе.

Вадим долгим и тяжёлым взглядом, которого до этого за собой не замечал, посмотрел на монаха, но ничего не сказал. Много слов – мало дела. Сейчас он решил для себя, что из Пустыни надо уходить. Ему неинтересно было молиться по каждому поводу и принимать различные наказания только лишь из-за того, что кто-то подумал, что он не прав. Жизнь в России научила его, что прав тот, у кого больше прав, а не тот, кто прав. Сила, конечно, в правде, но, правда, она у каждого своя.

Он промолчал и последовал за Пафнутием, твёрдо решив для себя, что из Пустыни будет уходить. Но уходить нужно не сейчас, немного позже, а помолиться? Что же, пробормотать несколько десятков абзацев и постоять на коленях - это не трудно. Гораздо труднее будет выжить без еды, оружия и элементарных вещей, вроде обуви и одежды.

А с одеждой у него уже были проблемы, как бы ни была хороша его камуфляжная куртка, но после вчерашнего она тоже изрядно пострадала. А заденет монстр рукой капюшон, так и вовсе сорвёт его и задушит. То не следует так ходить. Ещё неделя-две, и одежду можно будет выбрасывать на тряпки.

Тем временем они вошли в церковь, Вадим снова стал у давешней иконы. Молясь, он пытался разобраться в своих чувствах к Богу. Верит он или не верит? Ведь и мертвяки служили доказательством чего-то нелогичного, как и вера. Не могло такого быть и не могли они появиться. И что это за вирус или паразиты, что так преображают человеческое тело? Рептилоиды-инопланетяне, сбой генома, трансмутация неизвестного вируса или что-то ещё более фантастическое? Ответа Вадим не знал.

Сейчас же Вадим прокручивал в голове то, что вчера видел и делал. Вывод напрашивался только один – ему просто повезло. Повезло, что он смог заставить себя, что не ошибся, что попал в удачный момент, что смог ударить, что не испугался и снова не сбежал. Но он слаб, очень слаб, так не выживешь в этом мире.

Вадим вздохнул. Самое начало семнадцатого века совсем не было комфортным. Натуральное хозяйство, постоянные голодовки, распри и смертоубийство, разорение и грабёж. Да ещё он попал в Смутное время. Гражданская война с непонятными целями и составом игроков была в самом разгаре. Всё это мутное время он знал смутно. Что там, в учебнике истории говорится о том времени, пара страниц или пара параграфов?

Но всё же, Вадим чувствовал, что в церкви ему и лучше дышится, и проще не вспоминать плохое, и вообще легче. Может быть, это и была его вера, может быть, он так верил, но здесь ему было спокойнее. В церкви он находился сейчас один. Сначала тут были и другие люди, но все они вышли, едва завидев его. Пафнутий тоже, сотворив пару молитв и перекрестившись на все иконы и алтарь, удалился, искоса посмотрев на Вадима.

Чуть позже негромко скрипнула деревянная дверь церкви, в ответ дрогнуло пламя немногочисленных свечей, и в церковь вошёл настоятель в сопровождении отца Анисима.

Вадим обернулся и посмотрел на обоих. Лицо Анисима осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а сам он будто бы уменьшился в росте. Да и немудрено, после такого-то…

Как выглядел сам Вадим, он не догадывался. Зеркал здесь он не нашёл, а в воде трудно было рассмотреть все нюансы собственного лица. Он только чувствовал, что начал зарастать щетиной, ещё не жёсткой и редкой, но природа брала своё. А может быть, это и к лучшему, сколько можно под ребенка косить?

- Молишься, Вадим? – обратился к нему настоятель. – Грех замаливаешь свой?

Вадим молча смотрел на настоятеля. Только сейчас он понял, что действительно стоило замолить свой грех и… Но, странное дело, убивал он по приказу, а значит и грех этот стоило разделить на двоих, а то и на троих. Стоило, но глупо всё. Вадим опустил голову, мучимый сомнениями. Убивал он, значит, ему и ответ держать и перед собой, и перед Богом.

- Да, замаливаю грех свой, - кратко ответствовал он настоятелю, и через секунду добавил, - каюсь.

- Вижу, вижу, отрок. Но слабо ты молишься, без неистовства, без веры! А грех твой тяжёл. Тяжёл.

- Может быть, отец настоятель, но он был бы тяжелее, если бы я сбежал и предал Елизара и отца Анисима.

Анисим тяжело вздохнул на эти слова. Настоятель посмотрел на него, покачал в сомнении головой и ответствовал.

- То правильно ты говоришь, отрок. Грех предательства ещё более тяжкий, недаром Иуду помнят до сих пор и проклинают за это. Но ты убивал и мёртвых, и живых, покаяться нужно в том. Послушник Сергей был хорошим человеком, готовился в иноки и без плохих мыслей был всегда. Ну, на то воля Божья, слаб он оказался перед мертвецами, они его и погубили. А ты, сотворив грех, избавил его мучений в аду после обретения дьявольского бессмертия. Упокоил ты и его, и других, но каждый из нас не должен ожесточаться. Не должно ему нравиться карать собственной рукой, пока не благословят его на это. Беззаконие порождает беззаконие, а следом и десять святых заповедей будут нарушены от осознания своей правоты и могущества.

Вадим промолчал, ожидая следующей сентенции от настоятеля, и она не замедлила состояться.

- Тебе нужно молиться каждый день, отрок. Впереди нас ждут непростые времена, и мы все будем дённо и нощно молиться за спасение нашего Отечества и нашего народа от раскола и мерзопакостной напасти, что лишает нас человеческого обличья. То ниспосланные Господом нашим испытания за грехи наши тяжкие.

Но ты уже сделал свой вклад в борьбу с этим испытанием, и я оценил твои заслуги. Отныне ты будешь работать вместе с кузнецом и во всём помогать ему. Вижу, что духовная служба не для тебя и незачем мучить и принуждать тебя. Ты способен принести много пользы и на другой ниве, а эту оставь для тех, кто более к ней приближён. Помолись ещё и ступай к иноку Серафиму, заверши с ним все дела и можешь идти к кузнецу. Принят ты в нашу общину на усиленный кошт, поэтому, не подведи нас!

Вадим посмотрел настоятелю в глаза, кивнул и, отвернувшись, стал громко молиться.

Настоятель так же, как до этого Пафнутий, перекрестился на иконы и удалился из церкви, оставив в ней Анисима. Анисим отошёл к алтарю, какое-то время крестился, шепча слова молитвы, потом обернулся и подошёл к Вадиму.

- Второй раз ты меня от смерти спасаешь, отрок. Диву даюсь, как это может быть. Видно это судьба, и каждый волен её принять или не принять. Я принимаю. Благодарю тебя, отрок, за твою помощь. Проси, что хочешь за то.

У Вадима перед глазами сразу появились сияющие золотые монеты, разные дорогие вещи и прочее добро. Он встряхнул головой и оглянулся вокруг, церковь явно была небогатой, никакой позолоты, серебряных окладов у икон и прочих излишеств он не заметил. Да и что можно взять с полунищего старого монаха из Богом забытой Пустыни?

- А лапти научите вязать, и писать, как следует, и молиться правильно, и пищу в лесу добывать, и уметь нужное направление пути искать, а не блукать по лесу? Ииии…. И всё, - сам себя оборвал Вадим.

- Нда, Вадим, умеешь ты удивлять, даже стариков. Я думал ты денег попросишь или ещё чего, а ты всё о насущном, да о духовном. Научу я тебя всему, что знаю. Конечно, научу.

- Мне бы оружия ещё путёвого.

- Оружие тебе кузнец даст. Вы с ним снова пойдёте в село. Других он больше брать не будет. Так и сказал: «Я с этим отроком вместе в бою стоял, в бою видел, в бою доверяю, а иных на смерть не пошлю». Сделаю я всё для тебя, отрок, мало нас осталось, держаться нужно вместе, а то заживо сожрут и косточками не подавятся, - отец Анисим вздохнул.

Вадим вспомнил Акима и согласился, что сожрут, особенно, если таким образом, как Аким, вместе держаться… Чувствовалось, что Акима нужно проучить, взять с собой и пускать вперёд. Он хитрый, всё равно выживет, как пить дать.

- Ладно, Вадим, иди к Серафиму, а потом к кузнецу, ты свою епитимью выполнил.

Вадим кивнул и, перекрестившись, чтобы, значит, не выделяться, вышел из церкви. Серафима в келье не было, не оказалось его и в библиотечной келье. Нашёлся он только за церковью, где делал что-то, непонятное для Вадима.

- Я принёс вишнёвую смолу для чернил.

Серафим вздрогнул и повернулся к Вадиму.

- Что?

- Я говорю, что принёс смолы для чернил.

- А! Это! Давай!

Вадим достал мешочек со смолой и протянул его Серафиму, тот взял его, не глядя, и отвернулся.

- Ты ничего не хочешь мне сказать, Серафим? - Вадим немного разозлился.

- А?! Я?! Нет. Ступай, ступай, - словно отгоняя муху, сказал Серафим и погрузился в раскладывание странной фигуры, похожей на перевёрнутую книзу пирамиду. Вадим пожал плечами, мало ли какие причуды у этого чудика. Забрал смолу и ладно.

Развернувшись, Вадим отправился к кузнецу и не видел, что Серафим обернулся ему вслед и прошептал.

- Как же ты справился с мертвяками, и что они собой представляют? Ммм, надо понять, надо понять.

Словно в лихорадке, Серафим повторял эту фразу, собирая из щепочек и веточек непонятную конструкцию, но всего этого Вадим не видел и не слышал. Он неспешно направился к кузнецу, который один возился в своей кузне. Кузнец поднял глаза, увидел Вадима и, прекратив работать, обратился к нему.

- Вот ты где!

Вадим кивнул и пожал плечами. Мол, а где мне ещё быть?

- Меня прислал настоятель работать с тобой, Елизар.

- То верно, разговор был о том. А вообще, я хотел тебя поблагодарить, что ты вернулся. Это поступок уже не отрока, а воина. Повезло тебе, что мертвяки попались, был бы хоть один шляхтич, располовинил он тебя одним ударом. Да и даже не заметил того. Страшно умелые они бойцы… Неумеха ты ещё, всё на азарте и страхе сделал, но точен был и решителен, то нас и спасло. А мертвяки другими оказались, страшными. Ты хоть помнишь что?

- В конце ничего, - честно признался Вадим.

- Я догадался, - кивнул кузнец и полез в глубину своей кузни. - Вот твой кистень, я его доработал по твоей руке, должен стать удобнее.

Вадим взял в руку давешний кистень. Действительно, гирька на конце цепи стала гораздо послушнее.

- Спасибо!

- Ещё сделаю, коль понравилось. Ты мне всё-таки жизнь спас и до конца сражался. Нужно тебе ещё одно оружие, но уже не столько от мертвяков, сколько от людей. Да научить им пользоваться. Много там я видел оружия, но не успел собрать, надо найти его и принести сюда, да и по трупам пошарить. Разбойнички то были, да непростые. Если не золотишко, то серебрушка какая и была. Но времени не было, и одежду осматривать надо.

Вот если посчастливится найти, где они бросили всё или не смогли взять с собой, когда в мертвяков обратились, но то идти туда надо. И схрон свой проверить. А пока мы с собой взяли три сабли, копья свои, да несколько кинжалов. Сулица твоя там где-то и осталась.

Вадим кивнул. Да, сулица где-то валялась, и он даже не помнил, как потерял её.

- Вот и я говорю, - продолжил кузнец, - не умеешь ты с ней обращаться. Она всё равно для тебя, как палка какая. Коров только подгонять ею, да подкалывать их в брюхо. Не пойдёт она тебе, не твоё… Надо оружие новое тебе подбирать. Видел я что-то в схроне нужное, ну или в селе поищем, может и подберём что по твоей руке или новое сделаем. Так что, не журись.

Вадим по всегдашней своей привычке пожал плечами и принялся помогать кузнецу, как говорится, меньше слов, да больше дела. Да и дел навалилось много, а языком болтать нужно было, как раз, как можно реже. А в работе всегда можно было забыться.

- Завтра снова пойдём в село и в схрон свой заглянем. Я тут тебе отобрал чего, вот, посмотри. Это котелок, - кузнец показал походный котелок без ручки, но с проушинами под верёвки. - Ложка, огниво, кресало, нож! Всё твоё, да может обувь тебе справим какую кожаную. Посмотрим. Надо в село пойти, денег поискать. Готов?

- Готов, - кивнул Вадим.

- Ну, тогда за работу, - и Елизар принялся разжигать очаг.

Глава 12 Село.

Утром следующего дня Елизар вместе с Вадимом вышли из ворот Пустыни, направившись в сторону схрона. Их провожал сам настоятель, отец Анисим и ещё несколько обитателей монастыря, в том числе и Серафим. Что забыл здесь Серафим, было неясно, но его странный взгляд настораживал.

Впрочем, через несколько минут Вадим уже забыл о нём. Впереди лежала пугающая своей пустотой дорога. Что их ждало на ней – неизвестно. Вадим с кузнецом медленно и спокойно шли по дороге, пока находились в зоне видимости с колокольни Пустыни.

Но вот очередной поворот заслонил путников высокими деревьями, лес угрожающе придвинулся со всех сторон, замолчали птицы, а на душе сразу стало погано. Солнце внезапно скрылось за облаками, добавив толику неприятностей и так не радостным путникам.

Июль 1606 года от Рождества Христова не баловал тёплой погодой, да и вообще ничем хорошим не баловал. Набежавшие издалека тучи спровоцировали затяжной дождь, что тут же стал мочить двух смельчаков. Елизар, правда, только поёжился, а Вадим пожал плечами. Накрапывающий обложной дождь был неприятен, но не смертелен.

- Хреново, что дождь пошёл, запах от мертвяков прибьёт к земле, да мухи попрячутся, а то бы показывали хоть немного, где они могут затаиться, - с сожалением произнес кузнец.

- А ты думаешь, что мы не всех ещё упокоили? – засомневался Вадим.

- Не всех. Что тут думать. Село не то, чтобы большое было, но всяко больше мертвяков там должно быть. Да мы и не всё его и прошли в прошлый раз. Может, в бане какой или погребе кто из них сидит, а и по лесу бродит, как тот, что нас на пути назад застал. Всяко может быть.

- Да, - согласился с этим Вадим и больше ничего не добавил.

- Ты тайник, где мы оставили добро, помнишь?

- Да, под старой елью, ещё нужно километра два пройти.

- Километра?

- Ммм, - Вадим понял, что в очередной раз прокололся и никак не мог вспомнить название мер длины в Смутное время.

- Может, вёрсты?

- А что-то я подзабыл, чем меряем мы, - потерянно произнес Вадим.

- Да? Так аршин, сажень, верста, да милями мы всё меряем.

Вадим лихорадочно соображал, что сказать: верста или миля, хотел было ляпнуть, что миля, но вспомнил старые песни, случайно услышанные давным-давно, и ни в одной слова «миля» не было. А вот вёрсты были.

- Так, пожалуй, что пару вёрст ещё идти.

- Да, пожалуй, что и так, - согласился кузнец, - не меньше.

Поправив свои пустые мешки, они двинулись дальше в путь. Дождь по-прежнему не прекращался, нудно поливая их сверху обильной небесной влагой. При малейшем касании ветви деревьев грозили сразу обрушить на неловких путников мириад разноцветных капель. Ёлки и сосны словно копили влагу, готовясь с радостью тут же отдать её неразумным людям.

Наконец Вадим заметил знакомый просвет и указал на него Елизару, тот тоже его узнал и, свернув с дороги, они направились к тайнику. Тайник оказался нетронутым, лишь звериные следы были видны возле него. Но запах железа и тряпок отпугнул животных.

Быстро разбросав в разные стороны ветки, они открыли свою недавнюю добычу. В основном здесь было железо, пара котелков, ком разной одежды, отрезы холста и кожи. Присутствовала даже пара сапог, но их размер не подошёл ни Елизару, ни Вадиму, и в довершении всего лежали два кинжала и две сабли. Больше ничего полезного не было.

Елизар молча забрал обе сабли и кинжал, а второй отдал Вадиму.

- Кинжал - твой, посмотри его, а остальное заберём на обратном пути. В селе будем искать только деньги, оружие, обувь и хорошую одежду. Больше пока ничего унести не сможем. Да и пошарим ещё по погребам, может, где копчёности и сало с маслом осталось, тоже возьмём. А может, кто из жителей вернётся, потому всё забирать не след.

Вадим только кивнул. Ну, так и так… Он вынул кинжал из ножен, которые повесил себе на пояс. Кинжал был так себе, из плохого железа, что сразу было видно по выбоинам и раковинам на лезвии. Заточен плохо и имел следы ржавчины. Ржавчина могла появиться и сейчас, но всё равно было видно, что это плохое оружие.

- Да, перековать надо, плохая поделка, - тоже оценил лезвие кузнец. Елизар взял в руки другой кинжал, который был поменьше, вынул его из ножен. Кинжал оказался намного лучше, но гораздо короче и тоньше.

- Возьмёшь его? – предложил Елизар Вадиму.

Вадим взглянул на кинжал и отказался, не нравились ему такие ножи, всё равно он был из плохой стали, хоть и более приятный на вид. Смысл менять шило на мыло?

- Ну, как хочешь, - резюмировал кузнец и убрал кинжал в мешок.

Сабли оказались интереснее, но тоже сделанные явно обычным мастером и недорогие, обе были казацкие. Их кузнец также отправил в мешок и закинул его себе за спину.

- Ну, пошли, што ли?!

Вадим кивнул и накинул капюшон на голову. Сразу стало хуже слышно и видно. Нет, лучше без него, да и пора выбрасывать эту одежду, одни дыры, но уже после похода в село.

- Так и сделаю, - решил он для себя.

Кузнец не стал ждать, а вышел на дорогу и последовал дальше, пошёл и Вадим.

Идти до села оставалось ещё вёрст пять, когда они словно вошли в полосу отчуждения. Не пели птицы, не скакали по ветвям белки, не шуршали в траве мыши, не бегали и не рычали крупные звери. Да и Елизару с Вадимом что-то расхотелось бегать или петь. Оба настороженно оглядывались по сторонам, невольно сбавив шаг, а то, мало ли что…

Вокруг было тихо, как на кладбище. Точнее, на кладбище живут и птицы, и мелкие животные, а вот сейчас было тихо, как в могиле.

- Мертвяки, - почему-то шёпотом произнес Елизар. Вадим пожал плечами, ну а кто ещё? Конечно они, чему тут удивляться. С утра в туалет сходил, пил и ел мало, так что, какаться от страха не с руки. То же самое, видимо, подумал и Елизар.

- Эх, где наша не пропадала, доставай кистень, - и он переложил в руки свой бердыш. До этого тот торчал у него за спиной, притороченный к мешку. Вадим выпростал из-за пояса кистень и оставил его свободно висеть в руке. Они прошли ещё буквально полверсты, когда обнаружили впереди три фигуры, бредущие непонятно куда.

- Будем нападать?

Вадим застыл, пристально глядя на бредущие навстречу ему фигуры. Какая-то неясная мысль запала ему в голову. О! Лассо! Можно было бы стать ковбоем и арканить эти фигуры, а потом их быстро упокаивать. Но всё равно и здесь были свои сложности, и он отмёл эту идею. Глупо… Да и не ковбой он, и даже не кочевник.

- Ты что застыл? Идём вперёд или обходим?

- Нормальные герои всегда идут в обход, - ответил на это Вадим. – Давай так, я иду вперёд, а ты прячешься. Они замечают меня и нападают, я буду отступать и, как только они окажутся спиной к тебе, ты выскакиваешь из леса и рубишь им бошки. Двоих уж точно, а с третьим и я помогу.

- Дело говоришь, паря, - с удивлением посмотрел на него кузнец, - Так и сделаем. Я пойду потихоньку слева по лесу, а ты так и иди вперёд, сначала к ним, а потом от них.

- Угу, - на том и расстались. Кузнец скинул мешающий ему мешок и нырнул в густую лесную поросль, почти скрывшись в ней. А Вадим пошёл вперёд. Мертвяки заметили его, как только он подошёл к ним на расстояние зрения близорукого человека. Видно, у мертвяков зрение было не очень, ну, да и зачем им оно сильное?

Все три монстра, не сговариваясь, тутже побежали к нему. Нет, один был сильно изъеден, то ли разложением, то ли своими товарищами, поэтому двигаться стал не намного быстрее, а вот первые два оказались весьма и весьма скорыми. С диким полу-мычанием полу-рёвом они бросились на Вадима, желая сбить его с ног и затоптать. Ну и сожрать, в конце концов.

Вадим немного подпустил их к себе, а потом бросился бежать, мертвяки не отставали. Он уже пробежал место, где сидел в засаде Елизар, но того не было, как не появился он и минуту спустя. А положение дел становилось критическим. Нужно было либо бежать со всех ног, либо принимать бой, к которому Вадим оказался не готов.

- Почему Елизар не выбегает, почему? - билась у него в голове одна и та же мысль. Ответов было множество, но какой из них правильный – неизвестно. Не в силах принять верное решение, Вадим тоже нырнул под полог векового леса и сразу же наступил в промоину, где скопилась вода. Чертыхнувшись, он выскочил из неё и оглянулся.

Мертвяки, один за другим, неотступно двигались за ним. В отчаянье Вадим ринулся вперёд и, увидев большую раздвоенную берёзу, побежал к ней. У её подножия стоял огромный, ещё не старый боровик, словно приглашая себя сорвать. Но Вадиму было сейчас не до грибов, он нырнул в развилку и обернулся назад, держа наготове кистень.

Расчёт его полностью оправдался: первый мертвяк уже был тут как тут и, не думая, полез в развилку, чтобы достать такую близкую и желанную добычу. Второй же, спеша за «товарищем», поскользнулся и застрял в том самом бочажке, куда провалился до него и Вадим, не в силах скоординировать свои действия. Тем временем первый мертвяк просунул голову в развилку и тотчас получил по ней гирей кистеня.

Вадим успел два раза прокрутить его для усиления удара и что есть мочи вломил грузиком по голове мертвяка. Удар пришёлся в центр черепа, который хрустнул, но не треснул. Решение пришло мгновенно. И пока мертвяк соображал ушибленным черепом, Вадим, бросив кистень, вынул кинжал и что есть силы ударил им по мертвяку. Лезвие кинжала пробило кость насквозь, и мертвяк издох.

Второй монстр в это время вставал на четвереньки и собирался тоже напасть, но удар кинжалом сверху вниз нарушил его планы. Кинжал пробил кость до половины и застрял в черепе, то ли удар оказался более слабым, то ли череп более крепким, но зрелище было феерическим.

Вадим не любил цирк, да и театр тоже, поэтому быстренько отскочил от ходячего трупа к своему кистеню, но добивать мертвяка ему не пришлось. Словно чёрт из табакерки, из леса вынырнул Елизар и одним ударом снёс башку с плеч мертвяка. Вторым ударом он добил его и с противным скрежетом вынул из черепа кинжал.

- Точно, подмастерье делал, говно потому что, - и кузнец показал огромную зазубрину на кинжале, по которому стекала чёрная кровь и слизь. Брезгливо воткнув оружие в землю несколько раз, кузнец очистил лезвие и отдал его обратно Вадиму. Вадим машинально взглянул на клинок и заметил, что зазубрина на лезвии была не одна, но что поделать. Хреновый металл, хреновое оружие.

- А ты где был, меня тут чуть не убили?

- В лесу ещё двое были, только потерянные какие-то и полуразложившиеся, пришлось их сначала упокаивать, а потом к тебе бежать. Третий, кстати, ещё бродит по дороге, будешь упокаивать?

Вадим мотнул головой.

- Мне и этих двоих хватило!

- Ну, как знаешь, - и кузнец выскочил обратно на дорогу, почти сразу послышался его громкий «кхех», и ещё один монстр прекратил своё существование. После долгой паузы послышался удивлённый крик кузнеца.

– О! Смотри, мертвяк оружие не потерял своё!

В это время Вадим задержался возле трупов и кинжалом стал обыскивать их, выволакивая спрятанное добро из одежды, морщась, при этом, от брезгливости. Рассекая остатки лохмотьев на мертвяке, первым напавшем на него, он заметил кошель. Кинжалом выволок его наружу и бросил на землю рядом с трупом. Подхватив кошель с земли, Вадим вышел на дорогу.

Кузнец стоял над вторично убитым мертвяком и задумчиво крутил в руках поясок с ножнами. Поясок был сделан из гнутой медной проволоки на кожаной основе, потому и не порвался до сих пор. На поясе висели простые ножны, обшитые толстой воловьей кожей. Они, видимо, путались в ногах мертвяка, лишая его преимуществ перед своими же собратьями, но сбрасывать их он не собирался. Это для него, видимо, было на уровне инстинктов. Моё, не отдам.

Из ножен торчала рукоять в виде ястребиного клюва, возможно серебряная, если смотреть по окислам. Судя по ножнам, это была короткая сабля восточного типа. Кузнец дёрнул за рукоять и вытащил уже слегка тронутое ржавчиной оружие. Им оказался весьма интересный клинок с широкой елманью на конце и крутым изгибом посередине.

- Клыч! – отрывисто бросил Елизар. - Турецкая сабля. Это трофей кого-то из казаков или гайдуков, что погибли в селе. И ведь хранил, не расставался с ним ни днём, ни ночью, видно, дорог был.

Кузнец взмахнул клинком.

- Лёгок, не по мне, да и короткий уж больно, бери себе, - и кузнец протянул саблю Вадиму.

Вадим с некоторой опаской принял в руки клинок и осмотрел его. Он казался простым. Вычурная рукоять в виде головы то ли орла, то ли ястреба не выглядела богатой, скорее, наоборот. Остатки позолоты сильно портили впечатление от неё. Да и сам клинок не блистал красотой, он был просто гармоничным.

В начале довольно узкий, в конце он заканчивался широкой елманью, имеющей бритвенно-острый кончик, что позволяло не только рубить, но и колоть клинком. Сам клинок весил немного, примерно килограмм-полтора. Для слабых и неопытных рук Вадима это было самое то.

На клинке хорошо было заметно клеймо мастера в виде арабской вязи, да остатки позолоты на гарде и на доле. Клинок выглядел старым и очевидно перебывал во множестве рук, что стёрли былую роскошь рукояти. Но лезвие его было чистым и без зазубрин, а несколько небольших разводов ржавчины тут же удалились пальцами Вадима.

- То добре клинок, и в бою добыт, - сказал Елизар, наблюдая за манипуляциями Вадима.

- Так не мною же!

- Вдвоём мы одолели мертвяков, отрок, значит и добыча поровну. А что у тебя в руках за кошель?

Гм. Вадим вспомнил, что держал кожаный мешочек, в котором сквозь кожу чувствовались ребра небольших монет.

- Да нашёл тут у одного, а у другого ничего не было, - пояснил Вадим и передал кошель Елизару.

- Так, так, так, - Елизар схватил кошель и высыпал его содержимое прямо в грязь дороги, размокшей от дождя. Благо это был песок, а не чернозём, и монеты не утонули в нем. На чистом, промытом дождём песке тут же заблестели разнородные серебряные монеты.

- Грош, двойной грош, полугрош, трояк, - начал перечислять монеты Елизар. - О! Даже ефимок есть! А ещё шостак, полторак, солид, ну и полугрошиков куча. Ну что, Вадим… Поздравляю тебя! После этого можно в село и не идти, с такой-то добычей! Да, повезло.

Вадим промолчал. Ладно бы золото было, а то серебро, пополам с медью. Чему тут особо радоваться?

- Да, не хотелось бы в село идти, но, всё же, придётся, - продолжал кузнец. - И оружия пошукать, и денег ещё поискать, да и продуктов собрать. Мертвяки всю скотину сожрали, поэтому не разживёшься ничем. А нам ещё зиму прожить надо, и не на одной каше без масла, а сейчас и купить ничего, и главное, не у кого. С мясом проблемы будут. Ближайшая деревня тоже не близко от нас, а до Козельска ещё вёрст десять пехом шлёпать, да всё по лесу.

Вадим кивнул, а в голове у него промелькнула мысль, что до зимы они вряд ли протянут. Но на всё воля Божья, и он поневоле перекрестился. Кузнец только усмехнулся и пошёл вперёд, а Вадим поймал себя на мысли, что в такой обстановке поневоле начнешь в Бога верить, да и не только в Бога… Он хмыкнул собственным мыслям и зашагал вслед за кузнецом.

Пристёгнутая к поясу короткая сабля тут же начала бить его по ногам, мешая идти. Вздохнув, Вадим снял её и сунул в заплечный мешок. Толку-то от неё сейчас? Кистень ближе и понятнее, да и выручал не раз. А килич или клыч пусть пока отдохнёт от дел ратных.

- Освятить его надобно и рукоять немного переделать, - снова включился в разговор кузнец. - А то вобрал он в себя дух смердящий и смерти предыдущих владельцев. Нехорошо это, мешать будет. По себе знаю, лучше снять с него чёрное проклятье, вот тогда он заслужит, как полагается. Новую жизнь получит. Сталь добрая, мастер делал, но не для богача, а для уважаемого воина, потому до сих пор и цела.

Кузнец оглянулся на Вадима и, замолчав, снова пошёл вперёд. Вадим постепенно догнал его, и они бок о бок вышли на окраину села. Село встретило их той же пустотой, что и окружающий лес.

- А ты заметил, Вадим, что как только мы перебили всех мертвяков, то начали свиристеть птицы? – кузнец остановился, прислушиваясь к «говорящей» тишине.

- Ммм, вроде, да.

- Начали петь, начали, - кузнец покачал головой, - а вот в деревне тихо. Значит, есть они ещё тут. Валяются по кустам или прячутся где. Нужно осмотрительнее быть. Не ровен час, нападут.

Переглянувшись, они стали осторожно обшаривать дома, начав с тех, до которых не дошли в прошлый раз. Село молчало, пялясь на пришедших открытыми дверями изб, да тёмными проёмами окон и воротами разрушенных сараев.

Впереди показалось большое строение, это был дом старосты. Возле его крыльца лежали несколько полуобъеденных скелетов, да и внутри было не лучше. Но здесь кузнец разжился ещё парочкой топоров, одной саблей и хорошим ножом. Выйдя из дома, они подошли к возвышающемуся земляному горбу, поросшему травой. Это был отдельный подвал для хранения мяса, ледник, если по-другому. Дверь, ведущая в подвал, была целой и заперта не только деревянной щеколдой, но и подпёрта толстым дрыном.

Подойдя, они открыли её, и тихий скрип дверцы нарушил мёртвую тишину неглубокого подземелья. Внутри была тишина. Тишина и темнота.

Вадиму хотелось заорать туда.

- АААА! Мертвяки, выходи! - Ну, или ещё что-нибудь похожее. - Шкуры вонючие, враги е….

Что хотел сделать кузнец, оставалось неясным, но он сказал.

- В подвале кистенем и бердышом работать бесполезно, места мало, сомнут, тут только кинжалом работать или пищалью. Эх, вот пищаль найти будет добре. И ты мастер с неё стрелять.

- А может, где и были?

- Может и были, дак тож мертвяки, бросили всё, да незнамо где. Они ж себя не помнят. Где померли, там и оружие осталось, но сомневаюсь, что у них пищали были. Може, пистоли?! Да найди их сейчас?!

- Так что делать будем, Елизар?

- Нужно лезть, но без огня, как на Голгофу. Давай факел сделаем и бросим туда. Обождём и осмотрим всё.

Вадим пожал плечами, он был не против, а решение казалось очевидным. Поискав вокруг, они набрали пук сухой травы, содрали березовую кору с дерева. Затем обернули всё это вокруг палки, связали сухими стеблями, подожгли кресалом и кинули в темноту погреба. Факел запрыгал по земляным ступеням и, зашипев от влажности, загорел, освещая внутренности погреба.

Взорам Вадима и кузнеца открылось небольшое пространство со свисающими крюками, на которых ничего и не было. Дальше был виден ледник, поблёскивающий в свете факела искорками прошлогоднего льда. Спустившись уже без опаски, они собрали с поверхности льда несколько больших пластов свиного сала.

- Жаль, что больше ничего нет, - кузнец с досадой осмотрел почти пустой ледник. Всё выволокли, ироды. Ладно, давай набивать мешки, и в обратный путь.

Выскочив из погреба, они осмотрелись. Наверху было всё также пустынно и тихо, только ветер шевелил листву кустарников и деревьев, и это пугало. Всюду чудились мертвяки.

- Особенно весело будет здесь ночью, наверное, - подумал Вадим и поёжился. А кузнец всё не успокаивался в своей жадности.

- Нужно ещё поискать. Место в мешках есть пока. А то грех возвращаться назад полупустыми.

Вадим ничего не сказал, грех он видел совсем в другом, но по своей привычке промолчал. Надо, так надо, и они двинулись дальше. Возле одной избы из бурьяна вдруг поднялся мертвяк и с боевым мычанием бросился на Елизара. Удар бердыша навечно упокоил несчастного, а они пошли дальше. Добыча прирастала, но особенно ценного ничего не было. Видно было, что крестьяне были небогатыми, а отряд, напавший на село, небольшим.

Время уже подошло, между тем, к подани, по старославянским часам. Уж и вечер был недалёк. Вадим взглянул на солнце, время было около четырёх дня. Напоследок они решили осмотреть ещё одну избу, которая была немного больше остальных, а возле неё размещалось большое двухэтажное здание, похожее на сенной сарай.

В доме трофеев обнаружилось мало, разжились они только медной монетой, крупой да хорошей кухонной утварью. Пора было возвращаться обратно. Здесь уже становилось опасно, а трофеев становилось всё меньше. Но кузнец так не считал.

- Ты, Вадим, залезь-ка на сарай, чует моё сердце, можно там найти что-нибудь интересное. Видишь, два костяка лежат поодаль от него, а вона ещё третий валяется. Битва тут небольшая была, тепереча и не разберёшь, кого с кем. А може, кто выжил и наверх взобрался, да ждёт чего или кого. А то и издох, а с собой имеет что ценное.

Вадим согласился, так вполне могло быть, и пошёл к сараю, попутно сбросив с себя мешающий ему мешок. На чердак вела грубо сколоченная из жердей лестница, покрытая мхом. Схватившись за неё руками, Вадим полез наверх. На какое-то время он успел расслабиться, а зря.

Как только его лицо оказалось над уровнем пола второго этажа, глазам открылась неприятная картина. Впереди, на расстоянии пары шагов, сидел на корточках мертвяк. Сидел, словно затаился. Вадиму в нос ударила волна зловония, которого он не ощущал раньше. Вадим бросился вниз, но чуть замешкался, а вот мертвяк оказался намного шустрее.

Он прыгнул, и сразу оказался у края сеновала. Быстро запустил руку вниз и схватил Вадима за капюшон куртки. От неожиданности и страха Вадим резко ударил ногами и свалил лестницу вниз. И тут же повис в воздухе, надеясь, что мертвяк не удержит и выпустит его из своих лап. Но не тут-то было.

Наоборот, мощная лапа зомби ещё крепче сжала капюшон, и Вадим заболтался в воздухе, не в силах вырваться и произнести хотя бы слово. Капюшон плотно пережал горло, и он мог только сипеть, что и делал, пытаясь позвать Елизара. Но тщетно. Елизар не слышал, он был занят, осматривая колодец.

Болтаясь в воздухе, Вадим с ужасом стал понимать, что жить ему осталось совсем недолго. Кислорода в лёгкие поступало всё меньше, надежды на то, что монстр отпустит его, тоже не было. Но и зомби, рыча от злости и голода, не мог сделать ничего путного. Его сил уже не хватало на то, чтобы втащить к себе добычу. Она была слишком велика, да ещё и сопротивлялась, но жрать-то хотелось. И тогда зомби решился схватиться за жертву обеими лапами.

В это время Вадим невольно взмолился Богу, желая, чтобы капюшон оторвался от истерзанной куртки. Но иномирная ткань не собиралась рваться, сопротивляясь до конца. Всё случилось практически одновременно, треснула ткань и, ухватившись за добычу второй лапой, монстр не удержал равновесия и рухнул вместе с Вадимом вниз.

В полёте капюшон наполовину оторвался, а пуговицы куртки разлетелись в разные стороны. Вадим упал на ноги, каким-то невероятным движением выпутался из рваной куртки и резко отскочил в сторону, отделавшись только ушибами и синяками. Зомби же упал вниз головой со всего маху и сломал себе позвоночник, но это не остановило его попыток сожрать Вадима.

Тряся свёрнутой набок головой, он стал подниматься, когда свист раскрученной в ярости гирьки кистеня проломил ему висок и навсегда упокоил. Вадима трясло, он начал громко кричать, зовя на помощь.

- Елизар, Елизар!

- Чего тебе? - через пару минут в сарай просунулась лысая голова кузнеца.

- Меня мертвяк чуть не убил.

Кузнец оглядел поле боя и пожал плечами.

- Но не убил же! Ты наверху был?

Вадим долго-долго смотрел на кузнеца, потом плюнул, приставил ещё целую лестницу обратно и вскарабкался по ней наверх, держа одной рукой кистень. Быстро высунувшись, он тут же нырнул обратно, страхуясь. Наверху никого не было: ни живых, ни мёртвых, только ветер гулял по полу, шевеля тонкие былинки прошлогоднего сена. Там, где сидел мертвяк, что-то виднелось.

Вадим вылез на второй этаж и, шагнув вперёд, стал пристально рассматривать находки. Ими оказались камзол, разрезанный на куски, шерстяное одеяло, залитое кровью, и одинокий пистоль с резной рукоятью.

- Есть! – невольно вырвалось у Вадима. Схватив оружие, он быстро осмотрел сарай и начал спускаться вниз.

- С добычей тебя, отрок, - удивился кузнец. – Вот и огнестрел ты получил, да вот беда: ни пуль к нему, ни пороха. Осмотри мертвяка, может он с собой что носил, он же отбивался от своих подельников чем-то.

Вадим пнул труп мертвяка, но на его теле ничего не нашлось: ни мешочка со свинцовыми пулями, ни мешочка с порохом. Вадим вспомнил, что видел на полу что-то, похожее на пули, и полез обратно. Пули действительно валялись на полу, но Вадим смог найти только пять штук, да горстку пороха, просыпанного на пол и уже порядком отсыревшего.

- Вот же, Маша-растеряша! – Вадим зло сплюнул и спустился обратно. – Пойдём восвояси, Елизар, а то темнеет уже, и я боюсь.

Кузнец хмыкнул на это чистосердечное признание.

- Ну, ещё не темнеет, но нам действительно пора. Смотри, я вот тут нашёл ещё один кошель, поскромнее того, что обнаружил ты, но сейчас поделим. Нам настоятелю долю отдавать ещё нужно. Поэтому, тебе четверть от найденного, мне четверть, а всё остальное в Пустынь отдадим. Согласен?

- Согласен!

Вадим не был жадным, да и какой смысл сейчас жадничать, он уже разжился нужными трофеями, а там посмотрим. Обувь бы ещё.

- А сапоги найти тут можно или у настоятеля попросить?

- Можно, но не думаю, что на твои ноги что-то найдётся. Надо на ярмарку в Козельск ехать, там всё есть. Но пошли уже, а то скоро закат, а за ним и вечор. Должны поспеть, если сейчас прямо выйдем. Даже до темноты успеем. Готов?

- Готов! – отозвался Вадим и, закинув на плечи мешки, полные добычи, они отправились в обратный путь. Позади них осталось по-прежнему молчаливое село. Оно провожало их долгим взглядом пустого и мёртвого жилья, заставляя Вадима передёргивать плечами. Как будто ему вслед кто-то смотрел недобрым взглядом. Но за первым же поворотом это чувство ушло, и дорога пошла веселее.

Глава 13 Дорога в никуда.

На обратном пути Вадим с кузнецом опустошили весь тайник и навьюченные, словно ослы, поплелись дальше. До Пустыни они добрались благополучно и, разгрузившись от трофеев в кузне, отправились каждый по своим делам. Вадим, было, последовал в свою келью с собранными трофеями, но его остановил кузнец.

- Стой. У нас много сейчас свободных келий. Нечего больше вместе с Акимом в одной спать. Он тебя не любит, да и ты его. Пойдём, повечеряем, а опосля сюда придём. Подождёшь меня здесь, пока я к настоятелю схожу, да и вот твоя доля денег, возьми! – и кузнец протянул Вадиму новый кошель с трофейными монетами. Крупных среди них не было, да Вадиму было всё равно.

- Как придём обратно, займись чисткой клыча своего, да и пистоль осмотреть треба, на что он годен. Ладно, идём.

Их уже с нетерпением ждали в общей столовой, сразу начав расспрашивать о походе. Вадим больше отмалчивался, а кузнец говорил кратко и малоинформативно, отделываясь общими фразами. Больше всех усердствовал Аким. А как, да что, да почему? А какие трофеи? А много ли мертвяков было, а сколько осмотрели, а ещё осталось? Вопросы сыпались от него, как из рога изобилия.

Елизар даже разозлился и грубо ответил ему.

- Аким, ты пошто меня тиранишь своими вопросами? Хочешь узнать, али трофеев взять, так сходи и узнай, там много чего ещё путного осталось, всего и не унесёшь.

Зря он это сказал, как оказалось впоследствии. Да и все заметили, с какими толстыми мешками они возвратились из села. И как ещё дотащили такой вес? Закончив ужинать, все разошлись. Вадим отправился в кузню, а Елизар к настоятелю. В кузне было хорошо. Спокойно гудел огонь в горне, лежали на своих местах инструменты, а о мертвяках даже не вспоминалось.

Вадим взял в руки ножны с турецкой саблей и осторожно потянул рукоять на себя. Клинок вышел легко, словно только того и ждал. Вадим снял с себя куртку и срезал с неё капюшон. Завтра же он выкинет весь прежний прикид на тряпки и переоденется в местную одежду, чтобы как в рекламе Газпрома, не выделяться.

Отрезанным капюшоном он стал очищать лезвие от пятен ржавчины и пытаться отполировать его с помощью золы и песка. Получилось на удивление хорошо, клинок очистился от ржавчины и даже немного заблестел. Это принесло чувство удовлетворения Вадиму. Вложив клинок обратно в ножны, он взялся за пистолет. Дедовское ружьё было и проще, и одновременно сложнее этого экземпляра пистоля, что лежал сейчас перед ним.

Пистоль или пистолет, как по привычке называл его Вадим, представлял собой короткоствольное оружие со слегка изогнутой ручкой, заканчивающейся латунным яблоком. Ложе его было сделано из орехового дерева, а ствол имел довольно крупный калибр. Кремниевый замок пистоля был изрядно загажен, и Вадим взялся его почистить. Приступив к разбору, он заметил, что самого кремня в зажиме нет.

Дело было несложное, и Вадим, имеющий опыт в обращении с ружьём, довольно быстро разобрался в механизме пистоля. Взяв тряпочку, он попытался очистить ствол от нагара, но без масла и керосина это получалось плохо. К тому времени, когда возвратился кузнец, пистоль был почти вычищен, вот только машинного масла Вадим не нашёл, о чём сразу сказал Елизару.

- Ружейное масло? Это что ещё за хрень? Есть у меня костное масло, его дам, но чуть.

- А мне чуть и нужно.

Обрадовавшись, Вадим с благодарностью принял маленький кусочек твёрдого масла и, размазав его по лоскуту из своего капюшона, начал натирать ствол и механизм пистоля, переключившись затем на клыч. Кузнец же, понаблюдав за действиями Вадима, принялся за свою работу.

- Настоятель очень доволен тобой, сказал, что можешь заселяться в келью, которая недалеко от моей, а Аким пусть один спит и храпит себе в удовольствие. И от дежурств ночных тебя тоже освободили. Пусть другие дежурят, раз сами не могут ходить в село. То, я думаю, справедливо будет.

Вадим кивнул. Конечно, справедливо. Теперь хоть полуночные бдения прекратятся, и не надо будет мёрзнуть по ночам.

- Я смотрю, тебе полностью нужна новая одежда?

- Да, - согласился Вадим.

- Хорошо, скажу Ефросинье, она сошьёт тебе новую, вместо старой, а пока походи в той, что у тебя в келье лежит, а эту сдай ей на тряпки, да на лоскутки, порадуй бабу необычной материей, а то она, глупая, и не верит, что есть такая.

Вадим кивнул, порадует. Всё отдаст, кроме трусов, которые приходилось часто стирать и надевать поутру не высохшими до конца, да видимо, придётся в скором времени и с ними расстаться. Замены всё равно им нет, так что, будет ходить, как все, проветриваться в штанах. Тоже вариант.

А кузнец продолжал.

- Вот с обувью беда, нет ничего. Деньги, чтобы купить, есть, а купить не у кого. Что же, разберёмся с мертвяками и пойдём в Козельск. Он тут недалеко, можно было бы и на челне по Жиздре сплавиться, но все челны маленькие и старые. А так лучше пешком, через лес.

Вадим кивнул, ну нет, так нет, чего же боле.

- Ну, пойдём, оружие своё возьми. В церковь сначала зайдём, там положишь его у алтаря. Братья всенощную будут стоять, заодно и его очистят от скверны, то благое дело будет.

- Так это когда же оружие благим делом казалось? – не выдержав, спросил Вадим.

- Оружие само-то, да, не благое, но смотря в каких руках и на какое дело пущено.

- Так известно на какое, чтобы убивать.

- То так, да не так. Ежели ты свой дом родной от ворога защищаешь или, положим, зверя какого убиваешь, то на благое дело направлено. А ежели для грабежа, да на убийство, то на воровское да нехорошее. Понял али нет?

Вадим вздохнул, философский дискурс ожидаемо свалился в банальщину. Спорить бесполезно, в какую сторону повернёшь, то и доказательство. Да и руки могут быть одни и те же, а действия разные. Перестав спорить, Вадим последовал за кузнецом. Забрав свои вещи из Акимовской кельи, он переселился в другое здание, где жили иноки и привилегированный персонал монастыря.

Предоставленная Вадиму келья была небольшая, но довольно уютная. Топчан, икона в углу, табуретка и стол. Всё, что нужно. Раздевшись, он накрылся грубым домотканым одеялом и заснул.

На следующий день Вадим приступил к работе с кузнецом. Временами приходил и отец Анисим, учил его всяким премудростям, начиная от правописания до вязания лаптей. Оружие в церкви освятили. По словам отца Анисима, приходил сам настоятель и все три инокини. Жизнь шла своим чередом, и Вадим стал потихоньку втягиваться и привыкать. Да и как по-другому?

Вместе с кузнецом они переплавили несколько кинжалов и сделали парочку новых. Себе Вадим заказал небольшую финку и показал примерный рисунок. Кузнец, удивлённо покачивая головой, сделал что-то похожее. Время шло, Вадим учился, но никто не стремился в очередной раз посетить село. Нечего было там делать, зато стали поправлять забор вокруг монастыря, на всякий случай.

Обстановка неизвестности плохо влияет на людей. Нужно было идти в Козельск, но настоятель не решался отправить туда кого-либо. Одного кого отправить в это время – это значит потерять. Двоих или троих, да без кузнеца, было также опасно. Ведь бойцов у настоятеля оказалось всего двое - Елизар да пришлый отрок Вадим, остальные, скорее, создавали видимость бойцов, чем таковыми являлись. Отец Варфоломей это понимал и не отправлял никого.

Охрана и защита Пустыни были для него дороже личной выгоды и новостей. В конце концов, кто-то же должен был прийти к ним. О том, где находится обитель, знали как жители Козельска и нескольких окрестных деревень, так и паломники. Но никто в Пустынь не приходил. День шёл за днём, а ничего не менялось, как считал настоятель и Вадим, но так не считали другие.

Например, инок Серафим с жадностью прислушивался к разговорам о мертвяках. Его душа жаждала знаний, а мертвяки, неизвестно откуда взявшиеся и размножающиеся подобно чуме, были интересны.

Его прямо тянуло к запретным знаниям. Он каждый день молился, замаливая грех познания, но что-то иррациональное внутри заставляло его вновь и вновь идти на риск. Очевидно, что ему нужен был хоть один экземпляр мертвяка, чтобы изучить его. Но для этого нужно идти в село, а он боялся, да и идти одному было глупо. Ему нужен был подельник, да такой, чтобы в любом случае держал язык за зубами.

Такого можно было бы заинтересовать трофеями от посещения брошенной деревни. Да и сам Серафим рассчитывал разжиться там деньгами или нужной ему утварью. Людей в Пустыни было немного, и Серафим стал в уме перебирать, кого можно было соблазнить походом в деревню. Таких, по его мнению, было двое – Митрич и Аким. Митрич вскоре отпал, потому как любое упоминание о мертвяках тут же выводило его из душевного равновесия. Оставался Аким.

Но и Акиму не так просто было предложить поход, особенно тайный. Тут нужно было знать тонкости души крестьянина, и Серафим догадывался, что можно предложить Акиму за его помощь.

Зависть! Акимом всегда двигала зависть и жадность, на этих чувствах Серафим и собирался сыграть. Застав Акима одного за ремонтом стены, Серафим начал разговор.

- Здравствуй, Аким!

- И тебе не хворать! – грубо ответил тот.

- Всё в руках Божьих, - сделав скорбное лицо, заметил Серафим. – А что-то ты не в настроении?

- Какое уж тут настроение, когда пашешь изо дня в день и ничего, а некоторые сходили два раза в деревню, и уже в почёте и уважении. Едят от пуза, работают в своё удовольствие, да ещё и подарками их одаривают. Виданное ли дело, чтобы отроку несмышлёному дарить пистоль да саблю?!

Серафим с мнимым сочувствием покачал головой.

- Твоя правда, Аким, а ещё они и денег добыли в селе, и мальчишке тоже изрядно досталось. Но то они сами нашли, не в праве мы их осуждать.

- Чтооо? – вскричал Аким, - ещё и деньги? И много?

- Ну, много али немного, я не знаю, учёт не вёл, но настоятель был очень доволен и сказал, что серебра нужно и отроку отсыпать.

- Серебра??? Ах, ты ж, ах, ты ж… Аким не находил слов от переполнявшего его возмущения. Ему хотелось сквернословить, но в присутствии инока он остерёгся это делать, и в сердцах выпалил. – Нет в миру справедливости!

- Справедливость есть всегда, Аким. Вот только она даётся в руки тем, кто её заслуживает или хочет заслужить, а то и сам захочет взять.

- Угу, угу. И как её взять? – прищурил глаз Аким.

- Думай, Аким, мне и самому то неведомо.

- Надо в деревню идти и пошукать там монет, да вещей.

- Согласен, надобность в том есть, - отозвался Серафим и грустно улыбнулся. – Но меня не берут с собой, а один я не смогу.

- Да, да, - Аким зачесал макушку левой рукой в задумчивости.

- Нужно придумать, для чего выйти из монастыря. Да и не выпускают в село никого без разрешения настоятеля, а ночью так и вовсе страшно и опасно.

Аким с чесания затылка переключился на свою пегую бородёнку, словно искал в ней не то блох, не то ум. Как водится, не нашёл ни того, ни другого, что было очевидно Серафиму.

- Думай, Аким, как мы можем того достичь и сходить в село, и я думать буду.

Аким кивнул, продолжая чесать себе уже спину, а Серафим спокойно развернулся и ушёл. Удочка была закинута, и Аким будет думать, но, сделав два шага, Серафим обернулся.

- От Елизара я слыхал, что ляхи там погибли, а у ляхов есть и оружие дорогое, и монеты водятся, сказывают, что и золотые дукаты.

При упоминании золота, глаза Акима полыхнули каким-то сверхъестественным огнём, и он застыл, переваривая полученную информацию, а Серафим ушёл. Дело было сделано, теперь нужно было только ждать, когда Аким дозреет и сможет перебороть свой страх. Жажда наживы - страшная жажда.

Аким дозрел через два дня. Видимо, в нём одновременно боролись и жадность, и страх за свою шкуру. Серафим тоже боялся, да ещё как, но им тоже двигала жадность, жадность к славе и власти. Он был простым иноком-библиотекарем в заштатном монастыре.

Никаких других возможностей у него не было, только лишь перспектива всю жизнь возиться с книгами, ремонтируя и переписывая их и, собственно, на этом всё. Настоятель был ещё не стар, так что и здесь ничего не светило. А вот мертвяки сулили ему будущее, как это ни странно, казалось бы, со стороны.

Довольно давно Серафим в библиотеке наткнулся на одну книгу, которая своей обложкой резко отличалась от остальных. По чёрной иронии надпись на старогреческом гласила, что это житие святого Агриппия, а на самом деле книга и вовсе не имела названия. Была она тонкой, но, как оказалось, с подвохом.

Первые несколько листов у книги отсутствовали, многие заляпаны чем-то бурым, отчего текст на них был не читаем, но в целом примерно половину из всего текста можно было разобрать. Написан он был на старогреческом, но как-то странно, и Серафим немало времени потратил на то, чтобы понять, о чём там шла речь. А шла она, как он, в конце концов, разобрался, о демономании колдунов. В книги приводились разные примеры, один из которых весьма заинтересовал Серафима.

В нём говорилось о похожем случае поднятия мертвецов с кладбища неким колдуном и натравливании их на магистратуру славного города Бремен. Книга, очевидно, являлась переписанной каким-то греческим монахом с аналогичной латинской. Каким образом она попала в Пустынь, Серафим и не догадывался, видно, случайно, а может и по злому умыслу.

Сначала Серафим крестился и отбрасывал гнусную книженцию, но любопытство и тяга к тайным знаниям оказались гораздо сильнее, и он снова хватался за неё обеими руками. Однажды поздно вечером, когда он вглядывался в слабо видимый текст, между написанных строк стали проявляться другие.

Серафим и не понял, как это произошло. Он потёр глаза, и буквы стали видны чётче, они складывались в понятные ему слова и предложения. В испуге он оттолкнул книгу, а когда снова взял её в руки, то листы, залитые чем-то бурым, очистились и текст, написанный на них, стал различим.

«Трактат о чёрных силах природы. Часть третья». Оказалось, так называлась книга, но она и в самом деле была неполной. Часть была утеряна, а часть прочитать так и не удалось. Но и этих отрывочных знаний о чёрных силах природы оказалось достаточно для Серафима, чтобы тот стал неофитом.

Чтение поглотило его, перед ним раскрывался совсем другой мир. Мир христианства, чёрного христианства… Книга была небольшой и быстро закончилась, не дав никаких практических знаний. А ему хотелось большего, намного большего, узнать, например, природу мертвяка, а для этого его стоило изловить.

В книге он нашёл примерный рисунок колдовской ловушки для монстров, и её стоило опробовать вживую. То есть, не вживую, а… в общем, опробовать на нужном образце, а это было нелегко. Нужны были сообщники, а таковых не оказалось, кроме жадного Акима. Серафим думал даже обратиться к отроку, но что-то его останавливало, то ли взгляд того туманный, то ли обычное неприятие чужого человека, но к Вадиму он так и не обратился.

Оставалось надеяться на Акима, его Серафим и собирался использовать без лишних объяснений для своих тёмных делишек. А может быть и не тёмных, а даже светлых. Ведь если он поймёт природу мертвяков и узнает, как с ними бороться и упокаивать, то он станет светочем знаний. А, кроме того, достигнет невиданных высот уважения и власти. Мечты, мечты…

И вот Аким через два дня пришёл к Серафиму, подловив возле церкви, и как он считал, совершенно случайно. Но тот изменил своим привычкам и стал гораздо чаще бывать во дворе, чем в келье. Этим он давал возможность Акиму как бы случайно найти его, не привлекая к себе внимания и договориться обо всём без свидетелей. Так оно и получилось.

Аким подошёл и первым начал разговор.

- Я вона подумал и решил, а и хватит мне бояться мертвяков. Запугали нас они, а не так страшен чёрт, как его малюют, а волков бояться, так и в лес не ходить.

Сказав это, Аким рот прихлопнул, чёрта поминать в святом доме было не принято, и неизвестно, как к этому ещё отнесётся Серафим. Серафим отнёсся предсказуемо и слегка пожурил Акима.

- Не упоминай подручных врага Господа нашего, не бери грех на свою душу. Она у тебя святая и на многое способна. Раз согласился пойти в село, значит, снял с себя грех трусости. На благое дело идём, не токмо ради наживы, но и ради понимания, как бороться с этой напастью.

- А настоятель как, не против будет? – с опаской спросил Аким.

- Настоятель не против, - успокоил его Серафим, - но сказал, чтобы мы не кичились этим и не говорили, куда ходим. А ещё сказал, что мертвяков в селе и не осталось, всех Елизар упокоил, а кого не смог, те разбрелись по лесам окрестным. Так что, кто ходит по грибы, по ягоды сейчас, да бортничает, они не в меньшей опасности могут оказаться, чем мы. Ну, да на то воля Божья! – закончил Серафим.

Помолчав, он добавил.

- Но не след и пренебрегать оружием и осторожностью. Опасность велика и непредсказуема, я возьму с собой топор и нож, а что ты с собой, Аким, сможешь взять?

Аким задумался, был он, всё же, неглупым человеком, сказать прямо – хитрым. А потому привык хорошо всё обдумывать, кроме того, что языком своим не владел. Узду бы на язык надеть, и всё было бы у Акима хорошо, но не свезло, и узды у него на свой язык не было.

- Так это, у Елизара бердыш есть и копья, но копьё плохо против мертвяков работает, так он говорил. А вот бердыш, тот в самый раз будет.

- Но Елизар не даст бердыш, я разговаривал с ним, - пресёк сразу последующие вопросы Серафим. Серафим лгал, лгал о том, что получил разрешение от настоятеля, и о том, что ходил к кузнецу. Но лгал он так, что и сам порой верил в то, что говорит. Настоятель ничего не знал о намерениях Серафима. Сам же Серафим, говоря об этом Акиму, вкладывал в слова всё убеждение, которое имел вообще по жизни.

Аким сначала стушевался, мозг его лихорадочно заработал в поиске выхода и вскоре его нашёл.

- Так можно и рогатину присуропить, чай, на медведя с нею ходют, а мертвяк-то похлипше будет хозяина леса, и намного. С нею и пойду, да топор большой с собой прихвачу, с ним сподручнее будет башки мертвякам рубить. Елизар сказывал, что можно мертвяка рубить по-всякому, но упокоить можно, только если голову отсечь. Ну и лапы, само собой, чтобы схватить не успел.

- Мудрость в твоих словах вижу, Аким, - Серафим приторно улыбнулся, подлив яд лести в свои слова.

Аким запал, полностью проглотив наживку. Он даже не ощущал острого крючка у себя во рту, на котором болтался, словно лещ по осени.

- А когда пойдёмо?

- Так поутру через пару деньков. Готов будешь к тому времени?

- Так завсегда готов. Два денька, и рогатину починю, и обдумаю всё, да Елизара с мальчишкой порасспрашиваю.

- Ты осторожнее будь. Если расспрашиваешь, то издалека заходи, да о разном спрашивай: что, да как в лесу было и на речке, а потом уж о селе спрашивай. Вон у нас Жиздра рядом, и по ней мертвяки могут приплыть. Скажи, что опасение имеешь.

- А! Так и скажу, спасибочки за заботу, Серафим, спасибочки.

- Ну, тогда встретимся накануне вечером, обговорим всё и порешим, что да как делать, а я с настоятелем переговорю, скажу, что в лес идём по нужде большой, по ремонту, да запасам на зиму решить. Настоятель согласие даст, не переживай. А я и за тебя словечко замолвлю.

- Ещё раз, Серафим, говорю тебе спасибочки, помог ты мне. Духом я воспрял, а то Аким то, Аким сё, да всё плохой, да неумеха.

Серафим одобрительно кивнул.

- Ступай, Аким, готовься к походу. Думается, он мне хоть и первый будет, да не последний. В первый раз всё разузведаем, да посмотрим, а потом и хабара наберём и тебе, и мне, и Пустыне всей.

- То верно, то верно, - быстро закивал Аким и, перекрестившись, потопал дальше по своим делам. Серафим взглянул ему вслед, тонко улыбнулся и тоже ушёл.

Глава 14 Начало конца.

Наконец наступил день, на который Серафим запланировал поход в село. Настоятель отец Варфоломей выслушал его просьбу о выходе из Пустыни в лес и выдал целую гору условий. Серафим только кивал и слушал, слушал и кивал.

- И смотрите, не нарвитесь там на мертвяков! Они сейчас везде шастают.

- Мы ненадолго, до обеда вернёмся.

- Хорошо, тогда ступайте с Богом!

Самым ранним утром два подельника Серафим и Аким вышли за ворота и направились в лес. Как только деревья заслонили их от глаз отчаянно зевающего служки, они сразу же поменяли направление.

Выйдя на просёлочную дорогу, ведущую к селу, они прямиком направились к цели своего путешествия. Сначала Аким судорожно оглядывался во все стороны, боясь просмотреть мертвяков, потом устал. И от усталости стал задавать много глупых вопросов.

- А что, если их много будет?

Серафим в самом благостном настроении, шагающий рядом по дороге и неся большой, но лёгкий мешок за спиной, обернулся к Акиму.

- Кого?

- Мертвяков!

Серафим хмыкнул и решил порадовать своего спутника инженерной мыслью.

- Что будет? Смотри!

Одним натренированным движением Серафим быстро сбросил с себя мешок и вынул из него несколько досок, медных стержней и ещё гору всякого хлама. Сложив всё на земле, быстро собрал некую шестиугольную конструкцию, описание которой нашёл в книге. Ко всей конструкции он привязал верёвку и отступил немного назад, чтобы полюбоваться созданным им шедевром.

Аким подивился на созданное чудо, почесал в голове и хмыкнул.

- Ну, раз так, тады да… Но рогатина надёжнее будет.

В ответ Серафим кивнул и показал топор, который взял с собой.

- Я тоже так думаю, но нужно пробовать.

Дальше они пошли молча, прислушиваясь к пению птиц. Шли они быстро и чем дальше, тем всё больше таял их страх. Сказывалась уверенность в том, что Елизар всех мертвяков здесь упокоил. Блажен, кто верует! Но им действительно повезло.

Ни в окрестных лесах, ни в самом селе они мертвяков так и не встретили, только лишь их останки. Побродив по домам и попытавшись задействовать конструкцию, они повернули обратно.

- Может, ещё побродим? – просительно сказал Аким.

- Нет, нам пора, и это может быть опасно. Ты уже набрал себе добычи и даже деньгой разжился.

Аким в ответ скривился и подкинул на ладони горсть меди, найденной по домам и в карманах незадачливых мертвецов. Мелочи было очень мало, а надежд много.

- Ну, ладно, а когда пойдём в следующий раз, завтра?

- Нет, завтра будет подозрительно, пойдём послезавтра.

- Лады, - и Аким, нисколько не скрываясь, повернул обратно в Пустынь, следом за ним последовал и Серафим.

До Пустыни они добрались довольно быстро, солнце только прошло зенит. Молчаливый послушник на входе окинул их вялым взглядом и отвернулся. Войдя во двор монастыря, они разошлись каждый к себе и на время забыли о своих приключениях.

Через сутки Серафим и Аким, как и договаривались, снова встретились у ворот. Настоятель на этот раз разрешил бродить им до вечера, и Серафим подготовился намного лучше, чем в первый раз. Ну, он так считал. Вместе они вышли за ворота и направились в сторону села. На этот раз они шли намного бодрее и веселее, и совсем не обратили внимания на то, что перед селом резко замолкли в лесу птицы.

Обойдя дома, уже осмотренные и разграбленные, они прошли дальше. И на их пути остались дома, которые успели осмотреть кузнец с Вадимом, но весьма поверхностно. Аким, словно почувствовав добычу, коршуном ринулся в ближайший дом, тут же скрывшись внутри.

Серафим же, оставив Акима, стал осторожно пробираться огородами между домов. В руках он наготове держал свою конструкцию, что была изготовлена им в качестве магической ловушки. Если бы это увидел Вадим, то здорово удивился, а скорее, просто посмеялся над наивным дурачком. Но Вадим работал с кузнецом и ничего о походе Серафима не знал.

Аким, обшарив избу, выскользнул из неё, потрясая горшком с прогорклым маслом. Добыча его радовала, оглядевшись, он сразу же юркнул в другую хату. Серафим поморщился, увидев счастливого Акима. Ну, что за дурак? И стал рассматривать лежащий впереди упокоенный труп.

Осторожно подойдя, он бросил свою ловушку на обезглавленного мертвяка и стал напевать запретные псалмы, надеясь на какой-то эффект. Но гнилое мясо, оно везде гнилое мясо, и кроме вони в ответ ничего больше Серафим не получил. Не особо огорчившись, Серафим пошёл дальше, и им тут же «повезло», они наткнулись на мертвяка.

Эта «честь» выпала Серафиму. Внезапно из-за угла дома вышла поломанная человеческая фигура и направилась прямо к нему, дико, при этом, заурчав. Серафим с глупым облегчением подумал, что вот он сейчас и узнает всё, и узнал.

Мертвяк шёл к нему, непрерывно урча, когда Серафим, словно ковбой, метнул в его голову свою шестиугольную конструкцию. Серафим, хоть и был монахом, но довольно ловким монахом. Конструкция повисла на свёрнутой шее трупа и заболталась на нём.

Серафим тут же стал нараспев петь псалмы, мертвяк замешкался на какое-то время, а потом, встряхнувшись, вновь пошёл на него. Инок отшатнулся и громче стал напевать протяжные слова на древнегреческом языке. Но всё было тщетно. До него не сразу дошло, что его жизнь в опасности, а когда дошло, то…

Он успел отшатнуться назад, когда лапа монстра прошелестела мимо его лица. Другой лапой мертвяк содрал с себя наброшенный шестиугольник и громко заревел. Нелепая конструкция, разваливаясь на куски, осыпалась на землю. В мохнатых лапах монстра осталась лишь верёвка. Серафим схватился за топор, больше не помышляя ни о чём. К сожалению, владел топором Серафим очень плохо, да и вообще забыл, когда брал его в руки.

В это время из дома выскочил Аким, радостно потрясая найденным кошелем. Он поднял глаза на Серафима и тут же сдал назад от неожиданной картины.

- Помоги! – в отчаянье заорал Серафим.

- Бог поможет! – отозвался в ответ Аким и, сунув кошель за пазуху, решил броситься наутёк. Но ум он ещё не потерял, а потому подхватил лежащую невдалеке рогатину и побежал дальше. Не успел он отбежать далеко, как дорогу ему преградили уже два мертвяка. Они долго ждали и дождались своего часа и своей еды. Сражение между мертвяками и людьми началось и почти сразу же и закончилось.

Аким успел ударить рогатиной и свалить одного зомби, так и не упокоив его. Другой же мертвяк, размахнувшись, ударил его своей лапой, разорвав всю рубаху Акима. На его теле сразу же закровоточили глубокие рваные царапины. Бросив рогатину, Аким, что было сил, двинул топором по черепу мертвяка, расколов его. Обернувшись, он, вложив «ноги в руки», бросился бежать.

Серафим тем временем отмахивался топором от напавшего на него мертвяка, но тот, поймав топор, выбил его из рук Серафима. Тонко подвывая от охватившего его страха, Серафим бросился бежать ещё быстрее, чем Аким. И сразу же нарвался на следующего монстра, получив удар лапой. От сильного удара Серафим свалился наземь. Не помня себя от страха, снова вскочил и бросился наутёк. Он и не обратил внимания на разорванный подрясник и свежие глубокие царапины, образовавшиеся у него на ноге.

Вскоре Серафим догнал Акима и они вместе, беспрестанно оглядываясь, заспешили обратно, не говоря друг другу о полученных ранах. Каждый из них надеялся, что всё обойдётся, и они чудом спаслись. Но они ошибались…

Спеша обратно в Пустынь, то один, то другой украдкой протирали свои царапины свежим листом подорожника и старались скрыть порезы на коже, пряча их, как дети, друг от друга. Уже вечеряло, когда они подошли к Пустыни и после проверки вошли в неё. Каждый сразу же побежал к себе, замирая от страха. Серафим при свете свечей осторожно промыл порезы, которые слегка припухли, и стал истово молиться.

Аким же первым делом побежал в баню, где, смыв засохшую кровь и грязь, тоже мог наблюдать небольшие припухлости на месте порезов. Посчитав, что всё обошлось, он, помолившись, отправился отдыхать, надеясь, что всё пройдёт. Вечер плавно перешёл в ночь, укрывшую темным покрывалом Пустынь, притихшую перед трагедией.

Ночью у обоих поднялась температура, но с утра они смогли встать на ноги самостоятельно. Аким даже пошёл на огород и успел там поработать, но с каждой минутой ему становилось всё хуже и хуже. Не выдержав, Аким отправился обратно в келью, где упал замертво на топчан. Через несколько мгновений он потерял сознание и больше не приходил в него никогда.

Серафим же очнулся поздним утром, с ужасом посмотрел на своё тело, которое где-то опухло, а где-то истончилось, и понял, что всё, он заразился. Но почему он сразу не умер и до сих пор жив? Эти вопросы мучили его, как исследователя, а ещё он надеялся, что чтение запретных псалмов сможет ему помочь. То, что зараза медленно проникала внутрь тела из-за небольшого кровотечения, ему было невдомёк. Всё же, раны были, во-первых, неглубокими, а во-вторых, нанесены лапами, а не через укус. Тогда бы всё для них закончилось гораздо быстрее.

Серафим принялся истово молиться, а потом, бросив псалтырь, начал судорожно искать ответ в Демонологии, но ничего не нашёл. Ему нужна была следующая часть, которая отсутствовала. Бросив всё, он поспешил в церковь, надеясь на божественное провидение, но на полпути почувствовал себя очень плохо и вернулся обратно. С трудом добравшись до постели, он буквально рухнул на неё, обливаясь горячечным потом, и до вечера не вставал. А вскоре прекратил своё земное существование вообще.

А Оптина Пустынь продолжала жить своей жизнью, на Акима и Серафима никто обратил внимания. Аким постоянно пропадал и халявил, а Серафим держался отчуждённо, и к нему без особой нужды не лезли.

Так они пролежали до самого позднего вечера, а когда поднялись, это уже были не люди.

Первым стали искать Акима.

- Аким, Аким, - в келью заглянул один из трудников. Аким лежал, отвернувшись к стене. Трудник подошёл и тронул лежебоку за плечо. Аким мгновенно повернулся и долгий, полный ужаса крик услышали многие в Пустыне. Услышали, но не поняли, что это.

Переродившийся Аким, убив свою жертву, тут же отправился убивать следующих. На пути ему попалась инокиня Марфа, потом послушник Павел, а потом и все остальные. Ужас объял Пустынь.

Монстр в теле Серафима на последних остатках сознания отправился в трапезную. Не дойдя до неё пары шагов, он окончательно потерял свой человеческий облик и стал нападать на всех встреченных. Конец Пустыни был предрешён.

В это время Вадим с кузнецом решили сегодня поужинать в кузне. Взяв с собой хлеба и котелок с кашей, они по очереди с аппетитом поглощали сытное горячее варево. Хлебая деревянной ложкой, Вадим пытался подцепить небольшие кусочки мяса и сала в каше. Удавалось плохо. Кусочков было мало, и они терялись в крупяном изобилии.

Они только что закончили тренировку по фехтованию саблями. Кузнец только горестно качал головой, Вадим смурнел. Прошёл почти месяц, как он попал в прошлое. За это время он уже изрядно пообвык и даже приобрёл некоторые навыки. В общем-то, очень многие. На нём была такая же одежда, что и у остальных, а всё его тряпьё превратилось в лохмотья. Одежда была добротно сшитая и по статусу принадлежащая вольному человеку из дворянских людей. К тому же, всё натуральное, даже чересчур.

На ногах, правда, «сидели» лапти, ну и что? Зато на его поясе висела сабля, и торчал кистень, засунутый туда же. Пистоль лежал в его походном мешке, сшитом инокиней. На мешке были даже пришиты лямки для удобства. Там же лежал походный котелок, мешочки с пулями, порохом, крупами, даже с солью был. Вадим на всякий случай собирал себе походный набор. А ещё огниво, нож и множество всяких мелочей, вроде деревянной большой стопки, ложки и прочего нужного добра.

Это был его неприкосновенный запас, который он постоянно пополнял, а то, мало ли что. Вадим боялся. Боялся, что он снова окажется никем и ни с чем. Это стало почти его навязчивой идеей, когда он привык и немного смирился со своим попаданием.

В общем, он был готов в любой момент свалить отсюда, и кузнец это понимал и не осуждал. Скорее, просто делал так, чтобы пока у Вадима не возникало такого желания.

Вечерело, дневные насекомые прекращали свою деятельность, постепенно скрываясь в укрытиях, гнёздах и норках. Вместо них появлялись вездесущие комары, что тут же стали пить кровь из всего живого.

- Вот же, поганые звери! – пробурчал кузнец, растирая место укуса, ругаясь сквозь зубы.

- Это не звери, это насекомые, и кусают не самцы, а самки, - решил просветить своего наставника Вадим.

- Что за насекомые? – удивился тот.

- Нууу, маленькие, - Вадим уже пожалел, что сказал об этом, опять сболтнул не то. Додумать эту мысль Вадим не успел. Вдруг на территории всего небольшого монастыря поднялся вой и истошные крики.

- Что случилось? – вскочил на ноги кузнец.

А Вадим словно почувствовал, что… В груди у него всё похолодело. – Зомби! – вырвалось у него, но он тут же поправился. – Мертвяки это, Елизар! Проникли как-то.

И он очень захотел оказаться неправым.

Вокруг уже наступила вечерняя темнота, и по всей Пустыни видны были только мечущиеся тени, да слышен дикой вой, заглушаемый утробным урчанием двух мёртвых тварей. Кузнец схватил саблю, одним движением сунул в ещё не потухший горн кусок тряпки и быстро запалил факел, который лежал в кузне. Елизар порой работал до глубокой ночи и факелы у него были всегда наготове.

Факел зачадил, а потом и запылал. Чистый жаркий свет горящего пламени распугал по сторонам темноту. Вадим поджёг второй факел и тоже обнажил саблю.

- Эх, мой бердыш возле кельи остался. Взял днём, да забыл там, но смотри, Вадим, биться будем вместе. Боюсь я, что уже и живых придётся убивать. Раз мертвяки проникли, то и нашим конец.

Вадим кивнул, всё было понятно.

С факелами и с саблями в руках они поспешили на помощь людям, но с помощью запоздали. По странному стечению обстоятельств, им не попался сразу ни Серафим, ни Аким, да и трудно было понять, кто есть кто, они только находили истекающих кровью людей, часть из которых были на последнем издыхании, а часть ещё живы и громко молили о помощи.

- Я не могу убивать! – сказал Вадим, когда увидел еле живую монахиню.

- Я тоже, - сквозь зубы ответил ему кузнец, - ищем зачинщиков и тех, кого ещё не укусили.

Но пару человек кузнец всё же добил, видя, что их уже не спасти. Пустынь была небольшой, и они, переходя от одного здания к другому, смогли выявить и поймать Акима. Только это уже был не Аким, он бросился на них, утробно урча. Удар сабли кузнеца был страшен. Не издав ни одного звука, Аким упал замертво, а они пошли дальше.

А в это время Серафим поймал и укусил Митрича. Затем, покружив по двору, монстр направился в сторону, где жил отец Анисим, настоятель и другие иноки. Отца Анисима он застал врасплох, как только тот шагнул на крыльцо, а отца Варфоломея поймал в коридоре, куда тот вышел узнать, что случилось.

Через несколько минут всё было кончено. Сделав своё чёрное дело, Серафим побежал к выходу, оставив истекающих кровью монахов лежать на полу и молить о помощи. Вадим шёл в это время вслед за кузнецом, когда внезапно из здания выбежал Серафим и мгновенно бросился на кузнеца. Елизар сразу отреагировал, ударив по нему саблей, но Серафим сумел вывернуться и ударить лапой.

Сабля выскочила из руки кузнеца, он замешкался, а Серафим ударил его другой лапой, разворотив всё плечо. Больше ничего сделать он не успел, Вадим взмахнул клычем, и голова мертвяка упала на землю, залив её своей чёрной кровью. А кузнец пошатнулся и произнес.

- Всё!

- Елизар, Елизар! - Вадим не знал, что делать.

Кузнец посмотрел на свою грудь, провёл мокрой от крови рукой по ней.

- Всё, отвоевал Елизар Тимофеевич своё, пора и в царствие небесное, а ты, отрок, мне в этом поможешь. Хочу умереть человеком, а не тварью адовой! Боюсь, что всех Аким с Серафимом успели положить и никому пощады не будет. Пока я ещё живой, идём собирать остальных и всех нести в церковь, а я тебе скажу, что делать, пока не поздно.

Вадим опустил голову, не в силах ничего сказать. Кузнец отшатнулся и направился к зданию с монашескими кельями. Вскоре он выволок оттуда несколько человек, в том числе настоятеля и Анисима. А дальше они всю ночь собирали и упокаивали погибших и раненых, снося их в церковь.

Наконец, они собрали всех. Кузнец взглянул в глаза Вадиму, прощаясь.

- Поройся, отрок, под наковальней, найдёшь себе добычу. Один ты остался, значит, везёт тебе. Выжил сейчас, выживешь и дальше. А деньги пригодятся. Будешь уходить, забери всё, что можешь унести с собой, остальное сожги вместе со всеми постройками, а я тут сам справлюсь.

Елизар улыбнулся и, пошатываясь, зашёл в церковь, с грохотом захлопнув за собой дверь. В его правой руке был зажат горящий факел. Вадим отступил назад, в непонимании и испуге, и молча ждал, больше ни на что не надеясь. Он догадывался, что сейчас произойдёт, но всё же до конца не верил. Как так могло получиться? И почему Аким и Серафим превратились в мертвяков? Они же не были в селе? Кто их укусил, или они сами переродились? Но отчего и почему? Много вопросов, а ответов ни одного!

Через несколько минут потянуло дымом, а через пару десятков минут внутри церкви загудело пламя, вырвавшись через окна. Оно быстро объяло жаром весь храм, и он запылал огромным чудовищным факелом. Вадим сразу остался один, совсем один в этом мире. Этот мир был для него чужим и, как оказалось, населён ужасами. Он так и стоял в оцепенении, пока не прогорела вся церковь и не появилась ранняя зорька, осветив собою всё небо.

Обойдя Пустынь по кругу, он взобрался на крышу кузни и забылся тяжёлым сном. Кузню Вадим посчитал самым безопасным теперь местом. По его коже пробегали жуткие мурашки, а он, не в силах прорваться сквозь тяжелый сон, лежал и дрожал от пережитого ужаса, пока не очнулся.

Спал он едва ли часа три, а может и меньше. Проснувшись, Вадим привстал на локтях и оглянулся вокруг. Солнце уже поднялось над горизонтом и жаркими лучами высвечивало весь шабаш, произошедший ночью. В центре монастыря дымились остатки сгоревшей церкви. В воздухе остро пахло горелым человеческим мясом и смертью.

Вадима передёрнуло, обхватив плечи, он смотрел на то, как от обгоревших останков церкви поднимался чёрный дымок. Там были все: и Елизар, и Серафим, и Варфоломей, и отец Анисим. Все: и правые, и виноватые, глупцы и умные. Его затрясло. Что же это такое?

Вадим пришёл в этот мир практически без ничего, его встретили, приютили, дали возможность выжить и жить. Научили многому, и это всего лишь за месяц. А что теперь? Кому он нужен? Как жить, куда идти? Слёзы стали душить его. Опустив голову вниз, он уткнулся в колени.

Скупые, уже не мальчишеские, а мужские слёзы стали стекать по его грязному лицу. Светлые дорожки словно пробивали себе нелёгкий путь через сажу и песчинки на его лице.

Смахнув слёзы рукавом, он спустился вниз, бряцая саблей. Оглянулся. Везде было пусто. Вадим не хотел обманываться и, обнажив саблю, пошёл бродить по домам и пристройкам. Обойдя весь периметр Пустыни, он никого не нашёл: ни живых, ни мёртвых. Все сгорели в церкви. Попутно он собрал всё своё оружие и кузнеца. Посмотрел на бердыш, на ручницу, на пищаль бывалого вида.

Всё утащить с собой было нереально, и он решил его спрятать. Для этого Вадим вырыл яму рядом с кузней и, обернув оружие тканью, промасленной костным маслом, закопал до лучших времён. После этого он обыскал все кельи, прибавив к своим вещам ещё небольшое количество денег. Всю церковную утварь, сделанную из серебра, он также решил закопать.

Сундук, найденный в келье настоятеля, был заполнен до краёв ценностями и закопан в яму. Личные вещи, ткани и орудия обихода Вадим решил отнести в подвал главного здания, после чего закрыл вход дверцей, приперев её камнем и бревном. Со всем этим он провозился весь день и сильно устал, как морально, так и физически.

Умывшись и поужинав остатками вчерашней еды, он снова залез на крышу кузни и долго смотрел на то, как заходит над лесом солнце. Как только уставшее солнце закатилось за верхушки сосен, сразу потемнело. С каждым часом воздух насыщался чернильной темнотой, пока совсем не стало ничего видно. Тогда Вадим лёг прямо на крышу и, примостив голову на найденную подушку, стал смотреть вверх.

Мириады звёзд кружились перед ним, словно радуясь тому, что он может их лицезреть. Они водили хороводы туманностей далёких галактик, перемигивались разноцветным светом, пытаясь затмить друг друга, и им не было никакого дела до того, что творилось сейчас на земле. Полная луна, затмевая свет звёзд, поднялась на небосклон, осветив всё вокруг своим холодным нереальным светом.

Где-то вдалеке прозвучал волчий вой, вслед ему завыл второй зверь, и через минуту оба звериных крика смолкли, захлебнувшись в диком рычании. Мрачно захохотал филин, наслаждаясь тёмной ночью. Мерзким истошным криком где-то на болоте закричала выпь. Вся природа застыла в своей мрачной красоте. Под эту лесную какофонию, Вадим и заснул, смертельно устав и больше не обращая ни на что внимания.

Ночная птица спорхнула с высокого дерева на крышу бани и снова захохотала, призывая тёмные силы. Из трубы бани замерцал полупрозрачный дым, послышался тихий вздох и неясное бормотанье.

От этих звуков Вадим проснулся. В это время филин снова громко захохотал, схватив тисками страха сердце Вадима. Не желая больше бояться, Вадим решился на крайние и, в принципе, бесполезные меры.

- Ах, ты ж, тварь! – он вынул из-за пояса пистоль, пошурудил в походном мешке, насыпал пороху, загнал пулю в ствол и, щёлкнув кремнёвым замком, выстрелил.

Оглушающий грохот и сноп огня словно сдёрнули птицу с конька бани и швырнули её в темноту леса. Вряд ли он попал в цель, но эффекта своего выстрел достиг. Неясное бормотание, дикие звериные крики и прочая чертовщина, происходящие на месте сгоревшей Пустыни, сразу же прекратились. Послушав ещё тишину, Вадим снова провалился в сон и проспал до самого утра. Больше никто его тревожить не посмел.

Глава 15 Пироман.

Проснувшись поутру, Вадим, не желая всё оставлять так, как есть, решил спалить всю Пустынь. Он не хотел, чтобы оставшееся без людей жильё стало обиталищем монстров.

Позавтракав, он вынес всё оставшееся более-менее ценное из домов и, запалив факел, бросил его в здание. Пламя, постепенно разгораясь, ярко запылало. Второй факел полетел в следующее, потом в пристройки и, распугав куриц, в хлев, а затем и в баню. Когда Вадим уходил, за его спиной пылала ярким огнём вся Пустынь. Уже отойдя в лес, он запалил костёр и, зажарив курицу, отобедал.

Покончив с едой, поправил мешок и зашагал в сторону села. Жаль, бердыш не смог взять. Он был тяжёл и не мог помочь в борьбе с мертвяками.

Сытый и спокойный Вадим шёл, помахивая кистенем, так было сподручнее и спокойнее. Но навстречу ему так никто не попался и, дойдя до первого дома, он, наделав факелов, стал поджигать здания, один за другим. Сухое дерево сначала нехотя, а потом всё быстрее стало заниматься огнём.

От изб стал подниматься чёрный дым пожаров, а Вадим зашагал дальше. Он даже не собирался заходить в дома, а только поджигал их и шёл дальше. Он даже не узнал, что в одном из домов застыли в ступоре два монстра, которые потом и сгорели в нём, не сумев выбраться.

В селе Вадиму попался только один зомби, он стоял у последнего дома, словно на дозоре. Завидев Вадима, монстр замычал и направился к нему. Вадим, оскалясь, шагнул к мертвяку, что было силы, раскрутил гирьку кистеня и навсегда упокоил зомби. Упокоенное тело рухнуло на траву. Вадим оглянулся, бросать гнить тело просто так он не хотел. Чистый огонь очищает от скверны, оставляя только пепел. Рядом валялись старые грабли, ими он затянул тело в избу, чтобы не касаться руками, и поджёг дом. Подождав пока занялось пламя, он бросил взгляд в сторону реки и, повернувшись, направился к ней.

Стоя на берегу реки, Вадим посмотрел на горящее село, что пылало перед ним. Стоял он на том самом месте, с которого и начал свой путь в этом мире. Сегодня он попытается вернуться обратно в свой мир. Надо только вспомнить дорогу.

Ночь застала его уже довольно далеко от села. Вадим разжёг костёр в удобном месте, свернул голову кудахчущей курице, которую взял с собой, и зажарил её на импровизированном вертеле. Сытный ужин подействовал на уставшего путника благотворно. Наступила ночь, и Вадим решил провести её в поисках своего мира. А вдруг снова туман, и вдруг он сможет провалиться в свой мир или перейти ту невидимую грань, которая отделяет его от своего привычного существования.

Подхватив мешок, он устремился в ночь, стараясь найти обратный путь. Вскоре под его лаптями захлюпала вода болотистой местности, и вокруг поплыл туман. В тумане бродил он долго, пока не понял, что больше не может идти. Найдя толстое дерево, Вадим забрался на него и остался сидеть в могучей развилке, привязав себя к стволу верёвкой. Было жутко неудобно, но жизнь одна и глупо погибнуть в самом расцвете сил.

Утро застало его всего окоченевшего на треклятом дереве. Спустившись, он в тайной надежде пошлёпал в обратную сторону. Шёл он долго, ориентируясь по солнцу, пока снова не вышел к тому же селу, которое он спалил вчера. Вадим постоял, глядя на него издалека, потом зло сплюнул, поправил лямки мешка и направился в обход, держа путь на Козельск.

Да, ему не повезло в очередной раз, но разве это повод унывать! У него была еда, оружие, предметы обихода. Так что же теперь? Завернув к одному из огородов, он набрал себе овощей и последовал дальше, держа путь через лес. Никто его не трогал и не нападал. Птицы щебетали и трепыхались на ветвях деревьев.

Старый филин, сидя в дупле, открыл жёлтые огромные глаза, заслышав шум идущего мимо человека. Хотел гукнуть, но передумал. Этого он уже видел ночью, хай идёт, не интересен он. Ночью его ожидают другие дела, и людишки попроще, а не то, что этот, стреляющий громом. А этот дурачок пусть идёт своим путём, а все пути неисповедимы, и каждый выбирает его по себе. Филин закрутил назад голову и прикрыл глаза.

Вадим, не заметив Филина, всё шагал вперёд, думая, когда ему пора будет остановиться и сделать привал. Нужно успеть сегодня до темноты выйти к Козельску или к какому-нибудь жилью. Успеет ли он, то было ему не ведомо.

Ну и ладно. Вадим грустно хмыкнул и ускорил шаг. Сейчас он пообедает, обжарив овощи на костре, и можно идти дальше. Человек привыкает ко всему, привык и Вадим, хоть и с грустью, но смотрел он теперь только вперёд, ведь назад пути больше не было. Не было…

Белозёрцев шёл по лесу и, в конце концов, вышел к излучине реки Жиздры, что несла свои воды к Козельску. Место это оказалось чуть дальше Пустыни. Сориентировавшись, Вадим повернул к Козельску. Довольно скоро он понял, почему к ним в Пустынь никто долгое время не приходил.

Возле реки шатались сразу трое мертвяков, а чуть дальше, там, где белела песчаная просёлочная дорога, бродили ещё трое. Возможно, что и в лесу тоже были мертвяки, но отсюда их пока видно не было.

Вадим остановился, нехотя снял мешок, достал из него пистоль, а вместо него положил кистень. Зарядив огнестрел, он стал осторожно подбираться к трём мертвякам.

Те бесцельно бродили вперёд-назад, словно контролируя речную гладь. Один же стоял по пояс в воде и бессмысленно пялился в набегающую волну. Видимо, пытался поймать рыбу. Вадим был очень зол, вся ненависть к произошедшему с ним прокатилась по телу жаркой волной, а руки наполнились силой. Прячась за кустами, он резко вынырнул из них и сильным ударом быстро смахнул голову первому мертвяку. На звук стал поворачиваться и мычать второй монстр, но ещё один удачный выпад помог и ему расстаться с собственным черепом. Два контрольных удара саблей в голову окончательно упокоили монстров.

В это время «рыболов» дрогнул и, развернувшись, пошёл назад, медленно рассекая воды огромным туловищем. Вадим спокойно ждал мертвяка на берегу, чтобы не лезть самому в воду. Взмах, и очередная голова покатилась по мокрой траве, тут же добитая вторым ударом. Упокоенное тело рухнуло рядом и осталось лежать на земле как немой укор людям.

Но не всё было так хорошо, как казалось сначала. Трое мертвяков, которые шарахались по просёлочной дороге, заслышали шум. Повернув свои обезображенные морды, они стали высматривать добычу. А добыча в это время спокойно шла им навстречу. Радостно урча, все трое быстро устремились на встречу с врагом.

Вадим шагнул в сторону, выбирая наиболее удобную позицию для обороны. Этой премудрости его научил Елизар. Шагнув за высокий куст терновника, Вадим затаился. Мертвяки упорно шли к нему в надежде полакомиться свежей человечинкой. Зло ощерившись, Вадим направил пистоль в голову первому, идущему на него мертвяку, и нажал на курок.

Прогремел выстрел, тяжёлая свинцовая пуля насквозь пробила череп зомби, тот тут же рухнул. Два его подельника разошлись по обе стороны куста, желая поймать добычу самостоятельно. Вадим взмахнул саблей и с оттяжкой ударил ей по шее одного мертвяка, срубив тому голову. Развернулся и ударил второго, сабля проскрежетала по кости и развалила голову надвое, едва не забрызгав его чёрной слизью. Добить первого уже стало для Вадима делом техники.

Посмотрев на зомби, он даже не стал их обыскивать. На них лишь болтались какие-то просто невообразимые лохмотья и разжиться чем-то ценным было невозможно. Сплюнув, он вернулся обратно за оставленными вещами, заряжая на ходу пистоль, и не зря. Возле его вещей стояли ещё два зомби, неизвестно откуда взявшиеся, и были они намного больше, чем предыдущие.

Первый, получив в упор пулю, сразу же отправился к праотцам, замаливать свои грехи, а вот оставшийся заставил Вадима изрядно попотеть. Сразу убить зомби у Вадима не получилось, и они словно стали танцевать неведомую никому пляску смерти. Мертвяк был юрким и ловким, и все удары Вадима не достигали своей цели. Зомби, казалось, понимал ценность своей головы и оберегал её от ударов.

Пришлось менять тактику и отрубать лапы. Сначала одна, а потом и другая конечность упали на землю. Вадим отпрыгнул, решив немного передохнуть. Зомби, даже лишившись обеих рук, продолжал идти на него, клацая зубами.

Белозёрцев сделал шаг назад, перенёс вес тела вперёд и ударил мертвяка. Круглая голова монстра покатилась по земле. Упокоив мертвяка, Вадим подошёл к своим вещам. Мешок снова повис за его спиной, и Вадим направился к дороге. До Козельска оставалось едва ли четыре километра, а там, там будет ясно, что, да как.

Больше к нему никто не вышел и не поднялся из небытия, и Вадим продолжил свой путь, внимательно глядя по сторонам. Но везде было пусто. Сначала несмело, а потом всё сильнее заголосили лесные птицы, снова радуясь жизни и услаждая путника своим пением. Значит, мертвяков поблизости не было.

Вадим почистил клинок о землю, протёр тряпкой и сунул в ножны. В руках он оставил на всякий случай пистоль. Поправив мешок, он широко зашагал дальше, с осторожностью осматриваясь вокруг. Беда ещё не миновала, она всего лишь временно отступила, и нужно было быть предельно внимательным.

Вадим и не догадывался, как сильно он изменился. В Пустынь заходил незрелый юноша с кашей интернета в голове, а вышел матёрый мужик и убийца. Это был уже не тот наивный отрок, а ко всему привыкший человек, в том числе и к собственной новой жизни. Той жизни, которую можно потерять в любой момент.

- Стой, мертвяк!

Вадим давно уже заметил впереди нечто, похожее на заставу или баррикаду, но обходить её не счёл нужным. Возле заставы находились некие люди, но кто именно, трудно было разобрать. Может крестьяне, может горожане, а может и обычные работники.

- Я не мертвяк и вы это прекрасно видите.

- Видим. Ты кто такой и откель?

- Из Оптиной Пустыни, трудником был у кузнеца.

- Врёшь, поди, там, на пути к ней с десяток мертвяков ходит, не пройти там, да и по лесу много их шатается.

- Так я сейчас восьмерых и упокоил, потому и прошёл.

- Так врёшь же? – через засеку из сваленных стволов деревьев перегнулся здоровый детина в армяке. – Сейчас мы тебя стрелою пощекочем, дурашка.

- Выстрелы слышал? – усмехнулся Вадим. – А теперь на это посмотри. Сейчас я и из тебя мертвяка сделаю, только навсегда.

Вадим вынул из-за пояса пистоль, наставил его прямо на детину и взвёл курок.

- Ты казак, шо ли?

- Нет, я из поместных. Стрелять батька научил, а кузнец из стрельцов был, с саблей научил работать. Показать?

- Не, мы верим.

- Можете верить, али не верить, но дайте мне с собой человечка и пойдём, посмотрим, кого я там упокоил.

- Так это, не пойдёт так. Мы тебе не доверяем, вдруг обманешь?

- Ну, так идите без меня, а меня пропустите в Козельск.

- А ты в Козельск идёшь?

Глупый вопрос Вадим хотел проигнорировать, но всё же ответил.

- В Козельск. На службу хочу наняться. Знаю, как мертвяков убивать.

- Так ты, в самом деле, с Пустыни идёшь?

- Да.

- А почему, што с ней?

- Нет больше Пустыни и села рядом с ней тоже нет. Мертвяки пришли, был бой. Все погибли, один я выжил. Пустынь сгорела. Выжившие не захотели в мертвяков оборачиваться, а меня не покусали. Я ушёл.

- Ммм, - здоровяк не нашёлся, что сказать. – Ладно. Петро, Ерёма, Славичь, ходь до реки, гляньте, что, да как там. Да бердыши свои не забудьте. Если мертвяки там, то сразу назад, а мы пока поговорим с путником и вас подождём.

Вышеназванные ополченцы быстро перебрались через засеку и, с любопытством посматривая на Вадима, прошли мимо.

- Иди сюда, - махнул рукой детина, - только пистоль свой убери. А то насчёт стрелы я не шутил, право.

Вадим пожал плечами и, обойдя засеку, встал перед детиной.

- Фомой меня кличут. Меня воевода Козельска здесь поставил с ватагой небольшой. По всем дорогам путь перекрыли, а обозы только с охраной ходят. В Пустынь пока не ходили, не до того нам было. А ты не врёшь?

- Нет, не с руки мне врать. В село отряд ляхов зашёл, порубали многих, а что там потом произошло, я и не знаю. Вот только через несколько дней мертвяки стали в Пустынь приходить. Мы с кузнецом Елизаром бить их стали, да в село пошли впятером на разведку. Там двоих послушников мертвяки загрызли, насилу вырвались от них.

Потом ещё несколько раз ходили, выбивали мертвяков. А потом… - Вадим на мгновение задумался. – Потом они пришли к нам, неизвестно как, и всех заразили, тех, кого не успели сожрать. Я один и спасся. Кузнец многих порубил, но и его зацепили, а раз зацепили, то и он решил погибнуть. Они все сгорели в церкви.

Вадим замолчал и молчал очень долго.

Детина, назвавшийся Фомой, поправил пояс, тронул пальцем лезвие топора и продолжил беседу.

- Так ты говоришь, что знаешь, как мертвяков упокаивать?

- Да. Это просто. Рубить головы им надо, а опосля разбивать их, тогда только они упокаиваются, а то могут и укусить, даже если голова отрублена будет. В голове у них всё дьявольское сосредоточено. В мозгах всё. От головы все беды, от головы.

- Твоя правда. - Фома вздохнул. - Всё от головы. Ну, если всё будет, как ты и гуторишь, то отведут тебя в Козельск к самому воеводе, а ты и ему расскажешь, что, да как. Глядишь, и пристроит тебя куда. Вои сейчас всем нужны. Время щас такое – смутное…

К этому времени вернулись ушедшие с проверкой, благо идти было недалеко.

- Точно вой говорит. Все мертвяки побиты. Восемь тел: кто с развороченной головой, а кто и вовсе без головы. И как ловко он их порешил. Там ещё двое пришли из леса полакомиться своими, так мы и их добавили. Всего десять мертвяков. Можно воеводе сказать и награды требовать. Чай, не каждый день по десятку мертвяков упокаивают.

- То да, а если посадский не врёт, то их ещё больше в Пустыне упокоили. Но тех считать не будем, то неизвестно. Лады тогда. Иди в Козельск, я тебе в провожатые дам Якима, он до воеводы тебя доведёт. Тому и расскажешь судьбу печальную Пустыни. Во всех подробностях расскажи.

Вадим по привычке пожал плечами, кивнул и отправился вслед за молодым парнем. Яким оказался словоохотливым отроком, не обременённым ни мозгами, ни семьёй. Из оружия у него был засапожный нож, да короткое копьё. Так себе оружие.

Вадиму оставалось только радоваться, что его не стали грабить, да и поверили почти сразу. И на том, как говорится, спасибо. Могло быть значительно хуже. Но время, видимо, было такое – смутное…

Яким беспрерывно болтал то о мертвяках, то о Козельске, внезапно перескакивая то на лес, то на животных в нём.

- А вот ты через лес шёл или по дороге?

- По-разному я шёл.

- Угу, а я вот думаю, что по лесу сложнее идти. Мертвяки могут прятаться везде: и под корнями, и в промоине какой. И не найти их никак, и не увидишь их.

- Птиц слушай, - коротко отозвался Вадим.

- Птиц? При чём тут птицы?

- Они молчат, когда мертвяки близко, и животных тоже не видно, и не слышно.

- Дааа? А ты не брешешь?

- Брешут собаки, - вспомнил фразу из старого фильма Вадим, - а я дело говорю. Будешь слушать меня, дольше проживёшь.

- Ааа?

Вадим поморщился и перестал разговаривать с глупым отроком. Тот какое-то время молчал, потом скрепы его языка не выдержали испытания молчанием, и он снова затараторил.

- А вот и Козельск скоро. А ты от воеводы куда пойдёшь?

- Не знаю.

- А ты иди на постоялый двор «У Мирона», там и кормят хорошо, и подавальщицы весьма путёвые. Тебе понравится.

Вадим пожал плечами, не до подавальщиц ему сейчас. Хватит уже одной Снежаны, с верхом… Но совет про постоялый двор принял. Это уже лучше, чем ничего. Неизвестно, чем ещё закончится его поход к воеводе. Так что, сведения Якима по-всякому пригодятся, и, всё решив для себя, Вадим также молча пошёл вперёд.

Впереди уже стали видны крыши небольшого посада Козельска. Да, собственно, стена за ним была весьма невысокая и деревянная. От любого приступа она и не защитила бы, но Вадима это слабо волновало. Высокие стены у крепости Козельск или низкие, ему было наплевать. Хотелось уже осесть где-нибудь и зажить нормальной жизнью. Пусть суровой и некомфортной, но жизнью, а не борьбой за существование.

Вадим вздохнул, а Яким продолжал тараторить своё, потихоньку вынося мозг своей трескотнёй.

- А вот, пожалуй, если мы премию у воеводы получим, то я себе жупан куплю и к Анфиске посватаюсь. А что? Она девка справная, мне подойдёт в самый раз. Как глянет на меня, так я, раз, и всё, поплыл. Так и хочется взять её и мять, мять, мять.

Вадим поморщился. Невольно вспомнилась Снежана, а с этим воспоминанием пришло и другое. Как она, тьфу, Вадим зло сплюнул и переключился на рассматривание показавшихся строений. Приближался так называемый посадский городок, который вырос, вплотную примыкая к обветшалым стенам крепости. Было довольно интересно смотреть на людей.

Но долго их разглядывать не пришлось. Вадим с Якимом подошли к стражникам, которые, держа бердыши в руках, бегло осматривали проходящий народ. Это были стрельцы. В кафтанах, в шапках, с саблями на боку, только пищали у них отсутствовали.

- А мы к воеводе, - затрещал сразу Яким. – Фома послал. Вот человека Бог к нам привёл. Из Оптиной Пустыни идёт, говорит, что всех там мертвяки порешили, никого в живых не осталось.

- Сам вышел? – недоверчиво спросил один из стражников.

- Сам, - пожал плечами Вадим. – С боем шёл, насилу вырвался.

- Удачлив ты, паря, да то и по роже твоей видно-то. Проходи, раз так, и пошлину не возьмём. Сколько мертвяков упокоил?

Вадим на мгновение задумался. Восемь плюс два, плюс два, плюс ещё вроде два. Он уже и не помнил, скольких всего окончательно отправил в царство Аида. Пожав плечами, он ответил.

- И двух десятков, пожалуй, не будет.

Стражники переглянулись, усмехнулись и один из них произнес.

- Проходи, ежели так, воев мало и вои нам нужны. А ты по виду из поместных будешь?

Вадим только кивнул, и они шагнули за ворота. Быстро прошли до центра города и застыли напротив резных трёхэтажных хором, где жил воевода.

- Ну, что? С Богом? – спросил у Вадима его спутник.

Вадим пожал плечами, ну, а с кем же ещё? И они пошли вперёд.

Глава 16 Козельск.

Перед хоромами также стояла стража из двух человек. Допрос Якима повторился, только тут его плохо знали. Пришлось бедняге отчаянно ругаться, доказывая то, что он был не только свой, но ещё и прибыл по делу, а не просто пришёл сюда попрошайничать. Вадим же равнодушно молчал, по своему обыкновению. К чему сотрясать воздух, когда очевидно, что он здесь в гостях, а не дома.

Яким же с жаром принялся приводить разные факты, когда проходящий мимо другой стражник крикнул этим двоим.

- Да хватит вам изгаляться над Якимом. От Фомы он, от Дылды, что на засеке у Жиздры стоит. Мало их там, а мертвяки почти каждый день лезут. Слышь, Яким, ты же знаешь, что Фома в опале у воеводы? Пошто горячишься? Стой и жди. Выйдет дьяк, примет и тебя, и твоего спутника. Ему всё и расскажете, а сейчас замолкни. А то от твоей трескотни глаза скоро у всех на лоб полезут.

Стражники, усмехнувшись, сразу же стали гоготать, подтверждая слова своего товарища. Яким надулся, как индюк, но счёл за лучшее промолчать. Молчал и Вадим, с любопытством оглядываясь по сторонам и любуясь красотой деревянного здания.

Они отошли в сторонку, когда из хором вышла пожилая матрона, а вслед за ней сразу же выпорхнула небольшая стайка девушек, одетых совершенно по-разному. Вадим хмуро посмотрел на облаченных в глухие одежды женщин и невольно зацепился взглядом за девушку, идущую первой.

Светлые льняные волосы выбивались у неё из-под красиво повязанного платка, а глаза необычного лазурного цвета грозно смотрели по сторонам. Чёрные тонкие брови были нахмурены, а красивые изогнутые губы зло поджаты. Девушка была хороша, но оценить достоинства её фигуры было невозможно из-за скрывавшего их длинного платья. Вадим вздохнул и отвернулся, но лицо девушки запало ему в душу.

Эх, война - войной, а девушки – девушками. Что тут говорить, пока будет жив хоть один настоящий мужчина, женская тема будет актуальна. Эти мысли промелькнули в его голове и тут же скрылись. Пока он размышлял, стайка девушек уже исчезла. Их увели под охраной куда-то в сторону, а на крыльцо вышел дородный мужчина. Это и был, по всей видимости, тот самый нужный дьяк.

- Какой хрен, Яким, тебя принёс? Ты где должон быть? Не на засеке ли?

Густой мужской бас сразу же заполнил собой весь двор. Яким быстро смахнул с себя шапку и начал кланяться. А дьяк, окинув их грозным взглядом, вопрошал.

- Так ты и не один пришёл. А кто это с тобой? Служилый поместный, что ли? Или безземельный? Откуда приблудился?

- Так из Оптиной Пустыни он пришёл. Говорит, что погибли там все. Мертвяки напали, да покусали всех, а они, кто ещё живой был, сами себя сожгли, чтобы Бога не гневить.

- То правда всё?

Дьяк обратил свой грозный взор на Вадима. Вадим, простоявший всё это время молча, нехотя ответил.

- Правда. Ещё отряд ляхов приходил в село, что рядом. Все там остались и они же в мертвяков и превратились.

Дьяк нахмурился и кивнул.

- То ведомо мне, поймали мы одного из них. Рассказал обо всём, потому и не ходили туда. Мертвяков много, а людей воинских у нас маловато будет. Так ты оттуда? И как живым вышел?

Вадим не стал отвечать и молчал, рядом с ними начали собираться зеваки, а пуще того, бабы прохожие, да и стражники стояли, развесив уши. Всем было интересно, что расскажет Вадим. А Вадим молчал и кривил рот. Что-то за последние несколько дней он часто стал кривиться. Не нравилось здесь ему, и вообще, он что, сказочник или пустомеля? И дьяк его понял.

- Так ты к воеводе идёшь?

- Да.

- А! Тогда лады! Савва, проводи его сначала ко мне, а потом и к воеводе пойдём.

Яким остался во дворе, а Вадим в сопровождении стражникапроследовал внутрь хором воеводы. Пройдя полутёмными коридорами, они вошли в просторную комнату с большими, но узкими окнами и добротно сделанной мебелью.

- Ну, сказывай, кто ты и что ты. Откуда в Пустыни взялся и как выжить смог? Да чего хочешь и к чему стремишься? К службе аль к вольностям? Может, в дружину вступить хочешь. Воевода у нас добрый и справедливый, деньгами не обидит.

Вадим молчал и рассматривал комнату. Его внимание привлёк великолепный стол из морёного дуба, примитивная, но ладно скроенная мебель с красивой резьбой, да и вообще.

- Вадим меня зовут, по батюшке Иваныч, а фамилия роду моего Белозёрцев. С Литвы я, на службу шёл к боярам Романовым, но вот так и не дошёл. Попали мы в засаду вместе с другими, мало кто спасся, я бежал, потом заблудился, долго плутал по лесам. Вышел незнамо куда, да по пути всё растерял.

Местами глухими шёл, аж страшно стало. Да и мертвяки попадались, насилу ушёл, одного упокоил, и то со страху. Вышел к селу, а оно, оказывается, от Пустыни недалече было. Крестьяне чуть не убили, думали, что я пришлый, да вор, раз не мертвяк. Пообносился я, да и исхудал, с лица спал. Вот и обознались, значица.

В сарай меня умыкнули до утра, а в вечер напал на село отряд гайдуков да ляхов, а може и казаки с ними были, то мне неведомо. Некогда мне было их рожи рассматривать. Пока все бегали и ратовали, я жерди повыбивал, да через дыру вылез. И в огороды. А они на конях, да рубят всех, кого хотят. Я ходу, у колодца в глухую крапиву нырнул, да и был таков. К реке выбрался, а дальше уже шёл, следы заметая, да чтобы погони не было. Шёл, шёл и к Пустыни вышел.

Там меня приняли, обогрели, накормили, да приставили к кузнецу. С ним дела делать. И оружие чинить, и по хозяйству што. Да пошли мы в село, потому как никого оттуда не приходило и даже ляхов не видать было. Ну, долго ли, коротко ли, собралось нас пятеро, да не воины все, окромя кузнеца. Елизар темнил, не говорил, кем до кузнеца был, но воем он оказался хорошим.

Мертвяки на нас напали. Двоих послушников разорвали, да на нас страху нагнали. Мы с отцом Анисимом, как могли, отбивались, и если бы не Елизар, то всех бы там и оставили, на корм мертвякам. Через неделю мы снова пошли в село и порешили изрядно мертвяков, думали, что очистили село. Но не тут-то было. Успокоились мы, набрали оттуда скарба и стали жить, как и прежде. Да токмо беда пришла, откуда и не знали.

Долго думал я, как так получилось, что изнутри на нас мертвяки напали. Не могли они через забор перелезть, а вот поди ж ты. Ни тревоги не было, ни суеты взбалмошной, а мертвяки тут как тут, и давай на иноков и трудников нападать. Испугались мы, стали отбиваться. Двое их оказалось, и оба наши. Трудник и монах. Мыслю я, сами они ходили в село али лес. Там и нарвались на мертвяка, а он успел их зацепить, заразой адовой одарить. А они смолчали, струсили, не стали об этом говорить. За жизнь свою боялись, Бога продали и дьяволу душу свою бессмертную отдали. За то и наказаны, будут гореть вечно в геенне огненной!

Тут Вадим дал волю своему возмущению, смешав его с духовным экстазом, так ему показалось правдоподобнее. Да и дьяку всяко полезнее думать о нём будет. А то пришёл неизвестно кто, неизвестно откуда, да ещё и объяснить толком не может ничего. Да и чувствовал он злость на этих подонков, струсили, не захотели сдохнуть по-человечески, сдохли, как собаки бешенные, да других на тот свет вместе с собой уволокли, сволочи… Вадим передохнул и продолжил с прежним жаром.

- А мертвяки злобствовали, пока всех не перекусали. Поздно мы очнулись. К тому времени, как оба мертвяка упокоены были, уже все заразились от них, и Елизар тоже. Вошли они все в церковь, занесли и остальных. Кто уже мёртв был, того на руках принесли отпевать, кто ранен был тяжело, тому помогли, а кто легко, тот и сам дошёл. Сами они решились, я отговаривал их, как мог.

А отец Анисим говорит мне: «Не твоего ума это дело, отрок, нас судить. Сами виноваты перед Богом, сами и смерть очищающую примем. А как только сгорит всё, поджигай и остальное. Нечего здесь мракобесию жить. Пусть всё сгорит синим пламенем. Захотят люди вернуться, заново отстроят, а не захотят, так пусть трава да лес о нас помнят, на том и закончим».

Заперли они двери, выгнали меня, да запалили святой огонь от свечей церковных и пели псалмы, очищающие от скверн. А огонь гудел и ревел, словно подпевал им. Слышно было до тех пор, пока все в огне не сгорели. Вечная им память! – Вадим снял с себя шапку и замусолил её в руках, стирая со своего лица искренние слёзы. Остатки копоти и сажи, грязи и пыли тут же смешались со слезами и чёрными струйками поплыли по его лицу. Вадим плакал, вспоминая все скитания и приключения, что выпали на его долю, а ему было, что вспомнить.

- Эх, - горестно вздохнул дьяк, который поверил рассказу Вадима. – Знавал я отца Анисима, хороший он был и человек, и инок. Редкой святости человек. То знакомо мне. Да что тут уж скажешь? Смерть захотел принять мученическую, но во славу Господа нашего. Подвиг это, подвиг. Да что тут можно поделать… Расскажу я о тебе воеводе. Сам-то ты как хочешь дальше жить? Чем заниматься будешь, куда пойдёшь?

- Не знаю, хотел при монастыре остаться, и грамоте я обучен, и стрелять из пистолей да пищалей умею. Да и мертвяков упокаивать научился. Но не свезло, да и иноком не с руки мне становиться было, не хотел я монашеский постриг принимать. А вот священником и можно было бы стать, если бы не мертвяки.

- То, добре. Каждому свой путь: кому в церковь, кому в вои. А твоё воинское умение важное, но хлипок ты ещё. Боюсь, не возьмёт к себе воевода. Ему сильные воины нужны в дружину. Хочешь, можешь в ополчение пойти, туда берём всех, кто знает, как за саблю держаться.

- Благодарствую, не по мне это, пойду в Калугу, а там видно будет.

- Гм, понятно. А деньги-то у тебя есть?

Вадим кивнул.

- Есть немного, месяц протяну, а там уже решусь, что делать дальше. В Пустыни всё сгорело, да и небогатые они монахи были. Но можно пособирать много полезных вещей и в село сходить. Сам я взял только то, что смог один унести.

- Оно и понятно. Лады. Только не поведу я тебя к воеводе. Не примет он тебя, не по чину ему. Молод ты ещё и умения воинские твои только по словам твоим. То, что смог выжить, то скорее удача твоя была, чем доблесть воинская. А историю твою я расскажу, дивная она. Может и Наталье понравится, дочке воеводиной. Ох, и умная девка, да своенравная, и сказания любит. Да и жизня пошла, ни дня без приключений. А ей всё сказки…

В Козельске разрешаю быть тебе три дня без платы, а потом плати пошлину и живи, где хочешь. Но если вдруг напасть какая случится, то тогда в ополчение пойдёшь, на то воля воеводы будет. А не пойдёшь добровольно, то заставим сами. У тебя вона и сабля имеется, и пистоль, Яким сказывал, в наличии. Вадим удивился, когда это Яким успел шепнуть дьяку о пистоле, но промолчал, кивнул, слегка поклонился и вышел.

Уже не очень тяжёлый мешок слабо давил на плечи, и Вадим спокойно шёл по улочкам небольшого городка. Всё оружие он заранее припрятал в мешок, кроме клыча, который сейчас при ходьбе бил его по худым ногам, успокаивая. Клинок находился в затёртых деревянных ножнах и ценности собой не представлял, по мнению дьяка. Ну, что же, это только радовало. Вадим, выйдя во двор, оглянулся вокруг.

Яким, которого уже и след простыл, рекомендовал постоялый двор «У Мирона». А так как Вадим другого и не знал, то, спросив у первого встречного дорогу, направился туда.

Мужик, которого он остановил, дал такие указания.

- Ты это. Как пойдёшь прямо, сверни у церкви, да мимо крыльца её пойдёшь, оборотись на ворота выездные, а глядишь, возле них изба большая, да двухэтажная. Вот то дом купца Миколы. Ты мимо него пройдёшь и оборотись обратно к церкви, да иди вперёд, там и увидишь постоялый двор. Вывеска ещё на нём. А не найдёшь, так ещё у кого спросишь. Чай, подскажут.

Вадим только вздохнул на подобные путаные объяснения и отправился искать постоялый двор. Городок был маленький и долго бродить в поисках нужного здания ему не пришлось. Вадим скорее догадался, чем нашёл по объяснениям мужика постоялый двор. Вывеска над длинной приземистой избой действительно была, да только кто её мог прочесть? Большинство-то неграмотными были.

Вот и на вывеске красовались еле различимые буквы, и это были явно не те, что обозначали название русской гостиницы. А сама вывеска привлекала изображенной на ней рожей сильно бородатого мужика. Видимо, это и должно было обозначать некоего Мирона, по замыслу неизвестного художника. Вадим взглянул на неё и согласился, что это точно Мирон, и никто другой. Широкая бородатая рожа, как у мультяшного купца Колывана только подтверждала его догадки.

Громко хмыкнув, Вадим пнул дверь то ли трактира, то ли постоялого двора. Хрен тут разберёшь на Руси, что и как правильно зовётся. Смутное время, блин… Внутри оказалось не лучше, чем снаружи. Чад от очага, хоть и уходил вверх, но людей в зал набилось так много, а работать печи нужно было так часто, что дыма вырывался и в общий зал.

Вадим поморщился от резко шибанувшего в нос едкого запаха пота, перегара, смрада кухни и нечистого дыхания, пополам с желудочными газами. В общем, не вкусно было в трактире. Но что тут поделать, выбор мест для отдыха был небогат. Присев на край лавки, придвинутой к длинному столу, он положил обе руки на стол, а заплечный мешок опустил на ноги.

- Офици…, эй, половой, еды!

На него покосились, но без враждебности. Подскочивший юркий мужичок сразу задал вопрос о наличии финансов.

- Деньга-то есть? А то ныне времена пошли непростые, да воровские.

Вадим молча выудил из-за пазухи несколько медных пулов и медную деньгу, с медными же полушками и бросил их на стол.

- Какая красота! – половой закачал в удовольствии головой. Те посетители, которые были рядом, покосились на мелкие деньги и дальше занялись своими делами. Деньги были небольшие, а парень серьёзным.

- Что будете трапезничать? Есть мясо жареное, дичь запечённая, яйцо варёное, каша ячневая, каша гречневая, каша просяная, каша заморская укус-укус, каша гороховая да бобовая. И разные разности: репа печёная, брусника мочёная, толокнянка толчёная.

При упоминании гороховой каши Вадим поморщился, оно и чувствуется, что большинство выбрало гороховую кашу. Да и самая дешёвая она, стало быть.

- Гречу и мяса.

- Что пить будете? - продолжал удивлять половой. – Есть водка хлебная, пиво целебное, квас похмельный и узвар отменный.

Услышав рифму, Вадим аж завертел головой в удивлении.

- Ха, Баюн, опять ты новенького посетителя узрел и деньгу зарабатываешь, словечками своими сыгрываешь, да былью опутываешь? – крикнул с соседнего стола мужик, одетый как стрелец.

Вокруг засмеялись.

- А что, может и подкинет кто деньгу, за говорильню мою. Кому легко, кому сладко, а Баюну всё весело.

Вадим уж насколько был молчалив и нелюдим, но остроту всё же ценил и даже любил. Пусть она часто была и про него. Взяв одну деньгу из серебра, что помещалась на его ногте, он пододвинул её к Баюну.

- О! Благодарствую, благодарствую. Мигом всё принесу и служивого накормлю. Так что пить будете?

«Педик что ли?» – подумал Вадим. А может, просто местный клоун или шут. Не разберёшь, кто шут, а кто блаженный. И тот, и тот пургу метёт, но один складно, а другой, ну да ладно…

- Ааа, неси узвар. И хлеба белого краюху.

- Хлеба белого царского немае, зато чёрного мужицкого скоко хошь ломаем.

- Ну, тогда мяса жареного, гречки варёной, узвара отменного, да хлеба ячменного.

Половой улыбнулся и умчался куда-то в недра кухни столь большого заведения. Ожидая еды, Вадим оглянулся вокруг, стараясь более подробно рассмотреть окружающих. Тут было на кого посмотреть, целый паноптикум разных типов.

В основном тут ели и останавливались крестьяне из близлежащих сёл, тех, что побогаче. Путники победнее спали под открытым небом, прямо на своих телегах. Кроме крестьян здесь ошивались калики перехожие, горожане из Посада, мелкие ремесленники, вольные люди и стрельцы. А может и ещё кто, всех разве поймёшь?

Но вот принесли еду. Небольшой глиняный кувшин с узваром, мясо жареное в отдельной плошке, тоже глиняной, и кашу в глубокой деревянной тарелке. Половой по имени Баюн, а может это было его прозвище, поставил кружку и положил рядом хлеб. Неожиданно он склонился и прошептал прямо в ухо Вадиму.

- Глаз здесь держи востро, много тут людишек воровских. Ты меня деньгою одарил по доброте душевной, а Баюн добро помнит. Спать пойдёшь, наверх залезай, хозяину скажи, что на верхних полатях любишь спать, добавишь полушку, он и разрешит. Мешок свой под голову положи, не ровен час, унесут. И совет. Видно, что ты пришлый, но ещё не огрубевший. Сходи на рынок, да поспрошай, кто на постой берёт из горожан. Деньги всем нужны, а потесниться завсегда можно. И столоваться можно у них же, харч здесь неважный, но я принёс, что получше. И не сиди долго тут, спать иди, то лучше будет. Понял ли? – и Баюн, хихикнув, отстранился от него.

Вадим кивнул.

- Так, люди добрые, кому пива бродного, кому мёда хмельного али вина хлебного да на березовом соку намешанного?

- Давай, Баюн, неси медовухи, и вина неси, праздновать будем, торг ныне хороший был, - прогудел мощный мужик с длинной рыжей бородой. Ему тут же начали вторить и его собутыльники.

- Неси, неси, Баюн, да гусли возьми, повесели нас, а мы тебя денюжкой одарим.

- Так бегу, бегу, только другому скажу, чтоб подменил меня, пока я развлекаю вас.

Баюн унёсся обратно на кухню, а Вадим приступил к еде. Он уже изрядно проголодался, и молодой организм требовал всё больше топлива в свою топку. Наевшись и напившись, Вадим сразу же покинул общий зал, несмотря на то, что вернувшийся Баюн запел какие-то песни.

Хозяин постоялого двора, как и предсказывал Баюн, запросил с него полушку и отвёл в дальний угол длинной комнаты отдыха. Это было приземистое помещение, внутри которого стояли сколоченные двойные полати, наподобие армейских, и где отдыхали простые человеки.

- Вот твоя полать, залезай и спи. Завтракать будешь?

- Да.

- Тогда с тебя ещё деньга.

Вадим вынул небольшой кошель, где у него лежали мелкие деньги, и выудил оттуда деньгу, размером с огромную вшу.

- Серебро? – сощурил глаза дородный хозяин.

- Серебро, - подтвердил Вадим и передал ему на кончике пальца эту хрень, называемую здесь деньгами.

- Угу. Тогда утром подойдёшь, скажешь про завтрак. Каша ячневая будет, узвар, да яйцо варёное три штуки.

Вадим кивнул, и хозяин ушёл. Вадим улёгся на полать, застеленную тонким войлоком. Внутри помещения людей пока было немного. Солнце уже село, но время было ещё не позднее, и большинство из тех, кто купил себе постель на ночь, ещё сидели в общей зале, пьянствуя и развлекаясь. Да хоть и не пьянствуя, а прислушиваясь к чужим разговорам, тоже ведь интересно.

Вадиму же не было интересно подслушивать, он устал и очень хотел спать. Глаза его постепенно стали закрываться, он обнял свой мешок, положенный под голову вместо подушки, лёг на живот и заснул, чувствуя на бедре свою саблю.

Глава 17 Ратуйте люди.

Вадим проснулся не от того, что его кто-то домогался, дыша в ухо чесночным перегаром, и не из-за того, что из-под головы был вырван походный мешок. Нет, совсем нет. Проснулся он от жуткого зуда. Чесалось пузо. Холщовая рубашка задралась, под неё кто-то проник и всего его искусал. Первая мысль была, что это гадские комары, но оказалось, что нет.

Вадим поднял голову и оглянулся вокруг. На соседних полатях, как внизу, так и вверху, спали люди. Снизу доносилось мирное посапывание небольшого мужичка-крестьянина с длинной бородой. Через две койки раздавался могучий храп, вперемешку с нелепым бормотанием. Со всех сторон слышались всхлипы, побулькивания, вздохи, пришёптывания, громкий пук и скрип деревянных полатей.

Дух стоял тяжёлый, дышать было трудно, воняло мокрыми портянками, схожими с запахом псины. В дополнении ко всему добавлялся перегар и желудочные газы. Комары, залетая в небольшие окошки, дохли прямо на лету, поражённые ещё в воздухе русским духом. Так что кусали Вадима не комары, но тогда кто? Вот в чём был вопрос.

В помещении было темно. Вадим подождал немного, пока его глаза не смогли привыкнуть, и стал осматривать койку и себя самого. На животе он обнаружил многочисленные следы от укусов, а на койке шеренгу мелких насекомых, размером чуть больше клеща. Вадим в ярости стал их давить. Насекомые дохли, распространяя после своей гибели довольно стойкий и весьма специфический запах.

- О, уже клопов давить начал, служивый! - прозвучало с соседних полатей и на Вадима взглянул молодой мужик в обветшавшей форме стрельца, до того заштопанной, что это было видно даже в темноте.

- Это клопы?

- Ну, а кто же? Они скучать нам не дают и поедом едят, кровопивцы. Эх! – мужик зевнул во весь рот. – Пьют и пьют нашу кровушку почище дармоедов царских да бояр. Комары и те сдохли все, а энти нет. Целую дорожку протоптали до нас. Ну, мы-то не первый день ночуем, они нас уже попробовали, а вот новеньких ищут и злее кусают. Зато, как насладятся свежей кровушкой, пару дней никого не трогают, постоянных, то бишь, переваривают новую кровь.

А тебе Баян, небось, шепнул, что лучше наверху спать? Тот ещё шутник, ох и прохвост, вроде и нормальный мужик, наш, посадский, а уж такой подлец, каких и свет не видывал. И петь умеет, и плясать, а гадости да розыгрыши пуще жизни любит. Не верь ему, христопродавцу, обманет. Ты пощёлкай клопов, они сразу поймут, что уже не смогут тебя кусать безнаказанно, и уйдут, а ты доспишь спокойно. А нет, так вон там, внизу, полать есть свободная, на неё приляг. Да мешок здесь оставь, что, вроде, как твоё место будет. А придёт кто, я скажу, что ты там спишь.

- Угу, - Вадим хрюкнул, продолжая ожесточённо бить клопов, но переезжать, оставляя без присмотра свой мешок, не посчитал нужным. Тоже мне, дурачка нашли! Стрелец вроде как заснул, а Вадим продолжал сражаться с клопами. Раздавив всех, кого нашёл, он повернулся на другой бок и снова заснул.

Неизвестно, какие планы были у стрельца, но он не посмел тронуть ночью. Может, не хотел, а может и побоялся. Проснулся Вадим вслед за остальными. Люди стали вставать, громко при этом ругаясь и издавая другие звуки, резкие для уха Вадима. Хотел ещё поваляться, но не получилось. Началось броуновское движение туда-сюда одевающихся, ругающихся, кашляющих людей. Кто-то прыгал на одной ноге, натягивая лапоть, кто-то сидел на кровати, свесив чёрные немытые ноги прямо на голову соседа. В общем, развлекались, как могли.

Портянки и портки за ночь у многих высохли, что не добавило, впрочем, свежести воздуху. Наконец кто-то распахнул дверь на улицу и впустил в помещение волну чистого, свежего, ароматного, утреннего воздуха. Восхитительная струя пахнущего хвоей и травами воздуха выманила наружу гнусные миазмы мужского коллектива. Сразу захотелось дышать полной грудью. Вадим спрыгнул с полатей и стал одеваться, попутно проверяя свои вещи.

Всё же, он не досчитался своей шапки, которую кто-то умыкнул ночью. Ругаться с хозяином не хотелось. Да и шапка старая была и ему не нравилась. Пока было лето, она ему не сильно-то и нужна. А вот волосы у него на голове стали сильно отрастать. Вадим оделся, потом собрал вещи. Уже уходя, он бросил взгляд на непокрытые головы своих товарищей по несчастью. Большинство из них отпускали волосы, изредка их подравнивая, от случая к случаю. Вадим поступал также, но это было некомфортно.

Проблем и так было много, а парикмахеров здесь не было. Надо искать цирюльника, да и был ли он тут вообще. Вздохнув, Вадим подхватил свои вещи и направился завтракать. Завтрак ему был заказан, и он смог спокойно поесть кашу-размазню, запив её даже не узваром, а стаканом холодного, только из погреба, молока. Больше ему здесь делать было нечего и, пнув дверь, он вышел из помещения душного постоялого двора.

Что дальше делать, он не знал. Наниматься в ополчение ему не хотелось, в дружину тем более, даже если бы ему это и предложили. Оставалось идти в Москву. Но путь был долгим и неясным. Сначала нужно хотя бы доехать до Калуги, а оттуда уже и до Москвы. До Калуги оставалось километров сто, да ещё триста до Москвы или может чуть больше. Москва-то не та была, что в его время, но всё же.

Но что сейчас делать, он даже не представлял. Отойдя от постоялого двора, он остановился на дороге и зачесал свою еле видную светлую щетину. Странно, у него были волосы русые, а щетина лезла рыжая. Не фонтан, короче, будут у него борода и усы, не фонтан. Но как же их брить тогда и чем? Опасной бритвы тут и в помине не было. Мыло и то роскошь! Не саблей же бриться???

Видел он как-то опасную бритву, та ещё штука, надо здорово постараться, чтобы ею качественно побриться. И особым образом держать, и морду лучше круглую иметь, так легче приноровиться. И всё равно, вся рожа исполосована будет, несмотря на предосторожности. В общем, придётся бороду с усами отращивать, чай, с ножницами-то получше должно быть в этом мире.

Вадим поморщился и зашагал в центр города, высматривая торговую площадь. Можно было что-нибудь продать и что-нибудь на это купить. У него всё необходимое присутствовало для жизни, кроме сапог. А это была проблема. Одни лапти у него уже развалились, вторые, поновее, сейчас красовались на ногах, но ходьба и битва с мертвяками плохо сказалась на них. И с этим надо было что-то делать. Вот он и шёл решать эти проблемы, направив свои лапти на рынок.

Довольно скоро очередная улочка привела его на торговую площадь с длинными рядами открытых прилавков. За ними находились штатные лавки вместе с жилыми домами хозяев. Торговля животными, кормами, овощами-фруктами проходила за городом, не в силах разместиться в черте города. Выйдя на площадь, Вадим окинул её взглядом, сразу выделяя нужные ему лавки. Увидел он и оружейную мастерскую, да не одну, и кузнеца, и шорника, и ещё Бог весть кого. Торговали здесь и платьем, и всякими безделушками, а вот лавку башмачника нигде не было видно, но он не отчаивался. Медленно шествуя вдоль прилавков, Вадиму приходилось отбиваться от назойливых торговцев.

- Покупай, покупай, на товар мой налетай!

- У всех смотри, а у меня бери. Нет лучше, нет вкуснее, нет прекраснее и румянее, только у меня бери любой пирожок, да клади в роток.

Вадим хмыкнул и прошёл дальше. Не пирожками едиными, да и есть пока не хотелось. А торговцы продолжали надрывать свои глотки.

- Вот, смотри, какой товар, только от иноземца взял. В руки берёшь и делай с ним, что хошь!

- Девице красной пригодится, жёнке любимой сгодится, матери важной в дом приважно.

- Эй, народ, налетай, сбитень покупай! Хорош и вкусен, а мастер в нём искусен. Продавец хорош, купи хотя бы на грош!

Вадим снова хмыкнул и, не удержавшись, купил стакан горячего сбитня. И действительно, пряное и горячее медовое питьё изрядно подняло его настроение, и в этот же момент он заметил долгожданную лавку с болтающемся над ней подобием сапога, вырезанным из дерева. Увидев вывеску, он обрадовался и направился прямо к ней.

Пузатый купец, владелец лавки, спокойно стоял за прилавком, который на ночь наглухо перегораживался деревянной стенкой и замыкался на замок. Он хмуро и неприветливо уставился на Вадима, мельком взглянув на его грязные лапти.

- Чего желаете? Любая обувка на заказ и готовая тоже имеется.

Вадим пошевелил пальцами в лаптях, выражая своё скрытое сомнение словами торговца. Мысленно пересчитал свои финансы, те не пели романсы и даже не пищали. Финансов у него оказалось довольно много. Кузнец отдал ему все свои сбережения, да и часть других монет он нашёл в разных кельях. Монахи вместе с настоятелем не обладали деньгами или спрятали их, а может, просто не думали о том. В общей сложности серебра у Вадима было довольно много и даже крупные монеты были. А вот золотых не оказалось вообще, да оно и к лучшему.

- Мне бы кожаную обувь али другую какую, но покрепче.

Вадим не знал, как называлась здесь и сейчас обувь: сапоги, понятно, а вот остальные поделки были самые разные, и названия имели такие же. Башмаки, туфли или ещё как, прошли эти названия мимо его сознания. Не до того ему было.

Торговец окинул взглядом Вадима, ещё раз посмотрел на его потрёпанные лапти и сказал.

- Могу предложить кожаные поршни.

Вадим взглянул в ту сторону, куда показал торговец. На верёвках, подвешенных под потолком, висела обувь, сильно похожая на кожаные сандалии со шнуровкой. Это было лучше, чем лапти. Но хуже, чем сапоги или башмаки, но ни башмаков, ни сапог в лавке что-то видно не было. Одни лапти, поршни, да ещё разные непонятные изделия, которые не были интересны Вадиму.

- А башмаки есть?

- Башмаки? То к иноземцам надобно, у меня нет ничего. Могу предложить чёботы или сапоги, но есть ли деньга на это?

- А сколько стоит будет? И какие они?

Торговец усмехнулся и вынул из-за прилавка короткую обувь, похожую на нечто среднее между ботинками, поршнями и сапогами.

- Вот чёботы, цена им пять копеек нашими деньгами или трояк польскими, могу взять турецкими или ещё какими, если есть по весу серебра.

- А сапоги?

- Пол ефимка, но на тебя надо шить отдельно, готовых нет.

- А чёботы, но чтобы крепче и лучше?

- Гм, ещё три копейки накинешь или полторак дашь, и подберём, раз на серебро богат.

- Ноги дороже денег, побережёшь, глядишь, и спасут, когда от мертвяков убегать будешь.

Торговец посмурнел.

- То твоя правда. Мертвяков расплодилось, просто жуть. Да и Болотников со своим войском бродит где-то, а ещё и банд развелось, всех и не упомнишь. Едва Хлопка угомонили, да шайку по лесам разбили, так другие лезут лиходеи, и не поймёшь, чего больше бояться: то ли люда разбойного, то ли мертвяков богопротивных.

- Мертвяков надо бояться, купец. Укусит раз, и себя потеряешь, ничего чувствовать не будешь, вроде и живой, да неживой. Страшно это, видел я их не раз, да больше десятка упокоил. Лучше в бою сдохнуть, чем потом ужасом дьявольским по лесам скитаться. И главное, не осознаёшь ты себя. Ум твой умер, а тело ещё живое вроде. Страшно это.

- Эх, твоя правда, паря. Вот, смотри, чёботы, как раз на тебя.

Из-под прилавка снова были явлены очередные то ли полуботинки, то ли короткие сапоги, но уже больше похожие на ботинки с высоким берцем. И кожа у них была мягче, и подошва на подошву похожая, и в носке пригожи.

- Меряй по себе.

Вадим быстро скинул лапти и сунул ноги в новые чёботы. Обувка немного жала в носках, а в середине была большевата, но это лучше, чем лапти, от которых у Вадима уже образовались ороговевшие мозоли.

- Беру! – и Вадим выложил из кошеля две монеты: полторак и трояк польский.

- По рукам! – и оба расстались, довольные друг другом.

Вадим сразу же переобулся в новую обувь и неторопливо пошёл дальше. Потом вспомнил, что ещё хотел что-то спросить и вернулся обратно.

- А остановиться на постой где можно?

- Так почти у всех можно, деньга каждому нужна. А молодому парню лучше остановиться там, где девок молодых много. Оно, глядишь, и понравится кака.

Вадим промолчал, подумав, что где много девок, там много проблем. А где много проблем, там жизнь хреновая. Торговец правильно понял молчание Вадима и сразу же предложил новый вариант.

- А тогда к Марусе-швее иди. У неё дом большой, да детей полна горница, всех и не прокормить, а для гостя завсегда лучший угол найдётся. Она вона где живёт! – и торговец ткнул пальцем вперёд, указывая путь. – Пройдёшь отсюда три дома, повернёшь за угол, отсчитаешь ещё два дома и увидишь большой дом с резным крыльцом, тот и есть Маруси дом.

Вадим благодарно кивнул и отправился в указанном направлении. Дом в посаде он нашёл довольно быстро. Во дворе играли трое ребятишек, подтвердивших, что он пришёл по нужному адресу. Один из них позвал мать, которая тут же вышла на крыльцо.

- Комнату снять хочу у вас.

Женщина, бывшая когда-то довольно симпатичной, кивнула головой.

- А кто посоветовал?

- Торговец обувью.

- Ммм, столоваться будешь?

- Буду.

- Тогда проходи, цена за день с ночью - деньга цельная. Если завтракать будешь, обедать и вечерять, так ещё полушку добавь, в самый раз будет.

Вадим пожал плечами, с такими ценами он и месяц проживёт здесь без проблем, а дальше видно будет. Надо наниматься к кому или заново в Пустынь сходить, вырыть остаток добра, всё равно пищаль может сгнить, а там и сабли, да и остальное. Но не донести одному. А кого возьмёшь с собою, те и обмануть могут. Надо в Москву шлёпать. Жаль, на коне Вадим ездить не умел, как это полагается приличному попаданцу. Да и автомат Калашникова охолощенный, но рабочий, взять не догадался, ну, да не суть…

Комнатка, в которую его привела хозяйка, оказалась самой дальней и самой, пожалуй, уютной. Огороженная стеной, плетёной из веток, она была мала, но внутри находились и топчан, и табурет. Стола не было, да он и не нужен. Заплатив, Вадим вышел, направившись снова бродить по городу.

Город жил своей обычной жизнью, но всё же, везде чувствовалась настороженность людей. В воздухе витала готовность к любым неожиданностям. Чувствовал её и Вадим, а пока он отдыхал душой, находясь среди горожан. Пусть это было и не его время, и не Москва, но он отдыхал. Погуляв по городу до самой темноты, он вернулся обратно, отужинал и отправился спать, не обращая внимания на возню и крики семерых детей. Сон настиг его быстро и ожидаемо.

На третий день своего пребывания в Козельске Вадим засобирался в Калугу. Пешком идти не хотелось, да и одному путешествовать так себе удовольствие, особенно сейчас. В общем, выйдя на торговую площадь и осмотревшись, он решил ехать вместе с обозом.

Пройдясь напоследок по торговым рядам, Вадим остановился перед лавкой оружейника и решил в неё зайти. Пистоль был с ним, сабля тоже, а вот пороха и пуль у него и не осталось почти, особенно пороха.

Лавка была довольно просторной. Лавки, стоящие вдоль стен, оказались насыщены холодным оружием и защитными средствами. Вадим скептически осмотрел разные шлемы, кирасы и щиты. Очевидно, что он себе не мог этого позволить. К тому же, носить шлем или щит для него бы оказалось тяжело. Главное его преимущество в бою — это ноги и ловкость. Убежать было проще всего, а с щитом не побегаешь.

- Что надобно?

- А пищали и пистоли у вас есть?

Ремесленник отрицательно качнул головой.

- Того не держим. Нет мастеров в Козельске, а все иноземные сидят в Москве, даже в Калуге их не сыщешь. У воеводы есть несколько стрельцов с пищалями, да и те уж старые да вымученные. Тебе с этим в Тулу надобно. Раньше был и у нас арсенал хороший, но кончился.

- У меня есть пистоль, нужно подремонтировать его. И порохового зелья с пулями где достать можно?

- Кажи пистоль!

Вадим вынул пистоль и положил его на прилавок перед оружейником. Тот тщательно осмотрел оружие и изрёк.

- Починять и мы сможем, тут работы на полдня, а пороха я тебе продам, да и пуль отольём тебе скоко хошь, свинец у нас есть, под ствол твоего пистоля сделаем.

- Хорошо, сколько возьмёшь за всё?

- Ну, за ремонт, пожалуй, возьму пять копеек, да за зелье пять, и копеечек три за пули.

- Идёт! – они хлопнули по рукам, и Вадим отправился искать себе подходящий торговый караван. Как раз к обеду его оружие отремонтируют. Долго нужной оказии искать не пришлось. За городом ночевали торговцы из Коломны, назавтра они как раз собирались покинуть Козельск и ехать в Калугу, а оттуда уже и до дому.

- А возьмёте ли меня с собою, братия? – обратился Вадим к их старшему, на которого ему указали местные после расспросов.

Коренастый русобородый мужик взглянул на Вадима светло-голубыми глазами и изрёк.

- А откель будешь?

- Литвин я, в Москву треба ехать, а пока хотел бы с вами до Калуги, коль возьмёте.

- Взять-то возьмём, а чем владеешь, что умеешь?

- Писать, читать разумею, да саблей махать могу, да мертвяков упокаивать.

- А и не врёшь ли по мертвякам?

- Нет, почти два десятка уже в Ад низвёл, и чаю, на том и не остановлюсь. Не с руки сейчас. Много их ходит по земле нашей, да других заражают. Страшно мне то, да неча делать, ак воздаст нам Господь за прегрешения наши. Так и защищаться от сей напасти всем миром должно.

- Эк ты заговорил, словно инок проповедь речёт! – удивился мужик.

- Так я с Оптиной Пустыни иду. Мертвяки её всю уничтожили, вот и приходится от беды уходить.

- Да ужжжж. От беды к беде идём, на беде едем. Но неча её кликать, коль мастерство своё знаешь, то вона к кусту иди и сруби его, а я посмотрю.

Вадим пожал плечами и направился к довольно большому кусту жимолости, что уже разросся в небольшое деревце. Подойдя, вынул клыч и примерился порубить деревце. Занёс даже руку, но неожиданно вспомнился Елизар.

«Оружие отрок попусту не обнажай, ветки да палки не руби им, коли на то острая нужда не возникнет. Не для того оно делалось, чтобы палки рубить и о них клинок тупить. Против живого создано. Оружие нужно своё уважать. Как следишь за ним, так и оно тебе и в бою будет помогать, клинок врага своим клинком встречать. А другое, что рубить! Так на то и топор есть, и кистень, и рубилово какое, а сабля гордость воя. А гордость нужно беречь, как и доблесть свою. Понял ли меня, отрок?»

Вадим очнулся от воспоминаний, посмотрел на саблю, отполированную и вычищенную своими руками, и спрятал её обратно в ножны.

«Спасибо тебе, Елизар, за науку и за заботу, пусть земля будет тебе пухом, а в Раю вечная жизнь!» - мысленно прошептал Вадим.

Ещё раз взглянув на куст, что надобно было показательно срубить, он нехотя достал кистень и, размотав гирьку на железной цепи, стал усиленно раскручивать её в воздухе.

Гиря металась рассерженным шмелём, добавляя Вадиму чувство владения. Поймав удобный момент, он направил движение гирьки в ствол жимолости. Тяжёлый чугун с треском впился в тонкий ствол и расщепил его. Деревце подломилось и, пугая насекомых, уронило свою крону на ветки других деревьев. Добивать ни в чём не виноватую жимолость Вадим не стал и отошёл от неё.

- Что, пожалел саблю?

- Сабля не топор, не рубить должна, а в сабельных ударах озорничать, клинок врага встречать. Разумение на то должно. Бес попутал меня, коли я забыл уроки наставника, да вовремя вспомнил. Ты сказал снести куст, я выполнил. Берёшь или не берёшь в обоз?

- Беру, как не взять такого молодца, что и кистенем владеет, и саблей. Возьму. Харч у тебя свой будет, али с нами будешь кормиться?

- С вами. Много я не унесу с собой, а путь долгий, да и готовить одному не с руки.

- Тогда с тебя деньга за кажный день, на том и порешим, ежели ты не супротив того?

- Нет не против, по рукам?

- По рукам. Захар меня зовут, старшой я здесь. Приходи тогда поутру, как солнце взойдёт, собираться будем. А как над лесом поднимется, так в путь-дорожку пойдём. Смотри, не опоздай.

- Ежели опоздаю, то нагоню, вы же не быстро будете ехать?

- Так-то да, быстро на наших подводах не поедешь. Да и не опаздывай, а то могу и передумать.

Вадим кивнул, и, хлопнув друг друга по ладони, они расстались. Захар остался со своими людьми, а Вадим повернул обратно в город. Дойдя до дома, где остановился на постой, он отобедал с хозяйкой и снова ушёл. На это раз он спешил к оружейнику. Оружие его было готово и, забрав отремонтированный пистоль, Вадим получил также обещанный порох и пули.

Пули лежали в кожаном кошеле, напоминающим денежный, а порох оказался закупорен в коровьем роге. Рог был вычищен, высушен и доверху набит пороховым зельем. Навскидку его бы хватило выстрелов на двадцать. Проверив зелье, Вадим повесил его себе на пояс за верёвочку, прикреплённую к рогу. Попутно Вадим купил ещё костного масла, что заменяло тут оружейное. Придя к хозяйке, он выложил всё своё богатство на стол и стал вычищать и полировать.

- А что это ты делаешь, служивый? - спросила ненароком подошедшая хозяйка. Пять её детишек уже были у стола, задаваясь тем же самым вопросом. Но они побоялись спросить, а хозяйка – нет.

- В поход готовлюсь, завтра поутру пойду в Калугу, судьбу испытывать.

- А пошто саблю свою салом мажешь?

- А чтоб не ржавело.

- Да как это. Вот у меня чугунок стоит, весь уже чёрный от нагара и воды, а всё никак не ржавеет.

- Так он на то и чугунок, коль из чугуна сделан, а ежели из железа чистого, давно уже бы заржавел. Чем сталь лучше, тем беззащитнее она от воздуха и воды.

- Ааа, вона как! – протянула хозяйка, дивясь на него, но не уходила.

Она всё крутилась вокруг молодого парня, пытая его вопросами, а чумазые дети молча слушали, тихо посапывая и блестя любопытными глазёнками. Младшие сосали пальцы, сладко причмокивая, а старшие грели уши, понимая и не понимая. Девки, одетые в рваньё, трясли куцыми косичками, а пацаны внимательно вертели кудлатыми головёнками.

Смазав и почистив клыч, Вадим убрал его в ножны и приступил к пистолю. В комнате повисло благоговейное молчание. Самый старший из детей, мальчик с труднопроизносимым именем, тихо подошёл к столу и робко спросил.

- А чаво это?

- Пистоль это, огнестрел, стреляет пулями. Вот курки, вот кремнёвый замок. Нажимаем на крючок, он спускает курок, курок бьёт по кремню, а тот сыплет искрами, вот полка для пороха розжига. Он горит и поджигает основной заряд. Тут пыж закупоривает и не даёт сгоревшим газам просочиться мимо. Газы толкают пулю, пуля летит и убивает, ну или ранит. Понял? – Вадим рад был блеснуть свои познаниями. Да всё не впрок.

Мальчонка отрицательно покачал кудлатой головой и убежал. Вадим усмехнулся. Он бы тоже на его месте не понял, но запомнил бы на всю жизнь. Как знать, может быть и вырастит из этого мальчугана будущий Кулибин, если выживет. От этой мысли Вадим нахмурился, припомнив все прошедшие события. Ну, что тут скажешь?

Смазав пистоль и ещё раз проверив работу кремнёвого замка и курков, Вадим всё уложил рядом с топчаном и, завершив вечер сытным ужином, лёг отдыхать. Сначала не спалось, а потом, когда он уже почти заснул, началось.

- Ратуйте, люди, ратуйте!

Слышались крики со всех сторон от дома. Поначалу тихая, ночь внезапно разорвалась громкими звуками беды и ненависти. Сначала робко и неспешно, а потом всё быстрее и сильнее стал бить набат, тут же подхваченный колокольнями других церквей. Вскоре над всем Козельском поплыл медный перезвон церковных колоколов. На город надвигалась беда.

Глава 18 Василий Шуйский. Вместо эпилога.

Василий Шуйский, низкий сгорбленный старичок с редкой пегой бородёнкой и редкими волосами на голове, сидел в царских палатах. В тех самых палатах, имеющих множество потайных ходов и комнат, что приказал выстроить себе Лжедмитрий I. Всё это он знал. Умудрённый годами и бесконечными интригами, старик глубоко задумался, и было отчего.

Он не раз ходил по лезвию ножа, попадая то в опалу, то в ссылку, а то и вовсе, расставаясь с жизнью на Лобном месте. Оттого, может, и волосы его повылезли, но жажда власти продолжала толкать на новые безрассудные поступки. На всё новые и новые. Власть стремительно ускользала из его рук. А ведь он всю жизнь боролся за неё.

Как трёхлетний недород сгубил правление Бориса Годунова, отправив его в небытие, так и всеобщее разорение грозило свергнуть и его, Василия Шуйского. Борьба Бориса Годунова с Лжедмитрием подкосила страну, а победа самозванца опустошила казну.

Гришка-самозванец спешил рассчитаться с долгами, как польскому королю Сигизмунду III, так и своему тестю Ежи Мнишеку. А ещё были торжественные пиршества, оплата услуг польских наёмников и казацких отрядов Ивана Корелы. Всё это не прибавляло денег в казне, на том и погорел, да голову сложил. А не надо бояр изгонять и веру православную отвергать! А то, что стерва эта тонконосая, Машка Мнишек, что тесть его приблудный, воевода сандомирский, что иезуиты католические - все они, все вокруг и дённо, и нощно питались силами Московии. Вот им всем и кирдык пришёл, да токмо легче не стало.

Шуйский вздохнул и, прищурившись, посмотрел на камин. Его морозило, старые кости ломило, а всё тело ныло. Чай, и на дыбе повисеть пришлось, и в подвалах холодных сидеть. Оттого и ныло всё. Погода стояла слякотная и промозглая, тепла не было, а бед - хоть пруд пруди.

Откуда ни возьмись, появился следующий Лжедмитрий, уже второй. А то и Пётр неизвестный, какого боку припёку вылез. И ещё приблудышей всяких разноимённых, как собак нерезаных. И откуда все эти черти взялись только? И кажный из себя царевича гнёт, а то племянника, а то и просто обзывает себя, как придётся, да царский венок из черники болотной на седалище своё срамное вешает. Тьфу.

И это он, потомок князей русских, право на престол имеющих, должен в смерть низводить?! Доколе! Доколе это гадство продлится! Шуйский осел ещё глубже в царский трон и заёрзал на нём, устраиваясь поудобнее.

Да уж и Русь не та стала, поиздержалась милая, да обнищала. А он всё о ней, да о ней думает. Радеет о матушке, да и о себе не забывает. Да что там, ему с собой не унести ничего в могилу. Деток господь прибрал ещё в младенчестве, а потом и жениться запрещали.

Нелегка доля боярская, ох, нелегка. Не поймут простые смертные, не поймут. Как золотишку добыть, да серебра способить, как страну поднять, да себя возвысить. А будет ли прок на то? Э-хе-хех. Одна радость у него осталась – это власть!

Мысли старика перескочили на другое. Эх, и Бога мы все прогневили, столько смертей допустили. Мертвяков сами разбудили, да шастают они по всей земле русской. А ещё сказывают, что ляхи того не ведают, и шведы не знают. Как же это так. В Сибири тишина, на Волге тишина, а здесь - мертвяк на мертвяке, да мертвяком погоняет! А может, и не всё так просто, как в той пословице: «На бога надейся, а сам не плошай»? Може то кто наслал, что почище мора будет. Всё на то возможно, дюже всё сходится и подозрительно очень.

Шуйский прищурил глаза, словно высматривая в дальнем углу подлого врага. Но только лишь тени метались по горнице, гонимые ярким светом больших восковых свечей.

Вот давеча на общем сходе решили перенести мощи царевича Дмитрия, выставили их в соборе. Всё честь по чести. И то каменьями едва его, царя названного, не побили, да в могилу не свели. Вот же, ироды! Али кто подговорил? Ох, грехи наши тяжкие. Везде крамола, везде письма прелестные, подлость, обман и воровство! Но чудо у гроба царевича надо было явить.

Калики перехожие, юродивые благочестивые стали гроба касаться да выздоравливать, а там и простые смертные подтянулись ради благости на себя. И ведь получали некоторые, несмотря ни на что! Вот что вера с людьми делает! Порчу снимало, болезни уходили, зрение появлялось у слепых. Чудны дела твои, Господи!

На то и расчёт был, но кончилось всё равно плохо, не иначе Мстиславский подсобил, а то и ещё кто. Каждый сейчас ему враг! Каждый хочет древний престол государства Московского занять, каждый…

Он уже было обрадовался, как неведомым образом к мощам царевича пришёл мертвяк. Укушенный он был, да на последней стадии перерождения, а возле гроба аккурат переродился, а как переродился, так бросился на людей! Все врассыпную, в давке больше задавили, чем он смог бы покусать. Благо, служивые были не из робких, мигом мертвяка на куски порубили, да со святого собора вынесли. Да толку-то!

В народе слух прошёл, что предал, мол, он, Василий Шуйский, свою веру, с мертвяками якшаться стал, да мор на русскую землю навёл. Глупых и дураков казнили, прелестные письма собрали и уничтожили, да больно много свидетелей того было, трудно исправить. Всем языки не вырвешь…Что же это за ирод такой был, что смог всё это сделать?

Василий Шуйский по прозвищу Левая рука крепко задумался, пытаясь сообразить, кто же мог с тёмными силами союз заключить и так его изощрённо подставить. На многих пало его подозрение, но всё были мелкими людишками, без связей и ума изощрённого, да с чернокнижниками не знались. Значит, кто-то со стороны это мог быть, и малоизвестный. В тени любит держаться, тварь… Ну, на всё воля Божья, чай, разберусь!

Шуйский крякнул, потом чихнул и поёрзал на жёстком царском троне. Всё только начиналось, а чем закончится, то неведомо ему было. Эх, надо было тоньше сыграть, тоньше, но что получилось, то получилось. А тут ещё новая напасть!

На юге поднялись массы народные: беглые холопы, крестьяне, казаки, посадские люди, стрельцы, а во главе их стал беглый боевой холоп Болотников. Да и не только они, к ним же переметнулись и рязанский воевода Сунбулов, и дворянин Прокопий Ляпунов. Те возглавили мелкопоместное служилое дворянство, что не захотело его признавать царём. Но ничего, стоит искать пути к Сунбулову и Ляпунову, а с Болотниковым разберёмся позже!

Устав думать думу горькую, Шуйский прикрыл глаза и задремал, начиная потихоньку клевать носом.

***

Старый инок вновь сидел за столом, аккуратно вычерчивая буквицы на куске пергамента.

«Сего июля в 13 день духовенства моего лета 7114, а от Рождества Христова 1606, крестьянин Григорий Климентьев, идучи с Устюга ко Всесвятскому погосту, внезапу бысть в расслаблении, прегнушася бо его ноги, пал на землю. Лежащу же ему нападе на него сон тонок, и се слыши глас к нему глаголющих: «Иди во град и повеждь князю и гражданом, яко даде Бог победу на поляков и Литву, за что благодари Бога и пречистую его матерь, а собою бы в гордости не хвалилися. Мы же тебе, сие глаголющие Прокопий и Иоанн, юродствовавшие во граде Устюге, и преподобный Варлаам, иже приде из Новаграда с Хутыня, поспособствовали нам; а ныне же шествуем к граду Устюгу, возвратившиеся с победы».

Старый монах задумался, писать дальше или не писать. Капля чернил начала медленно ползти по кончику пера, собираясь в большую каплю, и готовилась вот-вот пасть на пергамент. Заметив это, чернец стряхнул её обратно в медную чернильницу. Наконец, он решился.

«А в 17 день июля тот же крестьянин вновь впал в слабость и долгий сон, а вечора заснул, а в полдень поднялся. И поведал он жонке своей, а та другим рассказала, и сам он подтвердил бысть при народе. И приходил к нему святой Георгий, да на коне белом, и молвил, руками окровавлеными к телу прижимая меч свой вострый: «Настала беда великая, и восстанут мёртвые и восставать и дале будут, пока святость да благость людская их на том не остановит. А надобно на то, шоб пришёл в наш мир кто с другого мира и поверил в святость свою и других научил тому, а если не бысть тому никогда, то нескоро люд русский с той напастью справится. А через них и дальше она пойдёт. А и на всё воля Божья! Бог не на небе, Бог в душе должон быть! Позабыли люди Бога, прогневили его, за хлеб и власть передралися, за то и карает он их дланью своей. За наши пригрешенья придёт в этот мир безбожник и с безбожниками сразиться за Господа нашего, аминь!»

На том блаженный крестьянин более ничего и не сказал, а потом и то забыл, что сказал. А через два дня заболел падучей, да в муках помер. А рассказ его многие помнят, да друг другу передают. А што оно всё значит, и кто это с другого мира, так-то загадка большая, и не знамо никто про то».

Чернец задумался. Непонятно сие пророчество, туманно оно, а мертвяков всё более и более становится, скоро и за околицу не отойдёшь, и за стену монастырскую не выйдешь. Крестьяне бегут под защиту стен, либо работают только с охраной. Поля необработанные стоят, а скоро уборка, кто же хлеб да зёрна другие будет убирать? А ежели не убирать, так на то опять голоду быти.

Монах горестно вздохнул. Что делать, он не знал. Их монастырь обладал высокими крепкими каменными стенами, построенными ещё в незапамятные времена, выдержавшие не одну осаду, а всё же, страшно было. Сегодня ты человек, а завтра уже мертвяк. И как спастись от той напасти - никому неведомо и откуда она пришла и когда уйдёт – всё в темноте дремучей. Всё в напасти падучей.

А пока крестьяне за голову хватаются, в городах да весях власть бояре делят. Да восстания с казацких земель, да с окраины польской грабить идут. И всё им мало, и мертвяков не боятся. Оно, мож, и лучше, мертвяку всё равно, кто перед ним, лях или литвин, абы русский аль татарин. Он всех жрёт, не смотрит ни на возраст, ни на положение. Стар или млад, девка или мужик, страшно́ это. Ох и страшно…

Старый монах горестно вздохнул, потом закашлялся, надсадно кхекая в сухой кулак. Переждав приступ кашля, мучивший его последний год, он стал складывать на полку письменные принадлежности. Завершив уборку, закрыл и убрал медную чернильницу, выкинул исписанное перо, перекрестился на икону, прошептал молитву и лёг спать.

Толстый огарок восковой свечи медленно оплывал, считая минуты и освещая затихшего на жёстком лежаке старого инока. Постепенно дыхание старика успокаивалось, и с последними мгновениями света он заснул, а келья погрузилась в непроглядный мрак.

Смутное время - время свобод, ищется всеми хоженый брод.

Скомканы лица, свет не в чести, в тёмной водице брод не найти.

Старые грабли зубьями вниз, тонет кораблик с тропами крыс.

Может и выйдет - выход, где вход! Смутное время - время свобод.

Content

Птица Алексей С.М.У.Т.А.

Алексей Птица С.М.У.Т.А.

Глава 1 Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца.

Глава 2 Попаданец.

Глава 3 Выживание.

Глава 4 Прибытие в монастырь.

Глава 5 Беседа.

Глава 6 У кузнеца и в библиотеке.

Глава 7 Чернила.

Глава 8 Приключения в лесу.

Глава 9 В село мертвецов.

Глава 10 Бой.

Глава 11 Пустынь.

Глава 12 Село.

Глава 13 Дорога в никуда.

Глава 14 Начало конца.

Глава 15 Пироман.

Глава 16 Козельск.

Глава 17 Ратуйте люди.

Глава 18 Василий Шуйский. Вместо эпилога.