Летние гости

18-Я ВЕСНА

ГЛАВА 1

В захолустной немоте ночи вдоль улицы пробухал сапогами солдат. Обрадованно залились в подворотнях собаки, а с полдюжины, видно самые молодые и азартные, бросились вдогон. Эти так и норовили уцепиться за летящие полы шинели.

— Пуще проси, Филя! — протяжно неслось от калитки. — Не робей! В окопах, поди, бахорить обучился.

Это наставляла Филиппа Солодянкина его мать.

Устав от бега и собачьего лая, он сгреб пригоршню мерзлых конских катышей и расшвырял их в собак, сразу потерявших к нему интерес. Сбив свою злость, Филипп двинулся шагом. Он был сердит оттого, что в этакую поздынь пришлось вытряхиваться из тепла на стужу, что в первый же вечер мать ни за что ни про что устроила ему нахлобучку.

Еще поутру, когда Филипп, пропахший вагонным смрадом, скатился по испревшим ступеням в подвал, мать гладила его почужевшее, черное от многодневной щетины лицо и всхлипывала:

— Жданой солдатик. Живой…

Он был весь полон тихой радости. Оглядывая почему-то ставший ниже и меньше подвал, половицы с выпиравшими, будто лодыжки, сучьями, успокаивающе повторял:

— Чего ревешь? Не реви. Дома ведь я.

Хорошо, когда возвращаешься с чужой стороны в домашнее тепло. Мать до отвала накормила его вареной картошкой с припасенными для этого раза мелкими, что обивочные гвоздочки, рыжиками. Под рыжики поставила закупоренную бумажной затычкой, потную бутылку самогонки, попытала:

— Научился, поди, в окопах-то?

— Кислое там вино, — сказал Филипп, но по тому, как неспешно наполнил рюмки, понятно было — разливать приходилось. А иначе, поди, застыл бы на железной крыше, пока везли до Вятки.

Мать ласкала его взглядом, удивлялась:

— Не знаю, почто ты вырос агромадной такой. Почитай, один ржаной хлеб ел.

— И я не знаю.

Мать была такой же непоседливой. Только что тут, у стола, хлопотала — глядь, уже стучит чугуном около печи. Когда на свету разглядел, увидел, что совсем старушечьи морщины стянули губы. Подумал: «Стану в мастерских опять слесарить, пускай она дома посидит. Денег зароблю».

— Ты не больно бегай-то. Сядь вот.

Посидели. Мать, то и дело вскакивая, стала рассказывать, что все ныне рехнулись: и мужики с булычевской текстилки, и чернотропы из мастерских ходят с ружьями. Красногвардейцы какие-то. Пуляли третьего дня. А по осени старая временная власть выпустила в Шевелевскую ложбину цельную реку спирту. Весь город был там — кто с ведром, кто с бураком, а кто и с водовозной бочкой. Бают, запились насмерть некоторые алчные мужики.

Филиппу это было не больно удивительно. Видал: солдатня цельные цистерны этого спирта ради дюжины котелков выпускала. Такое уж буйное время началось.

Так они разговаривали поутру. А вечером мать, прибежав домой, швырнула камышовую сумку в угол и заругалась.

Ругала она всех: и новую власть, и эконома господина Жогина, и Филиппа, и голодных ребятишек, которые ревмя ревут в приюте.

Приютская кухарка Мария Солодянкина была не из боязливых. Не зря пупыревские языкастые бабы окрестили ее Маня-бой. Она бросилась в дом эконома господина Жогина. В разбитых валенках протопала по зеркальному паркету. Степан Фирсович Жогин старательно обихаживал щеточкой белые, что молоко, усы и рассуждал со своим зятем, поручиком Карпухиным. Поручик курил похожую на музыкантскую дуду трубку. Окутывая свой широкий, с залысинами лоб табачным дымом, кричал: похоже, недоволен был самим господином Жогиным.

Заметив Марию, оба повернулись. У поручика перекосило щеку.

— Ты ведь знаешь, что теперь везде другие начальники, — подняв щеточку, ласково объяснил Степан Фирсович. — Пусть они и отвечают. Я из идейных, из политических соображений снимаю с себя обязанности. Пусть они отвечают.

Эконом приюта не любил грубых слов и крика, а Маня-бой на этот раз не поняла его доброты, утираясь фартуком, закричала:

— Где совесть-то ныне у людей? Сорок семь душ на шее, все исть хочут.

— Иди, иди, милая, — стараясь не слушать ее, помахал рукой Жогин, а поручик Карпухин вскочил с дивана и прикрикнул на эконома:

— Вот так мы их и распустили!

Он подскочил к Марии, повернул ее к двери, подтолкнул.

— А ну, марш отсюда! Живо выметайся.

И вот теперь Филипп Солодянкин, сердитый и заспанный, идет неизвестно куда искать управу у новой власти.

Он поднялся на взгорок к березовому садочку и ходко зашагал вниз, к Спасской. На углу малиново пыхали цигарки. Не узнаешь, что за люди. Хоть бы палку подобрать. Успокаивая себя, подумал: «Чего с меня взять?» — и шагнул навстречу огонькам.

— Кто такой? — просипел простуженный голос.

— Свой.

— Кто с вой-от?

Над головой стоящего блеснуло жало широкого японского штыка. «Красная гвардия», — понял Филипп и бодрее сказал:

— К начальству вашему дело.

— Что за дело-то?

— Там скажу.

— Сопроводи его, Гырдымов, — приказал сиплый голос.

Уже по первому окрику: «Шевелись, что ль» — понял Филипп, что это тот самый Гырдымов, с которым он вместе призывался в солдаты. Парень был говорун. Всех веселил. «Двух сантиметров в грудях недостача, а то бы в прапора вышел».

— Ты, Гырдымов, потише, прямо в крыльца мне штыком тычешь, — не столько из-за того, что колол конвойный в спину, просто, чтоб узнал его, сказал Филипп.

— Не разговаривай давай, — прикрикнул тот.

— Эх ты, дура, не узнал, что ль? Филипп я, Солодянкин. Забыл, медовуху пили?

— Помолчи давай! — прикрикнул опять Гырдымов. — Может, ты контра? Пили при старом строе.

Филипп захохотал, но Гырдымов не пошел с ним рядом, только винтовку повесил за спину. Осторожничал.

Под широким навесом бывшей губернаторской канцелярии, от которой еще по зиме отгонял свирепой улыбкой осетин в черкеске, держался зеленоватый потусторонний свет керосинокалильного фонаря. Кто-то писарским почерком вырисовывал на грифельной доске: «Вятский Совет». «Сюда и надо», — понял Филипп.

На свету увидел он, что Гырдымов тот самый, с которым призывался. Только теперь у него от виска к подбородку поблескивающий молодой кожей шрам. И стал он поплотнее, возмужал.

— Ужасно сильно разукрасили тебя, — сказал с пониманием Филипп.

Антон Гырдымов нехотя объяснил:

— Кирасир мазнул.

«Птицей важной, видать, он заделался при новой власти, коли разговаривать затрудняется», — решил Солодянкин.

Его ввели в квадратный зал с мраморным камином, около которого за голым столом сидели изнуренные люди. Гырдымов подскочил к одному, чуть ли не прищелкнул каблуками. Филипп сразу узнал того человека: маляр железнодорожный — Василий Иванович Лалетин. Глаза с азиатской косинкой, в цыганской бороде искрится ранняя седина. Ему бы Филипп сам обо всем сказал. Но Антон уже докладывал:

— Задержан подозрительный.

«Это я-то подозрительный? — удивился Филипп. — Вот хлюст», — и, отодвинув плечом Гырдымова, крикнул:

— Ты не плети ерунду! Какой я подозрительный? Вместе с тобой призывался. Я, Василий Иванович, по приютскому делу. Ребенки голодуют.

— Молчи, — одернул его Гырдымов, — я по всей форме докладаю.

— Ладно, Антон, — сказал Василий Иванович. — Ну, говори, мил человек! — и сунул руку под бороду. У него и раньше была такая привычка.

Филипп решил ломить напрямик. Не из-за себя ведь пришел.

— Я не знаю, как тебя теперь, товарищ Лалетин, звать-величать, ране-то ты известный мне маляр был, — но чепуха на постном масле выходит. Второй день ребенки в приюте голодают, — петушисто начал он.

— Уж не Гурьяна ли Солодянкина сын? — прищурив лукавые глаза, спросил Лалетин.

Филипп расплылся в неудержимой улыбке.

— Конечно, я, — и посмотрел на Гырдымова: и мы здесь не безвестные. Отцу в кузнечный цех не один год узелок с обедом таскал и сам в механическом начинал слесарить, с Василием Ивановичем, почитай, каждый день виделся.

— Посиди, мил человек, — положив тяжелую, в несмываемых чешуйках краски руку на плечо Филиппа, попросил Лалетин, — с электростанции ребята пришли. С ними надо в первую голову поговорить.

Неуклюжий солдат выложил на стол мазутные пятерни и, словно читая по ним, начал рассказывать Лалетину и второму, в нерусском френче, с испитым лицом. Говорил он о том, что электросвета не будет, начальник станции удрал, а машину попортили механики. Вся надежда на приезжих матросов — есть ведь промежду них машинисты!

По великанской фигуре Филипп сразу понял: говорит слесарь Василий Утробин, хотя тот и был, как офицер, весь в ремнях. Если на досуге, и этот бы узнал его.

Человек в френче, слышно, Попов по фамилии, сухой, с тщедушной грудью; послабее каждого из здешних, а распоряжается всеми. Взглянул глубоко сидящими с недружелюбным блеском глазами на Утробина.

— Ищи машинистов, веди на электростанцию!

Тот, надвинув папаху, пошел к выходу.

В зал то и дело вваливались солдаты, матросы из балтийского экипажа «Океан», рабочие в криво подпоясанных ремнями шубах. Они, оттирая уши, грохотали прикладами. Плохо приходилось усатым — те еще выдирали сосульки.

Почти все эти люди докладывали о своих делах то Попову, то Лалетину и снова уходили или, сунув винтовку меж колен, тут же, сидя на полу, подремывали до приказа. Среди этих, положив голову на подоконник, спал подросток в наброшенной на плечи реалистской шинели с желтым галуном. Иногда он поднимал осунувшееся лицо, озадаченно смотрел вокруг и снова ронял чугунную голову. «Этот-то что тут делает?» — удивился Филипп.

Некоторые красногвардейцы шли к стене. Там прямо на полу стояло цинковое ведро с водой, а на брезенте грудилась целая гора солдатских караваев. Прислонив винтовки к плечу, люди тут же ели хлеб, запивая водой. Гырдымов тоже пристроился там, отломил краюху и ел.

«Ишь караваев сколько натащили себе», — с неприязнью подумал Филипп, вдруг ощутив в желудке посасывающую нудь. Он бы тоже вцепился зубами в пахнущую медком хлебную горбушку, но его никто не звал. «Где там Лалетин, забыл, что ли?»

Чтобы не смотреть на хлебную гору, он опустил взгляд. Диковинный пол был в этом зале. Сквозь нанесенную из цехов и с железнодорожных путей грязь проступал на нем мудреный узор, выложенный из разных пород дерева. Вот дуб, побелее бук, а черное что? Так и не распознаешь. Завозное какое-то дерево. Летали, наверное, по этому шикарному полу легкие туфельки и лаковые штиблеты. А теперь ходят растоптанные валенки, кованые матросские башмаки. Отплясались штиблеты, отпрыгались туфельки.

Вдруг снизу донесся крик, и в дверях появился кудлатый матрос с маузером, болтающимся у подколенки. Следом за ним вершковым шажком плелся усатый старик в буржуйской шубе, в пенсне с высоким седелком. У него дрожали усы, и он неразборчиво бормотал:

— Как можно? Это ошибка. Я…

— Молчи, по роже видать, что буржуй. Допросите-ка революционным словом, товарищи, чего в таком ящике тащит, — кричал матрос, заметая штанинами пол.

На улице калил мороз, а у этого полосатая грудь напоказ. Здоров бычина!

Старик с трудом переглотнул, снял пенсне и протер стеклышки бахромой шарфа.

— Я шел домой.

— Шел, шел… Задерживали революционным словом, почто не остановился? — гремел матрос.

Вдруг откуда-то вывернулся спавший у окна реалист. Он испуганно подтащил кожаное кресло, усадил старика, сбегал за водой.

— Выпейте, Николай Николаевич. — И окрысился на матроса: — Ты что, Курилов?! Это художник. Не видишь, этюдник у него.

Старик, отстраняя кружку, закивал головой.

— Этюдник, — проговорил старательно матрос, — но, братцы, божья матерь, мы ж для того, нет ли чего. Ящик армейского фасону.

Реалист, извиняясь, довел художника до дверей, подозвал русобородого солдата:

— Проводи Николая Николаевича до дому.

И теперь выглядел реалист совсем еще подростком, хоть и уверенно распоряжался здесь.

— Товарищ Капустин, — крикнул ему Лалетин. — С приютом еще, оказывается, заваруха. Наверное, по твоей части?

И вот Капустин смотрит на Филиппа.

Вблизи он не похож на подростка. Подборист, в плечах сух, в глазах твердость.

— Из приюта? Два дня голодают? Далеко? — Подозвал Гырдымова. — Мешок разыщи и… хлеба.

Филипп взвалил на спину сладковато пахнущую торбу с хлебом и двинулся к выходу. Но уйти не удалось. Спешным шагом вошел высокий матрос с гардемаринским палашом. У этого и штаны были поуже, и тельняшки не видать.

— Докладывает Дрелевский, — донесся его голос. — Из Котельнича прорвался казачий эшелон. Громят станции, буфеты.

Слова произносил со старанием. Видно, нерусским был этот Дрелевский. Очень уж твердо выговаривал.

Минут через десять остались в зале только Попов, Лалетин да часовой в дверях. Остальных словно вымело: увел их с собой матрос с палашом по фамилии Дрелевский. И уже на всю Владимирскую заливались колокольчиками за окном почтовые тройки с красногвардейцами.

Филипп, идя с Капустиным и Гырдымовым по ночному запустению, слышал удаляющийся звон колокольцев. Потом в стороне станции татакнул «люйс». Солодянкин по звуку узнал, что это не «максим». Тот говорит гуще. Видимо, Дрелевский предупреждал разбойный эшелон.

* * *

Мать в сбившемся платке отворила приютскую дверь и провела их в кухню, наполненную застарелыми скоромными запахами. В полкухни огромная, как плац, плита, заставленная по-колокольному гулкими баками и кастрюлями.

— Еле-еле толечко накормила. Болтушку из мучки ржаной сделала. Что уж дома нашлось. И то рвали-ели, бедолажки. Куды теперь будут их девать? — почуяв в Капустине главного, шепотом запричитала Маня-бой.

Капустин зашел в спальную, освещенную блеклым лепестком лампады, накинул на разметавшегося во сне парнишку одеяло, вздохнул.

— Сироты все?

— Сироты, — пригорюнившись, ответила мать.

— Уладим, Мария Семеновна, — сказал Капустин, выходя обратно в кухню. — А далеко живет этот Жогин?

Польщенная его уважительностью, мать стала еще словоохотливее:

— Не, недалеко. Да Филипп знает. Он укажет.

— Ночью, что ли, и пойдем? — озадачился Филипп.

— Вот сейчас пойдем.

Оглядываясь на приют, Филипп видел в окошке пятно: мать смотрела им вслед. Наверное, думала о том, что эти пришлые люди сделают с экономом. Филипп сам думал об этом. «Поучить-то бы надо его».

У эконома Степана Фирсовича Жогина было два собственных полукаменных дома. До гильдийных купцов не дотянул, но в почете был. Дочь Ольгу отдал за сына владельца водяных мельниц Карпухина. И оттуда, видать, ждал подпоры.

А в феврале вдруг стал Степан Фирсович революционером. Произносил речи о свободе. Однажды с балкона городского театра закатил такую аллилуйю, что прапорщики, солдаты и гимназисты от восторга подняли его на руки. Он ехал на их плечах в распахнутой шубе, с алым бантом на лацкане мундира и от умиления вытирал слезы.

— Свобода! Свобода, друзья! Ура!

К осени у Степана Фирсовича поиступился язык, поистрепался алый бант. Те же солдаты и прапорщики однажды чуть не стащили его во время речи за штанину с крыльца Мариинской гимназии. Он обиделся. А теперь и вовсе, видать, озлился.

Филиппу идти к Жогиным не хотелось. Была на то особая причина — Ольга, дочь Жогина.

Об этой тайной любви кухаркиного сына не знал никто и вряд ли догадывалась сама Ольга. А он неспроста толкался около приюта: то ему удавалось увидеть, как она сидит с книгой у окна, то он по тени на занавеске видел, что наследница Жогина заплетает волосы, собираясь в гимназию.

Только однажды она заметила его и попросила:

— Послушай, достань мне галчонка из гнезда!

Она понимала, что он не сможет отказать ей, а он от неожиданной радости стал легким и белкой вскарабкался на одряхлевшую березу, сунул руку в дупло и, спустившись на землю, подал Ольге четыре трогательных рябеньких яичка.

— Нету еще галчонков-то.

— Ой, какие веснушчатые, — удивилась она. — Только почему у тебя такие ужасные ногти? Фу, как у орангутанга, — и сморщилась.

Филипп еле вскарабкался обратно к дуплу.

Ногти он остриг, надел новую рубаху и снова бегал в толпе приютских ребят, готовый по первому желанию Ольги лезть на березу, драться с пьяными обидчиками. Он мечтал о том, чтобы на реке Вятке вдруг перевернулась лодка. Филипп бросился бы первым и спас Ольгу или любого другого человека. Тогда бы она заметила его.

Позднее, когда он уже работал, мать, не щадя Филипповой гордости, рассказывала о том, что у Ольги появился жених, настоящий офицер, что он за большие деньги, за целых пятьдесят рублей, купил у садовника Рудобельского такой цветок, который распустился как раз в день ее именин.

Филипп сердился и доказывал матери, что жених тут ни при чем, это Рудобельский мастак. Но мать стояла на своем: такие деньги за какой-то цветок.

А когда Филипп увидел сияющий свадебный поезд и рядом с Ольгой уже солидного, с залысинами, офицера, ему захотелось уйти на войну и вернуться домой с покалеченной ногой, но с двумя Георгиями. Тогда бы Ольга не прошла мимо него.

Теперь-то Филипп знал, каково киснуть в сырых окопах, кормить вшей. Но тогда он мечтал о воинских подвигах.

В квартире эконома их окутало спертое тепло. Госпожа Жогина в букольках надо лбом испуганно зашептала:

— Как можно, господа? Среди ночи. Как можно? Это ты, Филипп, удружил нам?

Филипп не ответил. Не скажешь ведь, что он тут ни при чем. А может быть, и при чем. Сам ведь повел сюда Капустина и Гырдымова.

Мелькнуло в дверях тонкобровое лицо Ольги. Она пополнела, стала уверенной. С усмешкой взглянула на них. Прошла плавно, лебедушкой. Не заметно, идет ли, — будто по стеклу катится. Под ее насмешливым взглядом Филипп вдруг залился краской, качнув головой, пробормотал:

— Здравствуйте.

Но Ольга прошла не ответив.

Откуда-то выскочила плюгавая собачонка с котенка величиной и затявкала.

— Прянички, поди, только ест такая? — полюбопытничал Филипп и наклонился, чтоб не видели, каким рыжиком красным стал, но ему никто не ответил. Собачонка ощерила колкие зубы. — Ишь, маленькая, а сердитая, — сказал он сам себе.

Гырдымов отодвинул собачонку сапогом.

— А ну, пошла. Где ваш хозяин-то?

Госпожа Жогина обиженно подняла пучеглазую собачонку на руки, прижала к себе. Она сама была чем-то похожа на эту собачку. «Глаза, — догадался Филипп, — такая же она пучеглазая».

Вышел господин Жогин. Привычно поправляя степенный пробор, спросил:

— Чем могу служить?

— Собирайтесь, — хмуро сказал Капустин. Он узнал Жогина: тот самый златоуст, который кричал ему летом на митинге: «Научитесь сначала азбуке, Капустин! Пять слов — сорок ошибок».

Теперь, видать, вылинял, из розового стал бледненьким — саботажничает.

Степан Фирсович никак не мог привести в порядок пробор: плохо слушались руки. Он тоже узнал Капустина: обтрепанный реалистик с цыплячьей шеей стал управлять его жизнью. Куда это годится?!

— Я не могу идти. Ведь ночь. Как же так? — сказал он.

— Это вам надо задать такой вопрос: «Как же?» Как вы могли детишек голодом морить? — метнув сердитый взгляд в сторону Жогина, возвысил голос Капустин.

Степан Фирсович потянулся за щеточкой.

— А поскорее бы, — сказал зло Гырдымов и сел в кресло, широко расставив ноги. Его заинтересовала картина: мужик с козлиными ногами обхаживает красавицу. Красавица, почитай, нагишом обнимает его. Ей, видно, и невдомек, что у мужика-то чертенячьи копыта вместо ног. Филипп, когда первый раз был у Жогиных, давно, в детстве еще, долго раздумывал: есть ли на самом деле такие люди на копытах?

— Не пущу, — вдруг взвизгнула госпожа Жогина и кинулась к Степану Фирсовичу, — не пущу!

— Да, а все-таки на каком основании средь ночи? — спросил вдруг Жогин.

Капустин не успел ему ответить. Из-за занавески вышел ловкий, сухопарый, как танцор, поручик Карпухин в бриджах и подтяжках.

— А-а, товарищи, — крикнул он, будто обрадовался, — товарищи, товар ищи, ищи товар, тащи товар. — На смуглом лице ходили скулы. Глаза недобро поблескивали. — Знаю, на какие деньги переворот сделали, немцам продались. Я русский офицер… Знаю.

Гырдымов вскочил, сунул руку в карман. В это время в залец ворвалась Ольга. Она обняла Карпухина, пытаясь увести.

— Успокойся, Харитон. Слышишь? Нельзя. Я тебе запрещаю, Харитон!

Карпухин оттолкнул ее, шагнул к Капустину, но Ольга повисла у него на руке:

— Харитон, они тебя арестуют.

— Продались, Россию с молотка жидам продали. Я… — выкрикнул Карпухин, выкатывая глаза.

— Старо, господин офицер, старо, — с усмешкой сказал Капустин.

Казалось, его нисколько не затронул крик Карпухина. А Филипп уже побаивался, что начнется заваруха. У Гырдымова вон лицо без единой кровинки и рука в кармане шинели.

— Успокойтесь, Харитон Васильевич, успокойтесь. Для обоюдного успокоения… — проговорил вдруг Жогин и начал надевать пальто. — Я вернусь. Я подчиняюсь грубому насилию.

— На позиции я бы… Я бы… — кричал Карпухин в соседней комнате, куда утащила его Ольга. А здесь расходилась госпожа Жогина.

— Как вам не стыдно! Еще реалист. Наверное, сын хороших родителей? — кричала она Капустину.

— Вы мешаете мужу одеваться. А у нас нет времени, — веско проговорил Капустин, и Жогина напустилась на Филиппа, как будто он тоже явился арестовывать ее мужа:

— Ты забыл, как мы тебя одевали, как кормили?

— Пошто забыл-то? — растерянно сказал он и рассердился на себя. Ох, если бы сейчас были целы эти лифчики да панталончики, ненавистные жогинские обноски, он бы выкинул их прямо ей под ноги. Из-за чего, как не из-за этих обносков, дразнила его пупыревская вольница. Из-за этих же обносков мать выдрала его после того, как он спалил на костре у Юрченского пруда панталончики и явился домой в вольготных штанах из мешковины.

— Вот она, благодарность, вот, — заливалась госпожа Жогина, и Филипп не знал, что сказать. Ладно, обрезал ее Капустин.

— Ну, хватит упреков, — сказал он.

* * *

В приюте, ударяя ребром костистой ладони о стол, Капустин сказал начавшему приходить в себя седоусому эконому:

— Завтра, то есть уже сегодня, ребята должны быть сыты.

— А орлов вон этих надо срезать, — показывая на пуговицы мундира, добавил Гырдымов.

— Но помилуйте, это принуждение.

И Филиппу было непонятно, то ли он «орлов» не хочет срезать, то ли кормить ребят. Капустин рубанул рукой.

— Или вы будете работать, или…

— Но, господа, но…

Жогину вдруг показался знакомым насмешливый взгляд Капустина. Как-то нанимал артель грузчиков. Бить по рукам-те послали, кажется, этого Капустина. Парень был такой же костистый, оборванный, как все галахи, но держался гордо.

— Кладу по четвертаку, — сказал господин Жогин.

— По четвертаку нам нельзя. Одежда от кирпича рвется, — ответил тот с усмешкой. А рваться-то чему было у него?

— Ну вот послушай, любезный, — с лаской проговорил Степан Фирсович. — Тебе я положу целковый, а остальным по четвертаку.

Парень взглянул с прищуром, ухмыльнулся.

— Купить хотите?

— Зачем купить? Просто… — замялся Степан Фирсович. А парень обрезал:

— Всем по полтине!

— Нельзя же так. Ведь днем бы по четвертаку мне выгрузили.

— А сейчас не день. Это раз. Кроме того, если баржа простоит ночь, вы пароходчику больше дадите.

Знал все этот парень. Пришлось-таки платить артели по полтиннику.

Степан Фирсович посмотрел в лицо Капустину. «Вроде этот был? А может, не этот?» Сказал сговорчиво:

— Я вынужден согласиться.

— Только честно. Чтоб дети были сыты. И тех, которые на вокзал ушли, по трактирам скитаются, соберите.

— Я вынужден согласиться, — повторил эконом.

Когда вышли на улицу, уже светало. Скрипели колодцы, пахло печным дымом и свежими картофельными шаньгами. Филиппу снова захотелось есть. Собрав табак в складчину, они соорудили по цигарке и двинулись вдоль улицы, мимо заснеженных заборов. Прохожие ныряли обратно в калитки, жались к обочине: шли неизвестные, черт знает на что способные люди. И шагал вместе с ними Филипп Солодянкин. Ему было приятно, что он идет с ними.

— Ну, мы ждем тебя, — бросив в Филиппову лапу свою костлявую ладонь, сказал Капустин и взглянул пристально.

— Приду, — ответил Солодянкин. — Иначе как же. Дело затеяли, останавливаться на половине нельзя.

ГЛАВА 2

Капустин потер иззябшие пальцы, подышал на них, в заиндевевшую чернильницу и с трудом подписал мандат.

— Ну, Филипп, иди. Твердо требуй, чтоб сегодня же напечатаны были все воззвания. Начнут артачиться, убеди, что это дело первой важности. В общем, иди.

Филипп трижды прочел мандат. Ему понравились железные слова документа, красная печать с молотом и винтовкой посередине круга. «С такой бумагой куда угодно можно», — решил он.

Выклянчив у бородатого ремингтониста, дремавшего под плакатом «Царствию рабочих да не будет конца», осьмушку листа, опустился на колени около подоконника и огрызком карандаша начал писать. На одной стороне бумаги были набросанные лихим почерком счета пароходной компании «Булычев и Тырыжкин». У Филиппа же буквы выходили некругло. Он вспотел от непривычного занятия. «Надо волосы дыбом иметь, чтобы так много писать», — осуждающе сказал он себе.

В обмен на расписку заведующий оружием, пощелкав курком, выдал ему новый семизарядный, самовзводный «велледок» и, словно семечек, насыпал в подставленный карман патронов.

Обутый в редкостные оранжевые краги, которые посчастливилось выменять на толчке у пленного мадьяра, он непреклонным шагом вышел из белого архиерейского подворья, где сейчас помещался Вятский горсовет, и по одной из многочисленных тропинок пересек заснеженную площадь.

На Филиппа оглядывались. Сопливый мальчишка с разожженным морозом круглым лицом, путаясь в рыжих дедовых валенищах, побежал следом. У барыньки, уткнувшейся личиком в беличью муфту, вспыхнул в глазах смешливый огонек. Мужик в скрипучих новых лаптях с бурыми сукманками запустил пятерню в богатую боярскую бороду: вот так дивные обутки!

Кое-где виднелись самочинно написанные мелом и углем вывески новых учреждений и организаций. Оперялась новая власть. И Филипп шел по ее приказу. Он старался представить, как явится в типографию. Прежде всего молча положит перед кем требуется мандат и спросит:

— Воззвание готово?

— Какое воззвание?

— Да как же? Воззвание первой важности: «Всем рабочим, достигшим 17-летнего возраста, встать на защиту революционной власти, вооружиться поголовно». Оно завтра к утру должно быть расклеено по всему городу. Неужели не готово? Почему? — И пойдет костить.

Нет, лучше он скажет так, как написано в мандате: «Я уполномочен…» И те сразу забегают.

А можно еще…

Как можно сказать еще, Филипп так и не придумал, потому что под ногами загудело чугунное крыльцо частной типографии. Он очутился в полутемном помещении лицом к лицу с тощим человеком в железных очках. Через очки недоуменно смотрели расплывшиеся во все стекло глаза.

Это был метранпаж, заправляющий делами типографии. Он с презрением относился ко всем комиссарам вообще, а к таким, как этот, тем более.

Мельком взглянув на Филиппов мандат, метранпаж криво усмехнулся и отодвинул его, оставив на капустинской подписи черный отпечаток.

— Уберите. Я занят делом, Соло-дянкин.

— К обеду тут вы должны напечатать, — сказал Филипп.

— Подвиньтесь на двадцать марзанов, Соло-дянкин, — повторил метранпаж.

Филипп не знал, что такое марзан, но не подал виду и не отодвинулся.

«Ну и сахар попался», — подумал он и озадаченно взглянул на метранпажа. Хлипкий человек, кулаки бледные. Три таких на один его кулак надо. Очки. Всех очкастых до сих пор Филипп считал рассеянными добряками, а этот… Этот и слушать его не желает, и мандат с печатью прочитать не захотел да еще замарал. Филипп, наливаясь злостью, зашел с другого бока. Стрелки типографских ходиков взяли на караул.

— Вот двенадцать, а мне сегодня же к вечеру надо это… ну, вот… воззвание, — трудно выдавил он из себя. — Сделаете к вечеру-то?

Метранпаж не ответил. Он повернулся к Филиппу спиной и склонился к замасленному ящику, разделенному, как соты, на мелкие ячейки. Потом, подняв бровь и подрыгивая ногой, вдруг начал насвистывать, будто ему было ох как весело. Свистел он противно, с каким-то фырканьем. А ведь чуть ли не знакомый был.

Вроде с этим человеком давно-давно Филипп сидел за одной партой в городском училище. Звали тогда их «горелые ухваты». И, помнится, потом лупил он этого парня, когда тот стал гимназистом с телячьим ранцем. Или защищал? Может, и защищал. В, общем, был куда сильнее его.

— Погоди свистеть, — сказал он примирительно. — Разговор у меня сурьезный.

Но свист не прекращался. «Хоть железным будь, разогреет, — решил Филипп. — Но и я терпение имею». Он стал ждать.

Люди в пахнущей краской и керосином низкой типографийке вроде были чем-то заняты, а может, и не заняты. Они поглядывали на независимого, смелого метранпажа, на растерянного комиссара в диких крагах и ждали, чем это кончится.

Метранпаж все-таки досвистел свою песню и повернулся к Филиппу. Лицо у него стало удивленным. Он увидел в руках комиссара верстатку.

— Те-те-те, батенька… Вещь в руках бездельника обречена на гибель, — и вырвал ее.

Кто-то хихикнул за Филипповой спиной. «Так это я бездельник?» — дошло вдруг до Солодянкина.

Он взглянул на метранпажа и рассердился на себя. И чего он робеет перед этим сутулым, квелым человеком? Что его бояться-то?

— А ну, набирайте воззвание. А ну… я вам говорю, — снова взяв верстатку, сказал Филипп.

Метранпаж азартно сверкнул очками. Казалось, он только этого и ждал.

— Угрожать, да? Граждане, что это такое?! Это произвол! Этот субъект… — закричал он на высокой, женской ноте и полез на ящик, чтобы его все видели.

Стали сходиться люди из дальних закутков — наборщики с зеленоватыми лицами, чистенькие барышни корректорши, замарашки бумагорезчицы.

Филипп слышал много разных речей. Это было не так страшно. Пусть пошумит, тут и людей-то от силы полторы дюжины. А если бить начнут, у него «велледок» есть. Он отступил к стенке и сунул в карман руку.

Поблескивая очками, метранпаж кипятился, размахивал хилым кулачком:

— Произвол! Я предлагаю бастовать. Этот субъект скоро будет стоять над нами с оружием. Этот…

— Бастовать еще выдумал. Скажи лучше, почему не сделали воззвание? — легко перекрыл Филипп его голос.

Что ответил метранпаж, он уже не слышал. Потом сам долго не мог понять, как это случилось, и объяснял тем, что все произошло само собой. Его вдруг ошеломил страшный грохот, дикой болью отдавшийся в ноге. Эта боль опустила его на порог и никак не давала подняться.

Сначала он решил, что в него кто-то выстрелил, потом понял, что он сам, играя курком, всадил себе пулю из «велледока».

Замелькали, путаясь, бледные лица барышень, растерянные глаза очкастого метранпажа. Филипп все-таки поднялся, оперся о косяк, не замечая, что ботинок подплывает кровью.

— Чтоб воззвания были сделаны, — прохрипел он. — Чтобы к трем набрали, — и опять сел на порог, потому что пол пошел каруселью.

Кто-то дал ему напиться, кто-то лебезящим голосом пообещал:

— Будет все так, как вы просили, товарищ Солодянкин! Будет все так…

Филипп мстительно отвернулся. «Забегали, ядрена». Только метранпаж стоял со скрещенными руками у окна, показывая своим видом, что он готов к пыткам и даже к расстрелу. Но его уже обегали с опаской.

Когда в типографию ворвался Капустин с молодым усатым фельдшером, из-под пальто которого выставлялся подол белого халата, очкастый, видимо, раздумал идти на пытки и совал под нос Филиппу мокрую бумагу. Буквы на бумаге расползались муравьями, и невозможно было ничего прочитать.

— Ладно. Набирайте дальше, — сказал Солодянкин.

Разрезав ботинок, фельдшер произнес беспечно:

— В мякоть. Скоро побежишь.

Филиппа усадили в сани, и Петр Капустин сам повез его на квартиру.

— Знаешь, если каждое воззвание будет оплачиваться нашей кровью, нам ее не хватит, — с укором сказал он. — Как это ты умудрился, а?

Филипп молчал. «Чего тут скажешь-то? Кругом я виноват».

— Эх ты, чудак!

Солодянкину было непонятно, отчего так добр к нему Капустин. За такое вон как надо взыскивать. С оружием баловаться. В армии бы поставили с полной выкладкой.

А Капустин вдруг угадал в Филиппе знакомое волнение, которое охватило его в ту ночь, когда он ходил с красногвардейским патрулем по улицам. Тихо, как в первобытном мире. Разве взвоет от тоски престарелая дворняга. В продувном, что рогожа, пальтеце пробирает стужа до печенки. Но из ребят многие одеты не лучше. Петр крепился. Не побежишь, не ударишь рукавицей о рукавицу. Надо тихо идти. Шалит в такое время бандит Витька Поярков. Причем бандит необычный: разденет да еще скажет, что пустил по снегу босиком именем советской власти. А потом по городу слухи один диковиннее другого.

Пустынно, студено. Вдруг на Кикиморской безнадежно взрыднул припозднившийся за картишками земец и, похныкивая, в одних исподниках протрусил им навстречу.

Поворот, еще поворот. Гудит мерзлая мостовая под каблуками. Что-то взмахнуло над забором. Петр выстрелил и кинулся вперед. Около сарая, развалив поленницу, барахтался человек.

— Вставай, брось оружье! — гаркнул подоспевший Василий Утробин, но человек только кряхтел.

Зажгли масленую куделю. В луже крови по-рачьи сучил ногами молодой парень. На потном лице полные недоумения и боли глаза.

— В хребет ударил. Не встанет, — сказал Василий.

Петр не помнил, как прибежал в Совет, к Лалетину.

— Василий Иванович, Василий Иванович, — задыхаясь, выкрикнул он, — там раненый… Я ранил, я, — и отпихнул ставший вдруг противным револьвер. У него клацали зубы. Он не мог понять, что с ним происходит.

— Ты что это, Петр Павлович! — прикрикнул Лалетин. — Ты что раскис? Это же бандит Пека, помощник Пояркова. Ты что, слезы будешь по ему пущать?

Петр знал: потом красногвардейцы хохотали над тем, как он убежал, как сунул Лалетину револьвер, и толковали между собой о том, что еще жидковат комиссар. «Ясно — окопов не нюхал, из училища в революцию пришел».

Он чувствовал себя виноватым, слабым, хуже других, пока не изгладилась из памяти та ночь.

Поэтому, видно, и не стал ругать Солодянкина.

* * *

Филипп жил в своем унылом подвале. Однако подвал не смог задушить в нем ни здоровья, ни румянца. Видимо, спасала большая добрая печь, которая грела и растила его. Выхаживала, когда он, провалившись под лед, приходил домой, гремя обмерзшими штанами.

Лежать оказалось не так уж плохо. Филипп развлекал себя, как мог. Через окно, заляпанное прошлогодними ошметьями глины, он смотрел на прохожих. Его забавляло, как неодинаково ходят люди. Один проскачет стригуном, другой передвигает ноги так, будто у него на подошвах кирпичи. Это были нерешительные, скучные люди. Но и они, попадая в косослойную полосу на стекле, смешно выгибались, голова вытягивалась далеко вперед, а тело топталось на месте. Один раз промелькнули ловкие маленькие ботинки. Филипп вытянулся, насколько позволяла больная нога. Показалось ему, что это Ольга Жогина.

Почему-то и теперь эта женщина вызывала интерес. Как она изменилась. А ведь была что стрекозка. Как-то госпожа Жогина сказала матери, чтобы та привела своего Филю. Лет восемь было ему. Олечка любит играть в лошадку.

Филипп, насупившись, стоял в прихожей рядом с матерью. Вдруг по блестящему полу подбежала девчонка, показала ему язык. Он спрятался за мать.

— Иди, — подтолкнула его Мария, — сказали — гривенник дадут.

Он добросовестно бегал, стуча босыми пятками, и даже взбрыкивал, как жеребенок. Тупорылые старые валенки терпеливо ждали его в коридоре. Им сюда было нельзя.

Ольга взвизгивала, бегая за ним, и больно стегала поясом, но он терпел. Под конец упарившемуся коню принесли рыбный пирог, и он, забавляя хозяйку, ел на четвереньках. Видно, этим пирогом и попрекала его госпожа Жогина…

К концу дня Филипп стал ерзать на кровати: вот-вот должна была прийти из приюта мать. Ему стыдно было рассказывать о том, как по-дурному получил он свою рану, хотелось придумать что-нибудь, но он знал, что уже половине Вятки известно о том, как он всадил себе пулю. В подтверждение этого Маня-бой прибежала раньше обычного и, попричитав, погладив забинтованную ногу, как обычно, заключила:

— Мучитель! Нет ума, и не надо. Связался со своими большевиками, вот тебе и поделом.

Как помнил себя Филипп, мать всегда ругала его, и он привык к этому. Его даже не сердило это. А мать обижалась, если он спрашивал, зачем она ругается.

— Что ты. Да разве я ругаюсь? Я ведь тебя, мучителя, наставляю, — удивлялась она.

Все упреки матери были привычны. Филипп не слушал. Он думал о том, заберут ли из типографии все воззвания, и о том, что метранпаж все-таки зараза. Надо бы его проучить.

Когда мать смолкала, Филипп вставлял:

— Ага, ну-ну! Ну, ясно, — и снова обдумывал свое постыдное положение.

На другой день Филипп понял, что значит быть вовсе одному да еще в такое время, когда каждый человек на счету. Оказывается, нечего делать хворому хромому человеку. Вся работа на улице.

Он изловчился, подобрался к подоконнику, долго выбирал место, с которого видна была Пупыревская базарная площадь. Лабазы, лари, перечеркнутые крест-накрест коваными полосами, лавки с сырыми кожами и сапогами, чумазые мешки с углем, его любимый кустарный ряд: рогожи, лыко — снопами, целые копны лаптей. Налетай — недорого берем. И тут же веселый товар — игрушки из липы: как живые, поклевывают курицы деревянными носами, медведи бьют по липовой наковальне молотками. Видна трактирная вывеска в виде огромной подковы с лошадиной головой в середине — заведение разбогатевшего кузнеца Пупырева, по фамилии которого, видно, и окрестили площадь.

Слоняются солдаты, глазеют на базарные чудеса парнишки с белыми узелками, забыв о том, что надо бежать к отцам в мастерские.

Филипп тоже так глазел. И теперь бы побродил, да нога…

Жаль, не видно любимца Пупыревки ничейного козла Васьки. Над ним потешались до устали. Праздные зеваки подносили ему газету.

— Гли, читает. Читает. Грамотный козел. Борода, как у архиерея.

— Чего вычитал-то, Вась?

Васька смотрел-смотрел зрачком-черточкой в буквы, потом, изловчившись, хватал газету и начинал сердито жевать.

— Ха-ха, не глянется! Не то пишут. Ну, ты же старый козел. Новое тебе не по нутру. Верно, верно, Вася, новое не всем по нутру.

Лохматый, злой, как нечистая сила, Васька мог ударить рожищами ниже спины, мог слямзить ярушник у зазевавшейся бабы, клок сена прямо из-под морды лошади, поднявшись на задние ноги, мог хладнокровно содрать пахнущее клейстером воззвание новой власти. Васькой стращали детишек. А теперь прошел слух, что Вятский совнарком арестовал козла за контрреволюцию и держит вместе с арестованными буржуями и ворами в подвале Крестовой церкви.

Чего только не навыдумывает контра.

В конце концов Филиппу надоело смотреть через окно, и он взялся мастерить трость из ухватного черня. Будет трость, он сумеет куда угодно сходить. И не так уж это стыдно, что в себя пульнул. Все-таки огнестрельное ранение, не чирей.

За этим занятием и застиг его внезапный стук в дверь. Решив, что идет кто-нибудь из знакомых, Филипп бодро гаркнул:

— Налетай, подешевело!

Но на пороге стояла совсем незнакомая пунцовая с мороза, яркоглазая девчонка в цыганском полушалке. Филипп онемело сполз с постели, поправил лоскутное одеяло. «Что еще за новоявленная икона?»

— Это вы! — сказала уверенно девчонка и окинула взглядом подвал.

— Я, — ответил он не очень твердо. — А кого надо-то?

— Тебя, то есть вас.

— Ну?

Он вдруг вспомнил, что в типографии хлопотала около него эта самая девчонка, а может, похожая на эту. Он подумал, что надо бы подать единственный стул, пригласить, чтобы села. А может, не надо? Стул-то качается, колченогий.

— Вот меня послали, товарищ Солодянкин, — сказала девчонка, — чтобы я за всех извинилась. Больно нехорошо тогда получилось. Метранпажа выбирали, да он отбрехался. Ну как ваше здоровьице?

Филипп не был злопамятным.

— Пустяки, скоро подживет, — небрежно проговорил он, словно ему самое малое десяток раз приходилось стрелять себе в ногу.

Девчушка постояла, осматривая жилище комиссара Солодянкина, и ему, пожалуй, впервые стало не по себе оттого, что живет он в подвале, из которого видно только ноги прохожих, что с настенного камышового коврика смотрят львы с глупыми мордами, что обои совсем пожухли, что старое одеяло засалено и он, как блаженненький, теребит из него куделю, вместо того чтобы пригласить девчонку пройти.

— Может, вам что надо… лекарства какие? — спросила наконец девчонка.

— Не, — сказал он. — Я вот тростку себе делаю. Пойду скоро. А то дел полно.

— А я тебя давно знаю, — неожиданно выпалила девчонка. — Еще у тебя мать приютская кухарка. Маня-бой.

— Ну? — удивился он.

— Вот те бог, — девчонка взмахнула рукой перед своим носом.

Филиппу вдруг стало просто. Девчонка-то славная, бойкая. С такой говорухой не затоскуешь.

— Много знаешь. Наверное, в гимназии училась?

— А как же, — нашлась девчонка, — в матренинской гимназии да вдобавок прачешный институт.

— Ученая, — похвалил он. — А чего ты стоишь? Садись!

— Да нет, идти ведь надо. — А сама расстегнула тесную в груди шубейку, села. Глаза смешливые, так и искрятся.

— Ты, поди, голодный сидишь? — И вытащила из кармана что-то завернутое в бумагу. — Это мамкины постряпушки. Ешь.

— Да нет, я не хочу. — Филипп вдруг увидел, что пресные ватрушки завернуты в воззвание. Разгладил его на столе. Так и есть, это. — Напечатали, значит?

— А как же. Тебе бы надо не к метранпажу, а к наборщикам. А то он развел канитель. Он у нас политик. На всех собраниях говорит.

Филипп помрачнел. Она вот знает, как надо. Ишь какая.

— Ну ладно, я уж пойду, — пятясь, сказала она. — Ты постряпушки-то ешь. А меня-то знаешь, как зовут? Нет? Тоня, Антонида, значит.

Она выскочила за дверь, и не успел Филипп опомниться, как, закрыв свет, постучала в окошко. Он видел только ее белые веселые зубы.

— Выздоравливай смотри!

«Ишь перепелка, — подумал он. — Наверное, всего лет семнадцать». Самому Филиппу зимой стукнуло двадцать. Но это был уже вполне серьезный возраст. После прихода Антониды ему как-то приятнее стало лежать. Было о чем подумать. Сначала ему показалось, что девчонка чудаковатая, потом решил, что она просто веселая. С ней он под конец не чувствовал никакой робости. Постряпушки принесла. Это уж от себя. И это наполнило его гордостью. Как настоящему больному гостинец принесла.

Филиппа все время мучило, что делается теперь в городе, поди, идет вовсю буча. Контриков полно. Мать рассказывала: бродят по улицам великие князья и господа из царской свиты. Чего их распустили?

А как-то вечером задребезжали в рамах стекла. Филипп понял: ударили пушки. Лихорадочно натянув на ногу разрезанный отопок, покрываясь испариной от боли, выскочил на улицу. Скорей к Капустину, а то… На пороге нос к носу столкнулся с Антоном Гырдымовым.

— Неужли мятеж?

Гырдымов осалил его по спине.

— Эх, ты… Это ведь в честь годовщины Февральской революции салют Курилов устраивает. А ты…

— А я думал — контра, — спускаясь обратно в подвал, сказал Филипп.

— Многие думали. А это нарочно устраивается. Чтоб буржуи страх имели. Козу, говорят, убило. Слыхал, теперь не совнарком у нас, а губисполком. В Москве, говорят, все хохотали: ну и мудрецы у вас в Вятке, под стать центральной власти название выбрали. Одна путаница от этого.

Гырдымов был весь как на винтах. Подвижен, решителен. Поверх шинели новая портупея. Комиссар пуще Василия Утробина. Он и шинель снимать не стал: пусть Филипп полюбуется. Знатная портупея, на зависть многим, была у Антона. Даже кармашек для свистка на ней имелся.

— Ну как, был этот контрик?

— Какой контрик?

— Да из-за которого ты в ногу стрельнул. Я следом за тобой туда. Всех собрал. И потребовал, что этот контра извинился. Иначе, говорю, в Крестовую церковь.

Филиппу неловко было объяснять, что приходила девчонка с постряпушками, Тоня-Антонида. Как скажешь, может, по своей охоте она прибежала.

— Был, — сказал он. — Такой зараза.

— А с этакими рассусоливать не надо. Под арест — и баста, Ему еще повезло. Это Капустин сказал, что арестовывать не надо, а я хотел.

— Ты вот умеешь приступью все делать, — похвалил его Филипп.

— Да, я ведь такой. Не боюсь я. И до революции не больно боялся. На Карпатах, там, где меня кирасир мазнул, остановились в поместье. Наутро всех выстраивают: у помещицы фарфоровая чашечка пропала, поручик приказал солдат обыскать: «Так неудобно, ах, ах…» А я говорю ему: у мужика корову забирают — денег не дают, а тут какая-то чашка-кружка пропала — все вверх дном. Поручик на меня, да перед боем дело было, обошлось. А солдаты про это не забыли, в полковой комитет меня двинули. Так что со смелостью нигде не пропадешь.

Вот грамотешки бы мне побольше, Филипп. Я бы, может, и Капустина обогнал. У него ведь твердости той нет. Больно он склонность к уговору имеет. А надо тверже. Уговоры вести некогда. Потому — революция. Ты твердости учись. Ходу всяким-разным давать никак нельзя.

Да, Филиппу этой твердости не хватало. «Вон не прижал того контру и пострадал. Извиняться не пришел тот по приказу Гырдымова, а я смолчал, еще вроде под защиту взял».

Принес Гырдымов цельное кольцо кровяной колбасы.

— Поправляйся давай.

От кого от кого, а от Антона Филипп этакого не ожидал.

— Сам-то голодный, поди?

— Ну-ну, что я…

Потом выхватил Антон из офицерской сумки две книжки, грохнул о стол.

— Смотри, чего!

— Чего?

— Специально выпросил книженции. Я считаю так: играть так играть на большую масть, не на туза, так на короля, а для этого политику знать надобно. Вот, — пролистнул страницы, — это для марксистов-большевиков библия — «Капитал» называется, Карла Маркса. А это тоже забористая штука — «Коллекция господина Флауэра», способие для поднятия в себе магнетической силы. Посмотришь буржую в переносицу, и он сразу все скажет, потому что вся, какая тайность есть у него на уме, станет известна тебе.

Филиппа вдруг охватила тревога. Он поймал Антона за рукав. А как же он? Без книжек в подвале сидит и ничего не знает.

— Послушай, дай мне одну-то книжку почитать. Я ведь сиднем сижу, — взмолился он. — В мозгах у меня, может, посильнее твоего вывих.

Гырдымов долго не соглашался, потом дал «Коллекцию господина Флауэра».

— Завтра заберу.

Филипп после ухода Гырдымова сразу же сел за книгу. На всех страницах какой-то хлюст с закрученными усиками смотрел в переносицу красавице. От его глаз к ее лбу были проведены прерывистые линейки: видимо, так его воля проникала к ней в мозг. Хлюст был похож на приказчика из обувного магазина. Такой же напомаженный. Приказчик умел смотреть пронзительно в глаза дамам. Дамы похихикивали, когда он примерял им туфельки. А он хвастался, что знает секрет. Очень сильный секрет. И хоть сходство это не нравилось Филиппу, он за день одолел три сеанса магнетизма, потому что вот-вот Антон должен был явиться за книгой.

Чтобы приобрести твердость взгляда, надо было смотреть не мигая в переносицу и мысленно произносить свою волю. Если научился магнетизму, приказ будет исполнен.

Поблизости никого не было, и Филипп смотрел на икону, в постное лицо Николая-угодника, упрямо настаивая:

— Встань и принеси стакан воды. — Он знал, что надо сначала давать простые задачи. — Встань и подай тростку! Встань! Встань… — шептал он.

Из-за заборки заинтересованно выглянула мать.

— Ты что это, Филиппушко, али молишься?

— Тьфу, ты всегда все испортишь, — взъелся Филипп и засунул книгу под подушку.

«И правда, как молитва получается, — подумал он. — Надо на живых испробовать».

Но Гырдымов в полночь зашел и взял книгу. Видно, не терпелось прочесть самому.

ГЛАВА 3

Утро начиналось с ресторана «Эрмитаж». Филипп садился за мраморный столик, под пальму, и ждал.

Тропические ветви порыжели, как мочало, и были до того пыльные, что при взгляде на них хотелось чихнуть. Из земли росли окурки.

За столиками вовсю стучала липовыми ложками о старорежимные фаянсовые тарелки с золочеными ободками шумливая братва: столовался летучий отряд.

Теперешний его начальник лохматый балтиец Кузьма Курилов бил себя по полосатой груди и кричал официантке:

— Лизочка, мармеладинка, плывем по вятскому фарфатеру без всяких якорей!

Веселое лицо его лоснилось, в охальных глазах прыгали искры. Он ладился обнять ловкую, тонкую, как рюмка с пережимчиком, официантку, но та вывертывалась.

— Я могу взорваться, Кузьма Сергеич.

Но это еще больше распаляло балтийца.

— Эх, фрукта-ягода, южный ананас…

Из угла серьезно смотрел Петр Капустин. Глаза отливали ледком. Он не одобрял Курилова. Лизочка, неся Капустину суп, улыбалась благонравно. Ей больше по душе были спокойные посетители.

Филипп доставал из-за краги ложку. По запаху из кухни догадывался, что сегодня опять селедочный суп, который кто-то, видимо, в честь Лизочки окрестил «карие глазки», и, конечно, всегдашняя каша из совсемки. Но он был доволен и таким завтраком. Не то время, чтоб рыться. Питер последние сухари доедает, а здесь без переводу и утром «карие глазки», и днем.

Дальше начиналось дежурство в горсовете. Это было делом непростым. Требовалось соображать, кого куда направить: прямо ли к теперешнему председателю Вятского Совета товарищу Лалетину, или к какому-нибудь комиссару. А может, и самому в чем разобраться. Коль нужда появится, передать в летучий отряд или в штаб Красной гвардии, где и какая случилась заваруха.

Теперь и горсовет выглядел, как ему было положено выглядеть. Над чугунным крыльцом духовной консистории алое полотнище: «Да здравствует социализм!», а пониже мельче: «Вятский Совет раб. и сол. д-тов». Это тебе не грифельная доска с единственным словом «Совет».

Утром в помещении стояла стужа, и комиссары сидели, не снимая шапок. Саженные кирпичные стены и сводчатый потолок с белыми зайцами по углам нагоняли озноб.

Постепенно холод легчал: слонялись красногвардейцы в ожидании приказа, вдоль стен на корточках смолили козьи ножки мужики в лаптях. Видно, нагревало людское тепло.

И сегодня была в горсовете толчея. Филипп сразу определил, кто с нуждой, а кто просто так, и пошел грудью на седую цыганку с огромными кольцами в ушах, пока та, размахивая сердито концами шали, не выскочила на улицу.

Лалетин ушел на митинг, и всем распоряжался Петр Капустин.

В холодный закуток с церковным окном, где сидел он, направлял Филипп самых непонятных посетителей, которые не годились ни по денежной части, ни по приютской, ни насчет хлебных или других провиантских дел. Петр мог все эти дела решать, потому что после Василия Ивановича был первый человек в горсовете.

Сейчас напротив Капустина на скамейке уже вертелся какой-то похожий на циркача хлюст с перстнями на немытых пальцах. Он был в богатой шубе нараспашку и расхлестанных вдрызг опорках.

— Я вас прашю, молодой комиссар, меня послушать, — свистящим шепотом говорил циркач. — От етого единственно зависит вся ваша мировая революция, весь ваш социализм, о котором написана вывеска.

Лицо циркача было то кручинным, то вдруг веселело. «Во артист!» — подумал Филипп.

Петр Капустин, уткнув клиновидный подбородок в поставленные один на другой кулаки, слушал.

— Самая сильная партия кто, вы полагаете? — спрашивал циркач. — Большевики? Не-е! Ессеры? Не-е! Полагаете — анархисты?

— Вы что мне загадки загадываете? — прервал Петр. — Вы же конвойному обещали открыть тайну мировой важности… Где она?

— Не хочете сказать, тогда я сам скажу, — не сбивался циркач, — самые сильные не ессеры, не анархисты. Они все горят с-синим огнем. Я прашю извинить, и большевики не самая сильная партия. Самая сильная — ето партия международных воров. Мы, международные воры, предлагаем вам союз.

Филипп от неожиданности даже крякнул. Вот так посетитель! Международный вор! Не слямзил бы еще чего у Капустина. И зашел сбоку. На вора и не похож, рожа барская.

— Мы предлагаем союз с нашей партией международных воров, — продолжал вор и, закинув ногу на ногу, покачал опорком. — Как?

— Так, — непроницаемо сказал Петр. — А вы мыло варить умеете?

— Какое мыло? — удивился вор.

— Обыкновенное. Рубахи стирают, руки моют. Мыла в городе нет.

— Ой, что вы, товарищ комиссар! Я говорю о союзе с международной партией воров. Союз с нами — и всемирная революция победит. Одно слово — и во всем земном шаре мы пустим гулять банкиров даже без кальсон. Союз — и в России ни один воришка не тронет ни полушки, если это настоящий вор.

«Вот так штука! А здорово было бы, если всю мировую буржуазию пустить без штанов. Ну и мудрец этот жулик, — Филипп подтолкнул красногвардейца Бнатова, приведшего вора. — Здорово!»

По лицу Капустина трудно было догадаться, понравилось ему, что сказал этот жулик, или нет.

«А вообще-то связываться с ними опасно, — решил Филипп, — обманут. Не тот народ».

Петр ударил ребром ладони по столу.

— Кончили? Теперь я скажу. Во-первых, никакой такой партии воров нет. Вы друг у друга тянете, все проматываете. Вы паразиты не лучше тех же банкиров. Во-вторых, наша задача поднять республику. А это значит хлеб заготовлять и кормить страну, мыло варить, скрутить буржуев, спекулянтов и воров в бараний рог. Поэтому и вы сидите теперь в кутузке. Ясно?

Но вору было не ясно. Он скривил кислую рожу.

— Уведи, пожалуйста, Бнатов, и больше не слушай побасок, — сказал Капустин.

Вор встал, хлопая опорками, и с сановной гордостью унес на плечах шубу обратно в подвал Крестовой церкви.

Влетел в горсовет Андрей Валеев, красный директор кожевенного завода, изорванный заботами человек в нагольной желтой шубе, расстроенно сбросил шапку на стол Капустину.

— Не стану боле, не стану! Пропади все пропадом! — закричал он.

Сзади обнял его Утробин.

— Что-то козлом от тебя воняет. Совсем заводом своим пропах.

— Иди-ко ты сядь на мое-то место, не тем завоняет, — обиженно огрызнулся Валеев. — Не стану…

— Ну что, что случилось? — поднялся Капустин.

— Да экую тяжелину на меня взвалили. Нанес счетовод бумаг по самую шею. Голова кругом идет, а понять не могу. Говорю: «Так ты меня можешь вокруг пальца обвести». А он спокойнехонько смотрит. «Конечно, говорит, могу. Ты ведь чурка с глазами, а не управляющий». Он привык со мной как с зольщиком при хозяине обращаться. Вот и… Вот все я бумаги с собой принес, ставьте кого хочете. — И Валеев вывалил на стол целую пачку бумаг.

Капустин почесал за ухом, подошел к окну. У коновязи уныло жевала сено лошадь, а нахальная ворона сидела у нее на спине и теребила шерсть.

Опять надо кого-то искать, если Валеева не уговорить, а уговаривали его уже три раза остаться на заводе. Теперь вроде уж язык не поворачивается.

Пожалуй, каждый день шли все новые и новые бумаги и распоряжения из Совнаркома: создать то, утвердить другое. Иногда сами вдруг хватались за голову. Биржу труда надо. Отдел труда в горсовете. Безработных полно. А кого туда посадить? Изворотливого чиновника? Он дело назубок знает, но он такого по злости накрутит, потом десятеро не разберутся. Искали своего, кто под рукой, кто понадежнее. А у своего рабочего человека грамота «аза не видел в глаза». Но он свою линию знает. И Андрей Валеев какой грамотей! Тяжело ему.

— «Не стану, не стану»! — заговорил Капустин. — Ты вот не будешь, другой откажется. Ну, так для чего мы тогда власть в свои руки брали?! Чтобы обратно ее отдать: зря, мол, не подумавши, взяли, так, что ли?

Валеев махнул рукой.

— Что ты мне, как дитю, объясняешь? Знаю.

Видно, в затруднении был Капустин. На деле-то как там управляться? Хорошо, что пришел Лалетин. Валеев сразу вскочил — и к нему.

— Ну-ну, разревелся. Ох, разревелся, — с неожиданной насмешкой начал Василий Иванович. — Вижу, вижу, что ты не золото и я не золото. И тебя бы освободил и себе бы облегчение сделал. А пока нельзя. Работай, пока не отпустили. Некем, значит, заменить. Чем плакать, возьми-ка свои бумаги и сядь к Куварзину. Он недавно во всех банковских делах уразумел, что к чему, тебе растолкует, — и подтолкнул Валеева к бывшему молотобойцу из мастерских, а ныне комиссару финансов Ивану Никандровичу Куварзину.

Валеев послушался, сел к Куварзину.

«Да, не просто на заводе-то комиссарить, не просто, — думал Филипп. — У меня вон комиссарство боком вышло, только ногу себе просадил».

Когда Филипп в следующий раз подошел к Капустину, около него сидел широколицый старик в касторовом пальто и новых галошах. Владелец самого крупного магазина готового платья, гостиничных номеров и ресторана «Эрмитаж» Чукалов. Поглаживая край стола морщинистой рукой, он с безнадежностью в голосе говорил:

— Знаете, по правилу борцов, когда противник лег на лопатки, его уже не бьют. Победитель ясен. Вы уже забрали у меня ресторан, в номерах живут комиссары. Остается у меня магазин. Один ваш товарищ, матрос такой с буйным волосом, сказал: всех буржуев укокошим. И он укокошит. Я буржуй, по вашему понятию, но я ведь человек, причем старый человек. Закат у меня недалеко. Я знаю, все мы по одному разу живем. Только молодые это не замечают. А я вижу: один раз живем. Я тоже скоро буду едой для червей. И чтоб не предаться этому раньше положенного, чтобы меня не укокошили, я решил: зачем мне ресторан, магазин? Буду держаться за них, сопротивляться — не дом, а домовина станет ждать меня.

Капустин усмехнулся.

— Почему? Мы не собираемся уничтожать физически.

— Нет, разрешите я доскажу, — поднял Чукалов ладонь. — Я просто решил сдать свой магазин вашей коллегии городского самоуправления, а сам уйду. Уйду туда, где мой дед пни корчевал и пахал землю. Буду пчел разводить, огурцы сажать. Ведь можно так?

Капустин, будто утираясь, провел ладонью по усталому лицу.

— А вы поработайте у нас. Вроде управляющего.

— Искушение. Кровное мое. Нет, искушение. Не могу. Я отдам лучше.

— А это искренне, это не подвох?..

— Ну что вы. Я совершенно откровенно… Честное слово.

— Что ж.

Чукалов, старомодно поклонившись, надел шапку и, повизгивая галошами, вышел. Капустин встал:

— Слышал, Филипп? Влезь вот ему в душу. Кто он — старая лиса или праведник? А?

— Поди, золотишко подспрятал, — сказал Филипп.

Капустин задумчиво похрустел пальцами.

— И верить вроде надо бы, и верить ему я не могу. Сходите-ка с Гырдымовым.

Старик Чукалов сам с охотой открывал зеркальные двери полупустого магазина, выдвигал ящики кассы.

— Вот, пожалуйста.

— Уйдешь, значит, пчелок станешь разводить? — спрашивал Гырдымов, осматривая лепной потолок, ища какую-нибудь потайную дверь.

— А вы подумайте, молодые люди, — пристально заглядывая в лица, говорил Чукалов все про то же, — что может быть лучше жизни? Дышать, видеть, как снег падает, трава топорщится! Что может быть лучше!

— Несет всякую ерунду. Будто до этого травы не видал, — покосился Филипп на Чукалова. — Ну-ну, смотри на травку, а нам недосуг.

— Да, вам не до этого…

Филиппу махал из чердачного люка Антон.

— Возьми-ка лампу. Здесь еще поглядим.

Но зря только всю пыль да голубиный помет на себя собрали. Видно, ловко все упрятал Чукалов. Ушли от него злые, ничего найти не удалось.

Пришел в горсовет, как всегда, веселый и шумный управляющий спичечной фабрикой Аркадий Макаров в расстегнутом пиджаке из опойка мехом наружу, шлепнул портфелем Капустина по спине.

— Вчера чуть не подстрелили меня. Еще бы немного — и в преисподнюю. Прямо с берега садили. Я кричу Федьке: «Зигзагами давай, зигзагами!» Он начал из стороны в сторону лошадь гонять, когда уже стрелять прекратили. Что ваша Красная гвардия хлопает ушами? — Макаров подмигнул Филиппу: — Поедем еще.

— Если надо, поедем.

Ездили они к владельцу спичечной фабричонки. Макаров на вид простоват: нос курносый, губы детские толстые, щеки круглые, а боек до невозможности. Лалетин его всегда подхваливает. И есть за что. На «спичке» Аркадий хозяев раскусил. А братья Сапожниковы были хитрецы из хитрецов. Тихохонько хотели свой капитал спровадить, но Макаров узнал, примчался в Совет: арестуйте денежки. И арестовали. Фабрика без остановки работает. Теперь Макаров хочет свой Народный дом открывать, бесплатную столовую. Мелкие фабричонки он в ход пустить старается.

С Филиппом ездили, чтоб открыть «спичку». Хозяин, старообрядец в жилетке, подстриженный в скобку, сердито сказал:

— Сырья нету, вот и не работаю.

— Должно быть сырье-то. Дровец полно, а селитра была у тебя, — сказал Макаров.

Хозяин говорить больше не стал.

— Ищите.

Долго они рылись в тесном цехе, опять пришли в контору. Макаров барабанил пальцами.

— Ни с чем поедем?

Филиппу бросилось в глаза: пол в конторе подструган.

— Что это на зиму глядя перестилали?

У хозяина задергалась щека.

— Как перестилали? Только подколочен.

Отодрали половицу — пол двойной, — все уставлено коробками с селитряным припасом. Хорошая бомба была заготовлена. Фабрикант зарычал, кинулся на Макарова со скалкой. Хорошо, промахнулся, а то бы досталось Аркадию.

Но еще пошли на снисхождение, разрешили спичечному фабриканту взять белье и пообедать.

Обедал этот мужик так, как будто не надо ему было ехать в тюрьму: кости обсасывал, хлеб неторопливо ломал. Деловито ходили волчьи челюсти. Видно, что-то обдумывал. Когда доел, перекрестился на пылающую в закатном солнце икону, сердито спросил жену:

— Собрала?

— Собрала.

— Ну и ладно.

Всю дорогу фабрикант молчал. Уже ночью подъехали к Вятке. На высоком берегу, на трех горбатых угорах, раскроенных оврагами, потушив огни, спал город. Ломкий контур крыш, церковных куполов и звонниц рисовался на бледном небе.

И тут проговорил спичечный фабрикант первые слова. Голос его в тишине был гулок и угрюм:

— Слушай, Макаров, когда тебя вешать станут, я сам веревку через сук переброшу. Попомни!

Макаров засмеялся, но как-то ненатурально.

— Еще та береза не выросла, — беспечно сказал он.

— Есть уж та осина, — с убежденностью возразил фабрикант.

* * *

Вся нынешняя необычная жизнь казалась Филиппу обычной, потому что запамятовалось, как стоял на Спасской улице городовой, как ходили пузом вперед, не замечая никого, кроме ровни, гильдийные заводчики. Это было когда-то давно, в тридевятом царстве, потому что Солодянкин обвык теперь в ночь-полночь разоружать наполненные писком тальянок и бражным топотом эшелоны, пересчитывать шубы и кольца у экспроприируемого купца Клобукова.

Потом эти шубы, башмаки и сорочки выдавали по талонам нагой бедноте: ни Филипп, ни сам Лалетин не знали иного применения для купецкого имущества. Обычными считал и хвосты за хлебом, и митинги на морозных площадях, и бессонные ночи в горсовете, и неведомые деревенские дороги. Все это не было ему в тягость. Да и он крепко запомнил, что через все это надо продраться, чтобы занялось то лучезарное время, которое называют осипшие ораторы социализмом.

Впереди была та большая жизнь, для которой безотказно требовалось делать все, приятно это тебе или неприятно.

Но была еще одна жизнь — подвал с домашними хлопотами и материным ворчанием. А с некоторых пор ко всему этому прибавилось еще что-то веселое и тревожное.

Раньше он считал, например, что ему совсем ни к чему носить увесистую шашку, неизвестно для чего выданную в красногвардейском отряде заведующим оружием. А теперь она нравилась ему и тешила его тщеславие. Придирчиво посмотрев как-то в рябое зеркало, он остался недоволен собой. На голове волосы дыбятся чеботарской щетиной. Так Солодянкин появился в парикмахерской.

Парикмахера Мусаила знал весь город. Вид у него был такой, как будто сам он никогда не брился, а тощая фигура наводила на мысль, что все его жизненные соки ушли в волос, который выпирал из ушей, щетинился под носом, дремуче разросся в бровях.

Капустин говорил о нем:

— Если хочешь убедиться, что человек произошел от обезьяны, посмотри на Мусаила.

— От обезьяны? — удивился Филипп. — Брось врать, Петр. Ты что? Выходит, и я от обезьяны?

Капустин был невозмутим.

— И ты. И ты, Филипп. Принесу я тебе как-нибудь книгу.

Филипп, сидя в кресле, придирчиво посматривал на Мусаила. И вправду — до чего волосатый. Мусаил расторопно хлопнул салфеткой и, повторяя, как заклинание: «Товарыш комиссар», «Пусть не изволят беспокоиться, товарыш комиссар», начал махать ножницами над кудлатой Филипповой головой. Мусаиловские присловья походили на старорежимное угодничество, и это угодничество и боль до слез от щипков туповатых ножниц Солодянкин вынес. Укротив дикую силу его волос, Мусаил соорудил мудреный зачес, увидев который Филипп заерзал в кресле. Из зеркала смотрел на него совсем незнакомый человек, лишь отдаленно напоминающий прежнего Филиппа.

Освободившись от назойливой вежливости, на крылечко вышел бравый комиссар. Из-под папахи выпирал лихой зачес, рука лежала на витом эфесе шашки, шпоры вызванивали чистый хрустальный мотив. От Солодянкина шел аромат редких, «почти парижских» духов.

В таком виде и запечатлел его знаменитый вятский фотограф. Смотрит на нас лихой человек с железом во взгляде, с толстыми детскими губами.

Филипп долго стоял у арки Александровского сада, глядел на жаркие маковицы женского монастыря и косил глазами на крыльцо губернской типографии, куда перевели теперь рабочих из частной печатни. По расчетам Филиппа, вот-вот на крыльце должна была возникнуть Антонида, которой он кое-что собирался сказать.

Отвлек его треск мотоциклета. Из-за угла выскочил на американском «индиане» бедовый ездок, курьер горсовета Мишка Шуткин в бьющемся на ветру солдатском ватнике с оборванными завязками. Мишка бесом проскакивал под мордами смирных вятских лошадей, в которых после этого вселялась нечистая сила. А на старух мотоциклет наводил такой ужас, что они, даже вспоминая о нем, подносили дрожащую щепотку ко лбу.

Как раз напротив Филиппа мотоциклет зачихал. Мишка подошел к Филиппу, на ходу доставая кисет.

— Ух ты, дьявол! Как от тебя несет, — восхитился он, — что это ты так расфуфырился?

— Да так, — небрежно сказал Филипп, — побриться заходил.

Мишка потер подбородок: у него бороды пока не предполагалось.

— Нога-то как?

— Ничего, шевелится, — ответил Филипп. Теперь все спрашивали его про ногу, даже не очень знакомые. Из-за выстрела в типографии он стал даже известным.

— Ты меня подтолкни немного, — попросил Мишка. — А то он у меня нравный стал. Да и то ведь поймешь его: кажинный день туда-сюда, туда-сюда. Такого ни одна лошадь не выдержит. А он терпит.

О своем «индиане» Шуткин мог говорить долго.

— Ну, так толкнешь? Толкни, чего тебе стоит?

Филипп колебался. Вдруг в это время Антонида выскочит из типографии?

— А нога? — сказал он.

— Ну, немножко.

Филипп не любил себя за то, что очень легко поддавался уговорам. «Надо бы сказать: нога ноет невтерпеж». Но он сунул шашку под мышку и стал подталкивать мотоциклет. Потом пришлось бежать. Мишка, широко расставив ноги, ехал по санной колее, а Филипп бежал по сумету. Наконец «индиан» свирепо затарахтел и, обдав его керосинной вонью, рванулся сам.

Отряхнув руки, Филипп распрямился и встретился взглядом с яркоглазой Антонидой. Она беспечно размахивала бельевой корзиной и смотрела на него.

— Ты чего здесь? — спросила она.

— Так. Подышать вышел.

— Нога-то не болит?

— Не.

— А погода располагает погулять, — и крутнула корзиной. — Белье выстиранное вот господам Зоновым еще до работы носила. А они, жадины, мне как в старо время отвалили. Да я сказала, чтоб добавляли, а то мы с мамой больше не станем стирать. А они еще: охо-хо, вот деньки настали, прачки даже грубят. Ну, правильно ведь я их обрезала?

— Правильно! — похвалил Филипп.

Так с корзиной они и шли. Антонида вытащила из кармана горсть кедровых орехов.

— На-ка, погрызи. А я теперь буржуев вовсе не боюсь.

— Ты смелая, — усмехнулся Филипп.

Она повернула к нему недоуменное румяное лицо: наивный рот бараночкой, щеки тугие блестят.

— Что, не веришь?

Она была такой понятной, что Филиппу казалось, будто давным-давно знает ее, всю ее незатейливую жизнь. С такими разговор льется, как вода под горку.

Когда Филипп возвращался с фронта, охряного казенного цвета вокзалы встречали прохарчившихся солдат жидкими супцами из сушеных судачков да гамом митингов с ораторами от разных партий.

А на вагонной крыше, коротая время, слушал он байки рыжего туляка Ведерникова о мгновенных постельных победах. Ведерников, пуча бесстыжие глаза, наставлял, что главное в таких делах нахальство и упорство.

Может, это было и правдой. Филиппу с ухаживаниями никогда не везло. Сейчас он вдруг вспомнил ведерниковские наставления, покосился на Антониду. Она тоже взглянула на него и заулыбалась. Наверное, и с парнем-то по улице шла в самый первый раз. И была счастлива.

— Ну, расскажи чего-нибудь, — потребовала она. — Идешь, как бирюк, и молчишь. Разве так ходят?

Видимо, она знала, что не так надо «ходить».

— О чем я тебе расскажу-то?

— Я не знаю. Ты уж сам…

— Вот видишь ту церкву?

Она подняла наивный взгляд. Филипп быстро нагнулся и чмокнул ее в щеку.

Она вывернулась, поправила платок и наставительно сказала:

— Ну, ты чего это? С первого раза и целоваться. Нельзя так.

Филипп нахмурился.

— Ну, я пошел тогда.

У Антониды лицо стало жалким. Покрутив носком подшитого валенка лунку в снегу, она проговорила:

— Ты со всеми так сразу и целуешься?

Филиппу стало неловко, но он сказал с лихостью опытного ухаживателя:

— Всяко бывает.

— Ну, ты и ухорез, — не то с похвалой, не то с осуждением сказала Антонида. — У меня вот отец таковский, а сам маму колотит. А свою бабу бить — все равно что по кулю с мукой: всю хорошую муку выколотишь, отруби останутся. — И вздохнула. — А теперь он еще пуще злится. Завод закрылся. Вот он без работы сидит, вас, большевиков, на чем свет стоит ругает…

Филиппу вдруг захотелось рассказать о своем отце. Он запомнился худым согнутым человеком, который пил и умилялся тем, что ждет его скорая погибель. Он возил из города на реку Вятку снег в огромных прутяных плетюхах.

Мосластая старая кобыла Синюха с выпирающими, как гармонные мехи, ребрами по-собачьи ходила за отцом. Он всегда припасал для нее корки хлеба.

Когда отец занемог совсем, он сполз все-таки с топчана и прибрел попрощаться с Синюхой до того, как Филипп отведет лошадь хозяину. Филипп сам видел это. Отец погладил Синюху по холке, сунул в отвисшую губу корку хлеба. И тут лошадь уткнулась ему мордой в грудь, и сливину глаза омыла слеза.

И потом, когда отец уже умер, Синюха, провозя мимо их дома плетюхи, норовила свернуть к воротам. С безнадежной верностью искала она своего друга.

— Вот ведь лошадь, а помнит пуще человека, — удивилась Антонида. — А у нас коза была, так она все на крышу залезала, прямо к трубе.

Так они шли и говорили о всякой всячине. Откуда что бралось. И Филиппу интересно было узнать, что мать у Антониды добрая, а сестры уже все замужние, все «обребятились». Только одно рассердило его. Сказала Антонида, что метранпаж, тот, политик, смотрит на нее со значением. Хочешь, говорит, верстать обучу?

— Я его, заразу, зря не арестовал, — загорячился Филипп. — Но ты мне скажи… Я…

Антонида дернула плечами.

— Ой, лихо мне! Да что я, сама сдачи не дам! Я бы и тебе сдачи дала, да вижу, ты не охальный, как иные. С тобой хорошо.

Филипп подумал, что ведерниковские наставления так и не пошли впрок.

Под колокольный звон соседней церквушки угас день. Они добрели до Антонидиного дома. Филипп, прощаясь, стиснул твердую руку девушки.

— Больно?

— Больно.

— А что не кричишь?

— Не хочу, — непонятно взглянув на него, ответила Антонида.

Он наклонился и ткнулся губами в полушалок.

— Ой, лихо мне! Ты даже ничего не говорил — и сразу… — проворно, как тогда, вывернувшись из его рук, сказала Антонида. — Другие вон по году ходят до того, как поцелуются, а ты… — И вдруг, обхватив рукой Филиппову шею, обожгла его губы быстрым поцелуем, потом вырвалась и легко, бесшумно взбежала на крылечко. Оттуда дразняще мерцали ее глаза.

— В субботу я на уголок приду, — сказал он. — Придешь?

Она кивнула головой.

Вдруг кто-то сзади похлопал его по плечу. Это был совсем незнакомый Филиппу человек с дремучими бровями.

— Вот что, голубь, — сказал он, — если еще раз увижу, что с моей девкой идешь, ходули перебью, не посмотрю, что ты в ремнях. Слышь?

Филипп выдержал его недобрый взгляд.

— Это посмотрим.

— А чо смотреть! — крикнул тот и поднес к носу Филиппа волосатый кулак. — Видал?

— Видал и ломал! — свирепея, крикнул Филипп.

Разговор с отцом Антониды испортил настроение. Но потом огорчение рассеялось. Филипп дома, лежа в кровати, смотрел в низкий потолок и удивлялся тому, до чего забавной бывает жизнь. Почти совсем незнакомая девчонка вдруг непрошено вошла в его думы, стала первым человеком, заслонила недосягаемую Ольгу Жогину. И совсем ведь простая девчонка, а из-за нее никак не спалось. «Надо волосы дыбом иметь, чтобы так-то скоро окрутиться», — подумал он.

ГЛАВА 4

Днем весело клевала снег сбегающая по сосулькам капель. Теплынь такая, что хоть сбрасывай папаху, но по утрам артачился март, спорил мороз с весной, а в северных затенях и днем вымещал свою злость.

Петр Капустин и Филипп в конюшню прибежали налегке. Щипал уши утренник.

— Ничего, обогреет, — успокоил Петр, садясь в санки.

Филипп вскочил на передок.

— Далеко ехать-то?

— До Тепляхи!

Тепляха была центром волости, где до сих пор не выбрали мужики советскую власть. Вятский горсовет пока правил и городскими делами и уездными. За хлебом же снаряжал отряды и в Ноли, и за Уржум. Хлеба много надо. Петр доподлинно все знает: подписанные самим Лениным бумаги читал. А Ленин сказал, что единственно из-за голодухи может вся революция погибнуть. Вот дело какое аховое.

Филипп вздохнул, разобрал вожжи.

Гордый, презирающий седоков породный жеребец бежал, разбрасывая мерзлые комья. Филипп, как заправский кучер, и покрикивал, и свистел. Летучий бег санок радовал и баюкал. Солодянкин вспоминал встречу с Антонидой и улыбался про себя. «В субботу-то навряд ли вернусь, затянет, наверное. А она ждать будет».

Сельское неторопливое солнце наконец проморгалось, и нестерпимое сияние синих мартовских снегов ударило в глаза. Петр довольно щурился. В консистории-то несладко сидеть. А тут свет и воздух.

— Как ты думаешь, Петр? Вот если бы тогда посмотреть по-магнетически на Чукалова-купца, можно было бы узнать, правду он говорит или так, дурь одну наводит? — закинул Филипп давно беспокоивший его вопрос.

— Что-что? — насторожился Капустин. — Это как еще магнетически?

— Да книга такая есть. «Коллекция господина Флауэра», про то, как научиться смотреть магнетически. Узнать можно, что у другого в голове делается.

Петр залился смехом.

— Не ты ли ахинею такую читаешь?

— Ну уж, ахинею?

— Конечно, ахинею. Выдумки это все, для цирка. Читай хорошие книги.

— «Капитал», что ли?

— Да, «Капитал». Тогда поймешь, что к чему. Сначала надо революционному взгляду научиться, тогда и магнетический не понадобится.

Филиппу стало не по себе: он так верил в эту книжку, а тут оказалось — все враки.

Капустин, видимо, понял, что Филипп из-за этого огорчился, начал рассказывать, что есть какой-то гипноз. Вот тут можно что-то внушить, приказать, но не у каждого это получается. Он пробовал в реальном училище — не вышло. А научиться конечно бы неплохо было. Филипп схватился за это.

— Вот бы взять да и внушить всем кулакам, которые хлеб держат: должны вывезти. Дело ходко бы пошло.

— Да, — согласился Петр. — Давай повнушаем.

Филипп уловил шутку и сам захохотал.

Чтобы разогреть затекшие ноги, они, разговаривая на ходу, по очереди бежали за санками. Потом опять ехали. И что-то, им показалось, ехали долго. Дорога вдруг испортилась. Быстрая сытая лошадь пристала и пошла шагом. Теперь они ехали по лесу и никак не могли узнать, где едут. По обе стороны стояли бородатые старые ели, голостволые сосны. Вдруг езженая дорога оборвалась. Лошадь озадаченно стала. Впереди была берложная непролазь, костром наваленные деревья.

— Ты что это? — вспылил Капустин. — Куда ты, Филипп, привез?

— А откуда я знаю?

Стали разбираться. Оказывается, была развилка, а они не заметили. Пришлось поворачивать обратно. Лошадь устала, и они устали, сидели молча. Сколько крюку дали!

— Эх ты, магнетизм, — вдруг поддразнил Филиппа Капустин. — Сходи-ка, узнай у лошади, чего она думает?

Филипп снова рассмеялся. Это бы интересно узнать…

— Эй, Солодон, куда ты нас завез?

Вдруг Филипп завидел в стороне пылающие гроздья рябины.

— Смотри-ка, даже не обклеванная, — удивился он и, черпая крагами жесткий мартовский снег, пробрался к рябине.

Взмыли вверх пировавшие на дереве красногрудые снегири. Капустин, привязав лошадь, пробрался следом. Солнечный свет пучками лучины ударял в прогалы между ветвей, зажигал снег россыпью искр. Было тихо и ясно. Они рвали таящие в себе ледяной холод сладкие ягоды, ели, радуясь нежданной лесной благодати. Ух, хорошо, ух, сладко! Всю терпкую горечь выморозило за зиму. Петр глубоко вздохнул, щурясь, подставил лицо солнцу.

— Знаешь, лег бы так прямо на снег и лежал в тишине, смотрел в небо. Хорошие, спокойные мысли тогда приходят.

Приехали к развилке. Ни Филипп, ни Капустин не знали, куда поворачивать. Выбравшись из саней, судачили, когда все-таки они свернули с большака. Здесь везде снег линован полозьями.

Вдруг показались дровни. Ехал в них мужик в красной опойковой шапке.

— Эй, где тут в Тепляху дорога? — крикнул Филипп.

Мужик испуганно оглянулся и, не отвечая, стал настегивать лошадь. Та ударила вскачь.

— Чего он? — обернулся недоуменно Филипп. Капустин пожал плечами.

— Стой, стой! Эй, стой, в Христа-бога! — заорал Филипп и, кинувшись в санки, погнал жеребца следом.

Мужик уже стоял в дровнях во весь рост и, с ужасом оглядываясь, нахлестывал лошадь. Филипп с азартом погнал следом. Выбежав из леса, дорога выгнулась петлей. По ней и мчался теперь мужик. Филипп завалил сани на один полоз и, чуть не выпав, направил лошадь напрямик по сумету. Взрывая снег, жеребец рванул и, весь дымящийся, выскочил на езженое место, стал поперек дороги за сажень от мужицкой подводы.

— Тпру, тпру, — натянул вожжи мужик, сбросил рукавицы и зло, обиженно высморкался.

— Дура! — в запале обругал его Филипп. — Чего мчишь? Съедим, что ль? Надо волосы дыбом иметь, чтобы так-то.

Мужик обреченно махнул рукой.

— Ии-эх, пропадай все. Нету ничего у меня. Вот тулуп берите… Вот хлеба ярушник. Сала вот кус.

— Не борони ерунду. Мы что, бандиты? — прикрикнул Филипп.

Подбежал запыхавшийся Капустин.

— Что это ты, милый?

— Что-что, а не что, коли заритесь, берите, — по-прежнему обижался мужик. Давно не бритое лицо было худое, замученное, обожженное морозом и ветром.

— Это за кого ты нас принимаешь? — строго спросил Капустин.

— За кого, за кого! — огрызнулся мужик. — Гли, по деревням у нас перо летит. Выпускаете из перин да из подушек. Сырым и вареным берете. Со своим Куриловым куры курите.

— Где у вас? — так же сердито спросил Капустин.

— Да в нашей же Тепляхе. Нарочно вот с извозной еду домой. Говорят, скоро и до моей избы доберетесь.

— Едем! Как раз в Тепляху и надо, — зло приказал Капустин. — Пропусти его вперед, Филипп.

Мужик, видимо, что-то понял. Лицо его стало добрее и от этого моложе. Объезжая их по целику, он озадаченно бормотал:

— А я уж думал, и вы… Вот оказия какая приключилась.

Потом вернулся от своих дровней, словоохотливо спросил:

— Отколь вы тогда ехали-то?

— Из Вятки.

— Так верст пять окружину дали. А я думал, Курилов. Извиняюсь тогда, коли не так. Поди, студено было? Мороз ныне лют. Март хвастался, быть бы посередке зимы, так быку рога обломал.

— Едем, — нетерпеливо сказал Капустин. Теперь он был не словоохотлив. Глаза его сузились, кожа обтянула острые скулы. Наверное, клял про себя Курилова. «Да, накузьмил там, видать, Кузьма, лихой балтиец».

Филипп смотрел на синеватые, в переливчатых искрах, снега и тоже молчал. Вот еще добавка к делу.

Снегам конца-краю не было. Вся дорога в свежих, надутых за ночь застругах. Почти под самыми санками вдруг захлопалась стая куропаток. Совсем как голуби, только с бурой лесной дичинкой в пере. Филипп выхватил «велледок». Ему уже представилось, как, чертя крылом снег, бьется птица, но Капустин сморщил лицо.

— Оставь, Филипп, не надо.

И он, поняв Петра, спрятал револьвер обратно в кобуру. Не хотелось Петру поднимать стрельбу перед селом, заводить шум.

На сжатом суметами зимнике за однопосадным починком они нагнали женщину. К мужику садиться было некуда: у него сани приспособлены для возки бревен, сам вертелся на брошенной поперек плахе.

— Садитесь к нам, — пригласил Капустин, и женщина, извиняясь, осторожно примостилась рядом с ним, с испуганным любопытством рассматривая комиссара в кожанке, перетянутого крест-накрест ремнями кучера. Не часто такие бывают в Тепляхе. — Учительница? — спросил Капустин, сразу поняв по одежде и речи, что женщина не может быть простой крестьянкой. Она была совсем молоденькой, с милым лицом и большущими удивленными глазами.

«А моя Тонька получше будет, — покосившись на женщину, тщеславно подумал Филипп, — порумянее», — и стегнул Солодона.

— Да, я учительница, — сказала женщина и даже не удивилась тому, как Петр узнал это.

Капустину показалось, что в Вятке в череде благонравных епархиалок, идущих парами на прогулку, видел он эту с овальным лицом девы Марии, с заглядывающими прямо в душу глазами.

— Вы из епархиального? — спросил Петр.

— Да, — удивилась она. — Как вы все знаете?

— Нет, не все. Не знаю, например, как вас зовут.

— Вера Михайловна, — послушно ответила она.

«Вот умеет зубы заговаривать, так умеет, — удивился Филипп. — Сразу все насквозь вызнал».

— А закон божий преподают у вас? — спросил Капустин.

— Отец Виссарион у нас никак отступаться не хочет. И вроде нельзя уже, а он преподает.

— Что ж вы, ничего сделать не можете?

Учительница промолчала, теребя кроличьего пуха белый платок.

Показалось угористое село с двумя церковными башнями, разрезанное надвое оврагом. Лобастый крутояр краснел глинистым обрывом.

— Это наша Тепляха, — сказала Вера Михайловна, — красивое село.

Чувствовалось, что учительница это село свое любит и гостеприимна и доверчива, потому что, легко выскочив из саней около кирпичной школы земской постройки, пригласила:

— Будем рады, если зайдете к нам.

— Завернем, — пообещал Капустин.

Лошадь остановилась возле курящейся речушки. Мужик в опойковой шапке виновато подошел к ним, сказал доброжелательно:

— Бают, село у нас по заметам стародавнее. Вон там, на яру, у нас все игрища и гулянья бывают, — и показал на голый, обдутый ветрами обрыв. — Далеко и видно, и слышно бывает. Тепляхой село называется из-за теплых ключей. Говорят, они целебные. Лоси там часто залегают, заживляют свои раны. А мужички в лихолетье грязь эту и воду возят домой, выпаривают и соль получают. Наверное, Тепляха могла бы стать целебницей. Читывал я про такие целебницы.

Выслушали мужика и поехали к его дому.

— Зайдите погреться. Мыслимо ли в одних сапожках ездить. Ныне лютый март.

Но Капустин греться не захотел.

— Где Курилов располагается?

— Наверное, в волостном правлении.

В это время выскочила молодая баба в одной шали на плечах, бросилась обрадованно к мужику в опойковой шапке.

— Приехал, Митя?

— Приехал, приехал, — легонько отстраняя ее, сказал тот помягчевшим голосом. — Вон люди промерзли. Самовар давай.

— Не надо. Мы пойдем. А лошадь, пожалуй, оставим, — сказал Капустин.

— Ну, не заблудитесь. Спросите Митрия Шиляева, каждый укажет.

И они пошли, издали завидев у просторного здания с балкончиком груженные мешками подводы. Это и было волостное правление.

На широком крыльце, опираясь о витой столб, щуря ошалевшие с перепоя глаза, стоял сам Кузьма Курилов в бекеше, накинутой на плечи, в едва державшейся на макушке бескозырке. Бекеша была нарядно отделана синей мерлушкой. Вдоль широких матросских штанов тянулся серебряный позумент, слепила глаза сабелька в никелированных ножнах с колесиком. Ее он держал в руках. Лошади уныло ели овес из торб, а мужики-подводчики, сгрудившись вокруг Курилова, о чем-то просили его.

— Ти-ха! Ти-ха! — кричал тот. — Сегодня шаг на месте. Не едем! Завтра — шаг у-перед. Завтра едем! Понято?

— Понято-то понято. Да уж мы тут проелись все! — крикнул один из мужиков.

— Ты, что ль, сказал? — ткнул сабелькой Курилов.

— Ну, я.

— Смутьян ты.

Вдруг Курилов увидел Капустина и Филиппа, взмахнул сабелькой.

— Матерь божия, ты, Петро! — заорал он и, спотыкаясь, сбежал к ним. — Как вы сюда? Ух, братва! Дай я тебя поцелую, — и облапил Капустина.

Тот вырвался.

— Оставь, Курилов. Оставь, говорю.

У Курилова рот был полон крупных добродушных зубов. Он улыбался и лез обниматься уже к Филиппу. Дышал на него перегаром.

— Как я рад, братва! Прямо рад. Матерь божия, с вятского румба плыву без якоря. Никого не встречал. Встретил вас. Пошли ко мне. Как я рад!

— Да что ты на меня навесился? — отстранялся от Курилова Филипп, но тому обязательно надо было обнять кого-то.

Потом Курилову вдруг приглянулись Филипповы краги:

— Хочешь, отдам тебе эту саблю, а? И сапоги. Хочешь?

— Не хочу.

Мужики отчужденно смотрели на них. Было не по себе под их насупленными взглядами.

— Ты чего делаешь тут? — оборвал Курилова Капустин.

— Не видишь, хлеб везу. Братва у меня на одного побольше дюжины, а роту не надо. Ой, братва!

— А здесь-то что делаешь? — упрямо спрашивал Петр, пытаясь добиться толку.

— Эх, братишка, промерял глубину фарватера. Да пойдем к нам, — и, обняв упирающегося Капустина, повел их в волостное правление.

Их встретили пьяный гогот и спертый бражный дух. На широких лавках вдоль стен, на обмолотках, разбросанных по полу, умостился развеселый народ. Качались люди в треухах и солдатских папахах, в австрийских картузах и в шляпах, обутые в ботинки с обмотками, крестьянские высокие валенки и кавалерийские сапоги со шпорами. Некоторые отрядники еле шевелились. За канцелярским столом с зеленой бутылью в татуированной руке пошатывался на соломенных ногах бородатый детина в поповской ризе. Он наливал из бутыли в позеленевший медный ковш мутноватое зелье и пел густым басом:

— Причастимся, братие, — и подносил его отрядникам.

В это время какой-то коротышка в плисовой кофте начинал жарить кулаком по бубну. Потом бухал бубном и по коленям, и по локтям, и по вытертой своей макушке, а пьяное лицо оставалось равнодушным и даже скучным, словно оно не имело никакого отношения к бешеным рукам. Длинный усач в австрийском картузе наигрывал на губной гармошке неслыханный мотив. Им пытался помогать лежащий с гармонью на животе известный вятский запивоха Саня Ягода. Этого вконец испорченного на даровой свадебной выпивке человека Курилов, видимо, захватил специально для веселья.

Навстречу Курилову кинулся покачливой походкой чернолицый мужик с лямкой через плечо, которая поддерживала его деревянную ногу.

— Ночлег будет лучшим образом, — сказал он таинственно. — Может, бражки-томленочки? — И на всякий случай удрученно посетовал, что совсем заморился бегаючи.

У Петра под тонкой кожей ходили на скулах тугие желваки. Он зло толкнул дверь в летнюю боковуху.

— Пошли, Курилов.

Курилов шагнул в боковуху, потом вернулся и поманил пальцем хромого мужика:

— Сюда неси, Зот, — и пьяно подмигнул.

— Нет, — остановил его Капустин и захлопнул дверь, — ничего не надо.

— А я… — начал Курилов.

— Хватит, Курилов, — дрожащим голосом крикнул Капустин. — Хватит! Ты что из революции пьянку и разгул делаешь?

Лицо его побледнело, глаза стали злыми, голос — струна. Вот-вот дойдет до большого.

Курилов схватился за кольт.

— Ты мне так про революцию, мне? Я… Знаешь, у меня с такими разговор короткий.

Капустин шагнул к стоящему у притолоки Курилову и угрожающе проговорил:

— Сейчас же снимайся со своими головорезами — и в Вятку. Слышишь? Там поговорим.

Курилов словно успокоился:

— Нет, Петя. Это, как говорила одна сербияночка, напрасные хлопоты. Я не люблю свои приказы менять.

— Сейчас же. Слышишь?! — крикнул Капустин. — Иначе я арестую тебя.

— Попробуй! — Курилов зашарил рукой по боку, но Филипп, схватив его за запястье, вырвал кольт.

— А-а, вы так? Братва! — заорал Курилов. — Отдай оружие, отдай, гад!

— Отдай, — сказал Капустин.

Филипп, щелкая магазином, вынул патроны и бросил кольт Курилову.

— Почему ты пьешь? — нервно затягиваясь цигаркой, спросил Капустин.

Курилов, страшный, с покрасневшими глазами, лохматой головой, косолапо пошел на Капустина. Филипп думал — кинется сейчас — и привстал со скамьи. Но тот оперся рукой о косяк, сказал со слезой в пьяном голосе:

— А как мне не пить? У меня чахотка в Ревельской тюрьме, в «Толстой Маргарите», заполученная. Жить мне, может, полгода осталось. Как мне не пить?

Капустин отстранился от него, быстро прошелся и опять вернулся на место, в упор посмотрел на Курилова.

— А ты понимаешь, Кузьма, что ты идеи революции грязнишь? Понимаешь, что после твоей попойки здесь мужик станет косо смотреть на советскую власть? Понимаешь?

В дверь сунулся хромой Зот с четвертью браги-томленки, впустив в боковуху кабацкий гул. Курилов опять вскинул голову, лихо крикнул:

— Иди, Зот, иди!

Тот с угодливым смешком сунулся в боковуху, но Капустин сердито захлопнул дверь, повторил:

— Ты идеи революции грязнишь!

Словно ясная мысль мелькнула в глазах Курилова. Он уронил голову и, ударяясь ею о притолоку, всхлипнул:

— Полгода жить, Петя. Полгода. Доктор сказал.

Капустин хмурил шишковатый лоб. Молчал. Потом шагнул к Курилову.

— Ерунда, Курилов. Полгода ты не проживешь. Ты раньше сдохнешь, если будешь так.

Курилов утер рукавом глаза, нос. Сказал согласно:

— Сдохну.

Настежь распахнулась дверь, зазвенели стекла в рамах. На пороге стоял бородатый детина в ризе. За ним толпились отрядники.

— Кто такия? — запел бородач, но, поняв, что слишком вошел в роль дьякона, крякнул и спросил обычно: — Пошто командира обижаете? — и приправил слова ядреной руганью.

Капустин, наверное, хорошо понимал, что с этой пьяной ватагой криком и угрозой вряд ли справишься. Словно не замечая бутыли и ризы, сказал:

— Товарищи, в Вятке давно ждут ваш обоз. В приютах хлеба не хватает, детишки голодают. Питер доедает последние сухари. Задерживаться нельзя ни на час. Это будет бессовестным преступлением. — И, повернувшись к Курилову, спросил: — Так ведь, товарищ Курилов?

Тот хмуро кивнул:

— Так.

— Тогда командуй.

— Выходи, братва, ночлег отменяется, — сказал Курилов усталым трезвым голосом.

Осиротела изглоданная коновязь, обоз, сопровождаемый повеселевшими подводчиками, выехал из села. Капустин и Филипп направились к дому Митрия Шиляева.

Писарь волостного правления Зот Пермяков, ковыляя на черной деревяшке, догнал их, преданно заглянул сбоку в лицо Петра.

— Может, позвать кого надобно? Али ночлег…

— Не требуется, — обрезал тот.

ГЛАВА 5

В широкой избе Шиляева, которую веселила просторная, в петухах печь, их ждал самовар. Митрий, помолодевший после бритья, в свежей, пахнущей морозом рубахе, стесняясь и оговариваясь, позвал к столу.

Капустин снял кожанку: ни дать ни взять деревенский учитель — косоворотка, пиджачок, валенки выше колен. Смирно сел к столу.

Хозяйка, тоже принарядившаяся, притащила огненных щей, ржаной лапши на молоке, разного холодного соленья — капусты, груздей, огурцов. После городской скудости Филипп от всей души навалился на еду.

Не успели они управиться со щами, как с дороги скатился к избе, словно с горы, человек в солдатской папахе и шинели. Каленное морозом и ветром лицо, широкое в переносье, глаза расставлены далеко, глядят прямо.

— Вот это и будет Сандаков Иван, — сказал Митрий Капустину.

Единственный на всю Тепляху большевик, Сандаков Иван послал с нарочным в Вятский горсовет записку, чтоб помогали, а то дело худо. Собрание уполномоченных от деревень разделилось надвое. И, почитай, больше половины против советский власти, потому как взяли верх горлопаны-подкулачники, а ему, хоть и окопное горло, перевеса добиться не удалось. Вновь решили собраться назавтра пополудни. Поэтому в записке просил: «Подмогайте!» И вот приехали Капустин с Филиппом.

У Сандакова Ивана взгляд тяжелый, без увертки, на беспалой правушке тавро от австрийской пули, полосатые ленточки двух Георгиев на солдатской рубахе. Видать, не робкий, а сразу пожаловался. Как с губернского съезда Советов явился, ходко дело пошло, все деревни объехал, а потом поп Виссарион да лавочник Ознобишин канитель развели. Ознобишин распинается, что-де добрая воля во всем должна быть. Пускай мужички всех посмотрят — и кадетов, и анархистов, и большевиков. Которые поглянутся, тех и выберут к власти. И везде советская власть с большевиками, а в Тепляхе пускай без них. А Ознобишин этот, хоть и лавочник, для многих указ. Хозяйство умело ведет — у него пчелы, коровы шведской породы, веялку, молотилку держит. Маслобойка есть. И большую он на себя надежду имеет. Такой златоуст — не остановишь.

За стол Сандаков садиться не стал. Сидел в кути на лавке и, размахивая папахой, говорил:

— Захожу сегодня к Ознобишину в лавку, а он: «Пулеметом станешь стращать али как?» — «Тебя-то, — я говорю, — из пушки бы разнес, кровососа. Гляди, что клопина, красный. Где сядешь, там и пьешь кровь». А он захохотал и спокойненько: «Поди, недолго левольвертом махать-то осталось. Кое-где ваши порядочки поперек горла». — «Ну, — я говорю, — своего мы не упустим. Нам и голодуху, и стужу, и прочее что не привыкать переносить».

Капустин поставил чашку вверх дном на блюдце, сел рядом с Сандаковым, хлопнул по колену.

— Давай по порядку разберемся. Сам этот лавочник на собрании при нас не вылезет. Побоится. Кто-то вместо него шуметь станет. Нам надо, чтобы фронтовики, бедняки нас поддержали и заодно действовали. Как они у тебя, в одном кулаке или каждый сам за себя?

Сандаков достал трут, огниво, зло ударил кресалом.

— Говорено вроде со всеми.

— Учти, тут нам свой же товарищ дело подпортил. Пировал-гулял. Слышал ведь? — опять мрачнея, сказал Петр.

Сандаков добыл искру, прикурил. Задымили все остальные.

— Как не слыхать, далеко слышно было.

Договорились, что по вечерку соберет Сандаков нужных людей у Митрия. О Шиляеве он сказал, когда тот выскочил в сени, что это человек честный, свой, хоть и середняк. А у самого Сандакова никак нельзя собраться: отец-мать антихристом его подшивают, хоть беги куда. Ушел он повеселевший, заломил шапку.

Митрий Шиляев не отставал от Петра ни на шаг. И слушал, склонив голову набок, будто Капустин не говорил, а пел. Потом разошелся сам:

— Я про коммунию читал в книжках. Теперь, по-моему, самый раз в такую коммуну мужикам сбиваться, чтобы заобще все — житницы, хлева и разное иное. У моей бабы, к примеру, шаль есть, пусть ей все пользуются. Или опять сапоги у меня — так пусть надевает каждый, и чтобы работать в одно сердце.

Капустин поддакивал. Верно. А Филиппа от сытной еды потянуло на сон. Под скрип березового очепа, на котором качал зыбку голубоглазый сынишка Митрия, так и совался Солодянкин: сон к лавке придавливал. Он встряхивал очумелой головой, но все равно не мог справиться со сладкой истомой. Хорошо, что Митрий позвал в студеную клеть — принести на показ Петру какую-то диковину. Петр тоже вышел. Втроем, толкая друг друга, они втащили в избу набитый книгами деревянный сундук.

Митрий поднял крышку. Голос словно перехватило:

— Вот это, Петр Павлович и Филипп Гурьянович, моя утеха. Всю жизнь, почитай, лет с пятнадцати, собираю. — Он наклонился, погладил студеные переплеты. — Вот Дрожжин Спиридон Дмитриевич, а это Иван Захарович Суриков, а это Алексей Васильевич Кольцов, все вроде меня — несчастные самоучки, мужицкие горевальники.

И показалось Филиппу, стоят они словно на кладбище. Вот этот, вот тот. Лежат бедняги под книжными плитами. Еще и говорит-то Шиляев так жалостливо, что впору зареветь.

А книги манили обложками. Архипка, сын Митрия, оставив зыбку, забрался на лавку и дышал Филиппу в ухо. Каких только нет книг: и махонькие совсем, и, считай, в полпуда та толстенная.

— Да уж книжки эти, — с притворным осуждением отозвалась из-за заборки жена Митрия Наташа, — и ест когда, так из рук не выпущает, как только и попадает в рот ложкой. — И чувствовалось, не хотела осудить, похвалиться хотела: глядите, какой он у меня книгочей, умник.

Капустин азартно подсел к сундуку.

— Смотри-ка, граф Лев Толстой, Диккенс, Стивенсон. Богатая библиотека! Вальтер Скотт.

— А я вот больше про мужицкое житье книжки уважаю, про нашу жизнь. Интересно наблюдать, кого наградит судьба спасением, а кого гибелью. Вот «Антон Горемыка» Григоровича так на слезу и наводит или «Митрошкино жертвоприношение»… Писатель-то уж весь испереживался, чую, любит его, вроде все под своим крылом держит, а все равно горе горючее человеку. Уберегчи не сумел. И все ясно, будто про нас, тепляшинских, сочинено, — проговорил Митрий.

Петр вскинул голову:

— Но, согласитесь, Дмитрий Васильевич, что у этих книг один унылый уклон: показывают нужду, унижение. А выход-то в чем? Ответа они не дают!

Да, ловко Петр ему подбросил закавыку. Но Митрий не затруднился в слове:

— Так ведь и про политику книжки читать надо. Но голой политикой-то не обойдешься. Я так считаю: книги вроде «Антона Горемыки» в сердце горечь скопляют, а политические ум на дело наставляют. Я вот думаю, и Плеханов, и Ленин допрежь того, как до революции додуматься, сколько таких вот книг про горемык прочитали. После этого их на политику потянуло. Поняли, что так, как Горемыка жил, жить нельзя.

Петр хмыкнул, улыбнулся.

— Ну-ну, предположим, — а спорить не стал. Видно, правильно сказал Митрий.

Филипп давно приметил одну книжицу с древним воином на обложке. Чем-то она ему приглянулась. Взял. «Спартак». Листнул. Вроде не так завлекательно: какие-то рабы, гладиаторы. Подсел к окну. Одна страница, другая. И вдруг Филипп забыл, что он в избе у тепляшинского мужика, что поквохтывают курицы в подполье, ревет в зыбке ребенок, сидят перед драгоценным сундуком и толкуют о книгах поживший уже на свете человек и комиссар Капустин. Все они были где-то далеко-далеко.

Очнулся Филипп оттого, что застучали с мороза валенки, заскрипели лапти. Набралось в избу немало незнакомого сермяжного народа. На улице, видать, крепко подморозило. Из-за соседней крыши выкатился лукошком месяц. Но все это показалось Солодянкину не настоящим. И даже Капустин, напористо рассказывающий мужикам о текущем моменте, казался не таким натуральным. Филипп был в раскаленном солнцем древнем Риме, среди гладиаторов. Спартак готовился к победной битве. Солодянкин непонимающе взглядывал на Капустина, ерошил клочковатые волосы, опять прилипал к книге.

«Если бы дать Спартаку один пулемет «максим», тогда он бы всех патрициев покрошил. А если бы еще добавить дюжины три берданок да маузер Спартаку», — с волнением думал он. И, конечно, Филипп сам бы не задумываясь поехал на подмогу, повез это оружие. Уж по такому случаю Вятский горсовет отпустил бы. И, ясное дело, на первых порах побыл бы инструктором. «Что-что, а «максимушку», черным платком глаза завяжи, сумею разобрать и собрать».

Филипп даже не заметил, как ушли мужики, а потом и Сандаков Иван. Сидел у едва мерцающего в масляной плошке фитилька, глотал страницу за страницей, пока Капустин не прогнал его спать на полати.

Но Филиппу не спалось. Он спустился на пол, разбудил Митрия.

— Что хошь делай, не могу уснуть. Зажги, а?

— Со мной тоже так бывает, — налаживая светильник, обрадованно сказал Митрий. — Читай, читай!

Солодянкин кровожадно набросился на книгу. Читать было тяжело, одно расстройство. Филипп иной раз не выдерживал, захлопывал корки. Брала его ярь. Этого подлого Марка Красса он бы сам к стенке поставил. А те-то дуралеи! Вся сила в том, чтоб вместе быть, а они наособицу от Спартака пошли.

Такого с Филиппом, пожалуй, еще ни разу не было. И во сне он слышал голос Спартака, и сам божился, что приедет с пулеметом, уговаривал, чтоб тот держался сколько есть мочи.

Утром Солодянкин разошелся и, схватив ухват, начал чертить по полу, где бы лучше всего поставить Спартаку «максим» во время боя. Капустин и Митрий слушали его с ухмылочкой: не верили, что можно так. Архипка, правда, глядел на летающий в руке Филиппа ухват. На Капустина Солодянкин обиделся. Вот ведь, даже такая жизнь, как у Спартака, его ни капли не задевает. Это надо волосы на голове дыбом иметь, чтобы так-то.

— Ну, поднимайся, великий фракиец Спартак, в школу надо, — уже одетый, положил Капустин руку на плечо Солодянкина, и тот засмущался, довольный этой кличкой, но сказал вроде с обидой:

— Дразнишься. А между прочим, рысковый мужик, Поставь такого во главе Красной гвардии, разгону даст.

Капустин захохотал.

— Из древнего Рима пригласим? Давай. Вместо Кузьмы Курилова. Я согласен.

По дороге Филипп думал о том, что получилось бы, если бы Спартак оказался в Вятке. Обмундировать сразу надо, шинель выдать, ботинки с обмотками: сапог, слышно, на складе нет, папаху. Но после этого потерялось в Спартаке все спартаковское. Филипп разочарованно понял, что в солдатской шинели, в папахе похож гладиатор на любого вятского мужика, на того же Василия Утробина.

Подошли к школе. Старательно околотили голиком снег с сапог. В безлюдном школьном коридоре эхо множило шаги. Петр подходил к классным дверям, прислушивался. Филиппа охватила давняя робость. Вот выйдет учитель и скажет: «А вы что тут делаете?»

За первыми дверьми резкий женский голос говорил:

— Кошкин, напиши: «Тятя пашет землю сохой».

— Нет, это не Вера Михайловна, — сказал Петр.

За следующими дверьми колокольно гудел бас:

— И сотворил господь землю…

Это и есть, наверное, поп Виссарион, о котором говорила Вера Михайловна. Капустина так и подмывало распахнуть дверь и крикнуть ребятишкам, которым давно, конечно, осточертели дурацкие легенды и заповеди: «Выходи! Бога нет, закона божьего тоже» — так, как он кричал это в реальном училище весной прошлого года, за что был с треском выгнан.

И Петр распахнул дверь. Высоченный поп — не поп, а попище — с вороной гривой на гранитно тяжелой голове навис над покорными головенками.

— Вы почему здесь? Закон божий снят с преподавания. С епархиального совета взята подписка о невмешательстве в гражданские дела. Почему вы не подчиняетесь? — подойдя вплотную, спросил Капустин. Вид у него был строгий. В голосе железо.

Поп Виссарион ухватился за серебряный крест. Лицо налилось злой кровью.

— Потому, что бог не снят, — сказал он.

— И бог снят. В школе вам делать нечего, освободите класс, — все так же враждебно проговорил Капустин.

Подбирая подрясник, поп вымахнул из класса. Серебряный крест возмущенно качался на животе. В коридоре поп чуть не налетел на Филиппа.

— Антихристы! Как без веры жить станете? Сопьется народ без страха, изверуется.

— Ну-ну, батя, не ругаться, — предупредил его Солодянкин. — Есть у нас вера. Мы в социализм верим.

Потом было собрание, и Петр рассказывал школьникам о том, за что стоит советская власть, что в Вятке теперь есть клуб под названием «К свету», что будет в булычевском дворце Дом науки, искусства и общественности и что все это для простого народа, что надо жить по-новому, петь новые песни.

Вера Михайловна, облитая малиновым жаром, с удивлением смотрела на Капустина, и в ее взгляде было столько восхищения, что Филипп с неодобрением заключил: как на святого смотрит.

Петр, видимо, этот взгляд чувствовал. Перед тем, как разговаривать с Верой Михайловной, поправил мысок льняных волос на своем лбу, обтрепавшийся до ряски рукав пиджака быстро загнал под рукав кожанки.

— От интеллигенции, от учителей особенно, мы ждем огромной помощи. Надо в Тепляхе Народный дом открыть, библиотеку, а сколько неграмотных у нас!

Говоря, Капустин все время смотрел на Веру Михайловну. Только иногда на другую учителку — Олимпиаду Петровну. А та, видать, старая дева, вся ссохлась. Да и скроена была по-мужиковски.

Еле-еле ушли из школы.

— Приглянулась, видать, тебе учителка? — сказал Филипп.

— Ты что это городишь? — рассердился Капустин.

— Я ведь видел.

Капустин сплюнул.

— Ты как говоришь-то: надо волосы дыбом иметь? Вот у тебя теперь мозги дыбом.

«А видно, что у самого волосы дыбом», — подумал про себя Филипп, не сдаваясь.

* * *

Этой зимой вчетверо против прошлогодней было в волости мужиков. Приехали с фронта бедовые, скорые на дело и расправу солдаты, не подались зимогорить бородачи и не добравший до солдатчины годы подрост. Слышно, двухдомные истобенские лоцманы и те не двинулись на разлюбезную реку Енисей, остались у баб под боком. Пимокаты тренькали струной не за Уралом-горой, а в своих избах. Расписной токарной безделицей, корчагами, горшками, глиняными свистулями, разрисованными валенками, глазастыми секретными сундучками из капо-корешка, гармонями и гармониками, соломенным выдумным товаром завалены были зимние сельские базары. А лапти, рогожи да липовую, берестяную утварь — сита, корыта, туеса-бураки, пестери, кадушки, ушаты, ступы, чаны, лохани, ложкарские поделки и в счет нечего брать. На версту вытягивался щепной да лыковый ряд. И на ярмарки, и на частые нынешние сборища валил народ валом. У наслышанного, видалого люда ко всему незаемный интерес.

И в Тепляхе в этот день березняком взнялись оглобли. Продираясь следом за Митрием и Капустиным сквозь путаницу подвод, с тревогой думал Филипп о том, что будет им сегодня жарко.

Сеном и овсом, а то и просто яровой соломкой похрупывали лошадки, на крыльце стоял гул, смачная ругань и гогот. А около крыльца, как глухари на токовище, расхаживали молодые мужики, подъедая друг дружку. Останавливались, того гляди сцепятся.

Те, что помирнее, угощались самосадом.

— Из листу-то слаб, пустой он. А вот корень дерет.

Кисеты у тепляшинцев были тугие. За войну обучились старики да калеки растить свой самосад. А он у каждого разный, не на одинаковый манер, как солдатская махра: один попробуешь, другой интересно курнуть. Так и дымили.

Прибрел на собрание даже Фрол Ямшанов, задавленный бедностью мужик, который жил, почитай, одним лесом. Зверье да птиц он любил больше, чем людей. Над своей лохматой, пьяно запрокинувшейся лачугой поднимал скворешни и дуплянки. Когда дуплянки делал, точно знал, какая птица жить станет, иволга ли, зеленушка ли. Тепляшинцы, что побогаче, считали его блаженным. Он один на все село жил в курной избе. Дочери его, смирные, работящие девки, даже не ходили никогда на гулянья, потому что от волос и одежды пахло дымом.

Стоял он теперь в армяке, подпоясанном лыком, и забило улыбался, слушая гогот.

— Мотри-ко, Фрол, ты как на свадьбу собрался.

— Невеста-то будет. Аграфена-мельничиха, слышно, едет. У нее добра-то за пазухой хватит.

— Го-го-го! Не сплохуй только.

Сандаков Иван как-то углядел Петра и Филиппа.

— А ну, мужики, расступись, расступись, дай дорогу, — и через густой запах овчины, самосада и сухих трав провел в летнюю половину дома.

Стенописцем мороз изукрасил здесь потолок и стены, каждый гвоздик, каждую паутинку отделал белым бисером. Вдоль стены засели бородачи, глядели неприветливо из-под насупленных бровей.

К столу тянулись представители от деревень, снимали вареги, сморкались, задирали полы, изгибаясь, из-за трех одежин доставали мандаты: все законно — обществом посланы. Вкатилась завернутая в ковровую шаль фигура, руки растопыркой, концы шали пропущены под мышками, на пояснице узел. Из поднявшейся шалашом шали бубнит что-то.

— Эй-эй, рассупоньте-ко, бабы, мужички-и!

Выскочил артельный человек Степанко-портной, вертанул фигуру на месте, грохнул хохот. Пойми попробуй. Вроде на веселье наладился народ, не на драку.

Петр к сельской публике привычен, подсел к солдатам. Откуда? Есть ли кто из Питера, Екатеринбурга, иных больших городов? Из этих надежнее найдешь сочувствующих большевикам. Вроде есть. Да и вчерашние мужики держатся табунком.

Фигуру освободили от шали. Оказалась бабища. Пунцовая, круглая, что ступа, не в обхват. Из таких, что мешок-пятерик вскинет на спину и не ойкнет.

Зубоскалы опять насели на Фрола, который сидел на краю скамейки, поглаживал белую, как облупленное яйцо, лысину:

— Эй, Фрол, невеста прикатила.

— Да что вы, мужики, я женатой! — выкрикнул тот на серьезе.

— Ничего, старуху продай.

— И даром ее у него не возьмут. А вот Аграфена-то на сметане сбита.

Аграфена повела злой бровью.

— Сбита, да не для Тита, — и пошла к Сандакову.

— Ты чего, тетка? — уперся взглядом в нее Сандаков Иван.

— Как чего? Выборная!

— Откуда ты? Мандат есть? Покажь!

— Мне наказали, — доставая из узелка бумагу, выкрикнула Аграфена, — чтобы антихриста не примать. Как жили деды, так и жить безо всякой коммунии! Так вот…

И пошла, раздвигая толпу неохватной грудью.

— Аграфен, а бают, при коммунии какого хошь мужика выбирай. Любо ведь! — выкрикнул Степанко, мужик несолидный: брови торчком, усишки торчком.

— Погоди, погоди, — оборвал Сандаков. — Хватит трепаться. Вот зачнем голосовать, тогда…

— Зелье баба мельникова вдова, — пояснил Митрий на ухо Филиппу.

То, что бойка, и так видно. От такой реву и визгу будет.

Наконец уместился народ. Нечесаные головы, телячьи треухи, папахи с вмятинами от старорежимных кокард, реденько бабьи платки. Учительницу Веру Михайловну усадили сразу вперед к столу. Пусть дело ведет. Не Пермякова же Зота сажать. Он там поднакрутит. Еще председатель Сандаков Иван первого слова не успел сказать, со стен и потолка закапало от людского тепла. Хоть двери были нараспашку, а свежести никакой. На пороге толчется народ, в сенях не повернешься. И на крыльце, слышно, топчутся люди.

Видно, смигнулись уже между собой сидящий на скамье светленький старичок с прозрачным личиком Афоня Сунцов и языкастые мужички у задней стены. Начнут орать, не переждешь. У Капустина голос звонкий, веселый, недаром в Вятке его прозвали «Живое слово», но любой голос запнется, сядет. Филипп встал, пока можно, пробился к дверям, поближе к языкастым мужикам. В случае чего осадить можно. А пока так, будто покурить.

Капустину уже подбросили вопрос:

— По текущему моменту станешь бахорить али как?

— А может, без агитантов, сразу голосовать, на чем прошлый раз остановились? — выкрикнул светленький Афоня Сунцов, и у стены отдалось:

— Ясное дело. Разговоры разводить. Голосовать! Давай голосовать.

— Ризы-то зачем в Вятку забирают у попов? Комиссарам штаны шить или как?

— А вправду ли бахорят, будто девок всех заобще пользовать станут? — взвизгнул какой-то мужичонка.

Заорали, завыли мужики-говоруны, протяжно заойкала Аграфена.

Сандаков прекратил бабью визготню, обрушив кулаки:

— Эй, на игрище вы собрались или власть выбирать?

Вскочил Митрий:

— Не совестно, мужики? Дайте человеку слово сказать.

Шиляева поддержали солдаты:

— А ну, ти-ха, ти-ха!

Где-то в середине вспыхнула перепалка.

— Убери копыта-те! — уязвленно вскрикнул Афоня Сунцов, налившись кровью.

Рядом вскочил мужик с нервным, испитым лицом. Сквозь пестрядинную рубаху светился живот. Замахал рукой.

— Я те, судорога. Молчи! И на сходе житья не даешь!

Сандаков погрозил раненой правушкой.

Собрание гудело, пенилась застарелая злость. Вот-вот хлестнет через край, замелькают кулаки, поднимутся на дыбы лавки.

Вера Михайловна теребила опущенный на плечи платок, ресницы таили влажный блеск глаз. Рдели пятна на щеках: как нехорошо, люди приехали из Вятки, а их и слушать не хотят.

У Капустина на острых скулах поблек мальчишечий румянец. Дело заваривалось круто.

Сандаков Иван, тряхнув Георгиями, выхватил револьвер и бухнул им о стол.

— Кто станет орать, тому этой штуки не миновать! Ты чего орешь?! — рявкнул он, наливаясь кровью.

Сначала наступила тишина, потом поднялся визг. Кое-кто хлынул к выходу: нам тут делать неча.

— Ты брось, Сандаков, не старо время! — обиженно выкрикнул один из говорунов, но к нему пробился Филипп и каменно встал сзади.

Взнуздал-таки Сандаков собрание.

И тут заговорил Капустин.

Филипп несчетно слушал речи Петра и втайне гордился тем, что тот умеет говорить и зажигательнее, и понятнее многих признанных в Вятке ораторов. Он много раз пытался, но никак не мог угадать, с чего начнет и как кончит свою речь Капустин, хотя слушал и дважды, и трижды на дню. И чаще начинал Петр с того, что Филипп сам видел, но как-то значения этому не придавал.

Тут начал Петр с того, как в школе встретили отца Виссариона и почему тот держится за закон божий.

— Да потому, что закон этот старорежимный. И такому закону под крылышко норовят все, кто против советской власти, кому ох как не хочется терять и угодья, и мельницы, и лавки, капиталы, нажитые на поте и крови мужицкой. Заслушаемся мы таких законоучителей, дадим слабину — и пойдут они гулять нагайками да шашками по рабочим и крестьянским спинам. И уже гуляют и гуляли. И Каледин, и Дутов, и другие генералы, атаманы, которые никак не могут забыть сладкое житье при старом праве.

Давно уже стих шорох ног, кашель и чихание, затихли даже самые шумные бузотеры, стоящие в дверях. Распрямились крутые спины мужиков, подперев щеку, влюбленно смотрел на Капустина Митрий, Сандаков Иван хмурил брови, и, полуоткрыв рот, забыв, что надо писать, засмотрелась Вера Михайловна.

Капустин знал, какие вопросы обычно подбрасывали на собраниях, и знал, что здесь они будут наверняка, поэтому старался незаметно ответить на них.

Подобрели те, что пришли настороженными, насупив благостное личико святого, спрятал взгляд Афанасий Сунцов, поджала губы мельничиха Аграфена.

Приникли к окнам люди, безнадежно опоздавшие, застили свет. Сторожиха принесла лампешку, положившую на лица желтые блики.

Капустин кончил говорить, и солдаты ударили в ладоши, их поддержали остальные. Рьяно хлопало собрание. Но Филипп знал: это было обманчивым. Другой хлопал для отвода глаз. Все покажет голосование. А говорил Петр сегодня, пожалуй, получше, чем когда-либо.

— Теперь пущай мир скажет! — выкрикнул взъерошенный солдатик.

Вскинув по-апостольски руку, поднялся Митрий Шиляев. Видимо, не загодя придумал свои слова, а сказал, что вскипело здесь. Не говорил, а будто суслом поил. Всех хотел сделать согласными.

— Я, к примеру, сердцем всем поворачиваюсь к советской власти. И не только сердцем, мужики… Хлебом мы должны подмогать. Правильно тут товарищ Капустин сказал, и я так уразумел. Коли хлеба мы, мужики, не дадим, заумрет голодом Питер и другие какие города. И тогда офицерье разное, помещики всякие их за глотку схватят. А голодному много ли надо. А потом и нам будет плетка да кнут. Тот же конец. И выходит, что без пролетарьяту нам некуды. За него держаться в оберуч надо. И потому, мужики, закончить я так могу: да здравствует святая троица — крестьян, рабочих и солдат! Вся власть мозолистым рукам!

Мужики загудели.

Сандаков Иван одобрительно крикнул:

— Вот сказал так сказал, не как тюха-матюха да колупай с братом. Ну, а теперь можно и голосовать. Раз никто больше высказаться не хочет.

Митрий сел, весь сияющий радостью. Наверное, казалось ему, что после этой речи люди все уразумели. Да не так это бывает.

— Ну как, товарищи, голосуем за рабоче-крестьянскую власть, которую тут нам обрисовал товарищ Капустин, или за буржуев, которые сидели у нас на горбу? Кто за рабоче-крестьянскую власть, за Советы, подымите руки.

— За голодранцев рук не подымем! — выкрикнул кто-то из дверей и унырнул за спины.

Неуверенно поднялась одна рука, другая.

Вдруг взвизгнула Аграфена:

— Теперь вам на ладошки-те будут ставить антихристову пече-еть!

— Эй, не разводи контру! — прикрикнул Сандаков Иван, но много рук опустилось.

Сандаков взболтнул лампешку. В ней керосину уже не было, позванивали соринки. Фитиль весь почернел от нагара, и огонь, напустив полное стекло дыма, душил сам себя.

Петр что-то сказал Сандакову и поднялся.

— Тут темно, тесно, много народу не попало в помещение. Пойдемте голосовать на улицу.

Собрание взбудораженно загудело. Взопревшие, будто с банного полка, повалили люди на улицу, жадно хватая воздух.

Нехотя растворилась дверь, и Капустин с Сандаковым выбрались на хлипкий балкончик. Филипп стал позади них. Солнце уже уходило за крыши домов. Надо было торопиться, покуда светло.

Внизу ровным лесным гулом шумела толпа. Вдруг из частокола оглобель опять выкрикнул голос:

— Долой! Нам голодранской власти не надо!

И в толпе загудели, закричали голоса: «Долой!» «Неужели все напрасно? Скорей бы Сандаков говорил», — мучился Филипп.

Вдруг зазвенел голос Петра:

— А ну, кому нужна советская власть, отходи вправо, кто против — влево.

Толпа колыхнулась вправо. Ни одного человека не осталось на месте, никто не двинулся влево.

— Ур-ра! — гаркнули снизу солдаты.

В это время над головой Капустина жалобно, по-комариному, пропела пуля.

— Слыхал? — крикнул Сандаков и матюгнулся.

«Из винта ударили», — понял Филипп и скатился по крутой лесенке вниз, бросился в гущу подвод. Да разве чего увидишь? Крестьяне запрягали лошадей: пока видно, проскочить через лес к своим деревенькам, оживленно перекликались.

Мужик в распахнутом, будто белка-полетуха, тулупе кричал соседу:

— А хитро приезжой-от повернул! На виду-то кому хотца в одиночку стоять или супротив всех. Молодой, лешой, а сноровистой.

* * *

Обратно к Митрию валили шумной гурьбой. Сандаков Иван, теперь председатель волисполкома, смущенный Митрий, Степанко, солдаты.

— А я уж думаю, буду вкруговую всех опрашивать, за новую власть или за старую! — кричал Иван. — Может, мол, так наша возьмет!

— Завяз бы, — уверенно сказал Петр.

— Оказия, пошто меня-то выбрали? — радостно удивлялся Шиляев. — Есть мужики поязыкастее. Гораздо поязыкастее.

— Теперь не один язык, дело надо, — ответил Капустин, тоже возбужденный, радостный.

Около школы на тропе кто-то стоял. По белому платку узнал Филипп — Вера Михайловна.

Подошли к ней с Капустиным.

— Уезжаете?

В полутьме ее глаза казались еще больше.

— Уезжаем, Вера Михайловна. — Капустин пожал ей руку, ласково сказал: — Будем рады вам в Вятке. Приезжайте обязательно, если что надо будет.

«Видать, Петру учителка глянется, — подумал Солодянкин, — пошел бы попроводил, потолковал. Вот я, к примеру, сам к типографии Антонидиной пришел».

Вера Михайловна долго смотрела им вслед, будто жалела чего-то. Или недосказала? Капустин заметно стал потише. Видно, в мыслях сбивался на учителку. Не знаешь, где что тебя зацепит.

ГЛАВА 6

Когда едешь ночью средь черных лесов, среди невидных во тьме луговин, по зернисто мерцающей дороге, весь интерес в небе. Оно манит студеным блеском звезд. И чем дольше смотришь, тем больше их, будто кто медных опилок сыпнул туда. Филипп поторапливал Солодона, думал о звездах, о Спартаке, о том, что, если поспешить, успеет к своей Антониде.

— А вот как ты считаешь, Петр, те же звезды были при древнем Риме? — спросил он, стремясь хоть тут найти что-то общее с предводителем бунтующих рабов.

Капустин усмехнулся: опять о Спартаке речь.

— Конечно, на те же он звезды смотрел. Ведь они живут миллиарды лет.

Филипп представил себе древний Рим. Будто едет он в колеснице. А навстречу идет Антонида. И она в римской одежде. Вот потеха!

Вдруг жеребец стал. Филипп выскочил из саней, проваливаясь, пошел вперед. Кто-то ехал навстречу и не хотел сворачивать. Судя по сбруе и лошади, седок был не из простых. Филипп прошел к санкам.

— Кто такой?

— Как это кто? — ответил раздраженный голос.

Солодянкин чиркнул спичкой. Санками правил священник Виссарион. Он не хотел терять своего поповского права: едет батюшка навстречу, если и груженый воз, а сворачивай в целик.

— Потрудись, батя, у нас конь пристал, а дорога еще дальняя, — сказал мирно Филипп.

Спичка погасла, отец Виссарион сердито свернул в сумет и объехал комиссарские санки.

Тепляшинский поп только сбил Филиппа с хорошего лада. Вон как ему все наглядно представлялось. В такую темень только и думать о древностях.

И опять кто-то ехал навстречу. Филипп снова прошел к саням.

— Кто?

— Человек! — ответили из кошевки.

Филипп снова чиркнул спичкой. В кошевке сидел муж Ольги Жогиной, поручик Харитон Карпухин. Он потянул к уху воротник бекеши, стараясь удержать в тени лицо.

Филипп вспомнил, что где-то здесь находится поместье отца Харитона Карпухина. Старик там жил почти безвыездно. Видно, навестить его едет поручик.

Разъехались, уступив друг другу дорогу наполовину, а по правде — те и другие сани протоптали двойной след по целику. Видно, угомонился Карпухин. Слышно, у военкома отметился и оружие сдал. А тогда-то у Жогиных расходился так, что хоть под арест бери. Вспомнил Филипп об Ольге, но спокойно, холодно. Глупый же был. Прямо можно сказать, дурак.

Капустин, наверное, спал. А может, о Вере Михайловне думал: больно учителка хороша.

Около скрипучей мельницы-ветряка, на повороте в Вятку, Капустин вдруг подергал Филиппа за полу:

— Тут до моей деревни недалеко. Давай заедем, Спартак.

Что поделаешь, Филипп передал вожжи, и Капустин направил Солодона по зимнику. Он был доволен поездкой в Тепляху, тем, что собрание прошло хорошо, поэтому и надумал навестить свой дом.

Знакомая дорога. Сколько раз, возвращаясь из Орлова, шагал тут босиком, болтались за спиной на батоге состарившиеся сапоги. Отвыкшие за зиму ноги покалывала прошлогодняя стерня, щекотала молодая мурава. На пороховых вырубках запах разогретой хвои и земляники. Приятно полежать в траве. Над тобой далеко в небе медлительно, как ели, качаются султаны иван-чая. Всему этому дивишься заново, будто видишь первый раз.

Так было в детстве, которое, кажется, кончилось давно. Кончилось здесь же, в тот день, когда он отказался стоять в отцовской сумеречной лавке с аршином в руке.

— Больше я не буду торговать, — сказал он отцу.

Тот взвизгнул, схватил супонь.

— А жрать, а жрать хошь? Ишь! В Мишку пошел, в политика! — закричал он, намереваясь ударить Петра, но тот вырвал супонь. И маленький, сухой отец с бессилием понял, что самый младший вырос. Он затопал ногами. — Пошел, пошел из дому, дармоед! Вот бог, вот порог.

Мать, тихая, замученная детьми и работой, совалась между ними, пытаясь утишить гнев мужа, унять упрямую вспышку в Петре.

Они озлобленно стояли друг против друга. Мать оттащила Петра, он пошел на второй этаж, собрал книги.

— А сапоги, а штаны чьи? — выкрикнул отец, сбивая остаток злости.

— Отработаю, верну, — проговорил угрюмо Петр и ушел из дома. Думали, на день-два. Оказалось, вовсе.

В семье он был младший. Видимо, поэтому ему больше досталось материнской ласки. Для Петеньки она припасала и сметанный колоб, и медок. Оправдываясь перед старшими детьми, объясняла:

— Махонькой он, худенькой удался.

Таким махоньким да худеньким он и остался в ее представлении. Когда Петр после ссоры с отцом, не догостив до конца каникул, уехал в Орлов, а потом подался в Вятское реальное училище, она посылала ему с оказией все, что сумела приберечь тайком от мужа: желтую бутылку оттопленного масла, которое надо доставать лучинкой, туесок меду. Когда Петр гостил у замужней сестры в соседней деревне, мать приходила, уговаривала, чтоб он вернулся.

— Отойдет сердце-то у отца, он только поначалу злобится.

Петр гладил морщинистые, в земляной несмываемой черноте руки матери, пытался объяснить, что мириться не пойдет, что торговля отца обман. Мать удивлялась:

— Как это обман? Никто не жалобится, все по-божески. Отец-то и сам сколько работает.

Она не умела понять Петра. Слушала, кивала головой, а потом повторяла прежнее:

— Ты уж согласись, Петенька. Уж гордость перед отцом-то сломи. Ведь вон как согласно жили.

Для него этот разговор был мукой. Петр знал, что не сумеет объяснить матери, почему ушел из дома.

— Как-нибудь потом я приду. Потом приду, — обещал он.

И пришел. Отец кашлял за перегородкой, шаркал изношенными валенками. Он поседел, сгорбился. Закрадывалась жалость к нему, но Петр не подошел. Расстались как малознакомые, только окинули друг друга взглядами, в которых и боль, и обида.

Потом шли два года тоскливой нужды: ржаной хлеб с водой да луковицей, истасканный до лоска пиджачишко, который Петр сам ушивал и штопал. Где только не пришлось таскаться в это время. Грузил в купецких лабазах муку и железо, переносил книги в земском складе. Знал, что от соли рубаха расползается, кирпич таскать тоже гибель для одежды. Грузчики любили его. При нем артельщик не объегорит. Петька башковитый, глазом моргнуть не успеешь — все высчитает.

Нужды он не боялся, борьба с ней наполняла его твердостью. А оттачивал он свою злость к сильным мира, читая по ночам книжки, которые давал ему один человек в земском складе. Эти книги подтверждали то, что видел он вокруг себя.

Сегодня повернул Капустин сани к родной деревне потому, что была на это особая причина. И не только та, что уже с полгода не видел свою мать.

Этой суматошной зимой, когда целыми неделями не удавалось поспать, свела его судьба с Лизой, официанткой ресторана «Эрмитаж», в котором столовались балтийцы, комиссары горсовета и прочий бездомный народ. Петр сразу заметил ее. Гордо посаженная голова, веселая поступь. В лукавых глазах и в уголках припухших губ постоянная усмешка. На легкие и тяжеловесные остроты она отвечала находчиво. Посмотришь на нее — не работа, а игра. Заливается смехом, грозит кому-то пальцем и успевает носить пирамиды тарелок. Мужики довольны. Приятно отвести душу в болтовне с красивой девушкой. А подходя к Петру, который следил за ней, затаившись под пальмой, она улыбалась виновато и даже вроде терялась.

— Какой народ шумный.

Петр провожал глазами ее ладную фигуру, умилялся завиткам волос над нежной шеей. В ушах постоянно звучал ее грудной голос, смех.

Петр терялся, когда подходила она. Был сух. Спасибо — и только. Ему казалось очень ненатуральным, если он вдруг пригласит ее в свободный вечер в электрокинотеатр «Одеон» на картину «Жена, собака и пиджак». Ведь все сразу поймут, что он ухаживает за ней. И она поймет. Просто так не приглашают. Вот если бы случилось такое: хотя на десять минут все заснуло, окаменело. Он бы тогда подошел к ней и сказал просто, что она нравится ему, что он любит ее.

Капустин мучился, видя, как Кузьма Курилов называет Лизу разными ласковыми именами, пытается обнять, подмигивает. Завидный характер. Иногда ему казалось, что он уже опоздал, Курилов вот-вот сделает ей предложение.

В тот вечер Капустин решил, что ждать больше нельзя. Он подзовет Лизу, попросит сесть за столик и скажет все. «А у нее-то, может быть, никакого чувства нет ко мне», — вдруг холодом обдала его догадка, но он все-таки пошел в ресторан. На этот раз не оказалось Лизы. Он пошел на кухню, чтобы спросить у кухарок. Раз задумал, надо сделать. Пусть и откажет она. Тогда он хоть не будет мучиться.

В боковой комнатке вдруг услышал голос Лизы:

— Уезжай, слышишь, уезжай. Ты мне хуже чужого. Я нарочно скрылась в Вятку, чтоб ты не нашел меня.

— Лизок, так я ведь все понял, — бубнил однотонно бас. — Я не пью, Лизок.

У Капустина испариной покрылся лоб. Опоздал! Прозевал! Наверное, в таких случаях полагалось незаметно уйти, а он толкнул дверь. Лиза с красными глазами стояла у окна и утирала платочком щеки. На конторке сидел плечистый человек со сросшимися угольными бровями и рассматривал свои пальцы.

«Муж», — понял Капустин. Лиза повторила злым голосом:

— Я не могу смотреть на тебя. И не уговаривай. Лучше не уговаривай.

Мужчина мрачно покосился на Петра.

— А ты что за птица?

Петр не ответил. Молча прикрыл дверь. Чужая сложная жизнь была рядом. Такая, в которую он не имел никакого права вмешиваться. Лиза, в мечтах близкая, родная, оказалась совсем незнакомой женщиной.

Надо было уходить, а он стоял в коридорчике, кроша в пальцах цигарку, чего-то ждал.

— Неужели ты не понимаешь, что я тебя ненавижу! — послышался голос Лизы. — Не подходи ко мне, я позову людей. Я позову. Слышишь! Петра Павловича позову.

И тут Капустин сделал то, чего не предполагал. Он открыл дверь и вступил в комнату.

— Я здесь, — сказал он. — Разве Лиза не говорила вам, что она за мной замужем?

— Как, как?! — взревел вдруг бывший Лизин муж и одним прыжком подскочил к Капустину, схватил его за воротник пальто. — Как так? Я-то живой, я-то живой!

Затрещал и повис воротник пальто. Капустин ударил человека по руке.

Тот бросился к Лизе.

— Это правда, правда, да? — закричал он.

— Правда, — тихо сказала она. — Правда. Я же говорила тебе, что поздно ты раскаиваешься. Да и не верю я тебе. Все ты во мне растоптал.

— С комиссаром связалась, — угрюмо проговорил бывший Лизин муж и выругался. — Попомнишь еще меня, попомнишь. — И вырвался из комнаты, бухнув дверью. — Все сволочи, все! — орал он, идя по коридору.

Петр стоял, боясь взглянуть на Лизу. «Зачем я так сказал? К чему? Нет, правильно я сделал. Я хоть ее от этого изувера освободил».

— Спасибо, Петр Павлович, — тихо проговорила Лиза. — Как он меня бил, — вздохнула со всхлипом и уже тихо добавила: — Воротник оторвал вам. Давайте я пришью.

Когда Лиза откусила нитку и, подняв, встряхнула пальто, Капустин несмелой рукой обнял ее за плечо.

— Лиза…

— Петр Павлович, не надо руку класть, — и он почувствовал, что она далеко-далеко от него.

— Лиза, я вас люблю, — сказал он. Это прозвучало неожиданно и несерьезно.

Она устало усмехнулась. Мужчины всегда находят такое объяснение своему даже внезапному побуждению. Сами себя убеждают в том, чего нет.

— Лиза, я вас люблю. Больше я ничего говорить не буду. Я все время думаю о вас. Вы… Давайте я вас провожу.

Они тихо шли по безлюдной улице. Была оттепель, и со стрех падали капли. Капустин боялся говорить еще что-либо. Он ждал.

— Вятка очень тихий город, как деревенька, — сказала Лиза. — В Екатеринбурге шум в это время.

— Да, Екатеринбург большой город.

Они пришли к ее дому. Петр закурил, чувствуя, что теперь она скажет то главное, что ждет он и о чем думает она.

Лиза смотрела на него с грустной улыбкой много пожившего человека. По первым словам он понял, что Лиза хочет смягчить его огорчение, но скажет о том, чтобы он не надеялся на нее.

— Я давно заметила вас, Петя. Вы такой решительный, такой умный. Я даже вас побаивалась. Вы хороший.

— Золотите горькую пилюлю? — спросил он, вдруг заразившись бесшабашной прямотой. — Тогда уж лучше сразу: не надейся — и все.

— Но, Петя, вы…

Он повернулся и зашагал, зная, что все разбито, что он неудачник, которому уготована одна работа, только работа, речи на митингах. И, конечно, теперь он вгрызется еще больше в дела.

Он слышал за спиной быстрый постук ее каблуков, тихий зов:

— Петя, вы не сердитесь, — но не обернулся.

Дома в узкой комнатенке он много курил, не знал, как утишить свою взбаламученную душу.

«Хоть бы сказала, что любит другого или…» — обижался он. Потом пришла мысль, что он все-таки дурак, бух сразу: «Люблю!» Нельзя так, нельзя.

А на другой день Лиза, как и прежде, порхала между исчахших пальм, игриво улыбалась и звонко заливалась смехом. Только подойдя к нему, затихла с грустным лицом.

— Извините меня за вчерашнее, — трудно выговорил он и так нажал на ложку, что она хрупнула, разлетевшись надвое.

— Я вам хотела сказать, Петя, — не слыша, что ее зовут от столов, проговорила она грустно, — что незачем вам связываться со мной, я замужем была. Я буду вам в тягость. А вы найдете скоро… Вы и ревновать бы стали… Да сейчас, сейчас иду!

— Я ревность не признаю, — сказал он упрямо. — Это недостойно, если любишь…

— В жизни-то всякое бывает, — умудренно проговорила она. — Ну, я пойду.

И опять расцвело лицо улыбкой, зазвенел смех.

А через час Капустин уже трясся в поезде. Ехал с продотрядом в Котельнический уезд.

Недели полторы не был он в Вятке. Все это время заставлял себя не думать о Лизе. Но думал. Вот и город. Станционные огни зеленеют светляками, шумят бестолковые толпы мешочников. Ему не хотелось идти в свою неприютную комнатушку: представилось, как докрасна калят дежурные «буржуйку» в горсовете, решил: «Там пересплю». Вдруг из толпы мешочников навстречу ему бросилась женщина. Он не узнал еще, но сердцем понял — Лиза.

— Что так долго-то, Петя? — сказала она, и по тому, как дрогнул голос, он догадался: ждала и думала о нем.

Их толкали сундуками и пестерями, ругали, а они стояли. Лиза, встревоженная, покорная, подняла к нему лицо с ресницами, опушенными куржевиной. Петр смотрел в ее глаза, и ему казалось, что забитый снегом перрон медленно кружится.

* * *

Солодон летел, взметая снег. Студеным серебром сияли в лунном свете снега. Была такая же ночь. И ехал Петр радостный, ехал, чтоб рассказать о Лизе: матери больше всего обижаются, когда, женившись, дети не поспевают сообщить им об этом.

А Филиппу Капустин сказал:

— Ты зря меня Верой Михайловной сегодня попрекал. Мы с Лизой поженились.

— Чего сразу-то не сказал? — нашелся Филипп. — А я уж думал… — и не стал договаривать. И так понятно, что чепуху думал тогда.

Промелькнул реденький осинник, санки выскочили к каменному двухэтажному дому, сутуло стоявшему углом к улице. Вот он, отцовский дом!

Петр постучал в раму. В доме, видимо, еще не спали. Желтел свет в большой обеденной.

— Петенька, миленький, приехал! — запричитал в ограде дребезжащий голос, и у Капустина сдвоенно ударило сердце. Мама. Обнял, прижал к груди. Похудела, изволновалась, плечи костлявые. Умиленно узнал запахи закваски, печи, которые всегда исходили от матери.

— Ну что ты, не плачь, ведь приехал я, — бодро проговорил он. — Кто дома-то?

— Все спят. Мы со стариком вот уснуть не можем. Все про вас-то думаю. Ладно ли?

Подошел к Капустину дряхлый пес, обнюхал сапоги, признал в нем своего и преданно ткнулся по давней привычке в колени, излизал руки.

— И ты, старый, узнал меня, — обрадованно потрепал его Петр за уши. — Я ведь тебя еще щенком помню. Ну, пойдем, Филипп!

В доме было все таким, каким бывает в обычных деревенских избах: широкие лавки вдоль стен, полати, корчаги с водой в кути, сарайный сумрак. Только застекленный буфет да стулья говорили о том, что люди живут зажиточные.

Мать суетливо щепала лучину, вздувала в печи огонь. Отбежав от шестка, смотрела на Петра.

— Забыл ты нас совсем, Петенька. Забыл.

Петр думал о том, что скажет матери о Лизе, когда все уснут. На людях об этом говорить не хотелось.

— Ну что ты, мама, — разводя руками, оправдывался Капустин. — Теперь не до поездок, вот по пути случайно завернули.

— Ты уж, бают, больно вкруте приступаешь. Поостерегся бы маненько. Народ ныне вон какой!

— Ничего, ничего, — стаскивая скрипящую, как крепкий капустный вилок, кожанку, успокаивал ее Петр. — Это вот товарищ мой Филипп. Он тоже сказать может: все у нас хорошо.

Петр был в заношенном, с ряской на рукавах пиджаке, мать сразу это заметила.

— Обносился, жданой. Похудел-то как и вырос вроде, Петенька.

В длинной комнате с огромным, как в солдатской столовой, столом, восхитившим Филиппа, около бюро с башенками колдовал над счетами сухотелый, птичьего склада, старик в засаленных, потрескавшихся, как земля в зной, валенках. Он чем-то неуловимо был похож на Петра.

Старик снял оловянные очки, негостеприимно спросил:

— Пожаловал все-таки? Ну, здорово!

— Здравствуй, — сказал Капустин, и у него еще больше обтянулись скулы, глаза сделались колючими.

— С плохим али добрым пожаловал? — подходя шаркающим, ревматическим шагом, сказал старик. — Давно не был, так, поди, с добром приехал?

Да, он был совсем как Петр, такие же упрямые брови, прядь волос, и подбородок, наверное, такой же, клином. Но его закрывала борода.

— А вас как зовут-величают? — неожиданно метнул он взгляд в сторону Филиппа.

— Спартак его зовут, — сказал почему-то Капустин.

— Жид али немец?

— Человек, — обиженно ответил Филипп.

Мать бесшумно расстелила на столе скатерть, носила то нарушу с нарезанным хлебом, то плошку с растопленным маслом, то широкое блюдо щей, словно спешила отвлечь мужчин от чего-то.

— Ну ладно, поешьте исплататоровых щей, — пригласил старик.

Петр запальчиво вскинул голову.

— Я мать хотел увидеть.

— Не слушай его, Петенька, — клушей кинулась мать. — И вы, Филиппушко, садитесь. Вот яишенка, сметанка, маслице. Жалко, Афонюшки нет, жданого. Где-то в Орле мается, комиссарит.

Петр ел мало и торопливо. После еды мать хотела отправить их спать по крутой лесенке на второй этаж, куда вход закрывался, как подполье, западней, но старик опять задиристо бросил сыну:

— Вот я что понять тщуся, Петр Павлович, пошто хороших-то хозяев зорите? А-а? Всех умельных хозяев под корень!

— Это кто умельные?

— Да вон у Нелюбина лавку отобрали, рогожное дело у Федора Хрисанфовича отняли.

— Вон ты кого считаешь хорошими хозяевами! А по-нашему это мироеды, капиталистики! — ответил внешне спокойно Петр. Только под тонкой кожей на скулах шевельнулись желваки.

Скрипнула дверь, и через порог шагнул одышливый мужик с белым, будто из теста, лицом, брюхо ковригой. Поклонившись, он тихо сел в заднем сумрачном углу, ухватил пальцами большую, как горошина, бородавку на щеке.

— Ох, сну нету. Думаю: кто это подкатил? Уж не Петруша ли? Зашел вот.

— Вот он, мироед-от, явился! — с веселой злостью крикнул старик и хохотнул. — Ты, говорят, Федор Хрисанфович, мироед?

— Мироед, мироед я, — согласился тот вялым голосом.

Филиппа начинала злить задиристая крикливость старика Капустина. Каверзный. Еще попортит кровь.

— Вишь, Федор Хрисанфович, последыш-от у меня какой. И Мишка такой же был бы, царство ему небесное. И Афанасий такой. А из чего чего вышло? Сам не знаю. Зря, наверное, учил. Думал, грамотным легче считать будет, когда за прилавок станут, когда годики меня согнут. А они нос в сторону от торговли. Далеко яблоко от яблони укатилось, далеко.

Петр со скукой поглядывал через окошко в черноту ночи. Пропадало светлое, легкое настроение. Филипп удивился толщине стен: как крепость, пушкой не пробьешь, — и думал, что зря они заехали. Время шло томительно. И вроде нельзя оборвать старика, в гостях за столом сидят, угощаются.

Мать с болью и страхом смотрела на Петра, пыталась усовестить мужа:

— Что уж ты при гостях-то?

Но тот цыкнул на нее, и она послушно отошла. Отец, шаркая валенками, подходил к Петру, заглядывал в студеную голубизну глаз, допытывался:

— Так ответьте мне, пошто такой водокруг да разор идет по земле? Пошто хороших хозяев зорят? Мне самому что, канули годики, как камушки в омут, я скоро для своего последнего дома доски строгать зачну. Пора уж. Трудов жалко.

Петр долго не отвечал. Видимо, не хотелось ему сегодня спорить с отцом, видимо, обо всем этом уже не раз было говорено. Но старик наскакивал, требовал ответа. И сидел тут еще рогожный заводчик Федор Хрисанфович, заведение которого испускало последний дух. Он может иначе понять: нечего Петру и сказать.

— Происходит то, что должно произойти, — глухо сказал Капустин, — экспроприация экспроприаторов. А попросту так: всех, кто наживался на чужом поте и крови, имущество конфискуется, передается в народную, общую собственность.

Отец как будто этого ответа и ждал, вскинул высохший палец.

— Ну, вот, вот, — схватился он, — лавки у меня, Петр Павлович. Чем я их нажил? Горбом своим. Вот этим горбом, — и ударил себя по узкой костлявой спине, к Филиппу повернулся, чтобы он тоже видел, какой у него «горб» — Сколько лет по мелочи щебенькал, съестным с воза на ярманках торговал, игольным товаром. Мерз, как бездомная сука. А копеечку к копеечке клал. Кровные свои, не исплататоровые. А теперь вот на. Все это я отдать буду должон всяким рукосуям, голытьбе. Свое кровное. Контрибуции должен платить.

Петр, рассматривая длинные крепкие пальцы, ответил без запала:

— Не только кровное. Ты работников держал. Ты дороже продавал, чем покупал. Это скрытая эксплуатация.

Старик зафыркал, торопливо заходил по избе, потом сел, сказал спокойнее:

— Ну, все проедите, спустите все наши капиталы, а потом-то как будете жить? Погибнет Россия-то. Голову отрежете, ноги сами отвалятся. Кормить-то кто станет? Неуж те нишшонки, которым все это достанется? Неуж…

Петру, видимо, надоел этот спор. Он встал и, напрасно заглядывая в окно, так же спокойно сказал:

— Россия не погибнет. Россия передовой страной станет. А революция всех должна уравнять, эксплуатацию полностью ликвидировать. — Тон у него был такой, словно он объяснял что-то очень уж простое.

Наверное, все-таки хитрили старики. Все это они понимали, только грызла их, как неизлечимая хворь, обида. Хотелось ее сорвать.

Белолицый рогожный заводчик, правда, сидел спокойно. Его больше всего, казалось, занимала бородавка. Он по-прежнему потеребливал ее и молчал. А отец Капустина был неутомим. Будь воля Филиппа, он давно бы уже прекратил этот спор, крикнув, что разговаривать больше не о чем.

А Петр отвечал, растолковывал. И было бы кому — своим классовым врагам. Правда, один-то был отец. И это Филиппа смущало: отец все-таки. «Трудное у Петра положение».

— А всех не уравняешь, — опять задирался старик. — Беден кто? Да тот, кто глуп, ленив, хозяйствовать не может. Ума таким не прибавишь. Ковшом положено, а ведром убавлено. Справный хозяин умельно живет.

Петр зло усмехнулся.

— Хорошо ты подвел. Выходит, мудрецы тут все вы. Что ж тогда до нищеты страну довели? Не ум, а жадность к копейке — вот весь ум.

Старик даже как-то приободрился, казалось, пошел в наступление:

— Не-ет, не деньги. Не нажива. Это дело второе. А первое-то ум. Везде сметка да ум. Разве умный станет все раздавать да транжирить? Нет! Так зажитку не станет. Умный копеечку к копеечке лепит. А денежка на камешке дырочку вертит…

— Это ты правильно сказал, — одобрил его Петр. — Деньги деньги родят. Известный закон капиталистического производства.

Вплел свой бабий голосок рогожный заводчик Федор Хрисанфович. Он как будто Капустина-старшего осуждал, будто сторону Петра держал. Хитер, старый лис.

— Что уж это ты, Павел Михайлович, — начал он, — все хулишь да хулишь? Большевики ведь не дураки, далеко не дураки. У их и губа не дура. Вот в Тепляшинской волости, бают, пир горой подняли и цельные воза добра увезли, даже ризу у отца Виссариона прихватили. Да церковного добра воз.

— Никакого добра они не взяли, — обрезал Капустин.

Но Федор Хрисанфович будто не слышал.

— Есть у них своя выгода, есть. А еще в селе Черная Гора такое устроили… — и, мотнув головой, хохотнул. — Ой, смех и грех!

Петр сердито отодвинул табуретку.

— Не могло этого быть. Выдумка!

— Нагольная-то правда горчит! — выкрикнул старик Капустин.

Федор Хрисанфович боровком перекатился с дальней лавки поближе к столу, опять ухватился за любимую бородавку. Губа дернулась, как у зайца. Видно, ухмыльнулся. Сказал все тем же слабым голоском, будто что хорошее советовал Капустину:

— А ты узнай, Петенька, узнай. Давеча заходил ко мне мужик оттоля, из Черной-то Горы. Главный-от, Курилов али как, будто и красавиц затребовал, и бражки.

Капустин покраснел. Подошел к самому окну, провел пальцем по стеклу. Стекло издало противный визг.

Федор Хрисанфович почти с лаской смотрел на Петра.

«Ух, змея, — подумал Филипп. — Этот пострашнее старика. Этот бьет прямо под сердце, да еще нож в ране повернуть может».

Потом злость его перешла на Курилова. «Обманул, значит, не уехал в Вятку, — и он заерзал на лавке. — Хватит разносолы разъедать. Уши тут развесили. Вздремнуть да чуть свет в Вятку».

Наконец Петр повернулся к отцу и Федору Хрисанфовичу, проговорил глуховатым голосом:

— Советская власть в губернии всего четвертый месяц. Управлять нас никто не учил. Жизнь вот учит. Но скоро научимся.

Филипп отвернулся, тоскливо взглянул на гроздь дряблой рябины, положенную между рамами. Не так, пожалуй, сказал Капустин. Зачем сознался-то, что неправильно иной раз делаем? Разве можно говорить об этом?

Федор Хрисанфович совсем разомлел, губа дернулась по-заячьи, тихо проговорил:

— Кабы знать, Павел Михайлович, что выдержит ихняя-то власть, я бы тоже ведь в партию Петину записался. Нарочно бы поступил. Поездил бы, потряс толстопузых. А почет-то потом какой бы стал за это. Как знать вот…

— Не береди уж ты болячки у него, — с издевкой заступился старший Капустин за сына.

Филипп не видел еще таким Петра. Тот резко повернулся, подошел почти вплотную к Федору Хрисанфовичу и с ненавистью сказал:

— Если б тебя, Федор Хрисанфович, или вроде тебя мироедов принимать стали в нашу партию, я бы немедленно из нее вышел. Не для таких наша партия. Понятно? — И кинул Филиппу: — Поговорили вроде. Едем!

Мать хватала Петра за рукав, всхлипывала.

— Куда в ночь такую? Старик, старик, да ты что, с ума спятил, родного сына из дому выгнал?!

Старик молчал, сутулясь за столом. Петр через силу улыбнулся.

— Потом, потом как-нибудь заеду, мама. Не плачь, — и погладил ее согнутую работой спину.

* * *

Филипп с удовольствием тронул жеребца. Сразу надо было ехать, не слушать стариков.

Капустин угрюмо молчал. Он был сердит на себя за то, что ввязался в спор, за то, что не успел сказать матери то, ради чего ехал. И разбирала его ярость на Курилова: «Так подвел, подлец! Так подвел».

Филипп гнал Солодона. Жеребец бежал зло. Филипп радовался спорому бегу саней: ему вдруг показалось, что он еще поспеет на уголок к Антониде.

Вот замерцали редкие огни Вятки, в пригородных деревнях уже перекликались петухи. Утро было где-то близко, и Филипп все-таки пошел в условленное место. Конечно, Антониды там не оказалось. Он подошел к ее дому и долго глядел в слепые окна. Почему-то приятно было так стоять, охранять от чего-то неведомого ее сон.

Потом пришла в голову шальная затея дождать Антониду, и Филипп до серого рассвета пробродил по горбатой улице, дивясь тому, что никогда не замечал раньше диковинной морозной росписи на тополях. Каждая веточка, даже самая махонькая, не забыта, украшена.

Филипп, кажется, ознобил щеку, но дождался: Антонида, еще теплая со сна, выскочила в распахнутой шубейке, с коромыслом под мышкой, ведрами на руке и, разбежавшись, катнулась по заледеневшей тропе к колодцу. Здесь и попала в Филипповы добрые большие лапы.

— Ой, лихо мне! Филипп! А я почему-то так и думала, что увижу тебя, — замерла она. Потом схватила его за руку и увлекла в сараюшку. — Тятя сейчас пойдет. Ох, он озлился, что с тобой я ходила…

Утренний неурочный поцелуй опьянил Филиппа, добавил бесшабашной удали. Он не пошел домой, а сразу отправился в горсовет. Спать он не хотел и не мог.

ГЛАВА 7

В общей комиссарской приемной горсовета висело строгое напоминание:

«Все члены РСДРП (большевиков) должны пройти военное обучение (строевые занятия, стрелковое оружие). На третий случай неявки не подчинившийся партийной дисциплине подвергается суду партии».

Филипп и Антон Гырдымов имели самое близкое касательство к этой бумаге, потому что Антон вел строевые занятия, а Филипп показывал устройство пулемета «максим». Гырдымов безжалостно школил мешковатых текстильщиков с булычевской фабрики. Сам с шиком, по-фельдфебельски, тянул ногу, когда обучал строевой шагистике, и с учеников требовал безупречной выправки.

На Сполье мозгло. Студеный сиверко нагоняет на лица лиловые румяна, а гырдымовские ученики в поту. Трубный голос истого строевика с растяжкой запевает команду и вдруг коротко обрывает. Антон делает это с шиком. Ему самому страх как глянется выпевать команды. Он пятится перед пестрым строем, усердно трамбующим снег своей тяжкой обувью, и без конца повторяет: «На пле-чо! К но-о-ге!»

Филипповы ученики злорадно ухмыляются:

— Ишь, как в Семеновском полку. Ну и Гырдымов. Ему попадись!

У Филиппа народ, связанный с железом, — из мастерских, из паровозного депо и комиссары горсовета. Сам Лалетин почти ни разу учений не пропустил, Капустин с председателем городской коллегии самоуправления Трубинским ходят.

Сегодня отрытие пулеметного гнезда, изготовка к стрельбе. Одни долбят лопатами мерзлую землю, остальные ложатся к пулемету, а потом все наоборот — первые к пулемету, остальные рыть гнезда.

Филипп обычно не больно речист: «Ну, вот это кожух, вода тут, чтоб ствол не грелся. Это щит. Понятно для чего». А сегодня разговорился о том, что в первую голову надо найти позицию для пулемета. И поставил в пример Спартака. Как тот позицию выбирал.

— Если бы был у древнеримского Спартака хоть один пулемет да найти бы там удобную позицию, можно было бы всех патрициев вчистую скосить, пусть их и сто тысяч. И, конечно, социализм там допрежь нас бы получился, — сказал он.

Филипповы ученики улыбались. Все знали о его любви к Спартаку. Многие, забыв имя и фамилию, с легкой руки Капустина окрестили его Спартаком. Он не противился: Спартак-то покрасивей, чем Солодянкин.

Занятия шли бойко. Почти все бывшие солдаты. Василий Иванович Лалетин отбухал в армии лет пять. Правда, давно, однако сноровки не потерял. Умело ложится к пулемету, умело закладывает ленту. К стрельбе готов. Только нажми гашетку.

— Эй, Василь Иваныч, бороду не зажми, — гудит Алексей Трубинский.

— Зажал уже! — кричит Капустин.

— Тише вы, бесы! Я ведь человек военный, «Канареечку» певал и чечевицы не с ваше съел. Вот ты, Петруша, чем над бородой смеяться, сам покажи свою успешь.

У Петра дело идет похуже. Нет той сноровки, как у Лалетина, но названия пулеметных частей он схватил на лету и иногда подсказывает самому Филиппу. Памятливый.

В штаб Красной гвардии поднялись мокрые, хочется курить и есть. Филипп поставил на гудящую «буржуйку» пегий чайник. Можно кипяточку пошвыркать для согрева. А то после этого еще на партийный суд идти. Филиппа как сочувствующего большевикам тоже звали. А пока он пулемет вычистит.

— Нет-нет, это не дело, — отстранил Лалетин его руки от «максима». — Ты, Спартак, требуй с нас, чтоб вычищено было оружье. Оставим так, а вдруг песку щепотка попадет. Заест. Ну-ка, кого назначишь?

— Можно я? — вызвался Капустин, сбросил тужурку и вместе с Ильей Лалетиным, братом Василия Ивановича, принялся за дело.

Конопатый чайник заплевался, застучал крышкой. Хорошо попить кипяток с солью. Если бы еще хлебца…

Трубинский ходит с жестяной кружкой в руке. На исхудалом теле болтается землемерская тужурка. Говорит, землемерил до революции. Заросший кадык вздрагивает, когда Алексей втягивает кипяток. Горячо.

Трубинский человек безотказный: и в газету пишет про очистку города, и речи держит о мировой революции.

— Работа у меня на работу налезла, — жалуется он, — и очистка снега, и ямы выгребные, и пастух — все теперь моя забота.

Василий Иванович по-малярски сидит на корточках около стены, в разговор не вмешивается. Поманил пальцем Филиппа.

— Искурился я весь. Нет ли?

Филипп вытряхнул из кисета махорочную пыль, протянул щепоть Лалетину.

— Нет, последнее не беру.

Все-таки они разделили табак на две соломенно тонкие цигарки и курили до тех пор, пока не стало палить не чувствительные к огню пальцы.

— Я что тебе хочу сказать, Филипп, — остро глянув, сказал Василий Иванович. — Вот ты сегодня про Спартака рассказывал. И что пулемет бы ему сильно помог. Хорошо это у тебя получилось. И еще сказал, что Спартак бы социализм допрежь нас сделал.

— Ага, если бы ему пулемет, — убежденно сказал Филипп.

— А какой социализм-то? Не думал? Маркс говорит, что касаемо этакого социализму, так утопический был бы социализм, невзаправдашний. И почему, все поясняет. Не читал ты ничего про это?

Филипп покачал головой. Хитрый Василий Иванович. Уже все его слушают, а он будто одному Филиппу толкует.

— А надо бы нам учиться, читать. Мы и хлопаем-то зазря, не то иногда творим оттого, что не знаем, как. А не знаем потому, что не читаем. Вот сейчас пойдем Кузьму Курилова судить. За пьянство, за поборы, за разбой, за гульбу. У нас новая власть. А разбой — это никакая не власть. Власть рабочих и крестьян называется, значит, для работы, для дела должна все условия приготовить. Он же у нас бедокурит.

Извольничался он. Он и про революцию-то думает не так, как надо. Вот за это на деле-то и судить станем. У него в башке одно: бей-круши! А делать когда? Кто делать-то станет? И не один Курилов такой. Вот мил человек каждый из вас, кто в ремнях. По ним сразу видать — комиссар. А вот ремни-то сними, так останешься ли комиссаром, а? Об этом надо подумать, останешься ли? Надо так, чтобы душа была комиссарская, а не одежа. А тут и почитывать надо, надо почитывать, мил человек…

Солодянкин хотел сказать, что он читал. Было дело, читал. И даже «Капитал», да ничего не понял. Вот кабы кто пояснил… А ремни… Ремни выдали ему.

В это время застонали ступени, ввалился Антон Гырдымов со своими вспаренными от ходьбы учениками, с порога закричал:

— Ну, вас тут с три лешего! Рано вы кончили.

— Рано кончили, да много успели, — откликнулся Трубинский, — и чаю вон напились. С сахаром не хотели, так с солью.

Сбил Гырдымов разговор, но Филипп в мыслях опять к нему вернулся.

Было дело, брался он за «Капитал». Читал весь вечер, напрягая мозг и борясь с усталостью. А проснулся — увидел, что раскрытая книга лежит у него под щекой. Не смог ничего понять. Конечно, не так уж чтобы ни слова не понимал, а примерно наполовину. Так все равно разве чтение? Это не то что книга «Спартак». Там все гладко шло.

После того Филипп заключил, что просто у него в мозгах имеется какой-то вывих. Ведь читает же Антон Гырдымов. Так грохает, что от зубов отскакивает, а он… И теперь не зря Василий Иванович заметил. И повеяло в душу тревогой. Не мог он долго найти покоя. «Ничего-то я не смыслю. Это не с милкой на уголке болтать. Тут голову надо иметь светлую». Даже при Антониде на себя взъелся:

— Темнота я.

— Что ты, Филипп?!

— Что-что, да мозги вывихнутые.

И Капустину сказал:

— Завидую. Тебе, наверное, все понятно, в голове ясный день, а у меня одни сумерки.

Казалось ему, надо что-то решать. Иначе так вот и станет он ковылять всю жизнь. Где-то был тот выход, который он искал. Он ждал, что появится спасительная мысль, станет понятно, что к чему, или кто-то возьмется и терпеливо переложит все его мозги, как перекладывают печь, потому что сейчас, считал он, все у него вразброс. И разговор Василия Ивановича только прибавил смутного беспокойства.

* * *

Партийный суд над начальником летучего отряда Кузьмой Куриловым начался речью Капустина. Хмуро сидели за столом Трубинский и Лалетин. Большевики многие прямо с работы — лица в чаду и тростяной копоти. На отдельном стуле в виду всех разместился Кузьма. Серебряные галуны пообтрепались, лицо сердитое и усталое. Он крутил в испятнанных татуировкой руках бескозырку и исподлобья поглядывал на сидящих в комнате. Сегодня Кузьма рассуждал наедине сам с собой вполне трезво и решил, что бояться надо больше других Петра Капустина. Этот молодой, жизни не знает. Он стоять станет на одном, в сочувствие не войдет. Пообтертый жизнью человек бывает куда сговорчивее: сам в грехах побывал. А этот спуску не даст.

Хорошо, что на собрание пришел Юрий Дрелевский. У него был Кузьма правой рукой. Этот своего не подведет. Повеселело на душе.

Капустин в распахнутой тужурке размахивал рукой, словно отесывал лесину:

— В Тепляху мы приезжаем — море разливанное. Пьют, гуляют. Договорились, что немедленно отправятся в Вятку. А они добрались до Черной Горы и там принялись куролесить. Какой это начальник отряда?! Да это пьяница! Он позорит нас! От него один вред. Теперь во всех окрестных селах говорят: вот какие большевики, у попов ризы себе на штаны забирают, всю самогонку выпили. — Остановился и добавил тихо: — Выгнать его из начальников отряда — и баста. Он и в Вятке только тем занимается, что ищет винные погреба да самогонщиков.

Кузьма Курилов вскинул кудлатую голову:

— Так он жа, Капустин, как на меня пошел. Ты, дескать, бандит, грязнишь идею революции. Матерь божия, а меня еще при Николашке в Ревеле, в «Толстой Маргарите», гноили…

Но Лалетин до конца не дал говорить:

— Сядь, Курилов. Кто еще по этому делу? — и остановил взгляд на Юрии Дрелевском, стоявшем в стороне с руками, положенными на эфес палаша.

— Да, да, я скажу, товарищ Лалетин, — близоруко щурясь, проговорил тот. Слова произносил он медленно, подбирал их. — Мы приехали с Кузьмой Куриловым вместе. Это храбрый человек. Матросы его любили. Он не раз выручал отряд.

Курилов распрямился, перестал крутить бескозырку. «Вот я какой. Юрий скажет, он не подведет!»

Дрелевский закинул рукой волосы, остановился, видимо, подыскивая слово.

— Но мне стыдно. Нет. А мне совестно, да, теперь мне совестно, что мы были вместе. Пьяница, анархист ты стал, Кузьма. Ты позоришь революционный Балтийский флот и судно «Океан», ты не можешь командовать отрядом, ты не можешь быть больше в партии. Ты это пойми, Кузьма. Пойми, пока не поздно.

Такого от комиссара юстиции, своего брата матроса Кузьма Курилов не ожидал. Он вскочил, сморщился и, махнув рукой, сел обратно. Что, мол, ты-то, Юрий! Ведь ты знаешь меня.

Вдруг выскочил Антон Гырдымов. Щетинистые волосы дыбком, глаза навыкате. В них неусмиримая строгость. Охрипшим от команд голосом выкрикнул:

— Я совсем не понимаю. Это мы что, советская власть, большевики или купецкие учителки? Как их?

— Гувернантки, — сказал Трубинский.

— Во-во, эти гувернантки, — схватился Гырдымов.

«Ишь какие слова знает», — удивился Филипп. Он не ожидал от Антона такой прыти. Осмелел как, выступает.

— Так, значит, мы эти… Да, гувернантки. Нянчимся. Вона комиссаров Временного правительства, заместо того чтоб к стенке поставить, мы выпустили. Гуляйте, посмеивайтесь над нами.

Больно круто завернул Гырдымов. Ведь народный суд был, выборные рабочие судили и сами Чарушина освободили, потому как отгрохал в ссылке много лет. За революцию пострадал, а вреда на комиссарстве при Временном правительстве не принес. А врач Трейтер, тот в 1905 году ярым революционером был, на пожаре чуть сам не пострадал, а ребенка спас. Такого расстреливать не по справедливости. Были в Верховном совете другие, но те сумели удрать. Вот тут вина есть, не задержали. Алеев, к примеру, удрал, а у него рыльце в пушку, губернский комиссар Временного правительства Саламатов пять тысяч ведер спирта выпустил, хотел город споить, насолить большевикам. Таких надо бы к ответу.

Но Антон понимал все по-своему: всех надо к стенке. Без снисхождения.

Речь его ветвилась. Он уж говорил о том, чтобы снова арестовать Трейтера и Чарушина.

— Кровь не вода, — выкрикнул Трубинский, — зря лить… Верхоглядские это у тебя мысли. Всех под одну стрижку.

Лалетин и Трубинского остановил:

— Пусть договорит Гырдымов.

— И вот, — гаркнул Антон прорезавшимся вдруг голосом, — поэтому у нас и Курилов, и иные прочие бедокурят, потому как знают, к стенке их не поставят. А за такое взашей от революции и к расстрелу. Вот. Расстрелять предлагаю Курилова Кузьму.

Но вместо ожесточения гырдымовская речь почему-то сбила крутость.

— Пущай Курилов слово даст, что человеком станет, — выкрикнул с места Василий Лакарионович Утробин. — А не одумается, ужо тогда. Как, Курилов?

Тот вскочил.

— Да братцы, матерь божия, да я… — Почесал стосковавшуюся по бане грудь. — Да я голову сложу.

Но Капустин отлично помнил, как Курилов баскаком налетал на деревни, как пил, требовал баб, куролесил. Он встал и так же непреклонно повторил:

— За должностное преступление, грязнение идей коммунизма, выразившееся в пьянстве, грабежах, вымогательстве и других преступных делах, предлагаю исключить Курилова из партии, просить Вятский горсовет снять его с поста начальника летучего отряда, — и сел, сцепив пальцы в плотный замок.

— Да ты что говоришь? — взмолился Курилов. — А сколько я хлеба привез, сколько буржуев вредных арестовал, саботаж прекратил… Что, это не в счет? Я революции преданный.

— Ишь, революции преданный. Больно ты ей нужен. Князь ты Галицкий, а не революционер. Люди воюют, а ты пьянку да позор разводишь, — пробасил Трубинский.

— Вестимо, князь, — откликнулся кто-то.

Словно колесо, соскочившее с оси, вприскочку, бесшабашно грохоча, катилась жизнь Курилова. Где-то должно было это колесо остановиться, если раньше того не спадет обод и не рассыплются спицы.

Почитай, год была в хмельном угаре его голова. Орал на митингах, громил винные погреба, делал что угодно. Бурлила кровь. А тут хотели его взнуздать, тут революция была голодной, подчинялась дисциплине. А где та, похожая на бесконечный праздник, которой желал он? Ту, веселую, шумливую революцию кто-то подменил. И с этим был не согласен Кузьма Курилов.

— А кого я прижимал? Да контру прижимал! — выкрикнул он. Вдруг в глазах его блеснула решимость. Он потупился, опять поиграл бескозыркой. — Не хотел я говорить, — будто с трудностью выдавил из себя. — Не хотел говорить, да, знать, не обойтись. Баба тут промеж нас с Петькой замешана. Злость он имеет на меня из-за бабы. Поэтому…

Филипп еще не видел Капустина таким бледным. Он вскочил, совсем по-мальчишечьи со звонкой обидой выкрикнул:

— Всего от тебя ожидал, но такого… Сволочь ты. Всех по себе меряешь, — и сел, багряный от ярого стыда.

— А кто баба-то? — решительно спросил Гырдымов, готовый докапываться до самой сути. Лицо его загорелось азартом.

А кто? И так ясно — Лиза. Нет, Филиппу совсем не по сердцу были такие раздоры. Спартак-то пошто погинул? Да потому, что несогласия начались меж гладиаторов. Этот туда, другой сюда. Вот и получилось: каждый пер куда хотел. А Красе что, ждать станет? Поодиночке-то легче передушить. Нет, не туда пер Кузьма Курилов. Вовсе не туда.

Вдруг вышел из-за стола Василий Иванович. Слиняла с лица цыганская смуглота. Сначала молчал, потом заговорил. Вроде как-то коряво.

— Не один ведь Капустин знает тебя, Курилов. Мы тоже знаем. Не припутывай всякое постороннее. Кто летом здесь был, когда еще при Временном мы только организацию свою сбивать зачинали, помнит курсистку-медичку товарища Веру Зубареву. Чистейшей души человек, революции до конца себя отдавшая. Петр вот Капустин под ее указом первые шаги делал, Михаил Попов помнит, вместе в комитете были, Алеша Трубинский.

Петр Капустин и Алексей Трубинский как-то выпрямились, стали строже. Да, они помнят.

— Так вот вчера пришло с Калединского фронта письмо. Наш дорогой товарищ Вера Зубарева погибла. Замучили ее белые кадеты. Как революционерка она погинула.

Василию Ивановичу было, видимо, тяжело говорить. Рука невольно сжимала воздух, голос дрогнул.

— Забывать мы про нашего дорогого товарища не имеем таких прав. Но почто я все это? А потому, что Вера Васильевна Зубарева так говаривала нам: «Подумайте только, какое счастье нам выпало. Сколько людей о революции мечтало, шло за нее под свинец и под дубовую перекладину. А мы дожили до одной революции и будем другую делать — социалистическую. Святое это дело — революция. Она на крови самых верных революционеров поднялась, на самых чистых и честных жизнях взошла».

Лалетин остановился, потянул тугой воротник косоворотки, повторил:

— Так она говаривала. Я почему это вспомнил? А потому, что изволочили мы эти слова — революция, революционер. Все за них уцепились — и кадет, и анархист. И Курилов себя революционером называет. Я так считаю, что чистым это слово обязаны мы содержать. А такие, как ты, Курилов, что делают? Да такие паскудят, плюют революции в самую душу. Что касаемо тебя, оправдания тебе нету, хоть и в тюрьме сидел. Верно тут сказали: взашей тебя от партии надо. Я вот первый руку подымаю. — И сел с разожженным от волнения лицом.

— Правильно! — звучно ударил чей-то бас.

* * *

Филипп шел после собрания и думал о Кузьме Курилове:

«Почто он вину-то не может понять? Вот посадить бы его заместо Капустина с отцом Петра да Федором Хрисанфовичем, враз бы уразумел.

Ну, и я тоже не много смыслю. Столь же смыслю. Кто последний речь держит, тот, по-моему, и хорошо говорит. Говорил Дрелевский — верно, Утробин сказал — я подумал, дельно. Надо вот самому понимать. А как такому обучиться?»

Потом Филипп разобиделся вдруг на Лалетина за Спартака. «Наговорил, наговорил, что будто я не так про социализм сказал, а ведь не пояснил тоже. Вот кабы взялся да отвеял из моей головы мякину, да показал, в чем зерно-то? Почто тот социализм хуже?»

Солодянкин был не в силах совладать с напором горьких мыслей и чувств. Уж коли он к большевикам повернулся всем лицом, так надо его направлять.

В эту ночь не мог он уснуть.

Вот Ленин все понимает даже наперед. Его бы послушать, и настало бы просветление. Филипп вскочил с постели. Вот она, нужная-то мысль! Надо Ленину написать. Может, есть у него специальная школа для нешибко грамотных, где учат таких, как Филипп, уму-разуму?

Филипп зажег коптилку, почистил ржавое перо. За окошком сипло ныла вьюга, просилась в подвал, тренькая державшимся на картонном пятачке стеклом. Солодянкин, навалившись грудью на хлипкий стол, мучился над письмом, с замиранием думая, что, когда уйдет письмо, надо ему стать вовсе другим, вчистую перемениться. Ведь сам Ленин узнает и, наверное, спросит:

— А он как, этот Филипп Солодянкин, стоящий парень или просто так, ни рыба ни мясо? Поди, учить его — зря силы переводить?

Как Ленину ответят, судить трудно: ничего ведь Филипп пока не сделал. Ногу только себе прострелил. Но он решительно въехал на белое бумажное поле и написал:

«Дорогой товарищ Ленин, как нашего учителя рабочих и крестьян, прошу Вас, обратите на меня внимание и возьмите куда-нибудь учиться, чтоб я понял, что к чему на земле. Так как образование у меня, почитай, никакое, согласен я на все. Хоть в самую студеную избу посадите и давайте хлеба половину фунта на день, буду учиться. Товарищи мои и Марксовы книги понимают, и речи говорить умеют, а я совершенно к этому негодный. А понимать страсть как желаю. Ах, если б кто знал, как мне теперь хочется учиться.

Я ведь слышал, что Вам недосуг, поди, и нет школы такой, но мне уж невмочь без учения. Товарищ Ленин, обратите на меня внимание, выведите на свет. Когда говорят про учение, у меня, кажется, все нутро горит. Я бы уж себя не пожалел».

«Нет, не пожалел бы», — твердо сказал себе Филипп.

Он перечитал письмо, подумал, что бы еще можно было добавить. Потом решил, что вроде сказано все, и поставил подпись:

«Филипп Солодянкин-Спартак, гражданин города Вятки, сын рабочего человека Гурьяна Васильева, сам рабочий, солдат, а теперь красногвардеец».

После этого он лег и долго лежал с открытыми глазами: представлял, как получат его письмо в Москве, как понесут к Ленину. Замирал дух. Ему было тревожно и радостно. «Чего наделал-то я… Надо волосы дыбом иметь на голове, чтобы так-то».

А наутро вдруг взяли его сомнения. «Может, не надо такое письмо посылать? Ленину, поди, и спать некогда, а тут еще обо мне забота». Филипп согнул письмо вчетверо и положил в карман солдатской рубахи: подумать надо.

ГЛАВА 8

В память Филиппа врезался суровый слог мандата:

«Предъявителю сего тов. Филиппу Гурьяновичу Спартаку (Солодянкину) поручается утеснить в занимаемых роскошных помещениях представителя буржуазии, домовладельца Степана Фирсовича Жогина и занять для себя и своей матери две комнаты…»

— Кабы не Жогина, — сказал Филипп, почесав за ухом.

Он знал, что Жогина начнет попрекать его обносками и объедками, забранными комнатами. Но не скажешь ведь Трубинскому, что боишься этого? Смехотворная причина для отказа. Трубинский гудел своим низким голосом, втолковывая Филиппу:

— Ну, ты что, не рад? Из подвала своего выедешь… Кроме того, нам сейчас обязательно нужно, чтобы ты въехал к Жогиным. Массовое утеснение буржуев начинаем. Если ты не поедешь, остальные могут струсить, скажут: видать, большевики ненадежно держатся, раз сами не едут. А нам, мол, и совсем тихо сидеть надо. Понял политический смысл, а?

Но Филипп все равно не загорался, не радовался.

— Ехать туда — все равно что без штанов на муравьище садиться, — сказал он.

— Хорошо. Я пошлю с тобой Гырдымова. Он без предрассудков, не то что ты.

— Это я в один момент, — сказал Гырдымов и даже стал торопить Филиппа.

Жогины занимали верхний этаж. Антон, как будто не впервой ему было выкуривать буржуазию, сразу двинулся в квартиру эконома. Он строго обошел все семь комнат, перепугав своим решительным видом госпожу Жогину, и наконец сказал, притопнув тяжелым сапогом:

— Вот эти две комнаты со всеми мебелями передаются товарищу Спартаку, а вы, как буржуазные элементы, должны неукоснительно отсюда убраться. Ясно?

Жогина на всякий случай взяла на руки пучеглазую собачонку и с любопытством спросила, когда придет сам товарищ Спартак.

— Вот он, — ткнул пальцем в Филиппа Гырдымов.

Выпуклые глаза госпожи Жогиной начали медленно наполняться слезами. Острый, как у стерлядки, носик сморщился.

— Степушка, — всхлипнула она, — нас опять этот несносный Филипп…

Явился Степан Фирсович в мундире с затянутыми серым ситчиком пуговицами. Кивнул головой.

— Чем могу служить?

Антон одобрительно крякнул.

— Неукоснительно отсюдова надо вам выселиться, — мягче уже, чем госпоже Жогиной, сказал он и протянул мандат. Гырдымов любил, когда ему подчинялись. А Жогин подчинился и орлов на пуговицах затянул ситчиком.

— Ну что ж, — заключил Жогин, — жизнь — это дьявольский процесс вращения. Не рассчитаешь — и на поворотах может ушибить.

— Оно конечно, буржуев теперь ушибает, — заметил Антон и так пристально посмотрел в переносицу Жогиной, что она вдруг смолкла и кинулась к зеркалу. Видимо, Гырдымов продолжал читать «Коллекцию господина Флауэра».

— В общем все ясно, — заключил Антон и пошел обратно в горсовет. Филиппу на лестнице сказал: — Какого ты лешего с ними лимонничаешь? Злости у тебя нет. Ты им сразу тон задай. Дверь к чертовой матери заколоти.

Но Филиппу злости не хватило. Он ничего не сказал, когда, наливаясь лиловой кровью, Степан Фирсович сам перетащил стоявший, наверное, тыщу лет на этом месте буфет, снял увесистую картину с козлоногим мужиком и красавицей.

«Пусть тащит», — облегченно подумал Филипп.

После картины на стене осталось голубое квадратное, как окошко, пятно. Филипп не стал брать у Жогина ключи, чтобы закрыть дверь. Ушел. Теперь надо было сделать самое трудное: уговорить мать заехать в буржуйскую квартиру.

Когда Филипп злой вернулся сюда вечером, комнаты были пусты. В одной, правда, сиротел кособокий прожженный столик, а в другой было гулко и просторно, как в пустой церкви.

«Буржуи есть буржуи!» — решил он и принялся под стоны госпожи Жогиной заколачивать дверь. Эта работа была ему нужна позарез. Он хотел отвести душу, сорвать досаду, переполнившую грудь. Рассердила и расстроила Филиппа мать.

Он с детства считал ее бойкой и рискованной. В обиду она ни себя, ни его никогда не давала, не боялась даже городовых. Когда Филипп был еще неуклюжим щекастым увальнем и ходил в долгополой, сшитой на вырост лопотине, имелась у них корова. Из-за этой коровы Беляны Филипп перенес множество страданий.

С Беляной он обязательно попадал на глаза городовому. Тот ударял по костистому хребту коровы ножнами шашки и гнал ее в участок, наставительно говоря плетущемуся сзади Филиппу:

— Пущай матерь рубель несет.

— Где я возьму рубель? — хныкал Филипп. Но городового это не трогало.

Маня-бой поспевала вовремя. Тесня городового, она кричала:

— Что тебе, травы жалко? Ты что, одну мою корову видишь?

— Не положено.

— Да как это? Вон гляди. Все пасут. Вон! Вон! — кричала она.

Городовой оглядывался: действительно, везде в затравеневшем к осени городе пасли коров.

— Ну, не ори, не ори, — смирялся он, — только чтоб больше ни-ни. А то тут памятник царю-освободителю. А корова шанег сколь накладет.

Погоняя отпущенную из-под ареста корову, мать ругала Филиппа:

— И завсегда ты, мучитель, прямо под носом у него пасешь. Опять, поди, в орлянку играл?

— Да нет, он меня ловит, — оправдывался Филипп. — А ты, мам, никого не боишься?

— А чего мне бояться? — похвалялась мать. — У меня язык на все стороны поворачивается. Могу любому в глаза сказать.

Но сегодня она потеряла свою решительность. С маху села на покрытый лоскутным ковриком сундук и опустила руки.

— Нет у тебя, Филипп, ума. Нет. Дала бы тебе своего, да у самой до обеду не хватает. Куда тебя, мучителя, леший несет? Ведь тебя первого на березе повесят. Везде говорят, что большевики долго не продюжат.

Она давно не ругала так Филиппа, потому что он считался уже человеком взрослым, побывал в солдатах. Но сегодня прорвалось.

Филипп вскочил:

— Слушаешь разных. Уже яснее ясного — везде наш теперь верх. Советская власть вот хочет бедным помогать, а ты…

— А мне чужого не надо, — уперлась мать.

— А это не чужое. Это общее, — разъяснял Филипп.

— Как бы не так, — огрызнулась мать, — общее. За это общее они потом с тебя шкуру с мясом спустят.

Филипп забегал, натыкаясь на колченогий стул.

— Выходит, не поедешь?

— Умру, а не поеду, — ответила мать.

Спартак собрал в охапку белье и сунул в мешок. Потом откинул крышку отцовского сундучка, в котором лежали старая шапка, молоток, дратва, пучок щетины, сапожная лапа и кусок грязно-желтого воска. Взял молоток, гвозди и тоже сунул в мешок. Выходя, вложил в хлопок дверью всю злость. От удара в рамах запели стекла.

Филипп был упрям. Он не пошел домой снова — за одеялом и дерюгой, хотя в новой квартире спать пришлось на полу. Подложил под себя шинель, а в изголовье мешок.

Мать появилась у него под вечер следующего дня, принесла подушку. Она осторожно обошла гулкие комнаты, покачала головой.

— Ох, Филипп, не сносить тебе головы.

— Пускай, — беззаботно ответил он.

— Пускай, пускай, повесят вот тебя на березе, — без всякого запала повторила она, шагнула к печке, почтительно рукой погладила сияющий кафель. Наверное, нравились ей эти светлые, теплые комнаты с крашенными дорогой белой краской окнами. Она вздохнула, но опять напустила на лицо недовольное выражение. Подумала про себя: «Бесшабашное ноне время. То на митингах день-деньской орали, с бантами ходили, потом спирт, как простые помои, выпустили. А теперь — нате, Степана Фирсовича ни во что поставили, собственно хозяйские две комнаты оттяпали».

— Не ел небось, мучитель? — спросила она, наохавшись вдосталь.

— Подумаешь, не ел.

Мать засуетилась около своей камышовой сумки, вытащила запеленатый в скатерку чугунок, заманивающе ударила по краю ложкой.

— Вот я тебе сварила.

Филипп ощутил дразнящий аромат гороховицы. Его так и подмывало схватить ложку, зачерпнуть желтоватой гороховки с пустыми кожурками наверху и набить ею полный рот. Но он переглотнул слюну и, нагнув упрямо голову, остался на месте.

— Вот тут, — твердо сказал он, решив, что сумеет убедить мать, — вот тут поставим твою кровать. Сюда можно сундук. Нет, сундук лучше сюда.

— На-ко, на-ко поешь, с маслицем она. Овсины я все выбрала, — заманивала мать.

— Вот тут, значит, будет твоя кровать, — повторил он.

— Поешь, — сказала она.

Спартак в конце концов схватил чугунок, завернул его обратно в скатерку, поставил в сумку и жестко сказал:

— Никакой гороховицы. Ешь сама.

— Мучитель, — вдруг всхлипнула мать. — Все овсины выбрала.

Мать пыталась еще раз вытащить чугунок, но он не дал. Отвернулся к окну и стоял так, пока она, сморкаясь и вздыхая, повязывала рыжую шаль, собирала свою сумку. «Пусть помучится, раз не хочет ничего понять, а есть я все равно не стану». Мать тихо вышла. Спартак видел через окно, как, ссутулив плечи, шагает она по навощенной оттепелью тропе в своей старой, колоколом шубе, без варежек.

Подвернутые серой холстиной варежки лежали на подоконнике. Филипп схватил их, хотел бежать, но превозмог себя.

«Пусть она поймет, что иногда надо и меня слушать».

Мать, сунув пальцы в рукава, шла к себе на Пупыревку.

Потом он вдруг увидел под табуретом, у самой стены, завернутый в скатерку чугунок с гороховицей, и ему стало тоскливо из-за своей крикливости. Он взял еще теплый чугунок, поставил на табуретку и долго смотрел на него.

Сколько обид мать перенесла! Она все время билась, как муха в тенетах. Как помнил Филипп, у них всегда не хватало то хлеба, то дров на зиму, то керосину. А когда умер отец, его оказалось не на что хоронить. Они пришли к господину Жогину и терпеливо сидели на кухне, слушая кухаркины вздохи. Сначала выглянула Ольга, показала Филиппу язык, но он отвернулся, шмыгнул носом. Тогда девчонка ткнула пальцем, показывая на его валенки. Филипп с ужасом заметил, что с них натекла целая лужа, и утянул ноги под стул. Теперь господа рассердятся и ничего не дадут. Вышел господин Жогин, тогда еще с черными усами, покачал головой и дал три рубля, а госпожа Жогина принесла матери узелок с обносками. Кланяясь, мать и Филипп попятились к дверям. Но на улице мать сердито плюнула и утерла злую слезу.

— Отец-то с год без всяких денег от приюта снег возил. А они раскошелились. Три рубля.

* * *

Просыпаясь утром и вечером собираясь спать, слышал Филипп на новой квартире ругань и упреки господ Жогиных, которые нарочно подходили к двери его «зала», большой, совершенно пустой комнаты. Наверное, после этого им становилось легче.

Филипп вначале с трудом сдерживал себя, чтобы не распахнуть дверь и не погрозить «велледоком», но потом махнул рукой: у него были здоровые молодые нервы.

Степан Фирсович иногда не то чтобы ругался, а просто рассуждал около дверей сам с собой, со своей собачкой о том, что «этим авантюристам долго не продержаться».

— Для того чтобы управлять, надо иметь в голове прирожденное серое вещество, врожденный мозговой фосфор. Его же у них нет. Доктора заявляют, что нет. А говорят: пять слов — сорок ошибок.

Когда приходила Ольга с мужем, Филипп невольно прислушивался. Она по-прежнему вызывала любопытство. Казалось, что был он в прошлом связан близостью с этой женщиной. Но это было так давно, что встречи те забылись, а интерес к ней остался.

Жогины наперебой шептали своему зятю, но так, чтобы слышал новый жилец:

— Тс-с, Харитон Васильевич, тс-с, у нас теперь за пазухой змея. Собственная. Сами вырастили.

Карпухин взрыв но хохотал:

— Удав? Кобра? Гадюка?

— Гадюка, гадюка, — торопилась сказать Жогина и начинала перечислять, сколько обносков отдали они Филиппу. У Спартака сжимались кулаки: другой бы давно с такими контрами разделался, но он терпел.

— Деградация, крушение возвышенных идеалов, — доносился певучий голос Жогина. — Полное крушение идеалов. Разбой и анархия в стране. Мы революцию ждали, как невесту, мы благоговели перед ней, а они ее опошлили, опорочили…

— Бросьте, дорогой папаша, — обрывал Жогина бодрый голос поручика, — бросьте эти шикарные речи. Они и довели до этого. Есть один повелитель — казацкая плетка.

— Харитон, ты что! — прерывала его Ольга. — Ведь все слышно.

Карпухин назло кричал громче:

— Кнут, кнут нужен! А так жить — лучше пуля в лоб.

Ярый был поручик. Сильно ярый. Нисколько он не переменился.

Чаще Жогины засыпали, так и не дождавшись жильца. Из-за этого они, видимо, чувствовали себя хуже.

В тот вечер Филипп от начала до конца выслушал все рассуждения Жогина и, притушив пальцами витую церковную свечку, уснул.

Его подняла барабанная дробь в дверь.

— Кто?

— Открой!

На пороге весь залепленный снегом стоял Петр Капустин. На бровях и ресницах поблескивали капли воды. Он стряхнул снег, криво усмехнулся.

— Пришел вот посмотреть, как живешь. Есть вода?

Филипп ждал. Уж конечно не напиться явился Петр в ночь-полночь. Что-то случилось.

Капустин сбросил в комнате размякшую кожанку, встряхнул ее, нашел гвоздь и вдруг выругался:

— Курилов-сволочь хотел сейчас арестовать. Человек пятнадцать пришло. Опять в стельку… Видимо, погреб какой разбили. Я услышал: по лестнице идут, грозятся, через слуховое окно вылез на крышу, потом на сарай — и к тебе. Военный диктатор нашелся! Сбросили его, так он решил сам переворот устроить. Саврас без узды!

— А Лиза-то как? — встревожился Филипп.

— Так, — неопределенно ответил Капустин. Ему не хотелось рассказывать, что после суда над Куриловым он не пошел к Лизе. Такое Кузьма публично заявил! Он долго не мог успокоиться. А на другой день уехал, и, когда вернулся, ему стало стыдно идти к ней. Ведь она говорила. «А я поверил. И кому поверил? Кузьме. А разве можно верить Кузьме, не выслушав ее?» Петр чувствовал неоплатную вину перед Лизой и хотел в тот же вечер отправиться к ней. А тут Курилов…

Филипп приставать с расспросами не стал. Он по лицу Петра понял, что сидеть и разговаривать некогда, натянул на успевшие просохнуть ботинки краги, шинель.

— Я один пойду. Тебе нельзя.

Петр кивнул.

— Узнай, были ли они у Василия Ивановича и Дрелевского. Предупреди. Если арестовали их, значит, заваруха серьезная. Обязательно проберись на телеграф, и пусть при тебе же сообщат по прямому проводу в Екатеринбург, Белобородову.

Капустин набросал телеграмму для Уральского обкома, приказ телеграфистам.

— Ну, и… — Петр замялся, — Лизу успокой. Наверное, у нее тоже были они. Но это потом, если времени хватит.

Филипп не любил задавать лишних вопросов, он нахлобучил папаху и сквозь мокрую вьюгу зашагал к Лалетину, хлюпая в снежной каше. Из-за угла скараулила его метель, сыпнула в лицо горсть снежной крупы. «Ух, погодка, чтоб ей…»

А Курилов, видать, совсем рехнулся или спутался с кем.

Днем Спартак видел Кузьму на Преображенской, около дома Вершинина, где размещался клуб анархистов. Мокрый черный флаг бессильно обвис. Из окна торчит пулеметное рыло. Кузьма балагурил с гармонистом Саней Ягодой. Теперь Саня веселил анархию — мать порядка. Кузьма зачерпнул снег и, скатав комок, запустил в Филиппа.

— Богато жить зачал, не узнаешь, — и захохотал. — Пойдем в акцизный склад. Есть чем разговеться.

Филипп, изловчившись, поймал снежок, но тот разбился о руки.

— Плохо катаешь, Кузьма, — и сам слепил ком, но Курилов ускочил за двери. Снежок угодил в затылок зазевавшегося Сани Ягоды.

Может быть, Кузьма просто так заходил в анархистский клуб, а может, до чего и договорился там.

Как назло, красногвардейский отряд в отъезде. Кузьму не арестуешь, да и в губисполкоме и у начальника гарнизона он имеет хорошую закрепку. Из-за этого и велел ведь Капустин передавать тревогу в Уральский партийный обком.

Вначале Филипп пошел к Василию Ивановичу Лалетину. Он ближе других жил, и так идти было удобнее. А с Василием Ивановичем они расстались, считай, всего часа три назад, потому что ездили к Аркадию Макарову на «спичку». Тот целый праздник сладил: открывалась на фабрике бесплатная столовая для всех рабочих, а Василий Иванович хотел там сказать речь по текущему моменту перед тем, как начнется еда.

Макаров привел их к конторе. Над крыльцом алела обтянутая кумачом звезда. Сразу ясно — торжество. На фабрике Аркадий показал, как делаются спички. Сам он вырядился в белую рубаху и, чтобы воротник ее не замарать, замотался шарфом, хоть жара была в этих цехах да капало куда попало.

— Без спичек можно вовсе погибнуть в темноте. И поскольку свет даем, решили мы назвать фабрику «Красная звезда», которая всем дорогу освещает, — говорил Макаров, обходя теплые лужи, которые образовались оттого, что дерево парили для спичек до такой поры, что оно, как капустный вилок, развертывалось по слоям.

Василий Иванович хвалил Аркадия за фабричное название, за то, что спички получаются неломкие.

Филипп был доволен, что увидел своими глазами все спичечное хозяйство. Оказывается, не тяп-ляп — и готово, а дело серьезное.

За одно только поругал Василий Иванович Макарова. Когда под гудок засели рабочие за столы, расхватали глиняные миски с ложками и вся мокрая от жары и смущения стряпуха стала разливать похлебку, вдруг что-то пыхнуло и заискрилось за окном. Все думали, что этот взрыв устроила контра. А Макаров объяснил, чтоб не пугались:

— Фейерверк!

Лалетин этим фейерверком и оказался недоволен:

— Сколь ты селитры зазря спалил, Макаров. Сам же говоришь, с сырьем хоть матушку репку пой.

— Так я для торжества момента, — оправдывался тот.

Потом Василий Иванович сказал, что бесплатная столовая — это, почитай, уже как при социализме. И что такое доброе дело надо бы везде сделать, да пока сил нету. И если б Ленин узнал об этой столовой, он, может, похвалил бы и даже определенно похвалил, потому что такое-то может статься только при советской власти.

Потом Василий Иванович передохнул, хитро поглядел на всех и спросил:

— Вот меня председателем горсовета выбрали. Как вы считаете, к чему это приравнять можно, если взять царское время?

Рабочие озадаченно пожали плечами.

— К губернатору, — гаркнул носатый парень.

— Ну, хватил, — оборвал его старик в холщовой рубахе. — К городскому голове, наверно.

— Да, к голове, — подтвердил Аркадий Макаров.

— Вот и я думаю, — все так же хитро глядя на недоуменные лица рабочих, сказал Василий Иванович. Филипп про себя эти разговоры не одобрил: будто похваляется. А Лалетин продолжал: — Так вот, маляр я, а приравниваюсь теперь к городскому голове. Сидят еще у нас кузнец, солдат и зольщик в горсовете, в общем все рабочие люди. А раньше кто был в городской думе?

Посыпались фамилии. Все гильдийный народ чистый сидел в думе.

— И вот соображайте: какая наша власть?

Потом вдруг Василий Иванович насупил брови, отставил ногу в побелевшем сапоге и стал похож на какого-то господина.

— И вот я, положим, городской голова, разговариваю с вами, с черными рабочими, кашу ем… Видано такое али нет? Как, ребята?

— Не-ет, — загудели столы.

— Городской голова с вами кашу есть сел бы? Нет, не сел бы, — заискрился вдруг Лалетин. — И говорить бы, наверно, не стал. Нет, не стал бы. Ни в жисть не стал бы. Нос отворотил бы. А я с вами кашу поем.

И оглядел всех. Смотрите, мол.

Филипп уже догадывался: к чему-то опять ведет Лалетин. Хитрющий мужик. А тот уже серьезно заговорил:

— И не потому это вовсе, что я, к примеру, такой простой человек. Все дело в том, что советская власть такая, близкая простому человеку, потому, что сама из простых сколочена. И в этом ее сила. Сила, что она с народом вместе и кашу из совсемки ест за одним столом, и голодует, и бревно одно несет, если, к примеру, взять работу вашу.

И раз власть народная, своя, я думаю так: не жалко за нее и мозоль на холке набить, а если понадобится, и головушку свою сложить, потому что своего рабочего человека она не подведет.

Тут даже самые нетерпеливые оторвались от каши и ударили в ладоши. А рученьки у всех были что дощечки. Оглушили.

Носатый парень выскочил из-за стола и потащил Василия Ивановича на скамью.

— Ешь, ешь, Лалетин. До нутра ты меня пробрал.

— А я ведь нарочно к этому разговор вел, чтоб за стол позвали, — хитрил Василий Иванович.

Аркадий ходил радостный в своей праздничной рубахе, начищенных до сияния сапогах и улыбался. Он сам помог стряпухе подтащить котел с кашей-совсемкой: больно уж ему хотелось, чтобы столовая и Лалетину с Филиппом, и рабочим понравилась.

А как не понравиться. Столы хорошие, чашки глиняные новенькие и пища. Хлеба, правда, в столовой не давали. Где его возьмешь?

Когда шли обратно в горсовет, получилась заминка, потому что у Лалетина отпала подметка на сапоге. Так отпала, будто щучий рот открылся. Насилу добрались до Филиппова подвала, до отцовских чеботарских инструментов.

Прибивая подметку, Филипп с неодобрением сказал, что стыдно председателю горсовета в таких-то сапогах ходить. Взял бы экспроприированные галоши или еще что. Своя рука.

— По ноге не могу найти, — сначала вроде в шутку ответил Лалетин, навертывая портянку, а потом долгим взглядом посмотрел на Филиппа, кашлянул. — Не так надо это, Филя, понимать. Я какой начальник-то? Сегодня заправляю, а завтра мне скажут: хватит, лучше тебя есть. Опять вагоны красить стану. А наберу сапогов себе, еще чего, уйду — и будут про меня толковать: вот был Лалетин дурак дураком и еще хапуга, себе все тянул. Есть предмет подороже обуток — совесть пролетарская! — И, надев излаженный сапог, ногой притопнул, подмигнул Филиппу. — Как ты-то думаешь?

— Ну, одни-то сапоги можно.

— Нет, я поостерегусь, — серьезно сказал Лалетин.

* * *

В доме на Спенчинской, где, как и в старое время, жил Лалетин, было темно. Филипп перешагнул в забитый снегом палисадник и поскреб пальцем в раму. Мелькнул кто-то в белом, прошлепали босые ноги в сенях, испуганный женский голос зашептал:

— Кто тамотка?

— Это я, Солодянкин, Екатерина Николаевна, — ответил Филипп. — Василия Иваныча бы. Дело неотложное. — И замер. Что ответит: дома хозяин или поздно уже явился Филипп?

— Только-только уснул. Заходи, Филиппушко, — подняв крюк, сказала Екатерина Николаевна и убежала в комнату. Косник на голове был жиденький, сама она худая, ключицы выпирают. Знал Филипп: все заботы по дому, детишки — на ней. Василию Иванычу недосуг. Горсоветом да уездом заправлять дело не шуточное.

В тесной комнате широко угнездилась русская печь, ребятишки спали прямо на полу, и Василий Иванович в исподнем, бородой напоминавший святого угодника, осторожно, чтобы не задеть их, вышагнул к Филиппу.

Екатерина Николаевна еще добродушно удивлялась тому, каким огромным дядькой стал Филипп, а хозяин уже сообразил, что произошло неладное, заведя в куток, вопросительно взглянул в лицо Спартака.

Выходили они вместе. Лалетин отправился ночевать к кому-то из друзей, поближе к железнодорожным мастерским.

Филипп двинулся дальше. Когда он выходил на Раздерихинскую, от Пупыревки послышались голоса. Кто-то крыл матом. Филипп шел, лепясь к стене, а тут вовсе замер в нише тюремных ворот. Вьюга улеглась, и от свежего снега улица посветлела.

Судя по винтовочным стволам, которые тычками торчали на фоне неба, шло человек восемь. Пронесло. Он подумал, что Курилов успел взять Дрелевского. К Спасской, где жил Юрий Антонович, почти бежал, забыв, что его может задержать куриловская братва. Он опомнился у театра: главное — передать телеграмму. Надо быть осторожнее, иначе можно все испортить.

Совсем еще молодая, недавно приехавшая не то из Питера, не то из Пскова жена Юрия Дрелевского Зигда, всхлипывая, сказала через дверь:

— Я очен, очен боюс, товариш. Юрия нет. Он не дома. Уехал.

Прижавшись плотно к двери, Солодянкин выпытывал через щель, был ли Курилов. Вроде не был. «Ну и хорошо. Видно, хватило у Кузьмы совести не арестовывать своего командира отряда».

Юрия Дрелевского хвалили: много работает, судебное дело наладил, а он во время дежурства в горсовете, сидя около малиновой от жара чугунки, раздумчиво говорил Спартаку с какой-то торжественностью в голосе:

— Ты знаешь, Филипп, я бы лучше ушел против Дутова воевать. Там, мне кажется, легче. Там все знаешь — стреляй. А здесь я не знаю ничего. Юридическое дело. Да что это такое? Я и не знал совсем, что такое юриспруденция.

На телеграфе, едва уговорив постового матроса пропустить его, Спартак ворвался в спокойный, потрескивающий аппаратами зал. Тоже ведь здесь Дрелевский дело улаживал, когда телеграфные служащие забастовали. И хорошо, быстро уладил.

Телеграфная барышня, не выказав никакого беспокойства, отстукала что-то в Екатеринбург. Что — Филипп не знал: одни точки-черточки. Но, видимо, отстукала верно.

С облегчением уже пошел он к Лизе. Теперь если и напорется на Курилова, не страшно, все, что требовалось, сделано.

Лиза, видимо, не спала. Вышла в накинутой на плечи шали, смятенным взглядом окинула лицо Филиппа.

— Что с ним? Где он?

— Да все хорошо. Попить дай-ка мне, — сказал Спартак.

Ждал, когда воды подаст, и рассматривал Лизу. Судя по виду, жива-здорова. Петр тоже жив-здоров. Но от женщины разве такими словами отвяжешься? Пришлось говорить, где он, да когда пришел, да спит он теперь или нет, — только потом воды дала.

— Вот о тебе справиться велел. Курилов не был ли?

— Кузьма меня помнить будет. Я ему чуть глаза не выдрала, — зло сказала Лиза.

Да, у Лизы Капустиной был твердый характер. Могла она после всего, что сморозил Кузьма, и глаза ему выдрать.

* * *

Через два дня приехала комиссия во главе с председателем областного Уральского Совета А. Г. Белобородовым. Все оказалось куда хуже, чем думали. Отряд уральцев арестовал начальника гарнизона, военкома, заместителя предсовнархоза, председателя губисполкома. Кузьму Курилова арестовали в ресторане. Отбиваясь, он повалил пальму, разбил столик. Это была последняя забава бедового балтийца. Наверное, и тогда не подумал он о том, как горько отольются ему его озорные проказы. Усолело в нем это буйство.

В постановлении Уральской чрезвычайной комиссии было потом написано об арестованных: «Часть из них (Лапин, Тэнс и др.) расстреляны». Кузьму Курилова почему-то даже не назвали. Просто «др.».

ГЛАВА 9

С опаленными бессонницей веками возвращался Капустин домой соснуть часок-другой. Серую предутреннюю Вятку будили тряские извозчичьи экипажи: почти каждый раз в это время устремлялись в номера с поездов молодые люди с юнкерской выправкой, которая никак не шла к мешковатым чиновничьим пальто.

Чем привлекал приезжих сонный деревянный городишко? Это больше всего занимало и мучило единого в трех лицах — товарища председателя Вятского горсовета, комиссара летучего отряда и члена отдела контрразведки Петра Капустина.

Постояльцы гостиниц особо воспрянули духом, когда в Вятке остановились на передышку члены царской фамилии со свитой. Они средь бела дня прогуливались по Московской, вызывая уже забытый почтительный восторг и слезное умиление. Тут же явился епископ Исидор, одетый в потертую шубу, стоптанные сапоги. Ходил в камилавке, сметанной крупными белыми стежками. Нищие сухостойными лесинами стояли по церковным порталам и, завидев епископа, бросались к нему, чтоб поцеловать полу изодранной шубы. Видно, эта любовь побирушек надоумила епископа объявить себя председателем комитета помощи нищим. Кое-кто, например Алексей Трубинский, знал, что за фигура был епископ Исидор. Ведь не кто иной, как он вместе с царицей Александрой Федоровной предавал земле прах бесноватого старца Григория Распутина.

Под вооруженной охраной с трудом спровадили августейшее отребье в Пермь, а епископ Исидор остался. Видимо, ему нравилось быть председателем комитета помощи нищим.

И после этого гостиницы продолжали принимать заезжих гостей с юнкерской выправкой. Через официантов, обслуживающих номера, узнали, что ждут заезжие важную птицу. «Ждут, а мы хлопаем ушами», — сердились комиссары в горсовете. Наконец сообщили: «птица» уже давно в Вятке. Это не кто иной, как кадет Чирков, уполномоченный северного областного центра Союза возрождения России.

Если б знал Капустин, сколько вреда принесет этот уполномоченный, послал бы для его ареста не десяток красногвардейцев, а летучий отряд и процедил бы весь дом через тонкое ситечко. Всего через четыре месяца, в августе, во время подавления степановского мятежа видел Петр результаты чирковских дел: трупы красногвардейцев и комиссаров, сожженных в Нолинском духовном училище, расстрелянных в Уржуме комиссара Ефима Карелова и своего товарища Юрия Дрелевского.

Кадет оказался щедрым. Он оставил красногвардейцам добротное пальто с бархатным воротником, уйдя из квартиры мясоторговца Ухова в дворницкой нагольной шубе.

— Я смотрю, больно для дворника морда толста, — запоздало догадывался семипудовый, купецкого покроя, красногвардеец Леонтий Марьин, мимо которого с деревянной лопатой в руках прошмыгнул Чирков.

Мясоторговец Ухов, приютивший заезжего гостя, так и не сумел вспомнить, кто приходил к его постояльцу, а у расторопной кухарки память оказалась крепче: был Харитон Карпухин, сын владельца водяных мельниц, и другие были, да их не знает, не здешние.

Это уже было что-то. Но это что-то оказалось ничем. Карпухин из города исчез. Уехал в Вологду, а может, в Пермь.

Концы потерялись. Обнаружились они совсем случайно, когда горсовет послал Гырдымова и Филиппа Спартака описать ценности в мужском монастыре.

* * *

Не стараясь утишать шум шагов, они прогрохотали по гулкому переходу прямо к кельям монахов. Филипп даже чеканил по-строевому шаг: ему нравился гром в купольной выси. Гырдымов шел с напряженным лицом. Он был назначен старшим.

Весь в черном, суетливый ключарь проводил их в келью к иеромонаху Серафиму, человеку с малиновым носом и огромными, как весла, ручищами.

— Проходите, проходите, — приглашал иеромонах, округло разводя широкими рукавами. — Ценности? — в глазах его отразилось недоумение. — Наше дело — молиться за грехи людские. Наше…

— Ну, запел, — оборвал его Гырдымов. — Взгляни-ка, товарищ Спартак, под постелю евонную, в угол вон, — а сам сел на табурет и достал из-за голенища клетчатую школьную тетрадку.

Филипп нагнулся и вытащил из-под кровати растянувшуюся в мехах гармонь, которая по-коровьи взревела. У монаха лицо пошло красными пежинами.

— Молимся, — передразнил его Филипп. — Под гармонь, значит.

Гырдымов поднял карандаш. Ему хотелось занести в тетрадь гармонь, но ведь описать надо церковную утварь.

Иеромонах, так же округло разводя руками, заговорил:

— Дивлюся, как нашли, дивлюся.

— Признавайся сразу, есть что? — напряженно глядя монаху в глаза, сказал Гырдымов.

Монах взгляд увел к потолку.

— Видит бог, видит…

В это время Филипп вытащил из-за печи вставленную в берестяной туес длинную четвертную бутыль с мутноватой жидкостью.

— Это что, святая вода?

— Это для лечения, — залепетал иеромонах Серафим и ласково добавил: — Первачок. Приношение.

Прытко схватив бутыль, он налил из нее на шесток несколько капель, чиркнул спичкой. Первач вспыхнул.

— Видите, — в восхищении сказал он, — пылает. Светлым огнем пылает, — и ухмыльнулся.

— Не заговаривай зубы, — обрезал его Гырдымов.

Филипп вынес бутыль в коридор и грохнул о каменные плиты.

— Шел бы ты лучше, святая борода, на деревенские игрища девок веселить, — наставительно сказал он.

Двинулись дальше.

— А тут убогой, хворый живет, — показал ключарь на соседнюю келью. — Отдаст богу душу скоро.

Филипп заглянул в темную, как нора, келью. Склепный смрад ударил в нос. В полутьме, с которой не справлялась квелая лампадка, разглядел он в алькове кровать, на которой лежал человек с истаявшим лицом, с белой, как луковая мочка, бородой. Заостренно торчал алебастровый нос. Жизнь, видать, дотлевала в монахе.

Филипп захлопнул дверь, потянул Гырдымова за рукав. Ему было не по себе. Человек умирает, а тут…

— Давай не пойдем, какие там ценности.

Но Гырдымов вырвал рукав, сурово свел брови.

— Они на это и рассчитывают. Там, поди, черт-те что есть, — прошептал он.

— Ну, ты сходи один, — попросил Спартак.

— Верующий ты, что ль?

— Да нет.

Гырдымов ругнулся. Ключарь посматривал на них. Ждал.

Антон решительно шагнул в келью.

С этой минуты Филипп стал казаться себе слабым чистюлей. «Ишь испугался». И, превозмогая брезгливость, зашел в келью, стал на пороге. Сейчас еще четче была парафинная белизна лица. Хворый монах замогильным голосом прошамкал что-то Гырдымову. Тот заглянул под кровать, за иконы и, морщась, вышел в коридор. С Филиппом он говорить больше не хотел, казалось, не замечал его.

— А тут епископ Исидор, — почтительным шепотом сказал ключарь, показывая на следующую келью.

У Гырдымова зажглись глаза. Он помягчел.

— Вот я его спрошу, как он Гришку-то Распутина хоронил.

Главарь вятских нищих жил неплохо. Вся передняя стена, где стоял киот, обита была черным бархатом. В душу пролезает смутный трепет, когда стоишь перед большеглазыми, в упор смотрящими из черного угла святыми.

Епископ Исидор был на этот раз не в маскарадных сношенных сапогах и не в засаленной камилавке, а в шубе на дорогом меху. Куда-то он собирался.

— Зайдите обратно, — приказал Гырдымов, — пока станем описывать, быть на месте.

В келье лежали пудовые книги с золоченными обрезами и ажурными застежками. «Пять штук таких одной рукой, наверное, не поднять», — подумал Филипп. Епископ взял одну такую книгу, раскрыл, и Гырдымов не остановил его.

Особенное лицо было у епископа. Увидев раз, такое не забудешь. Широкие черные брови и светлые холодные глаза. Красивая седеющая борода, расчесанная аккуратно, волос к волоску, отливала черненым серебром. Сам он, высокий, плавный, двигался бесшумно, бесшумно перелистывал страницы.

— Какие есть ценности? — севшим голосом спросил Гырдымов.

Епископ развел руками: все на виду, мол. Что считать ценностью?

Филипп нашел в нише кривую золоченую саблю. Довольно хмыкнул, выдвинул клинок — на нем было выгравировано: «За храбрость!»

— Ого, — издал он одобрительный звук и посмотрел на епископа с уважением. Вот это поп! И шашкой рубить умеет.

— Преосвященный владыка в миру был офицером, в Балканском походе участвовал, — с почтением сказал ключарь.

Филипп нерешительно держал в руках саблю. Оружие надо изъять. А это забирать ли?

— Холодное и огнестрельное все надо взять, — сказал Гырдымов.

«Молодец все-таки Антон, — подумал Филипп, — твердо ведет линию».

Антон записал в школьной тетрадочке расписку о том, что конфискована сабля у гражданина епископа Исидора.

Перед уходом Гырдымов решился, спросил Исидора:

— Говорят, ты, преосвященный, Распутина хоронил, скажи, здорово его князь Юсупов отделал, а?

Исидор пристально взглянул на Антона, отложил книгу.

— У меня провалы в памяти. Я многого не помню. И такого не помню. — Он легко выдержал натренированный взгляд Гырдымова.

— Ну ладно, пошли, — сказал Антон Спартаку. — Не желает епископ тайности открывать.

Осмотрели еще несколько келий. У одного монаха оказалась целая стопа открыток с нагими женщинами. Куда там козлоногому мужику с красавицей из жогинской квартиры.

— Не тем, святые, занимаетесь, — сказал Гырдымов и бросил открытки в печь.

Дальше надо было идти в монастырскую церковь. Они спустились по переходу — впереди ключарь, за ним Гырдымов с саблей под мышкой.

Ключарь остановился, тряхнул связкой.

— От храмовых-то дверей ключа нету. Знать, обтерялся, — конфузливо сказал он. — Сходить?

— Сходи, да побыстрее, — поторопил Гырдымов.

Ключарь выскользнул за дверь, и вдруг послышался четкий щелчок замка. Скорее по глазам Гырдымова, чем сам, понял Филипп: случилось что-то оплошное, метнулся к двери, ударил кулаками и осатанело заорал:

— Эй, не озоруй! Открой сейчас же. Застрелю!

Все это под высоким потолком разбилось на много голосов: «Лю-лю-лю-лю!» Поднялся гул и в пустой церкви. Вдвоем они навалились на неподатливую, окованную желтой медью дверь. Пыхтели, жали, но она даже не скрипнула. В это время щелкнул замок второй, дальней двери, и Гырдымов зло плюнул.

— Развесили уши с тобой, — ругнулся он. — Ты-то рядом был, мог бы ногу сунуть.

— Кабы знал я, — огрызнулся Филипп.

Теперь им обоим хотелось найти виноватого. Гырдымов подошел к двери, осмотрел замочную скважину, зачем-то вытащил маузер.

— Не стрелять ли хочешь? Свинцом сталь не пробьешь.

Гырдымов не ответил, но маузер спрятал. Филипп видел один выход — стучать в дверь. И он начал барабанить кулаками, пока они не заболели, но стук был напрасным. Стих гул в купольной выси, и опять навалилась тишина, в коридорах ни шороха. Тогда Филипп стал гвоздить в дверь каблуками. Он бил истово, не жалея себя. В конце концов ему начало казаться, что задники ботинок давно размочалились и теперь начинают измочаливаться пятки. Но он не отступался. Колотил.

— Да хватит, — скривился Антон. — Голова у тебя или болванка шапку шить? Что он, на погибель себе откроет теперь?

Филипп обиделся. Гырдымов мог уесть. Сквалыжный же у него характер.

Надо было что-то делать. Не сидеть же между запертыми дверями, пока не начнут их искать ребята из отряда. А пока ищут, тут монахи обоих помаленьку изведут. Не зря ведь заперли. Самим, пожалуй, не выбраться. Нет, можно выбраться через окошко. Узкое зарешеченное окошко, до которого Филипп даже рукой не дотягивался. И Гырдымов, видимо, об этом подумал.

— Ну-ка, подойди сюда, — сказал он. — Подсади-ка меня.

Филипп послушно подошел и подставил спину. Гырдымов вскарабкался ему на плечи, потом встал ногами и как-то сумел угнездиться на маленьком подоконничке. Он обрушил вниз рукоятью маузера стекла обеих рам и, уцепившись руками за решетку, начал трясти ее, потом попросил саблю и поковырял стену. Нет, эта затея была напрасная. Работы на день, и оружие изведешь.

— Что там видно? — спросил Филипп.

— Видно, вон твоя краля с каким-то ухажером прогуливается, — сказал Гырдымов. Не мог он без того, чтобы не съязвить.

Филиппу стало тоскливо. Он сидел в погребном холоде и видел только силуэт Антона. А тому видно улицу.

— Смотри-ка, целуются. Ну да, как целуются-то.

Филипп ждал, когда пройдет у Гырдымова злой зуд. Он с охотой двинул бы Антону в ухо за эту болтовню, но старался отвлечься, думая, как выбраться из этой ловушки.

— Ни дьявола не видно, — ругнулся вдруг Гырдымов. — А ну-ка, полезай ты. Я застыл тут, как пес.

Забрался к зарешеченному окну Филипп.

Перед ним был только узкий кусок улицы. Слева мешала стена лабаза купца Клобукова, справа подальше полыхала куполом церковь.

На улице стоял точильщик со своей машинкой на плече и хрипло распевал:

— Точить ножи, вилки, бритвы править!

Ему не крикнешь, хотя человек он известный каждому мальчишке с самых ранних детских дней. Ушел точильщик, и опустела розовая от закатных лучей улица. Пройдет час, и темнота совсем накроет город, тогда никого не увидишь. А в это время монахи подберутся и… Филипп еще крепче вцепился в решетку. Хоть бы кто-нибудь прошел. Не поднимать же стрельбу, чтоб привлечь внимание.

Теперь Гырдымов скучал внизу, задирая сухощавое лицо с длинным шрамом от виска до подбородка, спрашивал, что там делается.

— Да ничего.

— Ты мне в точности докладай, слышь, Спартак. А я уже знаю, что делать.

— Ишь ты какой, а? — с удивлением произнес Филипп.

Потом Гырдымов успокоился, сказал:

— Думаю я, что это епископ нам устроил. Не иначе. Озлился на меня за то, что я его про похороны Распутина спрашивал, вот и…

— Ясно, тут дело нечистое, — откликнулся Филипп.

— А ты, видать, в бога веришь, Солодянкин, — сказал с подозрением Гырдымов. Не Филиппом назвал, не Спартаком, а Солодянкиным, чтоб чувствовалось расстояние. — А я так с двенадцати лет не верю.

— Иди ты, — ругнулся Филипп. — С чего ты про меня-то вдруг так решил?

— А понял.

Филипп обиженно умолк.

— А у меня вот какой позор был на совести. Открыто тебе признаюсь. Лычки я мечтал схватить. Было такое… до фронта еще было. А насчет веры в бога тут не подкопаешься.

Что еще говорил Гырдымов, Спартак больше не слышал. Он увидел неторопливо шагнувшего из храма к лабазу высокого человека в лохматой папахе и замер от радости. Знакомая беркутиная сутулость, тяжелый шаг. Василий Лакарионович Утробин!

Филипп закричал что было сил, намертво вцепившись в решетку:

— Вася, Василий Лакарионович, Вася Утробин!

Утробин повернул недоуменное лицо к церкви, но, так ничего и не разглядев, шагнул дальше.

— Да к церкви иди, к церкви, Вася! Иди! — орал Филипп, не замечая, что крик его переходит в жалобные причитания.

Утробин нерешительно двинулся во двор, все еще, видимо, не понимая, откуда его зовут.

— Сюда, сюда! — просунув между ячеек решетки шапку, начал махать ею Филипп.

Наконец снизу прогудел спокойный бас:

— Кто это там?

— Да я это. Я, Филипп Солодянкин. Что, забыл, ядрена?

— Какой Солодянкин? Не знаю. Спартак-от, что ль? — съязвил Утробин.

— Конечно я, — завыл от радости Филипп.

— Какой леший тебя загнал туда? — начал обстоятельно расспрашивать Утробин.

— Да монахи. Отпирай скорее. Через тот вон вход. Отломи чем-нибудь замок, — молил Филипп.

— Сейчас, — послышалось спокойное обещание.

Филипп, повеселевший, добрый, свалился вниз.

— Ну, все. Спасены.

Но еще долго Утробин возился с дверями, пока выпустил их. Одичало озираясь, выскочили они из заперти. Филипп радостно ударил Василия по спине:

— Ну, ты как ангел с неба.

— Я завсегда как ангел, — ответил тот, собирая слесарный инструмент. — Только с усами да большого калибру.

Гырдымов поймал Утробина за отворот шинели, хмурясь, предупредил:

— Слушай, чтобы об этом ни гу-гу. А то, знаешь, смех поднимется.

— А что? — беззаботно ухмыльнулся Утробин. — Пускай ребята посмеются да потом монахам в рот пальцы не кладут.

— Нет, я тебе всурьез говорю, — не унимался Гырдымов. — Ведь весь город тогда начнет смеяться. И не только над нами будут смеяться, над властью засмеются. Вникай! Над советской властью!

— Ну-ну, ладно, — махнул рукой Василий. — Ты бы хоть спасибо сказал, а то сразу пужать.

Вместе с Петром Капустиным обшарили всю келью епископа Исидора, церковь. Ничего найти не удалось. Когда вышли в коридор, из обители иеромонаха Серафима донеслось пиликанье гармоники.

— К игрищу готовится, — хмуро пошутил Филипп и открыл дверь.

Иеромонах Серафим был пьян. Видимо, имелись в его келье еще тайники с зельем.

— А, это вы, комиссарики, — не удивился он. — Ищите ветра в поле. А ветер фьють — и умчался, — и повел своим багряным носом.

— Где епископ Исидор? — попытался Капустин спрямить разговор. — Ключарь где?

— Ветер в поле.

— Ты знаешь или нет? А ну, говори, да побыстрее. Нам некогда прохлаждаться, — спугнул Гырдымов своей настырностью иеромонаха: за болтовней о ветре что-то брезжило. Филиппу казалось, вот-вот откроется монах.

А тот вдруг бросил гармонь, грохнулся на колени и, скривив изрытое лицо, плаксиво выкрикнул:

— Убейте меня, убейте! Страдать ведь тоже сладко. Сладко. За страдания на земле воздается рай.

И черт знает, хитрил монах или действительно был вдребезги пьян? Стоит ли с ним возиться, слушать болтовню?

Тащить пьяного монаха через город, чтобы он, посидев в подвале Крестовой церкви, пришел в себя, — шуму не оберешься. Оставить здесь, в келье, — он опять напьется в дым или даст деру. Капустин приказал везти иеромонаха в Крестовую церковь.

Филипп сбегал за пролеткой.

— Гулять будем, пировать будем! — куражился тот, пугая поздних пешеходов. «Только бы никто не видел, что мы с ним», — проклиная и монастырь, и монаха, думал Филипп.

К утру иеромонах протрезвел. Его привели к Капустину, взлохмаченного и молчаливого.

— Вчера вы что-то говорили о том, куда скрылся епископ Исидор.

Монах почесал гриву.

— Говорил? Хмель глаголил, а не человек.

— Так ведь что у трезвого на уме… — напомнил Петр.

— Затмение снизошло, затмение, — глядя в угол, бормотал иеромонах Серафим.

В конце концов Капустина взорвало. Где-то плетет заговор лукавый епископ, а они тут… А тут сплошная болтовня. Не мог этот ключарь запереть ребят просто так, не мог же уехать неизвестно куда сам епископ Исидор.

— Еще подумайте, — сказал он и мотнул головой, чтобы иеромонаха увели.

— В обитель? — спросил тот.

— Вашу дармоедскую обитель скоро прикроем, а пока в ту же, где ночь сидели.

Видать, совсем не по сердцу пришелся монаху подвал Крестовой церкви. В его глазах появилась тоска.

— Но я скажу, я скажу, — взмолился он. — Епископ повез святые иконы, изукрашенные самоцветами. От описи спасать. Иконам цены нет. Святые они. Повез в Круток, Тепляшинской волости. А более ничего не ведаю. Не ведаю. Отпустите меня.

ГЛАВА 10

Филипп со стыдом вспоминал о своей поездке в поместье Карпухиных Круток. Далеко видный дом с белыми колоннами был в полуверсте от Тепляхи.

«И как я оплошал», — ругал он себя. Может, расхолодило его то, что ехал всего-навсего за иконами. А попросту, видно, хитрее его оказался Харитон Карпухин. Спартак вспоминал, что, когда подходил к поместью, откуда ни возьмись выскочила собака-пустолайка и затявкала на красногвардейцев. Может, она была во всем виновата. А может, беспечность шалого мотоциклетчика Мишки Шуткина, которому велено было следить за окнами. Уж очень покойным показался Мишке вид раскинувшегося в низине села. Из труб дым поднимался прямо, как по отвесу. Утреннее солнце порозовило его. Может быть, тогда пришла Мишке в голову мысль, что старому епископу уже не решиться на прыжок из окна, с полуторасаженной высоты. А виновнее всего был, наверное, их наивный задор, с которым они вшестером, ворвавшись в карпухинский особняк и звеня коваными каблуками, бухая дверями и перекликаясь, разбежались в поисках епископа Исидора.

В небольшом зальце Филипп увидел сидящих рядышком за пасхальным куличом хозяина кафе «Роза» голенастого Спиридона Седельникова, владельца аптеки Бекмана, своего соседа-благодетеля Степана Фирсовича Жогина и еще одного, пахнущего кремом человека с тщательным пробором. Этого он сразу схватил за руку, потому что рука вздрагивала в кармане. На пол выпал браунинг, тонко сделанная вещица.

Что это был за хлюст? Уж не Чирков ли? Филипп сказал ребятам, чтоб с этого не спускали глаз.

У Жогина обвисли усы. Зато Бекман спесиво поблескивал золоченой дужкой пенсне. Что-то лепетал осинкой дрожащий Спиридон Седельников. В сторонке сидел пятый, с очень знакомы ми широкими бровями, посеребренной бородой.

— Епископ Исидор, — узнал Спартак.

Тот со злобой отвернулся и от Филиппа, и от своих соседей по столу. Обиделся владыка.

Карпухина нигде не было. Не могли же гости угощаться без хозяина.

Филипп, словно надеясь на помощь, крикнул:

— Где остальные? Карпухин где?

Владелец кафе, не в силах справиться с прирожденной официантской вежливостью, привстал:

— Неизвестно-с. Мы справляем день ангела Степана Фирсовича.

— «Неизвестно-с», «день ангела», — передразнил его Филипп, — а это что, подарочек? — и подкинул в руке браунинг.

И тут он услышал Мишкин крик, кинулся в соседний залец. Там парусила легкая занавеска. Окно было распахнуто.

Мишка размахивал руками, забыв, что у него за плечом болтается драгунка.

«Ох ты, кокора, надо волосы дыбом иметь». Внизу, петляя, легко бежал по утреннему черепку человек в зеленом кителе и серой папахе. Он ловко, как на ученье, перепрыгнул прясло и пустился прямо к задворкам Тепляхи. Филипп остервенело выпустил из «велледока» все семь патронов, потом выхватил у одного из красногвардейцев винтовку и, стараясь не рвать спусковой крючок, успел послать вдогонку Харитону Карпухину еще одну пулю. Но и она не задела удачливого поручика. Тут и Мишка выпалил из драгунки. «Пулемет бы, — пожалел Филипп и тут же ругнул себя: — Совсем осрамился. Все пули в белый свет».

Показалось Филиппу, что Карпухин скрылся прямо на одворице Митрия Шиляева. Прибежав в село, они заколотили в калитку его дома.

Митрий в вытершейся, позеленевшей от старости шубейке, накинутой на плечи, отворил дверь и обрадованно пригласил Солодянкина.

Филиппу некогда было не только заходить, но и разговаривать.

— Харитона Карпухина ищу. Не заскочил к вам?

Шиляев посторонился, пропустив красногвардейцев в ограду, с тревогой спросил Спартака:

— Неужели чего он натворил? А?

— Натворит еще, успеет, — уверенно сказал Филипп, осматривая ограду. Конечно, Карпухин мог свободно пробежать сюда от колодца, а потом через дверь на улицу, в березовую рощицу, и ищи его. Поэтому сразу послал Мишку Шуткина на дорогу, идущую из Тепляхи. — Но ты никакого шума не слышал? — расспрашивал Филипп Шиляева.

— Палили сильно, это слышал, а больше — нет, — недоуменно пожал тот плечами.

Филипп обошел хлева, поднялся на сеновал, пахнущий мякиной и сухими вениками, оттуда перебрался на подволоку и, задевая головой худые корзины, подвешенные к стропилам лапти, обошел ее, залепив все лицо пыльной паутиной.

Когда спустился на сеновал, показалось, что кто-то приглушенно передохнул. Бросился туда Филипп, но понял, что это вздохнула корова в хлеву, ругнувшись, слез вниз.

В глазах Митрия таилась тревога. «Неужели Шиляев знает что о Карпухине?» — подумал Спартак и спросил еще раз:

— И по улице никто не пробегал?

— Вроде нет, — ответил Митрий.

Филипп стер с потного лица сорины и кинулся к попу Виссариону. Если прячется, то в первую очередь у этакого контры, как здешний поп.

Когда искали Карпухина в поповской клети, прибежал испуганный Мишка Шуткин.

— Санки твои кто-то угнал! — выкрикнул он.

Этого еще не хватало! Да кто, как не Карпухин?

Так и есть, угнал поручик вороного жеребца. Филипп плюнул и чуть не разбил от досады кулак, стукнув им о коновязь.

Поручик, конечно, знал толк в лошадях: выбрал самую ходкую — статистого, не простых кровей жеребца Солодона. Где-то выждал удобный момент и увел. Как это получилось, кто ему помог или сам, без чужой помощи, угнал, разбираться было некогда. Приказав везти найденные на чердаке иконы и арестованных следом, Спартак обрезал постромки у пристяжной и охлюпкой поскакал в погоню за Карпухиным. Думал он, что по вытаявшей, а в некоторых местах уже просохшей колее поручик далеко не уедет. Верхом Филипп подастся быстрее.

Но Карпухин не жалел жеребца. Где нельзя было, гнал сани прямо по земле, где можно, ухитрялся ехать по снежной обочине: виден был след от санок. Даже через дымящуюся Тепляху перемахнул вброд, обломав припай.

Несчастье не ходит в одиночку. Кобыла, на которой ехал Филипп, оказалась тугоуздой. Она знала только свою дикую волю. Недаром кто-то не от любви назвал ее Баламуткой. Не проехал Филипп полверсты, как Баламутка выкинула свой первый фокус. Взбрыкнув, повернулась так, что он свалился, ударившись затылком о заледенелый наст. Первой мыслью было, поймав Баламутку, взгреть ее плеткой, но он подавил в себе это чувство, подошел к лошади с протянутой рукой, потрепал по шее, словно похвалил ее за дурь.

Дорога курилась, солнце било в глаза. По такой ростепели на санях ехать тяжело. Филипп, взбираясь на бугор, веселил себя хрупкой надеждой, что, одолев вершину, увидит на другом склоне серую папаху Карпухина. И тогда берегись, поручик. Уж тогда он его возьмет. Но с тоскливой злостью видел пустую дорогу.

Теперь он потерял всякую осторожность. Ведя на поводу Баламутку по ровной белизне речки Быстрицы, даже не думал о том, что отовсюду виден на слепящем снегу и Карпухин может его уложить с одного выстрела. Он бы, наверное, обрадовался, услышав этот выстрел. Можно было бы еще померяться ухваткой.

Филиппа даже не встревожила словно стеклорезом проведенная по льду опасная щель. Он шел, потрескивал под ногами лед. Ему что-то кричали с берега, но он даже не старался понять. Ему было не до этого.

Спартак ехал, боясь остановиться попить, хотя у него все прогоркло во рту.

Когда до Вятки оставалось верст пять и завиднелся голубой купол Александровского собора, спросил в одной деревне у замшелого старика, которого погожий денек выманил за ворота, не видел ли тот черного жеребца, запряженного в черные санки.

— Ехал, ехал давеча, — пояснил старик. — А ты-то дальний ли будешь?

— Недосуг мне, дед! — крикнул Филипп и погнал Баламутку.

Он знал теперь, что лошадь любит, когда ее подхваливают, и льстиво похлопывал ее по шее, хотя, откровенно говоря, хвалить было не за что. Из-за нее он потерял ту четверть часа, которая отделяет его теперь от Карпухина. Один раз то ли показалось ему, то ли увидел действительно серую папаху и черного жеребца, но Баламутка уже выкладывала последние силы.

На пороге капустинского кабинета Филипп выронил плеть, бросил на стул папаху.

— Взяли Седельникова, Бекмана, епископа Исидора Жогина и какого-то хлюста, вроде офицера, а Карпухин сбежал, — безголосо сказал он и сел прямо на папаху. — До самого города гнался, настигнуть не мог.

— От черт, жалко! — сказал Капустин. — А ведь Карпухин-то и есть главарь. Он с Чирковым встречался.

Филипп это знал и так. Подойдя к ведру, долго пил, потом, отупелый от усталости, сел снова.

— Ну, а иконы-то, иконы-то нашли? — допытывался Петр.

— Куда они денутся? Кому нужны?

— Ты не говори, эти иконы десяти пулеметов стоят, — наставительно проговорил Капустин. — Может, и не одну пушку на них купить можно. В общем многое.

В это время медленно открылась дверь и просунулась голова Федора Хрисанфовича, рогожного заводчика. По-заячьи вздрогнула в улыбке губа. Он держал шапку в руке и все время, пока шел до стола, кланялся.

— Можно, Петр Павлович, обеспокоить вас?

— Ну, садись, Федор Хрисанфович. Что за нужда у тебя? — с холодной вежливостью пригласил Капустин.

Рогожный заводчик покосился на Спартака, ухватил пальцами свою любимую бородавку.

— Поклон вам от матери, от сестры. Отец просил, чтобы ты меня послушал, — справляясь с одышкой, медленно сказал Федор Хрисанфович и опять покосился на Филиппа. — А нам бы с тобой в одиночку побахорить, а?

Петр криво усмехнулся:

— Ну, выйди, Филипп.

Не успел Спартак дойти до конца коридора, как Федор Хрисанфович уже вышел от Капустина и, шумно дыша, прокатился к выходу.

Петр курил.

— Сволочь какой, — сказал он зло, — взятку припер. Посодействуй, говорит, чтоб от контрибуции освободили. А, подлец, — и возмущенно тряхнул льняной прядью, упавшей на лоб. — Я ему сказал, что не желающих платить контрибуцию мы препровождаем в исправительный работный дом. И ожидает это всех, кто не заплатит.

— А как он нас чихвостил, — вспомнил Филипп.

— Вот мы лучше и стали, — усмехнулся Капустин. — Так где Карпухина искать будем?

Солодона поручик бросил в проулке около вокзальчика. Ясно, что мог укатить на проходящем поезде. Но мог и остаться… К жене, к отцу, наверное, мог зайти.

* * *

Длинные синие тени исполосовали улицы. Красный закат сулил ветреный день. В полутьме Капустин и Филипп направились в штаб Красной гвардии. По Спасскому спуску, угадывавшемуся внизу, искря шинами колес, прогромыхал обоз золотарей. За невидным отсюда оврагом чернели на фоне неба дородные маковицы Успенского собора. А дальше по всему угору искрами вспыхивали окна домов. В каком-нибудь из них сидел сейчас Харитон Карпухин и с наслаждением вспоминал, как обманул Филиппа. Арестованные подтвердили, что верховодил ими Карпухин и что они встретились впервые, ничего не знают о программе Общества спасения родины. Случайно так встретились на дне ангела Степана Фирсовича. И штабс-капитан, у которого Филипп отобрал браунинг, случайно приехал из Петрограда. Здесь не так голодно.

— А иконы?

— Хотел святыню уберечь, — сказал епископ.

Уж кто-кто, а этот, наверное, был связан и с Питером, и с Тобольском, где обитал царь. Но как это у него узнаешь? Может, со временем все будут откровеннее, а пока нити были в руках у Карпухина, который мог сейчас сидеть и в поезде, идущем в Пермь, и в пригородной деревеньке, и в самой Вятке.

Капустин приказал красногвардейцам, которые шли в ночной патруль, проверять дотошно документы у всех, искать Карпухина. Решили сделать обыск в доме Жогина, у отца Харитона Карпухина, облавы в гостиницах. Пришлось поднимать не только отряд, но и горсоветовскую коммуну.

Слушая распоряжения Капустина, Филипп чувствовал себя виноватым во всех этих тревогах и хлопотах. И одобрял он себя за то, что не послал письмо самому товарищу Ленину. Уж теперь как пить дать ответили бы из Вятки:

— Никудышный этот Солодянкин человек. Поручали ему одно важное дело, так проворонил, сукин сын.

И правильно, конечно, ответили бы.

За театром, над лестницами которого со скрипом раскачивался жалкий фонарь, был древний особняк. В нем артелью жили ребята из горсовета, красногвардейцы. Свой дряхлый дом они назвали коммуной.

В коммуне казарменный вид: на скорую руку сколоченная пирамида для винтовок, в линейку поставлены топчаны, солдатские койки. Выпирает только буржуйская кровать с набалдашниками. Ее выпросил Мишка Шуткин из экспроприированного имущества. Солдатское одеяло было ей не по росту, виднелся полосатый пружинный матрац.

«Во шикует, — с неодобрением подумал Филипп. — Узнает Василий Иванович, он ему сыпнет под хвост перцу».

Коммунары ждали ужина. Один, накинув на колени одеяло, зашивал разъехавшиеся штаны, другой, подойдя к самой лампочке, взахлеб читал затрепанную книгу. «Коллекция господина Флауэра», — узнал Филипп. — Гырдымов, видать, еще не охладел к магнетизму».

Три парня чистили на столе револьверы и винтовку.

— У нас, почитай, каждый вечер учения, — пожаловались они Капустину. — Гырдымов сильно злой, спуску не дает, требует, чтоб оружье как зеркало было.

— И правильно делает, — не поддержал их Петр. — Собирайте да пойдем сейчас.

Наконец дежурный по кухне, заикающийся бледный парень из отдела народных развлечений, грохнул на стол чугунок с картошкой. Сверху картошка обуглилась. Филипп почувствовал голод, но сел в стороне: неудобно объедать ребят. Глухо постукивая, раскатилась картошка. Ее подкидывали в руках, шумно дули, обдирая липкую кожурку.

Филипп зло затягивался махоркой. Потрескивала бумага. А ребята ели. Сидел за столом и Мишка Шуткин, прозевавший Карпухина. Его, видимо, не мучили угрызения совести. Он не был главным. А Филипп отвечал за весь арест.

— Братцы, а я сегодня кашу с коровьим маслом ел, — бухнул Мишка.

— Ври, — не поверили ему.

«Вот кашу-то и проел», — сердито подумал Филипп.

Минут через пятнадцать, дожевывая на ходу картошку, ребята шли к гостинице Миронова, будя спешным постуком тишину.

Филиппа догнал Антон Гырдымов.

— Как вы так Карпухина-то прохлопали? Надо было под окнами человека поставить.

Ядовитое сочувствие Гырдымова только пуще рассердило Филиппа. По каплям копившаяся в Филиппе злость вдруг вскипела. Гырдымов всегда наставляет. А что, он сам не знает, как прохлопали? Филипп взъелся:

— Больно ты умен, после драки кулаками махать.

— Я ведь предлагал Капустину, чтоб послали меня.

Нет, этого Гырдымова ничем нельзя было сбить. Себя он считал удачливей всех.

В кафе Спиридона Седельникова «Роза» учтиво летали официанты, не подозревая о том, что заведение уже лишилось своего хозяина и дышит на ладан. На крохотной сцене, закрыв глаза, водил смычком по скрипке усач в золоченой венгерке. Кое-кто из публики ему подпевал. Филипп заглядывал через зеркальные стекла в ярко освещенный зал, пытался рассмотреть, нет ли там Карпухина. Но стекла запотели. Да и что смотреть, не дурак Карпухин, чтобы сидеть в самом облавном месте. Вошли, звякнув колокольчиком.

— С мест не сходить, бежать не пытайтесь, черный ход перекрыт, — скомандовал Капустин, и скрипач открыл глаза, сунул уставшую скрипку под мышку.

Филипп, стесняясь хлюпающих башмаков, подходил к столикам, однотонно спрашивал:

— Документы, документы…

От мясных запахов посасывал давний тоскливый голод. «Чего едят-то!» — удивлялся он, глотая слюну.

— Документы! — сказал он, и вдруг сдвинулось что-то в груди. Он встретился взглядом со знакомыми, отливающими ледяной зеленью глазами. Перед ним сидела Ольга Жогина в открытом, звездно поблескивающем платье. Он смешался, покраснел, мусоля в руках документы ее спутника.

Ольга усмехнулась, что-то прошептала своему кавалеру, еле заметно кивнула Филиппу.

Если б это было раньше, он бы за один этот кивок гору свернул. Филипп тряхнул головой и, косолапо отойдя, подумал вдруг, что зря она так улыбается. Отец-то уже в Крестовой церкви обитает. Не знает, видно, она ничего. И зачем мы явились, не знает. А знала бы, съела глазами.

— Вот жрут-то, братцы. Отколь что берется, — удивлялся Мишка, пока шли в электрокинотеатр «Одеон».

Потом была облава в заселенной до отказа гостинице. Вытряхали офицерье. Карпухина нигде не оказалось.

Филипп возвращался домой засветло, пьяно шатаясь от усталости. На пустынной мостовой за ним увязалась девица из разогнанного заведения.

— Эй, комиссарик, комиссарик! — звала она, пряча в голосе мед и насмешку. — Пошто моргуешь, не моргуй.

Филипп взглянул в нарисованное испитое лицо, вспомнил, как мать говорила о таких: «Ночная красавица — денной попугай».

— Ты это что? — сказал Филипп и взялся за кобуру.

Девица без испуга взвизгнула и ушла скучать на бульварную скамью.

Филипп едва поднялся к себе. Схватил ломоть ржаного каравая, да так и уснул, держа хлеб в кулаке.

Его разбудили причитания госпожи Жогиной, которой вторил голос Ольги. «Узнали об аресте, — умываясь, подумал Филипп. — А кто просил этого Жогина лезть куда не надо? Больно болтал много. Вот и ушибло на крутом повороте».

Филипп одернул рубаху и сел к столу. Со смаком раздавив луковицу, принялся за еду.

Вдруг он уловил: кто-то едва слышно постукивает к Жогиным — и, оставив недоеденный хлеб, на цыпочках прокрался к дверям пустующего зала.

Женщины перестали плакать, наперебой зашикали. Что говорили они, Филипп разобрать не мог. Понял только, что пришел к ним мужчина. Может, Карпухин, а может быть, кто другой, может быть, его брат.

Вот взять и ворваться: «Руки вверх. Кто такой?» — и… но что будет потом, Филипп не знал. Ну вот он ворвется с «велледоком» в руке. А человек скажет: «Я пришел передать привет от тетки Феклы и ничего не знаю, так что уберите вашу пушку».

Нет, это не годилось. Но что-то тут было дельное. Раз женщины перестали плакать, раз они радуются, значит, человек чем-то утешил их. А радость может быть одна — весть о Карпухине, потому что из подвала Крестовой церкви вряд ли чем теперь обрадует их Степан Фирсович Жогин.

Надо схватиться за этого пришлого и не упускать, пока не будет допрошен. Надо идти по его следам, а следы должны привести к Карпухину. Но если Филипп сразу же, как выйдет тот, двинется за ним, это могут увидеть Жогина с Ольгой, поднимут визг, человек удерет. Опять не годилась затея.

«Выйду. Выйду и буду ждать. Тогда узнаю, кто и куда идет». Филипп с великой осторожностью прикрыл дверь в свою комнату и даже не стал ее запирать. На каждом шагу обмирая, сполз по крутой лестнице вниз и, облегченно вздохнув, выскользнул на крыльцо. По стороне, которую нельзя видеть из жогинских окон, прошел до угла, свернул. Постоял.

Но если он будет торчать здесь и глазеть из-за угла, вокруг него соберется толпа баб, пришедших по воду. Надо найти такое место, откуда видно и крыльцо, и окна дома Жогиных. Лучше всего их видно от колодца. Но не будешь же там каменеть истуканом. Он снял ремень, сунул в карман «велледок», подошел к колодцу, помог толстой, как квашонка, молочнице вытянуть гулкую бадью, вылил воду в ведра.

— Пить страсть хочу.

И хоть ломило зубы, долго через силу пил, поглядывая на крыльцо жогинского дома. Потом он, придержав лучинный крест, выплеснул воду прямо на дорогу.

— Да Христос с тобой, — взмолилась молочница.

— Брезгуешь, поди, — объяснил Филипп, раскручивая веселый ворот.

Бадья ухнулась в воду, забулькала, наполняясь, но вытянуть ее Филипп не поспел.

С крыльца дома Жогиных спрыгнул какой-то человек в узком пальто.

— Брюхо схватило, — объяснил Филипп молочнице и, пригибаясь, пошел следом за длинноногим гостем Жогиных.

Человек оказался знакомый — метранпаж типографии, из-за которого всадил он себе пулю в ногу. Тот, не захотевший извиняться перед Филиппом. Шел он к губернской типографии. Это Филипп понял дорогой. Значит, или он дал Жогиным адрес, где находится Карпухин, или просто заходил что-то передать им на словах. Или… Что еще мог сделать метранпаж, Филипп не знал.

Он остановился: «А если заходили двое? Вдруг сам Карпухин пришел вместе с этим метранпажем и теперь сидит себе с женой и тещей. Обыск-то был вчера. Что тогда?» Нет, Филипп не мог ничего придумать. Одни сомнения, одни неразрешимые задачки, от которых только путаница начинается.

Он проходил уже мимо дома Антониды. Дальше бульвар, поворот к Александровскому саду и типография. Теперь он понял, что надо делать.

Спартак заскочил в калитку дома Антониды, стараясь не выпустить из вида метранпажа, стукнул в раму. Вместо Антонидиных ярких глаз вдруг увидел иссеченное морщинами, бородатое лицо ее отца. Возник уже знакомый волосатый кулак, и зарокотал сердитый бас:

— А ну, катись!

Вот штука! Филипп все-таки толкнул дверь и ступил в сени, заваленные ведрами, кастрюлями. Отец Антониды садился на обернутую табуретку перед самодельной наковальней.

— Это ишшо что? — привстал он.

— Что, жалко? На одну минуту. Не убудет, не съем, — выкрикнул Филипп.

Антонида выскочила в сени в одной кофте. Лицо удивленное, обрадованное.

— Ой, Филипп… — И сразу схватила ладошкой рот, увидев отца.

— Домой, охальница! — прикрикнул тот, снимая фартук, но Филипп схватил ее за руку, повернул обратно к двери.

— Быстро одевайся, быстро.

— Куда?

— Да ну! — взъелся он.

Не успела Антонида накинуть жакетку, как он вытащил ее на улицу, забыв о грозно поднявшемся отце.

От Антониды Спартак узнал, где живет метранпаж. Ее он послал в горсовет сказать Капустину, Гырдымову или еще кому-нибудь, кого увидит, что их ждет Филипп. Сам он возвратился к колодцу. За метранпажем будут следить, за домом Жогиных тоже, в квартиру метранпажа пойдет он сам, как только прибегут ребята из отряда. Лишь бы Карпухин не скрылся, если, конечно, не укатил уже куда-нибудь. Дорог вон сколько, пойди уследи. Никакими отрядами их не оседлаешь.

На этот раз Карпухина взяли легко. Он действительно оказался в квартире метранпажа. Когда у входных дверей отлетел запор и ребята ворвались в дом, Харитон Карпухин, ждавший этого момента, выпрыгнул с балкончика на лед. И просчитался поручик. Он, может быть, и тут сумел бы уйти, но подвихнулась нога, и Филипп заломил ему руку.

ГЛАВА 11

Митрий терялся перед людьми грубыми и бессовестными. А секретарь волисполкома Зот Пермяков, по-тепляшински Зот Редька или еще Зот Липовая Нога, был именно таким. До революции служил Пермяков в волостной управе писарем. В деле своем был мастаком, любую бумагу мог проворно изладить. Но повадлив был: без целкового, полтинника или сороковки к нему не подходили. А замахивался на красненькую или даже на «катерину».

— Ты что мне со своим спасибом? Спасибо не двухалтынный. На него ни мыла, ни спичек не дадут.

За привередливый нрав и приклеили ему в Тепляхе прозвище Редька.

И при советской власти Зот не захирел, не пропал, очутился в секретарях волисполкома. И сам не прогадал, и тесть оказался под защитой.

Заскупевший к старости тесть, лавочник Сысой Ознобишин, доволен был зятем. Когда жаловались на Сысоя, Зот с пониманием объяснял:

— А ты поторгуй-ко, поторгуй сам. Деньги-то какие ноне уросливые. А дорога-то! Какой уж ноне прибыток? Не-ет! Я бы вот сам от себя отдал, а торговать не стал. Тебе бы отдал. — И, хрипло хохотнув, внезапно обрезал смех. Митрий считал, что в этом смехе проявляется вся пермяковская грубая натура.

Вернувшись с войны без ноги, с лысой головой, попритих было Зот. В горькую минуту говаривал:

— Двойной я теперь калека.

Но и второе прозвище пристало — Липовая Нога.

В революцию Зот было растерялся, не знал, как ему быть. Выручила оборотливость. Начал маклачить. Выменивал за хлеб на барахолке да вокзале и перепродавал на сельских ярмарках солдатские шинелишки, папахи, ремни, сапоги, обмотки. Катила с фронта в Сибирь голодная солдатня и продавала все с себя. Оскудевшие за войну деревни хватали ходовой Зотов товар. В базарном гомоне Зот себя чувствовал привольно. И сумел бы безбедно жить, да вовремя сообразил, что в созданном только что волисполкоме грамотеев небогато, исподволь стал припрашивать работу, будто ему радость одна переписать десяток бумаг. И в конце концов увидел председатель волисполкома, не сильно грамотный Сандаков Иван, что со своим знанием бумажных хитростей и памятливостью Пермяков незаменимый человек. Вел он дела по-писарски, а назывался уже секретарем волисполкома. Стал почти первым человеком, потому что Сандаков Иван не вылезал из повозки. Ему передохнуть было некогда: вел передел земли. И Зот, стуча черной своей деревяшкой, крепящейся на ременной лямке через плечо, покрикивал с прежней куражливостью, привязчив был, как барышник, и слов новых уже набрался.

— Совецка власть бедняка али увечного, как я, в обиду не даст, — сорочьей скороговоркой талдычил он. И получалось, что бедняк и увечный — одно и то же.

Особенно поверили в Зота Сандаков Иван и другие волисполкомовцы после одного случая, когда Пермяков, считай, спас всех от неминучей беды. Нагрянул тогда в Тепляху первый раз Антон Гырдымов. Не раздеваясь сел к столу, выложил на поглядку всем револьвер.

— Ну что ж, давай говори, сколько лесу заготовлено у вас? — и из-под бровей сурово взглянул на Сандакова. У того, хоть и храбрым был солдатом в германскую и двух Георгиев носил, спина взмокла.

— Да, почитай, товарищ…

Тогда Зот скребнул голое темя, поднялся со служебной улыбочкой.

— Вот тут у меня бумага имеется, — ввернул он словцо и достал из папки первый попавшийся лист бумаги. — Рубим мы лес за Кузиной поскотиной, триста сажен определено нам, так уж к концу дело идет. Так и можете сказать.

Сандаков Иван то бледнел, то краснел. Никакой такой бумаги они не писали, и никто лес не рубил. Это из головы все Зот взял.

Комиссар сунул револьвер обратно в карман, поднялся.

— Ну, я вижу, вы тут поработали. Мне у вас делать нечего. А в других волостях ведь не делают. — И, благосклонно кивнув головой, укатил.

Сандаков Иван долго молчал, медленно приходя в себя. Потом сказал заискивающе Зоту:

— Ну, ты и дока. Ну и находчив ты, Пермяк. А если бы он бумагу-то попросил у тебя?

Зот, зная себе цену, не спеша ответил, что снял бы копию с того, чего нет.

С этой поры как-то неловко чувствовал себя Сандаков Иван с Пермяковым и вроде даже побаивался, потому что не умел он так ловко обходиться с заезжим начальством.

Мужики по старой привычке прежде всего шли к Зоту. Знали, что он и бумагу написать может, и от него многое зависит. А Сандаков Иван что? Он напрямую режет. Он хоть и на видной должности, а не у бумаг. И бывало так: сидит Сандаков, а рядом с ним за столом Зот, и к Ивану никто не подойдет, все к Зоту. Уж так всех вышколил писарь. Забрел как-то скуповатый мужик Абрам Вожаков. Надо было справить какую-то бумагу. Чтобы к Зоту найти подходец, достал кисет, расчетливо приоткрыл: закуривай. Потянулся и Сандаков Иван. Но Вожаков уже завязал гасник на устье кисета.

— Дай ему-то закурить, — вмешался Пермяков.

Абрам нехотя достал кисет, выложил скупую щепотку табаку: что бесполезных-то людей задабривать?

Особым расположением пользовался Зот у заезжих комиссаров, любителей кутнуть. Три дня, пока пировал в Тепляхе Кузьма Курилов, Зот самозванцем правил. Много тогда сорвал он со своих односельчан, прикрываясь грозным его именем. Из богатеньких пострадал, пожалуй, один поп Виссарион, у которого куриловские братишки выпустили перину и забрали ризу, а остальные все смирные, без особого зажитка, мужики.

И теперь обычно Зот заходил ко вдовым солдаткам, тихим мужикам. Фронтовиков задевать опасался — сдачи недолго получить, они люди рисковые. У тихого мужика в доме он хлопал казенной папкой по столу и говорил вроде даже с сочувствием:

— Обложение с вас. Чрезвычайный налог триста рублев, — потом заглядывал в бумаги для убедительности, — ага, триста рублев. Вот помечено.

Хозяева начинали причитать и упрашивать. Зот делал пасмурное лицо и говорил неприступно:

— Я что, я человек маленький. Как мне скажут. А знаешь, ныне какой короткий разговор? Шесть золотников в лоб — и к Духонину. Не доберу с вас, спросят с меня: куды ты денежные средства дел, Пермяков? Пропил? Хоть и не пью я. Там не докажешь. К стенке его, милого. Совецка власть по головке не погладит. Она строгая. Ух, строга!

Насчет питья хитрил Зот. Раньше сороковки носили ему, теперь первач бутылками. Самодельное зелье вроде дешевле, а по крепости не уступит казенной сивухе. Но край знал в выпивке.

Хозяева умоляли его. Знали по старинке: Зот всегда заламывает куш побольше. В конце концов секретарь делал такую рожу, как будто отрывал сам от себя кусок живого мяса.

— Ну, так и быть, кум, выручу тебя. А погинуть ноне — раз плюнуть.

Брал вдобавок к деньгам у благодарного за услугу мужика заветный фунт сахару, припахивающий лежалой одеждой: вытащили его со дна сундука.

Еще легче был разговор, когда приезжал в Тепляху кто-нибудь вроде Кузьмы Курилова.

— Не ерепенься, кум, от чистой души советую, а то и в острог отправит. Смотреть не станет. Слыхал, у отца Виссариона перину р-раз — и самого чуть не за бороду. Ох, жизнь, жизнь, порядку никакого.

Тестю Зот признавался под косушку николаевской:

— Теперя я, тятенька, говорю одно, думаю другое, а делаю совсем третье. И тебе бы порадел так. В жизни теперь надо соображать. Ой, как соображать. Народ взбудоражился, бродит в нем злой хмель. И нет пока на его угомону.

Митрия Шиляева Зот ненавидел. Схлестнулись их дороги, когда были еще парнями. Жила в деревне Гуси девушка Наталья. И статью, и умом вышла. Приметили ее и книгочей Митрий, и писарь Зот. Оба ходили на гулянья в Гуси.

Зот набирал в лавке у Сысоя орехов, подсолнечных семечек — для всех, а девкам — пряников. Приходил и оделял полной горстью, да так, что Наталья видела: щедрый он человек. Шутки, прибаутки сыпал походя — веселья Зоту не занимать. А говорил позычнее: пусть и бойкий язык замечает в нем Наталья. Красой Зот не вышел — нос уточкой, переносица сплющенная, черен, как почтовый сургуч. Знал это сам и на красу не надеялся. Зато речист был и этим брал: понесет околесицу — не переслушать за вечер.

Митрий приходил на гулянье позднее всех — у вдовой Матери он был один работник в семье. Но его ждали. Издалека, с самого тепляшинского угора, заливалась веселым мелким смехом его ливенка. Он и играть был мастер, пальцы так и летают по перламутровым ладам. И еще со всей округи парням гармони, пострадавшие в драках, чинил. Девки заметно веселели. Гармонь ничем не заменишь. А о гармонисте припевок у каждой целый припол. И Зот отходил в тень: с гармонью не поспоришь. Вставлял слово, когда Митрий уставал. Но уж верх был у Митрия.

Подпоил как-то Зот и подговорил тепляшинских парней избить Шиляева. Те скараулили его в черном ельнике, но колотить не засмели. Не было злости на Митрия, да и играл он в этот вечер забористее, чем на любом гулянье, потому что удалось ему перекинуться с Натальей словом, сказать, что пошлет сватов. Подошли парни в ельнике, покурили, а потом и говорят:

— Ты поори, будто мы тебя бьем, пускай Зот услышит.

Но Митрий закрутил головой, не пошел на свойский сговор.

— Не стану орать. Не боюсь я его. Коли вы боитесь, бейте меня, если, конечно, стыда нету.

Парням перед ним стало совестно. Один даже винился.

Сваты нагрянули в Гуси в одночасье и от Зота, и от Митрия. Растерянный отец Натальи долго жевал губами. Хорошо, выручила жена.

— Мы, — сказала она, — девку не неволим, пускай сама выбирает себе жениха.

И Наталья, жаром полыхая от стыда, прошептала:

— За Митрия я бы пошла.

С обиды и отчаяния Зот тем же заворотом прикатил к Сысою Ознобишину и высватал у него дочь-вековуху. Девке сызмала не повезло: лицо оспой бито, зубки косые. Поэтому и была перестарок, на пять лет жених оказался моложе, и он, пока бередило это душу, врал, что они однолетки. А поди проверь. Да и кому надо? Зато увядшая невеста привезла четыре кованых сундука приданого, одних шуб шесть штук. Сысой на радостях придачи не жалел. Товар-то несвежий сбыл. Но жена досталась Зоту смирная: во взгляде давняя терпеливость.

Не раз еще приходилось Митрию срезаться с Зотом во время сходок, шумевших в центре Тепляхи, на Крестах, где улицы пересекались и стояла пожарная караушка. Продавали на Крестах всем миром общественные угодья Василию Карпухину, и Зот, завершая сделку, лихо кричал:

— Какие деньги мы получили! Пустяки ведь, мужики. Лучше пропить, чем делить.

И уже тащил Сысоев приказчик бочонок с водкой, и ковшик подавал Зот по старшинству. Но отчаянно упрашивал Митрий, забираясь на скрипучие пожарные дроги:

— Одумайтесь, мужики. Что вы зазря все пропьете, а ведь сообща бы веялку или молотилку купить можно. Что вы, мужики!

Зот крутил головой, ухмылялся: смотрите на полоумного. Митрий расстроенно плевался и уходил с Крестов, так и не притронувшись к ковшику. Злило и терзало его то, что те же мужики, хватив горькой, брели к нему и заплетающимся языком оправдывались: грех попутал. А машину бы для обчества надо. Бают, хороша молотилка. Не мог Митрий понять своих соседей, горячился и серчал, но подбить на доброе дело так и не сумел. Подумывал, что Сысой не хочет, чтобы у общества была молотилка.

* * *

Первая любовь, видать, мучила Зота. Да и то — Наталья все время была на виду. Она еще смирнее и милее стала за Митрием. Когда Митрий попал в германский плен, с полгода от него не было писем, повадился к ней Пермяков. Пришел как-то с полуштофом водки и с тюричком конфет.

— Из-за тебя-то все я брошу, Наталья. Архипку в приемки возьму. Не смотри, что я об одной ноге. Я ведь…

Наталья выслушала, осуждающе покачала головой.

— Не совестно тебе, Зот Иваныч, при живой-то жене? — А потом так разревелась, что ушел Пермяков от греха подальше. Понапрасну думал, что притужная вдовья жизнь сделает Наталью посговорчивее.

И еще была попытка. Пришел он как-то к Наталье с топором за опояской.

— Заплот у тебя так и дышит.

И не дожидаясь согласия, начал чинить. Считай, что новый поставил. Жена хворая была, прибрела, стыдила его, а он свое выдержал: укрепил заплот.

В ту минуту, когда со смаком топором махал, похож был чем-то на Митрия, хваткой, что ли, своей, и Наталья даже ласково обошлась, сказала:

— Разговоров-то сколь пойдет, Зот Иванович. Уж не делал бы ты. Да и тяжело, поди, тебе.

А он тихо сказал:

— Это я для тебя только, Наташа, больше ни для кого, — и ушел, ничего не предлагая.

Думал измором взять. Но вернулся Митрий — из плена убежал.

* * *

В волисполкоме дали Митрию под опеку дело, которое он любил: фельдшеру помогать, если что понадобится, дрова в школу привезти. Помогай, как разумеешь. На первых порах настоял Шиляев, чтобы в левой половине Тепляшинского волисполкома был открыт Народный дом.

Когда одобрил волисполком эту затею, Митрий еще больше загорелся, выпилил из фанеры лобзиком слова «Народный домъ» и приколотил на дверях. Отнес он в общественную библиотеку целое беремя книг, каждая из которых была облюбована, за каждую из которых отдавал в городе последние горькие деньги. Первое время сам в Народном доме читал эти книжки по вечерам, при лучине. Иной раз до первых петухов. От чаду дыхнуть нечем, а мужики и бабы еще просят: почитай, Митрий. Потом взялась читать Вера Михайловна. У нее легче дело пошло, она на разные голоса читать умела. И Пушкина, и Григоровича, и Демьяна Бедного читала.

— Тяжело, поди, Вера Михайловна? — выспрашивал Митрий.

— Что вы, — поднимала она иконные глаза. — Я ведь теперь только постигать начинаю, что чувствуют и как жизнь понимают люди, потому что они мне все это рассказывают.

Кое-кто теперь даже домой стал книги просить, чтоб самому доподлинно узнать. Митрий с неохотой давал их — истреплют.

— Чугуны-то хоть не ставьте, — говорил он.

— Будто ты один понимаешь.

Сандаков Иван все про политику брал книги, потому что ему много знать захотелось.

Думал Митрий о том, чтобы артельно землю пахать, боронить и сеять. От бездны мыслей восторг и страх охватывали его.

Виделась Митрию деревня совсем иной, Крыши не ивановским тесом, что в поле растет, крыты, а черепицей, на галицийский манер. На окнах задергушки, бабы не в портянине, а в сатине и ситцах, у мужиков ботинки да сапоги яловые.

А то теперь избенки кой-как сляпаны, народ краше лаптей обуви не знает.

И хоть шла извечным чередом весна: снежницей белили бабы холсты, излаживали мужики сохи и бороны, шумели скворцы, — была она для Митрия вся внове. Хотелось ему съездить в Вятку, найти знающего человека, чтоб посмотрел тепляшинские целебные ключи. Ох, чего там сделать можно!

Учительницы Олимпиада Петровна, Вера Михайловна и безземельный неунывающий мужик Степанко, мастачивший тепляшинцам кургузые шубы и пальто из шинелей, разучили спектакль. На него народ валил валом и из Тепляхи, и даже из соседней волости.

Митрий, суетливый от волнения, принаряженный, с алым бантом на свернувшемся трубкой лацкане бязевого пиджака, всходил к углу, отгороженному от зрителей пестрядинным в клетку пологом. За ним шушукались «артисты», приделывали кудельные бороды, наводили свеклой румяна и сажей — брови. Терпеливо парившиеся в шубах мужики и бабы слушали самодельные корявые доклады Митрия о клевере, который надо сеять в первую голову, о девятиполке, о народных горевальниках-поэтах.

Когда Степанко, дернув его за подол пиджака, шептал, чтоб кончал разговор, Митрий послушно объявлял:

— А теперь, уважаемые граждане-товарищи, посмотрите спектакль про то, как баре угнетательством занимались. Кто книжки слушать приходит, так знает. Про это много написано.

Артистам хлопали до третьего пота.

Под конец Митрий выигрывал на ливенке специально к этому разу выученную революционную песню «Вихри враждебные веют над нами», и все расходились довольные. И сам он шел к своей Наталье, сбив на затылок фуражку.

И дома все ладно шло. Когда домой пришел из плена, Архипка долго не признавал и тятей звать не хотел, а теперь и не отгонишь. Парень еще в школе не бывал, а уже так читает-рубит, иной до старости так не научится. Слушал его Митрий, подперев щеку, и хорошо ему было.

Но чаще Митрию приходилось в апрельскую водополицу верхом на лошади целыми сутками мотаться по волости, собирая с мужиков обложения, договариваться, чтобы деревня послала в счет гужевой повинности подводы. Сделать это было нелегко. Обычно на деревенском сходе поднимался галдеж, который ничем нельзя было унять, кроме как терпением. Митрий знал: пока мужики не выговорятся, не выскажут свои обиды, напоминания, кто когда ездил и за сколько верст, в какую погоду, — ничего не решится. Обычно уже где-то поутру забирался Митрий в седло и, качаясь от недосыпу, ехал в Тепляху. Однажды, заснув, свалился с лошади, и та долго тащила его по насту, ободрав в кровь щеку.

Митрий стал замечать, что Зот Пермяков всегда дает ему непомерные задания: направить на гужевую повинность из деревни Гуси семь лошадей, а там всего-то их девять. Попробуй уговори мужиков.

Бесхитростная душа Митрия, натыкаясь на углы и шипы, страдала и кровоточила. Все, что касалось его самого, он молча терпел, но когда Пермяков не записал в казначейские книги двадцать золотых десяток из привезенных Митрием шести тысяч рублей контрибуции и не взял полагавшейся контрибуции с Сысоя Ознобишина, вползло нехорошее предчувствие, словно сам он деньги эти взял себе. И в прежнюю его радость вкралось беспокойство. Жизнь, казавшаяся спорой и ясной, заузлилась. Беспокойство чувствовалось и раньше, но он не обращал внимания. А сейчас знал, отчего оно, и не мог стерпеть.

— Ты что это, Зот, творишь? У старика Ямшанова вожжи последние отобрал, фунт сахару отнял у Анны Федорихи, а Сысоя оберегаешь? В народе, смотри, будут думать, что советская власть не больно хороша, грабит мужика.

Зот не прятал свои бессовестные глаза: знал, как можно сбить с Митрия задор.

— Не шуми-ко, не шуми, — сказал он, — иди-ко сюда. Уж молчал бы. Совецка власть, совецка власть… Ты что о ней пекошься? Знаю я. Вон когда за Харитоном Карпухиным отряд товарища Солодянкина-Спартака гонялся, так кто его укрыл? Я, скажешь? Ты его, Митрий, прятал. А за это совецка власть тебя по головке не погладит, а пужнет. За это, знаешь, шесть золотников получить можно. Не поглядят, что больно ты начитан.

У Митрия пересохло во рту. Вон он как все повернул, вот уж бессовестный, так уж бессовестный.

— Так я ведь не знал, что он у меня в ларе сидел.

— А совецка власть смотреть не станет.

Митрий сник. Заботы, поездки, все, чему с увлечением отдавал он себя, теперь его вдруг утомили. Ему вдруг показалось, что простым, никуда не сующимся человеком быть легче и лучше. Ни тем, ни другим не перечить, а жить и жить. Он с привычной старательностью исполнял свои дела в волисполкоме, но уже не было в нем той пылкости. Он боялся чего-то.

По ночам Шиляев не мог утишить взбаламученную душу. Теперь ему в волисполкоме против Пермякова слова не скажи. А Пермяков творит не знай что. Значит, и он, Митрий, творит, потому что он с ним рядом. Но что тут поделаешь? Унылая отрешенность овладевала Шиляевым. Слушая, как безголосо хрипит на улице ветер, скрипят немазаные ворота в лужке, как оглушительно падают из рукомойника в ушат капли, чувствовал порой такую же бездомную, как в плену, тоску. Думал: ходу нет, стережет его все время чей-то недобрый глаз.

Потом мерцала слабая надежда. Может, съездить в Вятку, к Капустину, и рассказать как на духу все. Будь что будет. И вроде веселело на душе. Замечал, как плывут в небе стайные птицы, как брыкливым жеребенком-сеголетком резвится Архипка.

Наталья чувствовала, что он не спит. Прижималась к нему горячим телом, уговаривала:

— Не береди ты душу, Митя. Плюнул бы на всю маету. Ночь-полночь не спишь, гляди, как извелся.

Он с тоской обнимал ее. Вдруг последнюю ночь дома, поди в острог. Вздыхал: «Как да оплошно я это сделал, Харитона Васильевича отпустил. Дак ведь слово он мне дал, что повинится, придет. Не успел, поди?»

При свете мысли прояснялись, становились трезвее. Вставал он рано и, по-журавлиному высоко поднимая ноги, шел в волисполком нарочно окольной дорогой. Вокруг была настоящая весна. И хоть утренник еще пробовал стеклить лывы молочным ледком, бубном ревел в буераке ручей. Напоенная полыми водами, хмельно гуляла мутная речушка Тепляха. За ней в ольшанике сзывал отдохнувшую стаю гусь-кликун.

«Может, все пройдет и так», — думал, успокаиваясь, Митрий. Потом дошла до Тепляхи весть: Харитона Карпухина поймали в Вятке и не миновать ему самого худого.

ГЛАВА 12

Они ходили все по захолустным дальним улочкам, боясь попасться на глаза отцу. А сегодня Антонида сказала, что уехал отец в деревню зарабатывать хлеб и можно пойти куда угодно.

Смирный дождишко угнал людей. Привольно чувствовалось на безлюдье. Взявшись за руки, они без опаски прошли в зеленоватом сумраке бульвара.

Не раз опиленные тополя с уродливыми култышками сучьев, набрав зеленой силы, опять закурчавились молодой листвой, удивляя Филиппа своей живучестью: тонкие нижние побеги выклюнулись прямо из сухих морщин тополевой коры.

У Антониды благовестом билась в груди радость. Филипп, большой и милый, такой, каких больше нигде нет, был рядом с ней. Антонида беспечально смотрела на жизнь. Все ей казалось понятным, светлым. И еще, сегодня было на ней красивое-красивое платье, белое в голубую полоску, которое решилась она надеть тоже из-за Филиппа. И синенькие сережки из глазури тоже были надеты ради него.

Филипп отобрал у Антониды жакетку, сшитую из старого спорка с шубы. Пусть Антонида красуется в своем новом форсистом платье.

— Так ты красивее, — объяснил он ей.

Иногда Филипп немного отставал и, закуривая, любовался Антонидой. Ладная все-таки она была. Тут уж слова против не скажешь. Даже Гырдымов изъяна не нашел бы.

Они ушли на высокий берег реки Вятки. За прошлогоднюю солдатскую осень Филипп немало пересек рек, а своя, знакомая с детства казалась лучше всех. Широкая вода подступила к самой Дымковской слободе, и «спичка», и сосновый бор гляделись теперь в нее. Через эту воду старательный буксирчик «Митя» тянул громоздкий паром. Против течения толчками шла лодчонка, и какая-то озорная баба, сидящая в ней, запевала задиристую песню:

Эх, как по Вятке по реке

Плыла баба в тюрике,

Плыла баба в тюрике,

Юбкой парусила…

Они сидели под березой. Антонида гладила жесткие Филипповы вихры, положив его голову на колени. Над Спартаком синело небо, качались ветки недальней ивы в пушистых цветах. У березы была такая мягкая кожа, что хотелось прикоснуться рукой. На верхушке березы дятел-желна деловито долбил бересту, добывая сок, спешили муравьи, почуяв березовику.

Филипп лежал, глядя на все это, ластясь к Антониде и думая о том, как хорошо вот так лежать и глядеть кругом.

Потом вдруг вспомнил Филипп разговоры Чукалова про небо да про траву и озадаченно поднялся. «Лежу тут. Птички, небо». Он встал. Выходит, правду говорил купец. Но Филиппу не хотелось признаваться в этом. Купец-то шкуру свою хочет спасти.

Из городского сада послышались вздохи полкового оркестра, и Спартаку захотелось во что бы то ни стало пройтись по аллее, постоять в беседке. Что мы, хуже других? До этого его радовало безлюдье, а теперь захотелось походить у всех на виду.

Если говорить откровенно, Филиппу просто не терпелось показать свою нарядную Антониду ребятам из летучего отряда, горсоветовской коммуне. Все они, позванивая шашками и скрипя портупеями, наверняка разгуливают по Александровскому саду.

— А теперь пойдем в сад. Слышь, как там наигрывают, — сказал он и повернул в направлении уже набравшего силу, гулко бухающего оркестра.

У Антониды в глазах взметнулся испуг. Она уперлась, вырывая руку из Филипповой лапы:

— Нет, нет, я не пойду. Не пойду.

А Филипп уже видел себя в саду, на центральной аллее.

— Да что ты, глупая! — начал уговаривать он ее, вдруг набравшись красноречия. — Ты что, боишься, что ли? Конечно, раньше там всякое офицерье, гимназеры форс задавали. А теперь верх наш. Пусть они попробуют. Капустин говорит, наоборот, мы свою марку должны держать. Все это теперь для нас.

Наверное, Филипп еще долго говорил бы. Ему вдруг показалось, что это никакой трудности не составляет и он может говорить без конца. На него смотрел, удивляясь, наивный теленок-вешняк. Антонида ловила каждое слово.

— Ты думаешь, чей это сад теперь? А? — торжествующе произнес он, все больше распаляя себя красноречием.

— Нет, не пойду я, Филипп. Убей, не пойду, — взмолилась Антонида и сбила его с гладкой речи.

— Это почто?

— Не пойду — и все.

Филипп надулся.

— Ну, можешь ты хоть ответить почему? — расстроенно спросил он.

— Нет.

Теперь Филиппу кое-что стало понятно. И как он, дурак, все принимал за чистую монету? Вздыхала, голову гладила, платье новое. Все это так, не взаправду.

— Ты сразу скажи, что у тебя есть какой-то там, — трудно произнес он.

— Ой, лихо мне, дурак какой! — запела Антонида и расхохоталась. — Ой, дурак! Как большой мужик, меня ревнует. Ой, Филипп, уморишь меня.

Умела же она притворяться. А ведь и не подумаешь. Вот проучить ее. Уйти — и все. Пусть остается одна. Больно ему надо. Потом пожалеет.

— Надо волосы дыбом иметь, чтобы так-то, — не договорил он. — Я, Антонида, пошел.

Она вдруг замигала ресницами, начала тереть завлажневшие глаза.

— Филипп, ну, Филипп. Ну, я не могу сегодня. — И отвернулась. Ковшиком поднялся обиженный подбородок: вот-вот…

Он кашлянул, опасливо оглянулся: скажут, довел девку до слез. Чем это?

— Ну, ты не реви, Тонь. Утри глаза-то. Ну чего ревешь? Ну, не пойду я один. Просто пужнуть тебя хотел.

Тот, второй, его выдуманный соперник, отошел куда-то, и его уже Филипп почти не видел. Зато Антонида никак успокоиться не могла. Она всхлипывала так, что у нее вздрагивали плечи.

— Т-ты д-думаешь, пла-атье какое у меня? — сквозь слезы спрашивала она.

Филипп топтался около нее. Ему вдруг захотелось погладить ее по голове, утереть слезы.

— Ну, какое, голубое вот. С полосками, конечно. Воротник белый.

— Голубое, голубое, — повторила она и опять безутешно всхлипнула. Потом передохнула, утерла ладошкой покрасневшие глаза. — Дурачок ты, Филипп. Никакое это не мое платье. Думаешь, я богачка какая. Это конторщиковой дочки платье. Она ростиком такая же, как я. Она стирать его нам принесла. А я его не позаправде обстирнула и надела. Дура я, хотела, чтобы ты на меня пуще поглядел. Вот. А в саду конторщикова-то дочка встретила бы меня.

Филипп озадаченно молчал. Вот оно как все объяснилось.

— Теперь ты, наверное, и ходить со мной не станешь, — опять всхлипнула Антонида. — Ну и не ходи. — И побрела, спотыкаясь.

У Филиппа стеснило в груди. И жалость, и умиление, и взрослое превосходство над Антонидой охватили его. Он бросился к ней, схватил за плечи, повернул к себе и стал вез всякого разбора целовать в соленые щеки, в глаза, в нос. Она сначала вырывалась из его рук, потом ткнулась в плечо.

— Ладно уж, не реву я, — проговорила она. — Отпусти, Филипп, а то ведь мы у всего города на виду. Что люди-то подумают.

— А что мне люди! — лихо выкрикнул он и понял, что прежнее красноречие вернулось к нему.

— Вот немного поокрепнем, поприжмем буржуев, — заговорил он с воодушевлением, — тогда платья получше этого заведем. Да я тебя в любом платье люблю.

Это была его вторая речь за один вечер.

Около дома Антонида почувствовала себя куда спокойнее. Покачалась на выгнувшейся горбом тротуарной доске. Филипп, все еще полный прежнего чувства умиленной ласковости, поддержал ее за руку. Потом Антонида подпрыгнула, чтобы сорвать ветку сирени, но не достала.

— Хошь, я тебя подыму? — с волнением сказал он и, не дожидаясь согласия, легко приподнял ее, ощутив манящую налитую упругость тела, сильные ноги. Он понял: в этот момент что-то новое появилось у него в отношении к Антониде. Кровь толчками ударила в виски, и он вроде даже не слышал, как просила она его умоляющим шепотом:

— Ой, Филипп, опусти, Филипп, мне не надо сирень…

Она действительно забыла сорвать ветку сирени, стояла притихшая, глядела под ноги.

Он тоже долго не мог прийти в себя.

— А ты сильнущий, — сказала она наконец и с боязнью взглянула на него.

— Я двухпудовкой крещусь, — признался Спартак. — А отец у меня, говорят, в молодости был сильнее. — И опять ему захотелось рассказать про отца, но он вспомнил: уже что-то рассказывал. Он мог бы рассказать сегодня о матери. Она удивила его вчера. Свою мать он вдруг встретил в горсовете.

По тому, как дрогнул ее голос, понял, что рада. И сам заволновался.

— Мам, чего ты тут-то? — спросил он и подумал, уж не на него ли она пришла жаловаться. Забыл, когда и заскакивал последний раз на Пупыревку.

— Товарищ Лалетин позвал, — уважительно сказала мать, — смертушка моя пришла. Говорит он, чтобы я заместо Степана Фирсовича в приюте дела вела, раз в тюрьме он сидит. Некому, говорит, больше. А приют-то опять чуть не заголодал. Пусть, дескать, будет у нас свой человек. Это я, значит.

В сухом подвижном лице матери были и робость перед новым для нее делом, и решимость. «Согласилась», — понял Филипп и хотел идти к Василию Ивановичу: что он делает! Мать еле пишет и считает, а тут… Но вышел Лалетин. В азиатских глазах хитреца: по лицу понял, о чем подумал Филипп. Толкнув его в плечо, весело сказал:

— Растет у тебя мать. Пойду я туда, надо посмотреть да на престол утвердить.

А мать шагнула к Филиппу, одернула воротник рубахи.

— Смотри-ко, ходишь-то как, пуговицы нет, и на рукавах бахромка, а к матери не зайдешь, мучитель. — Потом обласкала взглядом. — Жду ведь кажной вечер.

Нет, она была прежней. А от привычного слова «мучитель» ему стало хорошо.

— Я приду, мам, сегодня приду, — пообещал он. Понял, что матери и так несладко, подбодрил: — А ты не робей. Надо ведь.

Видно, долго говорил с ней Лалетин, коли не побоялась она пупыревских сплетен и решилась стать экономкой в приюте.

Господину Жогину справлять эту работу в леготу было. Лавочники — свой брат. Да и в купецком сословии закрепа: сват самого Карпухина. А матери будет хлопотно, тяжело будет.

Из пригородной слободы Шевели тянуло едким банным дымком. Была суббота. Где-то незатейливо тренькала балалайка, и какой-то мужичок выпевал не спеша:

Закурить бы табачку —

Нет белой бумажки.

Полежал бы на бочку —

Нет моей милашки.

— А хочешь, к нам зайдем? Тяти нет, а мама обрадуется, — позвала Антонида.

Филипп своей матери никогда бы не подумал говорить о таком. Она сама откуда-то обо всем узнала и даже припугнула:

— Ты смотри, парень, гуляй-гуляй, да край знай.

Он обиделся. А девки, они, конечно, матерям все рассказывают. И каким голосом кавалер им говорил, и какие у него глаза были, и какая рубаха на нем. Это он доподлинно знал, потому что соседские девчонки так рассказывали своим матерям.

— Ну, пойдем, — решился он.

Они вошли в узкую комнатенку с промытыми до яичной желтизны половицами. На гвозде висела отцова шуба, напоминавшая о том, что гроза еще может постичь их за непослушание. Филипп вступил в комнату с почтением.

— А вот и мы, — объявила Антонида, и с этого момента вокруг Филиппа засуетилась, называя его десятком ласковых слов вроде «дитятко», «золотко», «жданой» и «милой», сухонькая женщина с загорелым, светлоглазым лицом, мать Антониды Дарья Егоровна. Она смотрела на Филиппа с боязливым обожанием, как будто он был бог знает кем. А впрочем, он и мог показаться таким. Не только шашка и револьвер. Филипп — отчаянная голова, не побоялся отобрать две комнаты у самого господина Жогина, а потом засадил его в тюрьму. Откуда только что брали эти бабьи языки? А теперь еще и Маня-бой совсем сдурела: в приюте заместо Жогина. А ведь большевикам не долго осталось шиковать, скоро придет им каюк. Сам епископ Исидор сказал в проповеди до того, как его посадили: «Житья большевикам осталось шесть недель». О чем люди думают? И парень-то видный, дородный, кровь с молоком. Жалко, если такой погинет. И Тонька ополоумела…

Мать старательно прикрыла занавески на окнах: пусть не видят гостя досужие взгляды, с опаской посмотрела на мужнины голицы и шубу: «Ох, будет нам, коли узнает».

Филипп собственноручно поставил на стол самовар. Это был заслуженный самовар — весь в каких-то медалях, солидный и добродушный, как отставной генерал.

Пили чай, и мать Антониды все рассказывала о том, что дочь у нее не балованная, жила в нужде и голоде, работящая, рукодельная, к шитью приучена.

Это было похоже на сватовство, и Филиппу было не по себе.

Явилась Антонида в обстиранном своем платье, и ему стало сразу легче. Она умылась студеной водой, и щеки разожгло румянцем.

— Брось ты, мам, — сказала Антонида, и Дарья Егоровна послушно умолкла.

Напившись чаю с ржаными сухарями, самовар убрали, а Филипп с Антонидой по-прежнему остались за столом. Они сидели и смотрели друг на друга. Мать ушла, чтобы не мешать им так сидеть. То Антонида свернет трубочкой клеенку и взглянет на него, то он оторвет взгляд от своих пальцев и долго-долго смотрит ей в глаза. И от этого почему-то кругом идет голова. И это настолько приятно, что Филипп мог бы сидеть так не одну неделю. Сидеть, царапать ногтем клеенку, прирученно улыбаться, а потом опять заглядывать в Антонидины бездонные глаза.

Теперь Филипп был согласен с господином Флауэром — есть магнетизм. В глазах Антониды определенно магнетизм этот был, и зря говорил Петр Капустин о том, что магнетизм на свете не существует.

Когда вышли на крылечко, было темно. В Шевелях по-прежнему страдала балалайка, но ей уже подтягивали девичьи голоса. А где-то подальше самонадеянно пела гармонь. Недолго оставалось страдать балалайке.

Вниз по Николаевской, высекая подковами огонь, не спеша проехал красногвардейский патруль.

Антонида прижалась к Филиппу.

— А ты никуда от меня не уедешь?

Он помолчал.

— Не знаю. Может, и уеду, так ведь вернусь.

* * *

Едва Филипп вошел в квартиру, как на пороге возникла Ольга Жогина. Он онемел от неожиданности. Она была в том же черном звездно сияющем платье с полуоткрытой грудью.

— Здравствуй, Филипп. — Она искательно улыбнулась. — Что же вы не приглашаете даму? Как вы тут живете?

— Куда приглашать-то? Вот табуретка, — и поставил ее ближе к Ольге. «К чему она пришла? Уж явно неспроста».

Она не села. Она приблизилась, оперлась о притолоку. Ну и платье это было! Не видно, а обо всем догадаешься. А она нарочно с таким расчетом стала, чтоб видел всю ее, облепленную этим платьем.

Филипп переглотнул, во рту вдруг пересохло, отвел в сторону взгляд.

— А я вспомнила, — так же маняще улыбаясь, сказала она. — Вспомнила, как мы в детстве играли с вами, Филипп. Помните? В лошадки. Веселое время.

— Как не помнить, — проговорил он сдержанно. В памяти возникло, как он, лохматый, в серых валенках, стоит перед недоступно сияющим паркетом, а по нему мчится вся в белом, как бабочка, девчонка с кукольными волосами, ставшая потом его долголетней мечтой.

— Я думаю: почему люди, когда взрослеют, будто покрываются корой? Они уже не так искренни и непосредственны. Они все скрывают друг от друга. А как хорошо по душам поговорить. Пойдемте к нам. Я сегодня одна, мы вспомним детство: о, каким вы были быстрым скакуном! Это была самая первая радость от быстрой езды.

Лицо у нее было милое, открытое, тенистые ресницы таили заманчивый блеск глаз. Только гибкие брови вздрагивали, выдавая тревогу.

Он наклонил упрямо голову. Нет, что-то слишком добра была Ольга, слишком неожиданно добра.

— Мне и здесь хорошо, — сказал он. — К вам я не пойду.

— Ну, вы же добрый, Филипп, добрый и сильный, а делаете вид, что вы жестокий и злой. Не надо. Ну, давайте поговорим.

— Говорите. Я тоже все помню. И в лошадок играли, помню, и яички из гнезда я добывал, и как ногти мои вам не поглянулись, и…

— Ну что вы. Это так. Я была взбалмошной глупышкой, — сказала она и подошла совсем близко.

Свет не горел. Они теперь стояли, опершись на косяки, и разделяло их только окно. Ольга первой медленно протянула руку. Коснулась Филиппова плеча. Легко. Словно погладила. А он ощутил это прикосновение как ожог. У него дрогнули руки, но он не дал им подняться.

— Зачем вы пришли-то, Ольга Степановна? Наверное, затем, чтоб я для вашего отца и мужа что-нибудь сделал? Так я вам сразу скажу: я сам их арестовал.

Ольга толчком отодвинулась, уронив руку.

— Ты, ты, Филипп! — выкрикнула она.

Теперь он видел другую Ольгу. Лицо было искажено злобой и болью. Какие там детские игры в лошадки. Но она справилась с собой.

— Да, вы угадали. И об этом хотела я попросить вас. Я знаю: вы не сам, вас заставляли. Вы же человек подневольный. У меня просьба совсем маленькая — сверток передать им. Их там плохо кормят. Там… — Она вдруг всхлипнула и отвернулась. — Филипп, вы поможете мне. Помогите. Что угодно я отдам вам. Все берите, все. Помогите. Они там погибнут… Они…

— Да зачем мне брать от вас? — не зная, как сделать, чтоб она не плакала, чтоб кончила этот тревожный для него разговор, сказал Солодянкин. — Передавать я не стану. Вы сами. Там у вас примут. — Он смутно догадывался, что неспроста она именно через него хочет переслать передачу. — А если насчет подневольного… — Он передохнул и закончил: — Никто меня не неволил. Сам я и Степана Фирсовича, и поручика вашего арестовал. Это чтоб вы на меня не обнадеживались. Все я сказал. Больше нечего, Ольга Степановна!

Филипп ни разу еще не видел такой ненависти в глазах.

— Изверги, звери! Ненавижу, ненавижу! — выкрикнула она и, спотыкаясь, выбежала из комнаты.

Она стучала в дверь, что-то кричала. Спартак закутался с головой в шинель, чтобы не слышать ее криков.

«Может, надо было взять передачу-то. Что приготовили там». Но он еще глуше закутался в шинель и надвинул на голову подушку. Окончательно, напрочь покончено было со старой любовью.

ГЛАВА 13

Этот дворец был смесью взыгравшей вдруг купеческой спеси и взлета архитектурной выдумки. «Удиви, да так, чтоб зависть всех загрызла! Денег не жалею!» — потребовала спесь. Архитектор вложил в свое творение причудливость заморской легенды: зубчатая сторожевая башня, стрельчатые ясные окна, крылатые львы на углах. Рядом с кургузыми особняками вятичей дворец выглядел изысканным чужеземцем в лапотном базарном ряду.

Вот в этом фатовском дворце, помнившем степенную поступь толстосума Тихона Булычева, с сегодняшнего необыкновенного дня открывался Дом науки, искусства и общественности. По разрисованным диковинным орнаментом залам и коридорам суматошно бегали устроители художественной выставки из отдела народных развлечений. Как всегда в таких случаях, чего-то или кого-то вдруг не оказалось на месте.

Душа Дома науки, искусства и общественности Елена Владимировна Гогель в белоснежной кофточке, с буржуйской бабочкой на шее, с алым бантом на груди зазывала товарищей комиссаров и иную публику в зал, где развесили свои картины вятские живописцы.

Лицо у нее было в пятнах от волнения, глаза напряженно искали художников: пришли ли?

Слышно, была Елена Владимировна не из больно простых, образование получила за границей. Умственная женщина и твердая. Походка упругая, решительный взмах руки. Что-то от воинской строгости находил в ней Спартак. Он перед такими робел.

А Елена Владимировна ни с кем не считалась: и на Капустина с Лалетиным налетала так, что от нее они отговориться никак не могли, — то День ребенка в саду имени Жуковского задумает устроить, то библиотеку открыть надобно Как ни упирайся, вытащит, заставит сказать речь.

Красивая, обходительная, а все к ней только «товарищ Гогель», «товарищ Гогель». Видно, оттого, что шуточек каких-нибудь она не позволяет. Да и у кого язык повернется сморозить шутку? Это не у себя в коммуне, промеж мужиков.

Филипп, стараясь не зацепиться шашкой за косяки, поднялся нарочно замедленно по белоснежному мрамору ступеней. Рядом, ахая, торопилась Антонида. Накануне все уговаривал ее, чтоб пошла с ним. Хотелось ребятам показать. А теперь Филипп почувствовал себя неловко. Все на нее поглядывают, оценивают. Один-то он бы в толпе ребят из летучего отряда похохатывал да поталкивался, а тут у всех на виду. Вот Антошка Гырдымов что-то воротит нос. Стрельнул глазами на них и ребятам сказал. Те заржали: сморозил что-то. У Антониды вид растерянный. Впервой в таком месте. Да еще столько комиссаров в ремнях.

Вдруг зашел Капустин и тоже не один. Вокруг него вьется Лизочка. Фигурка с пережимчиком, что тебе рюмка. Филиппу стало полегче: хоть не он один так-то пришел.

Петр завел Лизу в зал с картинами, рассказывает только ей. А поди, и другим было бы занятно послушать, о чем толкует комиссар. Но Капустин изо всех сил отмахивается от напирающей на него Елены Владимировны.

— Нет, нет, я в живописи не разбираюсь. Это вам сподручнее. — И отговорился-таки, начала Елена Владимировна рассказывать про то, что нужен теперь хлеб и нужны зрелища. Про хлеб-то верно. А зрелищами сыт не будешь.

Потом о вятских художниках сказала. Если не врет, на всю Россию, даже на весь мир есть известный один — Виктор Васнецов, а других Филипп не запомнил. Тоже знаменитые.

Антонида слушала — рот баранкой. Удивительно ей. Пусть узнает, что к чему на свете.

У Лизочки губы яркие, вишенкой, глаза продолговатые, с еле заметной татарской косинкой, вот и косит ими на Антониду. Их всего-то из женщин пока двое, если не считать Гогель Елену Владимировну. Видно, растормошила Лизочка прилипшего к картине Петра, подошли вместе к Филиппу с Антонидой, раскланялись, познакомились, будто Спартак не знал до этого Лизу, даром что ночью тогда забегал по поручению Петра, да и уже месяца три она его супом «карие глазки» потчует в «Эрмитаже». После этого Филиппу стало покойно. Хорошо сделал, что привел Антониду.

Опять пошли бродить у картин. Филипп считал настоящими такие, где нарисованы охота на львов или борьба богатырей. Есть на что посмотреть. Уж о ком о ком, а о богатырях-гладиаторах он все знал доподлинно.

А в зале ничего похожего на это не оказалось. Нарисованы обычные вятские люди: голова нищего старика, голова девочки, заросшие черемухами серые домишки, затравеневшие переулки, лужки да околицы. Все это столько раз видано-перевидано. Да и сейчас отойди за сотню шагов от булычевского дворца — вот тебе и переулок такой, весь в желтых искрах одуванчика, или палисадник, из которого так и прет цветущая сирень. «Что-то не так, — думал Филипп, не находя ответа, что именно не так и почему не то, что бы хотелось ему, Филиппу-Спартаку, хотя бы вон от того седоусого, круглоголового художника, похожего на кота. Это его ведь зимней ночью притащил на допрос Кузьма Курилов. — Такой разве львов нарисует или охоту? Где ему. Ему теперь дома за самоваром сидеть». А видать, переживает, то руки потрет, то покашляет в кулачок и через стеклышки пенсне внимательно поглядит на людей, будто догадаться хочет, как им его художество понравилось. Подошел к нему Петр Капустин с Лизочкой, что-то расспрашивает. Капустин, видать, в этом деле разбирается. Зимой мудрено как-то ящик художниковский называл.

«А почему художник ребят из летучего отряда или комиссара с бантом на груди ни одного не нарисовал? Вон бы того же Васю Утробина. Человек-гора, усищи», — мучился Филипп. Он только так думал. А Антошка Гырдымов уже подошел рассерженно к Елене Владимировне, стал ей доказывать. И по гырдымовскому лицу можно было понять: что-то случилось.

Елена Владимировна пятилась, разводила руками.

— Вы неправы, товарищ Гырдымов, у каждого художника своя тема, свое притяжение.

— Одни дворы, а советская власть, а? — наступал Антон.

«Правильно говорит Гырдымов, — одобрил его Спартак, гордясь тем, что он тоже так подумал. Значит, варит голова. — А Капустин что-то выжидает, сказал бы: вот и вот что надо нам, товарищ художник».

Вдруг Антонида потащила его за рукав.

— Ой, Филипп, смотри-ка, смотри-ка, Филипп, как будто живехонькие и курочки, и все.

Спартак строго посмотрел на картину. «Утро» — подписано. Вроде около этой Капустин топтался. Ну и что, нарисована улочка как улочка, курицы как курицы. Колодец вон. И вдруг его проняло. Ему показалось, что он солнечным вятским утром, со сна только что, распахнул створки, как не раз бывало, и увидел все это: купаются в пыли рябые и рыжие курицы, под нежарким утренним солнцем улица вся светится тихим уютом, кажется уголком безмятежной райской жизни. Конечно, это его улица. Вон вроде и дерево то, что у них было. Конечно, то. Это старинная липа. А тут почему-то тополь.

Антонида прижалась прямо на людях к его плечу.

— Ой, Филипп…

Спартак оглянулся на седоусого художника, тот заметил, подошел и по-старомодному поклонился.

— Это как наша улица, — сказал ему Филипп.

Тот покашлял в кулачок.

— Я рисовал пейзаж у себя в переулке.

— А вроде наша улочка, где я жил, — настойчиво повторил Филипп и, добрея к художнику, добавил: — Наверно, уж такой день выдался?..

Тот с любопытством взглянул на Филиппа.

— И такой, и другие. «Утро» я писал четыре года.

Филипп не поверил: четыре года такое-то… Да тут за день…

— Так это что получается?! — возмутился он.

Художник приметил замешательство в лице Филиппа.

— Бывает, и по десять лет картину пишут, и больше. Карл Брюллов, например, двадцать лет писал «Последний день Помпеи».

«Вот так штука!» — удивился Филипп и решился спросить художника, почему все-таки не рисует он солдат с флагом, красногвардейцев, к примеру.

Филипп думал, что тот станет оправдываться, а художник опять кашлянул в кулачок.

— Видите ли, каждому свое, молодой человек. Я пейзажист. И этой теме верен. А найдутся такие кисти, что и революцию отобразят, — и пристально посмотрел на Филиппа.

— А кому это надо? Старухи, головы, — сказал Спартак.

Антонида ущипнула его за руку: чего ты?

Старик как-то потускнел и сказал тихо:

— Я просто должен честно работать, иначе для чего жить?!

Но Филипп не понял этих туманных слов. Крутит старик. «Значит, может все-таки». Он нахмурился и привычно подумал: «Наверное, саботажник, не хочет на советскую власть работать». Но столько печали и мягкости было в понимающем взгляде художника, что Спартак сказать это не решился.

— А меня вот это «Утро» просто за сердце берет, — вставила свое слово Антонида. — Зря ты, Филипп…

Ишь осмелела. Против него пошла. Художник зорко взглянул на нее.

— У вас в лице есть что-то оригинальное. Вот вас я бы попробовал нарисовать, — сказал он.

— Нет, меня не надо, — отстранилась Антонида. — Я ведь кто, я никто. Вы Филиппа нарисуйте. Он-то у меня комиссар.

— Надо попробовать, надо попробовать, — ответил художник, и опять показалось Филиппу, все-таки не хочет то, что надо, рисовать.

Когда Филипп и Антонида шли из зала, к художнику направлялся Гырдымов. «Вот он скажет, — решил Спартак, — не отговориться старику, как отговорился от меня», но Гырдымову положил на плечо руку Петр Капустин. Даже Лизочку свою оставил. Повел Гырдымова к окошку. Помахивая рукой, что-то объяснял. У Гырдымова лицо кривилось: наверное, не то говорил Капустин. Занятно узнать, как они там срезались?

— Филипп, — спросила Антонида, когда они вышли на улицу, — вот он сказал, что какая-то я оригинальная. Так это хорошо или нет?

Филипп подумал: «Что за слово?» — и уверенно объяснил:

— Это значит, что ты у меня красивая. Художник, он это-то знает. Молодых-то красивых они рисуют, а старух если, так чтоб больше морщин.

* * *

На другое утро, идя на первомайскую манифестацию, вспоминал Филипп художника. Вот бы его взять сюда. Наверное, все изобразил бы натурально. Но сегодняшний день не больно был гож для рисования — клубились сизые тучи, небо как в мучной болтушке.

Петр Капустин, забрызганный грязью, носился на отливающем глянцем вороном Солодоне по площади, выстраивал сине-зеленую колону бывших пленных, а ныне интернациональный отряд мадьяр, сербов и австрийцев, показывал место, где должен стать духовой оркестр.

Все были веселые, принаряженные. И Филипп надел алый бант. Пришли рабочие береговых заводов. Впереди Андрей Валеев нес на кумаче слова про социализм. Рядом Аркадий Макаров. Та же белая рубаха, рукой размахивает, поет песню. Этому хоть бы что. Нигде не унывает. Молодец! Марку держит. А то манифестантов горстка, струйкой тоненькой просачиваются через толпы глазеющих горожан. Кое-кто из толпы отпускает шуточки — благо можно унырнуть.

Железнодорожников привел председатель ячейки Русаков. Тут народу погуще. Издалека было слышно их песню и видно вьющийся, хлопающий на мокром ветру флаг. Вот таких нарисовать, картина выйдет. Стукают по-солдатски в ногу. И песня у них ладится. Русаков, как дирижер, пятясь, взмахивает рукой.

Вдруг в рядах увидел Филипп свою мать. Она была в жакетке, которую носила еще при отце, лет десять назад. На жакетку прикалывала ей кумачовый бант сама Елена Владимировна Гогель. У матери вид был растерянный. Елена Владимировна потащила ее за собой, словно были они подружки и совсем молодые. Филиппу мягкой хваткой сжало сердце.

Вчера забегал в приют — дома не застал ее. Мать сидела за кухонным столом, а рядом стриженый парнишка что-то выписывал по ее указке.

Мать покраснела.

— Вот говорить, так у меня язык на все стороны поворачивается, а писать затрудняюсь. Писаря завела. Ну, бежи, писарь, — и подтолкнула парнишку к выходу.

Филипп сел на лавку.

— Как управляешься-то?

— А я одно знаю, чтоб сыты-обуты были ребенки. Про политику им Василий Иванович рассказывал. А я их всех в работу взяла: старшие огород копают, дрова пилят, а маленькие за пестами в поле ушли. Тропки-то ведь уже обветрели, не потонут в грязи. А потом по грибы, ягоды пошлю. Проживем — не заумрем. А потом, даст бог, лучше станет все.

Она уже не опасалась, что того гляди сбросят большевиков.

Филипп подивился тому, как весело смотрит мать на приютские дела.

— Вон детей у тебя сколь. Теперь уж я тебе не нужен.

— Не городи-ка, мучитель! Я ведь им про тебя говорю. Знают, что комиссар ты у меня.

— Ну-ну, я ведь так, — пошел он на попятную.

* * *

Оркестр попробовал сыграть «Марсельезу», а на звонницах, обступивших площадь, подняв горластую стаю ворон, вдруг загудели колокола. Они заглушили и гам толпы, и песню, и оркестр, и команды Капустина. Наконец звуки оркестра прорвались сквозь церковный перезвон, и нестройные, жидкие, но решительные колонны двинулись к кафедральному собору, около которого стояли товарищи из губисполкома. Филипп нес щит, на котором были изображены винтовка, молот и коса — знак Советской республики, означающий дружбу троицы — солдат, рабочих и крестьян.

Неожиданно рядом с Филиппом отчаянно замахал руками, закричал какой-то сухощавый мужик в солдатском картузе и пошел рядом, примеряясь к шагу Спартака. «Тепляшинский Митрий, — узнал Филипп. — Вот ты-то мне и нужен», — подумал он. Спартак готов был искромсать этого тихоню и недотепу.

А Митрий светло улыбался, радовался.

— Потолковать бы надо. Больно дело ускорное, — говорил он на ходу. — Я по бумагу да по карандаши приехал, для школ, для волости надо. А то на печных заслонках пишут, нет бумаги-то.

— Приходи, — не нарушая ряда, так же четко ставя ногу, холодно сказал Филипп, — где духовная консистория была, туда.

Шиляев закивал, заулыбался и, поотстав, замешался в толпе зевак.

Теперь Спартак забыл о празднике. Злость распирала его. Вчера пришло из Тепляхи письмо. Секретарь волисполкома писал, что Карпухина укрыл Митрий. Вот какую змею пригрели они с Капустиным.

Шиляев ждал их на крыльце. Котомочка лежала у ног. «Во-во, правильно запасся», — злорадно подумал Филипп, а Капустин обрадовался встрече.

— Здравствуй, здравствуй, Митрий. Как дела? — И повел в свой закут.

Филипп еле сдерживался, чтобы не закричать на Митрия тут же. Да и стоил он того. Укрыл самого наиглавнейшего контрреволюционера, который хотел в один кулак собрать всю сволочь — и епископа, и офицерье, и богачей разных с капиталами, чтоб учинить мятеж и в Вятке все повернуть на старое.

Митрий мялся. Видно, все-таки признаться пришел, да не знал, как начать. И то, дело щекотливое. Натвори столько-то. Опять Шиляев начал бормотать, что он за бумагой да за карандашами. В школе теперь ребята на газете да на печных заслонках пишут.

Капустин повесил мокрую тужурку на спинку стула. Поежился. На лопатках оладьями расплылись мокрые пятна. Руками подвигал, чтоб согреться. Сел рядом с Митрием.

— Ну-ну, как там, в Тепляхе? Как Вера Михайловна, Сандаков?

Митрий принялся говорить о том, что молодая учительша читает по вечерам в Народном доме книги. Отбою нет. О спектакле. Складную сказку завел.

Капустин с охотой слушал.

— Хорошо, хорошо! — Не догадывался, что сидит перед ним истый контра.

Митрий щипал картуз, вертел его в загорелых пальцах, наконец махнул рукой: как получится.

— Я, Петр Павлович, прежде скажу, почему пришел. Мой ум так вот понимает: коль власть народу хороша, так она с народом в открытую дело ведет, и народ тогда к ней с душой и откровением. И я вот пришел с душой открытой. И пришел из-за Харитона Васильевича и из-за многого еще.

— Из-за Карпухина? — настороженно спросил Петр.

А Филипп привстал с места.

— Ну-ка, ну-ка, что ты про него сказать хочешь? — Взбешенный взгляд Спартака уперся в виноватое лицо Шиляева.

Тот завертел картузом.

— Что сказать про него? Вот оказия какая. На позиции вместе мы с ним были. В одном батальоне. Соседней ротой он тогда командовал. Я, конечно, солдат был. А он офицер, их благородие. Редко встречались. Так только, пошутит: а, земляк, земляк… А вот забрали нас австрияки в плен. В стодоле мы вместе сидели. А потом разобрали стену и утекли. Я по застылку в одном месте босиком убегал, стража нагрянула в баньку, где мы обогревались. Сапоги я вовремя не успел обуть. Ноги у меня после бегу по мерзлой земле распухли, как поленья. Сапоги пришлось распороть. Двигаться еле-еле мог. Харитон-то Васильевич помогал мне идти и еду раздобывал. В общем спас он меня.

— Ну-ну, — сосредоточенно повторил Капустин.

Митрий решительно взметнул взгляд.

— Говорят, что швах его дело-то? Будто полной мерой ему. Так я и пришел поговорить. Может, потолковать бы с ним, понял бы. Он ведь ух какой рысковый да башковитый. И много понять стремился. Когда переворот случился, он меня нашел и говорит: «Не знал я, Митрий, что солдаты так говорить умеют. Умные головы есть. Видно, я плохо народ знаю».

Капустин молчал, сцепив руки в замок. Не сразу ответишь на такое. Ясное дело, о письме-то он не знает еще. Филиппа так и подмывало оборвать Митрия, в лоб спросить: где же скрывался в тот злополучный день Харитон Карпухин? Уж не у Митрия ли в клети? В письме-то точно определено — в пустом ларе сидел.

Но сказал он тихо, и от этого еще злее как-то вышло:

— Поведай-ка, Митрий, кто скрывал Карпухина, когда мы искали его по всему селу.

— У меня он был, — упавшим голосом проговорил Шиляев, — об этом-то я потом хотел сказать. У меня ведь с Харитоном Васильевичем разговор получился. Говорю: «Пошто же вас ищут? Против народа-то нельзя идти. Подумайте, говорю, Харитон Васильевич». А он отвечает: «Подумаю». Кручинно так сказал: «Подумаю, если поспею».

Я говорю: «Вы чистосердечно признайтесь, ничего вам не сделают, а иначе, говорю, не отпущу вас, хоть вы и с оружьем, кликну народ». А он закручинился еще пуще и говорит мне: «Слово даю, честное слово — сам приду с повинной», — и я отпустил. Он, поди, не успел повиниться?

Спартак от злости рванул ворот рубахи.

— Поверил кому — слово дал. А он тем же заворотом на нашу лошадь — и лататы. Да ты просто придуриваешься. Раз контру укрыл и опять хочешь вызволить. Вот он какой, твой Шиляев! Слышишь, Петр? А прикидывается тихоней.

Митрий скромником сидел, а тут вскочил, испуганно заговорил:

— Да я ведь не знал, что у меня-то он спрятался. Он сам заскочил, я и не видел вовсе.

Оправдаться хотел Шиляев.

— А когда узнал-то, что он у тебя сидит, что ты сделал? Слово, говоришь, взял и выпустил. Слово! Кому верить вздумал? — крикнул Филипп. Нет, он вовсе не мог разговаривать с этим человеком.

Митрий совсем сник, уронил картуз.

— Отпустил я его, конечно, и потому, что жалко было. Кабы не спасал он меня. А то…

Филипп встал во весь рост, подошел к Капустину.

— Отпустил! Ты слышишь, контру последнюю, за которой мы гонялись, отпустил, — ударил руками о колени и выругался.

Ему вдруг вспомнилось, как ползал он по чердакам в паутине, как остался без черного жеребца и трясся на строптивой Баламутке, и это еще больше растравило его.

— Врагу революции ты помощником стал. Сам контрой стал. Вот весь мой сказ.

Митрий, оторопевший, смятенный, бормотал бессмысленно:

— Вот оказия какая. А-а. Да я ведь…

Капустин молчал, а Шиляев ждал его слова. Разжалобить, видно, хотел.

Петр глядел в зарешеченное окно на серый день и молчал.

Филипп был уверен, что Капустин согласится с ним, только сразу при Митрий остерегается сказать, поэтому бросил Шиляеву:

— Выйди, поговорить надо.

Митрий поплелся к двери, волоча за собой котомку.

— Узловатый клубок, — сказал Капустин. — А что ты предлагаешь?

— Арестовать, — сказал Филипп. Это уж он давно решил. — Может, и этот тоже заговорщик, а если не заговорщик, так помощник врага, тоже подлежит аресту.

Капустин долго ходил, половицы считал, что ли, лоб морщил, хотя и так все было ясно.

— Нет, не враг он, — произнес наконец. — Какой же враг, если сам все сказал. — И пошел разводить разговоры.

Филипп тоже заходил по комнате. Так друг за дружкой и ходили. Верно тогда сказал Антон Гырдымов про Петра: контру надо уже к стенке, а Капустин все доброту разводит.

— Картина ясная. Арестовать, — повторил Филипп.

Капустин остановился, потрогал кожанку — мокрая. Тут разве просохнет.

— Я так думаю, Филипп, что сначала надо самому себе доказать, что Шиляев враг. Ведь то, что он пришел хлопотать за этого Карпухина, ничего не значит, скрыл его — тяжелое преступление. Но совершил он его из-за того, что просто нет у него еще классового чутья. Не понимает, не знает, какую опасность для нас представлял Харитон Карпухин, не знает, что тот хотел объединить всю контрреволюцию.

— Как же не враг? — упрямился Филипп. — Знал, что мы ищем, и отпустил.

— По форме ты прав. Тебя могут поддержать многие. А по сути… Такого человека нельзя сажать. Он же наш. Он сам столько пользы принесет. Ему только надо разъяснить, что к чему. Он поймет. Враг бы не стал сознаваться, всю душу выкладывать. И не пришел бы он к нам.

Филипп больше не мог себя сдержать. Он натянул на самые глаза фуражку, двинулся к двери.

— Я знаю, — напоследок сказал он, — тебе этот Митрий разговорами разными приглянулся. Как же, книжки всякие читает, про социализм думает. А может, он этим только головы нам морочит. И вообще я тогда тебя совсем не понимаю. Курилова, который в тюрьме за революцию сидел, мы к стенке поставили, а этого и не задень. Не понятно мне это, товарищ Капустин. Никак не понятно.

Капустин с болью во взгляде посмотрел на Филиппа. Опять под тонкой кожей заходили желваки.

— У тебя, Спартак, некоторый сумбур в голове бывает иногда, вроде как у Гырдымова. Вы всех на врагов и друзей делите. А сомневающихся уж нет. Я не оправдываю Митрия. По несознательности виновен он. И, если быть педантом, его можно засадить в каталажку, даже к стенке поставить, а польза от этого какая? Какая польза? Ведь такие мужики нам нужны. Ты подумай. И с Куриловым его нельзя сравнивать. Тот разложился, врагом революции стал.

Спартака взбесила вся эта речь Капустина, слово «педант». Оно было каким-то больно похожим на «симулянт» и «спекулянт», в общем, наверное, в родне со всеми такими сволочными словами.

— Я не согласен, — холодно сказал он и взялся за ручку двери. Не оборачиваясь добавил: — Получится что, сам на себя пеняй, Петр.

Филипп не знал, о чем толковал Капустин со своим любимцем, но Митрий Шиляев арестован не был. Для Филиппа его разговор с Шиляевым остался тайной.

ГЛАВА 14

В Сибири еще пуще занялась война. Злобная, мстительная сила шла на расправу с рабочими и мужиками. Отблесками этого черного сибирского пожара вспыхивали то в одной, то в другой волости хлебные мятежи. Капустина неделями не видно стало в горсовете, мотался с летучим отрядом по уездам. Лиза на дню раза по три прибегала в горсовет, спрашивала, не приехал ли Петр.

Филипп знал: приспело время, и он неминуемо пойдет со своей пулеметной командой на фронт, потому что дошло дело до большого. А он военный, не простой. Спартак готовился к этому и готовил других: учил ребят пулеметному делу. Случалось, и ночевал в церкви, где разместил их горсовет за неимением иного помещения. Спал он на верхнем этаже деревянных нар, по соседству с архангелом. Архангел в серебряных латах с огненным мечом в руке громоздился на голубом облачке и грозно смотрел на Филиппа. «Ничего, еще потягаемся», — не уступал ему Спартак. И потягаться настало время. Снаряжался отряд для поездки в Сибирь. Филипп обучал стрельбе из пулемета ребят лет по шестнадцати, совсем еще зеленец. Без всякой жалости донимал их разборкой и сборкой, и они не отказывались, его еще поторапливали, чтоб скорее вел на стрельбище. Филипп помнил: в команде перед отправкой на румынский фронт они частенько всякие уловки делали, чтоб не чистить пулеметы. А эти ребятишки не отлынивали.

Разбирали «максим» прямо на паперти: посветлее тут, чем в церкви. Прибредали вещие старушки, пророчили пулеметчикам скорую пулю за грехи. Одна, с испостившимся злобным лицом, была особенно люта. Так и лезла на постового. Языкастый, с шалыми глазами мотоциклетчик Мишка Шуткин сначала с улыбочкой спорил с богомолками, а потом и у него не хватило терпения, пришлось поставить загородку из горбылей, но и через нее перелетала ругань.

Филипп был уверен, что попадет с сибирским отрядом, а его вдруг оставили. Сказали, что надо учить новых, необстрелянных еще ребят, которые тоже так и рвались к пулемету. Спартаку уже опротивело коптеть в церкви, в который раз талдычить пулеметную азбуку. Для него пулемет был чем-то до скуки известным, как щель на стене, которую видит каждый день дома. Он знал все прихоти и капризы каждого «максима», никогда не спутал бы, поставь рядом все четыре их пулемета: у одного рыло подобрее, у другого щит как-то задиристо торчит. И он сердился, когда ребята не могли узнать свои пулеметы: ну что вы, вот ваш, неуж не опознали?

Разозленный тем, что его оставляют опять в церкви, он начинал гонять юнцов, когда замечал плохо вычищенный от пороховой гари ствол или веснушки ржавчины на катке. Ему хотелось крепко выругаться, но он сдерживал себя, и от этого ему было еще хуже: осевшая злость всегда мучит и требует выхода.

Даже Мишка Шуткин, парень жох, щеголявший в гусарских красных штанах с леями, становился потише и не балагурил, не вспоминал своего «индиана», которого передал какому-то «варнаку». И «варнак» этот определенно доконает мотоциклет, потому что и сам Мишка последнее время больше таскал его на себе, чем ездил.

Сегодня пулеметчики, уезжающие в Сибирь, получили по фунту хлеба, по пять воблин и по пятнадцати патронов к винтовкам.

Филипп к ребятам подобрел, еще раз наставлял, чтоб все было ладно. Под конец выстроил всю команду: пройдем с песней на страх буржуям. Пусть знают: и сила, и злость у нас имеется.

По вязкому красноглинью прошли литым строем, песня с присвисточкой. В домах окна нараспашку. Кое-где девчата высунулись. Эх, молодцы шагают! И командир у пулеметчиков что надо, не идет, а рубит дорогу ногами.

Мишка на вокзале вертелся волчком: и пел, и вприсядку под гармонь прошелся с таким кандибобером, что Филипп свысока остальные взводы оглядел. Наш, мол, парень-то, из пулеметчиков. В других командах этакого нету. И силы, и дури, и веселья было в Мишке — не счесть. Рад был до невероятности, что едет. Филиппу он сказал:

— Первый раз ведь Вятку покидаю. Люди толкуют, что есть места, где под окошком яблоки зреют, а я слаще репы ничего не едал.

На каком-то складе выпросил Мишка железный шлем вроде австрийского, только без шишака. Все ребята этот шлем примеряли, палкой стучали по нему. Голове не больно, только гуд.

После речи Василия Ивановича, которую одобрили раскатистым «ура», духовики из запасного полка ударили марш. Под него и двинулись теплушки, увешанные чубатым боевым народом. Хорошо проводили ребят, с бодрым настроением.

Кудлатый парень устало опустил медные тарелки, трубач продул мундштук, и провожающие скопом повалили через Сполье в город.

Филиппу стало тоскливо. То ли от тоски, то ли от лихого марша по вязкой дороге разболелась нога. Впору было строгать новый батожок.

Но была у Филиппа отрада. Вечером, прихрамывая, отправился на заветный уголок. Шинель внакидку, как носил военком, полы крыльями, вразлет. Позванивают шпоры. Со стороны, наверное, любо поглядеть. И по взгляду Антониды это понял.

— Почто хромаешь-то? — испугалась она.

— Да так, пустяки, — с пренебрежением взмахнул он рукой.

— Пойдем к нам. Тятя еще не приехал. Мама наговор знает, как рукой болесть сымет.

— Ну уж, лекаря нашла, — но особо противиться не стал.

Опять пили чай с мятой и ржаными сухарями из того же самоварища, похожего на старорежимного генерала. Перемигивался, играл с солнцем натертый кирпичом самовар.

Заставили-таки Филиппа разуться. Помяв ногу, Дарья Егоровна сказала с пониманием:

— Живицы я, соколик, привяжу, и вовсе всю хворь вытянет.

— Вот видишь, — радовалась Антонида. — Сразу оклемаешься.

Положили его в сени, на высокую кровать с пологом от комарья и мух. Накладывая на ногу свое снадобье, Дарья Егоровна со старанием бормотала лечебную скороговорку:

От раны, от гада, от змеиного яда,

От всякой хвори, от злой боли,

От корчи, от порчи…

Филиппу было щекотно от прикосновения быстрых сухих пальцев и не по себе оттого, что над ним, здоровым парнем, возится ссохшаяся, слабая женщина.

— Вот теперичка лежи, — наставляла Дарья Егоровна, — не сшевеливайся.

— А поможет?

— Да как, поди, не поможет, — неуверенно ответила она.

Мать ушла, Антонида, воровато прижавшись к нему, поцеловала в щеку, защекотав волосами шею. Он обнял ее, упругую, горячую, и прижал к себе. Она приникла к нему и тут же отпрянула, испуганно зашептав:

— Что ты, что ты… Лежи давай. — И вырвавшись, дразняще засмеялась. — Смотри, так-то от лечения пользы не будет.

Ушла, но дверь не закрыла. Он слышал: что-то там делает; лампу не зажигали — керосин нынче считали ложками, а в сумерки к чему его зря палить.

За крошечным оконцем уже давно мутнел вечер, потом совсем стемнело, а он все не спал. Тревожно ожидая, чутко ловил каждый шорох и скрип. На улице смолкли шумы, и в комнате угомонились мать с Антонидой.

«Неужели она не придет, неужели она даже ничего не скажет?» — уже с обидой думал Филипп. Вдруг легонько хлопнула дверь, и Антонида босиком бесшумно подошла к кровати, подняла полог.

— Спишь, Филиппушко, — и наклонилась над самым лицом, — спишь? Ну, спи, жданой.

Он молча схватил ее, перевалил через себя к стене. Стал целовать в лицо, в шею.

— Что ты, Филипп, что ты? А нога-то, нога-то у тебя… — задыхаясь, шептала она.

— Нога заживет, — судорожно обнимая ее, бормотал он.

— А тятя, тятька меня убьет.

* * *

После этой ночи Спартак жил то у Антониды, то у себя, какой-то растерянный и счастливый, стесняясь даже ребятам из отряда сказать, что он вроде как женился. Рад был, что матери, поглощенной заботами о приюте, не надо пока ничего объяснять. Таинственная женатая жизнь сделала Филиппа смирным и прирученным. А Антонида теперь совсем не могла оставаться без него, даже в обед прибегала из типографии в церковь.

В купольной выси раздавалось:

— Эй, Спартак, зовут тебя, — и он, помедлив для солидности, выходил на паперть, где ждала его Антонида.

Она приносила чего-нибудь поесть в узелочке или просто прибегала, радостная, жаркая, и, заведя за угол церкви, в затишек, целовала.

— Да что ты, дурная, увидят, — оторвав ее от себя, ворчливо говорил он. — Будто каменка, так и пышешь.

— Скоро придешь-то? — спрашивала она.

В ней было столько счастливого нетерпения, что он озадачивался еще больше.

— Ты думаешь, так все и оставил? Команда опять у меня на руках.

— А-а, — понимающе тянула она. — Все равно приходи скорее. — И снова обняв, с неохотой уходила.

В отдалении останавливалась и смотрела. «Здорово любит!» — тщеславно думал он. Возвращался в церковь виноватый. Ребят засадил чистить пулеметы, люди в Сибири, поди, кровь проливают, а он тут…

* * *

Безмятежное счастье кончилось. Как-то средь ночи загудела от стука дверь, и Антонида, соскользнув с кровати, зашептала, всхлипывая:

— Отец приехал. Беги, Филипп, в окошко. Беги.

— Ой, что содеялось-то, ой, ой! — причитала Дарья Егоровна. — Зачем вы повлюбились-то? Убьет, убьет, — и метнулась к гремящей двери.

— Не побегу я, — надевая сапог, сказал Спартак. — Все равно говорить надо. Не вас же под кулак подставлять.

— А это еще что за новоявленный?! — взревел отец Антониды, сбрасывая котомку. Он сразу разглядел в призрачной полутьме занимавшегося утра ненавистного чужака. — Собачью свадебку, поди, уж сыграли? — И с налитыми злобой руками, ищущими чего-нибудь увесистого, пошел на Филиппа.

Антонида бросилась наперерез.

— Не трожь, тять!

Он отшиб ее плечом к стене.

— Брысь!

— Погоди, Михаил Андреич, поостынь, — предупредил Филипп. Он так и стоял с одним сапогом в руке, меряя недобрым взглядом отца Антониды. — Может, по-хорошему потолкуем?

Тот, не дойдя до Спартака, вдруг резко повернулся к Дарье Егоровне:

— А ты что смотрела, сводня старая?

Мать Антониды жалко помигивала.

— Дак я, что я? Они ведь сами тут сугласились, повлюблялися. У Филиппушки-то нога болела.

— Д-дура! — взревел Михаил Андреевич, с трудом сдерживая свои кулаки. А Дарья Егоровна, привычная к злобе мужа, стояла, опустив дряблые, измытые руки, готовая к своей участи. — Живете, значит, веселитесь? — спросил Михаил Андреевич, опускаясь на лавку.

Филипп почему-то издал нервный, угодливый смешок.

— Живем.

— Ах, живем? — с пониманием тряхнул головой отец Антониды. — Так и живите! — Он броском кинулся к Филиппу, вырвал из его руки сапог и метнул его в распахнутую дверь. Туда же выбросил шинель, шаль и жакетку Антониды. — Проваливай отсюдова!

Весна выдалась сухой, и по ночам на вятских улицах дежурили жильцы. От сонной скуки они сбредались кучками, потчевали друг друга россказнями, шлепали картами о завалины или просто глазели на стаи приблудных собак.

В это утро сторожа развлекались. Они видели, как из дверей Михаил-Андреичева дома вылетел сапог, потом какая-то одежина, а уже затем появились босой на одну ногу комиссар Солодянкин-Спартак и заплаканная Антонида.

Надевая сапог тут же, на завалине, комиссар грозил:

— Если хоть пальцем из-за меня Дарью Егоровну заденешь, берегись!

— Видал я вас, — неслось вслед Солодянкину и Антониде, когда они с ивовой коробицей и узлом пошли к дому господина Жогина, на комиссарову квартиру.

Пустые комнаты с обожженным столом и табуреткой неожиданно обрадовали Антониду:

— Ой, как хорошо, Филипп! А печь-то какая!

Она тут же схватила ведро, подоткнула юбку, обнажив крепкие молочные ноги, и начала махать тряпкой. Разогревшуюся, со сбившимися прядями волос, с тряпкой в руке, он обнял ее.

— Хорошо, значит, будет нам?

— Ой, лихо мне! Чего это ты? Погоди, пол домою. Тряпка ведь у меня. Ой, задушишь.

А вечером Филипп застал Антониду в слезах.

— Кто тебя изобидел? Что ты? — встревожился он. Антонида вздохнула.

— Никто, Филипп. Кому обижать?

— Дак чего тогда ревешь-то?

— Дак я, — завсхлипывала она, — дак я думала, у нас с тобой все, как у людей, станет. Я тебе к свадьбе сатиновую рубаху вышивала крестиком. Мама козу хотела зарезать. А гляди, сколь у нас неладно. Без родительского благословения, без свадебки.

— Ну, уж ты, Тонь, не выдумывай. Хватит, утром благословил нас твой отец, — попробовал отшутиться Филипп.

Но Антонида не успокаивалась. Филипп разозлился, не стал разговаривать с ней и лег отдельно. Раз так, пусть одна лежит. Но заснуть не мог. «Одна ведь она. Я хоть привычный. А она ведь совсем еще молоденькая у меня. Из-под материного крыла первый раз ушла». Перенеся свою шинель на постель к Антониде, примиренно сказал:

— Ладно уж, не реви. Уговорю завтра Антона Гырдымова сходить к твоему отцу. Вроде как сватом. Он ведь языкастый, уговорит отца-то. Да не реви ты.

— Я уж это от радости, Филипп.

— Ну, от радости. Сама не знаешь, отчего ревешь. И от горя, и от радости, пойми вот тебя, — ощущая пьянящий запах Антонидиных волос, сказал он.

Гырдымова Филипп поймал на крыльце горсовета, увел его на бревна и, тая в уголках губ смущение, сбивчиво рассказал суть дела. Попробуй гладко-то расскажи такое. Антон строго посмотрел Филиппу в глаза, что-то захмурился. Волосы, как у ежа, торчком, взгляд серьезный.

— Я вижу, к спокою жизни тебя тянет. А теперь ведь надо завсегда как в строю. А я, пока своего не добьюсь, с бабой не свяжусь. Обуза! Ты тоже зря в хомут лезешь. Далеко идти налегке надо.

Видно, далеко собирался идти Антон. Высокого был о себе представления.

— А я не собираюсь больно-то далеко, — поднимаясь с бревен, сказал Филипп. — Мне бы вот поучиться в школе какой-нибудь, понять, что к чему.

Гырдымов нахмурился:

— Мне сегодня недосуг, Филипп, еду я на завод.

Спартак и сам понял, что долго придется Гырдымова уговаривать. Не из таких, чтоб одним словом его взять можно было: не пойдет сватать, низким для себя теперь это считает. Да и не по себе стало Филиппу: бабы своей послушался, на сватовство согласился.

Наверное, опять пришлось бы весь вечер Филиппу утирать Антонидины слезы, если бы не столкнулся на крылечке с Василием Ивановичем Лалетиным.

— Что, Филиппушко, невесел? — с усмешкой взглянув на Спартака, спросил тот. — Слышно, женился ты?

— Да вот женился. — Филиппу рассказывать не хотелось. Теперь понял: Гырдымов верно говорил. «Не то я затеял, совсем не то. Люди от всяких забот с тела спали, а я тут».

Лалетин, будто не торопился, сел на перильца.

— В церкву, поди, тебя венчаться гонят или как?

— В церкву-то я не пойду, а вот…

Лалетин выслушал серьезно.

— Надо, значит, мил человек, чтоб сходил кто-нибудь. Ну, давай сходим.

По вечернему дождику все втроем — Лалетин, Антонида и Филипп — направились к дому ее родителей. Василий Иванович со старанием отер ноги о рогожку, брошенную в сенях, лукаво подмигнул им и отворил дверь.

Стоя за перегородкой, они слышали, как Василий Иванович поздоровался, потолковал о погоде, а потом, пытаясь обломать Михаила Андреевича, чего только не наговорил про Филиппа. В житейском деле он не промах. Рукодельный парень. Сапоги подбить или что — все может. Вот ему сапог так прихлопал, по сю пору носит.

— Ты мне не пой, зубы не заговаривай, — раздался хриплый голос Антонидиного отца. — А придет конец вашей власти, что тогда? Вдоветь Тонька останется?

— Какой конец власти?! Ты что, рабочий человек, а такое плетешь?

— Знаю — жить вам недолго осталось. Сила вона какая подымается. Все державы супротив. А тут…

— Это ты брось.

И они расспорились, забыв о том, ради чего пришел Василий Иванович. Он в два счета доказал отцу Антониды свою правоту, но тот уперся.

— Тебе выгодно, вот и толкуешь эдак. Какой дурак станет себе за упокой петь.

— Ну, а что касаемо Антониды да Филиппа, живут уж. Не ломай ты им жизнь. Скажи, что согласен.

Но несговорчив был отец, опять заорал на Дарью Егоровну:

— Потатчица, сводня!

Василию Ивановичу, видно, надоело слушать эту брань. Вышел красный, рука под бородой.

— Никудышный, выходит, из меня сват, ребятушки. Злой мужик твой отец, Тоня. Прямо скажу, тяжелый для агитации. Но вы ничего, вы живите. Завтра в горсовете запишем вас.

— Ну вот, — подтолкнул Антониду Филипп.

— А благословение? — обиженно спросила она.

Филипп вспылил: «Ух, непонятливая», но Василий Иванович успокоил:

— А как же, это будет: мать благословила, а за отца горсовет благословит.

На том и расстались. Филипп шагал впереди жены. Его разбирала злость: из-за Антонидиной прихоти столько хлопот, самого Лалетина от дела оторвали.

— Знала ведь, с кем ходишь-то? Знала ведь, как отец нас милует?

— Знала, знала, думала, он простит, — похныкивая, оправдывалась Антонида.

Филипп понял, что к ней возвращается обычное, неунывное расположение духа. Взял ее под полу шинели.

— Чего тебе надо-то? Я ведь с тобой. Утри слезы-то. Не реви. А рубаху я изношу. Как решето будет.

— Ой, лихо мне с тобой, Филипп, — откликнулась она. — Ладно, уж не реву я.

И опять пошли обычные дни. И опять Антонида прибегала в обед к церкви. И раздавалось гулкое: «Эй, Спартак!»

Вот и сегодня, когда они чистили на разостланном рядне пулемет, гулко ударило под потолком:

— Эй, Спартак!

Он думал, что опять явилась Антонида. Подбежал дежурный по отряду и прошептал:

— Поторапливайся. Тебя там фря какая-то… Ну, брат, — и закрутил головой, — малина во сметане. Глаз не оторвешь.

На дворе стояла, щурясь от солнца, тепляшинская учительша Вера Михайловна. В белой панаме, шнурованных башмачках. Пулеметчики высунулись вслед за Филиппом посмотреть, дежурный, проходя мимо, нахально гмыкнул.

— Приехали, значит? А Петра-то Павловича нету, — малодушно, спасая себя от подозрений, сказал Филипп.

— Очень, очень неудачно я приехала, — вздохнула она. — А мне так его надо…

Он растерянно посмотрел в глаза Вере Михайловне. А глаза были такие, что пробивало до нутра. В Спартаке проснулась совесть.

— Погодите. Раз уж нет Петра Павловича, я вас провожу к Гырдымову. Друг у меня есть. Он ведь Петра Павловича по иным делам и замещает. Если уж дело неотложное.

— Лучше бы к Петру Павловичу, — сказала она, но пошла следом за Филиппом.

Не обращая внимания на строгую надпись, выведенную гырдымовской рукой: «Без спросу не заходить», он толкнул дверь. Мать честная! Кресло с резной спинкой, револьвер на столе. Знать, для острастки.

Гырдымов устремил пронзительный взгляд на Веру Михайловну, спросил Филиппа:

— Ну, что ты пришел, товарищ Спартак?

— Как что? Вот, Антон, — не желая замечать служебного холодка, сказал Филипп, — Капустина нету. Вера Михайловна к нему по делу. Так, может, ты…

Гырдымов вскочил, ослепив Филиппа натертыми стеклянной бумагой пряжками.

— Кто вы такая будете? — спросил строго, словно тайный знак разглядел на ее лбу. На Филипповы слова вроде даже не обратил внимания.

«Откуда он только такой трон притащил?» — удивился Филипп. Кресло было высоченное. Сидя в нем, Гырдымов терялся, из-за стола едва видны были его плечи и голова. «Пыжится, ядрена!» — ругнулся Филипп.

— Кто я? — спросила растерянно Вера Михайловна, опустив померкший взгляд. — Я ребятишек учу, закончила епархиальное училище…

— Епархиальное? — схватился Гырдымов. — Отец ваш, значит, духовного звания?

— Отец был духовного. Священником был. Умер он, — ответила Вера Михайловна, не зная, как держать себя перед этим строгим человеком.

— Так, так. Хорошо, — теребнув себя за нос, сказал Гырдымов. — Так какое у вас дело?

Вера Михайловна смешалась.

— Я потом. Я к Петру Павловичу приду. Я… — и попятилась к двери.

— Так ты что это? — взъелся Филипп, возмущенный непробиваемой спесью Гырдымова. — Человек к тебе, поди, с душой шел.

— Погоди, товарищ Спартак, — оборвал Филиппа Гырдымов. Он выскочил из-за стола, одернул френч с накладными карманами, сощурил сердитые глаза. — Ты чего это ее припер? Что она за птица? Неясно себя подает. Видать, к нам примазаться хочет.

Опять что-то заподозрил Гырдымов. «Ну и голова!»

— Ты заметил, что она ничего не сказала? Это из-за того, что я ее сразу в шоры взял: кто такая? И в самое яблочко угадал.

Филипп пожал плечами.

— Слушай и вникай. Отец у Капустина кто?

— Ну, лавочник, — смутно догадываясь, к чему клонит Гырдымов, сказал Филипп.

— Лавочник. Так. А кого Капустин тянет к нам? А? Поповну! Дочь буржуйского подпевалы. Понятно? Наберем себе поповых дочек, революцию, знаешь, куда можно повернуть, а? — расхаживая, быстро повертываясь, весь как на винтах, говорил Гырдымов.

Филипп махнул рукой:

— Ну, ты скажешь, ядрена. Петр с отцом порвал. При мне… — Ерунда! — подскочил к нему Гырдымов. — Нутрецо! Нутрецо-то у него еще… вот и… проявляется. Червоточина есть. Смекаешь?

— Это ты брось. Капустина не задевай, — угрожающе сказал Филипп, и ему захотелось стукнуть Антона по шее. Даже кулак сжался. Почему-то всегда этот задиристый человек вызывал такое желание. Но он глубже засунул руку в карман.

— Чего брось, — возвысил свой басок Гырдымов, — вон вчера арестовали жандармского офицера. В военном комиссариате прилепился. На складе взрыв произошел, на улице листовки клеят: «Долой большевиков!» Смекай! Многие поповские, чиновные сыновья засели. Я знаю.

Ишь какие зубы прорезались у Гырдымова. Того гляди цапнет. Филипп чувствовал, что Антон говорит ерунду, что между Верой Михайловной и всякой контрой вряд ли есть что общее, а тем более между Капустиным и всякой сволочью, и пошел напролом:

— Ну, ты вдругорядь такого не скажи. Надо волосы дыбом иметь. Капустин и тебя и меня в революцию вытащил, он еще при Временном правительстве большевиком был, власть брал. Где у тебя, Гырдымов, совесть? — И, плюнув, двинулся к выходу. — Башка у тя не в ту сторону варит. — Потом остановился, спросил: — Ты сам-то, Гырдымов, кто?

— Из бедняков я. Ты меня не допирай. Думаешь, мне революция не дорога? Да я за нее жизнь отдам. Не пожалею, еройски отдам, коли надобность будет.

— А когда призывался, приказчиком был. Тоже купцам помогал… — не сбивался Филипп со своей мысли.

Жилистая, цепкая рука ухватила Филиппа за плечо.

— Я знаю: вы друг за дружку стоите. Ты Капустину в рот глядишь. А я сам на своем стою.

Если бы это сказал не Гырдымов, Спартак бы только радовался, это было бы похвалой. А теперь это было обвинение неизвестно в чем.

— При чем тут стоим друг за дружку? Просто он человек…

Гырдымов, видимо, понял, что хватил лишку.

— Постой, — тише сказал он, — сразу и зашумел. Это я потому, что ныне ухо востро надо держать. Понимаешь? Чтобы щелки нигде не было. Я ведь не зря так. Помнишь, на партийном суде Курилова к стенке я требовал поставить? Не поддержали. А потом все равно…

— Ну, и там не так было, — вздыбился Филипп.

— Все равно. Было бы по-моему, не устроил бы Курилов тот разбой. Я только одинова маху дал, когда Брестский мир обсуждали. Я против пошел, чтоб буржуев давить, так разве это ошибка? Тогда не я один. Похлеще меня люди против руки тянули.

— Да, да, конечно, ты везде все наперед видишь и знаешь, — подъел Спартак, — говорить с тобой — жилы из нутра тянуть, — и повернул к двери.

Гырдымов догнал Филиппа, толкнул в плечо и улыбнулся.

— Да ты мне скажи. Может, тут что иное? Девка-то видная. А у Петруши губа не дура. Лизочка — смак. И эту, поди, приглядел?

— Что ты мелешь? — взвился Спартак.

При Капустине Гырдымов всегда с почтением держался, а тут… «Ох, подлая душа!»

— Ну, не серчай. Дай-ка табаку, что ль, — сказал Антон.

— Нет, ты все-таки вредный человек, — неохотно раскрывая вышитый Антонидой кисет, сказал Спартак. — Скоро все вкруговую у тебя будут контры. Лют ты больно. Ты заглазно-то и про меня так скажешь.

— Ты что? — угрожающе сдвинул брови Гырдымов. — Чтоб я про тебя… Я про тебя никогда не скажу. Ты рабочая кость. А злой я, это вправду. Почитай, как помню себя, каждый шпынял меня. Все в бедности. Первые сапоги надел, когда за прилавок стал. С чего добрым-то быть?

— Дорвался и вымещаешь сейчас? — зло кинул Филипп.

И, наверное, попал в точку. Сам Антон считал, что наступает вершинный момент в его жизни, но рассердился.

— Ты брось. Ухо востро держать надо.

Филипп больше слушать не стал. Надо догнать Веру Михайловну, сказать, чтобы подождала Капустина, а может, и ему, Филиппу, что расскажет.

«Надо волосы дыбом иметь, чтоб, как Гырдымов, рассуждать. Такому-то разве о чем расскажешь. Не только беду, и радость скроешь».

Когда выскочил на крыльцо, видел: садит Веру Михайловну в тарантас какой-то долговолосый, под попа, хлюст. Зачем она с ним приезжала? Что Капустину хотела передать?

ГЛАВА 15

Вера Михайловна часто вспоминала о Капустине. Человек, напористым словом сумевший обуздать непокорливый тепляшинский сход, был необычен для нее. В его мыслях была та ясность, которой искала она, а в делах и намерениях та уверенность, которой не видела она в других людях. Всесильного отца Виссариона Капустин выставил из школы. Это вряд ли сумел бы сделать даже Сандаков Иван.

Хитрого, злопамятного попа Виссариона она боялась. Вера чувствовала его жадный, ощупывающий взгляд, боялась встретиться с ним. И хотя он сладок был с ней, это только больше страшило.

Для отца Виссариона не существовало пределов. Он в постные дни украдкой ел скоромное, пил ковшами деревенское пиво. Напившись, заводил похабные песни. А школьная сторожиха Авдотья со слезами рассказала Вере о том, как отец Виссарион ворвался к ней ночью в каморку и стал приставать. Ладно, Олимпиада Петровна зачем-то пришла. Посмотрели бы в это время прихожане. А ведь многим он представлялся величественным. Когда хор гремел «аллилуйя» и лучезарный отец Виссарион выходил из царских врат, замирали в умилении и страхе не только богомольные старцы.

Мать Веры пугало крушение привычной жизни. Она вздыхала:

— Не в то время ты у меня заневестилась, не в то. Но ладно, скоро Боренька приедет. Отдать бы тебя за Бореньку, и душа на покое. Он человек надежный.

Боренька был семинарист, сын отца Виссариона. Ему год оставался до получения сана. Приехав в Тепляху, к отцу, он целые дни проводил у Веры Михайловны. Все считали их женихом и невестой. К ним в дом Боренька приходил как в свой, по-свойски пил несчетно чаю, в разговорах расчетливо нажимал на самые чувствительные пружины бесхитростного сердца будущей тещи. Если Вера задерживалась в школе, он терпеливо разговаривал о подовых пирогах и разносолах, играл в дурачка. Прежде чем выложить карту, озадаченно держал палец на толстых губах. Был он спокойный и обходительный, мать умилялась: до чего смирный и рассудительный человек.

Когда Вера Михайловна училась в епархиальном училище, она даже гордилась, что такой солидный и самостоятельный семинарист ухаживает за ней. Не то что другие: им скоро в приход ехать, а они бегают, как сорванцы, никакой степенности.

Тайком тогда она думала: «Выйду за Борю, буду народу помогать — лечить, книги давать». Ей представлялось, как она чистым утром выходит на крыльцо и расспрашивает хворых, что за боль, раздает порошки. И все ей кланяются, и все ею довольны.

А нынче с ней что-то произошло. Она вдруг почувствовала смутное раздражение против Бореньки, хотя он был по-прежнему ровен и степенен. Она пыталась убедить себя, что Боренька прежний, умный, добрый, Боренька такой же, каким был, но ничего не получалось.

Он приехал в Тепляху испуганный. «Чего в мире творится, чего делается? В семинарии обыски, по улице пройти опасно». Потом испуг в нем улегся, он даже перестал говорить о кощунстве, которое совершил Курилов, отобрав у его отца ризу. Боренька верил в незыблемость житейских устоев.

— Скоро, скоро все будет по-старому, — успокаивал он. — Главное — не надо им помогать. А вы, Верочка, везде успеть хотите. И в библиотеке, и на собраниях. Надо свою репутацию оберегать. Надо. — Но удерживался от решительных слов о том, что жене церковнослужителя не подобает столь горячо заниматься мирскими делами.

Зато отец Виссарион не боялся ничего. С амвона говорил:

— Недолго терпеть осталось, православные миряне. Придут скоро избавители наши. Наступит конец богопротивной власти.

После этого заходил к нему Митрий Шиляев и предупреждал, а упрямый отец Виссарион и слушать его не захотел.

Боренька твердо знал свои жениховские права. Оставшись наедине, пытался обнять Веру и, сладко прикрывая глаза, говорил:

— Я с ума схожу по вас, Верочка. Неужели вы не чувствуете?

Она молчала. Отвечать было совсем не обязательно. Он твердо знал, что самое большее через полгода Вера будет его женой. Она бросит школу, станет сидеть дома, создавать уют. А она? Странное дело, читая по вечерам крестьянам книги, она вдруг поняла. Нет, не из книг, а из того, что одобряют или порицают тепляшинцы в своих неотесанных суждениях, что от религии они в общем-то далеки. Над попами они смеются, попадья в их глазах бездельница. И Веру Михайловну вдруг стало знобить от одной мысли, что она будет «матушкой попадьей». Она вдруг поняла, что Борис превратится в самоуверенного, закормленного попика, что он останется таким же тоскливым, всегда наставляющим на истинный путь. Он и теперь уже округлился, отяжелел на сдобе и пирогах. Ходил ровным неслышным шагом, и Вера никогда не знала, стоит он уже сзади нее или рассматривает в соседней комнате книги. Поворачивала голову — он стоял сзади и улыбался.

— Вы меня как-нибудь до смерти перепугаете, — действительно пугаясь, говорила она.

— Походку не переменишь, — оправдывался он обреченно.

Вера Михайловна в озорную минуту показала матери, как ходит Боренька, как играет в карты. Мать смеялась до слез: «Все ведь натурально», а потом осуждающе сказала:

— Да что уж ты, неужель у него губки такие? У Бореньки и носик, и губки аккуратненькие, и сам осанистый.

Вера Михайловна опять изобразила своего жениха, и мать рассердилась:

— Греховодница, разве можно так? Он же муж тебе будет.

— А если не будет?

Мать всполошилась, целый вечер стыдила ее.

— Нет, ты Бореньку люби, — повторяла она.

Это звучало как заклятье.

После встречи с Капустиным, приехавшим словно из какой-то другой жизни, ей вдруг нестерпимо захотелось узнать, каков этот человек, чем он занят. Она выпросила на почте залежалые номера «Вятской речи» и нынешней газеты «Известия Вятского губисполкома», сказав, что ребятишкам не на чем писать. Писать действительно было не на чем но, прежде чем раздать газеты, она принялась читать, жадно ловя глазами все, что касалось Капустина.

Еще до переворота о нем со страхом и почтением писали: «Видную роль играет ныне у большевиков вышедший из реального училища юноша Капустин…» А в «Известиях Вятского губисполкома» его фамилия была почти на каждой странице. То он подписывал постановление, то указывалось, что председательствовал в коллегии городского самоуправления или выступал на митинге. «Так вот он, оказывается, какой!» Но к чему все-таки стремились такие люди, как Капустин, это было пока по ту сторону ее понимания. Сколько бы она отдала, чтобы понять их и, может быть, пойти с ними. И в ней поднялось беспокойное светлое чувство: она ждала чего-то волнующего, радостного, как ждала в училище рождественских каникул. Ей представлялось, что откроется в один прекрасный день высокая хрустальная дверь и она войдет в другую жизнь. Нет, не попадьей. В такие минуты набатно ударяло сердце. Она готова была куда угодно ехать, лишь бы найти ту заветную дверь, отдать себя без помех светлому большому делу — учению ребятишек, помощи людям.

Еще больше противели вкрадчивые речи жениха. И один раз на его привычные слова: «Я с ума схожу по вас, Верочка. Неужели вы не чувствуете?» — она, холодея, сказала:

— Нет, не чувствую, — и сама испугалась этого.

Боренька побледнел, ко лбу поднес платок, потом потребовал обиженным голосом, чтобы она сказала, что пошутила, что это неправда.

— Конечно, я пошутила, — послушно согласилась она.

А в другой раз она попросту заперлась в своей светелке и не хотела никому отпирать. Боренька уже несколько раз подходил к дверям.

— Как же так, Вера Михайловна, у вас секреты от меня?

— Выходи давай, нехорошо ведь, — вторила ему мать.

А Вере Михайловне было до того противно видеть Бориса, что она бы и насильно не открыла дверь.

Она не вышла, пока не увидела, что жених с демонстративной печалью на лице прошагал мимо окна. Оглянулся он только за воротами, спрятавшись за корявую, преклонных лет лиственницу. Боренька был все-таки хитрый. Нет, Вера не побежала за ним. «Вот и хорошо, что ушел», — радовалась она.

На другой вечер оказалось, что у Боренькиного отца день рождения, и Вере пришлось поздравлять одетого в новый подрясник отца Виссариона. Пришел маленький, лобастый, со сметливым взглядом лавочник Сысой Ознобишин, тесть Зота Пермякова. Белый, как у помещика Александрова, картуз снял, скороговорочкой пропел:

— Многая лета, многая лета, — и облобызался, поднимаясь на цыпочки, с огромным отцом Виссарионом.

Елейный старичок Афанасий Сунцов, зажигавший и гасивший в церкви свечи, был своим в доме отца Виссариона. Вот и все застолье. Боренька тихо цвел, сидя рядом с Верой. Опять спустилась в его душу благодать.

Выпив водки, отец Виссарион гремел (стесняться было некого: все люди свои, а своих он не стеснялся):

— Недолго осталось править голодранцам. В Сибири, слышали, рать подымается.

— Эх, батюшка, — пропел Ознобишин, — пока рать придет, в извод пустят нашу породу. Разве это жизнь? Истый грабеж, оскорбления. Умному хозяину приходит конец. К чему катится Россия!

Афанасий Сунцов вставил свое слово:

— Тебе-то чего убиваться, Сысой Осипыч, у тебя в Совете закрепа. Зот не обидит…

— Разве это закрепа?

Отец Виссарион положил на стол тяжелую ладонь, и звякнула посуда.

— Я о чем толкую: нельзя нам сложа руки сидеть, ждать, пока голову снимут. Как делает кот, примечали? Таится часами у норы. Выжидает. Чуть зазевалась долгохвостая, он ее хап — и не дыхни. Нам надо так же, исподволь, то одного волисполкомовца, то другого: хап — и не дыхни. Сегодня Сандакова показать этаким жуликом и горлопаном, завтра Степанка. А у Шиляева, слышно, песенка спета. С Карпухиным он по шею увяз. Свой человек у нас хорошо все дело знает.

Бореньку разговор такой не больно занимал: Вера была рядом. Он шептал ей, вытянув губы дудочкой:

— Верочка, я схожу с ума. Неужели вы не чувствуете?

Нет, она ничего не чувствовала. Она прислушивалась к тайному разговору на дальнем конце стола. «Неужели Митрию грозит беда? Неужели?» Митрий был единственный человек в Тепляхе, с которым она отводила душу, разговаривая о книгах. Он такой славный, безобидный. И умница.

— Рано хоронить Россию. Кто соль-то земли, у кого все в руках — у нас. Кабы поднялись едино все, — крутя львиной головой, гудел отец Виссарион.

— На березу, на березу их! — с азартом выкрикнул святой старикан Афоня Сунцов.

После передела земли он от злости совсем лишился ума, пробравшись ночью на обрезанную полосу, выдергивал колышки. Успел даже засеять. Но Сандаков Иван был неуступчив: снова перемеряли, пригрозили Афоне арестом. Афоня, наверное, мог за свой клок земли вцепиться в горло Сандакову.

Вера Михайловна поняла, что ей нельзя больше здесь задерживаться, ей надо бежать, ехать. Надо спасать Митрия. А куда бежать? К Сандакову Ивану? Но сделает ли он что? Чем она что докажет. Они от своих слов отрекутся. Спасти Шиляева могут лишь комиссары из Вятки. Ведь Капустин говорил, чтоб она приезжала по любой нужде. А тут Шиляеву грозит беда.

Боренька уже шептал:

— Будем в вашем домике жить.

Вера Михайловна слушать больше не стала. Сказалась больной и ушла.

Дома не находила места. «Что делать мне? Ехать, надо ехать скорее в Вятку», — кусая концы платка, думала она. Иначе будет поздно. Если Митрию укрывательство Карпухина присочинили, это уже грозит настоящей бедой.

От волнения и внутренней сосредоточенности Вера матери отвечала невпопад. Она решила, что завтра же уедет в Вятку, что медлить ей нельзя. Уже не в старой своей Тепляхе была она, а где-то в Вятке. Рядом находился решительный Капустин, похожий своей храбростью на Инсарова.

Всю ночь ей не спалось, всю ночь она слышала скрип лиственницы и стук ставни. Но это не пугало ее. Она старалась заснуть и в то же время боялась проспать крик петухов. Едва наступил жухлый рассвет, как она уже разбудила мать и объявила ей, что поедет к тетке в Вятку. Мать тряслась от страха, не зная, что происходит с дочерью.

— Подожди хоть рассветет, хоть Боренька проводит, — цеплялась она за жалкие доводы, но Вера, подавляя в себе жалость, чмокнула мать в щеку и прямо через кочковатый лужок, мимо шумливого осинника устремилась на проселок.

Ее встретила ясная прохлада утра. Взбодренные ночным дождем, упруго прямились травы, весело шелестела светлая листва. Отойдя от Тепляхи за полверсту, Вера с облегчением оглянулась. Теперь она была свободна. Но вдруг увидела черную фигурку, взмахивающую руками. Поняла, что это гонится за ней Боренька и хочет уговорить ее, чтобы не ездила в Вятку. Она пошла еще быстрее. Хорошо, что вывернул на перекрестке диковинный бело-рыжий мерин и Вера Михайловна попросила возницу, чтобы посадил ее. Она боялась оглянуться, казалось, что Боренька вот-вот догонит ее и ссадит с подводы. Она слышала относимый ветром крик: «Э-э-а-а, э-э-а-а», — и торопила возницу.

Тот поправил картуз с обломившимся козырьком и зачмокал на пестрого мерина, замахнулся кнутовищем:

— Н-но, золотой, фильдеперсовый!

У Веры Михайловны в глазах зарябил быстро мелькающий березник. Потом колеса протарахтели по жердяному ненадежному мостику, и она поняла, что теперь в безопасности. Опять светло и ясно стало на душе. Вятка — это спасение.

Вятка была необычной и многолюдной. Сновал повсюду решительный военный люд, тарахтели по булыгам телеги, толпились у лавок злые очереди с продовольственными книжками, зеркальные витрины были заколочены березовым горбылем.

Вера Михайловна шагала по улице, замирая при виде человека в кожаной тужурке. А вдруг Капустин? Все было новым и странным. Вятские модницы ходили в самодельных тряпичных туфельках и плетенных из веревок тюнях. Не те были улицы: пьяные заборы, засыпанные подсолнечной лузгой перекрестки. Никто, видно, не мел их теперь или не успевали мести.

На берегу широкой весенней реки услышала она новую песню. Ее пели девчата и парни, которые выкатывали из воды бревна, пилили их. Около работающих развевался воткнутый древком в землю красный флаг. Вера долго стояла, слушала песню и смотрела, нет ли среди этих людей Капустина.

— Эй, панамочка, иди сюда, — взмахнул рукой веселый парень в кубовой рубахе. — Песню петь научим.

Она повернулась и заспешила, страшась чего-то, хотя у этого парня можно было спросить о Капустине.

На Пятницкой около зловонной кучи суетились люди в шляпах и длинных пальто, неумело ковыряя лопатами мусор. Вера узнала в высоком седом человеке преподавателя епархиального училища Коцинского. Он всегда был такой чистенький, а тут…

К работающим подошел какой-то распорядитель — голос труба, френч болтается на исхудалом теле. У него тоже можно было спросить, но Вера побоялась.

— Нетрудовой элемент копается, — сказала женщина в подоткнутой юбке, выплескивая на средину улицы помои. — Ой, чо и деется, девонька!

Когда в горсовете постовой сказал, что Капустин в отъезде, она вдруг стала решительнее, догадалась найти Солодянкина и пошла с ним к Гырдымову. Но лучше бы не ходить к этому комиссару с колким, подозрительным взглядом. Гырдымов вызвал у нее такую боязнь, что она выскочила из горсовета, не помня себя. Ей вдруг стало тяжело в Вятке. Она почувствовала себя совершенно чужой и презираемой. Глухая стена была перед ней, и преодолеть ее она не видела никакой возможности. И тот разговор о Шиляеве, с которым ехала она, показался ненужным. Просто спьяну болтал отец Виссарион о мести волисполкомовцам.

Когда шла по Московской, солдат в шинели внакидку нехорошо цокнул языком. Тут же подскочил к ней увертливый горбун в грязном пиджаке, застегнутом на булавку, и крикнул:

— Барышня, дай хлебушка кусочек!

— У меня нет, — виновато ответила она.

— Ух ты, буржуйка! — возмутился нищий.

Солдат захохотал, и она бросилась бежать, не разбирая дороги. Услышала, как треснули выстрелы. Она решила, что это нищего из-за нее убил солдат или по ней выстрелили, и ей стало еще хуже. Оказалось, пролетел мимо, обдав ее синим дымом, мотоциклет. А нищий стоял как ни в чем не бывало и тянул руку.

В это время послышался спасительный голос Бореньки:

— А я вас везде ищу, Верочка. Садитесь. Что ж это вы? И у вашей тети был, и в училище заезжал. Матушка ваша беспокоится.

Вера стала на подножку тарантаса.

Пахуче цвела рябина. Сонливый денек утомленно ожидал дождя, который наконец ударил бойким перевалком. Вера не замечала этого дождя, не слышала не нужных никому Боренькиных речей. Она теперь знала: вернется домой и все останется по-старому. Боренька будет есть пироги, играть в дурачка, потом полезет обниматься. И если он скажет: «Я с ума схожу по вас, Верочка, неужели вы не чувствуете?» — ей уже не набраться духу и не ответить, как тогда: не чувствую. Ею овладело равнодушное послушание.

Потом просочилась горькая злость на себя: но как же так, как же я ничего не сделала? И она заплакала, отвернувшись от Бореньки. Хорошо, что шел дождь. А то бы Боренька стал ее утешать. А так он слез не разглядел.

ГЛАВА 16

В губисполком и в губпродком пришли телеграммы, в которых требовалось срочно помочь Петрограду хлебом.

По волостям и уездам разъехались комиссары. В Тепляху выехал Гырдымов. В селе он появился к вечеру. Окинул взглядом просторную комнату волисполкома, не то пошутил, не то сказал вправду:

— Богато живете, лавки крашены. Здесь я и расположусь.

Зот ковыльнул навстречу, заботливо спросил:

— Пошто здесь-то? И на квартиру можно, товарищ Гырдымов. — Он сразу узнал его. — У солдатки одной изба большая, ребят нету. Отдохнете, да и покормит она. Недалече это.

Гырдымов нахмурил брови:

— Ты это что? Знаю я эти штуки. Я человек с выдержкой. Вникай!

— Да я ведь с простой души сказал, чтобы… — прикинулся испуганным Зот.

Гырдымову это понравилось.

— Смотри у меня. Я строгость люблю.

Он расстегнул ворот суконного френча: ух, и жара…

— К утру мне чтоб список пофамильно был, кто чрезвычайный налог еще не уплатил, чуешь? — и подозрительно посмотрел на Зота.

Зот с той поры, когда читал несуществующую бумагу, не видал среди комиссаров таких строгих, как Гырдымов. Но не оробел: хоть и несговорчив, может, удастся столковаться.

— Я и сейчас список могу, — Пермяков быстренько подал бумагу и еще раз сделал попытку растопить комиссарово сердце. — На войне вас поцарапало? На щеке-то шрам.

— На войне.

— А меня вот, — и стукнул деревянной ногой, — и волос я весь с головы потерял. Считай, двойной я калека от войны.

— Оно конечно, — посочувствовал Гырдымов.

— Выходит, оба мы бывшие солдаты. Может, ко мне тогда заночевать пойдете. Место найду.

Гырдымов вроде помягчел к Пермякову: увечный, тихий и аккуратный — все под рукой. Но сказал с прежней неприступностью:

— Спать здесь стану. А сейчас иди. Поужинаю, да и работать мне надо.

Но Зот помедлил, ждал: может, захочет чего начальство, проявит себя, понятнее станет, как к нему подходить.

Не обращая внимания на него, Гырдымов достал из тощего портфелика завернутую в газету горбушку ярушника, луковицу и соль в спичечной коробке. Луковицу с хрустом давнул о лавку, так что сердцевина выскочила, и начал всухомятку есть, макая лук в соль.

Зот скроил такую рожу, будто у него заныл зуб.

— Как вы без приварку-то? Неуж мы уж злыдни какие, разве для своих людей еды не найдем?

Гырдымов опять напустил на лицо строгость. Но строгость уже была не такая, помягче, поучающе сказал:

— Ем я, как весь пролетарьят ест, потому как хлеб зажимает кулак… Слыхал, в Питере один крахмал на еду остался? И того крохи.

Пермяков покачал головой: понятно, мол, ох как все понятно. Ему самому нравилось быть таким добрым, простым, каким его понимал Гырдымов.

Поев, комиссар прошелся по широким половицам, привстал на носки. Ему было по сердцу, что Зот смотрит с почтением и робостью. Послушливый мужичок.

— Пролетарьят, — расхаживая, поучал он, — должон в строгости всех держать, чтоб буржуй ни в какую щель не лез…

Зот кивал головой: правильно, конечно, сущая правда.

Гырдымов, кончив говорить, стащил пыльные сапоги, аккуратно, по-солдатски, развесил портянки на голенища и неприхотливо растянулся на широкой скамье, подложив под голову портфель, в который сунул для объемности свой револьвер.

Зот ушел, но тем же заворотом вернулся, неся подушку и одеяло.

— Уж как хошь, дорогой товарищ Гырдымов, а такого я видеть никак не могу, чтоб наш брат солдат как попало на голой лавке валялся. Ругай, не ругай, а вот принес тебе, — сказал он растроганно.

Гырдымов смутился и даже спорить не стал.

— Ну ладно, товарищ Пермяков. Спасибо.

Зот уходил, с радостью думая, что можно и к этому неприступному комиссару подходец найти. Угождение он любит, вот с чего надо его-то брать. И вдруг остановился. Список-то дал, который для отвода глаз был составлен. Вдруг начнет Гырдымов шерстить да вызывать всех… Но успокоил себя: «Авось все сойдет, как сходило. Я-то тут же буду, рядом».

Когда Зот на другое утро приковылял в волисполком, Гырдымов, бодрый и подтянутый, уже расхаживал по комнате и продолжал свою вчерашнюю речь. Видать, развивал в себе оратора.

— Вызывай вот этих всех, — и подал список.

На столе, к которому хотел сесть Гырдымов, лежал лист бумаги. На нем было написано: справа — «За революцию и Советы», слева — «За контру».

Первым потребовал Гырдымов блаженного человека старика Ямшанова, того, что один на все село жил в курной избе: никак не мог собраться с силами сбить себе русскую печь с дымоходом. И в богатые дни у него на соль денег не водилось — возил с теплых ключей грязь да выпаривал соль, — а теперь и вовсе туго было.

Фрол Ямшанов сжился со своей бедой, был безотказным, запуганным человеком. У самого рожь стоит недожатая, а позовет его Сысой Ознобишин, всей семьей впробеги к нему: вдруг осерчает тот, хлебушка не станет давать взаймы.

Когда позвали старика Ямшанова к приезжему комиссару, его от страха прошиб пот. Зашел в своем старозаветном, пахнущем курной избой армяке, подпоясанном лыком, худой зимний малахай стащил с головы у самого порога, перекрестился на свернутый в трубку флаг, стоявший в углу, и боязливо шагнул к столу. Гырдымов взглянул проницательно, сразу понял: нарочно мужичок оделся победнее, но ничего, не таких в оборот брали. Строго спросил:

— Ямшанов Фрол Петрович?

— Я Ямшанов, — робко согласился тот.

— Почто не платишь чрезвычайный налог?

Ямшанов обмер, немо посмотрел на комиссара.

— Почто не платишь? — снова спросил Гырдымов.

— А нету, нечем. Нет у меня ничего, что было, так все отдано. По едокам, знать, разложили. А у меня едоков вон сколь. Их кормить надо да еще отдавать советской власти. Нету, — и смял шапку. — Хоть что хошь делай.

Гырдымов знал, что деревенский мужик всегда прибедняется. Надо на него поднажать.

— Вот список у меня двойной. Кто чрезвычайный налог не несет, запишу: значит, он против советской власти идет, контра, значит. А отсюдова можно и тю-тю. Понял?

У Ямшанова задрожали руки, испуганно забегали глаза. Вытер шапкой пот с белой лысины.

— Дак как супротив совецкой, я за совецку, только платить нечем. Хлеб с мякиной с рождества едим, товарищ комиссар Гырдымов. Совецка власть мне земли прибавила, корову карпухинску дала. Пошто на ее обиду держать? Не-ет.

Гырдымов перевел взгляд с мужика на список, и рука не поднялась вывести «за контру». Но отступаться от Ямшанова он не хотел. Властно засунул два пальца за отворот френча. В голосе стальная твердость.

— Вот как хотишь, займуй, не займуй. Иначе, Ямшанов, забыв надеть шапку, выскочил на крыльцо.

— Ну, Фрол Петрович? — сгрудились мужики.

— Приступом больно берет, нравный. А где я возьму, где? Ты ведь, Зот, знаешь, нету у меня.

Подковылял Зот, покачал головой:

— Я что, мужики, я человек маленький.

— Дак почто с меня, сколь с Сысоя, записано? Может, из-за того, что в прошлый раз Сысой мне хлеба подвез. Говорит, у тебя в аккурат будет, с тебя не возьмут. Оплел он меня, оплел. За евонной хлеб теперь я этот налог уплачивай.

Зот потянул Ямшанова за рукав:

— Ну, уж это ты напраслину городишь. Кто видел-то? Не плети-ко, не плети, Фрол.

— Как это «не плети»! Ты свово не обидишь, — плачущим голосом выкрикнул Фрол.

— Слушай, Фрол Петрович, не зычи. Вместе жить-то. Попрошу я, заплатит, поди, за тебя тесть. Помалкивай, опять ведь по муку придешь. Помалкивай.

Ямшанов немного успокоился, но все равно обида брала. Шел, загребая разлычившимися лаптями пыль, и качал головой.

Навстречу ему боком на мерине ехал Митрий, сзади пылила повернутая зубьями кверху железная борона. Митрий мужик справный. Да и справедливый, в новую власть попал. Остановил его Фрол со своими горестями. Заступись!

В это время вызвал Гырдымов Афанасия Сунцова, и список ему помог: сначала Сунцов кривил светлое личико святого, стонал, плакался, но, узнав, что может попасть в «контры», пошел выгребать пятнадцать пудов жита.

Зато Анна Ямшанова, по-деревенскому Федориха, попала в список «За контру». Хозяйство у нее было бедняцкое. Муж где-то уже года три маялся в плену, и от него приходили письма с непонятными даже Зоту-писарю адресами и штемпелями. Разбирала их только учительша Вера Михайловна.

Гырдымову Федориха прямо сказала:

— А нету у меня хлеба, и займовать не пойду.

Тот намекнул, что она попадет в «контры».

— А пиши, куда хошь, — с злой беспечностью сказала она, — везде мне голодно будет, — и пошла.

— Амбар у ее сгорел, — подковылял к Гырдымову Зот. — Надо бы ее из списка-то убрать.

Гырдымов нахмурился: приходилось список портить, вычеркивать фамилию. Он этого не любил. Но вычеркнул.

Сысой Ознобишин, Зотов тесть, маленький, но аккуратный, с большелобой головой человек, сразу понял Гырдымова:

— Как же, как же, надо помогать. Правда, время-то такое. Посевная. У многих гречка одна в запасе оставлена да до нови немного на еду. А деньги отколь у мужика? Но раз надо, придется поурезать себя.

Он Гырдымову понравился — все бы так, и Гырдымов своим твердым почерком записал его в список «За революцию и Советы».

В общем-то дело шло неплохо. Оправдывала себя его придумка. Гырдымов закурил Зотова табачку: любил побаловаться куревом в хорошем расположении духа, а так не курил. Затянулся цигаркой и взглянул в окошко поверх крыш. Неплохо, можно даже сказать, что и хорошо он все обмозговал. Никто, почитай, не вывернулся. В это время ворвался мужик, весь пыльный, волосы спутанные, — и прямо к нему. И сразу заговорил:

— Оказия какая-то выходит, товарищ Гырдымов. Пошто Фрол Петрович Ямшанов-то попал в бумагу вашу? Ведь он, так сказать, сущий бедняк, а с него чрезвычайный налог.

— А кто ты такой?

— Шиляев я. Здешний человек.

Зот вытянулся в струнку, замер, ждал, когда можно слово вставить. Ишь разошелся Шиляев, надо бы его срезать. Жаль, Гырдымову не рассказал, что укрывал тот поручика Карпухина.

У Гырдымова благодушие пропало, он буравнул взглядом Шиляева.

— А твое какое дело? Кто тебе уполномочие дал комиссаров спрашивать?

— Мужик я обычный, а ежели про должность, то член я волисполкома. Тоже здеся иной раз сижу, — сказал распалившийся Митрий.

Гырдымов вскочил.

— Так вы что, играете тут? Список-то ваш, волисполкомовский.

— Ты на меня-то, товарищ Гырдымов, не ори, — бледнея, сказал Митрий. — Я столь же знаю, пошто в список Ямшанов попал.

Зот подошел было, попробовал слово сказать.

— Вот тут так помечено, а пошто? Ошибка, поди, — невнятно проговорил он, но его обрезал Митрий:

— Ямшанов-то как говорит. Твой тесть Сысой перед обмером зерно ему в житницу ночью завез. Вишь, как дело-то оборачивается!

Зот Пермяков сердито застучал ногой, огрызнулся:

— Тесть — это тесть. Отколь я знаю? Да и кто видел-то? Кто? Вот ты офицера Харитона Карпухина скрывал. Это уж теперь знают все.

У Митрия дрогнуло лицо. Опять рот зажать ему хочет Пермяков.

— Я уж об этом самому товарищу Капустину сказывал. Был грех. Я перед кем угодно сознаюсь.

Привыкший к беспрекословию Гырдымов наливался злостью. Ишь тут что открывается? Не так прост, как он думал, этот Сысой. Но не объедет на кривой кобыле, не объедет. Гырдымов не из таких! А этот Шиляев? Офицера скрывал. Конечно, Капустин мог слабинку дать. Контру отпустил.

Не зря Зот боялся Гырдымова. Ухватился тот за нитку.

«И все Шиляев, — свирепел Пермяков. — Надо было убрать из списка Ямшанова. Как это я сплоховал? Да, сплоховал, услужить поскорее хотел. Не думал, что он такой въедливый окажется. Усмотрел ведь».

Гырдымов разбираться не стал, что и как было. Взял тотчас лошадь и поехал к Сысою: плати контрибуцию. Сусеки ломились у Ознобишина еще от прошлогодней почернелой ржи. И зерно с него надо взять, и деньги.

С бессильно опущенными руками остался стоять Сысой перед амбарами, когда на десятке подвод вывезли со двора зерно. Да денег десять тысяч. Совсем обобрали. Скуповат, бережлив был, а тут даже воротные полотна не стал закрывать. Опустился на треснувший, обомшелый жернов, чтобы прийти в себя. Сто пудиков отборного жита увезли. Зря понадеялся на Зота. Зот что? Он по-мелкому может. Упредить. А имущество уберечь он не поможет. Растащат все. Все разволокут. Как вон эти — и с ненавистью уставился на воробьев, которые кипящей стаей налетели на просыпанное в пыли зерно.

— У-ух, дьяволы! — схватив палку, замахнулся он и крикнул пугливой своей жене: — Хоть курицам сгреби-ко. А то пропадет.

И пошел в просторный, по-городскому оштукатуренный дом.

От лютой обиды закипали слезы: не привык Сысой к такому, все время на уваженье был. Не то что в Тепляхе, в ближнем городе Орлове, когда на своих выездных лошадях, в новой костюмной тройке появлялся, шапки перед ним снимали. Ярмарочное муравьище. Копошатся людишки. Мелочь! А он один человек. Становой ему издали поклон бьет. Ночевал не раз. Ознобишин хозяин культурный — пчелки, коровы породистые. О тараканах да клопах помину нет, блохи не жгут. А теперь какое почтение? И вроде все он с умом делал, не то что тот же Афанасий Сунцов, который после передела земли свои пять десятин никак не хотел отдавать. Лишний аршин, да запахивал.

Сысой же на людях даже спокойно ко всему отнесся. Пусть землю делят. У него лавка главное, мельница. А теперь вот подумаешь, как тут спокойным-то остаться. Как бы за хлебушком и другое в разор не пошло. И хоть клял своего Зота, решил вечерком зазвать его, Афоню да еще отца Виссариона. Надо было потолковать. Митрий-то занозой какой оказался! Такую занозу долго не вытерпишь. Похуже Сандакова Ивана. Гораздо похуже. «А Зоту-то скажу. Видит бог, скажу: «Взвеселил ты меня, зятюшка, ну и взвеселил ныне».

К полудню Гырдымов закончил все дела в Тепляхе и снова пришел в доброе расположение духа. У Ямшанова тоже выгрузили зерно: пусть бедный, — вперед наука — не потворствуй. Сандаков, исполнитель добрый, перечить не стал.

Гырдымов опять стоял на крыльце. Увидел — тащит парнишка еловую ветку, всю в красных ягодах. Сивериха. На вид что земляника, а попахивают кисловатые молодые шишки смолой. И до того захотелось Гырдымову отведать сиверихи, что уже вскинул руку. И парнишка остановился.

Но Гырдымов вовремя опомнился: гоже ли, комиссар будет сивериху щипать. Повернул в волисполком к Пермякову. Зот притихший ходил по одной половице, боясь стукнуть деревяшкой.

Расположил-таки к себе Гырдымова, вставил, что он-то жизнью доволен. Теперь беднякам да таким, как он, увечным, власть помогает. А тесть что? Да он сам его ненавидит, как с войны пришел, и гоститься перестал.

— Ну, все. Давай теперь мне лошадь. Ехать в аккурат пора, — сказал Гырдымов.

Зот его угостил табачком и что было сил пустился за подводой. Шел к мужикам, у которых тарантасы получше.

Тепляха была освобождена от извозной повинности, а взамен этого должны были мужики в ночь-полночь, в дождь и мороз без отказа возить приезжее начальство. Сегодня надо было ехать Абраму Вожакову. У него и тарантас новехонький. Но уехал Абрам к братеннику на свадьбу. Пошел Зот к Егору Первакову, а тот в поле. Видно, такой случился неудачливый день.

Пока посылал Зот парнишку в поле, пока вернулся Егор да перепряг лошадь, прошло немало времени.

Когда Пермяков пришел обратно, товарищ Гырдымов ходил сердитый и держал в руке часы.

— Что так долго?

— Сейчас будет. На свадьбу Абрама Вожакова черт унес. Перваков Егор повезет.

— Мне все одно, хоть он на похороны уехал. Мне лошадь чтоб вовремя была.

Когда подъехал наконец Егор, Гырдымов уже был вне себя от злости. «Это так они власть признают». Походил, щелкнул крышкой часов и сказал Зоту:

— У меня еще желание имеется подождать. Собери-ка мне двадцать пять мужиков с подводами, по очереди следующих, да быстро.

— Дак я уж здесь, — сказал Егор.

— Не об тебе речь, — обрезал его Гырдымов.

Мужики собрались скоро. Наслышаны были о строгости комиссара.

Держась за витой столбик, Гырдымов сказал с крыльца:

— Один из вас не захотел сразу везти, а я вас всех научу советскую власть уважать. Чтобы все сейчас же были здесь с подводами, — и ушел, больше разговаривать не стал.

Вытянулись вдоль Тепляхи двадцать пять подвод. Гырдымов выбрал тарантас, который был поближе, сел в него. Все остальные подводы покатили за этим тарантасом порожняком.

— До самого перевозу поедете, — сказал Гырдымов и стал неприступно смотреть вперед. Даже с возницей не разговаривал, хотя тот несколько раз пытался побасками растопить его злость.

Когда ехали рядом с угором, вечерние тени от подвод сошлись к вершине, будто жерди от непокрытого соломой овина. Митрий выехал из ряда, поравнялся с Гырдымовым.

— Может, заодно зерно-то увезем в город, чем еще подводы гонять, — сказал он.

Гырдымов посмотрел на него.

— Я ведь сказал — все до перевозу.

Несколько раз упрашивали его хитрые мужики:

— Товарищ милой, землица сохнет. Гли, ветер. Отпусти. Да и лошади пристанут. Уже поняли мы, что виноватые.

— До перевозу, — повторил опять комиссар.

Тогда Митрий не стерпел, поравнялся с тарантасом, в котором ехал Гырдымов, и крикнул, стараясь перекрыть колесный постук:

— Как хотишь, товарищ Гырдымов, обижайся не обижайся, а я боле не поеду. Это уж в тебе дурь одна. Я исправно возил, — и повернул своего мерина.

Гырдымов схватился за револьвер, но поостерегся: мужиков много, и сгрудились все. Кабы ладно кончилось. Вскочил он на ноги в тарантасе, взревел:

— Едем! Кто не поедет, пусть сам себя винит, плакать бы не пришлось, — и опять сел.

Митрий да еще мужиков пять, больше фронтовиков, не поехали, повернули к Тепляхе.

«Чистый контра, — думал о Шиляеве Гырдымов, — не признает власть и других против нее подбивает».

Потом ему вспомнилось, что Зот Пермяков говорил о Шиляеве. Карпухина будто от ареста скрывал. Карпухина, который чуть цельный мятеж не устроил. Это ему не пройдет. Нет, не пройдет. И Гырдымову захотелось быстрее в Вятку.

— А ну, пошибче, — сказал он вознице первые за дорогу слова.

* * *

Митрий направил мерина по малоезжему проселку. Не торопил. Хотелось утишить душу. Мягкая полевая дорога шла вдоль широко разлившейся реки. Никто не нарушал закатный покой. Только повизгивало колесо, которое Шиляев не успел впопыхах смазать, да поскрипывала плетенка тарантаса, цеплялись за спицы жилистые палевые цветы.

«Эх, Гырдымов, Гырдымов, — думал он, — вред от тебя несусветный, потому что несправедливый ты человек. Может, иной мужик подумывает еще, куда ему податься, то ли к старому житью, то ли к новому. А ты направу дашь, ожесточишь человека. Из-за пустяка прогнал порожняком, поди, верст двадцать».

Белоголовые ребятишки, попросив гостинчика, закрыли полевые ворота последней от Тепляхи деревни Большой Содом, и дорога пошла по тепляшинским полям. Вот чья-то, почитай, бросовая полоса: заполоводила ее желтью вздорная трава сурепка. То ли солдатка хозяйствует, то ли старик хворый, а может, мужик увечный. Как-то не приметил, чья земля. Не будет тут хлебушка. Стучит копыто о закаменелый суглинок. Как бы вместе всем в одно сердце жить-то. Не было бы такого. А как в одно сердце, когда вот так, как сегодня, вытянут из тебя жилы. Все не мог утихомириться Митрий. А может, нельзя по-иному? Может, только так надо с мужиком? Он ведь неодинаков. Может, Первакова это проймет, зачнет почитать комиссара, а другого это озлобит. В чем тут правота?

Поднявшись по отлогому взволоку, поросшему вересом, Шиляев остановил лошадь. Вылез из тарантаса. Стояла в этом месте одинокой вдовицей береза. Большая, шатром. Это доброе дерево не раз хранило его от палкого зноя, как матка, поило березовицей и ничего не требовало взамен. Он всегда останавливался здесь, под березой, в виду родного села, постоять, послушать это дерево.

Когда возвращался домой из плена, летел впробеги, а тут остановился. Всю округу от этой березы видать. Место веселое. Почему-то тут всегда сеяли мужики лен. То голубое было все, то разбредались по полю, как рекрута, в обнимку, составленные в дюжины снопы. Веселило и успокаивало это место.

Вечернее солнышко ластилось, грело мягко.

Да, Гырдымов, Гырдымов. Капустин-то вон по-иному делал: сознательность искал в мужиках. Она для опоры тверже, чем злость да испуг. На зле не удержишься. Нет.

Вдруг вспомнилось, как в запасном полку мучил ненавистный фельдфебель Кореник тихого солдата Мастюгина. Брал двуострую палку — один конец в подбородок, другой в ямку меж ключиц.

— А ну, выше голову, а ну, иди гусиным шагом, веселей запевай!

У Мастюгина глаза на лоб выкатываются, слезы текут, а он корячится гусиным шагом и не то рыдает, не то поет:

Из-за рощицы зеле-о-оной

Вышла ротица солдат.

Кореник сидит у самовара и, отрываясь от блюдца, орет, только багровеет литой затылок:

— Я те покажу кузькину мать! Кру-гом! Запевай!

Было это не первый раз. Митрий, спавший рядом с Мастюгиным, слышал, как тот плачет по ночам. Не выдержал Шиляев, скараулил поручика Карпухина, вытянувшись, попросил дозволения обратиться. Карпухин выслушал, поджал твердые губы, остро посмотрел Митрию в лицо, сказал не доброе «землячок», как обычно, а коротко, по-армейскому:

— Иди, я узнаю.

Сколько он узнавал и узнавал ли, Митрий не спрашивал. Только Мастюгин-то через два дня на посту застрелился. Кореник докладывал, что солдат был тупой, не смог овладеть оружьем. Не заступился, видать, поручик за Мастюгина.

Может, и не такой Карпухин, каким казался, может… Ведь вступись он сразу, Мастюгин-то жил бы.

Вроде знал хорошо Карпухина, и казалось, не мог он пойти против народной власти, и, наоборот, даже был Митрий уверен, что явится тот с повинной, как они условились у него в клети. А вот поди ты, не пошел.

На этот раз не рассеивались тяжелые сомнения. А ведь стоял он тут долго-долго. Вроде бы за это время можно состариться и поседеть. Но, оказывается, еще солнце не село. Вон сколь далеко можно улететь в помыслах.

«А все-таки нельзя так, как Гырдымов. Нет, нельзя, — уже подъезжая в темноте к своей избе, решил окончательно Митрий. — Где можно добром, добром и надо делать».

ГЛАВА 17

В самое неподходящее время, когда весна незаметно переходила в лето и зацветали луговые травы, Капустина начинала бить малярийная дрожь. И хоть днем парило, он не снимал побелевшую от дождей кожанку, знобко застегивал пуговицы до самого подбородка. Из-за этой непонятной болезни, которую доктор назвал сенной лихорадкой, приходилось бесконечно выслушивать советы пропариться в бане, пропотеть.

На днях Петра назначили председателем только что созданной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. По его просьбе направили в ЧК и Филиппа Спартака с Антоном Гырдымовым. Новые работники новой комиссии таскали, расставляя по комнатам булычевского особняка, разномастные столы и стулья, когда Филипп столкнулся с Петром. Тот только что вернулся из Нолинского уезда. Еще не успел сбить с фуражки мохнатую пыль.

— Хвораешь все? — спросил сочувственно Филипп. — Слышал я, надо чай из мяты с медом…

— Ну, брат, — садясь на подоконник, измученно улыбнулся Капустин, — и ты туда же. Как это ты говорил-то? Надо волосы дыбом иметь? Так, что ли?

— Ну, так.

— Замечаю я: у всех от моей болезни волосы дыбом. Все одно заладили. Болезнь — ерунда. Тут есть дела похорохористей. Наломали, оказывается, мы в губисполкоме горшков: для хлебных закупок назначили высокие твердые цены. Убедили нас сделать это «друзья» эсеры, да и сами мы раскинули мозгами: вроде полегче хлеб пойдет, крестьяне будут посговорчивее, а сегодня телеграмма из Москвы. Ленин пишет: от таких цен выгода только кулаку. У бедняка хлеба все равно нет. Выходит, для кулака мы постарались. А хотели как лучше. И все из-за того, что близко смотрим. Не думали, к чему это приведет.

Филипп оттирал с рук прилипшую грязь.

— Это ясное дело. Надо бы попрозорливее быть.

— Я вот к чему, Филипп, — взглянув в глаза Спартаку, проговорил Капустин. — Пора нам умными быть, особенно вот на этой работе. Знать, где что делается и почему.

Теперь Спартак понял, куда клонит Капустин: Веру Михайловну-то из Тепляхи он проморгал, не расспросил, а еще Митрий Петру говорил: не больно ладно идут дела в селе. Поди, с чем важным приезжала учительша. Не на Капустина же взглянуть за такие версты пригнала. О том, что Гырдымов ее спугнул, не стал Филипп говорить — последнее дело на друга жаловаться.

— Узнать бы надо, как живется в Тепляхе, — сказал Петр. — Мы все-таки с тобой там власть ставили, — но было понятно, что нарочно за этим ни сам Капустин, ни Филипп не поедут: слишком много разных неотложных дел.

— Гырдымов в Тепляхе был, — сказал Спартак.

Капустин взмахнул рукой: этот, мол, что был, что не был — разгону дал и уехал. Но Гырдымов, оказывается, много привез новостей. Затащил Филиппа к себе в комнату. На этот раз весь стол в бумагах. Походил в задумчивости, заложив руки за спину, потом остановился напротив Спартака:

— Доклад вот сочиняю. Про мировую революцию. Из Москвы товарищи приехали, говорят: каждый партийный большевик должен доклад сочинить и выступить. Понятно? Мне вот сказали: про мировую революцию рассказать.

Филипп с почтением покосился на бумаги: в гору идет Антон. А ему нет, ему не управиться с докладом.

Гырдымов опять прошелся по паркету с руками за спиной, так же внезапно остановился:

— Шиляева из Тепляхи знаешь?

— Книгочея-то, что ли?

— Может, и книгочея. В исполкоме он у них.

— Этого знаю, — сказал Спартак.

— Контра он. Слыхал? На открытое сопротивление идет. Народ против советской власти подбивает.

— Ну да?

— Вот тебе и да. Сами члены волисполкома не могут сладу с ним найти, — добавил Гырдымов.

Филиппа вначале это озадачило. Ну и Антон. Все разглядел. Как это он так?

— Вообще-то я тоже раньше эдак думал, — сказал Спартак. — У Шиляева в башке черт-те что творится. Он ведь Карпухина прятал. Еще весной.

Гырдымов шлепнул Филиппа по плечу.

— Во-во. И я понял так: арестовать его надобно. Понимаешь? Отказался везти, и многие другие за ним повернули.

— Ну что, я могу съездить, — сказал Спартак. Он чувствовал себя должником еще за ту апрельскую провинность, когда не смог из-за Шиляева поймать в Тепляхе поручика.

На этот раз они согласно потолковали о том, что контрреволюционное нутро, как ни скрывай, все равно вылезает. И у Шиляева оно вот проявилось. И впервые Спартак был полностью согласен с Гырдымовым.

— А Капустин его сильно защищал, — вставил Филипп.

— Капустин что. Мы лучше его поняли, — подвел итог разговора Гырдымов. — Мы Петру чистенькие доказательства выложим после допроса. Откроем нутро.

* * *

В этот же день, наняв подводу, Спартак решил отправиться в Тепляху. Возница, еще совсем мальчишка с белесым поросячьим волосом, сквозь который просвечивала розовая кожа, был солиден и неразговорчив.

— Как зовут-то тебя? — спросил Филипп.

— Василий Ефимович, — ответил парнишка.

— Вася, значит?

Парнишка кинул недовольный взгляд.

— Нет, не Вася, а Василий Ефимович. Вася — это тот, кто еще в игрушки играет да хлеб отцовский ест. А у меня отца нету. Семь ртов на шее.

— Ишь, — озадаченно проговорил Филипп. — Так что-то лошадь-то у тебя плоха.

— Довезет. А чужой мне не надо. Это вы чужое привыкли отнимать. Как бы не пришлось…

— Ну, ты уж начинаешь как контра, — миролюбиво остановил его Спартак. — Садись рядом, удобнее ведь.

— Нет, — твердо отказался парнишка и остался на козлах.

Очень самостоятельный был человек. С таким больно не разговоришься.

В городе булыжная мостовая вытрясывала душу. Скорей бы проселок. Ветришко сдул с улиц обрывки указов и воззваний, забил ими решетки Александровского сада. На Кафедральной площади с нетерпеливого злого дончака держал перед солдатским строем звонкую речь смуглолицый командир.

Под крики «ура» он проскакал в сопровождении молчаливых латышей к штабу. Надолго повисла над улицей розовая пыль.

Ехал Филипп, и много новых, незнакомых вывесок, написанных мелом на дверях, попадалось ему на глаза. Куда больше, чем зимой. Теперь в Вятке появляется столько приезжего народа, что не успеваешь запоминать фамилии. Вот из ЦК партии, видно, от самого Ленина приехали трое. Слышно, собираются школу для коммунистов сорганизовать. Надо бы Филиппу сходить. «Вернусь из Тепляхи, так наведаюсь», — решил он. И еще одно не сделал дело — Антониде не сказал, что поехал. Так ведь как скажешь, поскорее ехать-то надо. Сама догадается.

Вон и последние дома Вятки. В огородах нацелил в небо дутые стрелки лук. «Совсем ведь до лета дожили».

Ехал Филипп, и думал о том, что поокрепла теперь жизнь и люди изменились. На днях Мишка Шуткин вернулся из Сибири, рука раненая на перевязи. Парень стал вовсе серьезный. Словно не он зубоскалом был. Порассказывал, какая идет битва-сеча. Простых людей — рабочих, которые за советскую власть, к стенке ставят беляки без разговору.

В одном селе, где сделали передышку, показалось Филиппу, что видел он из окна, как проехала мимо в направлении Вятки Вера Михайловна, учительша из Тепляхи. Выбегать да окликать ее он поостерегся. Пыль стояла столбом, неясно было видно. Вдруг не она. Да и подумал: «Ради чего она в простой-то телеге покатит в самый жар? Мне вот по делу в зной, холод ехать надобно».

А это действительно была Вера Михайловна, и действительно ехала она в Вятку. Останови ее Филипп, вряд ли бы отправился дальше. Учительша везла такие новости, что стоило подумать, прежде чем катить напропалую.

* * *

Но вот и Тепляха. Какое-то беспокойство чувствовалось в селе. Стоя в телегах, то и дело прогоняли на лошадях мужики. В волисполкоме дверь была приперта батожком: даже хромой Зот уковылял неизвестно куда.

Ну что ж. Тогда Филипп сразу поедет к Митрию. Хотел в волисполком вызвать: так спокойнее было бы. Но раз никого нет, надо ехать к Шиляеву. Правда, это больше всего не хотелось делать Филиппу: как-никак весной у этого контры угощался — лапшу на молоке ел, книгу вон какую хорошую читал.

Когда Спартак вошел в ограду, Митрий запрягал своего мерина, ладился ехать. Сразу же бросился к Филиппу — в глазах растерянность.

— Пошто одни-то приехали, Филипп Гурьяныч? Такое у нас творится, магазею мужики зорят: все зерно, мол, растащим. Я сам вот в Вятку собрался…

— Погоди. Со мной в Вятку-то поедешь. Арестован ты, Шиляев.

В кажущихся еще светлее на обветренном лице глазах Митрия вспыхнула досада.

— Это из-за Гырдымова-то?

— Хоть бы и из-за него, — возвысил Филипп голос, — собирайся.

С лица Митрия слиняла краска.

— Враг, выходит, я оказался? — с укором взглянув в глаза Филиппа, сказал он наконец. — Ну, поехали, поехали, коли так. Правда-то все равно выявится. Не старо время.

Жена Митрия Наталья бросилась к Спартаку, запричитала:

— Напраслину про него городят, напраслину. Это опять Зот, наверное?

Наталья бросилась на колени, обхватила посеревшую от пыли Филиппову крагу, мальчик залился плачем.

— Видано ли, видано ли, чтобы мой-то худое сделал? Не губите, — еще громче запричитала она.

— Там разберемся, — пытаясь высвободить ногу, сказал Филипп.

Хорошо, что Митрий очувствовался, подскочил, сердито поднял жену.

— Встань, а ну встань. Ничего мне не будет. Или я Гырдымову этому неправду сказал? Не старо время над мужиком изгиляться.

Верил, видно, что спасет его Капустин. Как же, пригрелся около него.

Наталья действительно опамятовалась, сунув мальчика Митрию, кинулась в клеть, притащила впопыхах набитую котомку с лямками из опояски. Митрий по-старинному в ноги поклонился ей. Надолго, может. Наталья заголосила. Когда поехали, без боязни бросилась к телеге, чуть не попав под колесо, кричала, что того, кого надо брать, не увидели.

Филипп выхватил у Василия Ефимовича вожжи и стегнул лошадь, чтобы быстрее выбраться из села, не слышать крик. Но еще долго стояло в глазах отчаявшееся лицо Натальи, плачущий Архипка с острыми вздрагивающими лопатками.

«Я тут рассусоливаю, а он контра, да и точно контра: Карпухина прятал, против комиссара пошел, пусть этот комиссар и Антошка Гырдымов», — сердито убеждал себя Филипп.

— Дак ты что это лошадь-то понужаешь? — взмолился Василий Ефимович. — Ну-ка, дай вожжи, — и отнял их у Филиппа. И Филипп уже поостыл.

А Митрий насупился. Молчит. Видно только худую щеку да выгоревший ус. Пусть помолчит. Это и лучше.

Проехали версты полторы, и с высокого моста через Тепляху, под которым пенились бурые, как сусло, воды, увидел Филипп на пестреющем курослепом склоне около кирпичной магазеи скопище телег, тепляшинских мужиков, выносящих мешки из беспризорно распахнутых дверей.

— Из этих вон кой-кого ловить надо, товарищ Солодянкин, — с обидой выдавил Шиляев. — Хлеб-то общественный да для Питера приготовленный грабят.

Филипп похолодел, напрягся и потянул у мальчишки вожжи, намереваясь направить лошадь по головокружительному спуску к магазее. Но на этот раз Василий Ефимович намертво вцепился в них и хрипло заревел:

— Не трожь, моя лошадь. А там отымут. Я знаю, отымут.

Филипп сплюнул.

— Не вздумай, Шиляев, удрать. Я сейчас вернусь, — и бросился к магазее.

Взлетев на приступок склада, он гаркнул что было силы:

— А ну, прекратить грабеж! — и дважды пальнул в небо.

Затрещали телеги, в стороны сыпнули мужики. В разноликой толпе страх и смятение.

— Именем советской власти приказываю: выгружай и сноси хлеб обратно. Иначе будет худо. А ну, вон ты неси первый, — и ткнул дулом револьвера в Абрама Вожакова.

— Я-то чего? Я-то почто первой?

— Неси. Я тебе сказал.

Вдруг из толпы сладенький голосок:

— Эй, мужики, почто испужались? Одного испужались. Не бойтесь, подмога придет.

Старик с лицом святого, Афоня Сунцов, дергая за рукав то одного, то другого, подзуживал, натравливал на Филиппа.

— Все равно уж, раз начали. Дело-то святое. Неуж одного…

Толпа всколыхнулась, загустела, придвинулась ближе к Спартаку, заполоводив выход к дороге, который еще был до этого свободен.

— А кто первой-от пойдет? У него еще пять пуль. Пятерых уложит, — выкрикнул кто-то.

— Дело-то святое, — пропел в ответ Афоня.

Филипп взял бы на мушку этого старикана, но как его выследишь: он мелькает в толпе, как поплавок на ряби. Вдруг схватился Афоня за Фрола Ямшанова.

— Вот Фролушко у нас первой пойдет. Дело-то святое. Его, жданого, без единого зернышка комиссары оставили. — И взрыднул: — Ох, то ли еще будет, мужики. — Сунцов подтолкнул онемевшего от неожиданности Ямшанова. — Не подымется у него рука стрелить в дряхлого человека, иди. А мы за Фролушкой пойдем. Все пойдем.

Филипп ждал, хотя понимал, что ждать нельзя. Что с толпой, если хлынет она, ему не сладить. Но не бежать же ему, не оставлять же магазею. Он прислонился к стене, крикнул:

— Под буржуйскую дудку поете?!

Подслеповатый Фрол попятился в толпу, но Сунцов обнял его, опять вывел вперед.

— Да как я? Да что вы, мужики? — разводил руками Фрол.

— Ты старик. Иди, иди. Надо их поучить, комиссаров-то. Пущай хлебушко наш трудовой зазря не изводят. Не засмеет он в тебя стрелить, Фролушко, не засмеет. А помогать тебе мир завсегда поможет.

— Эй, мужики, не верьте этой лисе! Обведет вас вокруг пальца. На какое дело он вас толкает-то. Хлеб, который для голодного Питера, хочет пустить в грабеж! — выкрикнул Филипп, но от обломка кирпича, ударившего в лицо, захлебнулся кровью. — Ох, сволочи!

Унимая одной рукой кровь, он теперь следил за толпой, готовый выстрелить в того, кто еще попробует метнуть камень.

Вдруг откуда-то сбоку вырвался из толпы Митрий Шиляев и стал рядом с Филиппом.

— Эй, одумайтесь, мужики! Одумайтесь! Себя не жалко, про семью подумайте. Что вы делаете-то? — закричал он. — Хлеб-то для Питера. Для голодных людей.

— Иди, иди, Фролушко, — мухой зудел Сунцов, и Ямшанов, видимо, решился. Сдернув заячью шапку, бросил оземь, перекрестился и, по-слепецки вытянув руки, пошел на Филиппа.

— Господи, баслови, — бормотал Ямшанов.

— Иди, иди, — напевал вслед Афоня.

И толпа медленно двинулась за стариком. Сомкнется она, и от самосуда не спасешься ничем.

Вдруг увидел Филипп — пылит на дороге обоз. «Продотряд едет», — вспыхнула радостная догадка.

— Эгей, сюда! Сюда! — закричал он, и толпа в страхе отхлынула от магазеи.

Филипп кинулся к обозу.

— Продотряд?

— Продотряд, — как-то кисло ответил кривой мужик, ехавший на первой подводе. — Вона старшой наш.

Возницы расступились перед остроглазым, в грязно-белой папахе парнем.

— Я вроде ба заправляю. А что?

— Документы есть на хлеб? — спросил Спартак и для достоверности протянул свой мандат.

Вдруг протолкался к остроглазому Афоня Сунцов.

— Его арестовать, — сказал Филипп.

— Попутал вас, попутал вас со своими, жданой, — с лаской сказал Афоня, и Филипп все понял, рванулся в сторону.

Митрий тоже в этот момент понял, что надо бежать изо всех сил, скрыться, иначе будет конец: из-под мешков доставали обозники обрезы, драгунки. Какой продотряд?! Это была банда спекулянтов. Кто-то зазвал ее сюда. Но Митрий не побежал, а тревожно крикнул Спартаку:

— Берегись, Филипп! — и вовремя крикнул.

Спартак еле успел отскочить, кривой занес над ним кол. «Велледок» выпал из руки. Трое завернули Филиппу назад руки, и он полетел на землю. Филипп мгновенно поднялся и в слепой ярости кинулся на того, в белой папахе, но тут же отлетел от удара сапогом. Пинок пришелся в грудь.

— Чего вы делаете, ироды? — закричал Митрий на плачущей, бабьей ноте.

Филипп поднялся, грязный, тяжело дыша. Нащупал руками невидимую лежалую слегу и, крутя ею, кинулся на мужика в папахе. И успел-таки задеть того, остроглазого. Папаха свалилась. Тут же от ударов по лицу Филипп опять захлебнулся кровью, хлынувшей из носа.

— Чего вы делаете, ироды?! — крикнул Митрий. — Человека так бить…

Но сам свалился на землю. Кто-то ударил его бичом.

Навалившись, обозники скрутили Филиппу руки. Упирающегося, окровавленного, повели к древней корявой березе, стоявшей на крутизне. Туда же подтащили Митрия. Подтащили к той самой березе, у которой еще несколько дней назад думал он о своем житье, о Гырдымове и Карпухине.

Кривой лязгнул затвором и поднял винтовку. В глаза Филиппу завороженно глянул ее черный зрачок.

«Все, Филя, отходил по земле», — горько подумал Спартак.

— А ну, повернись задом! — крикнул кривой, и Филиппа повернули.

Теперь он стоял, чувствуя всем телом тот завораживающий зрачок, нацеленный ему под левую лопатку. Перед глазами было старое-старое дерево с изрытой морщинами корой. Вот сейчас грянет… Филиппа охватила злость. Не было уже той сковывающей жути. Одна злость. Он круто повернулся лицом к обозникам, сплюнул кровью через разбитые губы.

— В кого стрелять хочете? — крикнул он. — В солдат стрелять хочете, которые на фронте одних с вами вшей кормили?

— Повернись! — рявкнул кривой.

Но Филипп теперь не думал поворачиваться. Кривой хотел расстрелять Филиппа с удобством, как мишень в тире. Не выйдет. Пусть он им запомнится таким, пусть знают, что Филя Солодянкин, по-партийному Спартак, не трусил, спасения не просил и не задешево отдал свою жизнь.

Кривой, спотыкаясь о корни, подбежал к нему.

— Повернись, холера, я тя…

Филипп затаенно ждал этого, он неожиданно наклонился и боднул кривого в живот. Это был коронный прием Фили Солодянкина, когда его враждебно встречала босоногая Пупыревка. Кривой с изумленным лицом, хватая по-голавлиному воздух открытым ртом, плюхнулся на землю.

— Получай, кто еще хочет? — повеселев, выкрикнул Филипп.

К нему бросились сразу несколько человек. Эх, если бы он не был связан… Но он ухитрился все-таки одного боднуть в бок, прежде чем жесткие тупые кулаки начали молотить его куда попадя. Они били широко, наотмашь, без всяких правил.

— Сволочи, сволочи… — хрипел, задыхаясь, Спартак.

После этого пахнущие потом, ременной кожей и самосадом мужики держали Филиппа, пока кривой отстегивал краги, снимал ботинки. Единственный голубой глаз зло светился. Кривой, наверное, уже соображал, что сошьет из Филипповых краг — для дочери башмаки или для сына.

С Митрия сорвали сапоги, но он словно не заметил этого. Отсюда, от березы, которая всю жизнь веселила его, будто зеленые дымы, видны были тепляшинские черемухи. Митрий жадно смотрел, ища свою черемуху, словно мог с ней попрощаться.

Филипп и Митрий стояли теперь босиком, ощущая волглую землю, наполненную живыми соками.

Поскрипывали у магазеи телеги, засосно чавкали копыта по болотине и глухо частили на взгорке. Филипп знал, что сейчас, как только отойдет обоз, бандиты второпях пустят ему пулю в затылок и бросятся догонять подводы. А он ткнется носом в траву. Жаль все-таки, за бесценок он помрет. Жаль.

Перед Филиппом пьяно качался ствол березы, в глазах мельтешили черные головастики. Повернуться снова у него не хватало сил. Вдруг он услышал рядом всхлипывания. Покосился. У Митрия судорожно вздрагивал подбородок, шевелились губы, словно он говорил что-то. Своих, наверное, вспомнил. «Зачем я его арестовать-то хотел? Какой он контра? Эх… — И от горькой мысли, что совершил он непоправимую ошибку, тягучей болью сжало сердце. — И Тоньку осиротил…» Но Филипп не дал разрастаться этой ослабляющей жалости.

Спуск крутой. Если б не связан…

Качнувшись, толкнул Митрия, прохрипел:

— Эй, беги, беги, Митрий, — и сам метнул свое тело вниз.

В то же мгновение огненный слепень ожег спину. От этого укуса, а может, от прыжка земля зыбко качнулась и ушла из-под ног. Прежде чем впасть в беспамятство, он еще успел ускользающим взором ухватить, что Митрий мелькает далеко меж сосен.

1965—1968

РУССКАЯ ПЕЧЬ

Памяти моего деда

Ситникова Василия Фаддеевича

ГЛАВА 1

В середине апреля подсыхали крыши. Солнце после зимней дремы замечало их первыми и все свое тепло устремляло на шиферные, черепичные, железные и деревянные скаты. У нашего дома крыша была из дороженого теса, с желобками. Тес, сдавалось мне, куда лучше железа или черепицы. Во-первых, он скрадывал шум шагов, во-вторых, хорошо хранил тепло, а в-третьих, на нем можно было выжечь «увеличиткой» все что угодно: и свое имя, и год рождения, и прозвище недруга. На худой конец просто провести огненным лучиком дымящуюся черную нитку.

Забирался я сюда с утра. Внизу еще слякотно, с северной стороны до сих пор грязный, в помоях, лед, а здесь сухо и чисто. Я глядел в заречную даль, где сосновый бор сходился с небом и будто парил над овражистыми улицами, голыми, как метлы, тополями. Пожалуй, только старая покосившаяся пожарная каланча, в окнах которой сушились бессильно свесившиеся пожарные рукава, да четко вычерченная в небе парашютная вышка были ровней мне. Я ощущал лебединую легкость. Кажется, подойду к краю, оттолкнусь и поплыву над городом, над рекой к мягко расстеленному бору.

Однажды мы с Андрюхой прокрались на крышу ночью, во время учебной воздушной тревоги. Но все было как по-настоящему: в почужевшем небе стоял беспокойный гуд. Потом вдруг над самыми нашими макушками пулеметы начали стежить темноту разноцветными прошвами трассирующих пуль. От этой жутковатой красоты захотелось быстрее спуститься на твердую уютную землю. Тогда казалось, что мы на самом виду. И если «хейнкель» прорвется, то обязательно раздавит нас своим черным брюхом.

В школу в ту весну я ходить перестал, «казачил», как говорили наши пацаны. Возбудил во мне тоскливый страх перед учебой строгий математик, умевший без всякого циркуля, одним взмахом, начертить совершенно правильную окружность, с какой-то щеголеватостью коротко и точно доказать теорему. Я тоже пробовал так нарисовать окружность, но у меня получался огурец.

Математик не хотел понять моих страхов и, как только я появлялся на уроке, брал на прицел.

— Ну-с, судари, — произносил он и, туже обернув шарфом горло, вел пальцем по столбцу фамилий.

Я чувствовал, когда палец останавливался на моей, и плелся к доске.

Алгебру и геометрию я не понимал и никак не мог простить добродушным арифметическим цифрам того, что они предательски спрятались за латинские буквы. У этих букв был совершенно непостижимый для меня смысл. Как можно отнять от «а» какую-нибудь «в», если не знаешь, сколько в этой «а» единиц? Разобраться, что же все-таки представляют собой эти буквы, мне не приходило в голову, да притом я был убежден, что все равно ничего не пойму.

Забросив противогазную сумку с учебниками на шкаф, я пробирался к заветному дедушкиному сундуку.

Сундук этот снаружи был хуже других сундуков, даже не покрашен, жестью не обит, но к нему всегда тянуло меня. Он был до самой крышки наполнен книгами, которые всю жизнь копил дедушка, еще с детских своих лет.

В нашей деревне, когда мы жили там, знали об этом сундуке все. Грамотеи приходили из дальних деревень, чтоб выпросить у Фаддея Авдеевича «книжечку на прочтеньице».

А давно-давно, когда даже мой отец был маленьким, донеслась молва об этом сундуке до уездного комиссара Кресалова. Он прикатил в кошевке, как тогда полагалось, был в желтой кожанке, с револьвером на боку. Ради него принесли в избу сундук с книгами из холодной клети. Целый вечер проговорил комиссар с дедом над этим книжным сокровищем, осторожно перебирая заиндевелые тома.

— Помимо всего иного, бедность наша еще от элементарной безграмотности проистекает. Надо учить народ, — говорил дедушка комиссару. Тому нравились эти мысли.

Потом еще худущего, желтого после германского плена деда выбрали в волисполком по культурным делам. И он, как рассказывала бабушка, месяцами «пропадал пропадом». Открывал библиотеки, Народные дома, делал доклады про то, как вывести трехполку, до третьих петухов читал мужикам книги писателей — народных горевальников. У самого в это время полоса стояла непаханой и несеяной, пока бабушка не бралась за плуг и лукошко.

Сундук был такой привлекательный, что я часами не мог оторваться от него: глаза разбегались при виде разноцветных обложек. «Маленького оборвыша», «Принца и нищего», «Ташкент — город хлебный», «Детей капитана Гранта» я уже проглотил. Сунув за пазуху том Гоголя с жутким рассказом «Вий», я забирался на спасительную крышу.

Здесь я ничего не слышал, пока не начинал мучить голод. Книжный яркий мир заслонял скудную мою жизнь. Казалось, и есть хотелось меньше, когда я читал.

Математик, бессильный вытянуть из меня что-нибудь связное, с презрением махал запачканной в мелу рукой.

— Скажи, чтобы мать зашла.

— Она у меня на лесозаготовках.

Математик чесал бледную лысину.

— Ну кто-нибудь есть, в конце концов?

— Никого нет.

Тут я хитрил. Маму послали на лесозаготовки, но у меня был дедушка, была бабушка. Однако я не дурак просить их сходить в школу.

Для того чтобы как можно реже попадаться на глаза учителю математики, я стал опаздывать на уроки алгебры и геометрии, а потом решил, что вообще незачем ходить в школу.

Одного было жалко. На большой перемене дежурный и староста класса приносили булочки из неодернутой пшеницы. Булочки были маленькие, всего на два хороших откуса, но ведь булочки. И вот от них приходилось отказываться. Теперь мою долю ел кто-то другой.

Я верил, что к осени все у меня будет хорошо. Мой лучший друг Андрюха обещал устроить меня к себе на завод токарем. Устроит, и все мои грехи забудутся.

О заводе Андрюха рассказывал часто. Танковый завод появился у нас с полгода назад вместо мастерских. Андрюхин цех, так тот возник на пустыре. Пришел в первую смену Андрюха — один репей на месте цеха, на второй день — уже бетонные столбы стоят, а на третий — потолок есть и уже работяги станки втаскивают. Одной стены еще долго не было, снегом цех засыпало, а токари уже вовсю работали, хоть эмульсия замерзала и руки прихватывало к деталям.

Как наш Андрюха работал, я сам видел, когда пионервожатая водила нас на погрузку металлолома. Андрюха заметил меня и притащил в цех. Вокруг лязг и грохот, невозможно понять, где люди могут стоять в безопасности. Вверху звенел кран, справа сыпались искры электросварки, вокруг гудели станки.

— Вот мой «дипик», — сказал Андрюха и включил станок.

Сверло легко врезалось в железо, будто нож в дерево. Сила, а не станок! Мне бы к такому стать.

— Наработаешься еще, — успокоил меня Андрюха.

Потом он хотел сводить меня на сборку, где виднелись босые, без гусениц, танки, но подскочил к нам небритый старик в подвязанных нитками очках, мастер Горшков.

— Почему посторонний? Очистите цех.

— Иван Андреевич, у нас этот парень хочет работать, — вступился Андрюха.

— Ничего не знаю, — отрезал мастер Горшков, и я ушел.

Злой, видать, был этот старик. Жалко ему было, чтоб я посмотрел, как башню на танк надевают. Танков я двадцать или тридцать перевидал. Они почти каждый день проносились мимо нашего дома. Еще малоопытные были танкисты, посшибали у нас электрические столбы, и мы сидели с самодельными коптилками. А тут мастеру жалко стало, чтоб я еще на неготовый танк посмотрел.

Андрюха забирался на крышу подремать до вечерней смены прямо в черных, замасленных до хромового блеска штанах и телогрейке. От них пахло машинным маслом, железом. Вот в такой же одежде буду ходить осенью и я. И математик тогда уже мне не сможет навредить. Я ведь тогда стану токарем.

Андрюха держал в чумазом кулаке кусок жмыха и грыз его. Но жмых сытости прибавлял мало. Андрюха вздыхал:

— Хлебца пожрать бы. Вот смотри, Паш, до чего плохо человек придуман. В запас никак нельзя ему наесться. А был бы я, к примеру, как верблюд, съездил бы в деревню, на три недели вперед наелся и жил себе. В это время хлеб по карточкам скопился бы.

Я тоже бы согласился так жить. И мы начинали выдумывать, что произошло бы тогда… Или вот еще стать невидимкой. Гитлеру бы сразу можно было устроить капут.

Андрюхе было уже лет семнадцать, а может, и больше, но он дружил со мной. Во-первых, мы родом из одной деревни Коробово и еще с детства играли друг с другом, а во-вторых, он был коротышка, и его тянуло к ребятам.

Из-за своего малого ростика Андрюха тайком мучился. Коротыш такой, да еще нос уточкой, лицо круглое. Один раз он уговорил меня сходить вместе с ним к врачу-глазнику. Кто-то ему сказал, что в очках он сразу повзрослеет. Через полуоткрытую дверь я слышал, как врачиха говорила Андрюхе:

— Смотри сюда, мальчик. Какая это буква?

Андрюха сердился, что его и тут назвали мальчиком, и все время путался:

— Это «б»… Нет, вроде «з».

— Ну уж «б» никак с «з» нельзя спутать, — с подозрением говорила врачиха.

— Наверное, очки мне надо, — подсказал Андрюха, но очков ему не выписали. Зрение признали хорошим.

— А можно простые стекла носить? — просунувшись снова в дверь кабинета, спросил Андрюха врачиху.

— Странный ты, мальчик. Зачем они тебе? — ответила та строго.

Андрюха был упрямый. Он купил себе очки на барахолке, но они не принесли ему облегчения. В очках он был похож на японца, и все, будто сговорившись, стали называть его то «самураем», то «фудзиямой». Пришлось очки надевать только на работе, чтоб стружка не угодила в глаза.

Андрюха никогда не унывал. Всегда у него была новая затея. Перед самой войной мы с ним сколотили деревянные ящики для крема и щеток и ходили чистить обувь. Я с надеждой смотрел на шагающие мимо ботинки и сапоги, заискивающе предлагал:

— Может, почистим, а?

Ох, какая заскорузлая обувь была у наших горожан! Ее тыща чистильщиков не отчистит. Но никто из них не ставил ногу на мой ящик. Пожалел меня заезжий тихоокеанец моряк:

— Давай подраим.

В чистку этих единственных башмаков я вложил все усердие.

Андрюха же вычистил шесть пар сапог, бессчетно ботинок и даже одни женские туфли. Но Андрюха иная статья. Он умел зазывать.

— Подходите, подходите, беру пятак, а чищу на четвертак, до зеркального блеску, до водяного плеску! — кричал он.

А я так не умел, да и стеснялся.

В ту весну, лежа на крыше, мы мечтали съездить в наше Коробово, к Андрюхиной сестре Ефросинье. Там наверняка молока хоть залейся и песты есть, сивериха, а потом, того гляди, луговой лук и кисленка появятся. Но Андрюху даже на два дня не отпускали с завода. Сколько раз он ночевал в цехе, потому что срочно обтачивал на своем «дипике» детали для танков. Мы надеялись, что, когда совсем подсохнет, Андрюху все-таки отпустят навестить сестру. И тогда…

Кроме крыши было у нас еще одно любимое место. Это пустырь около госпиталя. Сюда на припек прибредали ходячие раненые. Им нравилось расспрашивать ребятишек о домашних делах. Мы мигом летали по их поручению на рынок, покупали разную зелень, меняли хлеб на табак, сахар на морковь.

На пустыре было видимо-невидимо цветов мать-и-мачехи, желтых звездочек на толстых чешуйчатых ножках. Раненые помоложе дарили эти цветы медсестрам.

— Ох, желтые — измена, измена, — принимая букетики, кокетничали те.

Люди постарше, видимо, тосковали по работе. В кустах бузины на кирпичиках они разводили костер и в чугунке плавили алюминий. Тут же были формы — два ящика с мокрым песком, в которых старательно отпечатывались ложки. Залей форму жидким алюминием — и вот ложка готова. Теперь ее слегка подчисти — и делу конец.

Один из «литейщиков» подарил нам такую ложку. А Андрюха сам научился плавить алюминий, делать формы и отлил таких ложек многое множество, даже в деревню Ефросинье послал и подарил моей бабушке.

В круглой, как воронка, яме зеленоглазый, с гладким, щекастым лицом раненый Фима на поле своего халата раскидывал карты. Шла игра в очко, прерываемая только обедом. Фима был непобедим, тасовал колоду ловчее других и помнил наперечет, какая карта вышла, какая осталась и у кого. Обчищал он почти всех. Мы смотрели. Андрюха иногда садился в кружок картежников, полный желания выиграть. Это, казалось, так легко сделать. Но он быстренько спускал собственноручно сделанную из винтовочной гильзы зажигалку, ложку или нож с наборной из расчески или плексигласа ручкой. Все переходило к Фиме.

— Эх, еще бы немного, и я бы взял ставку. Зря я последний раз на туза понадеялся. Не надо было, — жалел после проигрыша Андрюха.

В пасмурный день, когда на пустыре было безлюдно и охотников играть не оказалось, скучающий Фима поманил меня:

— А ну, белобрысый, иди!

— Я не умею. И денег нет.

— Научу, — веером разбрасывая карты, заманивал Фима. — Вон кепку свою поставишь. Дело к лету.

Кепка у меня была старая, с ломаным козырьком, и я понял доброту Фимы. Просто ему хочется, чтобы я посидел, пока не подтянулись заправские игроки. Попробую, грош стоит моя кепка.

Я сел. Карманы Фиминого халата раздулись от денег. Вот бы выиграть. Я неловко взял сунутые мне карты. И вроде пошло дело на лад. Не было ни копейки, а вот уже у меня целая стопка пятерок, и кепка на голове цела-целехонька. Здорово!

— Ишь как разошелся, а говорил «не умею». Ты меня так обчистишь, — подзадоривал Фима. — Ушлый ты, оголец.

— Честное слово, не умею. Как-то так… — оправдывался я.

— Ну-ну, знаем мы вас. Придется без штанов мне идти. Ты ведь и до халата доберешься.

Я уже думал о том, как на выигранные деньги куплю целую буханку хлеба и дедушке стакан самосаду. Вот он обрадуется, а то все время докуривает «бычки», которые я собираю ему на улице.

Но счастье мое было недолгим. Деньги ушли обратно к Фиме, и кепка с моей головы перекочевала под его колено. Его острые с прозеленью глаза уже нацелились на мой ремень. Ремень у меня был крепкий, командирский, со звездой. Мне его отдал отец перед уходом на фронт.

— Ремешок у тебя ничего, — сказал Фима, — давай кинем на ремешок?

У меня застлало от обиды глаза. Проиграть отцовский ремень? Ни за что.

— На ремень не буду.

— Дурила, ты же кепку отыграешь. Вдруг дождь вдарит. Матка спросит, где кепка? Ну?

Пожалуй, он был прав. Я уже стал расстегивать ремень, но Фима вдруг зашептал:

— Оторвись на полквартала. Антоныч!

Антонычем звали пожилого раненого с большим горбатым, как клюв у попугая какаду, носом. Видимо, он был до войны учителем. Так много знал о разных жарких странах, что рот откроешь. Оказывается, есть в Африке такая птица, которая крокодилу прочищает зубы. Тот лежит, открыв пасть, а птичка гуляет меж зубов — и хоть бы хны. Ничего не боится. Только мясо клюет. Крокодилу приятно. Птичку он не трогает.

Много Антоныч нам всякого такого рассказывал.

Антоныча Фима побаивался, потому что тот всегда ругал его за игру с мальчишками.

— Оторвись, — повторил Фима.

Я отошел. Действительно, к краю воронки подковылял Антоныч.

— Мое почтение, Сергей Антоныч! — льстиво выкрикнул Фима. — Как ножка? Не ноет к погоде?

Сергей Антоныч с трудом сел, прямо вытянул больную ногу.

— Ты что, как хорек в клетке, заметался, Ефим? А ну-ка, верни Павлику кепку. Смотри ты, какой. Не погнушался у мальчишки кепку взять. Эх, ты! Я не знаю, с чем такое сравнить.

— Но, но, Сергей Антоныч. Это же в шутку. Мы понарошке. В «дурачка» перекинулись.

— В «дурачка»… Совесть надо иметь, приятель!

При Сергее Антоныче и раньше азарт игры угасал. Фима нервничал, изворачивался, как озорник перед директором школы.

Я тоже боялся Антоныча, потому что он всегда о чем-нибудь расспрашивал. Кем работал мой отец, да что мы проходили по литературе. А от этих вопросов можно мигом перейти к такому: почему я все время торчу в яме, когда уроки надо учить или в школе быть?

Рухнуло теперь Фимино предприятие.

— Возьми свою шапку, — кинул он мне кепку. — Шуток вы, Сергей Антоныч, не понимаете.

— Таких не понимаю. Ты, значит, в шестом? — спросил меня Сергей Антоныч.

— В шестом, — с неохотой сказал я.

— Ну-ка, что ты знаешь про «пифагоровы штаны», которые во все стороны равны? Ну вот, — и начертил на тропинке костылем треугольник.

Я хмурил лоб, напрасно вспоминая неученную теорему.

— Сергей Антоныч, плясать придется. Письмо! — крикнули ему от госпиталя, и Антоныч, забыв обо мне, заспешил. Определенно, очень ждал это письмо.

Фима снова раскинул карты. Мой ремень с большой прямоугольной пряжкой, на которой сияла начищенная до сверкания звезда, оказался на его брюхе. У меня чуть не полились слезы.

— Отдайте мне ремень. Мы ведь понарошке играли, — сказал я.

— Ха. Чо я, детсад? — сказал Фима. — Ты нюня. Между прочим, чтоб завтра за кепку были два червонца. И соплей мне не надо. А заложишь, кровянку пущу. Не погляжу, что беспашпортный.

Я ушел. Еще два червонца! За такую кепку. Как это так? Ни за что ни про что и вдруг два червонца. Дурак я! Эх, какой дурак! Ну почему я такой? Все ведь у меня было в жизни спокойно — и вдруг… Нет, не все. Да еще это добавилось. Где я возьму теперь деньги, чтоб расплатиться? Я пришел домой и долго ломал голову, где достать денег. Может, продать печатку мыла? Правда, мама ее бережет больше хлеба. Но как-нибудь я выкручусь. Скажу, что всю исстирал. Или ходил на реку и утопил. Или в бане сперли, или… Вот сколько вранья надо из-за этого Фимы.

В конце концов я сунул мыло за пазуху и двинулся на Пупыревку.

На рынке торговали всем: старыми кухонными столами и пайками хлеба, дровами и самосадом, молодым хвощом, который зовут у нас пестами, и только что снятым нательным бельем, железным хламом и водкой.

В толпе нахально шмыгали хапальщики-воришки, которые вырывали у зазевавшихся торговцев вещи и со всех ног мчались к проходным дворам. А там ищи их! Часто они действовали вдвоем. Один заговаривал какой-нибудь молочнице зубы, а другой выуживал из-под прилавка четверть молока. Тетка ждала подвоха от того, кто ее дразнил, и не замечала, что товару грозит опасность с другой стороны.

Вот если б я умел воровать, как ребята-хапальщики, все было бы проще. Не надо было бы мне продавать мыло. Я бы выхватил у той вон костлявой тетки, которая навешала на руку ленты, кружева и воротнички, какую-нибудь вещицу и дал деру. Вот тот воротник наверняка стоит рублей тридцать. Украсть один раз — и все: я расплачусь с Фимой, выкуплю ремень и больше уж никогда-никогда не буду ничего красть. Тетка и держит свои воротники еле-еле. Еще по сторонам глазеет.

Я стал поближе подбираться к ней, склонился к ржавому железному товару, которым торговал завсегдатай рынка, краснорожий старикан с дикой барсучьей шерстью на подбородке. У этого и гвоздя не стянешь. Все замки нанизаны на одну цепь и заперты.

Вдруг около тетки с воротничками я увидел своего учителя математики и замер. Вот была бы штука, если б я напоролся на него. Как это я его не заметил? Он был в шляпе, надвинутой на самые глаза. Видно, стеснялся: вдруг ученики его заметят? Лицо бледное, припухшее. Наверное, он был дистрофик, «доходяга», как называли мы таких.

«Вот бы у него что-нибудь стянули хапальщики», — злорадно подумал я. А «хапнуть» было что. Старик держал в руках кожаный летный шлем с меховой подбойкой и, встряхивая им, повторял:

— Шлем, шлем. Боевого летчика шлем. Прошу триста рублей, прошу триста рублей. Совершенно новая вещь.

Надо же, у такого злодея и сын летчик.

Математик-математик, а торговать он совсем не умел. За такую вещь надо пятьсот рублей просить. А он… Это ему не «а», «в», «с».

И держал он шлем кое-как.

А что, если мне надвинуть кепку на глаза, воротник у телогрейки поднять, подкрасться и цапнуть шлем? Сколько этот старик мне вреда принес! Если сзади схватить, он даже не заметит, кто выхватил. А такому злыдню так и надо.

Я стал подбираться к математику. В крайнем случае скажу, что шлем украл не я, что его мне сунул какой-то хапальщик.

А математик, видать, вовсе оголодал, раз продает такую хорошую сыновнюю вещь. Наверное, один живет или жена больная. Иначе бы продавать не пошел. Учителя ведь всегда стараются перед учениками выглядеть без сучка, без задоринки.

Я заглушил в себе жалость: он-то как меня мордовал, все колы да двойки ставил. Вот выхвачу шлем — и через проходной двор к недостроенному дому, в котором сам Вий не разберется. Ни одного хапальщика там милиционеры еще не изловили.

Я был совсем рядом с математиком, когда мимо меня стремглав пролетел пацан в пилотке. В следующее мгновение учитель уже разводил пустыми руками.

— Эй-эй, верни! Мальчик, верни! Нельзя же так, нельзя же! — кричал он.

Вокруг собралась толпа зевак, но никто за хапальщиком не побежал. Все галдели. Посвистывая, шла тетка-милиционер. Но где ей.

— Держи карман шире, вернет тебе мальчик. Да это выродки! — крикнул торговец железным ломом и вдруг взъелся на меня: — А ты чего тут? Из той же шайки! Брысь!

Я попятился. Последнее, что я видел, это трясущуюся в плаче спину учителя. Мне стало не по себе. Он так был похож на моего дедушку. У меня даже пропала на него злость: математик был вовсе беспомощный. У него, наверное, умерла с голодухи жена, а шлем — память об убитом сыне. Он долго берег его, а вот теперь нечего стало есть. От жалости к учителю я решился на самое неожиданное, бросился следом за хапальщиком, укравшим шлем.

Это гадина Шибай, Колька Шибай. Я даже учился с ним в первых двух классах, пока он не засел на второй год.

Миновав проходной двор, я очутился в лабиринте недостроенного дома. Пробегу по стенам и в каком-нибудь отсеке обязательно найду Шибая. Так и оказалось: он стоял в самой дальней клетушке и, озираясь, засовывал под рубаху учителев шлем.

— Эй, Шибай, Колька! — крикнул я. — Отдай шлем! У этого старика сын погиб. Только вчера погиб.

Шибай затравленно взглянул на меня.

— Тш-ш, Короб! Попишу!

Шибай считался у хапальщиков главарем. Лучше всех дрался. Когда же не брала сила, вытаскивал бритву и махал ею. А перед ней кто устоит?! Но меня он не «попишет». Мы же учились в одном классе. Я его как облупленного знаю.

Хапальщиков боялись даже билетерши из кинотеатра «Прогресс». Они ничего не говорили, когда те, как египетские фараоны, разваливались на сцене около самого экрана, там, где во времена немого кино стояло пианино, и мешали зрителям, похохатывая, отпуская дурацкие шуточки.

Одного парня, который как-то согнал их со сцены, а Шибаю дал коленкой под зад, они пырнули ножом. Во время сеанса зажгли свет. Дядька в кожаном пальто оглядывал всех огольцов, и тот, парень-рабочий, уже с рукой на белой перевязи ходил, но никого не узнал, а Шибай сидел впереди меня, смирненько, без шапки: я, мол, тихий оголец.

— Ну что тебе стоит, Шибай! У старика жена уже месяц с постели не встает, — продолжал я.

Шибай оправился от испуга.

— Бедный, бедный старик, — сказал он вдруг плачущим голосом и даже потер чумазой ладошкой глаза. — Дак что ты раньше не сказал, Короб, что ты не предупредил меня?

Я верил и не верил Шибаю.

— Ну, спускайся сюда, отнеси ему шапку, отнеси, — и, завернув полу пиджака, показал меховое ухо от шлема.

Надо спускаться. А как иначе? Но, наверное, врет Шибай. А вдруг и действительно отдаст шлем? Я полез вниз, цепляясь за выступы кирпичей.

Не успел я спуститься на землю, как на меня навалилось что-то грязное, душное, посыпались удары. Казалось, я потерял сознание. Нет, не от ударов, а от этого душного зловония. Когда я сбросил с себя противный засаленный ватник, Шибай и его помощники были уже наверху. Колька, обезьянничая, показывал кусок мыла, вытащенный у меня из-за пазухи.

— Отдай мыло, гад! — дрожащим от слез голосом закричал я. — Отдай!

— Нехорошо так ругаться, мальчик, — упрекнул меня Шибай, сделав постное, оскорбленное лицо. — Очень даже неприлично.

Шибаева ватага заржала: Я готов был их кусать и царапать, если бы был у меня автомат, то и стрелять. Так я ненавидел их. Но я только погрозил им кулаком и крикнул, что еще отомщу за все и они еще поплачут. Обычные угрозы бессильного.

Какая наивная глупость упрашивать Шибая вернуть учителю шлем! С Шибаем можно разговаривать только кулаком. А я думал, что уговорю. Дурак я, сущий дурак! Ну, а я чем лучше Шибая? Я тоже чуть не украл тот шлем.

У меня было противно на душе. И я ругал себя, ходя по улицам, пока на углу не увидел безногого дядьку. Тот сидел прямо на земле и пел песню «Раскинулось море широко». Когда я шел к рынку, голос у него был еще сильный и чистый, а сейчас совсем охрип. Около певца толпились женщины, всхлипывали, когда он доходил до слов: «Напрасно старушка ждет сына домой». В фуражке было много рублей и мелочи, а он словно не замечал этого и все пел одну и ту же песню про море. То, что он плевать хотел на деньги, еще больше распаляло слушателей, и ему все время бросали монеты.

Тут мне пришло в голову, что я тоже могу так петь. Я буду петь в поездах, у меня появится много денег. До войны я учился играть на домре. Я возьму домру, буду наигрывать и петь. Поеду в красноармейских эшелонах и так доберусь до фронта. А там меня пошлют в немецкий тыл. И в тылу у фашистов я тоже стану петь и играть, но уже понарошке, чтобы узнавать сведения, которые нужны нашему командованию. Это даже лучше, чем поступать на завод. А главное, завтра я уже поеду в эшелоне.

Когда кончится война, вернусь домой. У меня будет медаль или даже орден, и никто меня не заругает за то, что я бросил учебу. Даже математик пожмет руку и скажет:

— А я не думал, что ты такой смелый.

Дома я ушел на террасу и, взяв домру, стал разучивать «Раскинулось море широко». Распелся и разыгрался так, что даже самому стало нравиться. Сейчас бы для проверки сходить к госпиталю и спеть там. Но тогда потребуется отдать Фиме деньги. Он обязательно спросит, принес ли два червонца.

«А-а, семь бед — один ответ, — решил я. — Все равно сегодня вечером уеду на фронт. Мама не будет меня ругать, если я возьму баночку варенья, которую приберегает она для папы». Я достал из сундука из-под белья черничное варенье и сунул банку в карман. Пусть этот картежник подавится, но зато я верну ремень и расплачусь за кепку.

Фима сидел в яме, привычно тасуя карты. Он небрежно подкинул банку, и она исчезла у него под рубахой.

— Квиты, — коротко сказал он.

— А ремень?

— Какой ремень?

— Мой.

— А-а, тот ремень! Ты знаешь, я его проиграл. Пришел тут один шулер, обчистил меня. Ну, ты же знаешь, не всегда везет.

— Верните мне тогда варенье, — сказал я. Я ведь собирался на фронт и должен быть решительным. Кроме того, ремень папин подарок.

— Ну, ты и ушлый, я вижу, — сказал Фима. — Так ведь не делается. Я поверил тебе в долг, а ты совсем меня обобрать хочешь. За кепочку это.

Издевался Фима надо мной или правду говорил, я не понял. И ремень-то он, наверное, не проиграл. А такой был отличный ремень. Все мне завидовали. Пряжку я каждое утро драил наждачной бумагой.

Когда раненых собралось побольше, я сел и потренькал на домре. Хотел сыграть «Раскинулось море широко», но почему-то получалось у меня куда хуже, чем дома. А петь я совсем не смог. Видно, расстроился из-за этого Фимы.

— Что-то ты изрядно подвираешь, братец, — сказал Сергей Антоныч.

Он взял домру. Чувствовалось, что инструмент попал в умелые руки. Быстренько настроил домру и стал наигрывать. Да еще как!

Я сначала торчал около него, а потом отошел. Зря я сунулся с игрой. Опять я был самым глупым дураком. Человек вон как играет и не выпяливается, а я в эшелонах хотел исполнять «Раскинулось море широко», а сам мелодию не улавливаю. Не везет мне. Совсем не везет.

Медсестры и санитарки рады стараться, тоже прибежали к яме. Стоят, обнявшись, раненые притихли, шикают на картежников. Здорово играл Сергей Антоныч. То весело, то печально, но так легко, будто артист.

Медсестры захлопали в ладоши:

— Браво, больной! Браво! Еще, Сергей Антоныч!

Сергей Антоныч сыграл, а потом протянул домру мне:

— Ну, теперь ты, Павлик!

Но после Сергея Антоныча я, конечно, не мог играть. И не стал. Ах, если бы знал Сергей Антоныч, какой красивый мой план разрушил он своей игрой. Теперь никуда мне ехать не придется.

Теперь я понял, что не буду петь и играть на домре в эшелонах, не уеду на фронт и не получу медаль, за которую мне бы все простили.

Сергей Антоныч положил мне на плечо руку.

— Я тебя хотел давно спросить, Павлик, ты разве в школу не ходишь? Что-то все время ты здесь.

Начиналось самое опасное. Дотошный Сергей Антоныч добирается до сути. Я сказал, по-моему, самое удачное, чтобы отсечь все вопросы:

— Я ведь на завод поступаю. Мне уже Андрюха место подыскал. Токарем буду.

Сергей Антоныч выпрямился, поправил на лысой голове пилотку.

— Может, и токарем, но ведь шестой-то надо закончить. Что же так-то? С математикой, наверное, не в ладах?

Откуда-то он знал, что у меня плохо с математикой. Наверное, из-за того, что я теорему «пифагоровы штаны» не знаю.

Я кивнул.

Он говорил, что надо обязательно учиться, что математика нужна летчикам и артиллеристам. Все это было мне известно и без него. Но когда Сергей Антоныч сказал, что вот сейчас же двинется со мной в школу и поговорит с директором, а потом со страшным учителем, меня прошиб пот: этого еще не хватало.

Мы брели по обдутым ветром тропинкам. Деревянные тротуары зимой жители растащили на дрова, и все время приходилось по-заячьи прыгать. Я это делал легко. Держал дурацкую домру в руках и прыгал. А Сергей Антоныч ведь был на костылях. Лицо у него покраснело, из-под пилотки катился пот. Ну и пусть! Пусть ковыляет, раз ему надо поговорить с математиком и директором, пусть, а я все равно устроюсь на завод. И математику так скажу… А что этому Сергею Антонычу от меня надо? Что он, мой родственник? Совершенно чужой дядька и тащит меня в школу. Но я молчал, слушая его сиплое дыхание.

— Далеко же школа у вас, — отирая платком лоб, сказал он и, облюбовав крашеное крылечко, присел.

«Вот, небось раскаешься, что пошел», — злорадно подумал я.

Сергей Антоныч свернул цигарку и закурил.

— Письма-то есть от отца?

— Нет, — сказал я. — Давно нет.

Сергей Антоныч вздохнул. Меня жалел, а мне же хуже хотел сделать.

Я сидел на ступеньку ниже и глазел на скворца, то и дело подлетавшего к своему домику. Наверное, скворчиху кормит, пока она птенцов высиживает. Для своих будущих деток старается. У них и мать и отец. А я вон без отца. Мать и та на лесозаготовках. Горькая у меня житуха.

В это время появился Шибай. Толстое коротконосое лицо сияло. Он шел довольный, руки у него были заняты какими-то коробками. Вот когда настало время посчитаться с ним. Я не посмотрю, что здесь Сергей Антоныч. Врежу как следует по уху за то, что мыло мое украл, и за учителев шлем. Я вскочил и подлетел к Шибаю.

— А-а, это ты! А ну, отдавай, ворюга, мыло!

У Кольки в глазах смятение. Он отскочил от меня. Я успел только мазнуть его по щеке.

— Полундра! — вдруг заорал он. — Матросы не сдаются, — и выхватил из коробки бурую стекляшку.

Бах! Не успел я ничего сообразить, как на моих ногах задымились бурки.

— Зажигатели к противотанковым бутылкам! — вскакивая, крикнул мне Сергей Антоныч. — Туши землей. — И сам, широко расставив костыли, попрыгал за Колькой, который бросился от него во двор.

Теперь я понял: Шибай сползал на «пороховушку» и из-под носа у часового утащил эти зажигатели. Бурая жидкость нещадно дымила, прожигая насквозь мою бурку. Я сбросил ее и прижал к земле, потом сунул в бочку с зеленой водой. Ух, Шибай, гадина!

Так с одной босой ногой я и юркнул в проходной двор и притаился.

Сергей Антоныч вышел, устало переставляя костыли. Пилотка сбилась. В руке у него были картонки. Он огляделся, позвал меня, но я не откликнулся. Он, расстроенно качнув головой, повернул к госпиталю.

ГЛАВА 2

Мы жили вчетвером: дедушка, бабушка, мама и я. Но мамы теперь не было, она по-прежнему работала на лесозаготовках. Бабушка приходила домой затемно. Хозяйкой был я. Я выкупал по карточкам хлеб и керосин, иной скудный товар, варил из щавеля, крапивы или подорожника суп, сдобрив его щепоткой крупы. Подметал и мыл пол тоже я. Не заставишь же все это делать дедушку. Он больной, у него одышка.

Жили мы с ним душа в душу, заботились друг о друге.

Дедушка к пятидесяти годам потерял все зубы, поэтому ему нельзя было есть твердую пищу. Разрезая хлеб, я ему всегда оставлял мякиш. Мне есть корки даже больше нравилось. Так мы и делали всегда: дедушке — мякиш, мне — корку.

Во время обеда мы оба читали книги. У дедушки это была давняя-давняя привычка, еще с деревенских времен, когда он работал от зари до зари и до книжки мог добраться только в обед. Я же эту привычку приобрел благодаря дедушке. Так было даже лучше: читаешь и ешь, ешь и читаешь. Вовсе не чувствуешь, что «баланда» получилась так себе, не больно густая.

Если бы мы так ели при бабушке, она бы обязательно поругала нас:

— Возьму да вырву книжки. Нет вам времени почитать! Ничего из-за этих книжек не видите, в ухо ложки уволокете.

А вдвоем мы обедали всегда спокойно и тихо. Неожиданно обнаружив, что хлеба уже нет, дедушка виновато говорил:

— Вот оказия! Ну ладно, — и, заложив прокуренный палец в томик Максимова «Крылатые слова», рассказывал мне, что до сегодняшнего дня он не знал, отчего завелось выражение «попасть впросак». Оказывается, есть тому разумное объяснение: когда вили веревки, у иного нерасторопного мужика борода угадывала между нитей. Попала, уж не вытащишь, бери ножницы и отрезай. Это и есть «попасть впросак».

Дальше дедушка развивал уже свои соображения о «крылатых словах».

Я подливал дедушке суп и поддерживал разговор. Только не о «крылатых словах», не о книгах, за которые я брался на другой день, а о страшном рассказе «Вий». Я допытывался: кем все-таки был этот самый Вий? Чертом, лешим, водяным или еще кем?

Дедушка объяснял мне все с научной точки зрения, но от этого жутковатая прелесть рассказа терялась.

«Наверное, в старое-старое время были такие Вии, — решал я. — Сейчас, конечно, вымерли, куда им деться: в небе самолеты, на земле война. Теперь, конечно, их нет. А тогда наверняка были».

К госпиталю я ходил теперь с большими предосторожностями: там Сергей Антонович. Дома сидеть тоже было опасно. В школе давно закончились экзамены, и вот-вот мог появиться математик. Он расскажет дедушке, какой я лодырь да еще воришка. Ведь он мог заметить меня на Пупыревке, когда Шибай выхватил из его рук шлем.

— Ваш внук в той же компании, которая украла у меня сынов шлем, боевого летчика шлем, — скажет математик и, как Вий, ткнет в меня белым от мела пальцем. Тут не открестишься.

Для дедушки это будет такой горькой неожиданностью, что он только разведет руками.

— Неужели, Пашенька, правда? Да разве ты можешь такое? А я ведь честность в тебе выше всего почитал.

В тот день я сидел дома, готовый при подозрительном стуке шмыгнуть в открытое окошко. Мне было слышно, как во дворе около госпиталя кто-то играл на баяне новую песню «Прощай, любимый город». Я представил: там пацаны шныряют среди раненых, смотрят, как на пустыре отливаются ложки, слушают всякие рассказы-бывальщины. А мне нельзя: вдруг Сергей Антонович…

Они там, а я сижу в нашем старом доме с толстенными стенами, как граф Монте-Кристо в тюрьме. И только низкорослый квелый фикус вся моя зелень.

Андрюха рассказывал, что вчера какой-то раненый лейтенант из выздоравливающих обдул Фиму вчистую. Хотел бы я посмотреть на этого Фиму. Теперь я еще больше его ненавидел. Вчера днем я возвращался из магазина с хлебом, и он опять сговорил меня сесть за карты. Выиграл хлеб. Пришлось мне пустить на обед запасы, сбереженные от маминой карточки. И почему я не удержался? Опять понадеялся, что выиграю. Тьфу, какой дурак!

А теперь к госпиталю мне нельзя. Ребята рассказывали, что Сергею Антоновичу разрешили ходить с одной тросточкой. Обо мне он спрашивал, почему, мол, не видно, ведь каникулы. Теперь-то наверняка до моей школы доберется.

Из-за баяна я даже не услышал, как в комнату вошла мама. Когда я оглянулся, она уже сидела на кровати и медленно распускала лапотные веревки, снимала лапти. Лицо у нее было обветренное и худое-худое — одни усталые глаза на нем. Отчего-то она ни слова не сказала мне, не поцеловала, хотя мы не виделись чуть ли не два месяца. Неужели ей туда написали обо всем, что у меня случилось в школе? Вдруг действительно написали?

Я подошел к маме, чмокнул ее в щеку.

— Что ты так долго? А я и не вижу, что ты зашла. Мы тебя уже давно ждем. Насовсем ты приехала?

— Насовсем, — глухо, словно из другой комнаты, ответила она.

Я быстро подсел к кирзовой сумке. Мама должна обязательно принести чего-нибудь. Может быть, ягод. Она такая, для меня всегда что-нибудь отыщет. А, вот есть — зеленая бутылка с бумажной затычкой. Что тут?

— Грибы соленые. Вот папа вернется, — сказала мама.

От папы с фронта уже много месяцев ничего не было, мы все время ждали, что он неожиданно явится сам. К этому дню мама припасла варенье, которое я проиграл Фиме. Вот сейчас принесла бутылку рыжиков.

Как она расстроится, когда узнает, что я проиграл в карты банку варенья. Что бы я теперь не сделал, лишь бы вернуть варенье в тот кованый сундучок! Мама ведь сразу обнаружит пропажу.

— Все хорошо дома-то? — спросила она измученным, вовсе слабым голосом.

— А что нам сделается? — захватив горсть побитой черники, бодро ответил я. — Тут я с Витькой Людмилы Петровны нянчился, так она меня три раза заварихой с настоящим коровьим маслом кормила.

— С маслом, — повторила медленно мама и, трудно поднявшись, пошла к рукомойнику умываться. Шла она старушечьим, шаркающим шагом и, мне показалось, могла споткнуться на ровных половицах. Сильно же она устала.

Умывшись, она прилегла на кровать.

— Не дойду, думала.

— Далеко, да? — спросил я, роясь в сумке. — Больше-то ничего не принесла?

Мама не расслышала меня. Вдруг она попросила с надеждой:

— Поесть бы. Хлебца бы, Пашенька. Корочку бы. Есть ли у тебя хлебушко?

— Не, мам, хлеба нету, — беспечно ответил я. — Днем доел.

— Хлебца, хлебца бы, — каким-то мутнеющим голосом повторяла она. — Хлеба бы. Три дня в рот не брала. Три дня.

«Три дня!» — дошло до меня. Карточка была у нас. Значит, мама там на чем придется жила. И как я только догадался просадить Фиме в карты целый килограмм?! Гадина я.

— Нет, мам, хлеба, — виновато повторил я. — Может, этих рыжиков поешь? Или, хочешь, я с подорожником суп сварю! Вкусный! Я тут здорово научился суп делать из крапивы да из подорожника.

Мама еле заметно покачала головой.

— Рыжики — папке это. Не надо мне.

Взгляд у нее был тоскливый-тоскливый, и по щеке сползла маленькая слезинка. А может, мне только показалось. Но после этого вдруг мамины глаза стали какими-то неживыми. Как у тетки-удавленницы, которую я видел по дороге в пионерлагерь. Тетка лежала под старой сосной, а рядом стоял сердитый милиционер и, махая рукой, запрещал подходить ближе. Пионервожатая побледнела и стала кричать, чтобы мы не подходили. Но мы брели табуном, наталкиваясь друг на друга, и все равно оглядывались.

Я запомнил измученное узкое лицо, стриженную после тифа голову и такие, как сейчас у мамы, глаза. Рядом валялась камышовая сумка с жалкими сыроежками. На толстом суку еще болтался обрывок веревки.

Мы уже далеко отошли от той сосны, а пионервожатая все торопила: скорей, скорей! И мы все оглядывались.

Я долго боялся в темноте этой повесившейся. Успокаиваясь, думал о том, что напрасно она так сделала. Ну, пошла бы домой, эти грибы сыроежки сварила, поела, а потом хлебную карточку ей дали бы. Или кто-нибудь бы ей помог. Вот я бы, например, повстречался и отломил кусочек от своего иждивенческого пайка. Но кусочком одним разве поможешь? У нее ведь, наверное, ребятишки. И как бы я помог, если маме не могу помочь. Кроме того, та женщина, может, не из-за одного голода так сделала. Может, на мужа похоронка пришла.

Я схватил маму за плечи, крикнул, чтоб она не смотрела так страшно.

— Чего ты? — вяло спросила она.

— Я так. Я так просто, но ты не смотри так.

Мама с трудом села.

— Лапти надо отнести в дровяник.

«Вот в дровяник ей понадобилось», — испугался я и крикнул:

— Нет, не носи! Я сам отнесу. Ты лежи.

Я позвал с терраски дедушку, который, ссутулившись над столом, выпиливал лобзиком из фанеры рамочки для фотографий. Иногда такие рамки покупали на рынке.

— Ты никуда ее не отпускай! Слышишь? — предупредил я его.

Дедушка поднялся и, сипло дыша, прошел в комнату.

— У Костина лес-то валили? — послышался тихий голос.

— У Костина, — эхом отозвалась мама. — Оголодали, тятенька, вовсе. С грибов-то сыт не будешь. Кабы хлеб…

Я схватил продовольственные карточки и бросился в магазин. Может, дадут на два дня вперед. На день вперед я уже взял сегодня утром. Конечно, дадут, я упрошу, скажу, что маме плохо, что совсем плохо. Тогда она у меня ободрится сразу.

Но во всех магазинах мне отказывали, и даже в том, к которому мы были прикреплены, не продали хлеба. Тогда я упрямо стал к прилавку и решил не уходить до тех пор, пока продавщица не поймет, что у меня настоящее горе. Но продавщица, худая, крикливая тетка, понимать ничего не хотела. Махая в мою сторону широким ножом, кричала:

— Не дам, не дам, парень! Напросите так вперед, а потом мучайся с вами, с доходягами. В рамках держать себя надо. А ежели распустить брюхо, дак можно две буханки съесть и сытости никакой.

Она была уверена, что все происходит из-за того, что люди берут хлебный паек на два дня вперед. Ничем ее переубедить я не мог, хоть и канючил, говорил про маму.

Дело шло к вечеру, продавщица бережно смела щеткой хлебные крошки, принялась наклеивать на газетный лист отрезанные талончики, успевая ругать меня.

Ей хорошо. У самой небось хлеб есть, да еще крошки. Целые пригоршни хлебных крошек. Их-то небось она сама слопает.

— Все, все, терпенью моему конец. Иди, парень, домой, а то милиционерку позову, — угрожала она. Но я не уходил.

На помощь продавщице пришла уборщица. Она, брызгая с веника водой прямо на сандалии, потеснила меня к дверям.

— Иди, иди. Ишь какой нахальный.

У меня закипели слезы на глазах.

— Ну и лопайте ваш хлеб! — крикнул я и выскочил из магазина.

Я сел на крыльцо, думая, что они все-таки разжалобятся и позовут меня, но они не позвали. Куда теперь идти? Где раздобыть кусок хлеба? Мимо меня простучали деревянными танкетками-босоногами две фезеушницы. Одна показала язык, но я даже не обратил на это внимания.

Кто бы мог дать мне хлеба? Могла бы дать наша соседка швея-надомница Людмила Петровна. У нее заработок живой и деньги и продукты есть всегда. Я с ее Витькой нянчился, и она не откажет. Но к ней мне идти нельзя, потому что вчера она устроила скандал нашему дедушке.

Дедушку Людмила Петровна стала недолюбливать еще с зимы, с того самого дня, когда от артели надомниц ей поручили составить письмо на фронт. Письмо это надо было вложить в посылку с теплыми вещами.

«Дорогой воин! Бейся храбро и беззаветно. Не щади своей жизни, борись за славу Родины», — написала она. Начало так ей понравилось, что она не вытерпела и принесла показать дедушке: он был самым грамотным и начитанным в нашем доме.

— По-моему, можно ведь так, Фаддей Авдеич! — уверенная, что ее похвалят, сказала Людмила Петровна и тряхнула кудрявой головой.

Дедушка прочитал и стал печальным. Он с сожалением посмотрел на Людмилу Петровну.

— Знаешь, Люся, ведь они там на стуже, на вьюге, в окопах холодают и голодают, по семьям тоскуют. Им бы по-простому, но с теплом написать. Помним, мол, ждем вас. Да и не до славы теперь, Россию бы спасти.

У Людмилы Петровны губки избалованного ребенка.

— Значит, нехорошо?

— Потеплее бы. Как ты Васе своему пишешь, так и тут бы.

Людмила Петровна нервно теребила клеенчатый метр, повешенный на шею, и, видимо, не могла понять, отчего дедушке не понравилось такое красивое письмо.

— Спасибо за совет, — сдержанно сказала она. По тому, как застонала дверь ее комнаты, я понял: не только расстроилась Людмила Петровна, но и затаила злость на дедушку.

Потом вроде все улеглось, она снова стала здороваться с дедушкой, а я даже возился с ее Витькой, когда она уходила вечером в кино или по делам.

А на днях случилось такое, что ничем не поправишь. У Людмилы Петровны собрались гости. Сначала они сидели тихо, только бубнили за стеной, а потом вдруг рявкнула гармонь, и наша лампочка на столе и пол начали подрагивать от пляски.

Дедушка зажимал уши, не зная, куда деться от этого веселья.

— Что делается, что делается! Сегодня Ростов наши оставили. Немец прет, а они пляшут. Оказия! Как можно эдакое? Я им скажу, я им скажу, — не попадая в рукав своего линялого пиджака, бормотал он. — Кощунством это прозывается.

Бабушка у нас была спокойной и благоразумной. Раскладывая на кровати стежь для будущей телогрейки, она успокаивала деда:

— Сиди-ка, сиди, Фадюня. Совести нету, дак пущай пляшут. Наплевай-ко на них, — но на всякий случай щелкнула задвижкой. Она знала, что дедушка все равно не успокоится.

Дедушка вроде остывал, садился к столу и начинал ширкать лобзиком, выпиливая на фанере сказочный сад с крупными яблоками и диковинными цветами, но ничего у него не получалось. Пилки хрупали одна за другой. Он вскакивал и, задыхаясь, метался по комнате.

Я тоже ничего не мог понять. Почему такое происходит? Почему Людмила Петровна и ее сестра наплясывают и напевают, когда уже давно нет писем от Людмилы Петровниного мужа, дяди Васи? И почему веселятся у них уезжающие на фронт после госпиталя командиры? Ведь они-то знают, как теперь плохо идут дела на фронте. Моя мама ни за что бы так не сделала.

Перед самой войной папа купил патефон. Мы любили слушать пластинки с песнями Ольги Ковалевой, хора имени Пятницкого, «Трех танкистов». Прошлой зимой, когда немцев уже отогнали от Москвы, я завел патефон, чтобы развеселить всех, и поставил любимую папину пластинку «Глухой, неведомой тайгою». И мама и бабушка, вместо того чтобы развеселиться, заплакали. Потом я уж понял. Были там слова: «Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда». Маму, кроме того что она вспомнила о папе, обижал этот рокочущий бас, когда пел «жена найдет себе другого». Разве это может случиться, если наш папа самый хороший? Он всегда нам читал вслух книжки, я с ним по субботам ходил рыбачить на ночевую и слушал у костра его рассказы о книжках «Эскизы углем», «Рыжик», про то, как он служил в Красной Армии и у него был настоящий револьвер.

В конце концов, чтобы дедушка не слышал топота хмельных Людмилиных гостей, бабушка выпроводила нас на улицу. Она думала, что с дедушкой будет плохо. Мы долго ходили по улице. Когда вернулись, уже стемнело. Около самой калитки на скамеечке сидела Людмила Петровна с кем-то из гостей.

— Ах, не говорите, — ворковала швея, — нос у меня некрасивый. Из-за своего носа я даже на танцы не ходила. Боялась, что смеяться начнут.

— Что вы, — разубеждал ее мужской голос, — у вас все в полном совершенстве. С вас можно статую лепить. Если бы я был скульптор…

Дедушка что-то хотел сказать Людмиле Петровне, но я вытянул его из калитки.

Мы снова ходили по булыжной мостовой, и дедушка рассказывал мне, какое прекрасное место Кавказ. Туда он со всей семьей уезжал в коммуну под Гулькевичи. Арбузов — горы, в саду, если ляжешь спать под яблоней, яблоками тебя может избить до синяков. Но я бы синяков не испугался. Я бы лежал и ел-ел яблоки и все бы съел. Я уговаривал дедушку, когда кончится война, съездить вместе в эти Гулькевичи. Так мне хотелось путешествовать по всяким местам. Дедушка — счастливец, он много ездил.

Когда выходили гости из Людмилы Петровниной комнаты, дедушка сказал все-таки одному военному:

— Извините меня, молодой человек, может, неуместными покажутся слова старика: сегодня наши оставили Ростов, а у вас такое веселье. Может, я заблуждаюсь…

Военный не рассердился. Поскрипывая новой портупеей, он подошел к деду.

— Извини, отец, извини. Правда твоя, наверно. Но так вышло. Извини. Ведь мы едем на фронт, — сказал он сконфуженно и пошел скорым шагом догонять своих приятелей.

А дедушка еще хотел сказать, что у него тоже сын на фронте, и что Ростов-на-Дону он хорошо знает, и что вообще непереносимо горько у него на душе. И вот это веселье. Но военные торопились, быть может, к своему эшелону и, может быть, стыдились того, что гуляли у развеселой Людмилы Петровны, к которой назавтра придут веселиться новые выздоравливающие.

Наутро дедушка все-таки не выдержал и сказал на кухне растрепанной со сна Людмиле Петровне, что, наверное, неудобно женщине-солдатке так часто устраивать веселья, когда кругом этакое горе и когда муж страдает на войне.

Лицо у Людмилы Петровны пошло пятнами, она ничего не смогла ответить, а когда дедушка уже уходил с кухни, вдруг закричала скандальным голосом:

— Указчик нашелся! Ты своих дочерей заведи да учи их. А я сама знаю, плясать мне или реветь.

А когда дедушка ушел в комнату, швея подскочила к нашей двери и тем же злобным голосом выкрикнула:

— Завидки вас берут, что очистки жрете, вот и подтыкаете меня! Да я свое ем, заработанное. И веселюсь на свое.

Как нехорошо она все поняла. Дедушка молчал, пришибленный. У него вздрагивали большие, перевитые венами руки, и он не мог держать ложку.

Бабушка дежурила в яслях. Она бы смогла оборвать Людмилу Петровну, а мы не могли. Кроме того, мы действительно ели картофельные очистки, поджаренные на прогорклом растительном масле. Бабушка выпрашивала эти очистки на ясельной кухне. Может, это стыдно? Людмила Петровна считала, что стыдно, а у нас больше нечего было есть.

Теперь она не замечала нас. Дедушка, выходя на кухню, сильнее горбился, словно боялся, что его ударят. Его обижали многие, а он, сказав Людмиле Петровне правду, переживал из-за того, что сделал ей неприятное. Но и не сказать он не мог. Тогда бы он стал презирать себя.

Вот как у нас вышло. Разве пойдешь после этого к Людмиле Петровне за хлебом? Нет, нельзя. А если пойду, дедушка будет опять переживать. Может, он и не скажет, но я знаю, будет мучиться. Да и не пойду я.

Но где же достать хлеба?

Когда я пришел домой, бабушка сидела на маминой кровати, как ребенка, уговаривала маму:

— Ну, теперь уже легче тебе будет, будет легче, а то чуть не заумерла. Чайку я с мятой вскипятила, попей, жданая, попей да вот съешь картошинку-то, съешь, дитятко. Полегче станет. Полегче.

Мама всхлипывала и ничего не могла говорить, судорожно отпивая чай.

— Обморок голодный, — сказал дедушка, положив мне на плечо руку. — Я ведь думал, Павлик, что ты хлебца-то припас. Надо бы ей хлебца. Тяжело ей.

Я бросился из комнаты. Да, я один во всем виноват. Ведь я проиграл Фиме хлеб.

На улице я натолкнулся на Андрюху. Он шел веселый, нес свой черный до блеска промасленный пиджак на пальце за петельку и насвистывал. Ему было весело. У него хлеба тоже не было, но ему я мог сказать, какое у меня горе и что в горе этом виноват только я, потому что проиграл вчера в карты хлеб и проиграл варенье.

— Айда, Паша, к госпиталю, — сказал он. — У раненых хлеба перехватим. Они парни свои.

Я не боялся теперь встретить Сергея Антоновича. Пусть, лишь бы достать хлеба…

Раненые в серых госпитальных халатах и тапочках играли в домино. Как всегда, шумно было около ямы, где резались в очко картежники. Если Андрюха собирался просить хлеб у Фимы, то сейчас нечего было и заикаться об этом. Фима один на один играл с каким-то щуплым, необыкновенно азартным раненым. У Фимы даже выступил пот на лбу, и он все время утирался рукавом.

Мы присели на корточки с краю воронки и переживали за того, щуплого, с черными усиками. Он сначала отыграл целую кучу денег, и Фима, не имея больше ничего, вытащил серебряный портсигар, потом три зажигалки. «Все, конец Фиме!» — радовались мы. Но с зажигалок все и началось. Фима раз за разом увеличивал ставки, начал отыгрывать свои деньги, и к темноте усатый остался ни с чем.

Фима устало вытер лоб и начал рассовывать по карманам выручку. Да, жаль, что он не продулся. Для меня его проигрыш был бы радостью.

Но, может, довольный выручкой, он одолжит нам хлеба? Мы спустились к Фиме. Он, запихивая в наволочку свертки, простовато посмотрел на нас.

— Да чо вы, ребята! Хлеб я давно умял. Во, — и похлопал себя по животу. Живот у него был толстый. Стукнуть бы по этому брюху, хоть и раненый Фима.

— Ну сахару дай, — не отступал Андрюха. — Ты пойми, с матерью у него голодный обморок. А ты вчера его обдул. Помоги человеку.

— Ну знаешь, сахар вам подавай. Сахар — это моя валюта, — закидывая за плечо наволочку, спесиво выкрикнул Фима. — Катитесь-ка, пацаны, подальше, а то я и одной левой задену.

И задел бы, наверное, если бы не Андрюха. Андрюха вдруг испуганно присел и зашептал:

— Рви когти, Ефим. Комиссар идет. Рви!

Фиме от комиссара госпиталя доставалось. Говорят, что он сделал ему за карточную игру последнее предупреждение. Фима заозирался, не зная, куда сунуть пузатую наволочку. Подхватил ее Андрюха. Он с наволочкой в руке выскочил из ямы и отбежал в кусты. Думая, что действительно идет комиссар, Фима вначале ничего не сказал. Поняв, что его обманули, заорал на нас:

— Отдайте барахло, жулье, отдайте! — и бросился к нам.

— Не подходи, Ефим, — с угрозой сказал Андрюха. — А то я сам отнесу твою торбу к комиссару.

Тот остановился.

Андрюха взял из наволочки горбушку хлеба, горсть сахару, остальное отбросил.

— Будь здоров, Ефим, не кашляй. Тебе тут всего за глаза хватит. Только учти, если все время в ране будешь ковыряться, я быстрее тебя на фронте окажусь! — крикнул он.

— Погоди, поплатишься, — подбирая наволочку, пригрозил Фима плаксивым голосом. — Поплатишься. Я тебя еще достану.

Мы полезли в дыру забора, веселые оттого, что так легко разделались со страшным, всесильным Фимой. Никакой он и не страшный оказался. Он и по годам совсем как Андрюха. Правда, его успели ранить, но не на фронте, а во время бомбежки эшелона около Тихвина. Не знаю, каким он там был, а здесь он был гадом, таким гадом! Сколько он мне крови испортил! Да и другим мальчишкам и раненым.

О доску забора ударил камень. Это напоминал о себе Фима. Андрюха в ответ заливисто свистнул: знай наших.

Мы шли с Андрюхой в обнимку, и не было друзей дружнее нас. Мы справились с Фимой, мы были такие друзья.

— Ты знаешь, Паша, меня ведь в деревню отпустили. На целых четыре дня. Горшков отпустил, — сказал Андрюха.

Это было здорово-прездорово. И в деревню мы поедем. И нес я горбушку хлеба для мамы. Как хорошо все сложилось у меня. Какой молодец, какой славный молодец мой друг Андрюха.

Черный хлеб с сахаром — это был пир, а для мамы спасение. Она попила чаю с сахаром, поела хлеба с черникой и уснула успокоенная. Остатки сахара она как-то сумела припрятать и потом отдала мне же. Такая уж она, моя мама, ничем тут ее не переубедишь и не перевоспитаешь.

Мы спали в эту ночь с Андрюхой под одним одеялом на террасе и мечтали о том, как поедем в свое Коробово.

Еще по весне привозила в школу ФЗО свою старшую дочь Андрюхина сестра Ефросинья. Она уговаривала приехать в Коробово нашего дедушку.

— Наведайсь-ко, наведайсь, ку-ум. Печь мне изладишь, а то печь-та вовсе ухайдакалась. Матвей Арап не берется. А больше умельных-то мужиков нет. Куды я с худой печью да с ребенками на зиму?

Дедушка сочувственно качал головой. Печь нужна. Печь — да! От нее бы и он оздоровел. С великой радостью он бы поехал ее изладить, да одышка.

— Ты приезжай, приезжай, кум. На деревенской-то еде подымешься. Молочко попьешь. Руки у тя золото, дак без дела не будешь. И печь, печь мне изладишь. Куды я на зиму без печи?!

Лицо у Ефросиньи было мрачное, брови хмурые. Посмотришь — ну, думаешь, сердитая какая. А улыбнется, засмеется глазами — сразу и простота, и сердечность во всем лице. Приехала она сердитая, а уезжала повеселевшая: дедушка дал слово непременно добраться до Коробова и сбить ей на зиму печь. А печь — это и тепло, и здоровье. Мы вон без дров да без русской печи все время мерзнем.

С тех пор я не давал покоя ни Андрюхе, ни дедушке:

— Обещали, так поедемте.

Я был уверен, что хорошо в Коробове даже сейчас, во время войны.

Наверное, самое первое, что я запомнил в жизни, — это деревенская баня. Банька наша по самую крышу была заплетена ежевикой. Эта цепкая ягода своими усами схватилась даже за переплеты оконца. Я все оттягивал минуту, когда придется идти в спирающую дыхание парную, где звонко палит каменка. Собирал фиолетовые, похожие на подушечки кошачьих лап ежевичины и не шел.

— Скорея бежи, бежи скорея, жданой, — заманивала меня бабушка в банный жар. — Я тебя помирею. Помирею, иди, Пашенька!

Наконец я решался, дергал на себя забухшую черную дверь и сразу же приникал к прохладному полу от перебивающего дух зноя. Мне казалось, что, если я распрямлюсь, волосы на голове затрещат и начнут обламываться. Я на корточках пятился к двери. Быстрей на вольный воздух, пока меня не сожгло.

Но в это время шершавые заботливые руки бабушки находили меня в бусом пару и подхватывали. Бабушка клала меня к себе на колени, стаскивала рубашонку, домотканые портки. Вдруг мне становилось покойно и совсем не жарко. Она, что-то бормоча, бережно тянула наискось мою левую руку и правую ногу, а потом наоборот — правую руку и левую ногу, поглаживала мне грудь и бока. Теперь мне вовсе не хотелось на скользкий пол с бабушкиных колен. Было дремотно, сладостно. Я чувствовал, как отдыхают все суставы, хотелось так лежать долго-долго и уснуть.

Закончив бормотание, бабушка добро и серьезно выспрашивала, не испугался ли я чего. Мне не хотелось слезать на пол, и я придумывал, что напугался соседской собаки Дамки или вороного мерина Цыгана. Бабушка снова повторяла свое заклинание, мерила меня вершками, потягивала и сокрушалась, что не догадались мы взять Дамкиной шерсти. Если шерсть эту спалить, тогда весь испуг пройдет сразу.

Заботливо вымыв, бабушка повязывала меня в предбаннике бумажным платком.

— Гли-ко, какая девонька из тебя вышла, — удивлялась она. Потом, бухая деревянной шайкой, сама наскоро мылась и парилась на полке. В это время я ползал под черемухой и подбирал с земли сладкие, уже не вяжущие рот ягоды.

В полумгле шли мы по тропинке к дому. Там под пестрядинным пологом ждал меня сон.

А зимой в деревне наметало сугробы выше окон. Из нашей избы видно было только ноги в лаптях да валенках. Андрюха съезжал бывало с сугроба прямо в ограду и, швыркая носом, ждал, когда я соберусь кататься с ним на ледянках. Намерзшись, я еле приволакивал тяжелую от намороженного льда катушку и затихал на горячей печи, отогреваясь. Полежишь на ней ночь, кашель и простуду как рукой снимет. Не зря Ефросинья заботилась теперь о печи. Да, печь — это и тепло, и здоровье. Никакая хворь-простуда не возьмет, если прокалишься на лежанке. Бабушка баловала меня, кормила сметаной, в сенокос приносила в берестяном бурачке необыкновенно ароматную, тающую на языке землянику.

А потом отец, уехавший на житье в город, затребовал меня к себе. Для того чтобы я в городе выглядел по-городскому, бабушка заказала единственной в деревне портнихе, той же Андрюхиной сестре Ефросинье, сшить для меня суконный картуз. Пролезая через прясла, я бежал по колючему после косьбы лужку к ее дому.

У Ефросиньи была швейная машина с золотым чудищем. У чудища женское лицо, птичьи крылья, звериные лапы и коровий хвост. Чудище это вызывало у меня страх и любопытство. Где этакие живут? Ефросинья не знала, а Андрюха сказал, что теперь таких вовсе нету.

Ефросинье мешал вдевать нитку в иглу скуластый черноглазый Игнат. Ее муж. Колхозный кузнец. Он то щекотал ее, то зажимал пальцем ушко в игле.

— Экой ты озор, не лезь-ко, не наигрался ишшо, — отмахивалась Ефросинья, освещая лицо своей необыкновенной улыбкой.

Игнат был веселый, он обещал мне и Андрюхе сковать по велосипеду, но у него не было железа. А в воображении мы уже носились на этих велосипедах по тропинкам.

— Картуз-от сшила? — насмотревшись на чудище и на Игнатовы проделки, напоминал я о себе Ефросинье.

— А-а, это опять ты, Пашенька? Да нет, милой, нет. Почто-то челнок нитки рвет. — И уже вполусерьез взъедалась на Игната: — Вишь, парню в город, к отцу, надо ехать, а ты…

— Ничего, поспеет, — беззаботно говорил кузнец, — я ему ероплан скую. Он в одночасье домчит.

От этого обещания у меня замирал дух, и я бежал к своему дому, не чувствуя колючей стерни.

— Дядюшка Игнат ероплан хочет мне сковать, — говорил я бабушке.

— Дак он, железной-от, не полетит, — сомневалась бабушка.

— Полетит! Они все железные, — не сомневался я.

Наконец новый картуз был готов. Он оказался с кривым козырьком и без тульи, но зато был новый. А это главное. Проснулся я утром на полатях и выглянул из-за бруса. Внизу на столе румянятся шаньги, стоит чаруша с пирогами. В блюде деревенская сметана с пенками и золотыми звездочками масла. Бабушка умыла меня и посадила за стол: ешь, ешь, жданой! То и дело подбегая от печи к столу, гладила меня по голове и вздыхала.

— В городе уж тебя сметанкой не побалуют.

Потом, натянув на мои соломенные патлы «городской» картуз, усадила меня бабушка на телегу с высокими грядками, и поехал я в манящий и пугающий город.

В моих глазах расплылись полевые ворота, бабушка, утирающая глаза вышитым в крестик передником, Андрюха в шляпе с продавленным дном, которую я подарил ему на память.

В чужом, немилом городе мне снился один и тот же сон: я бегаю по деревенской улице, безлюдной и жуткой в пепельно-сером, неживом свете луны, и зову бабушку. Ее нигде нет.

Мы с ней сильно тосковали друг о друге. А потом, когда бабушка с дедушкой переехали в город, я все равно не мог забыть свою деревню и почти каждое лето ездил туда. И вот теперь мы втроем поедем в свое Коробово.

ГЛАВА 3

Андрюха мне сказал, что мастер Горшков отпустил его на четыре дня, а когда, став на колени около чемодана, стал разбираться в своем имуществе, показалось мне, что вовсе не думает мой друг возвращаться в город. Бабушке моей подарил висячий замок с чемодана, выточенный еще в ФЗУ из цельного куска металла, свои рубахи запихал в мешок и сказал, что их отдаст племянникам, Ефросиньиным ребятишкам. Оказывается, пришла Андрюхина пора отправляться на войну, получил он накануне повестку из военкомата. Поэтому, видно, так легко и согласился мастер отпустить его в деревню. Отсрочки кончились. Наступил крайний момент: Андрюха считал, что ему надо обязательно съездить и попрощаться со своей сестрой, помочь сложить ей печь. И мы так считали, и даже сердитый мастер Горшков считал так.

Собирались мы бодро. Дедушка тоже суетился и по-нашему бесшабашно отвечал на бабушкины вздохи:

— Ничего, как-нибудь добредем. Может, и подвезет кто.

Мне было радостно оттого, что я еду в деревню, оттого, что маме с бабушкой станет легче: пока мы ездим, хлеб по нашим карточкам будут получать они. А для меня вообще наступит благодать: раздолье и столько интересных занятий. И математика не надо будет бояться. Я от него буду далеко.

Мне вспомнилось, как со своим сверстником смуглым, скуластым, как кочевник, Ванюрой Коробовым в последнее предвоенное лето гонял в ночное лошадей. Тогда я так наездился на толстобрюхих резвых «вятках», что сбил себе крестец и с неделю не мог садиться. Ванюра же был настоящий наездник. Когда он мчал галопом по проулку, синяя рубаха вздувалась тугим пузырем, а он все еще шпорил лошадь закостенелыми пятками и по-чертенячьи визжал от восторга. Быстрая езда и у меня всегда вызывала желание визжать.

Бригадир, кривой смирный парень по имени Сан, утром, ни свет ни заря, в одних исподниках трусил к березе, на которой болтался обожженный ржавчиной гулкий лемех.

Стояла густая, неподвижная, как вода в омуте, тишина. Из труб поднимались тихие дымы. Хозяйки пекли хлеб, а все остальные еще спали. Сану, наверное, нравилось, что стоит ему ударить в железо — и деревня оживет, заспешат люди, старухи станут выгонять буренок из оград.

Он медлил, прислушиваясь к чему-то, потом брал шкворень и деловито ударял в лемех. Благостную тишину будил долго не затухающий звон. Сан стоял, прислушиваясь к все тончавшему, уходящему вдаль звуку последнего удара, думал, хватит этого или еще ударить? Потом замечал, что он в исподниках, что роса жжет босые ноги, и, забрав на животе в горсть рубаху и подштанники, бежал к дому.

Деревня уже проснулась: загудела бадья о размокший сруб, скрипнули полевые ворота. Это я побежал на пруд с рябиновым удилишком ловить для селянки усачей. Сан помахал мне рукой. Худой, весь в белом, он казался высоким-высоким.

— Что не по-городски встаешь? Спать надо.

Глуховатый голос его прозвучал гулко. Сан, находясь еще под впечатлением тишины, перешел на шепот:

— Прибегай, на Плилях косить ноне станем. Рой пчелиный там я приметил. Меду отведаешь.

Над гладью пруда, как над согревающимся чугуном, курится пар. Поплавок гулко булькает, падая на воду. Теперь держись! Усачи у нас не привередливые. Знай таскай. Они дерутся из-за моего сонного червяка. В этой кутерьме, которая видна сквозь слой отстоявшейся за ночь воды, иногда зацепишь рыбешку не за губу, а за бок. Будет потом рассказов.

В Плилях — цепью мужики в цветных рубахах. Вжикают косы в густой траве. Косцы идут напористо, один другого подгоняет.

— Эй, пятки береги! — покрикивает злой на работу старик Матвей Арап. Он от молодых не отстает, широко размахивая косой-литовкой.

Отведав черного, с горчинкой дикого меда, обегав все ельники и веретеи, к вечеру, утихомирившиеся, мы сидим на завалине, стращая друг друга всякими россказнями.

В это время возникает многоголосая песня. Поблескивают литовки и горбуши, идут домой косцы. Песня кажется необыкновенно ладной и красивой, нарядной, с подголосьями, зачинами и повторами. Дом от дому она все мелеет, мелеет, и вот уже у крайней избы допевает ее одна Вера — почтальон, озорная одинокая молодуха. Мы лезем спать на сеновал, путаясь в одежинах, забредая на четвереньках в душистые суметы свежего сена.

Нас с Андрюхой не беспокоило даже то, что дедушка почти вовсе не может ходить — на ровном месте одышка перехватывает горло. Как-нибудь доберется.

Прошлой зимой дедушка работал в эвакогоспитале. Дел в пятиэтажном школьном здании, приспосабливаемом под госпиталь, было невпроворот. Он ставил заборки в помещении, на пронизывающем ветру стеклил окна. Там его и просвистало. Дома он обогреться не мог, потому что дров для большой печи не хватало и мы топили маленькую чугунную. Дедушка считал, что не имеет гражданского права уйти на бюллетень: вот-вот привезут раненых, а еще остеклены не все рамы. Когда слег окончательно, только крупных пять, а то и шесть болезней насчитал врач. Вывели его на инвалидность.

— В деревне, Фаддей Авдеич, вылечишься, — уверял дедушку Андрюха. И дедушка полон был надежды, что его оздоровит и оживит родная сторона.

Через стадиончик со статуей безрукого футболиста мы прошли на всполье. Здесь в полосатых халатах и тюбетейках, с винтовками наперевес бегали узбеки-новобранцы. Видимо, они не могли привыкнуть к военной форме или просто ее не хватило, но так в своих халатах они и учились воевать в нашем лесном, наверное тоскливом для них краю.

— Эх, через четыре денечка и я так потопаю, — с грустноватой удалью сказал Андрюха и крикнул новобранцам: — Салям алейкум!

— Алейкум, алейкум, — загалдели те, радостным взглядом провожая Андрюху.

Потолкавшись с час на устланном человеческими телами вокзале, мы поняли, что до прихода вечернего рабочего поезда никуда нам не уехать, что один из четырех Андрюхиных дней так и пропадет в бесполезной суете.

Настырно совавшиеся, горбатые от мешков женщины и подростки, полные желания как можно быстрее сесть в какой-то свой поезд и ехать, в конце концов понимали наивность затеи и опускались на пол. В зале становилось все теснее.

Дедушка присел на сумку с инструментом, откуда-то достал томик Даля, Казака Луганского, с «Похождениями Виольдамура». Он всегда читал. А теперь предстояло сидеть до самого вечера.

Наступало оживление только тогда, когда в кассовой амбразуре раздавался суливший какую-то надежду деловитый щелчок. Но это открывалось окошко для шагающего через тела военного. Мы же были досужие, не идущие в счет люди.

На перрон никого не пускали. Через вокзальное окошко были видны исхлестанные в щепу вагоны, попавшие под бомбежку, счастливо сохранившиеся полувагоны с ничем не прикрытыми станками. Прямо у этих станков сидели закопченные люди. Видимо, с тех, эвакуировавшихся, заводов. Им уже пригляделись вокзалы и города. И наш ничем не выделяющийся среди других город пригляделся.

Подкатывали запыленные поезда с забинтованными ранеными, которых выгружали решительные санитарки и сандружинницы. Были и поезда с танками в брезентовых попонах, с зачехленными пушками. Эти шли на запад.

В пассажирские поезда пускали людей по строгим бумагам. У нас не было никаких бумаг. Нам полагалось ждать свой медлительный рабочий поезд.

Однако Андрюха сидеть не хотел и ждать не хотел. Он потолкался около дверей, сунулся на перрон, но его не пустили. Он не смутился. Отошел к бачку с водой и, поставив меня перед собой, велел изображать непринужденность. Будто я стою и стою. Просто так. Сам же он, поглядывая по сторонам, начал отламывать от цепи изжученную алюминиевую кружку. Тоже польстился на что.

— Зачем тебе такая? — хотел я разговорить его.

— Стой, тебе говорят, — злым голосом приказал Андрюха.

Я вспотел от напряжения. Мне казалось, что сонный милиционер сквозь меня видит, как Андрюха отламывает кружку, а сухорукий мужик с нервным лицом сутяжника вот-вот подойдет напиться и закричит:

— Держите! Они кружку хочут увести. Они…

К чему Андрюхе эта проклятая кружка? Хорошо, что не видит дедушка. Он бы сказал, что это чистое безобразие, кружка общественная. А как будут пить другие? Андрюху тоже, видимо, царапнуло такое сомнение, и он оправдал себя:

— Совсем плоха посудинка. Так-то они другую никогда не привесят.

Спрятав кружку в карман, Андрюха потащил нас через черные от угля и шлака дворы, через ржавые железнодорожные пути с теплушками, в которых жили люди. Неожиданно мы оказались на деревянном просторном перроне, к которому только что подошел пассажирский поезд.

Андрюха отдал нам свою котомку, приказал пролезть под вагонами и ждать его на другой стороне поезда. Он откроет дверь, и мы поедем.

Сам он сунул в карман свою кепку, налил в кружку кипятку и, обжигаясь, покрикивая на ходу: «Эй, расступись, эй, сидора, ошпарю» — бросился к вагону.

И люди расступались и пропускали его. Даже щеголеватая проводница повиновалась нахальному окрику Андрюхи и посторонилась, освобождая ступеньку на подножке.

— Приходи чаек пить, дорогуша! — крикнул ей Андрюха. Видно, решила деваха, что из ее вагона этот балагур с кипятком.

«Ну и Андрюха! Что тебе артист!» — думал я с восторженным замиранием. Прошел ведь в вагон.

Мы стояли с дедушкой у глухой зеленой стены эшелона, побаивались часового, замершего на площадке товарняка, и ждали, когда Андрюха откроет дверь.

— Не положено ведь в таком-то поезде, уехали бы к вечерку, — запоздало уговаривал меня дедушка.

Я успокаивал его, доказывал, что Андрюхе надо ехать через три дня обратно, нельзя терять время.

Каким решительным и смекалистым стал он у нас! Такой и на фронте не растеряется. А ведь еще два года назад, когда приехал он в первый раз в город, всего боялся. В нашем Коробове застращали Андрюху жуликами, которые разрезают котомки, молниеносно вытаскивают из-за пазухи узелки с деньгами, очищают карманы, и он почти в каждом горожанине видел грабителя.

По нашим соображениям, поезд вот-вот должен был тронуться, потому что уже брякнул колокол. А может, и другому поезду давал он знак. Вернее всего, нашему. Однако дверь все не открывалась.

«Вдруг Андрюху арестовали там? — подумал я. — Где мы будем его искать? Не придется тогда нам ехать в деревню».

Дедушка любил, чтобы все было сделано по доброму порядку и согласию, поэтому отговаривал меня ехать в этом поезде.

— Напрасная затея.

— Но ведь Андрюха сказал.

Вдруг у одного из вагонов приотворилась дверь, и Андрюха замахал нам руками. Вот мы около подножки. Дедушка тяжело дышит, хватаясь за грудь, а я с торопливой радостью сую Андрюхе его котомку, дедушкину сумку с инструментами. Нам бы только дедушку в тамбуре устроить, а сами мы на буферах или на подножке. Нам такое нипочем.

— Иди, дедушка, сюда иди, — зашептал я, но в это время дверь распахнулась, и я увидел перед собой крепкие ноги щеголеватой проводницы, обутые в ловкие кирзовые сапожки.

— А ну, кыш, — с привычной небрежностью сказала она и оттолкнула меня от подножки.

Я упал.

Чего-чего, а такого я не ожидал. Ослепленный обидой, я вскочил и вновь бросился к вагону, но проводница снова оттолкнула меня.

— Как вам не стыдно! Ведь вы женщина. Зачем такая жестокость? — задыхаясь, уговаривал проводницу дедушка. — Мы уйдем, уйдем. Скажите разумным словом, а не так. Мы уйдем. Пойдем, Паша, пойдем.

Но я вскарабкался на ступеньку. Обливаясь слезами, намертво обвил поручень руками. Я не хотел быть слабым ребенком, я постою за себя, я назло не отцеплюсь от поручня, если даже меня будут бить по голове.

Проводницу, видимо, это забавляло. Она делала все неторопливо, расчетливо. Выждала момент и подопнула галошу. Галоша с моей ноги упала под вагон. Не поедешь же в носках. Галоши у меня вместо ботинок. Дурак! Надо было подвязать их. Пришлось спрыгнуть вниз.

— Ну, полезешь еще? — сплевывая подсолнечную шелуху, надменно кинула проводница. — То-то.

Такую не проймешь слезными просьбами. Ее не задевал ни укоризненный дедушкин взгляд, ни мой плач.

— Пойдем, пойдем, Паша. Не надо, — уговаривал меня дед, но я уже ничего не видел, кроме обидчицы, и опять бросился на подножку.

Проводница подставила под мои кулаки захлопнутую дверь. Я забарабанил кулаками в глухое железо, постепенно понимая, что все это напрасно. Тем более что прямо к вагону шел военный командир. Он нас отгонит от поезда или даже арестует. Я слез на землю. Дедушка гладил меня по вихрам.

— Ведь я тебе говорил. Вот видишь. Уж лучше вечером уедем. Пойдем, Паша, пойдем.

Размазывая злые слезы, я упирался и не хотел уходить, пусть даже меня арестует этот военный командир.

В командире было что-то знакомое. Горбоносое худое лицо. Сергей Антоныч! Я скрылся за дедушку. Надо быстрей юркнуть под вагон и спрятаться. Он не арестует, но он сделает хуже. Он расскажет о том, что я не ходил в школу и, наверное, меня оставили на второй год. Но я не ушел.

— Павел! Беглец. Куда это ты? — положив мне на плечо руку, спросил Сергей Антонович. В фуражке, военной форме он совсем не походил на прежнего плешивого мешковатого раненого костыльника. Бравый, подтянутый, командир как командир. Вот что делает с человеком одежда.

Дедушка что-то стал объяснять Сергею Антоновичу про Андрюху, про печь для Ефросиньи. Не знаю, понял ли что Сергей Антонович, только он вскочил на подножку, вынул из кобуры пистолет и, приспособив дуло к замочной скважине, повернул. Дверь открылась.

Та же щеголеватая проводница с тем же злым выражением на красивом тонкобровом лице смотрела на нас.

— Еще хочешь, да? — с готовностью спросила она.

— Нет, это я открыл, — сказал Сергей Антонович, поднимаясь в тамбур. — Что же это ты, подруженька, молодая, красивая, кровь с молоком, а такая сердитая?

Проводница с презрением лузгнула семечко, скорлупка пристала к пухлой губе. Эту деваху нелегко было сбить с привычного тона.

— По законам военного времени обязана не пускать. Что я не так сделала?

— Не пускать? Это одно. А грубо толкать позволило тоже военное время? — спросил Сергей Антонович.

— А если слова не понимают? Много их шляется. Всех не посадишь. А вы, спрашивается, как вагон открыли? Ну-ка, товарищ капитан! — вновь набравшись строгости, выкрикнула проводница.

Сергей Антонович вынул какую-то бумагу.

— Проходите, — разрешила ему проводница.

— А они со мной проедут километров сорок, — сказал он.

— А их я не пущу. По закону военного времени… — с деревянным упорством стояла на своем проводница.

— Правильно, правильно, товарищ капитан, — вдруг из забитого людьми прохода послышался голос Андрюхи. — Вон старичок еле дышит, а пацан весь уревелся.

— А ты тут, чаек-кипяток? Вот я еще разберусь. Вроде не пацан, а ты дверь-то открыл. Вот позову начальника поезда, трибунал по тебе заплачет.

— Вот испугался. Да я, может, через три дня военный, — откликнулся весело Андрюха.

Не обращая внимания на проводницу, Сергей Антонович и Андрюха помогли забраться в тамбур дедушке. Я прыгнул на подножку уже на ходу. Проводница выхватила флажок. Видимо, хотела остановить поезд, но из глубины вагона загудели голоса:

— Эй, не задерживай по пустякам!

— А что, она имеет право. Время военное, — заступился за нее кто-то, но большинство было за то, чтобы быстрее ехать, то есть за нас.

Проводница не пыталась сигналить, а только грозилась, что вот придет начальник поезда и тогда…

— Сорок верст ведь, барышня. Мы бы и билет купили по истинно доброй воле, законно поехали, да человек на солдатскую службу опаздывает, — пытался объяснить ей дедушка.

— Ничего, — успокоил его Сергей Антонович, — сделает она одно доброе дело, десять злых снимется.

— Хорошо. Больно хорошо, когда болтология развитая, — обиделась проводница. — Мне же отвечать, а не кому-нибудь.

Проталкиваясь после этого мимо нас, грозная проводница не была уже такой грозной, и даже какую-то виноватость заметил я в ее лице. И у меня злость, заклинившая горло, стала пропадать. Может быть, и доедем мы. Да точно доедем!

Сергей Антонович угостил дедушку целой папиросой, и дедушка вовсе отмяк, все благодарил его.

— Павлика вашего я знаю. Увидел вас с той стороны и подошел, — объяснил Сергей Антонович.

Дедушка любил разговаривать с понимающими людьми о политике, о литераторах российских, об истории. И сейчас, забыв о том, как горько было на вокзале, увлекся беседой с Сергеем Антоновичем о том, «почто мы так безмятежно доверились германцу».

— Ведь уж когда фашист австрияков слопал, Польшу, Чехию, можно было уразуметь, что и на нас полезет. Мы, старики, предчувствовали это. А вы, не обидьтесь на меня, все ж таки наивная молодежь, больше словам верите, чем жизни, поэтому и так сейчас. Под Москвой отбили, а он к Сталинграду вон, к Волге, подходит.

Теперь дедушка говорил вроде спокойно. А прошлой осенью, когда немцы были у Москвы, он не мог найти покоя. То и дело ругался, хотя раньше никогда и никто не слыхал от него таких слов. Он перечислял, сколько раз германец «со злобным коварством надувал нас», и считал, что пакт, заключенный с немцами, был их хитростью, которая шита белыми нитками. Сергей Антонович и соглашался во многом с дедушкой и говорил о том, что мы не могли избежать столкновения с фашизмом, готовились к нему.

— То, что от столкновения с ним не уйти, мы поняли еще в Испании, — обмолвился он, и я стал смотреть на него с немым восторгом. Почему я раньше не знал, что Сергей Антонович сражался в Испании? Как поздно я узнал это!

Азартный постук колес, особенно бойкий и звучный под пустотой мостов, веселил: едем, едем… Я смотрел через чумазое стекло на ржавый березник и думал о том, как хорошо, что есть такие люди, как Сергей Антонович. И не просто добрый человек, а необыкновенный. В Испании воевал. Мне стало совсем хорошо, рассосалась терпкая обида.

На расстанном тихом разъезде мы вылезли, и поезд увез Сергея Антоновича дальше. Может, на фронт. Мы помахали ему. Он шепнул на прощанье, натянув мне на нос кепку, чтоб я не забывал «пифагоровы штаны». Хорошо, что это было понятно мне одному.

Идти пешком, мне думалось, лучше, чем ехать в поезде: ни от кого не зависишь. Но мы зависели. Зависели от того, как станет передвигаться наш дедушка. С его одышкой нам и десяти километров за день не осилить. А надо пройти тридцать.

Дедушка встретил старых знакомцев — подернутые желтым лишайником шумливые тополя близ вокзала.

— Здесь уже чувствуется наша сторона, — сказал он, — отсель я до деревни впробеги несся.

Для дедушки и эти тополя, и казенного цвета вокзалец были радостными и горестными. Сколько раз уезжал он отсюда то на войну, то в скитания по свету, сколько раз возвращался, измученный и разуверившийся, чтобы отдохнуть душой и вновь набраться этой веры.

Мы усадили дедушку на вокзальный диван под этими тополями, а сами пошли искать подводу. Одни мы бы и пешком добрались, а дедушке не дойти.

Ни на унылом пустом разъезде, ни у медпунктовской коновязи подвод не оказалось. Около одного дома стояла подвода. Какая-то тетка ухватистыми мужицкими движениями подправляла супонь на коняге.

— Ну, балуй ишшо! — кричала она на лошадь. Кричала, как видно, по привычке, потому что коняга был ребристый — кожа да кости — и вряд ли он мог баловать.

— Далеко едешь? — деловито спросил Андрюха. — Старичка бы надо подбросить. Платой не обидим.

— Да што ты, парень, — с укоризной сказала тетка, — гли-кось, мерин еле стоит. Бока будто гармонь. Он сам-то себя не таскает.

Да и зря мы заводили разговор, потому что подвода поехала в другую сторону.

Что делать теперь? Ждать? Вдруг из соседнего дома выскочил противный парень в синей майке. Он почему-то решил, что мы хотим взять его двухколесную тележку, стоящую у сарая.

— Стибрить хочете. Я сразу понял.

Мы и не думали о тележке, а теперь парень нас надоумил. Это выход! На такой тележке мы бы и вещи, и дедушку увезли.

— Ты что, спятил? — осадил Андрюха парня. — Нужна нам твоя тачка.

Парень ушел, но через окно наблюдал за нами.

— Эй, ты, — позвал его Андрюха, — иди-ка сюда.

Парень вышел.

— Так и быть, возьмем мы твою таратайку. На обратном пути ярушник хлеба завезем.

— Дурак я, что ли, незнакомым давать. Тележка-то у меня новая.

— Ну и что? Хлеб-то лишний разве? До картошки все равно тебе таратайка не сгодится.

— Обманете ведь, — обреченно выкатывая свою тележку, протянул парень. — Я целый месяц ее делал. Ни у кого такой нет.

— Хорошая, ничего не скажешь, — похвалил Андрюха.

Дедушка обрадовался таратайке.

— Ничего, ребятушки, побредем помаленьку. Ты, Андрюша, вперед шагай. У тебя ведь всего четыре дня, а мы с Пашей довезем все.

Парень — его тоже, оказывается, звали Пашкой — увязался за нами. Он уже не боялся доверить нам свою таратайку, ему просто хотелось, чтоб мы ее хвалили. Андрюха понял это и старался вовсю. И ход-то у таратайки хороший, и не скрипит-то она, широкая, много груза войдет.

Парень млел от глупой радости и тащил таратайку с вещами. Видно, совсем тоскливо было ему на этом безлюдном разъезде. А мы вот тачку его заметили и так расхвалили.

Около железнодорожного переезда нас догнала та самая подвода с конягой, который «сам себя не таскает». Женщина съездила куда-то и теперь возвращалась той же дорогой, что шли мы.

— И не просите, — откликнулась женщина на Андрюхины уговоры. Потом вдруг сама соскочила с телеги, подбежала к дедушке. — Уж не Фаддей ли Авдеич?

— Я, Мария, я.

— Ишь ведь как тебя перевернуло, милой. Дак ты уж не тиф ли отдюжил? Садись-ка на телегу-то, садись. Одер-от мой еще потихоньку ходит. До Липова довезу.

— Ну вот, обещали-обещали, что возьмете, — разочарованно протянул владелец таратайки. — А не берете.

— Спасибо тебе. Ярушник жди. Я и так тебе ярушник завезу, — пообещал Андрюха.

Павел явно был недоволен, что тележка не пригодилась нам, и уныло поволок ее обратно.

Мария была какой-то нашей родственницей из дальней деревни. Она знала и моего отца, и мать, а я ее не знал. Дедушка, оправдываясь, сел в телегу.

— Мне бы только до упиральской сосны добраться, а там рукой подать. Там близко прибежище наше.

Упиральской сосну называли потому, что росла она на месте снесенной ураганом деревни Упиралки. Разметал этот ураган все дома, а вот сосну пощадил.

Дед и Мария заговорили о неизвестных мне кумовьях и крестных, один из которых жив, а другой «прошлогодь помер, а ему от сына похоронку принесли».

Дедушка сокрушенно качал головой, говорил, что вот от нашего папы тоже никаких вестей нет.

Под гору мы с Андрюхой подсаживались на телегу, но в сырых непроезжих местах коняге приходилось трудно. Совестливый мой дед слезал с телеги, мы упирались в нее сзади, Мария деловито наматывала на кулак вожжи и секла лошадь бичом. Судорожно вздрагивала конская кожа, телега подавалась вперед.

Совсем плохой была лошадиная житуха: сек кнут, жгли слепни, еда плоха.

— Жалко, да что поделаешь, — сетовала Мария. — О житье уж не думаем, лишь бы выжить.

— Надо, надо тебе, Мария, выжить, Федора дождаться. Ты молодая. Нельзя духом падать. Впереди-то светлая жизнь, — говорил ей дед, — не век война будет.

— Да уж больно долго. Поди, не выжить?

— Старайся, крепись, выживешь, — наставлял дедушка.

От соломенного села Липова до упиральской сосны шли мы с дедушкой вдвоем. Мария повернула к своей деревне, Андрюха ушагал вперед один, пообещав, что встретит нас с подводой.

Мы брели мимо меченных первой редкой желтизной березников, вдоль угористых полей. В небе скитались облака, и бродили по седым овсам и поросшему отавой лугу тени и светлые пятна. Они то зажигали веселыми разноцветами дальние увалы, то накладывали на них серые вечерние тона.

— Ячменю еще много. Как бы под снег не ушел, — тревожился дедушка, не видя никого в поле. Замечая в косых ложбинах купола стогов, загорался радостью. — Сена-то неплохи. Неплохи.

Я убегал от дедушки далеко вперед, вырывал в придорожной канаве черные корни. Помнится, на таких росли земляные орехи, которые приносила мне в раннем детстве мама. Они были хрусткие и сладкие.

Однако орехов я нигде не находил. Видно, вовсе забыл, как и где их надо искать.

И вот подошли мы наконец к одиноко стоящей на взволоке великанской сосне, от которой видна была вся округа: ставшие в ряд мохнатые лесные увалы, будто мамонты на водопое. За одним из них полыхнула золоченой маковицей церквушка. Вот левее кудрявятся сады нашей деревни. Деревня небольшая, всего девять дворов. Всех жителей я знаю наперечет, даже самых маленьких.

Сосна высоко в небе качала ветвями, будто плыла, далеко видя вокруг.

— Вот она! Дошли! Теперь путь наш лежит напрямик, — сказал дедушка, с почтением прикасаясь к дереву. — Она ведь раза в два старше меня. Почтенное дерево. Давно я его помню. Мимо него в церковноприходскую школу бегал, меня и крестить, и венчать возили тут, и из германского плену когда бежал, здесь весь в слезах остановился. Сосна сосной, а меня, Паша, она наполнила верой и упавший дух подняла. Все она воскрешает, оживляет память. Вот тут, под угором, отца твоего я встретил. Он бежал по тропке из школы и не узнал меня, потому что год не виделись. Я с гражданской тогда шел, — вспомнил вдруг дедушка. — А теперь он тебя не узнает, когда вернется с войны. Ты большой стал. Быстротечное время уж сменило поколения. Так-то, Пашенька, идет жизнь.

Значит, и для моего отца эта сосна была какой-то особенной. Может, и для меня станет такой.

После привала под упиральской сосной вроде веселее зашагалось. Даже дедушка пошел легче.

Уже в темноте около каких-то прясел услышал я глухой топот, и бодрый голос кривого Сана окликнул нас. Андрюха подскочил ко мне.

— Ух, и поел я. Молока кринку выдул, картошки вареной чугунок. На-ко, — и сунул мне теплую пресную шаньгу на сочне.

ГЛАВА 4

Странная была эта Ефросинья. Когда в город приезжала, уговаривала дедушку сбить печь, и Андрюха ехал затем, чтобы делать эту самую печь. А тут, как только узнала, что у брата повестка в военкомат, про работу ни слова. Пусть Андрюха походит, погуляет, отдохнет, мало ли что еще на фронте с ним случится. А печь обождет. Оказывается, ждать можно.

Пригласила к себе дедушку и меня Агаша Степиха. В наших местах всех замужних женщин называют по имени мужа: Степиха, Петиха, а детей как придется: и по отцу, и по матери — Санко Иванов, Иван Степанов, Галина Митриева, а о фамилии даже не вспоминают. Да и что фамилия даст, если почти во всей деревне она одна — Коробовы.

Агаша Степиха, жена бывшего председателя нашего колхоза Степана Коробова, позвала нас к себе, во-первых, потому, что была родственницей моей мамы, а во-вторых, и это, конечно, основное, из-за того, что выменяла сыну Ванюре за полпуда муки разбитую гармонь, которую предложила дедушке починить. Ванюра, скуластый, черноглазый парень, был мой одногодок, и не только одногодок, а родились мы с ним почти в один час, и нас, новорожденных, мыли и отпаривали в одной бане, так что и тут мы были в какой-то родственной близости. Когда видели нас вместе, всегда напоминали об этом.

Ванюра, пока я не видел его, повзрослел. Заматерел, как говорила Агаша. Он ходил враскачку, охальновато, по-мужичьи, пошучивал и работал будто бы совсем как взрослый: носил на току мешки-пятерики. Меня бы от таких мешков, как таракана, к земле прижало, а он только покрякивал.

Раным-рано забежал за мной Андрюха. Он уже и выспался, и позавтракал, и выглядел по-отпускному: сандалии на босу ногу, майка. Ванюры уже давно не было. Я слышал сквозь сон, как стучал он в сенях кнутовищем, поругивался, что не выспавшись пришлось ему идти на поле. Вчера и правда со встречей засиделись долго. Я как забрался на полати, так сразу уснул.

Мы с Андрюхой пошли туда, откуда доносился стрекот жнейки. Ванюра докашивал ржаной клин у Елагиной пустоши. Кружились грабельцы, сбрасывая на полотно тяжелые стебли. Ванюра задерживал их палкой и, накопив до размеров снопа, сталкивал на землю. Лошадью правил совсем малыш, Ефросиньин Колька, парнишка лет девяти. Он сидел верхом с вицей в руке.

Следом за жнейкой шли женщины, вязали снопы, ставили бабки. Веселым, людным становилось поле от этих бабок. Будто в одинаковых сарафанах собралась на нем целая толпа женщин. Видно, оттого и зовут бабками составленные так снопы.

Завидев нас, Ванюра велел остановить лошадь. Слез и солидно подошел, подав руку. Он достал жестяную коробку с табаком, предложил Андрюхе, потом мне. Я курить не стал, а Андрюха завернул цигарку.

— Ну, дак воевать, значит? — сказал Ванюра, хотя знал, что у Андрюхи есть повестка. Но так уж иногда спрашивают о том, что и сами знают.

Ребята курили, а женщины послушно ждали. Колька тут же привалился к шее лошади и задремал. Не мешало даже то, что лошадь, гоняя длинным хвостом слепней, попадала по нему. Веснушчатое лицо было измученным. Видно, Колю тоже подняли ни свет ни заря.

— Дай-ка я проедусь, — предложил вдруг Андрюха и забрался на железное, мисочкой, сиденье. — А ну, Коля, припужни мерина.

Коля встрепенулся, и жнейка бодро застрекотала. Андрюха не впервой работал, получалось у него сноровисто и легко. Колю он веселил, не давая дремать:

— Ну-ну, всего три кружочка, держись, не спи, племянничек, я тебе гостинцев привез.

— Пойдем, — сказал мне Ванюра, довольный тем, что его заменили. — Может, дедко твой гармонь к вечеру успешит?

Притащив из клети перевязанную мочальной веревкой гармонь, Ванюра нерешительно спросил дедушку:

— Как, Фаддей Авдеич, в печь ее сразу надо или можно что сделать?

Дедушка отложил свой ощерившийся гвоздями ботинок, который, видно, собирался чинить, взял уважительно гармонь, развязал веревку.

— Досталось ей, бедной, — пожалел он, — да вроде можно подправить. Не пропащий еще инструмент.

Ванюра заулыбался:

— Значит, можно?

Мы с Ванюрой подсели к скамье, на которой дедушка собирался чинить гармошку. Он был отменный мастер. Мог не только ремонтировать гармони, но и делать новые. Как-то по зиме собственноручно сделал такую, что она на базаре в горластом гармонном ряду заглушила своим певучим басом все остальные. Откормленный старшина сразу выложил запрошенную цену.

Что такое гармонный мастер? Это и столяр, и слесарь, и переплетчик, и, если хотите, портной — все сразу. Вот кто гармонный мастер! Да еще слух у него должен быть, да и художническая натура. Ведь не кто иной, а он делает настройку инструмента, инкрустирует наборной костью да обломками гребешка корпус, подбирает мех такой, чтоб был ярок, как радуга или русский сарафан.

Дедушка сразу определил, что хромку починить можно. И пояснил, что ливенки и тальянки у нас «абсолютно повывелись», а саратовские с необъятными мехами отчего-то не прижились.

Наклонившись ухом к гармони, он начал играть. Хоть играл он веселую песню «Во саду ли, в огороде», никто не улыбался и не смеялся, как не смеются на приеме у врача.

Надо определить хворь. Наигрывая, дедушка снял фанерные, бесхитростно выпиленные крышки. Похожие на башмаки, планки на тонких проволочках-ножках начали притопывать, открывая круглые отверстия. Гармонь астматически сипела, попискивала и мелодию вести не могла.

Найдя хворь, дедушка достал кожаный мешочек с напильниками, щипцами, игрушечной носатой наковаленкой и погрузился в свою работу, словно забыв о нас. Просто занятие это требовало усиленного внимания. Мех заклеить, дыру в нем заделать нетрудно. А вот голоса… Это дело тонкое, и возни с ними полно. Всякий надломленный голос всегда издает другой звук, гораздо ниже нормального. Такой голос не жилец, его не настроишь, надо менять.

Бывает, что голоса чуть-чуть расходятся по тонам. Тут поможет напильничек. Он утоньшит кончик голоса до нужного звучания.

В общем трудная это работа. Да еще с дедушкиной одышкой. Чтобы вновь поставленные искусственного серебра, мельхиоровые или стальные голоса зазвучали в нужном тоне, надо не раз и не два, как в губную гармошку, поиграть на резонаторах. Потом снова браться за напильник.

И дедушка горбился над гармонью, а мы сидели с Ванюрой, ожидая чуда, когда она заиграет.

Вдруг в сенях раздался топот и влетел в избу Сан. Он теперь был не бригадиром, а председателем. Живой глаз смотрит измученно.

— Дак это как же понимать, Иван Степанович, — сказал он Ванюре, — жнейку, выходит, бросил? Без ножа ведь режешь! Погода пока стоит, жать надо. Жа-ать!

Ванюра тоже озлился:

— Жать да жать, часу посидеть не дадут. Хоть бы дож.

— Ну-ну, — угрожающе произнес Сан, — я те дам дож.

— Да ведь там Андрюха жнет, — вмешался я.

Дедушка оторвался от гармони.

— Ты иди, Ванюрушка, иди. А то ведь Андрюше отдохнуть надо. У него впереди много тягот.

Сан был человеком умным. Поняв, что жатка не брошена, он сменил тон:

— Иду по деревне, гляжу, Иван Степаныч дома посиживает. Ну, и забрало меня. А Иван у нас работящий, — с похвалой сказал он. — Но время такое, надо еще лучше. Лучше еще надо, Иван Степанович.

А нам, когда Ванюра нехотя вышел, объяснил:

— Такой парень уросливый. Не похвалишь, ни в жисть не станет работать. Вот и хвалю.

Ванюра, оказывается, не ушел. Он вдруг возник у окошка и поманил меня пальцем.

— Ты деду скажи, вечерка у нас будет. Может, уделает гармонь.

И я сидел около дедушки, выпытывая, сумеет ли он отремонтировать инструмент.

— Надо бы успешить. Ведь у Андрюши всего три дня до отправки. Надо бы.

Мне было непонятно, отчего дедушка строго отчитал Людмилу Петровну за пляску, а для Андрюхи хочет успешить гармонь. Андрюха свой. Нет, не поэтому. А почему? Я понимал: правильно делает дедушка, а почему — объяснить не мог.

Сославшись на то, что у нее гости, прибежала с поля хозяйка — Агаша.

У маленькой хлопотливой Агаши на языке была прорва ласковых слов. Но потом я понял, чем больше этих ласковых слов, тем хуже. За умильными приговорками скрывала она совсем иное отношение к человеку.

Суетясь около печи, она как будто отговаривала дедушку от спешной работы:

— Ты отдыхай, кум, отдыхай, сходи хоть на свою одворицу погляди. Яблони ныне отошли у вас. Ух, как цвели! Белым-бело.

Но я знал Агашу, понимал ее притворные вздохи, потому что тут же она говорила, как ждет молодежь нынешнюю вечерку. Ведь в деревне только балалайка. Разве от нее веселье? И гармонь была бы как раз ко времени. И дедушка спешил починить гармонь.

Чтобы меня не осудила языкастая Агаша и не назвала городской странью, я взял в сенях зацепленный за бревно верхнего венца серп и отправился на Агашину одворицу жать ячмень. Вроде когда-то учила меня моя мама жать. Одной рукой забираешь упругие стебли и подрезаешь. Но у меня теперь это не получалось. Серп отчего-то не резал стебли, как мне хотелось, да и снопы я вязать не умел. Тихонько положив обратно серп, я сел обрезать сваленный в сенях лук. Тут большой науки не надо. Раз, два — и луковица чистая. Глазастая Агаша углядела, что я пробовал жать ячмень, и тут же мне посочувствовала:

— Да что ты, Пашенька, без навыку-то тяжело.

А я уж знал, что соседке у прясла скажет обо мне с осуждением: смотри-ка, кумуш, надолго ли в город уехали, а парень-то уж и не знает, как серп в руке держать.

Обрезать лук тоже было занятие муторное. Сидишь в сумеречных сенях, обрезаешь мочки и перо, а луковицы бросаешь в плетюху уж чистыми, отливающими золотом. Но куча не убывает, а тебе страсть как охота к своему усачевому пруду или к нашему заколоченному досками дому — посмотреть, что там делается.

Две плетюхи луку я все-таки нарезал. Агаша из одной часть луку сразу же засыпала в кадку с водой, подмигнув мне.

— Помокнет да тяжельше станет, Степан дороже возьмет.

Я знал, ее муж Степан мобилизован на строительство завода. Он то и дело наведывался домой, чтоб забрать продуктов и обменять на всякую всячину. Ботинки желтые американской выделки, костюм были у Ванюры куда лучше, чем у любого из нас. А то, как Агаша извлекает выгоду даже из того, что лук набирает вес после вымочки в кадке, меня как-то озадачило. И так теперь все берут нарасхват, а она…

У Агаши сохранился еще довоенный зажиток. Впервые за последний год я сел за стол, на котором было сколько угодно хлеба, стояла просторная сковорода с яичницей, картошка, тушенная с салом, и полные кружки молока. Рядом с ноздреватым, хорошо пропеченным хлебом была чаруша, наполненная черными каравашками из травы.

— Кто придет если, дак хлеб уберу, а вы уж виду не показывайте, — предупредила Агаша, — пусть думают, что мы тоже едим с травой. А то повадятся. Всех не накормишь.

Глупая была эта тетка Агаша, не понимала, что хлебный запах все равно никуда не упрячешь. Я по себе знал: голодный человек сразу улавливает этот сладковато-кислый, пошибающий на мед хлебный аромат. Сразу представишь себе буровато-белую краюху ярушника или ржаную буханку.

— Слава богу, мы еще держимся, а ведь другие целую зимушку на картошке, — продолжала Агаша.

Вдруг она вскочила с места, выглянула в окошко и проворно унесла хлеб за заборку.

Ванюра, сморщившись, взял травяную лепешку, испеченную из щавеля.

В дверях появилась девчонка, тоненькая, черноглазая, в голубом застиранном платье. Я не сразу узнал ее. Так она вытянулась, такой ладной и красивой стала. Это же Галинка Митриева, дочь Митрия Арапа, нашего соседа! Ведь это с ней и с Андрюхой вместе мы катали в детстве пасхальные яички в лунках, пекли на завалине глиняные лепешки и купались прямо на огородце в овинной яме, устланной мягким палым листом. Но это было так давно, что Галинка стала почти вовсе взрослой и наша разница в три года особенно обозначилась.

— Здравствуйте вам. Хлеб-соль, — сказала Галинка, стоя у порога.

— Ну чего, Галь, тебе надо-то? — спросила нетерпеливо Агаша.

— Сечку, тетуш, — сказала та каким-то уж очень приятным голосом. Темные глаза у нее так и светились радостью. Ей явно хотелось сказать что-то. Может быть, мне или дедушке, но она не решалась.

— Сечку, — понимающе сказала Агаша. — Мы вон из кисленковых петухов лепешки делаем. Вроде ничего. Хошь, отведай.

Ванюра протянул лепешку. Галинка взяла ее, но есть не стала. Только теперь я заметил, что она видит ломоть отлично пропеченного хлеба, который я держу в руке. Я залился краской и наклонился, чтоб схлебнуть полно налитое в стакан молоко. А может, и не заметила ничего Галинка?

— Дядюшка, Фаддей Авдеич, тятенька заказывал, чтоб потом к нам на гости шли, — обрадованно выговорила она наконец.

— Спасибо. Благодарствую! — сказал ей дедушка.

Вроде все было уже сказано, и сечка бесполезно крутилась в Галинкиных руках, а она все чего-то ждала и высматривала. Ванюра лучше всех разгадал Галинкины мысли.

— Зови девок-то. Может, с гармонью вечерка будет, — сказал он. — Вон Фаддей Авдеич уже ее чинит.

— Починю, починю, ребятки, — пообещал дедушка, и Галинка выскочила на улицу, вприпрыжку пустилась по тропинке к своему дому.

Конечно, не за сечкой приходила она и не затем только, чтоб пригласить нас и посмотреть, какие мы стали. Вечерка ее интересовала.

— С травой хлеб пекут, еле душа в теле, а поет, как колоколец, все времечко поет, — осуждающе сказала Агаша. — Шальная какая-то девка. На окопы ее зимой посылали к самому Волхову, так она оттуда песен навезла. Будто только по вечеркам ходила.

Да, совсем иной стала Галинка. Раньше была обычная черномазенькая девчонка, а теперь в деревне только о ней и речь.

Ванюра Андрюхе говорил, что Галинку надо обязательно на вечерку позвать, тогда песен будет. Агаша без умолку рассказывала о ней, но все с осуждением.

После обеда я тишком слетал к пруду. Еще не доходя до него, ощутил по-огуречному пресный запах тины.

Пруд у нас маленький, вдоль и поперек ныром его пройдешь, но зато сколько в нем усачей. Так под ноги и забираются, щекочут пятки. Вот бы с решетом походить, половить, но нельзя мне, Агаша осудит. Скажет, есть здоров, а работать не хочет.

Но я дал себе еще одну поблажку: огородами пробежал к нашему заколоченному дому. Продравшись через репейник, заглянул в щель между досок, которыми заколочено было окно, и не узнал нашу избу. Все серо в ней и как-то призрачно, как в ту лунную ночь, которую часто видел я во сне. Меж половиц пробилась бледная травка. Печь, холодная и неприютная, черно зияет открытым сводом.

Вовсе не жива она без огня. Огонь в русской печи — что цветное кино. Смотришь в него, и возникают перед глазами россыпи драгоценных камней, побогаче тех, что видел Маугли в развалинах змеиного дворца. А то вдруг явится картина всепожирающего пожара. И даже видишь маленьких бессильных людей, которые ничего не могут сделать с этим огнем. Конечно, не настоящие люди, а черные угольки по сторонам гудящего пламени, но для меня это бедные погорельцы.

Когда съест все огонь и мирно уляжется дремать в горячей золе, посвечивают тлеющие угли как звезды в небе. В такое время сумерничают люди, сидят, не зажигая огня. Кто дремлет, кто рассказывает бывальщину. Дедушка подойдет к печи, откроет заслонку, вытащит одну звездочку-уголек и держит на ладони, пока не прикурит. Ладонь у него сплошная мозоль, поэтому не чувствует ожога. Вот тогда и видно это мерцающее небо или какой-то большой-большой жаркий город.

А теперь вовсе нежилым пахнет изба, наводит тоску. Затопить бы печь, оживить нашу избу. Обрадовала меня серьга в потолке — кованое кольцо, в которое продевает очеп — жердь для зыбки. На этом очепе качали, наверное, мою зыбку, зыбку моего отца.

Мне удалось отодрать доску и пролезть в ограду. Здесь не было обжитых запахов парного молока, хлеба, половы. Везде росли задеревеневшая, высоченная, как конопля, крапива, дикой силы, великанский конский щавель. Даже в хлеву, где когда-то жила наша корова Беляна, топорщилась трава.

Беляну я хорошо помнил.

Года три назад, когда я последний раз приезжал в гости к деду и бабушке, продан был уже этот дом, вещи отправлены в город или задешево отданы соседям. Все вместе — дедушка, бабушка и я — мы печально посидели на завалине. Бабушка всплакнула, и мы пошли. Провожали нас до околицы плачущие соседи. А потом мы пошли одни.

Дедушка приспособил дерюгу с сеном на хребте у Беляны, доброй, послушной коровы, которая, наверное, любила нас. Вышли за деревню, и вдруг до этого изо всех сил крепившаяся бабушка заплакала навзрыд.

— Подумала я тогда, — объясняла она мне позднее, — остаться бы. Ведь все родное тут. Да вроде уж оставаться нельзя — все продано, и уходить — поперек сердца.

Дедушка впереди нас хмуро тянул Беляну и не оглядывался, чтоб не видеть бабушкиных слез, деревню. Только я был оживлен.

— В городе-то ведь лучше, там в магазинах всего завались, — пытался я утешить бабушку.

Через три дня привели мы усталую Беляну в непонятный ей город и поместили в дровяник. Видно, ей было очень тоскливо. Она подолгу ревела. Наверное, вспоминала милую поскотину, деревенские лужки и водопои, своих подруг. У нас в Коробове ей было все понятно и привычно.

Теперь мы пасли Беляну на пыльной обочине дороги, по которой гремели железом автомашины. Они пугали корову. Не давала ей ходу веревка, которая на все время городской жизни привязана была к рогам.

Бабушке на новом месте было не по себе, а из-за коровы она еще больше убивалась. Осунулась и стала неразговорчивой. Ее тянуло назад в Коробово. Дедушка нервничал.

— Тогда уж один конец — продать Беляну, чтоб не мучить, и точка. Или отправить на мясокомбинат. Корма дороги, все равно нам ее не продержать, — рассуждал он.

И вот под осень по вязкому красноглинью повели Беляну в последний ее путь. Бедная красавица Беляна. Обведенные черными кругами глаза, ремешок вдоль спины. Нарядно выглядела она. А теперь пойдет на мясокомбинат. Зачем только ее приводили в город? Оставить бы в Коробове.

Она, видимо, чувствовала это и, похватывая траву, тревожно мычала. Я дал ей ломоть хлеба, посыпанный солью. Беляна тепло дохнула на ладошку и съела его. Бабушка заплакала. Я обнял Беляну и стал гладить ее морду. Добрая и умная была у нее морда.

Самым виноватым чувствовал себя дедушка. Он что-то выспрашивал у таких же, как мы, «частных сдатчиков», потом приходил и говорил, что сейчас поведем, очередь подходит. Снова исчезал. Мы ждали его с бабушкой, гладили Беляну, вздыхали.

Вдруг пришел дедушка и, выдернув колышек, за который была привязана веревка, потянул Беляну не к воротам мясокомбината, а в обратную сторону.

— Не принимают уж, — сказал он невнятно.

Потом дед признался бабушке и моему отцу, что жалко ему стало отдавать корову на бойню. Ведь теленком еще помнит ее. Лучше задешево продать.

Раза три после этого дедушка и бабушка водили Беляну на базар, но каждый раз приводили обратно. Продать ее им не удавалось. Оказывается, дедушка совсем не умел расхваливать свой товар и портил все дело.

Он виновато говорил покупателям, что Беляна хорошая, но малоудойная. Молоко у нее, конечно густое… но вот мало его. Это настораживало покупателя. Раз сам хозяин говорит, что малоудойная, это неспроста. Может, и другие есть изъяны.

— Кто тебя за язык тянет? — сердилась бабушка. — Хоть не говори, раз врать не научился. Мука мне с тобой одна. Весь век с простой души живешь.

Дедушка виновато молчал. Врать он действительно не умел вовсе. Понимал, что из-за своей болезненной честности часто страдает. Но разве с собой что сделаешь?!

Где-то по снегу уже удалось продать Беляну знакомому мужику, и дедушка почувствовал себя легче: в хорошие руки попала корова.

Я лазил по ограде, вспоминая Беляну, забрался на сеновал, где между жердей тоже каким-то образом проросла трава.

Потом я вдруг понял, что этот мой дом, где я родился, теперь вовсе не мой. Его давно продал дедушка на дрова школе из села Липова. Обеспокоенный этим, я побежал к дедушке. Он исправил истрепанную гармонь. И одышка у нее исчезла, и голоса звучали хорошо.

— Давай обратно купим дом, пока его не сломали. Давай будем жить здесь. У нас яблони сохранились. И черемухи столько здесь. Ты будешь гармошки чинить, я — работать и в пруду рыбу ловить, — сказал я. — Давай, а?

Дедушка погладил меня по голове, но ответил почему-то совсем другое:

— Уж завтра поутру я лаком гармонь покрою, на-ка, отнеси ее ребятам.

И я побежал, так и не получив ответа, почему дедушка не хочет снова жить в своем доме. Здесь и хлеб есть, а в городе его дают только по карточкам. Вон как голодно в городе.

Андрюха и Ванюра обрадовались гармони, но выходить с нею на улицу не спешили. Ждали сумерек. Деревенский гармонист знает себе цену. Подросточки вроде меня с неокрепшими голосами, девчонки всех возрастов табунились около житницы, где была утрамбованная площадка. Галинкина сестра, трактористка Феня, крепкая с пухлыми щеками деваха, тренькала на балалайке, а девушки, лепившиеся к столбам, заунывно тянули:

Ой, Феня, поиграй,

Феня, поиграешь ли?

Нас, молоденьких девчоночек,

Поуважаешь ли?

Все знали, что Фаддей Авдеич починил Ванюрину гармонь и что должно состояться настоящее веселье, но торопить гармонистов нельзя. Наконец мы покинули избу. В середине шел Андрюха, наяривая во всю силу гармонных мехов, Ванюра сипловато запевал бесшабашную рекрутскую частушку:

Ох, попьем, товарищ, водочки,

Походим по ночам.

Оторвут наши головушки

По самым по плечам.

Я плелся за ними немного в стороне, стесняясь этого ухарства. Андрюха и Ванюра казались мне не похожими на обычных самих себя. Было в них что-то залихватское.

Приободрились девчата у житницы, зашептали: «Идут, идут». Мы были героями сегодняшней вечерки.

Андрюха играл один извечный мотив, под который пляшут в наших местах топотуху, «козла» и «столба» — танцы, которые я совсем не различал. Звуки гармони девчатам показались настолько сладостными, что сразу несколько голосов наперебой начали петь, пока не прорвался один, Галинкин. Теперь Галинка пела уже в честь Андрюхи:

Ох, Андрюша, поиграй,

Андрюша, поиграешь ли?

Нас, молоденьких девчоночек,

Позавлекаешь ли?

Теплилось незатейливое веселье.

Ванюра первый подхватил Галинку, покружился с ней, а потом, держась за Ванюрину руку, раскрутилась она, да так, что платье раздулось колоколом и, казалось, поднялся от этого ветерок. В темноте все были не такими, как днем: и красивее, и решительнее, и взрослее. Вот Феня, рядом с ней Сан — председатель. Он тоже вошел в круг и проплясал с Феней. Вдруг ко мне подлетела Галинка, лицо с блестящими радостно глазами какое-то неправдоподобно красивое.

— Пойдем, — потянула она меня за руку.

Я уперся и даже отскочил в сторону, чтоб насильно не вытащили в круг.

— Не умею.

— Да научишься, — шла за мной и просила Галинка.

Но я страшно чего-то застеснялся, и никакие силы не заставили бы меня кружиться с Галинкой. Зато Андрюха не растерялся. Он передал гармонь Ванюре и раз за разом трижды приглашал Галинку, не боясь, что скажут о нем «заухажерился». Ему было все нипочем. Он ведь считался почти фронтовиком.

И отчего-то мне стало не по себе. Я вот отказался, а Андрюха все пляшет и пляшет с Галинкой. Наверное, влюбился в нее. Надо же, какой трепач. Он рассказывал мне, что одну девчонку из цеха провожал и даже целовал, а теперь вот вовсю крутит.

Пляс шел весело и азартно. Я видел, как посмотреть на молодежь пришла Агаша. Ефросинья, утирая глаза углом белого платка, любовалась Андрюхой. Почему-то в Коробове он не казался малорослым.

Вдруг я заметил, что и мой дедушка стоит в отдалении под березой. Рядом с ним Сан. Они курят и о чем-то говорят. Видно, о гармони или о том, что вот еще один парень из коробовских уходит на войну.

Все было бы хорошо, если бы Ванюра вдруг не испортил веселье.

— Пойдем в Дымы! — закричал он. И хоть его уговаривали и Агаша, и Сан, и Феня, он взял гармонь и пошел в темноту. Делать было нечего, без гармони веселье — не веселье. Следом за Ванюрой пошли мы с Андрюхой и Галинкой.

На околице деревни гармонь снова взял Андрюха, и зазвенел Галинкин голос. Пела она не слыханную в наших местах, привезенную откуда-то «Семеновну». Задорно и весело пела. Одна частушка была смешнее другой. Но Ванюра, которому хотелось озорничать, опять все испортил. Он обнял Галинку за шею, сдавил ее у себя под мышкой.

— Пой так.

Галинка вырывалась, как овечка, попавшая между жердями в изгороди, и, конечно, не пела.

— Отпусти, отпусти, Ванюрище! — кричала она.

То, что она назвала Ванюру Ванюрище, рассердило его. Он еще сильнее схватил ее за шею. Я ненавидел в этот момент Ванюру, но стеснялся заступиться. Скажут: знать, втрескался, раз за девку пристал. В деревне полагалось проявлять свое внимание какими-нибудь грубоватыми выходками вроде Ванюриной. Но Андрюха не стерпел этого.

— Эй, Ванюр, отпусти-ка, не мешай петь.

— А ей и так весело, — захохотал Ванюра.

— Слышь, отпусти, — сказал Андрюха раздельно и очень веско.

Ванюра выпустил Галинку. Она, потирая шею, отскочила. Андрюха подождал ее, что-то сказал. Не знаю что, но Галинка вдруг запела песню, которой Андрюха уже не мог подыгрывать, но и без гармони эта песня звучала хорошо. Мне казалось, что песня эта про Андрюху и для Андрюхи. Были в ней такие слова:

Твое имя в лесу перед боем

Ножом вырезал я на сосне.

Ясно — про Андрюху. Он пойдет Через два дня на фронт и, конечно, перед боем вырежет на сосне чье-то имя, наверное Галинкино, а может, девчонки из своего цеха. Наверняка Галинкино. Ему так понравилась эта песня, что он попросил Галинку еще раз спеть.

Когда мы с шумом и оглушительным ревом хромки подошли к Дымам, на околице встретили нас притихшие девчата и подростки.

— Сегодня сразу три похоронки, — сказал коротенький квадратный парнишка Пронька Дымов. — Нехорошо плясать-то.

Гармонь наша смолкла, и мы явственно услышали причитания, доносящиеся с дальнего конца деревни. Это было страшно и тоскливо, хотелось скорее бежать от этого завывания. И глупым, бесчувственным показалось наше веселье.

— Пойдемте, пойдемте домой, — вдруг заторопилась Галинка.

— Ну, пять верст плелись. Пошли в Кропачи. Тут всего полверсты. Там попляшем, — сказал Ванюра, и к нему присоединились ребята из наших коробовских, из дымовских.

— Я не пойду, — сказал Андрюха, хотя ему-то надо было бы повеселиться. Ведь всего осталось два дня.

Видно, это известие о похоронных так подействовало или еще что, но мы втроем — Андрюха, Галинка и я — отправились обратно в Коробово, а Ванюра, злой на нас, увел дымовских с гармонью в деревню Кропачи.

Галинка рассказывала по дороге о том, как ездила рыть окопы, как несколько раз попадала под бомбежку и как это тяжело, когда людей специально убивают. Фашистам ведь никого не жалко.

Лежа на полатях рядом с дедушкой, я все еще улавливал ухом далекую гармонь, Галинкин голос, хотя знал, что гармонь играет далеко-далеко и ее здесь не слышно, а Андрюха с Галинкой бродят у пруда. Я там их оставил. И почему-то мне было обидно оттого, что я ушел, а они ходят вдвоем. Ведь Галинка меня первым приглашала на круг плясать. Может, мне надо было остаться?

И еще я удивлялся самому себе. Раньше, слыша сквозь сон звук гармони, пенье парней, гуляющих вдоль деревни, я не понимал: отчего они не идут спать? Ведь днем столько интересного будет. А теперь мое ухо ловило ставший желанным звук гармони. И еще почему-то стоял в ушах Галинкин голос.

ГЛАВА 5

Утром я проснулся от Санова тенорка. Председатель ходил от дома к дому, постукивал прутиком в раму и говорил:

— Агафья Гурьяновна, снопы вязать.

— Иван Степанович, овес на жнейке жать.

Это он так Ванюру называл — по имени и отчеству. И сидящий внизу на деревянной самодельной кровати Ванюра рос в моих глазах. Иван Степанович! И Галинку, и всех остальных подростков и молодых ребят называл Сан по имени-отчеству. То ли он делал это для собственного успокоения: вон еще сколько взрослого народа в деревне, — то ли для того, чтобы ребята и девчонки чувствовали себя взрослыми людьми.

Дедушка с утра сел лакировать гармонь, а мы с Андрюхой и Ванюрой пошли грузить мешки с зерном на телеги. Выпал дождь, и жать стало нельзя.

Около житницы, поросшей бархатистым зеленым мхом, весы с деревянными чашами на цепях. Около них вразброс гири-двухпудовки — забава деревенских силачей.

Приезжая в Коробово в отпуск, мой отец в куче молодых парней выбрасывал вверх гирю. Говорят, что он был самый сильный в деревне. А я такую гирю обеими руками до пупа не подниму. Только покачал ее на месте, как ваньку-встаньку, и отошел.

Галинка с Феней нагребали в мешки зерно. Первым подставил свою спину Ванюра и медленно пошел, широко расставляя ноги. Глаза от тяжести вылезают из орбит. Андрюха подхватил мешок легко и ловко, а меня понесло куда-то в сторону, и я упал бы, наверное, и разбился о деревянные чаши весов, если бы не Сан. Он подхватил мой мешок так быстро, что, показалось мне, даже Феня с Галинкой не заметили этого. Спасибо Сану, спас меня.

— Сходи-ка, Паша, принеси порожних мешков, — сказал мне он.

Я понял, что никаких мешков ему не надо, а если надо, так не срочно. Просто хочет он уберечь меня от позора, видя мое городское слабосилье. Благодарный ему за это, я бросился к току, где Агаша ушивала мешки среди молотильного шума.

Когда я вернулся к житнице, телеги были нагружены. Ефросинья ругала Андрюху, не пускала его везти зерно на глубинку.

— Да что ты, костолом этакой, ведь у тебя один день остался, а ты дома не побудешь, не отдохнешь, не наглядимся мы на тебя. — И заплакала. — Не езди, Андрюшенька, не езди, жданой.

— Сама ведь говоришь, что печь не надо бить, так я хоть съезжу. Ну, быстро ведь, — виновато уговаривал ее Андрюха.

Я понимал, чего хотелось ему. Ему хотелось съездить потому, что к глубинному складу должна ехать и Галинка. И он настоял на своем. Я ехал с Ванюрой на одном возу. Вначале он жевал какую-то травинку, а потом откинулся и задремал. Видно, поздно вернулся из Кропачей. Андрюха же вначале ехал на своей подводе, а потом, будто невзначай, догнал Галинкину и, взявшись рукой за грядку телеги, пошел рядом. О чем они говорили, я не знаю, только Андрюха бесшабашно сдвинул кепку на затылок, а Галинка не поднимала взгляда, вила плетешок из сухих былинок и молчала, улыбаясь. Когда разгрузили зерно и ехали обратно, они далеко отстали от нас. Ванюра сердился и то гнал свою лошадь, то внезапно сворачивал в ельник.

— Пужнем их?

Мы таились, ожидая, когда подъедут Андрюха с Галинкой, и внезапно выскакивали из леска. Но ни Андрюха, ни Галинка будто не замечали наших стараний, только улыбались, словно наши шутки были забавами каких-нибудь трехлеток. И не пугал их дикий Ванюрин разбойный свист и крик. Чем-то они были связаны, и никак мы не могли проникнуть в их уединенное таинство. Ванюра под конец скис и начал говорить о том, что девки, они всегда портят все парнячье приятельство. И Галинка тоже все портит. Он бы на месте Андрюхи накостылял ей по шее: пусть не вяжется. Ванюра бы мог так сделать.

…Вернулись мы уже под вечер. Как только я ступил в Агашину избу, у меня пропало желание и садиться за стол и вообще быть здесь. Приехал со строительства Агашин муж — Степан, бывший председатель колхоза, хитроватый мужик с глубоко сидящими, словно вдавленными глазами.

Степана у нас в семье не любили и боялись. Когда дедушка организовал в Коробове коммуну, был Степан счетоводом. Поначалу все шло у них ладно. Дедушка вставал до солнца, ложился позднее всех в деревне, но был добрым и веселым. Вот опять дело, которому он может отдать душу. Потом вдруг кто-то направил в уезд одно за другим письма о том, что коробовской коммуной руководит бывший лавочник и вообще кулацкий элемент. Кто послал эти письма, узнать не удалось, но все считали, что Степан. Больно уж совпадали всякие приметы.

Приехал проверяющий в желтой кожаной тужурке — товарищ Кресалов.

У дедушки никогда не было бойцовских качеств. Бабушка и мой отец ругали дедушку за то, что он не умеет защитить себя. Он сердился. Он считал, что нужно своего добиваться добрым, разумным словом. Дедушка мечтал об абсолютной честности. Хамство и жульничество вызывали в нем отвращение. Кресалову он сказал:

— Спроси у людей. Люди соврать не дадут. Я ведь за председательство не держусь. Пусть, как в Великом Новгороде, вече скажет.

Давно-давно, когда еще дедушка был подростком, его мать пробовала торговать игольным товаром с возу. В убыток проторговала рубля два и бросила затею. Теперь это выплыло, Фаддей Коробов был объявлен сыном торговки. Дедушка же о торговле никогда и не помышлял. Писавший в район на это напирал. И все, что делал дед хорошего, истолковалось как стремление кулацкого элемента подладиться под новую власть. Даже то, что был он заместителем председателя волисполкома по культурным делам: снабжал школы дровами, открывал новые, создал с десяток библиотек. Считая, что ничем так не облагородить человеческую душу, как чтением книг русских писателей-гуманистов, до третьих петухов при свете лучины читал повести и романы. Еще до революции, молодым парнем, воевал против трехполки, вводил клевер. За это хвалили его в уездном земстве. А похвала земцев тоже ставилась ему в упрек.

Товарищ Кресалов обо всем этом знал, но целый день ходил по деревне. К вечеру решили созвать собрание: пусть народ скажет. А чтоб разжечь страсти посильнее, чтобы не боялись дедовой власти, повестку поставили такую — выборы нового председателя.

Дедушка, бледный, растерянный, сказал только, что всегда за все у него в ответе были одни свои руки, а не хитрость, не эксплуатация, и ушел от президиумного стола, оставив все коммунарские бумаги. Поднялся гвалт:

— Кто жалобился, коли так?

Степан нервно теребил край кумачовой скатерти и старательно записывал реплики в протокол. Кресалов пытался навести порядок.

Наш сосед Митрий Арап, вскочив, не то задал вопрос, не то сказал речь: дак что, выходит, человек, если его до революции еще урядник гонял за всякие книжки, а в гражданскую он новую власть защищал и дезертиров ловил, из-за матери, которая еще при его малолетстве торговать вдруг взялась, должен гоненье терпеть?

Когда во всем разобрались, уже была полночь. И тут оказалось, что деда нигде нет.

Разговор продолжался до утра.

— Завтра вам этот кляузник напишет, что германский я шпион. В плену был. Опять проверка зачнется? Без полного доверия я не сумею. Я люблю, чтоб душа была покойна, чтоб эту душу я без запора мог держать, — сказал дед Кресалову. — Ты-то ведь знаешь меня.

Кресалов мерял нашу избу широкими шагами и говорил недовольно деду:

— Проверить факт и народ успокоить я должен был. Зря ты обиду держишь. Доверяю тебе, Коробов. Мы доверяем, народ доверяет. Ты такую позицию не занимай. Учти: обиженного индивида история перешагнет или обойдет, как вода камень-валун, а может, и столкнет, если он даже сильно умный.

— Я ведь не индивид, я не против истории. Я — чтоб не смывало таких, которые добром да умом хочут.

— С каждым-то иногда недосуг разбираться, — сказал Кресалов. — И обидеться тут нельзя. Очень даже глупо обидеться.

— Ленин-то велел с каждым, — вставил дед.

— Ну, Ленин, — протянул Кресалов.

Председателем избрали снова дедушку, и он вел коммунарские дела еще с полгода. А потом вдруг известие: как эксплуататорский элемент, обманно проникший к власти, лишается Фаддей Коробов гражданских прав.

Лишенец! Нет, этого дед не мог вынести. Бабушка боялась, что он наложит на себя руки, ходила за ним следом, с плачем уговаривала:

— Брось вожжи, Фадюнь, брось. Лучше к Кресалову-то съезди. Съезди.

Кресалов работал уже в губисполкоме. Он пообещал все исправить, но в укоме, куда заехал дедушка на обратном пути, какой-то очень бойкий работник даже накричал на него:

— Как же так? Ты лишенец и партбилет имеешь. И сюда пролез. А на вид тихий.

Бабушка собрала кое-какие деньжонки и сказала деду, чтоб ехал искать другое место. Она знала, что он со своей совестливостью измучает себя. Дедушка взвалил на плечо сундучок и зашагал к станции.

С этой поры и возникла у деда страсть искать счастье не на своих подзолах, а в южных благодатных местах. Съездил он с плотницкими артелями на Украину, в Поволжье. На Северном Кавказе, около Гулькевичей, отыскал коммуну, которая полюбилась ему. Продав имущество, со всей семьей устремился туда, но через полгода коммуна захирела. Самого деда и отца моего вдруг потянуло на родное пепелище. Тем более что Кресалов слово сдержал: дедушку восстановили в правах и, слышно, партийный билет обещали вернуть.

Однако нерассудливый этот перевод в лишенцы отнял у дедушки дело, над которым он дышал, которому готовился посвятить всю жизнь. Теперь, обидевшись, он искал другое, и вроде находил, и отогревался душой, когда хвалили бригаду плотников, в составе которой строил новый комбинат. Но потом опять наступала полоса унылой жизни. Только работая на земле, он полностью мог выложить свои силы. Надежда снова несла его в родное Коробово. Приезжал, начинал работать. В нашей деревне был уже в то время колхоз, в котором председательствовал Степан. Он знал, что авторитет у него жидковат, то и дело прибегал в нашу избу, советовался, выспрашивал у дедушки, как бы надо вести хозяйство, что сеять, жаловался:

— Экую кручину-заботу я на себя взвалил — и к чему? Ты уж мне помогай, Фаддей Авдеич.

Дедушка считал, что плодородье земли и запас кормов зависят от клевера. По просьбе того же Степана сделал карту полей с клеверным севооборотом и пояснения в стихах:

Ох ты, клевер — кашка белая,

Медовик-пожар,

Сеял вас рукою щедрою,

Много ржи собрал.

А внизу с убежденностью вывел:

«Трехполка являет собой неизбежный объект разорения!»

Другими колхозниками Степан помыкал, возражений не терпел.

— Груб ты, Степан Силантьевич, людей тебе не жалко. Приступно больно берешься: сделай — и весь сказ, а ты поясни, тогда они как свое будут делать.

— Недосуг мне каждого-то улещивать. Сладок будешь — проглотят, горек — выплюнут. Хоть выплюнуть не посмеют меня.

Прозвали Степана Скородумом. Неважно разбираясь в хозяйстве, он все указания и требования районных властей старался поскорее исполнить, не проникнув в их суть. Обещанное людям выполнять забывал. Даже я, на что был шестилеткой, и то столкнулся со Степановым безразличием.

В пору междустрадья, когда деревня отсевалась, широко раскрывались ворота скотных дворов, хлевов и оград и с веселым тарахтением гоняли мальчишки на телегах, возили в поля назем. Работа эта была не тяжелая, ее любили. Я тоже мечтал в то время возить навоз. Я бы так же ловко стоял в телеге, весело накручивал над головой вожжами. Дедушка взял меня с собой на телегу, и я, держась за его ремень, проехался по тряской дороге в поле, где в ту пору бегало многое множество зайчишек. Я гонялся за ними, пытаясь поймать, пока дедушка не приехал снова и не увез меня обратно в деревню.

Править лошадью он мне не дал, а сказал, чтобы мы, ребятишки, насобирали куриного помета для полива капусты. Председатель за это купит нам конфет. Все ребятишки, даже едва научившиеся ходить, повалили с корзинами на повети и подволоки собирать куриный помет.

Запомнилось, с какой радостью равноправно со взрослыми пришли мы на колхозное собрание, забрались на полати и таращили оттуда глаза на то, как Степан держит речь.

— А теперя я коснуся вкратцах относительно про то, какую колхоз успешь имел.

После того, как он отчитался и его снова выбрали председателем, было общее угощение. В одной избе уместились все колхозники. Мы с замиранием ждали, когда Степан щелкнет своим брезентовым портфелем и начнет нас оделять конфетами. Слышно, он их привез. Однако председатель не торопился браться за портфель. Дали нам со стола картофельных шанег, пирогов с луком. Но конфеты — это, конечно, самое желанное. «Интересно, в каких они будут обертках?» — сладостно гадали мы.

Дедушка помнил о нас. Он подмигнул нам и встал, в новой рубахе, благостный, торжественный. Колхозники зашикали. Знали, Фаддей Авдеич что-то важное и необычное скажет. Он повернулся к Степану и произнес торжественно:

— Степан Силантьич, молодые-то граждане колхоза ждут награды за свой труд. Они с полным энтузиазмом работали. Ведь хорошая-то капуста и ихняя тоже заслуга. Кто куричий-то помет собрал? Они ведь, наши будущие трудовики.

Мы смущенно затолкались, захихикали в радостном предчувствии. Степан засуетился, полез в портфель, потом шлепнул себя по хромовым коленям.

— Эх, едрена, забыл ведь, мужики! Поверх головы память не пришьешь. Забыл, ребятки, конфетиков. Вовсе позабыл. Ну, до завтрева потерпите. Потерпите до завтрева. У нас сразу физиономии скисли.

— Лучше бы ты вина не покупал, — сказал расстроенно дед. — Ребенок обман долго помнит.

— Да из-за вина-то проклятущего я и лампасеев не купил, — засмеялся председатель, поднимая зеленый стакан. — Ну, давайте за колхоз-то выпьем, а то горит душа.

У дедушки пропало настроение. Я помню, что, когда началась пляска, он ушел домой, к своим книгам и полуразрушенным гармониям.

А назавтра Степан, хлопнув себя перегнутым портфелем по хромовому колену, сказал деду с раздражением:

— Да что ты гудишь, как пустая корчага?! Конфетов да конфетов. До конфетов ли мне? Вон дела-то сколь.

Но понятно было, что мешали не дела. Стыд брал Степана, а признаваться в оплошности не хотелось.

— Поначалу-то ты добрый казался, Степан Силантьевич, — сказал ему дед.

Это разобидело Степана. Теперь редко кто с ним осмеливался говорить так.

— По молоду и крапива добра — не жалится. А заматереет, без разбору всех дерет. Так что не обессудь, коли ужалит. Ныне не такое время, чтоб каждому жамку разжевывать да над зыбкой баеньки тянуть.

После таких разговоров окончательно невзлюбил моего деда Степан. Почти на всю зиму отправил его на лесозаготовки. Вернулся дедушка с простудой. Отлежался на печи. Едва поправился — опять на лесоповал. После голодухи в германском плену он вообще здоровьем не отличался, а тяжелая лесная работа на морозе вовсе доконала его.

Степан не хотел слушать никаких уговоров. Мой отец, после службы в Красной Армии руководивший районным Осоавиахимом, в конце концов поругался со Степаном и добился разрешения вернуться деду домой. Он привез деда в ковровой кошевке, попил чаю и стал собираться обратно, дав мне горсть сказочно вкусного урюка.

— Ты сколько книг прочитал, — вставая, сказал он дедушке. — В них что говорится? Жизнь — борьба. Надо бороться. А так тебя вовсе заклюет Степан.

— Спасибо, Аркашенька, надоумил, — обиженно ответил с лежанки дед. — Я ведь и другие книжки читал. Я по ним хочу жить, с открытой душой, с добрым сердцем к людям подходить. Тем люди от копытных отличаются, что не с кнутом к ним подходят. Не борьба, а работа в одну душу, вот что надобно.

— Вот и плюют в твою душу, — сердито сказал отец, надевая шинель и красноармейский, с шишаком, шлем. — Ну, поправляйся давай. Я ведь так это, к слову. Тебя не переделаешь. Так хоть не будь таким… А то каждый тебя…

Но дедушка ничего не мог с собой сделать.

Отлежавшись на печи, по весне дедушка собрал свой сундук с инструментами и опять подался на какие-то стройки. Он знал: со Степаном ему не поладить. Тот, пользуясь его безотказностью и честностью, обязательно сделает так, как ему заблагорассудится.

Из этой поездки привез дедушка под осень только стопку открыток дальних городов да мешок камней разноцветных, овальных, как яйца неизвестных заморских птиц.

— Хотца эдакую тяжелину переть, — за глаза осуждали деда соседи. — Люди мануфактуру привозят, а он камни.

Оценили эту груду диковинных голышей только школьный учитель из села Липова да я. Но я еще в счет не шел.

Дедушка рассказывал мне на печи о море, которое день и ночь, зиму и лето, всегда шлифует эти камни. И для меня они были больше, чем разноцветные голыши. Это была работа неведомого, невиданного сказочного богатыря. Печь превращалась в белый корабль, который плыл в теплом голубом море. И я правил этим кораблем.

И вот сейчас приехал на побывку Степан с мешком одежды, выменянной на овощи. Неторопливый и спокойный, красный после бани, он пил за самоваром чай и толковал с дедушкой о гармониях, которые лежали в углу, связанные веревками, завернутые в платки. Весть о дедушкином приезде пронеслась по всей округе, и работу ему все несли и несли. Одни ремонтировали в память об ушедшем на войну сыне (придет игрок, только возьми гармонь, еще одна радость прибавится), другие из-за того, что после коровы это было самое ценное (можно будет обменять на муку), у третьих за военный год подрос свой гармонист, приспела ему пора ухватить на малолюдных военных вечерках сладкого с сильной горчиной веселья.

Степан, поставив на блюдце чашку вверх дном (это означало, что он чаю напился), завернул цигарку и сказал наставительно деду:

— Больно ты совестишься, Фаддей Авдеич. Боле за починку-то запрашивай. Принесут, найдут хлеб. Домой с мукой поедешь.

— Дак нельзя, кум. Больно худо иные живут. Хлеб травяной, — объяснял дедушка. — Нельзя с них цену заламывать. Не по совести это будет.

— Опять ты свое. А ты практицки, практицки ставь вопрос. Чего бы стоила эта гармонь неисправная? А ничего. Ребенку только забава. А ты починил. И практицки это теперь ценная вещь. За нее муку можно выменять. Дак, выходит, что половина того выменянного мешка твоя, — растолковывал Степан, ухвативший своим «практицким» умом самую выгоду.

Мне хотелось, чтоб дедушка ответил, что нельзя так. Это он, Степан, может лук замачивать, самогон гнать, когда у других и есть нечего. Дед покачал головой:

— По-разному мы это разумеем. Для меня лишку взять — невозможное дело, для тебя — проявление похвальной оборотливости.

— Дак как ныне без оборотливости, — схватился Степан. — С голоду подохнешь.

Пока мы с Ванюрой обедали, Степан с дедом ударились в воспоминания.

— Зря ты, Фаддей Авдеич, насупротив меня в те поры шел, когда колхоз зачинался. Теперь вот ты хворой старик. А если бы вместе, мы бы с тобой дело завернули. Оба бы на славе ходили. Я ведь дерзкий, решимость имею, а ты бы свое тонкое умельство проявил. Мы бы не хуже Петра Прозорова артель прославили. У тебя ведь сколь затей в голове осталось.

Дедушка хмурился. Об этом говорить он не любил.

— Я сам не хотел, потому что ты себя одного, Степан, видел. Не для колхозу ты бы старался, а как себя выше вознести, — сказал он. — Боялся, что от этого хуже людям станет. Да и хуже бы стало. Несимпатичной ты был фигурой.

— Ну, отказ ты мне сделал, а ведь и сам ничего не добился. Тебя же теперь скрутило.

Дедушка долго молчал. Степан бередил старую его боль. Действительно, многого ли он достиг, хотя мечтал о многом?

— Знаешь, Степан Силантьевич, не каждый в знаменитости производится судьбой. А честным может остаться каждый. Честно жизнь прожить, честных детей воспитать — великое дело, пусть и неприметное. Я так разумею, а больше никак.

— Да кому эта честность нужна, коли она без пользы? Ну, сам-то ты честен остался, Аркаша твой и внук совестливость ценят. Ну и что? А другие скажут: вот был мужик совестливый, ни разу даже щепотки табаку не украл. И засмеются ведь.

Дедушке трудно было спорить с этим сытым, уверенным в себе человеком, но он не сдавался. Тут речь шла о главном — его взглядах на жизнь.

— Мы помрем. После нас честнее и умнее люди будут. Может, они рассудят, — сказал дед. — А за честность и справедливость люди жизни свои кладут, сердце отдают. Ты об этом подумай!

Дедушка распалился, впалые щеки порозовели. В эту минуту он припер Степана к стенке, но тот, как всегда, в серьезный момент ушел от прямого ответа.

— Вот теперь ты такой, Фаддей Авдеич, каким был, когда за коммуну агитировал, — сказал он.

Не знаю, чем закончился этот разговор. Мне было некогда слушать его. Мы собирались идти на вечерку в соседнюю деревню Кулябинцы. Мне хотелось одного: чтобы дедушка еще сильнее отчитал Степана. Даже меня его зазнаистый тон подмывал крикнуть, что дедушка прав, всегда прав.

Я тайком достал из котомки костюм отца, который послала мама с нами обменять на муку, и, спрятавшись на сеновале, приспособил его для себя. Брюки я подшил снизу, и они оказались мне почти ладны. Полы и рукава у пиджака подогнул внутрь и подметал. Костюм после этого оказался почти по мне. Правда, плечи у него свисали, но это не беда. Слыша призывные звуки гармошки, я наспех переставил пуговицы. Теперь я был парень хоть куда, в почти новом, почти ладном мне костюме.

Как и накануне, пока шли до Кулябинцев, пела Галинка ту самую песню про сосну, и Андрюха даже научился ей подыгрывать. Ванюра сегодня не куролесил. Шел пасмурный, непроспавшийся.

Начал моросить дождик. Вечерка была под крышей. На столбе в ограде висел фонарь «летучая мышь», керосин для которого насобирали по ложке кулябинские девчата и парни.

Сидя в тени на порожке избы, я думал, что, если Галинка позовет меня сегодня плясать, обязательно покручусь с ней. Ведь я в костюме. Да и плясать — это не так уж трудно. Главное, чтобы вовремя она проскочила под моей рукой и волчком завертелась на месте.

Но сегодня на жердяном полу пляска как-то не получалась. Тогда гармонист заиграл танец, который у нас называется «Сербиянкой».

И тут Галинка удивила нас всех.

Она первая вышла на середину и легко, плавно, будто была невесомой, начала так выплясывать, что просто на удивленье. Мне было приятно, что так пляшет наша коробовская девчонка, а Андрюха, наверное, вообще был на седьмом небе. Галинка для него плясала так легко и красиво.

Эта вечерка была последней перед Андрюхиной отправкой. Неизвестно, когда еще он в следующий раз попадет на здешнее игрище и попадет ли.

Галинка раскраснелась. Стала от этого еще красивее. Жаль все-таки, что не удалось мне с ней поплясать. Я ведь мысленно разучивал движения, какие надо делать во время пляски, и костюм вот надел.

Шли мы обратно сонные и усталые. Впереди Ванюра пиликал на гармони. С востока поднималась светлынь, а потом свекольная заря залила небосклон, и сразу бусый туман затопил все, кроме стрельчатых верхушек молодого пихтарника. Тропка свильнула в сторону и очертя голову кинулась вниз. Мы с Ванюрой повернули на нее и тут потеряли Андрюху с Галинкой. Где-то они отстали и затаились, не откликаясь нам.

Ванюра зло пнул желтым американским ботинком хрусткий свинарь, растоптал веселое семейство лисичек. И вдруг заорал:

Русы косы, русы косы,

Русы косы вьются вниз.

Эх, за эти русы косы

Мы с товарищем дрались.

Это, конечно, для Андрюхи. А может, так, из озорства?

Мне было грустно. Может быть, оттого, что уезжал Андрюха, или потому, что я не такой удачливый и смелый, как он. На меня не обратила внимания красивая веселая Галинка.

Около самой нашей деревни я совсем успокоился. От бессонной ночи мне было как-то томительно и хорошо. Я спустился к мглистому ключику, в котором бесшумно кипела ледяная струя, приложился губами к щемящей скулы воде, напился, чувствуя, что стал бодрее.

Вдруг сверху раздался осторожный хруст. Я поднял взгляд и обмер. На меня смотрел большеголовый мягкогубый лосенок. В глазах его отражалась эта же мглистость ключа. Я тихо встал и, стараясь не помешать ему, попятился на пригорок. Пусть, пусть пьет зверюха.

Ванюра, присевший на пригорке, тоже заметил лосенка. Вложил два пальца в широкогубый рот. Раздался разбойный посвист. Лосенок в одно мгновение исчез в лесной густерне. Зря он его спугнул. Такой хороший был лосенок.

— Ловкач Андрюха-то, а! — сказал Ванюра и подмигнул.

Но то, что касалось Андрюхи, не вызывало у меня никаких таких подозрений.

— Нет, Андрюха хороший. Ты брось, — сказал я.

— Ты всегда за него, — обиделся Ванюра.

Конечно, за него, ведь мы друзья.

Мне надо было еще поспеть спрятать костюм, чтобы дедушка не заметил, что я наряжался. И вообще, чтоб никто не заметил. Мы стали спускаться по ложбинке в деревню, и в это время я вдруг увидел Галинку. Она стояла на берегу пруда и улыбалась. Ветер подхватывал длинные концы платка, накинутого на плечи, и играл ими за спиной. Андрюха, закатав брюки, лез в пруд и рвал какие-то цветы.

Я обнял Ванюру за плечи.

— Пойдем, а то ведь выспаться надо.

Только бы Ванюра не оглянулся и не увидел Галинку с Андрюхой. А то опять засвистит или что-нибудь скажет, отчего повянет улыбка на Галинкиных губах, а Андрюха заторопится скорее из пруда. Они-то ведь нас не заметили.

ГЛАВА 6

Ефросинья работала скотницей. По утрам она раньше всех пробегала по деревне. А сегодня вместо нее ушла туда Агаша. Кончились быстротечные Андрюхины отпускные дни. Надо было с кружкой-ложкой, сменой белья явиться завтра поутру на сборный пункт. Но сегодня Андрюха был еще штатский. Он сидел за столом в одной майке с дырками, словно сделанными зарядом дроби, резал ножом на брусочки репу и по одному бросал их в рот. Кроме того, успевал качать на ноге племяшей. Чувствовал Андрюха вину, видя печные трещины, которые напоминали неведомые реки на карте неведомой части света.

Расстанный день всегда бывает самый суетный. Ефросинья завела квашенку, хотела печь оладьи, но вдруг обнаружила, что у Андрюхи нет в мешке шерстяных носков. А время ведь все равно идет к зиме. Плача и ругаясь, она выбросила на пол из распахнутого сундука домотканые сарафаны-пестряки, вышитые крестиком полотенца и внизу, на самом дне, нашла шерстяные носки. Один из них был заколот спицами — не довязана резинка. Ефросинья разрывалась между квашенкой и этим носком.

Заглянувшая будто бы только за решетом Галинка взялась за вязку. Она сидела теперь на лавке и ловко орудовала спицами. Ефросинья, красная от слез и печного жара, гремела сковородками, — на оладьи то и дело выпрыгивали из огня угольки, — и ругала Андрюху:

— Костолом лешачий, ничего ведь не сказал. Заглянула в его торбу. Батюшки! Носков у него нету. Да ведь ноги у тебя еще осенью отстынут.

«Костолом» сидел уже в новой вышитой рубахе, надетой ради Галинки, и посмеивался.

— Да ну, Опрося, не сердись. До зимы еще далеко.

Галинка иногда вскидывала на Андрюху свой горячий взгляд и опять начинала вязать. Не побоялась ни бабьих пересудов, ни Ванюриных насмешек. Пришла к Андрюхе и сама взялась довязывать носок. Как пряжа в убывающем клубке, подходила к концу их встреча. И оба они становились тихими и печальными, но вдруг Андрюха вскакивал и кричал Ефросинье, чтоб скорее метала на стол оладьи. Вот-вот гости прибудут.

С гармонью, сияющей лаком, пришел Ванюра и, насупив брови, начал наигрывать «Прохожую». Заглянул смущенный Сан. Опять надо было везти на склад зерно, а сегодня, ехать стало некому: должны же проводить ребята Андрюху. Ведь отъезд не отложишь. Сан скреб затылок под фуражкой и качал головой: тяжелая житуха.

Андрюха разлил мутную поллитровку с Агашиным самогоном. И даже мне досталось этой противной, пахнущей дымом жидкости. Я не сумел ее одолеть и закашлялся. А Ванюра, по-мужски крякнув, сопроводил рюмку соленым рыжиком и еще шире развел гармонь:

Ох, попьем, товарищ, водочки,

Походим по ночам.

Оторвут наши головушки

По самым по плечам.

Хоть эта частушка не очень вязалась с проводами на войну, слушали. Во-первых, полагалось провожать с гармошкой и частушками, а во-вторых, Ванюра не знал других. Почему-то он всегда пел ярые, драчливые частушки про ножи и потасовки.

Наша маленькая шаечка

Гуляет и гуляй,

Нашу маленькую шаечку

Никто не задевай.

И вот мы, как большие мужики, сидели на главных местах за столом и петушиными голосами пели лихие песни. И я подтягивал Ванюре, хотя не помнил слов. И никто не гнал нас из-за стола. Хоть мы и были еще подростками, все считали нас взрослыми.

Опершись на сковородник, с печалью смотрела Ефросинья, еще быстрее мелькали спицы в Галинкиных руках. На ее большеглазом лице появились две морщинки. Что-то раньше я их не замечал.

От выпивки окружающее мне вдруг показалось нестерпимо отчетливым и печальным до слез. Я сбежал с крылечка и лег на траву топтун. Надо мной на ветру с понятной грустью качала рдяными ветвями рябина, плыли куда-то далеко бездомные облака. Их бездомность тоже была понятна мне. Я оставался один, без лучшего своего друга. Андрюха уедет, и я окажусь вовсе как перст. От этого мне хотелось плакать.

Меня позвала Галинка. Все — и дедушка, и Ефросинья, и ее ребятня — сидели на лавках. Андрюха по какому-то старому правилу кланялся всем взрослым в ноги.

— Простите, коли что. Прости, крестна. Прости, Ванюра, коли что.

Откуда он научился этому? Все сидящие на проводинах были серьезны и торжественны. Видно, так и полагалось уезжать, чтоб люди думали о тебе только хорошее, когда здесь тебя не станет. Когда вышли за ограду, Андрюха вспомнил:

— Прости, Ефросинья, печь-то ведь так и не сбили тебе. А я ведь за этим приезжал.

Ефросинья заплакала.

— Да что ты, что ты, Андрюшенька, не казни себя. Будет печь. Мне Фаддей Авдеич собьет.

Андрюха пьяно, растроганно обнял сестру, дедушку.

— Ну, Фаддей Авдеич, за отца ты у меня был. Береги себя до победы.

Дедушка построжал лицом.

— Иди, Андрей Егорович, со спокойной и уверенной душой. Мы тут станем друг друга подпирать. Помни: все мы за вашими плечами, под вашей защитой.

Андрюха тиснул меня:

— Эх, Пашка, Пашка, смотри в обиду не давайся и других не давай.

Наверное, он просил меня Галинку не давать в обиду. Что он, навсегда, что ли, уходит?! А вдруг навсегда? Мне еще не понятно было до конца это слово «навсегда», но вдруг повеяло опять такой тревогой, так сжалось что-то в груди, что я отвернулся. Только теперь я понял, что Андрюха может не вернуться. Захотелось сделать для него что-то хорошее. Самой ценной вещью у меня был ножик с наборной из пуговиц и плексигласа ручкой. Я сбегал за ним и незаметно сунул Андрюхе.

Андрюха как-то совсем по-взрослому взъерошил мои волосы.

— Не надо, Паша, не надо. Мне дадут винтовку или автомат, а может, пушку. А о тебе я завтра с Горшковым поговорю. Хотел он на сборный пункт прийти попрощаться. Как-никак, я у него лучший токарь был. Ты зайди к нему. Зайди. Он поможет.

За околицу высыпало почти все наше Коробово. Со всеми Андрюха или поцеловался или обнялся. Так они все и остались, когда мы двинулись дальше. Андрюха с Галинкой брели, взявшись за руки, а мы с Ванюрой ехали в тарантасе, везли котомку. Ванюра играл на гармони, а я, как умел, правил лошадью. Если будет надо, мы так поедем до самой станции. Пока не посадим Андрюху в поезд, не вернемся.

Как ни отставали Андрюха с Галинкой, а все-таки добрались мы до упиральской сосны. Отсюда еще раз посмотрел Андрюха на сады своей деревни. Не хотелось ему покидать родную сторону и с Галинкой расставаться не хотелось. Еще бы хоть денек.

— Ну вот и все, — сказал он дрогнувшим голосом и, вздохнув, пожал Галинкину руку. Сильно пожал. — Это я на память так крепко жму. Чтоб запомнила ты меня навсегда.

— Я тебя, Андрюша, и так всегда стану помнить. Все, все время стану помнить.

Тогда Андрюха пожал ей руку легко и посмотрел на Галинку долгим взглядом. Надо было, наверное, отъехать нам с Ванюрой, а мы что-то замешкались. Это уж я потом понял, что надо было отъехать.

Андрюха топтался на месте и все держал Галинкину руку в своей и не знал, видимо, как прощаться с девчонкой на глазах у людей.

Галинка вдруг обвила Андрюхину шею и впилась ему в губы. Потом отстранилась и, продолжая неотрывным взглядом смотреть, попятилась, шепча:

— Приходи живой, Андрюша. Слышишь?

Потом бросилась бежать вниз по головокружительному склону. Вот уже на дне пади только один голубой клинышек. Это Галинка машет платком.

— До свидания-а-а! — крикнула она, и эхо помножило эти прощальные слова, словно все деревни, все увалы кричали Андрюхе.

Он снова вздохнул, помахал не видной уже Галинке, и мы поехали, усевшись втроем в тарантас. Ванюра опять пиликал на гармони и, словно просыпаясь, выкрикивал очередную частушку, а я сидел на козлах и молча правил лошадью. И Андрюха был сам по себе.

Вот и соломенное селышко Липово. Здесь нас стал догонять расхлябанный грузовик, доверху наполненный мешками с зерном. На мешках густо сидели люди. Уже издали было слышно, что измученный мотор гудит из последних сил, как бьющаяся в паучьих тенетах муха.

Ванюра встал на средину проселка и растянул мехи гармони. То, что он был с гармонью и не хотел уступать дорогу машине, озадачило шофера, которому надоело сажать попутчиков.

— Вы чего, мать вашу, нахлестались?! — высунув из кабины лицо, заросшее кактусовыми колючками, крикнул он.

Андрюха вспрыгнул на подножку, что-то сказал. Шофер подобрел:

— Раз такое дело, полезай.

Мы подсадили Андрюху в кузов, забросили ему котомку, и мотор снова заныл, жалуясь на усталость. Мы помахали вначале Андрюхе, а потом рыжей пыли, ползшей за машиной, и поехали домой. Я чувствовал какое-то облегчение и пустоту в сердце. Было одно утешение: все-таки не пешком, а на машине отправили мы Андрюху.

— Вам бы его ни в жисть не остановить. Я этого шофера знаю, такой ухорез, — сказал Ванюра.

Я не стал возражать. Конечно, Ванюра остановил грузовик. И это хорошо. Теперь всего за полтора-два часа доедет Андрюха до станции. И все наши коробовские этим будут довольны: и Ефросинья, и Сан, и дедушка, и станут вспоминать, как хорошо мы проводили Андрюху. И к Галинке первое время будут относиться с жалостью, как относятся к солдатке, только что проводившей на войну мужа.

После того, как уехал Андрюха, будто опустело около меня, вроде меньше стало во мне решительности и уверенности. Да и совсем плохо стало на душе.

Заходя в сени, я услышал в клети разговор Агаши и Степана.

— Ты бы сказала: вот три дня поживите — и хана, — советовал Степан. — А они, поди, неделю собираются нас объедать. Ноне ведь, чтоб досыта накормить, без четырех сотен делать нечего. Сколь вдвоем-то съедят. Ну гармонь исправил, а теперь другим делает.

Я снова выскочил на улицу. И не нужны мы здесь вовсе. Даже то, что дедушка отдает все заработанное от починки гармоней Агаше, не в счет.

Еле дождался я вечера и не ужиная лег спать. Но сон не шел. Мне казалось, что храп Степана не уступает рокоту авиационного мотора. Так могут храпеть только грубияны вроде него. Мне казалось, что дальний лай собаки раздается не около избы почтальонки Веры, а под Агашиным окном, что я слышу не только стрекотанье сверчка в сенях, но и шорох паука, ткущего паутину. Думал я о словах Степана. Сказал бы прямо. А то деньги. Да мы уйдем. Завтра же уйдем от них. Успокаиваясь, я думал об Андрюхе, который едет в город. А наверное, он уже доехал.

Дедушка спал рядом со мной. Он тяжело дышал, и мне было жалко его, жалко Андрюху. Вдруг показалось мне, что дедушка засмеялся. Он подслушал мои мысли и засмеялся. Я недоуменно поднял голову.

— Дедушка, ты что?

Сутулая спина его тряслась. Но он не смеялся, он плакал, плакал во сне. Мне стало страшно. Я схватил его за плечо.

— Дедушка, дедушка… — Мне казалось, что, когда он проснется, ему будет легче. — Дедушка, — шептал я, — ты чего это? Ты чего это?

Он проснулся, шероховатыми большими руками нашел меня и прижал голову к своей больной груди. Мне было душно.

— Дедушка, что ты, что ты? — пытаясь высвободиться, спрашивал я. — Ну что?

Он, наверное, еще не очнулся, потому что страшным шепотом произнес в самое ухо:

— Бедный ты, Паша, бедный мальчик. Нет у тебя больше отца, а у меня нет сына. Я чувствую, нет.

— Тетушка Агаша, — позвал я. — Тетушка Агаша.

Показалось, что с дедушкой происходит что-то страшное. Но дедушка остановил меня.

— Не надо, не надо, не буди, — трудно выговорил он, — не буди. Я просто во сне видел. Все видел во сне.

Рассказанный им на темных полатях в ночной тишине сон запомнился мне как явь. Ему приснилось, что в пустом заснеженном поле сошлись два солдата. Непонятно было даже, какие это солдаты, потому что мгла окутывала их. Но, видимо, сердцем чувствовалось — наш и фашист. Солдаты яростно дрались между собой, дрались в кулачном бою. Долго шла битва, но вот один из них выхватил из-за голенища нож и нанес удар другому. Тот замертво упал. Это был мой отец. Дедушка рассказал и опять заплакал, тяжело всхлипывая.

— Да что ты, дедушка, это сон. Это сон, — горячо заговорил я и стал утирать мокрые щетинистые щеки, не замечая, что сам плачу, не в силах унять всхлипывания.

Хорошо, что никто не проснулся, а то бы нам было плохо. Степан бы стал смеяться, а Ванюра мог бы обозвать нас дураками. Хорошо, что все спали. Но нет, не храпел уже Степан. Может, он проснулся? Мы притихли. Может, они все слышали и поймут наше горе?

С трудом успокоился дедушка и вроде уснул. А мне все не спалось. Я прижался к деду, к самому родному человеку.

Я подумал, что это Андрюхины проводы навеяли такой сон дедушке. Не может быть, чтоб мой отец погиб. Но какой тяжелый сон! А действительно, жив ли отец? Мне запомнилось, как ходили мы с ним рыбачить, как он, уже остриженный под нуль, от этого большелобый, перед уходом на фронт подписывает мне на память красивую с виньеткой книгу Гоголя. Получить ее я мечтал давно.

Нынешней зимой зашел к нам после лечения в госпитале папин однополчанин. Трефилов по фамилии. Они были вместе на фронте.

Я помнил Трефилова. Этот дядька, видимо, еще не женатый, пришел на сборный пункт навеселе. Беззаботный вроде. Он плясал под гармошку. Наплясавшись, подходил к моему отцу, озабоченному и кручинному, бесшабашно кричал:

— Разнесем фашиста в пыль, Аркаша! За месяц разнесем! «Бр-роня кр-репка, и танки наши быстры». — Потом, обняв за плечи дедушку, спрашивал: — Так ведь, отец? Р-разнесем?

Дедушка начинал серьезно объяснять, что немец опасная сила, но Трефилов взмахивал рукой и спешил в бесшабашный круг доплясать недоплясанное.

Потом бухнул духовой оркестр, но не бодрость, а смятенное беспокойство вызвал он. Все двинулись, слитного ряда не получилось, и командиры не заботились об этом. Мобилизованные шли все время ломающейся колонной, обросшей по бокам и сзади разноцветной толпой женщин, ребятишек, старух. И опять Трефилов был веселее всех. Он даже на ходу плясал.

А зимой, кутая искалеченную руку, пил жидкий чай вприкуску (на блюдце лежало несколько мелких кусочков сахара) и, пытаясь нагнать на лицо бодрость, говорил с надеждой смотрящим на него маме, бабушке и деду о том, что мой отец человек самостоятельный, находчивый, его недаром поставили командовать минометным отделением и он обязательно уцелеет, если даже сейчас пропал без вести. Может, он уже давно у партизан, может, выходит из окружения. Всяко бывает.

Мы верили и не верили, но нам хотелось верить. Отец мой был застенчивый человек, совсем не похожий на такого, каким рисовал его Трефилов, но нам хотелось, чтоб он стал именно таким практичным, находчивым, удачливым.

Еще казалось, будто Трефилов знает какую-то тайну — правду о моем отце, но ни за что не скажет нам, так как ложь люди перенесут легче, чем правду. Ложь будет рождать надежду. А правда — это уже все. Она обрежет все надежды.

Жив ли сейчас мой отец? Останется ли в живых Андрюха? Никто об этом еще не знал. Об этом я думал в ту ночь. А дедушка, видимо, что-то предчувствовал.

После этой ночи он встал осунувшийся, грустный, какой-то растерянный. И даже мой рассказ о Степановом разговоре с Агашей не вызвал у него осуждения.

От Агаши мы ушли, хоть она вроде и уговаривала еще остаться. Привез нас к себе со всеми разбитыми гармонями председатель Сан.

— Мать только рада будет. Неделями теперь одна в избе.

Мать Сана, тетушку Соломониду, я помнил веселой, улыбчивой старухой, которая была затейницей на всякое веселье. Отчего-то ее звали Коробицей. На каждый праздник — свадьба ли, крестины ли, или октябрьские дни — хозяева для нее припасали пустую спичечную коробку и подвешивали к матице. Соломонида знала свою роль. Заходя, вначале она не замечала эту коробку. Гости в предвкушении веселой сцены уже посмеивались, поталкивая друг друга. Увидит ли Соломонида коробку? Потом я понял, что никакой затейливости тут не было. Просто Соломонида могла прекрасно в лицах изображать и страх, и гнев, и веселье. Глядя на ее лицо, невозможно было удержаться от смеха.

Ничего не замечая, она хранила вначале благостное выражение человека уважаемого, солидного, кланялась, что-то говорила. Потом вдруг замечала коробок, подвешенный к матице, и лицо становилось испуганным, потом оскорбленным и гневным.

— Это кто меня подвесил? Фулиганы!

Толстенькая, короткорукая Соломонида, изображая злость, начинала прыгать, пытаясь достать коробку. Продолжалось это долго. Прыгала она на одной ноге, на обеих. Потом начинала дуть на коробку. Та крутилась.

— А, вертишься? Я-а тебя! Ето кто меня подвесил? Сраму-то сколь. Опять Коробицей прозовут.

Потом она брала ухват и делала военные движения, желая наколоть коробок. Конечно, ничего не выходило. Коробок знай крутился на нитке. Вот сколько смеха могла она сделать из простого спичечного коробка.

Видя, что зрители уже устают, Соломонида ставила на четвереньки своего сына Семена. Семен мычал по-коровьи и вставал. Соломонида ступала ему на спину и наконец дотягивалась до коробка. Начинался заключительный акт. Соломонида хотела растоптать коробку и то попадала каблуком мимо, то себе по ноге, то тому же Семену. Она притворно охала, стонала:

— Фершала мне, фершала! Воды! Нет, водки! Нет, фершала…

Мы, ребятишки, визжали и плакали от восторга, и взрослые утирали слезы. Наконец коробок был раздавлен и сожжен в печи. Гости садились за стол. Теперь Соломонида заводила песни. Петь она их любила и знала во множестве.

Я с радостью переходил от Агаши к тетке Соломониде. У нее легче будет жить.

Правда, Сану гармони не надо чинить, но дедушка будет отдавать им все, что заработает, и мы заживем неплохо.

Тетка Соломонида встретила нас радостно.

— Слышу, гостят-гостят, а мной брезгуют, — упрекнула она. Скоренькой поступью подошла к нам, задирая платок, освободила ухо, подставила ладошку. — Что чутко, Фаддей Авдеич? Ты ведь грамотей. Скоро ли войне конец? Скоро ли Гитлера передюжат?

Я смеялся, думая, что она изображает глухую, освобождая из-под платка ухо. Но, оказывается, она действительно стала хуже слышать и зрение у нее испортилось. Она убивалась, что на глазах у нее теперь какой-то туск, что ни корову доить, ни дрова рубить теперь не может, и плакала.

— Поди, Семенушка моего, когда придет с войны, я уже не увидаю.

По утрам и вечерам она долго молилась и говорила иконе:

— Не вижу я тебя, господи, дак ты уж так мои молитвы услышь, сохрани, упаси солдатиков жданых от зверя Гитлера. Упаси, господи, Семена моего, Игната Ефросиньина, Петруню Митриева…

Такие придуманные молитвы она могла произносить долго-долго, но даже мой дедушка, всегда вступавший в спор с верующими, тут молчал. Соломонида была особой статьей.

— Вы уж, бабы, лучше работайте. Я за ваших мужиков молюсь. Все равно мне ступить никуда нельзя. Скоро вовсе, поди, отемнею.

У Сана мне было куда вольготнее. Я на выбор делал то, что мне нравилось. Рубил в ограде сучья для печи на широком чурбаке, лазил в рундучной плесени и пыли по подволоке, натыкаясь на самые неожиданные вещи: похожий на ископаемые кости старый ткацкий стан, пропыленную шляпу-гречушник.

Чуть было не научился я доить корову. Она у Соломониды была уросливая, чужих никого не подпускала. Даже Сану перед дойкой приходилось повязывать платок и подпоясываться фартуком. Иначе и его не терпела Вешка, подшибала подойник.

Наша Беляна никогда бы такое не сделала. А эта черненькая вздорная коровенка могла выкинуть какой угодно фокус. Однажды Сан не сумел забежать домой ни в обед, ни к вечеру, и мы решились подоить корову без него. Тетка Соломонида рассказывала, что надо не только повязать платок и надеть фартук, но и взять хлебца с солью, тогда коровка подчинится и молоко отпустит. Дедушка знал, как доить, но боялся, что его схватит одышка. А корова озлится, боднет. Я уговаривал их пустить меня. Все я исполню в точности. Мне даже нравились театральные приготовления к доению. Дедушка держал лампу, Соломонида ласково гладила Вешкину морду и приговаривала:

— Вешка, Вешка, Вешенька, теперя я тебя подою, жданую, подою…

А я в это время в платке, с подойником в руках подбирался к корове. Все делал, как полагалось, подвязал хвост к ноге. Вешка вроде не чувствовала беспокойства; я подсел на маленькой скамеечке к вымени и начал обмывать, примерно так, как, казалось мне, делают женщины. Вешка в это время покосилась на меня недоверчивым черным глазом. Я замер. Но опять тетка Соломонида отвлекла внимание коровы, поглаживая ее по шее. Однако ненадолго. Стоило мне взяться за вымя, как подойник мгновенно полетел в сторону. А в меня уперлись по-чертенячьи злые глаза, острые рога нацелились в грудь. Я сумел выскочить на четвереньках в дверь и долго не мог прийти в себя. Нервно посмеиваясь, думал о том, что все-таки предстоит мне опять лезть и доить корову и вряд ли это закончится добром. Но тетка Соломонида, поглаживая корову, сама вошла в хлев, ощупью нашла подойник, скамеечку, и успокаивающие длинные звоны молочных струй привели Вешку в мирное состояние.

— Говорю ведь Сану: женись на Фене, женись на Фене. Девка хорошая, а он молчит и молчит, — сетовала Соломонида. — Или скажет: «Все на фронте, а я здесь женюсь. Да меня засмеют мужики, когда вернутся. Скажут, на постели с бабами воевал».

Как-то копал я на Сановом огороде морковь, свеклу, калегу — все, что осталось после Соломонидиной работы. Старуха убирала овощи с грядок почти на ощупь. Манили меня высоченные подсолнухи. На слабых шеях держались у них целые решета. Я пробрался к пряслу, схватился за стебель и вдруг услышал голос Сана, смех Фени.

— Ты меня любишь? — говорил Сан, держа в своих руках Фенину чумазую ладошку. — Ну вот хоть столько, с самый маленький пальчик?

Феня смеялась, руку свою не выдергивала.

— Нельзя ведь, Сан, таким дурачком тебе быть. Ведь ты теперь председатель. Почто ты глупой-то этакой?

Сан был очень дисциплинированным и не мог без определенности. Он не обратил внимания на Фенины слова, повторил, может ли она ответить на его вопрос.

Феня отобрала свою руку у Сана и начала вертеть в ней пускач.

— Я ведь не могу так, — навалившись на колесо трактора, объяснял дотошный Сан. — Видишь, я калеченый. А вдруг ты кого-то ждешь?

— Помоги мне трактор завести, — сказала Феня. И больше я ничего не слышал, потому что залязгал пускач, а потом застрелял мотор.

С утра мы с дедушкой садились за гармони. Я хотел ему помочь, но отчего-то все делал не так, как надо было дедушке. Я брал резонатор, похожий на длинный барак с множеством металлических дверец, и начинал с усердием тянуть в себя воздух. То ли легкие мои были слабы, то ли не так надо было втягивать в себя воздух. Каждый голос должен был петь отдельно, а у меня все они гудели враз.

— Сходи-ка посмотри, не пришла ли Вера, — придумывал для меня дело дедушка. — Да еще табаку поруби в корыте. Сан говорил, что искурился весь. И мне курево надо.

Я выносил корыто на завалинку и начинал топором рубить в нем самосадные коренья, наблюдая, не идет ли почтальонка Вера.

Я был рад, что теперь у дедушки много табаку, не то что в городе. Там все время я собирал на улицах окурки. У меня даже выработалась привычка рыскать взглядом по сторонам. Увидел окурок — и в карман. Карманы у меня пропахли табаком. Математик косился:

— Куришь, как извозчик.

Но не мог же я ему сказать, что не курю, что дедушка собранные окурки сушит в печурке, потом получается от самосада и папиросного табака какая-то дикая смесь, от которой он жестоко кашляет.

А здесь вроде и кашель у него прошел. Может, поправится он, исчезнет у него одышка.

Вера была самый желанный и в то же время самый нежеланный в Коробове человек. Дедушка все ждал, что вот-вот из дому перешлют нам папино письмо. Это будет радость. Тогда и сон тот забудется. Кроме того, Вера могла рассказать о новостях, которые узнала в сельсовете и на почте. Но она могла принести и горестную весть. В зависимости от новостей по-разному вела себя тугощекая, неунывная Вера. Если вести были хорошие — не было похоронных, не сдали наши ни одного города, а наоборот, «потеснили противника», то почтальонка охотно останавливалась у каждой избы. Соломонида приветливо звала ее:

— Кваску попей, Верушка. Репкой тебя попотчую, заходи, милая.

Когда же новости были плохие, Вера норовила пройти лужками, чтоб ее никто не заметил. Отдаст, что кому прислано, и все.

Она по опыту знала, что в такой день и люди ничем ее не угостят и веселого разговора не получится.

— Я-то ведь ничем не виноватая, — перехваченная мною, оправдывалась перед дедушкой Вера. — Раз наши фронт выровняли и сдали этот, ну как его, Амвабир.

— Армавир, — говорил дедушка, — я был там. Красивый город. Яблочный. На Северном Кавказе он. Все ведь нарушат там германцы и сады все.

Прибежала как-то Галинка, стояла, слушая дедушку, и будто что-то хотела спросить. Мяла в руках концы косынки. Тихонько отозвала меня.

— Не говори только никому, Паш. Почтальонка Вера письмо Ефросинье от Андрюши привезла. Что он пишет-то, где он? Узнай, а?

Я отправился с тайным Галинкиным поручением, чтобы первым узнать, что пишет Андрюха.

Он, оказывается, учился на младшего командира где-то на Урале. Спрашивал, бывают ли вечерки, и много-много расписывал о том, как нужна печь. Это уже относилось к дедушке. Посылал поклоны нам обоим, очень просил помогать Ефросинье.

Галинке только привет. Как Ванюре, как Сану, как всем остальным. Будто и не было у них ничего. Она убежала, когда я пересказал письмо, и вроде рассердилась на меня.

Но потом горластая почтальонка принесла солдатский треугольник и для Галинки. Галинка же слова никому не сказала о том, что написал ей Андрюха. Но, видно, написал хорошее, потому что ходила она веселая, волоча по траве косынку, и слышал я: когда она жала овес, то пела любимую Андрюхину песню о том, как на сосне перед боем вырезал солдат имя девушки.

Самые важные подробности привозил Сан, но он возвращался поздно вечером. Пока сходит в сельсовет за новостями, потаскает мешки у житницы, поработает на жнейке, потом опять пробежит в сельсовет, день и вечер пролетят. Дома хватало у него сил взять ложку, зачерпнуть картофельницу, а донести до рта уже не мог, ронял голову.

К вечеру в Соломонидиной избе всегда было много народу. Приходили послушать и хозяйку и дедушку. Он у меня мог все объяснить. И где теперь проходит линия фронта, и сколько раз наши воевали с немцами, и что уже однажды русские доходили до Берлина, да Гитлер про это забыл.

Сумерничали. В полумраке самокрутки выжигали неведомые письмена. Дедушка сидел по старой мужицкой привычке на корточках у порога, до поры до времени не встревая в разговор. Розовый свет самокрутки освещал вислые усы, сухой, хрящеватый нос.

— Сено у нас неедко, — жаловался Сан, — один черноголовик. Как зиму коротать станем?

Разговор поворачивал на любимую дедушкину тему о клеверах, которые и поля вылечат и корма скотине дадут. Сан любил точные цифры. Он в уме с азартом подсчитывал, какую прибавку урожая даст клевер. А потом, как мы с Андрюхой фантазировали на крыше, они с дедушкой, взрослые люди, взахлеб говорили, что бы можно было сделать, если бы колхоз разбогател. Ясли, медпункт, свой клуб, лавку. Но теперь не до этого. Все это потом, после победы.

Но однажды пришел Сан не в духе. Дедушка, как всегда, спросил, как идут дела.

— Барабаемся-барабаемся, а толку никакого. Вовсе притужно стало. Смех и грех, Фаддей Авдеич, на весь колхоз у нас шесть телег. А сегодня Ванюра одну ухлопал.

Не знаю, была ли какая хитрость у Сана, но дедушка на следующий день оставил гармошки и пошел к конному двору вместе с Митрием Арапом мастерить телеги.

ГЛАВА 7

Встречаются в наших северных местах такие черные горбоносые мужики с горячей южной кровью, что, глядя на них, невольно думаешь: наверное, давний предок вышел с Кавказа. Прозвище обычно им приклеивают одно и то же — Цыган. А нашего горбоносого назвали почему-то Арапом. Митрий Арап, отец Галинки и Фени, горбоносый, чернобородый, с острым, быстрым взглядом, еще недавно чувствовал себя молодым, ходил на гулянки. И случалось, на вечерку угадывал, где отплясывали его сыновья. Он маху не давал, играл на тальянке, а иногда и заводил старинную, с хороводом пляску.

Был Митрий конюхом. Любовью к лошадям еще раз оправдывал свое прозвище.

Подтянутый, ловкий, как танцор, Митрий все делал уверенно и любого, независимо от должности, мог выругать за сбитую у мерина холку, за езду галопом.

— Мотри, ребры как гармонь ходят. А была кобылка как барышня. Эх ты, на жужелице тебе ездить, — ругал он до войны председателя Степана, любившего кататься с шиком, — с хранежом надо, а ты… — И, возмущенный, уводил взмыленную лошадь для того, чтобы кормить и обихаживать ее.

Недаром конный двор наш считался чуть ли не лучшим в районе, и Митрию первому выдали серебром тисненное удостоверение колхозника-ударника.

С двойной натурой был этот человек. У себя на конном дворе он с женщинами-конюхами был добродушен и ласков.

— Эх вы, самоделки, самоделки, дак кто вам поможет, коли не Митрей, — и он помогал женщинам-конюхам: сено метал на подволоку и приучал к упряжи трехлетнего своенравного жеребенка Буяна.

— Митрей наша подпора, укрепа, — говорили конюхи.

В семье же Арап был строгим. За столом у него утвердилось свое место, у самовара, имелись свои чайная чашка и ложка, которые никому не полагалось брать, даже сыновьям.

С Феней и Галинкой он почти не разговаривал.

Жена Арапа Дарья, бессловесная костистая старуха, при муже боялась приблизиться к столу и сказать слово. Острый взгляд мужа пугал ее. Видимо, не только одним взглядом застращал ее Митрий. На дочерей он тоже покрикивал. Шел по деревне в то лето шепоток, что вечерами начал забегать Митрий к почтальонке Вере, бабе веселой и безмужней. Узнала первой об этом Агаша. Митрий на Агашины намеки отвечал зло:

— Усеки язык, балаболка.

С Митрием Арапом и чинил мой дедушка колхозные телеги. Развернули они свою мастерскую прямо у конного двора на поросшей муравой и топтуном лужайке. Дело у них шло споро. Арап, как и мой дедушка, как все коробовские мужики, был хорошим плотником, да и в кузнечном деле знал толк. Однако дедушка считался плотником первой руки. Арап с ним советовался, с другими же, даже с Саном, был сердит.

— Почто клинья-то забиваете, поди, вытрясутся, — беспокоился председатель.

— А не клин да не мох, так плотник бы сдох. И знаешь, Санушко, не говори под руку, а то не ровен час я тебя подале пошлю, — отвечал ему Арап.

Я знал, и мой дедушка сердился, когда ему говорили «под руку». Наблюдая, как скоро и ловко они сшивают искалеченные телеги, я долго не мог понять, почему им нельзя одновременно работать и говорить с Саном. Оказывается, это отвлекало внимание и можно было задеть себя топором, ударить молотком по пальцу или запороть брус. Но это я понял позднее, когда сам стал работать. А пока я мешал им, выспрашивая, где да почему надо долбить отверстие.

Не было в округе человека, который бы лучше Митрия Арапа мог выхолащивать поросят и резать скот. И во время войны его звали в разные деревни. Возвращался он нередко навеселе, нагруженный требухой, с нанизанными на веревку свиными ушами. По неписаному правилу все это отдавалось резчику.

Прежде чем идти домой, заглядывал Митрий в Санову избу, толковал с дедушкой. Дед рассказывал, как в первую империалистическую трижды убегал из германского плена. После первого побега избил его охранник ножнами от палаша. Но дед снова решил убежать. Заложил его приятель сырцом на кирпичном заводе, и, высидев там дотемна, ушел дедушка в лес. Его снова поймали. Но настолько нестерпима была тоска по родине, что он убежал третий раз.

Митрий Арап провел войну в запасном полку и больше рассказывал, к каким хитростям прибегали солдаты, чтоб обмануть фельдфебеля, получить побольше хлеба.

Иногда Арап, покуривая цигарку, заводил такой разговор, что дедушка мой терялся, а сидевшая в углу за прялкой Соломонида начинала ругаться:

— Тьфу, Митрий, трепало этакое, видела бы я, так подошла бы к тебе, натянула за бороду. Старик ведь ты ужо, а такое мелешь, господи прости.

— Так ведь все житейское, Соломаня. Вон у Дымов резал я скот, завозился, а бабы баню топят. «Дайте, говорю, старику помыться. Чо уж я, вовсе старик негодящий». А они: «Дак что, дядя Митрей, иди».

— Ой, охальник, ну охальник! — кричала Соломонида. — Перестанешь ты или нет? Не совестно, чернобородой кобель!

Видимо, Митрий понимал, что слушатели собрались неподходящие, и переставал рассказывать, как он мылся в бане.

Дедушка переводил речь на другое, а если не удавалось, курил, разглядывая истрескавшиеся мозоли на руках.

От Сана направлялся Арап к почтальонке Вере, а потом уже шел домой с убавившейся связкой обрези.

Митрий Арап тоже решил отремонтировать гармонь, которую во время проводов в армию разбил его младший сын, и позвал нас дня на три к себе. Изба заросла черемушником. К самым стеклам прижались сучья, будто глядел в окошко лось сохатый.

Шел я к Арапам с каким-то волнением. Там жила черноглазая и быстрая, в отца, Галинка. Арап, наверное, в молодости тоже был красавец. О том свидетельствовала фотография, заключенная в старинную рамку. Он, бравый, усатый, стоит в средине, положив руки на плечи сидящим рядом мужикам из нашей деревни. Живые глаза Арапа смотрят дерзко.

После работы у конного двора дедушка садился за ремонт гармони, а я уже в полутьме помогал Галинке и Фене копать картошку на огороде.

— Берегите, берегите корминку, картофельную витвину на прясло вешайте. Она в дело пойдет, — наказывала тетка Дарья, и мы вешали переплетенную ботву на прясло огорода. Без Арапа дело у нас шло как-то веселее, с шутками да разговорами, а Арап связывал своей мрачной ненавистью к жене.

Тетка Дарья, видимо, прослышала от услужливой Агаши о том, что муж бывает у почтальонки Веры, и с утра до вечера говорила об этом, ругала Арапа и Веру. Но стоило появиться мужу, как она смолкала, бормоча за заборкой что-то невнятное, шуршала валенками, которые из-за ревматизма носила и летом.

Я вообще не знал, когда спит эта беспокойная старуха. Часов в пять утра она уже доила корову, разговаривая сама с собой, потом начинала будить спящих на сеновале Феню и Галинку.

Старший Арапов сын Петр, первый в нашей деревне тракторист, перед уходом на фронт обучил своему делу сестру Феню. От МТС она работала пока в Коробове. Теперь утро в нашей деревне начиналось с тарахтения колесника. Феня подолгу возилась у трактора. Он не заводился до тех пор, пока не прибегал на все гораздый Сан. Дарья боялась, что трактор не заведется, и затемно будила дочь.

— Фень, Фе-ень, — слышалось из ограды, — проспишь, здоровая. Трахтер заводи! Слышь, Фень! Трахтер-от заводи. Сан уже на скотный двор пробежал.

Арап сердито ворочался за печью.

— Помолчи ты, судорога.

Дарья на время притихала, потом опять заводила свою нудную побудку, и ничем нельзя было ее отвлечь от этого.

Однажды под вечер Арап взглянул в обломок зеркала, взял нож-резак, буркнул, что поедет в Дымы резать колхозного хряка, и ушел.

Я слышал, как долго шептались Феня с Галинкой.

— Я ей все в глаза скажу, — горячилась черненькая непоседливая Андрюхина любовь.

Феня, в мать белая и спокойная, охлаждала пыл сестры:

— А он как узнает да как… Лучше мы ей устроим. Никто не узнает. А она поймет.

Когда совсем стемнело, Феня с Галинкой куда-то ушли. Не знаю, долго ли они ходили, но меня разбудила ругань Арапа. Он матерился и, бегая по избе с супонью, кричал на притихшую Дарью:

— Галька где? Галька где? Я тебя спрашиваю. Шкуру с паршивки спущу!

— Да где ей быть, давно девка спит на сарае.

— Я те дам, потворщица, я те дам! Где она?

— Да что ты на нее, что ты? — бормотала Дарья. — Спи!

Укладываясь на свой топчан, застеленный мягкой кошмой, Арап все еще ругался, но, видимо, прежнего запала у него уже не было. Вряд ли он полез бы в темноте на сеновал. А к утру, глядишь, поохладеет.

В это время в избу влетела Галинка.

— Ты что разошелся, что ты все время на маму кричишь? — сдавленным слезами и волнением шепотом спросила она. — Что ты над ней измываешься?

Видимо, это была первая вспышка Галинкиного протеста. Ее слова так подействовали на Митрия, что он даже начал заикаться и никак не мог загнуть привычный матюг.

— Да-да, я! — выкрикнул он наконец и, спрыгнув с топчана в исподнем, с той же супонью в руке бросился к Галинке. — Паршивка! Да за это я тебя! Камнями стекла бить. Ишь! — и взмахнул супонью.

Но странное дело — Галинка не отбежала, не укрылась руками, а шагнула навстречу отцу:

— Ну-ну, еще ударь. Ударь! Вот я и Васе, и Пете, и Федору напишу, чем ты занимаешься, когда люди кровь льют на фронте!

— Ах ты, паршивка, да я убью тебя, — не своим голосом выкрикнул опять Арап и еще раз ударил Галинку, но в это время встал мой дедушка, бросилась к Арапу Феня.

— Оставь, кум, оставь. Если ты ударишь ее, мы теперь же от тебя уйдем. Теперь же! — выкрикнул дедушка и задохнулся. — Уйми свою злобу.

Митрий вроде послушался, швырнул под лавку супонь, пнул подвернувшуюся под ноги табуретку.

И тут Галинка заплакала. Ее поддержала Феня.

— Как тебе не совестно! Нам в глаза говорят, что ты, что ты… — кричала Галинка. — Отец старик и гуляет.

— Молчать! Молчать! — крикнул Арап. Рука опять потянулась за супонью. Он выскочил в ограду. И там разразился облегчающим душу матом.

Оказывается, Галинка и Феня видели, когда их отец сидел у почтальонки Веры, и метнули камень в ее окно. Этим и возмущен был Арап.

Во время перекуров за ремонтом телег он долго растолковывал дедушке, что ничего в этом плохого нет. Просто Вера попросила лопнувшее корыто починить. Так разве нельзя соседке сделать, раз просит, раз больше некому.

— Ну, скажи, Фаддей Авдеич, скажи? Ведь ты человек справедливый, начитанный.

— Помогать-то, конечно, надо, — уклончиво ответил дедушка. Ему не хотелось обидеть Арапа, но и одобрять его он не хотел. — Сам смотри, Митрий Матвеич, тебе перед детьми ответ держать.

— Ну, чтоб я им ответ давал! — вспылил тот.

У Арапов мы ели хлеб с травой. Зато у них было много обрези, и тетка Дарья делала наваристые щи, тушила картошку с салом. Меня травяные лепешки мало привлекали.

— Хлебца бы ты попросила, Фень, Сан-от даст тебе, раз на трахтере работаешь, — говорила тетка Дарья, — с травы у меня все нутро изболелось.

То ли Феня не осмеливалась просить у председателя зерна, то ли расплата с трактористами не подошла, но хлеба Феня получить не могла. Хлеба у них точно не было, а то Галинка потребовала бы дать его дедушке и самой страдающей желудком тетке Дарье.

Как-то сонливым деньком (с утра до вечера сеял смирный морох) мы перебирали с Галинкой в ограде картошку. Я бы мог долго-долго сортировать и ссыпать в подполье сухие клубни, лишь бы Галинка была со мной и вот так, с доверчивостью и интересом, смотрела на меня.

Вначале я рассказывал ей во всех подробностях о графе Монте-Кристо. Никто нам не мешал. Дедушка возился со своими гармонями, Арап был на конном дворе, Ванюра в извозе, а Феня переехала пахать зябь в деревню Дымы. И теперь там чаще, чем в Коробове, был председатель Сан.

После графа Монте-Кристо я начал рассказывать Галинке об Андрюхе. О том, какой он храбрый и благородный человек. Она должна его ценить. Мне хотелось, чтоб Галинка хоть немного внимания обратила на меня, а получалось, наверное, наоборот. Я хвалил Андрюху, говорил о том, какой у него был «дипик» — токарный станок, как мастер Горшков отмечал Андрюху. И в конце концов я добился того, что Галинка стала упрашивать меня еще рассказать об Андрюхе. «Ты так интересно рассказываешь». Глаза у нее были широко открыты, и удивление и восторг светились в них.

Пьянея под этим горячим взглядом, рассказывал я об Андрюхе даже то, чего с ним никогда не было. Даже замок, который он сделал в школе ФЗО и подарил моей бабушке, я описал так, будто это устройство с ужасно хитрым механизмом: человек, имеющий ключ, не сможет открыть его, потому что нужно его повернуть пять раз вправо и два влево, — а этого ведь никто, кроме хозяина, не знает.

Галинка, наверное, всему верила. Ей нравилось, что Андрюха такой умелый и смекалистый, добрый и красивый.

Правда, рассказывая о девчонке с завода, я чуть не заврался. Я сказал, что девчонка эта красивая-красивая и она даже полюбила Андрюху, но он ответил, что у него в нашей деревне Коробово есть одна девушка, он верен ей и должен поехать повидаться.

Галинка испытующе смотрела на меня, недоверие появилось в ее взгляде:

— Так ведь мы… так ведь я совсем недоростыш была, когда Андрюша последний раз приезжал. Ты почему-то не то говоришь.

Еще немного, и я бы окончательно заврался. Хорошо, что застучал кольцом в калитку Сан. Измученный, в мокром дождевике, в сапогах с побелевшими союзками, председатель отер ладонью лицо и навалился на столб.

— Галина Митриевна, Павел Аркадьевич, пойдемте со мной ненадолго. Дело одно.

Это он меня так назвал, по имени-отчеству. Мы встали и пошли по расквашенной улице, укрывшись от дождя пустыми мешками. Хорошо, что пришел Сан, вывел меня из тупика.

Но Галинка не забыла и, когда мы шли, опять спросила, как же Андрюха мог сказать той красивой эвакуированной девушке, что есть кто-то в деревне? К этому времени я придумал ответ. Уводя в сторону свой взгляд от Галинкиных открытых, ждущих ответа глаз, я сказал:

— Так ведь он хоть тебе ничего не говорил, а, видно, тебя приметил. Ведь ты и тогда была красивая.

Это добавление было от меня.

Галинка с сомнением покачала головой:

— Так, Паша, не бывает.

— Но он же говорил мне, — не сдавался я.

Не работать позвал нас председатель. В теплушке, которая была и конторой, и сторожкой, а иногда и складом для зерна, находились двое — Галинкина мать, тетка Дарья, и уполномоченная из района товарищ Сокол. Тетка Дарья была вся мокрая, домотканый сарафан в глине. Рядом с ней на лавке лежал мешок с колосьями. Товарищ Сокол, в мужской кожаной шапке, в дождевике с поднятым башлыком, стояла спиной к двери. Я сразу почувствовал что-то недоброе. Галинка бросилась к матери. Лицо ее побледнело. Она показала глазами на колосья.

— Это ты, что ли?

Тетка Дарья испуганно замотала головой.

— Это я подобрала, подобрала, ей-богу!

— Александр Иванович, ты кого привел? — спросила холодным голосом Сокол. — Почему ты дочь ее привел?

— Больше никого нет, — промямлил Сан, уводя глаза.

Тетка Дарья заплакала, приговаривая:

— Да что вы, родимые, я ведь колоски-то на убранном поле нашла. Не обрезала я. У меня и ножа нету. Отпусти уж меня, милая начальница, отпусти!

Заплаканное лицо старухи было замученным и каким-то безучастным одновременно, хоть она и упрашивала начальницу. Казалось, что она давно устала от всего, и ей даже безразлично, как поступят с ней.

Товарищ Сокол со стуком положила на стол нож. Я узнал Арапов резак.

— Вот твой нож, ты его выбросила, как только увидела меня, — сказала товарищ Сокол.

Но тетка Дарья не узнавала нож.

— Не мой, не мой, — одно и то же повторяла она.

Наверное, уполномоченная хотела передать тетку Дарью в милицию. А потом ее посадят в тюрьму. По закону военного времени. Нельзя брать колхозный хлеб.

Меня тоже поймал в прошлом году объездчик в пригородном совхозе, когда я рвал турнепс, и хотел отправить в милицию. Хорошо, что вечером пришел директор, однорукий дядька. Он сразу понял, почему я сижу в конторе под охраной объездчика, и, скривившись, махнул своей левушкой.

— Беги, а если еще поймаем — в колонию попадешь.

Если тетку Дарью, такую старую и больную, посадят в тюрьму, она там умрет. Не надо признаваться, что это ее нож. Тогда уполномоченная, может быть, отступится.

Но Галинка вдруг шагнула к товарищу Сокол и сказала прерывистым голосом, которого я ни разу не слышал у нее:

— Наш этот нож, Анна Ивановна, наш, но я прошу вас, отпустите маму. Она никогда больше не будет. Я ручаюсь, честное комсомольское, ручаюсь. А я, я буду всю осень работать бесплатно, ни зернышка не прошу, только отпустите!

Она прижала руки к груди и с мольбой смотрела на уполномоченную. Товарищ Сокол сбросила с головы башлык.

— Ты что это, хочешь, чтобы мы на хищения сквозь пальцы смотрели? Фронт без хлеба оставить? Там наши бойцы жизней своих не жалеют.

Тетка Дарья вдруг встрепенулась:

— Да у меня два сына воюют. Один командир. Может, поглавнее тебя, а ты меня за колоски поймала. Они бы мне своего хлебушка дали. Я их и родила, и выпоила. От травы я пухну, нутро у меня больное. Черви там, ты понимаешь, начальница, черви! Я и так подохну скоро.

Я вдруг как-то по-иному, чем обычно, взглянул на забитую тетку Дарью. Ведь действительно, она всех воспитала — и Галинку, и Феню, и парней. Не Арап ведь, который всех держит в страхе. И ей ведь мясо, которое приносит Арап, есть нельзя. Это я слышал, но думал, что тетка Дарья просто так говорит. Кто в войну откажется от мяса, если это даже обрезь, которую, по словам Арапа, до войны за мясо не считали, называли «черева». Сыновей, дочерей она воспитала, а хлеба у нее нет.

Галинка подбежала к матери, взяла ее за плечо, крикнула:

— Молчи! Не слушайте ее. Молчи, мама!

Она, видимо, боялась, что тетка Дарья рассердит товарища Сокол и тогда уж ничем нельзя будет помочь. А уполномоченная действительно обиделась.

— «Не слушайте», — повторила она Галинкины слова. — Да у меня тоже муж и брат воюют, так это ведь никакого оправдания не дает. Если все начнем колосья…

Она отвернулась к окну и, показалось мне, смахнула слезу. Не оборачиваясь к нам, товарищ Сокол сказала:

— Идите все.

— Идите, идите, — повеселевшим голосом сказал Сан, выпроваживая нас из теплушки.

Мы шли обратно понурые, не замечая, что нас мочит дождь. Галинка всхлипывала. Слезы перемешались с дождевыми каплями. Я еще ни разу не видел, чтобы она плакала. Бедная Галинка! Хорошо, что Сан председатель. Степан, наверное, не стал бы вступаться за тетку Дарью. А может быть, все так само собой и получилось и Сан ничего не хотел сделать в защиту тетки Дарьи? Но ведь он любит Феню. Должен был что-то сделать, чтоб спасти ее мать.

Тетка Дарья по привычке что-то бормотала, не заботясь о том, что ее никто не слушает:

— Отцу-то, Галь, не говори, мотри. А ты, Пашенька, дядюшке Митрию не сказывай и дедку своему не говори. Заполыснет меня Митрий, заполыснет. Старый черт! Ухажерке своей Верке полмешка упер муки, а у меня нутро болит. Помру я, и так помру скоро.

Нехороший был этот день. Картошку мы перебирали с Галинкой молча. Мне хотелось сказать ей что-нибудь хорошее-хорошее, чтоб она хоть немного развеселилась. Она ведь все равно лучше всех.

ГЛАВА 8

Ефросиньина потемневшая изба накренилась, как бедствующий корабль, но окна веселые. На окнах жарко краснеет герань, пузатые, как поросята, греют свои бока на скупом сентябрьском тепле оранжевые огурцы-семенники.

Дому нужны трудолюбивые дедушкины руки. Это видно сразу. И мы пришли сюда с дедушкой.

Как я помню, он никогда не сидел без дела. Если не чинил гармонь, так занимался ремонтом стульев для госпиталя, обломки которых привозили ему прямо на дом, подшивал валенки или мастерил бурки из шкуры белого медведя.

В первые весенние месяцы откуда-то с самого севера завезли в наш город эти нарядные, отливающие полярным снегом меха. В совершенно пустом гулком магазине распластались на прилавках шкуры белых медведей, снятые с них прямо с когтями. И вот мохнатое желтовато-белое чудо появилось в нашей комнате. Я расстелил шкуру на полу, катался на ней, чихая от формалина, представлял себя охотником или очень богатым человеком, графом Монте-Кристо, у которого под ногами лежит эта мягкая благодать.

Большую пользу принес мишка нашей семье. Дедушка раскроил необычайно прочную шкуру и сшил нам бурки мехом внутрь. Медведь уберег нас в ту ледяную зиму от холода. Жаркие, толстые бурки носили и я, и бабушка, и двоюродная моя сестра, и мама. Бабушка даже умудрилась связать из медвежьей колючей шерсти варежки. Только дедушкины покрытые мозолями руки не чувствовали жесткий, как щетина, медвежий волос.

Я носил бурки до той поры, пока не сжег их Колька Шибай. Это было в несчастный день, когда Сергей Антонович потащил меня в школу.

Все умел делать мой дедушка. И вот он приступил к главному, ради чего мы ехали в Коробово, — сооружению печи.

Перед тем как бить печь, он надумал утеплить Ефросиньину избу. При своей одышке он как-то ухитрился поднять сруб и с помощью Митрия Арапа заменил нижний иструхлевший венец бревен, сделал завалинку и засыпал ее землей.

Прибегая со скотного двора проведать ребятишек, Ефросинья всплескивала руками:

— Сам бог тебя, кум, послал ко мне. Сам бог.

«Посланец бога» в потусторонние силы не верил и всегда это осуждал.

— Я атеист, Ефросинья. А человечий бог — это голова и руки, — серьезно отвечал он.

— Да ты уж не обидься, не обидься, кум, я ведь это спроста. Больно уж баско ты все уделал, — оправдывалась Ефросинья.

Теперь предстояло сделать самое главное. Прежде всего надо было найти глину, причем не обычную красную, а желтоватую, с песком. Эта обладает особой вязкостью. В поисках глины мы обошли старые ямы, откуда когда-то давно брали землю для Степановой и Митриевой печей. Помяв глину в пальцах, дедушка остался недоволен, и мы обошли с ним нижние и верхние лужки, навестили давно заросшие березой ямы — сыти, в которых когда-то коробовцы мочили лыко. Теперь же и липа здесь вывелась. Видно, всю ее износили в лаптях. Об этом рассказывал мне дедушка, переводя дух. Он чувствовал любой взгорок, любой пологий подъемчик и задыхался. Мне же это было непонятно: ведь совсем ровно, никакого подъема нет.

Даже из кирпича не просто сложить печь, а тут надо слепить из совершенно бесформенной глиняной массы, которая от воды не может твердеть, как цемент, от сильного жара трескается. Как с ней быть? А как сделать свод?

Только на под и дымоход дается несколько десятков кирпичей. На белый же свет выходит труба в виде дырявой корчаги, старого ведерного чугуна или запасливо подобранным в городе обломком канализационной трубы. Идешь по нашей разлохмаченной ветром деревне и любуешься диковинными трубами. Что-то древнее чувствуется в ее соломенном облике.

— Это на взгляд городского гостя живописно, — с осуждением говорил мне дедушка. — Гостю в этой избе не жить, с этой трубой из дернины не мучиться. Сколько погорельцев-то из-за этого было, ты вот не видал.

Бредя по багряным осинникам в поисках печной глины, он недовольно говорил мне о том, как не по-хозяйски распоряжается наша еловая сторона отличным строевым материалом. Дома ставятся неудобные, некрасивые. Совсем непонятно, почему кроют крыши соломой, когда можно напилить тес. Додумаются, наверное, все-таки люди и станут удобнее и культурнее жить.

Наконец мы отыскали около поскотины хорошую глину. Постеснялись просить в колхозе подводу, и я вместе со старшим сыном Ефросиньи Колькой стал возить ее к избе на тележке с колесиками из березовых катышков. Сначала было весело. Чтобы не ездить порожняком, мы с криком и гамом везли до околицы Колькиных брата и сестренку. Им здорово это нравилось. Они заливались смехом, кричали: «Тпру», «Но, пошел, Рыжко!», «Не лягайся, Цыган!» «Рыжко» был я. Но уже на шестой или седьмой раз нам прискучило возить глину. Много ли утащишь? Ведра четыре за одну ездку.

Под вечер меня окликнул Сан:

— Сходи на конный двор, скажи Митрию, что я велел лошадь дать.

После того как Сокол задержала тетку Дарью с колосьями, я чувствовал себя как-то неловко. И Галинка почему-то давно не встречалась мне. Видно, стыдилась. Сан везде говорил, что впредь станет отправлять в сельсовет. А там не помилуют. Время военное. Дедушке же рассказывал, что ждет не дождется, когда можно будет выдать хлеб колхозникам. Видит, что многие на траве держатся.

— Жестокое дело война, — качал головой дедушка. — Но быть жестоким нельзя.

Разрешение взять лошадь было чем-то вроде примирения с Саном, мы тут же помчались с Колькой на конный двор. Теперь мы за один вечер справились с заготовкой глины. И дедушка и Ефросинья копали ее, а мы отвозили к избе.

Потом мы делали чекмари — деревянные колотушки, которыми надо бить глину. Для этого мы с дедушкой распилили сучковатую березу так, чтобы у каждого опилыша был свой сук — держак. Получились деревянные здоровенные молотки с затесанными чижом верхушками. Этими чекмарями-колотушками надо бить глину до тех пор, пока она не станет вязкой и однородной, как тесто. Еще оставалось напилить досок, набрать жердинок, подходящих поленьев. Дедушка знал каких. Это для самого сложного сооружения в печи — кружала.

Дома оторвать меня от книжки и раскачать для дела было нелегко. Перед уходом на работу мама давала мне гору наказов — наколоть дров, истопить печку, сварить обед, сходить в магазин. Это все я делал, потому что без этого можно было остаться голодным и холодным. Но вот откидать от дома снег, прочистить дорожку к дровянику я считал совершенно напрасным занятием. Придет весна — все само растает. К чему плюхаться в суметах? И так хлеба мало. А тут еще тратить силы.

И вот, придя с работы, мама, усталая, молча брала лопату, начиналось совсем ненужное, на мой взгляд, перекидывание снега. Мне было стыдно, что она копает. Я смотрел в окошко и злился на нее. Вот упрямая. Потом я выходил, ворча, из дому, брал деревянную лопату.

— Ну что, тебе делать нечего? Что тебе этот снег мешает? — подхватывая комья, говорил я.

— Вода ведь в подполье попадет, — вразумительно отвечала мама.

— Вода и так попадет. Вон с другого сугроба напрудит, — уже входя в рабочий азарт, пытался я сопротивляться.

— Ну, немного попадет.

Некоторое время мы откидывали снег молча. Я еще сердился, еще был недоволен. И вдруг я понимал, что во мне уже нет той досады на маму, что мне даже нравится эта работа. Что уже почти все готово. И она, оглядывая ровную канаву, удивлялась:

— Смотри-ка, шутя ведь сделали. А ты говорил.

И мне уже не хотелось твердить, что все это напрасно. С усталостью в руках возникало какое-то спокойствие в мыслях и чувствах. И думалось о том, что надо бы все-таки помягче быть с мамой. А то разворчался, как сварливый старикан. Дела-то — раз плюнуть.

Погода снова закуксилась, и Сан разрешил Ефросинье устроить помочь. Пришла Агаша со своим чекмарем, Вера, успевшая разнести почту. Вскочила было в избу Галинка, но, увидев почтальонку, убежала. Ефросинья, довольная тем, что все собрались враз, гоняла палкой в ведре картошку: свежая кожура от этого легко слетает. Варить на такую ораву наработавшихся придется много, да еще не у себя: печь была разломана, и спекшиеся глыбы я вынес в ограду еще вчера.

— Ты уж, кум, сам-от не берись за работу, а только кружало сделай, — советовала Ефросинья. — А то устанешь. Мы без тебя тогда погинем.

Дедушка делал опечек, а мы носили глину. Пока сил было много, женщины успевали и работать, и балагурить. Начали обо мне. Первой подкинула словцо Агаша. Она умилилась тем, какой большущий я вымахал, выше Ванюры, а ведь нас, когда родились, мыли в одной бане.

Начались неприятные, сто раз слышанные воспоминания.

— Маленькой-от больно не баско ты ревел, не по-жилецки, — напомнила Агаша. — Как заревешь, бабушка твоя ногой притопнет: «Брысь, брысь под лавку!» Кошка, думала, а это ведь ты так ревел.

Я кривился. И хочется людям одно и то же говорить.

Но дальше было не легче. Вдруг Вера, округлив глаза, по секрету сообщила Ефросинье и Агаше, что будто мы все трое — и Андрюха, и Ванюра, и я — хороводимся около Галинки. Неспроста это.

Уйти бы отсюда, чтоб не слушать болтовню. Хорошо, что дедушка занят работой. Он вообще в пересуды никогда не встревает.

— Галинка что, — заметила Агаша, высыпая глину из ведер в деревянный ящик, — ей шестнадцать годов, а она и на деревенскую девку не похожа.

Дальше шел разговор, что не хватает ей итого, и другого. Раньше девки были сбитые, тугие, а эта как соломинка.

— Ой, подруж, подруж, — перебивала Агашу круглолицая почтальонка, — а шея-то у нее — вичкой перешибешь.

— Да бросьте, бабы, война ведь, — пробовала усовестить женщин Ефросинья, но ничего не получилось. Не часто ведь так на помочь сходиться удается. Надо наговориться всласть.

Я же думал о том, чтоб дедушка скорее доделал опечек. А то вспомнят они еще, как надевал я на вечерку папин костюм и подшивал его на сеновале. Агаша-то, конечно, об этом знала.

Наконец низ опечка был готов, и началась работа. То ли из-за того что я был на помочи один из парней, то ли оттого что женщины наперебой нахваливали меня, я впробеги таскал ведра с глиной.

— Ой, молодец Паша! — подхваливали они.

— Что ты, жданой, надорвешься, — жалела меня Ефросинья.

— Ничего, — подзадоривала Вера, — уж полмужика есть. Пусть руки развивает, будет чем девок обнимать.

Всегда она что-нибудь ввернет. Ну и Вера эта.

— Ну, басловясь, — сказала Ефросинья и серьезно перекрестилась не то на черную иконку, не то на плакат «Родина-мать зовет». Она и в бога-то не верила. Просто знала, что так водилось раньше.

Смачно ударили чекмари по мокрой глине. Они быстро заставили замолчать Веру. Полнотелая почтальонка вся раскраснелась, сбросила кофту, оставшись в рубахе. Бретельки врезались в белые плечи. Она то и дело бегала к медному жбану, пила воду.

— Чо с воды ты ядрена така, Вер? — спрашивала с тайным ядом Агаша.

— Ревматизма сердца, — беспечно отвечала та.

— Ревматизму нажила. Мне бы немного ее, я бы тоже поядреньше стала, — болтала Агаша.

Сочные удары чекмарей слышны были на другом конце деревни. Услышала их тетка Соломонида, пришла одетая в чистый домотканый пестряк и лапти.

— Бог на помощь, бог на помощь, — пропела она. — Больно я любила, бабы, ране печи-то бить. Артельная работа всегда веселая. Поди, и я на што сгожусь, Опросиньюшка?

— С робенками поводись, тетка Соломонида.

— Чо?

— С робенками, говорю, посиди. Сказку какую им расскажи. За окном уже заливался один из малышей.

— Что ты, андел господней, что ты, андел! — запричитала Соломонида.

«Андел» ревел благим матом.

— Пойдем-ко черемушку найдем, пойдем, андел, — заманивала Соломонида ребятишек в огород.

— Горе, сколь услужлива старуха, горе, сколь услужлива, — похвалила ее Ефросинья.

А работа все становилась горячее и горячее. И невозможно было ее остановить. На меня уже покрикивали: скорее носи, скорее. Напоминала мне эта работа деревенский ток, когда прожорливый зубчатый барабан требует все новых и новых снопов и тут уж знай поворачивайся, а то и ругнут в пылу.

У раскрасневшихся женщин растрепались волосы. Агаша явно устала. Она ведь старше всех. Ойкает: загоняли, черти. Только Ефросинья работает как ни в чем не бывало. У нее чекмарь словно сам прыгает, мнет и трамбует глину.

Вера по-прежнему бегает к жбану напиться.

— Опросинь, Опросинь, — озорно сияя глазами, кричит она, возвращаясь к печи, — ты бы бражки наварила на помочь-то.

— Да где, бабы, сахарку-то взе-еть! — всерьез оправдывается Ефросинья.

Сахару в деревне нет давно. Это не город, карточек здесь не выдают. Деревня живет тем, что сама производит. Ефросиньина Нюрка, младшая девочка, наверное, вообще не видала сахар, не знает, как он выглядит. Пчел же в нашей деревне держит один Митрий Арап, да и то всего две семьи. Мед нынче дорогой.

— Шабаш, шабаш! — говорит дедушка. — Отдохните.

Все, кроме Ефросиньи, бросают чекмари. Дедушка увидел, что сильно притомились работники.

Одним застольем едим вареную картошку, запиваем молоком, заедаем луком и солеными рыжиками. Ефросинья ничего не жалеет. Только хлеба у нее нет. Поэтому каждый принес свой кусок. У кого он черный, как жмых, у кого еще чувствуется в нем примесь муки. Я знаю, что у Агаши в клети есть пахучие ярушники, закрытые домотканой бордовой скатертью, но она здесь ест травяные лепешки. Давняя ее хитрость.

У Ефросиньи в сенях нанизаны на жердочку пучки лебеды и клевера. Когда вовсе припрет голодуха, принесет она их в избу, подсушит в печи, расстелет полог, и начнет Колька толочь эту траву в ступе, поднимая пыль. Пыль и будет травяной мукой. Стрясут ее с холстины и будут вперемешку с остатками ржаной муки печь хлеб.

— Хоть бы Сан ржицы по трудодням дал, — вздыхает Агаша, — а то у меня брюхо заныло, какой хлеб.

Эти слова все пропустили мимо ушей. Агаша перестаралась. Она и сама понимает, что не так сказала.

— Когда и досыта его поедим, — вздыхает Вера.

— Ой, Вер, одна голова не бедна, а и бедна, так одна, — откликается Ефросинья из подполья, откуда достает новую плошку рыжиков. — Колянька-угодник рыжиков-то набрал у меня.

Колька сидит вместе со всеми. Он тоже работал. На ногтях все еще глиняная кайма.

Ефросинье неудобно, есть у нее немного хлеба. Игнат у нее был и кузнецом и механиком, кем хочешь, хлеб оставил, уходя на войну. И вынесла бы она из клети ярушник, да ведь зима впереди, а у нее ребятишек трое да четвертая в Челябинске, в школе ФЗО. Самому старшему, Кольке, всего девять. В дому помощник, но далеко еще не работник.

И все-таки она не выдержала.

— Ох, бабы, одинова хоть про нужду-горе забыть. — И возвратилась из клети раскрасневшаяся, с караваем, прижатым к груди. — Мне ведь кума Фаддея больно жалко, ему хлебушка в первую голову дам, золотой он человек. — И целует смущенного дедушку в колючую щеку. — Ешь-ко, ешь-ко, милой. Как бы не ты, со старой печью бы колеть зиму.

После дедушки она дает по ломтю ребятам, потом взрослым.

Вера принимает хлеб весело: нюхает горбушку, откусывает, улыбаясь. Хлеб хорош, на языке тает. Агаша изображает благоговение. Игра эта, конечно, понятна всем. В деревне секретов не бывает, да и мы ведь недавно жили у нее — видели полный ларь муки. Но никто не разоблачает Агашу. Скажи чего — обиды навек.

Позвала Ефросинья Соломониду.

— Дак вас и так, как снопов на овине, — говорит та и долго не садится.

Ефросинья насильно ведет ее к столу. Соломонида сидит на краешке скамьи. Она по-настоящему не работала и робеет, стесняется садиться так же уверенно и равноправно, как остальные.

— Кабы на глазах туск прошел, я бы ведь помогла, — бормочет она.

Все знают: тетка Соломонида и поработала бы всласть, и, может, «коробочку» изобразила бы, но теперь где уж.

— Ты не убивайся, кума, — говорит ей дед, — война кончится, так врачи тебя вылечат. Сан с Семеном парни заботливые и в город, и в Москву тебя свозят. А там доктора с высоким совершенством.

— Кабы, кабы Семенушко возвернулся. Вовсе ведь парнечок, не успел отведать еще, какая в жизни сладость, — и на войну, — говорит Соломонида и всхлипывает.

Из засиженной мухами рамы на нас глядит с фотографии Игнат. Он в косоворотке и картузе с лаковым козырьком. Мне вспоминается, как он обещал сделать мне «ероплан». Шутник! Поместился Игнат в спасательном круге, на котором написано: «Привет из Вятки». Снялся он в тот раз, когда посылали его в город от колхоза на какие-то курсы. А вон Андрюха. Совсем ребячье курносое лицо с нахмуренными бровями. Хотел взрослее хоть на фотографии получиться. На матерчатом пиджачишке с загнувшимися лацканами большие блямбы значков: «Готов к ПВХО», «ГСО». А «Ворошиловского стрелка» нет. У моего папы был «Ворошиловский стрелок». И другие, конечно, были, но он носил один «Ворошиловский стрелок», потому что уметь хорошо стрелять — дело стоящее и нужное. Недаром он в Осоавиахиме работал.

Вряд ли Андрюха сдавал на эти значки. Наверное, у папы моего выпросил для того, чтобы сфотографироваться. А может, и сдавал. Ведь он упорный. Да и он ведь семилетку успел кончить, школу ФЗО, а потом работал. Будь я в таком возрасте, может, тоже бы воевал. Меня бы тоже так ждали, с таким почтением и умилением говорили бы обо мне. И Галинка могла бы меня полюбить.

Женщины, вспомнив об ушедших на войну, вслед за Соломонидой заплакали. Первая Ефросинья убежала утираться к полотенцу, висящему в кути.

— Сколь милого народу гинет. Цельные города Гитлер зорит, — говорит, утираясь, Вера. Она носит газеты, в сельсовете слушает, о чем люди говорят. Она знает.

— Тяжкое теперь положение у нашей страны, — вступил дедушка в разговор. — До Волги Гитлер дошел. Но вот читал я тут недавно книгу. Был у германцев глава государства по фамилии Бисмарк. Так он, на что любил всякие войны, нас, русских, задевать боялся. И другим предупреждение давал: не ходите на Россию, погибнете. Она ведь только с виду тихая, а как поднимется, себя не пожалеет и уж любого врага осилит.

— Сам германец и говорил? — утирая слезы подолом кофты, удивилась Вера.

— Сам и говорил, — подтвердил дедушка.

Эти слова как-то успокаивают. Смотри ты!

— И теперь, хоть отступают наши, сами фашисты некоторые признают, что пороху у них не хватит, — сказал дедушка.

Я знаю: потом и на току, и в том же сельсовете будут говорить о высказываниях Бисмарка, называя его «какой-то наиглавный немец», и при этом сошлются на неколебимый дедушкин авторитет. Сам Фаддей Авдеич сказывал. Дедушка не раз об этом говорил, и всегда его слова вызывали уверенность: победят наши! Но с Саном беседы у него были тревожные. Дедушка волновался, сердился. До Волги, только понять надо, до Волги дошел Гитлер.

— Ну, досытечка, бабы, и наговорились, и наревелись, только, поди, поели плохо? — спросила Ефросинья, убирая со стола.

Но едой все довольны.

После обеда уже меньше веселых разговоров, да и работа ответственнее, тоньше. Дедушка начинает выкладывать колодцем из досок и поленьев кружало — то самое место, ту пустоту, которая станет потом сводом печи. Что-то у него не выходит, он нервничает, ругается:

— Фу, сулема, не лезет.

— Да ты не торопись, кум, не торопись, — подбадривают его бабы, от нечего делать оттирая с рук сохнущую глину.

Я с жалостью смотрю на худую дедову спину, его расстроенное лицо. Сам бы сунулся, подсказал, как надо крепить это самое кружало, да не знаю. И женщины не знают.

Вдруг лицо у дедушки просветляется.

— Эх, оказия, да ведь тут подпорку надо сделать, — говорит он и берется за топор. Три взмаха — и подпорка готова. Работа идет веселее.

Кружало обмазывают.

Теперь опять смачно ухают по вязкой глине чекмари. Лица у всех в земляных веснушках, руки по локоть коричневые, как в перчатках. Была бы печь, а грязь отмоется. Да глина — не грязь. Мыла в деревне нет, так бабы ухитряются вместо него стирать белье жирной речной глиной. Она, говорят, отстирывает.

Вот и помощь поспела. Заглянул Митрий Арап.

— Ну, самоделки, — спросил он ласково, — сучинили печь? Поди, уж шаньги пекчи поставили?

— Подмоги-ко, подмоги, Митрей, — откликнулись разом Агаша и Ефросинья, а Вера вдруг стала неестественно строгой.

К сумеркам тяжелая слепая громада уже напоминала печь, сулила тепло и добро. Осталось совсем немного доделать. Пока Ефросинья с прицепившейся к подолу юбки плачущей мелюзгой вздувала самовар, я с гордостью ходил около печи. Не печь, а терем, не терем, а целый дворец. И я ведь шлепал чекмарем, возил и носил глину, помогал дедушке делать кружало. Жаль, что печь еще не готова, нет ни чела, ни печурков. Прорезать их еще рано.

Теперь эта печь много лет стоять будет. Может, сто, ну, не сто, так двадцать лет. И то много. За двадцать лет я стану взрослым. Война кончится. Интересно, что будет через двадцать лет?

Всех удивил Митрий. Поставил он к самовару маленький, со стакан величиной, берестяной бурачок.

— Пируйте, самоделки! Мед сегодня качал я, — сказал он броско, решительно, как у нас в деревне умел говорить, пожалуй, только он.

Сразу перед столом возникли две стриженные лесенками головенки. Ефросиньины малыши услышали сказочно манящее слово «мед». И только Колька исподлобья следил от печи, сунув в рот палец.

— Ой, дядюшка Митрей, тетка Дареша-то тебе-е! — пропела Ефросинья.

Вера из-под полуопущенных ресниц наблюдала за Арапом. Что он скажет? Тот вскочил, словно задетый каленым.

— Ну, это ты, Опросинь, брось. Надо умное слушать, а что старуха балаболит, дак и корове моей надоело.

После Араповых слов стало как-то неловко. Если ничего не сказать, обидеть и так забитую тетку Дарью. Видно, Вера хотела спасти положение.

— Дареному коню в зубы не глядят, — беспечно сказала она и, взяв ломтики оставшегося от обеда хлеба, намазала их медом. Дала малышам и Кольке. Потом подумала и протянула мне, но я руку ее отвел.

— Что я, маленький?

Это почему-то всех рассмешило, и как-то уж слишком весело начали хохотать надо мной и Агаша, и Ефросинья, и Вера, и Арап.

— Ты что это, Вер, парень уж на вечерках пляшет, а ты… — повизгивала Агаша. Я полыхал ненавистью и злостью. Ух! А им хоть бы хны.

— Да ешь, ешь, Паша, парнечек ведь ты еще, — сказала Ефросинья. И я мигом проглотил хлеб с медом.

Дедушка велел мне отнести в ограду чекмари, палки, оставшиеся от кружала. Назавтра еще предстояла работа.

Я бросил весь этот березовый инструмент под крыльцо и вышел на улицу. Пусть там без меня пьют чай с мятой и толкуют о разном.

— Ой, ой, чай горячушшой! Кишки лопнут ведь, Опросинь, и ноги обварю. Как почту-то носить стану? — дурашливо кричала Вера.

На улице мозгло. Подул студеный ветер, а мне вроде не холодно. Я стоял на темной деревенской улице и чувствовал, какая тяжелая тугая сила влилась в мои руки.

Тут я вдруг понял, как это много — уметь мастерить, хорошо знать ремесло. Дедушка гармонный мастер, и к нему идут люди за полтора десятка верст, дедушка — печник, и Ефросинья не знает, как его накормить, куда усадить. Когда приеду домой, обязательно поступлю на завод, стану токарем. И таким, чтоб меня так же уважали.

Мама все время мне в пример ставила ребят, которые чеботарят в сапожной мастерской. Но ей нравилось, что у них заработок каждый день чуть не двести рублей да еще рабочая карточка. А теперь я понял другое. Рукодельным человеком быть хорошо, потому что тебя все слушаются и относятся с почтением.

Дедушка был против маминого желания устроить меня сапожником. Он ходил по комнате в накинутом на плечи тулупе, как старик с картины Сурикова «Меншиков в Березове», тоже небритый, кудлатый, и говорил:

— Сбить с учения легче всего. Потом великих трудов это будет стоить. Вовремя учиться надо, пока память чиста, как бумажный лист. Пусть в школу походит.

А как я в школу ходил, как учился? Дедушка этого не знал. Он мне верил, А я ведь обманывал его.

Когда дедушка сложил кожух и вывел на крышу трубу, началась тонкая работа. В том месте, где торчала из печи вешка, обозначавшая кружало, он вырезал чело. Выбрав подсохшую глину, он вытащил то решающее поленце, которое держало всю деревянную клетку, и открылся свод печи. Отличный, на совесть сделанный свод.

Мне дедушка доверил вырезать печурок. Какой красивый, какой ровный получился он у меня! Я даже любовался им.

Недели через две, когда Ефросинья прокалила печь и побелила, стала та ласковой, добродушной, настоящей печью, которая и ребятишек грела, и варила щи, и пекла картошку, — в общем, исполняла все обязанности, которые возлагаются на русскую печь. Все, кроме основной. Пока она не пекла хлеб, потому что не было уже у Ефросиньи муки.

Дедушке привезли за починку совершенно расхлестанной гармони полмешка ячменя, и он отдал его Ефросинье, чтоб та смолола зерно, а потом напекла хлеба.

И вот однажды еще спросонья я почувствовал запах свежих, только что вынутых из печи ярушников. Какой это был запах! Приятнее самых приятных! Выглянув из-за кожуха, я увидел, что внизу на досках «отдыхают» под пестрядинными скатертями хлебы, а белые от муки колобы, еще не испеченные, покоятся в чарушах. Какая это прелесть — свежий хлеб из русской печи!

Ефросинья ловко орудует деревянной лопатой, стараясь не разбудить нас, у нее лицо довольное: хлебушко испекся.

В этот день был у нас настоящий праздник. И главной на празднике была печь. Маленькая Нюрка гладила ее теплый бок и повторяла Ефросиньины слова:

— Жданая, хлебушко испекла.

Дедушка запивал душистый мякиш молоком. На его лице было блаженство. А я не удерживал счастливую улыбку.

Ефросинья не осталась в долгу. Она напекла гороховых, морковных и рябиновых пирогов, пухлых шанег, и мы весь день их ели, беря прямо со стола.

— Когда кончится война, тятенька придет, каждый день станем так есть, — обещала Ефросинья ребятам.

Я ел-ел стряпню и вдруг вспомнил про тетку Дарью. У меня пропал аппетит. У нее желудок болит из-за травы. Тайком от всех я сунул один ярушник за пазуху и отнес ей. Я думал, что она обрадуется, а она заплакала.

— Почто ты принес-то?

— Да так, принес и принес. У тебя ведь живот болит.

Она насыпала мне полный припол моркови и сказала ласково:

— Я молиться за тебя стану.

— Не надо, не молись, тетка Дарья, ты ешь и поправишься.

Но она не поправилась. Умерла через полгода, так и не дождавшись той поры, когда опять много стало хлеба.

ГЛАВА 9

После помочи откуда-то взялся у меня неодолимый зуд дела. Мне хотелось ставить еще новые печи, крыши чинить, ремонтировать телеги.

Меня раздражала вывихнутая из петель створка, и я закрепил ее. Вспомнилось, как Ефросинья говорила о том, что надо бы выкосить ластафинку задеревеневшей поздней травы, и я уговорил дедушку, чтоб он научил меня косить. Он по-прежнему страдал одышкой и не смог пройти даже одного гона. Поэтому отбивал мне косу-литовку, а я косил, валя к ногам побелевшие метелки лисохвоста. Работал я до тех пор, пока руки сами собой не опускались вдоль тела.

Копны две я, наверное, накосил, а похвал от Ефросиньи мне досталось на целый стог.

Потом я попросил Сана, чтобы он разрешил мне работать на косилке. Председатель в эту пору от каждодневной маеты извелся вовсе. Овсы поседели, картошка в земле, а не сегодня-завтра повалит липкая снежная манна с неба, и тогда уж не ухватишь. Он сам учил меня работать на косилке. Надо скапливать сжатый овес на полотне. Когда наберется грудка величиной со сноп, сбрасывать.

Гордый доверием, проехал я первый круг. Оказывается, это было страшно трудное дело: то лошадь, на которой сидел Ефросиньин Колька, заворачивала в овес и портила ряд, то вдруг упали у меня вожжи и стали волочиться, запутав лошадь и косилку.

— Да ты не торопись, Паша, — подбодрил Сан, помогая высвободить вожжи. Галинка успокоила меня своим ласковым взглядом. А когда она смотрела на меня, я становился и выше ростом, и сильнее, и сноровистее.

В этот вечер вернулся я в Ефросиньину избу запыленный, с кнутом на плече. Такой же уверенный в себе, как Ванюра. Я умел работать на косилке.

Когда я лег спать, в глазах все еще крутились спицы колес, и падали, падали на полотно овсяные стебли, и вместе с ними меня уносило куда-то.

Вдруг меня разбудил Галинкин голос. Андрюхина любовь, захлебываясь от волнения, рассказывала что-то Ефросинье.

— Может, завтра, а может, послезавтра поедет он через станцию. Так и написал: «Если хочется еще раз повидаться, ждите на вокзале, стану проезжать и вас найду».

Я скатился по лесенке с полатей. Вот это здорово, Андрюху повидать!

Ефросинья достала из сундука Игнатовы сапоги, шаль. Сан ее отпустит. Такое дело да не отпустить!

— У нас ведь и гостинчики есть — шанежки и пирожки. Как будто знал кум Фаддей, когда зерно давал, — приговаривала Ефросинья, — гостинцы передадим, с Андрюшей повидаемся.

— Куда вы ночью-то! — сказал я.

— Если утра ждать, он проедет. Теперичка надо, Пашенька, идти.

А как они пойдут, на улице темь и холод, даже нос высунуть боязно.

— Ничего-ничего, мы влеготу домчимся. Ты-то, Галинка, собралась ли?

— Да я мигом, — выкрикнула Галинка и побежала домой.

Ефросинья собрала котомочку гостинцев, начала надевать жакетку и вдруг обессиленно опустилась на лавку.

— Да как я пойду-то? Чернуха станет телиться. Вдруг чего неладно? Куды мы без коровы на зиму?

За окном темно, стучатся в стекла ветки рябины. Я поежился и, пересилив себя, сказал, что сам пойду вместо Ефросиньи. Андрюха мой друг. Он спросит, где Пашка, а ему ответят, что Пашка спит, Пашка испугался темноты. Нет, я должен был идти с Галинкой.

Дедушка не отговаривал меня: надо свидеться, Андрюша едет на фронт, мало ли. Он дал мне свой шарф, Ефросинья — Игнатовы сапоги. К Галинкиному приходу я был уже готов.

Над деревней висела первобытная тьма. Не знаешь, куда ступить. По хлюпанью грязи я догадывался, где идет Галинка, и шел следом.

— Только бы его раньше не провезли, — беспокоилась она. — Он ведь написал, что будет проезжать числа 24-го.

Сегодня 23-е, а через три часа будет 24-е. Значит, нам надо торопиться, и Галинка торопилась. Я еле поспевал за ней. А собственно, почему она идет впереди? Я ведь парень, я должен ее вести. Но ведь я устал. Я сегодня так наработался, что еле добрался до полатей. Еще возьму да упаду от усталости. Но все равно, я должен идти впереди, иначе зачем я пошел? Я выломал из изгороди кол для посошка, взял Галинку за руку. Она сама крепко сжала мою руку. Мне вдруг стало жарко и очень весело. Видано ли такое счастье! Я держу Галинку за руку, и мы идем с ней только вдвоем.

— Паша, — вдруг спросила она, — а у Андрюши была только та знакомая девчонка, о которой ты мне рассказал тогда?

Галинка, видимо, вспомнила тот прерванный Саном разговор, когда уполномоченная задержала на поле тетку Дарью. Как я завидовал Андрюхе! Галинка все время думает о нем.

— Да и той, считай, не было. Он ведь только раз проводил ее, и точка! — сказал я успокаивающе.

Галинка засмеялась, и мне стало грустно. Только он. За ним она куда угодно пойдет. Галинка обо всем откровенничала со мной, как с какой-нибудь подругой или сестрой. Тут уж ясно, что нет у меня никакой надежды на ее любовь, если я даже вырасту и стану большой вроде Андрюхи.

Тут я опять вспомнил, что надо идти тридцать километров. Всю ночь надо месить грязь, чтобы попасть утром на станцию, а меня уже сейчас шатает, вот-вот свалюсь в овес и усну прямо на сырой земле.

— Хочешь, я тебе «Семеновну» спою? — спросила Галинка и, не дожидаясь согласия, запела:

Ой, Семен, Семен,

Наколи мне дров.

Не наколешь дров,

Не испеку блинов.

Галинка пела, и вроде усталость у меня стала проходить. Нет, не от частушек, просто я подумал, что Галинка тоже работала целый день в поле, а поет, словно она и не устала.

Древним бердышом прорезала в тучах прореху луна и осветила мокрую дорогу, лес, к которому мы подходили. Все было в пепельном, неживом свечении. Лес словно окаменелый стоял впереди. Галинка смолкла. Видно, она боялась леса.

— Пой, — сказал я.

— А вдруг кто услышит и прибежит.

— Пой! — повторил я. — И я буду петь.

И мы запели. Сначала голос у меня подрагивал, как у девяностолетней старухи, но потом ничего, окреп. Пели все, что помнила Галинка, что знал я. Когда я не знал слов, то орал припев. Главное — это не дать страху подавить себя. Тогда будет вовсе невмоготу. А сейчас хоть и боязно оглядываться — вдруг кто сзади следит, — но шагается бодрее. Луна опять скользнула за тучу. Хорошо, что кончился лес и мы вышли к какой-то деревне. И не к какой-то. Это было село Липово. Восемь километров позади. Еще немного — и половина.

— Эй, кто такие? — послышался хриплый неприветливый мальчишеский голос.

— Коробовские, — сказал я.

Судя по голосам, под навесом у сарая толпилось много подростков. А больше кому? Мужчин в деревнях почти нет, женщины возятся по хозяйству. Такие мальчишечьи компании страшны. Чтобы выхвалиться друг перед другом, парни начнут вытворять всякую всячину. Мне они, конечно, ничего не сделают. Ну, побьют, а Галинке могут наговорить разного, будут приставать. Я крепче взял Галинку за руку, ловче, перехватил посох. В крайнем случае ударю и мы побежим.

— Эй, коробовские, не у вас ли шти лаптем хлебают? — крикнул один.

Началось. Видно, тот же подскочил, разглядел кто, заорал нескладуху:

А ты куда ее ведешь,

Такую молодую?

И под гогот закончил:

По ту сторону реки.

Иди не разговаривай.

— Мы брата идем провожать. Он на фронт утром уезжает! — крикнул я с накипающей обидой в голосе.

— Ишь ты, брата, — подхватил тот же зубоскал, что пел нескладуху, но его оборвал стариковский голос:

— Не надо, парни, люди торопятся. Идите, да только не бойтесь, лошадь у нас сегодня сдохла, лежит за деревней поперек дороги.

Мы пошли дальше, держась обочины, чтоб не споткнуться о дохлую лошадь.

Когда выбрели на широкую дорогу, мне опять нестерпимо захотелось спать. Я вдруг сунулся в какой-то куст и мгновенно задремал. Ах, как сладко спать!

— Паша, где ты? — обеспокоенно спрашивала Галинка, а мне не хотелось откликаться. Спать, только спать. Но я встал и, шатаясь, опять побрел, пока не заметил что-то вроде стога.

— Я спать хочу, — жалобно сказал я. — Всего часик, всего. — И, не дожидаясь Галинкиного согласия, выгреб из стога охапку сена, сунулся в душную, мягкую яму.

Не знаю, спала ли Галинка. Наверное, она сидела рядом и стерегла меня. А я постыдно спал. Я чувствовал эту вину даже во сне, поэтому, услышав голос Галинки, сразу же вскочил на ноги.

— Пойдем, Паша, пойдем. Вон уже слышно, как паровозы гудят. Вдруг это Андрюша едет.

Зато потом, в душном помещении вокзала, где нам удалось занять место на диване, я сидел, боясь шелохнуться, потому что Галинка спала, положив голову на мое плечо. Я стерег ее сон. Я вновь проникся такой нежностью к ней, что мог просидеть целые сутки, если она, конечно, все это время будет спать. Пусть, пусть спит, а я даже не пошевелю плечом, хотя оно затекло. Пусть сердито косятся на меня сварливые тетки, пусть умиляются моей терпеливости те, что подобрее.

Я всегда помнил это сидение на вокзале, хотя ничего тут особенного не было: просто Галинке, замученной ночной ходьбой, не на что было положить свою голову.

Через год, когда я работал на заводе у мастера Горшкова, премировали меня к празднику Октябрьской революции билетом в театр, на постановку «Фронт». Место мое оказалось рядом с Сонькой из ОТК. Эта девчонка очень нравилась мне. А тут еще вырядилась: в косах фиолетовые ленты, платье такое же, под цвет лент. А может, наоборот, ленты под цвет платья. И вообще она была ничего. Ресницы большие, глаза, правда, не поймешь какие, но тоже красивые.

Дернул меня черт выкинуть этакую кавалерскую штучку — купить ей мороженое, малюсенький желтый катыш. Дорогое оно было, но, наверное, вкусное.

После спектакля около колонн Сонька неожиданно подлетела ко мне.

— Ты хоть проводи меня, Паша.

Наверное, из-за этого мороженого она что-то вообразила.

Вот это фокус! Еще проводи! Но я пошел. Темно же, все равно никто не увидит. Сонька всю дорогу мне говорила, что она поедет в свой город Харьков, когда кончится война, какое платье сошьет. Ей казалось, что после войны жизнь будет вечно счастливой. И мне так казалось, и дедушке, но я не про одежду думал, а про Кавказ, где яблок и винограда полно и горы в снегу даже летом. Ну, а теперь что я расскажу Соньке? Я еще Кавказа не видел. Про деревню, что ли? Про школу, про книги? Это ей неинтересно.

— Ты бы хоть меня под руку взял, — сказала Сонька, глядя со значением.

Что она, смеялась? Я брать ее не стал.

— Ну поцелуй. Вот уж мой дом. Я теперь уйду, а ты поцелуй. Ты не нахальный, и это мне нравится. Ты представь, что меня любишь.

Я посмотрел на Соньку. Она ждала. Она была красивая. И особенно губы были красивые.

Я хотел ее поцеловать в щеку, но потом раздумал. Я вспомнил Галинку. Ведь я ее люблю. Ну, не то что люблю. Ее Андрюха любит, а я думаю о ней, значит, мне нельзя целовать Соньку, хотя она тоже красивая и сама хочет, чтоб я ее поцеловал.

— Я не могу, — сказал я.

— Почему это ты не можешь? — вдруг озлилась она.

— Я люблю другую, — с гордой печалью сказал я.

И мне показалось, что в эту минуту я похож на графа Монте-Кристо.

— А она из нашего цеха, да? — вдруг заинтересовалась Сонька. — Скажи кто, а?

Зря я, конечно, сболтнул.

— Она далеко, — таинственно сказал я. — Она в деревне. В нашем Коробове.

Сонька засмеялась. Она не верила, что в деревне могут быть красивые девчонки.

— Глупый же ты, Паша, — заключила она. — Очень глупый. — И побежала домой.

Я, наверное, действительно был глупый, хоть и премировали меня билетом в театр. Но ведь нельзя целовать Соньку, если есть на свете Галинка. В этом я был убежден.

Нельзя целовать Соньку, если есть на свете Галинка, с которой шел почти всю ночь, взявшись за руки, а потом сидел на вокзальном диване совсем-совсем рядом.

Мне казалось, что Галинка спит, а она при каждом хлопке двери открывала глаза. Заходили разные люди с поездов, были мимоезжие военные, а Андрюха все не появлялся, и мы не знали, когда он появится. Не спросишь ведь: воинский эшелон идет по своему расписанию, о котором нельзя справляться. Спроси — могут за шпиона принять. Да и откуда точно идет Андрюхин поезд, мы не знали.

Время шло медленно-медленно. Я прочел все приказы и запрещения, висящие над кассовым окошком, рассказал Галинке «Маленького оборвыша» и «Педагогическую поэму», потом «Принца и нищего», а Андрюха все не приезжал. Мы, стыдясь, съели травяные лепешки, которые захватила Галинка из дому, потом ярушник, посланный Ефросиньей, а есть все хотелось. В торбочке были пироги, ватрушки и желтая бутылка топленого масла. Это Андрюхе. Это есть нельзя. Чтоб немного утолить голод, я наломал в лесочке за станцией кислющей рябины. Скулы сводило, а мы все равно ее ели.

И на второй день не было Андрюхи. Просмотреть мы его не могли, потому что по очереди выходили к каждому составу. Вместе выходить было нельзя: займут место, тогда стой или садись на заплеванный, грязный пол. Галинка с таким радостным нетерпением встречала эшелоны и с такой тоской во взгляде провожала, что я стал сердиться на Андрюху. Что ж он не едет и не едет? Мы так тут с голоду загнемся.

В третий день мы ели только рябину да пили воду из бачка. Особенно было нестерпимо переносить голод, когда рядом ели люди. Один дядька при нас умял чуть ли не полбуханки белого хлеба с настоящей колбасой. Наверное, какой-нибудь снабженец.

— Может, отломить кусочек шанежки? — предложил я Галинке.

В глазах у Галинки стоял почти суеверный страх: нельзя, это Андрюше. Я придумал, что Андрюха не любит морковные пироги, хотя он ел всякие, только давай побольше, и Галинка согласилась разломить постряпушку. После этого я заснул.

Мне приснилось, что Андрюха приехал и страшно рассердился на нас за этот морковный пирог. Мне хотелось оправдаться перед ним и сказать, что он сам виноват, раз не приезжал четыре дня. Но оказывается, это был не Андрюха, а железнодорожный милиционер, старый, седобровый дядька. Он проверял документы и выгнал нас с вокзала, потому что у нас не было даже самой плохонькой справочки.

— Уходите, да побыстрее, пока для выяснения личности я не арестовал вас.

На улице мы изрядно промерзли. Стояла глухая ночь, и дул знобящий северный ветер.

— Наверное, он не приедет, — сказал я. — Ведь уж и срок прошел.

— Нет, что ты. Он должен приехать. Ведь он обещал, — не согласилась со мной Галинка. Она так верила в Андрюхино письмо, что ее невозможно было переубедить.

Когда милиционер ушел, мы снова пробрались в теплый и душный зал ожидания. Только теперь нам пришлось стоять, спрятавшись за печку-голландку. На улице у меня зуб на зуб не попадал, и Галинка вся посинела от холода. Ждать, конечно, было напрасно, но Галинку разве переубедишь? Ничего, посидим до утра, а там — домой.

Часа через четыре опять зашел седобровый милиционер и, увидев нас, поднял крик. Галинка вся покраснела от обиды, а мне было все равно, потому что до меня почти не доходил смысл его слов. Это, наверное, с голодухи, объяснил я себе.

Милиционер на этот раз не успокоился, пока не проводил нас за вокзал, где уж не было никаких построек и ветер гулял во всю волю.

— Дяденька, брат у нас на фронт уезжает, его ждем, — сказала жалобно Галинка.

— Знаю я, «брат», смекаете тут, что плохо лежит. Еще раз увижу, арестую.

Самым лучшим было идти в Коробово, но Галинка, заслышав стук подходящего поезда, начала упрашивать меня подождать его прихода. Вдруг это Андрюшин. К вокзалу подойти нам было нельзя, и мы побежали к эшелону. Вернее, бежала Галинка, а я плелся за ней. Эшелон мы прошли почти полностью, спрашивая у красноармейцев, не едет ли с ними Андрей Коробов.

— Зачем тебе Коробов, черноглазая, — весело откликались военные, — иди к нам, у нас Сундуков есть.

У последнего вагона вдруг произошло чудо, нас догнал запыхавшийся милиционер и закричал:

— Чего вы тут носитесь, на вокзале вас сержант ищет! Хорошо, что я заметил, куда вы побежали.

— Ой, дяденька, какой вы хороший, — пропела Галинка, хотя этого милиционера надо было обругать. Он же сам нас выгнал с вокзала.

Через рельсы, слепящие глаза, бежал нам навстречу Андрюха, совершенно не похожий на себя прежнего. Он был в шинели с ремнями, в каске. Вид у него был озабоченный, серьезный. Галинка смотрела на него, как тогда, у сосны, и Андрюха смотрел на нее не отрываясь, как тогда. А потом он обнял ее. Я отвернулся. Потом вспомнил, что мы сбили для Ефросиньи печь, и протянул Андрюхе торбочку с гостинцами. Он и меня обнял, и так мы стояли, пока не двинулись вагонные колеса. Под учащающийся постук колес Андрюха говорил и говорил что-то Галинке, пока не подплыл последний вагон. Андрюха стиснул меня, поцеловал.

— Дедушке кланяйся! — крикнул он, прыгая на подножку.

Поезд ушел, и мы остались совсем одни среди тех слепящих рельсов. Пока мы ждали Андрюху, казалось мне, что я ему о многом-многом расскажу: и о том, как мы били печь, и про то, что я научился косить. А я не успел ничего сказать, совсем ничего, только увидел его. Потом я подумал, что обо всем можно написать. А вот то, что он Галинку увидел, — это самое главное. Ведь она любит его, а он ее. И сейчас они об этом еще раз сказали, теперь на душе у Андрюхи будет легче и светлее.

А Галинка вдруг повзрослела, прямо у меня на глазах. Она взяла меня за руку и повела через пути. Я руку вырвал. Что она ведет меня, как маленького!

— Пойдем быстрее. Вон маневровый, — сказала она и опять схватила меня за руку. Какая-то она была другая, не только повзрослевшая, но и просветленная, что ли. И холод ей был нипочем, хотя на веретеях так хлестал ветер, что казалось, пробирал до самых печенок. Меня бил озноб, я сгибался чуть не до земли, а теплее мне не было.

Я толком не помню, как мы добрались до Коробова, потому что вся дорога казалась мне полуявью и полусном. В каком-то ельнике Галинка сняла с себя теплый платок и хотела закутать в него меня, я отбивался, но все было напрасно. А когда полил холодный дождь, Галинка затащила меня в скирду и прижала к себе, пытаясь согреть. Но я уже не мог согреться даже в Липове, где мы попросились в избу.

Около Коробова я упал и не мог встать, потому что у меня закоченели и потеряли гибкость и руки и ноги. Галинка обняла меня и так довела до Ефросиньиной избы.

Ефросинья сразу все поняла. Она выгребла из недавно топленной печи всю золу, постелила на под солому и велела мне лезть туда, закрыла заслонкой. Пропарившись в печи до шестого пота, я еле выбрался на волю.

На лежанке я провалился в беспамятство. Ночью чем-то поила меня Ефросинья, о чем-то расспрашивал дедушка, я отвечал, но не помню что. Меня так разожгло, что казалось, я сгорю заживо.

Зато через день я уже был здоров. Всю простуду выжгла из меня сбитая дедушкой печь.

Андрюха написал потом, уже с передовой, что эта встреча была у него самой радостной в жизни. А гостинчики, переданные нами, напомнили родное Коробово, о котором он теперь вспоминает все время.

ГЛАВА 10

Уполномоченная из района товарищ Сокол не давала Сану передыху. Она щелкала застежкой полевой командирской сумки и требовала, чтобы наш председатель отправлял не шесть, а десять подвод с зерном.

— Дак ведь не успеем убрать, — теряясь перед этой уверенной, с непререкаемым голосом женщиной, пробовал разжалобить ее Сан. — Опосля бы везти, как выжнем.

— Фронт не ждет. Ты знаешь, какие на фронте дела?

Сан знал.

Товарищ Сокол, шурша дождевиком, прямиком шагала в следующий колхоз, деревню Баранники, которая виднелась за нашей поскотиной. Мне казалась Анна Ивановна Сокол самым твердым человеком. А ведь это она плакала тогда у окна в теплушке.

— Как на фронте воевать солдаты станут, коли с голоду заумрут? — спрашивал Сан сам себя и отправлял десять подвод. В поле работала в тот день одна косилка. Моя.

Ездил и я с зерном на станцию. Сан отправлял подводы ни свет ни заря. Авось к паужинку вернутся лошади, и еще можно будет что-нибудь урвать по вечерку.

Когда больше всего хотелось спать и вообще невозможным казалось выбраться на улицу, раздавался стук в раму.

— Павел Аркадьич, подымайся, жданой, — раздавался голос председателя.

Я наспех одевался, совал ноги в галоши и выскакивал на волю. Сан был уже далеко, у Ванюриной избы. Студено, серо, зевается беспрестанно. Ноги не расходились и подвихиваются. Стылый воздух рвется в грудь. Я кутаюсь в телогрейку и плетусь к конному двору. Под моими галошами, надетыми прямо на шерстяные носки, пересохшим сочнем хрупает в коровьих следах белый ледок. Иней облепил все ветки, выседил траву. Даже наш пруд застеклило пробным ледком. В избу бы теперь.

Объедешь деревню, нагрузишь телегу просушенным за ночь на печах зерном. Сушилок тогда не было. Я не знаю, что бы делал бедный председатель, если бы не русские печи. Когда выедешь за околицу, начинает свою привычную работу солнце. Пригревает, размаривает. Лежишь на мешках и дремлешь под свиристенье колес.

В полях уже грусть. Скоро станет вовсе тоскливо. Но пока вроде тепло, иней исчез, и паутина на жнивье сверкает драгоценными бусами. Если бы навсегда они затвердели, я бы набрал целые пригоршни таких росяных ниток и подарил Галинке. Пусть носит.

С прясел кричат нам что-то недоброжелательное отяжелевшие за лето вороны.

Дорога течет и течет под колеса. Кажется она нескончаемой. Будь она всегда такой, можно было бы ездить все время.

Ванюра прихватил с придорожного поля беремя гороху. Видно, и здесь горемыка председатель, вроде нашего Сана. Руки до всего не доходят. Я тоже притащил охапку гороху. Но он почти весь вытек на землю. Стручки пустые. Но нет, вот есть один, зеленый еще, с мягкими горошинами. Едешь, жуешь горох, а мерину Цыгану гороховая солома.

Обычно с Ванюрой мы ездили друг за другом.

— Эй, иди-ка ко мне. У тя мерин смирный, расскажу кое-чего.

Я слез, догнал передний воз, плюхнулся на мешки рядом с Ванюрой. Он лежит, сонно глядя из-под фуражки на однообразно вздрагивающую дугу. Губастое лицо с мягким носом вялое. Вдруг в рыжих глазах его выскочила из-за сонной поволоки азартная искра.

— Слышь, чего расскажу-то?

Но еще молчит. Наверное, придумывает. Ванюра мастак врать. Прошлый раз он всю дорогу заливал, будто Феня сама говорила ему, что за Сана замуж ей не хочется, а вот за него, за Ванюру, она бы пошла. «Сила у тя есть». Так сказала.

— А я ее бы взял, — рассудительно говорил Ванюра. — Знаешь, какая она ядренущая.

— Тебе ведь всего тринадцать, — сказал я.

— Это по документам тринадцать, — согласился Ванюра. — А на самом деле я на четыре года старше. Мне уж семнадцать, можно жениться.

И Ванюра врал, как отец и мать переправили в метрике год, чтоб ему попозднее идти в армию.

Ванюра, наверное, забыл о том, что мы с ним родились в один час, что вся деревня знает, как нас мыли в одной бане, на одной лавке. Но я не перебиваю его выдуманный рассказ. У Ванюры интерес ко всяким запретным для нашего возраста вещам. Он рассказывает о том, что Феню он приметил давно. Еще как она купалась в пруду. Он тогда утащил ее одежду и смотрел из березника, как она выскочила нагишом на берег и искала платье, которое он унес на угор. И пришлось будто бы Фене голой туда бежать.

Эту историю я знаю. Ван юра, правда, не рассказывал, что Феня никуда не бегала, принесла одежду Галинка. А одевшись, Феня сразу поймала Ванюру, докрасна надрала уши, а под рубаху и в штаны насовала крапивы. Ванюра орал тогда благим матом.

По Ванюриному же рассказу получалось, что после этого-то и сказала Феня о своем желании выйти замуж за него, а не за Сана. Вранье, конечно, чистое. Но мне не хотелось уличать Ванюру. Пусть — дорога короче.

Ванюра, на этот раз не торопясь, достал кисет с каким-то голубеньким цветочком. Скручивая толстенную, в большой палец, козью ножку, сказал как бы между прочим:

— Галька ведь мне его вышила.

Меня всего облило жаром. Я это чувствовал, вроде видел даже, как краснею. Галинка Ванюре вышила кисет? Да нет, вранье это, безбожное вранье, но успокоиться не мог. Все зудела эта мыслишка. А как же Андрюха? А как же Галинка мне говорила, что только об Андрюхе думает? Зачем же она тогда на станцию ходила, если не любит его? Я негодовал от Галинкиного коварства. Наверное, вранье? Ванюра враль. А кисет? Я ничего не мог понять. Я даже пропустил мимо ушей удивительный рассказ Ванюры о том, что в деревне Баранники у одного мужика живет медведь. Так этот медведь совершенно удивительный. Хозяин садится курить, и мишка к кисету, тоже завертывает самокрутку и курит. В другое время я живо себе представил бы, как сидят медведь с мужиком, мужик закинул ногу на ногу, и медведь так же лапу на лапу, и дымят.

Теперь понятно, почему Галинка в тот вечер, когда была помочь, стояла одна у прясла. Она Ванюру ждала. Ждала, чтоб передать этот кисет. Сказала же тогда она:

— Я давно тут.

Я с ненавистью смотрел на Ванюру, но мне нестерпимо хотелось, чтобы он еще проговорился о Галинке. Тогда бы я точно стал знать. И пусть. Я бы завтра же собрал котомку — и домой, со всеми попрощался бы, а к Арапам даже бы не зашел. Галинка бы стала всех спрашивать, почему Паша так быстро уехал. А причина была бы в ней. Но ведь Галинка не сможет догадаться об этом. Я бы оставил ей записку.

— Дак ты знаешь, — брызгая от восторга слюной, рассказывал Ванюра, — мужик ведь медведя-то к чему приучил?

— К чему? — послушно спросил я.

Ванюра от полноты чувств толкнул меня в плечо и взвизгнул:

— И в жисть не придумаешь. С ребенком нянчиться приучил. Понимаешь? Сидит медведь около зыбки и качает ее. И даже ведь поет, гад, вот так: а-а-а. Только у него, конечно, хрипло выходит, вот так: ря-ря. А чтоб ребенок не испужался, дак на башку медведю-то платок хозяин подвязал. Умора.

Наконец я представил совсем циркового медведя, который не только с ребенком нянчится, но и дрова с хозяином пилит. Здорово, если есть такой медведь. Взять бы его в город, в школу привести. Он бы с доски стал тряпкой стирать всякую писанину. Постоянный дежурный. А можно приучить звонок подавать.

Но вот опять накатилась волна сомнений. Я ненавидел Ванюру и поспешил уйти от него на свой воз. Благо что виден переезд через железнодорожную линию. Я думал о том, что надо написать Галинке такое письмо: «Эх ты, а я думал, что ты любишь Андрюху, а ты Ванюре кисет вышила». Или как-нибудь по-другому, но обидно написать.

Пока шла очередь на приемном пункте, мы сидели в сторожке около железной печки, на которой поплевывал жестяной засмолевший от копоти чайник. Надо подкрепиться. Ванюра быстренько умял свою еду, проводил в рот крошки и подобрался к ружью, которое висело на стене. Пока сторож, издерганный мужик с некрашеной деревянной ногой, воевал во дворе с возницами, Ванюра снял берданку.

— Хошь, стрелю? — неожиданно предложил он и направил на меня жуткое черное дуло.

— Не балуй-ко, парень, — жмурясь и закрываясь рукой, крикнула ему женщина.

Я не сказал ничего.

Мне сразу представилось, как убитого меня привезут в Коробово. Галинка плачет, утирает уголками платка глаза. «Ах, оказывается, только он мне глянулся». От этой мысли покойнее, тем более что ружье, конечно, незаряженное. Но тут я вспомнил о дедушке. Что с ним-то будет? И мне сразу перестала нравиться игра в смерть. А вдруг ружье заряжено? Даже наверняка заряжено.

— Хошь, стрелю? — опять заорал Ванюра. У него азарт. Настоящее ружье попало ему в руки. Это ведь не часто бывает. Глаза сердитые.

— Стреляй! — сказал я. И опять подумал: Ванюра-то ведь знает, что ружье незаряженное.

В это время на пороге вырос без кровинки в лице сторож. Он ничего не мог сказать и беззвучно шевелил губами. Потом вдруг выхватил у женщины, закрывающейся ладонью, бич и разразился отборнейшим, многоэтажным матом. Ванюра, ожженный кнутом, с визгом выскочил во двор и грозился, почесывая спину.

— Поговори еще у меня, губастый леший. Я тебя! — орал сторож.

Он подошел к топчану, схватил берданку, отодвинул затвор, на лоскутное одеяло упал патрон с желтой сердцевиной капсюля. Клюнул бы боек по этой сердцевине, и повезли бы меня в деревню уже неживого. У меня неприятный холод прошел по спине.

— А ну отсюдова! — уже на всех возниц закричал озлившийся, расстроенный сторож. — Мало еще похоронок. Говорят вам русским языком, не положено сидеть в служебном помещении. Чтоб ни один прохиндей больше сюда…

Сторож в расстройстве повесил на «служебное помещение» замок. Вообще-то он добрый. К нему в дождь мы заходили посидеть — он слова не говорил: пусть люди обогреются, кипятку выпьют. А теперь вот осерчал.

Ванюра смотрел издали.

— Ишь хромой, расходился, — ворчал он. На Ванюру это происшествие, видимо, не произвело впечатления. — Что я дурак, стрелять? В потолок бы я мог разик пульнуть, — нашел он оправдание. — А в человека почто?

Но я не уверен, что Ванюра не нажал бы по дурости спусковой крючок.

Обратно мы ехали порожняком. Под гору ребристые лошаденки пробовали рысить. Ванюра, накручивая кнутом, гнал свою лошадь и кричал, чтоб я следом за ним сворачивал в лес. Парнишки из деревни Дымы послушно поехали за нами.

Во всяких делах наш заводила Ванюра. Он тут знает все.

Пока лошади с расслабленными хомутами и подпругами щипали отаву, мы вышли на край леса. Тут картофельное поле. Выдрали несколько кустов и в приполах рубах чистые, гладкие, словно не лежавшие в земле клубни принесли к костру.

Печется наш поздний обед. Ванюра опять достал кисет, и у меня снова всплыла горечь. Мне уже не хотелось есть. Но Ванюра ловко выкатил кнутовищем черные манящие ядра картофелин. Парнишки, обжигаясь, расхватывают их.

— Бери, — и Ванюра подкатил штук пять к носкам моих галош.

«Наверное, понял свою вину», — подумал я и взялся за картошку. Но злость на Ванюру все не отпускает меня. К ней примешивается беспокойство. Сегодня Сан наказывал обязательно вернуться пораньше.

— Поедем. Вон уж солнце к вечеру, — сказал я, — дядюшка Сан просил. Что он подумает.

— А-а, надоел мне твой Сан, — сплевывает Ванюра в сторону. — Весь колхоз на мне держится: Иван Степаныч, жать, Иван Степаныч, в извоз, — довольно точно передразнивает он председателя.

Ванюре смотрит в рот и во всем ему подражает коротенький парнишка из Дымов — Пронька. Фамилия у него тоже Дымов. Он смешливый, веснушчатый. Смеется мелко-мелко, словно сыплет горох. Что Ванюра ни скажет, Пронька с готовностью сыплет свой дробный смешок. Я его давно запомнил, этого Проньку, еще с той вечеринки, когда Галинка плясала «Сербияночку». Пронька тоже тогда плясал. Он был в материных ботинках на венских каблуках. Конечно, не оттого, что хотел ростом выше показаться. Просто больше нечего у него было надеть.

И Ванюра, и Пронька были недовольны мной. В кои-то поры удалось отдохнуть. Погода сухая. Оба они тянут с отъездом. Ванюра вдруг заметил, что скоро порвется подпруга. Надо бы перепрячь лошадь, но он не перепрягает.

Еле-еле, нехотя выезжаем из леса на дорогу. Теперь к вечеру мы только доберемся до Коробова. Какая уж там жатва. Одному Сану придется жать да еще женщинам.

Ребята собираются на моей подводе. Ванюре хочется удивить Проньку. Но про медведя он ему уже рассказывал, и про то, как у Фени одежду утащил на угор, и о многом другом.

А Пронька, видно, сел со своим тайным интересом. Это я сразу понял, когда, как бы между прочим, он спросил:

— С кем теперь Галька-то Арапка у вас крутит?

Значит, и Проньке она нравится. Недаром напускает равнодушие на свое лицо.

Ванюра в ответе не затрудняется:

— А с кем хошь, с тем и ходит. На окопах она там никому не отказывала. А тут приезжал мой один приятель, лейтенант, по ранению. Она и с ним. Она такая. Андрюху ты ведь знаешь…

Какой лейтенант? Это я уже не могу выдержать. Копившиеся весь день злость и обида выплескиваются через край.

— Замолчи, гадина противная! — кричу я Ванюре и остервенело бью его по шее.

Ванюра ошалело соскакивает с телеги. Я тоже. Мы стоим друг перед другом, тяжело дыша.

— Паскудный гад! — твердо повторяю я. — Про Андрюху такое, про Галинку, лейтенанта какого-то приплел. Т-ты…

— Ну, я тебе теперь, — засучивая рукава, деловито обещает Ванюра. — Ишь защитничек нашелся. Ты в городе у себя распоряжайся. По шее еще.

Мои руки самопроизвольно поджимаются к груди.

— Чур, до первой краски, — сразу сообразив, что к чему, оживляется Пронька.

До первой краски — значит до первой крови. Вначале это меня пугает. Но я превозмогаю свой страх. Ерунда! Я ему! Мне на правила наплевать. Я первый всаживаю звонкую пощечину. Щека у Ванюры сначала белая, потом густо багровеет.

— Н-на, врун паршивый. Н-на еще!

Но тут же от лобового удара я пячусь. Перед глазами начинают кружиться какие-то головастики. Я ведь драться-то новее не умею. Но отступать нельзя. Я слепо бросаюсь на ненавистного Ванюру. Все вранье! Вранье, что мы родились в один день, что нас мыли в одной бане, что мы уакали в один голос. Это мой заклятый враг!

— Ты фашист, гадина! — кричу я и бестолково молочу Ванюру по чему попало. А он рассчитал и заехал мне в подбородок. В скулах даже что-то хрустнуло.

— Это тебе за гада, это за фашиста, — напомнил он.

— Все! — нарушает драку восторженный голос Проньки. — Краска! Краска! У Пашки краска из носу.

Но я ничего не хочу понять. Мотаю на кулак кровь, хлынувшую из носа, и мне даже нравится, что теперь от моей крови у Ванюры в пятнах лицо и на рубахе отметина. О себе я уже не думаю. Пусть льется соленая теплая кровь. Но Ванюре я дам… Я… Но опять натыкаюсь на тупой удар.

Ребята растаскивают нас.

— До первой краски, до первой краски был уговор! — кричит радостный, оживленный Пронька.

Ванюра успевает заехать мне в ухо. Почему-то этот удар обиднее всех.

— Ах ты фашист, ах ты не по правилам! — уже после краски кричу я, возмущенный Ванюриным вероломством, и вырываюсь, но нас снова растаскивают. «Помахались, и хватит. Все разнообразие», — думают, наверное, дымовские. Но я готов вцепиться в Ванюру. Мне обидно, в груди горечь. Я лежу на пустых мешках лицом вверх. Небо расплывается в глазах, и меня душат слезы, душит обида. Потом обида вскидывает меня с места, я кричу Ванюре:

— Фашист, фашист!

— Я вот еще добавлю, — обещает Ванюра. Он чувствует себя победителем. Несколько раз он порывается подбежать и всыпать мне за «фашиста», но я подстегиваю мерина, и Ванюра не может догнать, глотает пыль. Это меня немного успокаивает. Что, съел?!

Я чувствую, что нос у меня стал огромный, губы побольше Ванюриных. Как теперь я появлюсь в деревне? А у Ванюры только царапина на щеке. До вечера-то еще далеко. Надо остановить лошадь, помыться. В том овражке был ключ. Но опять Ванюра догонит меня и всыплет. А, пусть попробует. Нарочно остановлюсь. Еще подумают, что я его боюсь.

Я спустился в тенистый отладок. Там залегла прохладная темень. А вот булькает родничок. Бьется тоненькая, в шпагатик, струйка. Я набрал пригоршни студеной воды, от которой ломит руки. Омыл лицо. Сразу засаднило его. Подержал около носа. Ох, как вздуло. И верхнюю губу. Ну и лицо, наверное, у меня! Вроде стало полегче. А Ванюра!.. Ох, подлец! Он загнал моего мерина в сторону, на самый угор, а сам едет себе по дороге к деревне. И тут не утерпел, сотворил пакость. Нет, он свернул к пруду. Тоже, наверное, омыть лицо.

Пока я бегал за Цыганом, пока ловил его, Ванюра повернул от пруда, скрылся из виду.

К конному двору я подъехал уже в полутьме. Арап сидел в пахнущей хомутами конюшалке. Он выскочил сердитый оттого, что мы долго держали лошадей. Принял Цыгана, приказал прибрать хомут и дугу. Я это и так знал. Главное, чтоб он не заметил, какая у меня образина. А то разнесется тогда слух по всей деревне. Я не торопясь все убрал как надо, медленно двинулся домой.

Кто это там стоит под тополями? Ванюра? Он. Ждет. Я на всякий случай поднял сук. Это первое, инстинктивное. Потом откинул его. Я и так ему всыплю. Он меня, конечно, для драки ждет. Я хочу пройти мимо, словно не замечая его.

— Эй, Паш, Пашка, — окликнул Ванюра, — ты смотри, ни гугу. Ведь сам согласился до краски. А то скажешь, что я тебя изувечил.

Ах, гадина, он так ничего и не понял. Ему просто драка. А за что я ему по роже влепил, ему непонятно.

— Ты гад, — крикнул я, — врун и фашист, ты ведь человека как обозвал? Ты понимаешь? — И желание мое исполнилось — влепил-таки я Ванюре по носу. Но тут же получил ответный удар прямо по глазу. Этот удар окривил меня. Нет, я вижу, вполне сносно вижу.

Дрались мы молча, только сопели.

Мы так старались, что не услышали поспешного постука каблуков. Кто-то схватил меня сзади за плечи. Я обернулся. Это Феня. А Ванюра оказался в цепких руках Сана.

— Эт-то што за петухи? Эт-то што? На фронт вас надо. А вы тут драчу развели, — насмешливо сказал Сан. — Ишь, петухи!

Я молча вырвался из Фениных рук. Я еще не успел смазать по Ванюриной роже. Я…

— Не совестно? Эх вы, Павел Аркадьич, Иван Степаныч, чо же вы? Ведь большие. Ведь надежа наша.

— А что он фашистом меня обозвал? — вдруг всхлипнул Ванюра. Все-таки проняло его.

— А за что я тебя назвал-то?

Председатель хотел все узнать, чтобы решить, кто в чем повинен, и навести порядок.

— Ну-ко, ну-ко, из-за чего? — его требовательный глаз уставился сначала на меня, потом на Ванюру.

— У сторожа я из ружья незаряженного в него метился. А он обиделся — фашист да фашист, — нашелся что сказать Ванюра.

Это было уже свыше моих сил.

— Не так, не так. Ты все врешь. Фашист! Фашист! — каким-то сдвоенным голосом выкрикнул я. — Это тебе за Андрюху и за Галинку я влепил. Я, я…

Больше сказать я ничего не мог.

Большая добрая Феня обняла меня, усадила рядом с собой на упавшую старую березу.

— Успокойся, Пашенька, успокойся. Да ну его, этого Ванюру, — совсем как ребенку говорила она мне и вытирала углом платка лицо, глаза.

От этой ласки и жалости мне стало еще горше. Я заревел по-настоящему, забыв, что совсем взрослый, что умею работать на косилке, что Сан зовет меня по имени и отчеству.

Мне было совсем не стыдно, потому что я не в силах был удержаться от слез, потому что никто, кроме Фени и Сана, не видел меня. Феня ни о чем не расспрашивала меня. Наверно, она все и так поняла.

— Ох ты защитник, милой мой защитник. Да ведь известный он прохвост, Ванюра-то. Язык у него без костей. Ты бы отвернулся, и вся недолга. А то гли-ко, как друг дружку украсили.

— А еще в одной бане мыли, — сказал Сан, успевший проводить Ванюру к колодцу.

Это почему-то меня обидело.

— Неправда, не мыли нас в одной бане, и никакие мы не друзья. И… — я вновь задохнулся от негодования.

Умыв у того же колодца, Феня и Сан проводили меня до проулка.

Я тихонько забрался на Ефросиньину печь, где прогревал свою больную грудь дедушка, и молча устроился около него.

— Как съездили, Паша? — спросил он.

— Хорошо. Сухо ведь, так хорошо, — сказал я, боясь, чтобы не повторились всхлипы.

ГЛАВА 11

А дня через три после драки, боясь, что осенние обложные дожди до застылка расквасят дороги, уходил я из своего Коробова. Надо было и с учебой, и с работой определяться. Дедушка и так боялся, что я много дней пропущу в школе. Он ведь ничего не знал. Не узнал и того, отчего появился синяк под моим глазом. Я сказал, что впотьмах наскочил на жердь.

— От оказия, — огорчился он. — Да ты ведь весь глаз мог выстегнуть. Ходи как-нибудь поосторожнее.

Ефросинья, процеживая в кути молоко, хитро косилась на меня. Она-то все знала.

А вечером перед отъездом Галинка тайком вызвала меня в сенки и, сунув на прощанье такой же туесок меду, какой приносил Митрий Арап на помочь, прошептала:

— Спасибо, Паша. Спасибо! Ты хороший. Я Андрюше написала о тебе. Ты хороший.

Я не знал, что говорить. Почему она так сказала? Почему я хороший? Вообще хороший или потому, что подрался с Ванюрой? А может, на станцию с ней ходил, так из-за этого?

Вернее всего, Феня не утерпела и рассказала Галинке о нашей драке, а может, уже от дымовских ребят донеслось. Такие происшествия в тайне не сохраняются.

Дедушка проводил меня далеко за околицу. В этот день уже проказничал подзимок, крутил вовсю снег.

— Ишь какой краковяк. Как ты дойдешь-то? — беспокоился он.

— Я-то дойду. А вот ты как?

Меня и вправду беспокоило, как дедушка по зиме доберется до города. Он весь больной, у него одышка.

— Поехали вместе. Или давай я останусь.

— Ученье-то запустишь. Иди, милой, иди. А я еще гармонь куму Сану излажу. Сани починю. Некому ведь в колхозе сани ремонтировать.

Мы обнялись. Постояли так, и я пошел, помахивая дедушке рукавицами, припасенными заботливой Ефросиньей. Дедушка все стоял, глядя мне вслед. О чем он думал? Обо мне ли, о папе или о своей жизни? Одно знаю: думал с добрым и чистым чувством о людях, об их житье.

Я шел все бодрее и бодрее, хотя снег не переставал. Я был в хорошем настроении. Вспомнил: когда мы проходили с дедушкой по проулку, выскочила Галинка в легком своем платьице, пожала мне руку:

— Приезжай, Паша. Обязательно приезжай, — и насовала мне в карманы телогрейки подсолнечных семечек. — Веселее с ними пойдешь.

Я шел и думал: каким буду через год, когда приеду снова? Наверное, сильно вырасту? Может быть, к тому времени разобьют фашистов, и в деревне будет опять так же весело и людно, как перед войной. И Андрюха приедет в Коробово, и Игнат, и Соломонидин Семен, все наши.

Вьюга унялась. Вдруг стало нестерпимо бело от первого выпавшего снега. Он еще лежал в раздумье, то ли таять, то ли подождать, а потом вдруг растекся, забурлил в ручьях, как весной. Рано еще снегу окончательно ложиться на землю: вон сколько не убрано овса, ячменя, льна, а у нас в Коробове не выкопана еще картошка. Эта забота теперь и мне была понятна, как дедушке, как Сану. Картошки много еще копать. Но хорошо, что овес успели выжать. Я тоже его жал.

В котомке, которую я смастерил, сунув в углы мешка по луковице, был у меня чуть ли не пуд муки. Это я заработал в колхозе. Да еще были там у меня Галинкин туесок с медом и Ефросиньина поллитровка с топленым маслом. Это такое богатство! Теперь мы будем делать завариху. Мама и бабушка обрадуются. Весело было мне идти.

До разъезда я добрался к вечеру. Дежурный железнодорожник сказал мне, что поезда, на каком бы я мог добраться до города, сегодня не будет. Надо сидеть до утра. Я послонялся и тесном и скучном вокзале, посмотрел на проходящие эшелоны и вдруг вспомнил, что здесь живет Пашка, который давал нам тележку для перевозки вещей. Мы ведь с Андрюхой ярушник ему обещали, а у меня было полтора ярушника да мука. Могу я его ярушником угостить. Ведь он хоть и сердитый на вид, а парень ничего.

Около Пашкиного дома какой-то парень в матерчатой ушанке приспособился и ширкает в одиночку березовый кряж.

— Пашка, — узнал я.

— А, это ты. Зажали небось ярушник, — ворчливо сказал он, не изобразив никакой радости от встречи со мной. — А где тот, второй-то? Старика небось ухайдакали?

— Да не старик это, а мой дедушка. А Андрюха давно в армии. Ярушник я тебе дам. Не цельный, конечно, но дам, — пообещал я.

— А я вот хочу сделать педальный автомобиль. Колеса отпиливаю. Тятьке моему ногу отшибло, дак я ему сделаю такой автомобиль, чтоб руками крутить. Ну-ка, берись за пилу.

Я взялся, и мы отпилили для педального автомобиля четыре кругляша.

— Домой, да?

— Домой.

— Я тоже в город поеду.

Оказывается, отец его лежал в нашем госпитале, и Пашка ездил к нему. Мы умяли ярушник с репой. Пашка сказал, что пассажирский поезд ждать пустое дело. Надо на товарняке. Только если поймают, целое разбирательство будет. Могут штрафануть, а могут и… Время военное. Но мальчишек… Что с мальчишек возьмешь? Надо удирать, и все.

Просто мне повезло, что я додумался зайти к Пашке. Он-то все тут знал. Мы с ним поели, напились воды прямо из колодезной бадьи, поболтали об Андрюхе, сыграли в шашки и пошли на вокзал. Сидеть долго не пришлось, вышел из своего помещения железнодорожник с фонарем, и Пашка толкнул меня в бок.

— Товарняк встречает.

По науке, которую изложил он мне, никакого труда не составляло прыгнуть на ходу в товарный поезд. Надо просто смотреть, чтоб была низко подножка и не торчал на площадке охранник, а то сразу напорешься на тюрьму. И, конечно, на одну подножку нам не попасть. Тут уж как придется. Каждый ищи свою.

Когда товарняк, слегка сбавив ход у разъезда, пошел мимо нас, Пашка обезьяной вцепился в поручень, и раз-раз — забрался в уплывающий вагон. Проходит третий, десятый, но все нет низких подножек или скоб. А вон уже и скоро последний вагон. Не уехать! Я вцепился в первую попавшуюся железную лесенку, побежал, подтянулся и повис. Как, оказывается, тяжело подтягиваться с котомкой. Просто невыносимо, никак не доберешься коленкой до скобы. А руки слабеют. Вот-вот разожмутся пальцы. Вот-вот отпущусь. Отпущусь… и вниз, на мелькающие перед глазами шпалы, и тогда все. Я шаркаю ногами по стенке вагона. Хоть бы какой-нибудь болт, выступ. Но их нет. И мешок не сбросишь. Погубит меня мука. Вот все-таки за что-то я зацепился ногой, совсем крохотное. Нога все равно соскользнет. Пусть отдохнут руки. Теперь перебраться правушкой за следующую скобу. Еще. И вот уже есть опора для ноги.

Весь в холодном поту, с облегчением перевалился я за борт вагона и улегся на доски, которыми чуть ли не доверху был он загружен. Хорошо, что я в деревне стал сильным. А то из-за одного мгновения можно было пропасть. Не хватило бы сил. И я бы погиб, и мука пропала, и Галинкин туесок-бурачок с медом. Когда буду вылезать, все надо делать осмотрительнее, спокойнее. Но эта осторожность меня немного подвела. Я видел, как Пашка, спрыгнувший с товарняка около вокзала, смотрел с насыпи и махал мне руками. А я ждал, когда остановится состав. Он же остановился только на товарной станции. Была уже ночь.

Со всеми предосторожностями я выбрался из вагона, спустился на землю и, ныряя под вагонами, двинулся к переезду. Домой я добрался поздным-поздно.

Мама с бабушкой сказали, что я вырос, поправился и вообще стал как взрослый. Подперев щеки, они смотрели, как я уплетаю картошку. Мама приподняла мешок. Больше пуда.

— Там мука, масло и мед, — с гордостью сказал я. — Это я заработал муку. Я сам.

ГЛАВА 12

Все мы с готовностью ездим в дальние города и другие страны. Всегда тянет посмотреть белый свет, как в детстве влечет на Кавказ, где и в жару снежные горы. Но иногда вдруг щемит какая-то неясная тоска и вина за то, что никак не удосужишься навестить самую близкую, а оказывается, самую дальнюю страну — страну своего детства. Эту вину в минуты одиноких раздумий о жизни испытывали, наверное, маршалы и токари, писатели и повара. Испытываю и я.

А если этой страны вовсе нет, если она только в каждом из нас? Все равно надо поехать: милые угоры и перелески помогут взглянуть философски, мудро на жизнь, помогут понять себя и других. Так думал я, отбиваясь этой весной от соблазнительных предложений друзей поехать на Белое и Черное моря, в Кижи и на Золотой Берег. Я поеду в свою Вятку, я посмотрю свое Коробово. Я никогда не рассказывал о нем, потому что боялся, что не смогу рассказать как надо и только все испорчу. Или — хуже всего — мне не поверят, или не тронет их мое умиление.

Я решил, что просто съезжу в деревню, ни к кому не зайду, никого из соседей не стану искать и беспокоить, а поброжу неузнанным и приеду обратно. Да и кого найдешь? Многие старики умерли. И Соломонида, и Агаша, а Галинка… Галинка вышла замуж за Ванюру. Этого я никак не мог представить! Но это было правдой.

Андрей погиб где-то на чужой стороне уже в самом конце войны. С Галинкой он переписывался все время и даже встречался. Она приезжала к нему, когда он лежал в госпитале в городе Глазове. Дедушке и мне Андрюха тоже изредка писал, обещая, что после победы обязательно заедет к нам, и мы все вместе в ресторане отпразднуем встречу. Нас с дедушкой это предложение сильно смущало. Дедушка ходил в своих единственных штанах с пузырями на коленях. У меня же из нарядов имелась только одна телогрейка. Андрюха считал, что пойти надо в «самый наилучший ресторан». У нас он был всего один. В конце концов мы решили, что пойдем. С Андрюхой нас пустят. Он же старший лейтенант!

Но не удалось нам встретиться. Так уж вышло.

До расстанного разъездика, куда с трудом добрались мы во время войны с Андрюхой и дедушкой, минут за сорок домчала меня электричка. Разъезд был вроде знаком и незнаком. Узнал я тополя у вокзальчика, покрашенного все в тот же стандартный цвет. Они были в молодой зелени. Они те же. Это дедушкины тополя. Они все помнят.

Дальше надо мне было ехать до села Липова, центра совхоза, к которому приписана моя деревня. Туда ехал я на тряском заднем сиденье пазика, смотрел по сторонам, пытаясь узнать места, и никак не мог избавиться от мысли, что еду с кем-нибудь из своих однодеревенцев. Вдруг я не узнал кого? Мама говорила, что Митрий Арап, еще с войны живущий у Веры-почтальонки, обитает здесь. Степан вроде живет в Липове. Сан здесь. Вот тот высоченный парень с гремящими коробками из-под кинолент вполне может быть сыном Сана и Фени. Может, спросить? Но я боюсь показаться наивным и не подхожу к парню. Автобус на каждой остановке пустеет и пустеет.

А как зовут Сана нашего по отчеству, хоть убей, не могу вспомнить. Сан Соломонидин звали его. И еще вроде Сан Иванов — по отцу. Значит, Александр Иванович. Сейчас спрошу, не знает ли этот киномеханик Александра Ивановича Коробова.

Пазик со скрежетом затормозил, чуть не наехав на чумазого механизатора, который стоял посреди дороги и вовсю семафорил голицами.

— Ну ты чего, японский городовой? — пролезая в автобус, крикнул он шоферу. — Не видишь — стою.

Начался какой-то профессиональный разговор о подшипниках и коленвале. У чумазого к губе прилипла сигарета. Он забыл о ней. Склонившись к шоферу, ругает, видимо, свое начальство:

— Дали старый керогаз. Я погорю на нем, как швед под Полтавой. Не забью ни копья.

Что-то есть в этом механизаторе похожее на Ванюру. А может, это Ванюрин брат? Тот ведь работал вместе со Степаном на строительстве завода. Может, теперь в деревне живет?

На повороте с мощеной дороги на гравийку — запретный шлагбаум. Пока весенние дороги не отвердели, не позволяется по ним ездить на тракторах и грузовиках. Для этого и жердь наподобие колодезного журавля. В окошко тесовой будочки кто-то вроде глядит, но поднять шлагбаум не выходит.

— Опять дрыхнет, змея, — кипятится механизатор.

Шофер посигналил, но безрезультатно. Механизатор нетерпеливо выскочил и бросился к будке.

— На работе спишь? — закричал он. — Толку нет, так в няньки надо.

Вылезла из будки толстая тетка в шали, заворчала:

— Смотри, Ваньк, пожалуюсь, так дадут пятнадцать суток по мелкому.

— Ид-ди ты, — сплевывает механизатор, — змея и есть.

Неужели Ванюра? Конечно, он. Вернулся с целины.

— Вы не скажете, где живет Степан Савельевич Коробов? — начинаю я издалека, обращаясь к механизатору.

— Это мой батька, а что надо? — еще не остыв от гнева, сердито спрашивает механизатор.

— Ванюра? Ты? Не узнал?

Ванюра ощупал меня недоверчивым взглядом.

— Что-то не признаю.

— Да Павел. Пашка Коробов.

— Смотри ты! Вот встреча, — удивленно разглядывая меня, восстанавливая в памяти давние связи, сказал он и положил руку шоферу на плечо. — А ну, притормози, Флегонт.

Мы вышли из автобуса.

— Ну, айда к нам. Батя обрадуется. Матка вот померла. Жаль.

— Нет, я сначала в Коробово.

— Успеешь туда.

— Нет, сейчас в Коробово, — стоял я на своем.

— Да я тебя на «ирбите» в момент домчу.

— Нет, я хочу пешком.

Ванюра с некоторым недоумением смотрит на меня. Что, мол, за причуда?

— Семь верст пешком трёхать?

— Знаешь, повспоминать, подышать, — говорю я.

— Ну, если подышать, — уступает он.

Мы куда-то идем. Я сбоку всматриваюсь в Ванюрино лицо, сухощавое, смуглое. От прежнего остались только крупные губы да шрамик на подбородке. Это его еще в детстве мерин Цыган лягнул.

Ванюре непонятно мое стремление побывать тотчас в Коробове. Он-то в нем часто бывает.

— Да чо ты там увидишь? Дому вашего вовсе нет. И вообще. В Коробове одна Ефросинья по летам жихрует. А так пустота — никакой жизненности.

Ванюра знал, куда вел. Прямо в новую сельповскую столовую с широкими окнами, со столами из пластика.

— Нету моей-то? — спросил он буфетчицу.

— Отпросилась ведь Галина-то Митриевна.

— Ну, сообрази, — Ванюра подмигнул буфетчице. — Я и забыл, что сегодня Галька моя не работает. Ты ведь знаешь ее. Наша, коробовская. Должон помнить, самая красивая девка была. К отцу отпросилась, Вера прибегала. Говорит, что плох мой тесть Митрий Арап. Должон знать. Еще пчел он держал. К нему уехала в Раменье. Она всей этой столовкой заведует. Хвалят ее сильно.

Ванюра решил, что я уже все начисто забыл. А я отлично помню и Митрия, и Веру. Интересно, какой стала Галинка?

Буфетчица поставила бутылку перцовки и тут же ножом оскребла этикетку.

— Посевная. Не велит дилектор совхоза вином торговать. А вы будто лимонату купили.

— Как это не велит? А если у меня кореш?! Видишь, Павел приехал. Чуть не тридцать лет не встречались.

— Двадцать шесть, — уточнил я.

— Во, видишь, двадцать шесть. Он редактор. Слышь? Любого пропечатает. Директора совхоза за то, что вином не велит торговать. Тебя за то, что перцовку мне подала, а не коньяк. Пропечатаешь?

— Да я не редактор. Просто в газете, — поправляю я Ванюру.

Ванюре показался подозрительным стакан. Он дунул в него, хотел подозвать буфетчицу, потом махнул рукой.

— Спирт — он всех микробов намертво разит. Кто выпивает, даже рак его в жисть не возьмет, — объяснил он и сполоснул стакан перцовкой. — Ты не сомневайся, Галька у меня тут разворот дает. Строго за чистоту воюет.

Мы заедаем перцовку засохшим сыром и ведем суматошливый разговор. Я хочу узнать, кто жив из коробовских, а Ванюра рассказывает о том, как работал в Кустанайской области, возил на тракторе товары.

— Чаще водку возил. Едешь — как на носочках идешь, чтоб ни-ни. Тряхнуло — считай, что все пропало. А добрался без боя, считай — три поллитрухи твои. Тут уж отдай, не дыши. Да ты должон такой порядок знать. Хорошо работалось, Галька что-то в голову вбила: спиваешься, дескать, уходи. Потом домой ее потянуло, к сестре, к отцу ближе. В общем опять сюда приехали. Но я нигде не пропаду, я механизатор широкого профиля. Не хуже инженера могу. Сносно живем, даже, можно сказать, хорошо.

Ванюра порывался еще угостить меня перцовкой, но я отказался. Я хотел быстрее в Коробово, словно ждала меня там вовсе не тронутая временем моя довоенная деревня, словно все дорогие мне люди были еще там.

Попрощались с уговором, что завтра под вечер я вернусь в Липово и загляну к Ванюре домой, увижу тогда все семейство.

Вот тебе и незаметный приезд, тихое посещение родных мест.

Ванюра отправился в мастерскую. Крепкая, в гофрированных складках шея рдеет от выпитой перцовки. Поступь уверенная, веселая. Какой решительный, бывалый человек!

Я спустился с липовского угора и малоезженой дорогой двинулся к своей деревне. Идти хорошо. Под ветром, меняя оттенки, волнуется озимь. Над ней ныряют в воздухе жаворонки. «Сей-борони, сей-борони!» — напевают они, торопя пахарей. Вот черный пихтарник, снова угор. И вдруг я замер — сосна! Да это же та самая упиральская сосна, у которой отдыхали мы с дедушкой, до которой провожала на фронт Андрюху Галинка, от которой видны сады нашего Коробова.

Какая-то удушливая волна поднялась к горлу. Я остановился. Вот она, дедова любимица. По-прежнему стоит литое, с бронзовым стволом дерево, по-прежнему куда-то вдаль плывет оно, загребая воздух ветками-веслами. И кажется, что ты плывешь, когда смотришь, как качаются на верховом ветру сучья.

Дерево такое же. Какие-то двадцать шесть лет не оставили никакого следа. А я за это время вырос, успел поседеть, потерять столько родных.

Только теперь я постигаю дедушкину тоску по родному пепелищу. Ведь здесь стоял он в изрешетившейся, худой шинелишке, после трех лет германского плена возвращаясь домой, и плакал, завидев черемухи своей деревни. Я теперь понимаю, отчего он, еще не узнанный, исхудалый, стал на колени в родной избе и поцеловал половицу.

А дерево плывет, как корабль в синем море. Я тоже пришел сюда после долгого пути. Я сел к сосне, одолеваемый усталостью, и вспомнил дедушку. Доморощенный просветитель, книгочей, высший авторитет для односельчан. Крестьянин со светлым лбом просветителя, с васильковыми ребячьими глазами, которые выдавали чистосердечие и доверчивость. И еще большие, на вид неуклюжие руки, которые могли пахать землю, мастерить гармошки, переплетать книги, ласкать ребенка и ставить избы.

После той поездки в Коробово дедушка поступил работать столяром и переплетчиком в библиотеку. Это ему нравилось. Для него не было ничего святее книг и учения. У кочегара он выпрашивал тома, осужденные на сожжение. Он страдал из-за того, что их уничтожают. Ведь среди растрепанных бумажных груд были, казалось ему, редчайшие книги.

Русские классики, великие гуманисты в кровь и мозг его влили любовь к людям, в его измученном сердце благодаря им жил ласковый мир. И разве мог он предать их, их детища, пусть уже истрепанные читателями? Дедушка приносил домой обреченные сочинения Щедрина и Короленко, Григоровича и Помяловского, переплетал и радовался, что они снова стали живы.

Дедушка благоговел перед людьми грамотными. После войны, когда я учился в институте, он обращался ко мне в письмах непременно по имени и отчеству. Я возмущался, я уговаривал его называть меня, как всегда, Пашей, ну, Павлом, но он был неумолим и по-прежнему письма начинал обращением: «Многоуважаемый, дорогой мой внук Павел Аркадьевич!» Он объяснял это тем, что я уже взрослый, что во мне отражается самое дорогое для него — сыново имя.

Я же думал о том, что я не оправдываю такого почтения, что я, наверное, не оправдываю и его надежд, его любви.

В своих последних письмах он терзал себя сомнениями: наверное, он, рано состарившийся, больной теперь человек, прожил жизнь неважнецки, не нашел такого полного счастья, которое искал повсюду, не оставил доброго следа.

Я, как умел, разубеждал его в этом, говорил, что он очень много сделал доброго и памятного. И еще с глупым оптимизмом здорового человека уверял, что он сделает многое и многое. Главное, чтоб он не падал духом. Но дни его были на исходе.

После этого дедушка пытался писать бодрые письма, а в больнице, чуя смерть, взял обещание с бабушки и мамы не вызывать меня на похороны, потому что это помешает мне сдать экзаменационную сессию.

А ему, наверное, так хотелось увидеть меня в те последние минуты.

И бабушка с мамой не вызвали меня. Они тоже робели перед ученостью. Я приехал уже не к живому дедушке, не к его гробу, а тогда, когда поросла его могила высокой июльской травой.

Обо всем этом хотелось мне поведать сосне. Но она и так уже все знала. Она далеко-далеко видела все вокруг — и вихрастые березники, и косые ложбины, и таящиеся за дальними угорами кочевья туч. И она успокаивала.

По немереной дороге тихо пошел я к деревне, заранее пугаясь: а вдруг она вовсе не такая, вдруг я не узнаю ее?

Да, деревни нет. Просто большой парк с высокими деревьями стоит в низине. Нет, вот я заметил житницу с серой соломенной крышей. Это та самая житница, из которой носил я в тот памятный приезд зерно, где отец мой парнем метал двухпудовку.

Вся улица в зелени. Еле разглядел я еще одну постройку. По купам кустов около бывших усадеб рассчитал — Ефросиньин дом.

Деревня неправдоподобно красива — вся в пене цветов. Мимо затравеневшего пруда выхожу на заплетенную муравой улицу. Желтеют купавницы, сладковатый аромат сирени мешается с острым запахом черемухи. А сколько тут яблонь! Яблони садил у нас в Коробове только дедушка. Значит, это еще от тех, его яблонь отростки. Я заметил — все деревья, и рябины, и сирени, которые были в полной крепости в пору моего детства, теперь высохли, обуглились под солнцем и стужей. Вокруг них, опираясь о старый ствол, будто о тычку, вяжется новый, полный задора и упругой силы подрост. Может, и мы так? Таков закон природы.

И вдруг я замер. Белый до неба шатер. Это та самая старая высокая черемуха, что стояла у нашей бани. Жива, жива еще. И цветет. Крепкая, матерая. Правду ли говорят, что если посидишь под черемухой или рябиной, то сразу отпустит тебя болезнь и ты выздоровеешь? Не знаю, правда ли, но, посидев под этой, выздоровеешь определенно.

Около черемухи расползлась ежевика. Все, что росло здесь, осталось, может быть, двадцатым поколением, но осталось. Значит, где-то здесь была еще наша банька. Ведь ежевика гляделась в ее окошко.

Вдруг под моей ногой хрустнул песчаник. Да тут целая груда дикого полевого камня. От печки-каменки, догадался я. Значит, точно на этом месте была баня. Здесь меря́ла меня бабушка, усыпляя своим шепотом.

А здесь была наша одворица, дом. Здесь плодились, радовались и мучились мои предки.

От этих мыслей меня отвлек старушечий голос:

— Мати-та на-ас, мати-та нас… Гли, пинжачок-от порвал. Порвал ведь, салоник.

— Ничего не порвал. Это от гвоздя дырка, — ответил мальчишеский голос.

Около прясла стояла старуха и из-под руки смотрела на меня, благодушно стращая внучонка.

Мальчику, видимо, грозная бабка была совсем не страшна, он навалился животом на жердь и переметывался через нее.

Неужели это Ефросинья? Вроде нет. А может, она?

— Где тут живет Ефросинья?

— Да я и есть.

— Значит, к вам я. Помнишь Павла Коробова, Аркашиного сына, внука Фаддея Авдеевича? — перечислил я всю родословную.

Ефросинья хлопнула себя по бокам.

— Гли-ко, гли-ко. Я смотрю. Неуж кто совхозовской? А признать не могу. И в голову никак не приходило. Ты, значит, Пашенька. Пойдем в избу, пойдем, жданой. Ишь солоник, сразу присмирел, сразу присмирел, — беря внука за руку, сказала она. — Да ведь вовсе ты переменился.

Солоник по-нашему, по-коробовски, — это круглый хлебец, посыпанный сверху солью. После печки он покрывается словно слюдяной блестящей пленкой, масляно манит к себе. Мальчишка и впрямь похож на солоник. Тугощекий, пучеглазый, наверное, очень деятельный, потому что держит в руке ржавый молоток.

— Нюркин ведь это, — объяснила Ефросинья. — Больно гвозди любит колотить, а теперь уж все заколотил, дак сучки на жердях колотит, экой мусник-солоник.

Я никак не могу вспомнить Нюрку. Из Ефросиньиных голопузых малышей у меня в памяти один только Колька.

— Николай-то где у тебя?

— А все они, Пашенька, разлетелись. Даша и Николай-от в Челябинском на заводе, Леля в Новосибирском. С меньшой самой, с Нюркой, я живу.

Так я и не мог вспомнить ни Лелю, ни Нюрку. Даже кто Леля, мужчина или женщина, не сообразил. У нас ведь в деревне всех Алексеев звали Лелями. А может, это по-городскому Ефросинья Лелей называет Ольгу? Еще попадешь впросак.

Вот и изба. На кольях изгороди солнце обжаривает стеклянные банки. Теперь кринок не держат. Та ли это изба, что чинил дедушка? Значит, в это подслеповатое окошко смотрел я на зингеровскую машину с чудищем, когда Ефросинья шила мне картуз? Совсем ведь маленькое окошко.

Ступили на покачливое, избоданное крылечко.

Мне интересно узнать, сохранилась ли печь и та ли это, что мы сбивали тогда на помочи? Оказывается, та. Но какая она маленькая. Все сократилось в размерах. Рассматриваю печурок. Его вырезал я. Он мне так нравился. Но почему-то он кривой. А мне тогда казался геометрически точным квадратом.

Ефросинья, опустив меж колен худые, жилистые руки, рассказывала, что по зимам здесь не живет. До выхода на пенсию еще бралась пастушить в Коробове телят. Бывало, до ноября задерживалась, а теперь только по летам.

— Дом навроде дачи. Рыжиков полк, малины красным-красно — вот и приезжаю. А по зимам не бывает окрест никаких дорог. Одни заячьи петли. Не ужить одной ни за что. Тянет к многолюдью.

Разговор разговором, а Ефросинья ставит на шесток таганец, щепает лучину косарем.

— Селянку я успешу, Пашенька, поди, проголодался.

Я не отказывался. Я и проголодался, и селянку лет десять не ел.

— Эх, с усачом бы ее, — сказал я, вспомнив, что такая селянка была самым любимым блюдом коробовцев. — Пойдем, Витек, половим усачей, — предложил я мальчишке-солонику.

Он рад. Мы забрали старую корзину и, кой-как затянув прореху в ее боку хлорвиниловым проводом, отправились на пруд, поросший шильчатой травкой щучкой.

У Витьки рожица веснушчатая. Мне помнится, что я был таким же веснушчатым. Дразнили: галочье гнездо зорил. Только ходил я босиком. Не боялся ни стерни, ни стекла, потому что к этой поре подошвы были тверды и толсты, как кора. Мне показалось, что время остановилось, что я никуда не ездил. Я маленький, наивный и счастливый оттого, что мир мой весь замкнулся в этой деревне. Но ведь то, что это частица счастья, начинаешь понимать, порядочно прожив и много увидев. Иначе бы и не понял, что это и есть счастье.

Мы идем в резиновых сапогах на босу ногу. Дружно щелкают голенища о наши икры.

— Мы в аквариум их посадим? — спросил Витек, заглядывая мне в лицо. — У нас в детсаду есть аквариум.

— Нет, мы их съедим.

— А они ведь маленькие.

— Все равно съедим.

Витек удивлен моей жестокостью. Он не знает, насколько вкусна яичница-селянка с усачами.

Я брожу с корзиной, оскальзываясь, в обмелевшем пруду, а Витек с пол-литровой банкой ждет на берегу.

— А-а, попались. — Три усача прыгают на дне корзины. — Лови, Витек. — И выбрасываю рыбешку на траву.

И у меня, и у мальчика, рыболовный азарт. Витек цапает рукой по траве, ловя вертких усачей.

— Ой, ой, убежал! — визжит он.

— Лови! — кричу я. И опять бросаю усатых, круглых, как веретенца, усачиков.

Обратно мы возвращаемся уже большими друзьями. Витек прижимает к животу банку с пегими рыбешками и мне рассказывает о том, что ходит в садик с ружьем, а папка у него шофер на самосвале, а мамка кладовщик, а бабушка никто.

Бабушка застилает колченогий стол домотканой скатертью, сшитой из двух полотен. Мне кажется, той самой, которой она закрывала ярушники в клети в ту осень.

Пока она накрывает стол, я разглядываю фотографии Ефросиньиной родни, уместившейся в застекленной раме.

Сколько там людей разных времен и поколений! Среди многочисленных незнакомых физиономий я узнаю Андрюху в хлопчатобумажном пиджачке со значками. Он таким и остался навсегда в памяти Ефросиньи, всех коробовцев, кроме Галинки и меня. Мы видели его военным, сержантом в каске и шинели. Он был тогда совсем не такой смешливый, наоборот, серьезный и печальный. Время было такое, не до улыбок.

— Это Нюркин мужик Капитон, — стукая ногтем по стеклу, поясняла Ефросинья, — а это сват, а это сватья, — но тут уж я вовсе никого не знал.

Нет, вон сидит, развалясь в фотопавильонном кресле, сегодняшний Ванюра. Сдается мне, что он слегка в подпитии. Глаза с нахалинкой. А рядом стоит красивая женщина. Галинка! Я сразу узнал ее по разлету черных бровей, по ярким глазами Вот она какая стала.

А это Игнат. Давняя фотография — веселый грудастый мужик в косоворотке. Игнат, как и Андрюха, как мой отец, не вернулся с войны. Они навсегда остались такими. Милые, добрые люди, недожившие, недолюбившие свое.

За столом настоящий пир горой. Мои городские гостинцы перемешались с Ефросиньиными угощениями. И тает на языке селянка с усачами.

Уже вечереет. Электричества в домике нет, и хозяйка не зажигает света. Спать я ложусь на полатях, на тех самых полатях, где спал с дедушкой. С непривычки кажется вовсе там низко и неуютно, крошится на лицо какой-то сор. Витек перелезает через меня и как-то уж очень быстро засыпает. А мне не спится. Мы еще долго разговариваем с Ефросиньей.

— Руки ноют у меня, Пашенька, не знаю, куда бы их дела, — говорит она. — За все они, милые, были в ответе. Не по одной сотне ведер за день воды наносишь. Теперь бы я подоила. Механическая дойка-то, а не найдут, кому работать. Не идет народ, тяжелым считает. А мы-то как ломысали и в стужу, и в жар.

Вятское слово «ломысали» означает непосильную работу, на износ. Ею у Ефросиньи была заполнена вся жизнь.

Потом говорили мы о ее детях, о Галинке, о Ванюре.

— Галинка-то больше с горя за этого ухореза Ванюру пошла, чем по душе. Такой сахар достался девке, горше астраханского перцу. После Андрюшиной похоронной года два она Ванюре отказывала. А он: если, дескать, не выйдешь за меня, из ружья застрелюсь и записку оставлю, что из-за тебя. Конечно, не с испугу, а с того же горя она и согласилась. Не захотела в вековухах ходить.

— Чем же Ванюра-то плох? — спросил я.

— Дак ведь известная порода: не верит человеку, всех по себе представляет. Кулак он понимает, а слово нет. Было дело, вовсе чуть не замучил он Галинку-то. Дурил. Поначалу была она в Липове заведующей магазином. Не поглянулось ему. Прямо при мне налетел как-то: «Почто около тебя все мужики вьются?»

Она ему: «Дак товар мужской в магазине — вино, папиросы. Да никто больно не заходит — приезжие бурильщики папиросы купили да киномеханик Юра чекушку для хворой матери взял на натирание».

А Ванюра обозлился: не верю, дескать, ты привечаешь, всем говоришь «золотой человек», «милый товарищ». А она: «Дак что я, по-твоему, должна руганью покупателя встречать!» — «А встречай и так, а не «золотком».

Настоял, перешла она в новую столовую. Заведующей тоже. Обхождение к людям такое же, а ему не глянется. Ему надо, чтоб она волком на всех глядела и овечкой только на него.

Было дело, кулаками махался, уходила она. И Сан, и Митрий, пока в поре был, и добром и угрозой взять хотели. Не тут-то было. При них что заяц: «Все будет хорошо». А потом вымещает. И про то, что с Андреем-то долго у них любовь эта тянулась, напоминает.

Когда уходила к отцу с ребенками, Ванюра ведь прикатил на тракторе: поехали домой! На колени вставал: больше не буду. Галинка спокойно так ему сказала: «Не верю я тебе. Но ладно, из-за ребят пойду».

Долго еще рассказывала Ефросинья о горестях. Я слез с полатей, вышел на улицу и сел на крылечко. Тьмы уже не было. Вспомнил я, что у нас в мае и июне тоже белые ночи, только не афишируют их, не встречают и не провожают, как в Ленинграде, например. А я эту ночь провожал. Сидел вроде во тьме и все видел — и великаншу-черемуху, облитую серебром, и тенистую аллею, образовавшуюся на месте деревенской улицы.

Ефросинья тоже вышла на крылечко.

— Не помешаю, Пашенька? Сон-от тоже не идет к старухе.

— Ну что ты. Давай посидим, тетушка Ефросинья.

Видимо, она тосковала в этом уединении. Или просто приятно ей было всласть обо всем поговорить. Об Арапе, который уже плох, наверное, помрет скоро. О Фене, Сановой жене и Галинкиной сестре, которая не ходит. Что-то у нее с ногами. Сан на курорт возил. Вроде полегчало, а потом так же. Тоже ведь, видно, с военной поры простуда. Сколько раз с трактором в воде бывала.

Девчонки-то у них обе в институте учатся, а Сан бригадирит. Дома с утра все изладит — и на работу, потом на обед заскочит, Феню покормит, опять туда же. Хороший мужик, истый угодник. Если выпьет иногда, так почему-то плясать начинает. Так в одиночку и пляшет, а Феня с кровати глядит:

— Пляши, пляши, Санко. Баско у тя выходит. Крестиком ты еще забыл поплясать. Пляши, жданой.

Может, смешно кому. А он и пляшет-то, поди, чтоб ее развеселить. За день-то она належится, и нарукодельничается, и книг начитается, и в телевизор наглядится, а живого человека не видит. Сан — вся отрада.

Ефросинье она говорила:

— Ох, тетушка Ефросинья, кабы ноги, так я бы всю округу обегала, опять бы на трактор пошла, хоть и под пятьдесят.

Я слушаю. И этот тихий разговор не мешает мне любоваться белой ночью.

За одну ночь Ефросинью не переслушаешь. Надо немного соснуть, остальные разговоры на завтра. Да ведь это уже сегодня. Совсем уж светло даже в избе стало. Печь белым-бела. Вроде она тоже излучает свет.

Разбудил меня веселый петушишко. Ефросинья выезжала на «дачу» капитально, с курицами и котом. Когда я шел по белесой от росы траве, ночной блудень кот с обмороженными ушами сыто шагал к избе. Наверное, он успел уже сходить на охоту. Я бродил березниками и черемушниками. Они бросали мне за шиворот целые пригоршни бодрящих росяных зерен. По заглохшей тропе спустился к знакомому ключу. Как давным-давно, пахло здесь пресно, все так же кипела в роднике живая холодная струя, дающая питье затравеневшему пруду.

Долго еще будет пульсировать эта струя. Даже тогда, когда надоест совхозному директору смотреть на коробовскую красоту и прикажет он пустить деревню под плуг, ключ останется. Трактористы будут клясть вязкое место. Они станут сердиться и не поймут, что здесь родник, и не поймут, как было здесь хорошо.

Вдруг затарахтел мотор. Сегодняшний день в виде красного, как божья коровка, мотоцикла подкатил к дому Ефросиньи. За рулем сидел празднично одетый Ванюра, а из коляски выбрался легонький, воробьиного склада, человек с черной повязкой на глазу, на манер тех, что носят в фильмах герои Стивенсона.

Неужели Сан? Он ведь запомнился мне высоким-высоким. Да, это оказался он.

Сопротивляться было напрасно. Гостеприимству одного человека еще можно противиться. А тут их было двое. И один из них такой напористый, как Ванюра.

Сан терялся, со смущением величал меня по имени и отчеству, звал на «вы». Он говорил о холодной весне, о посевной, о том, что вот, слава богу, отсеялись и дали поэтому им сегодня за всю весну первый выходной. Это он сделал такое вступление, видно, узнав у Ванюры, что я работаю в газете. Хоть из другой области, все равно лицо официальное. А он начальник производственного участка и должен о посевной сказать.

Сблизила нас снова деревня. Мы пошли с Саном по лужкам. Он долго дивился черемухе. Высказал догадку, что, наверное, это дед мой Фаддей Авдеевич специальный какой-то сорт-долгожитель нашел. Ведь эта черемуха уже давно свой век изжила, чужой занимает.

— Эгей, — закричал нам Ванюра, наверное, закончивший отлаживать мотоцикл, — поехали! У меня все жданики давно кончились.

Зашли мы в пахнущую зерном житницу втроем.

— Хоть досталось мне здесь за войну, — вспоминал Сан, — а люблю я Коробово. Нет лучше-то деревни. Помнишь, Павел Аркадьевич, как зерно возил, жал как?

Все это я помнил. И как овес жал, и как мы с Ванюрой подрались, и как Андрюху провожали.

— Эх, так бы и пожил тут я, — сказал Сан.

Ванюра на все смотрел трезво и практично.

— Мне, военному парню, эта деревня досталась, — кричал он сквозь ветер и гул мотора, — сколь травы съел, так что спасибо!

— Все, Ванюра, ели, все! — крикнул Сан, не давая Ванюре хулить Коробово. — И город плохо питался, а Ленинград вовсе заумирал, дак ленинградцы от этого меньше не стали свой город любить.

Видимо, между ними шли споры, потому что Ванюра, останавливая мотоцикл около липовской столовой, продолжал разговор с раздражением:

— Ты всегда ведь все объяснишь этак.

В Липове почти все было новым: и дома, и контора, и столовая.

В дверях столовой стояла темноволосая женщина в белом халате. Я ее узнал. Галинка! Да уж какая Галинка. Она пополнела, стала степенной, но и полнота и степенность ей шли. Морщинки в уголках глаз, и сединки поблескивают в Араповой породы черных волосах, но и глаза и улыбка те же.

— Гляди-ко, какой, встреться по дороге — не узнать, — сказала она, подходя ко мне.

— А я бы узнал, — сказал я. Она была и теперь ловкой, легкой на ногу.

— Помнишь, как картошку перебирали, как на станцию бегали Андрюшу встречать? Ночь ведь, темень, а мы идем. Ты мастер был всякие книжки пересказывать.

— Был, а теперь не умею. А ты песню ту не забыла?

Галинка погрустнела.

— Помню, помню, Андрюшина песня, да мой солдат не любит ее.

— Так ведь не ему она адресовалась!

— Не ему, — согласилась Галинка. — К Фене пойдем, она больно приглашала. Пусть, говорит, вначале у нас все побудут.

Так и договорились: пойдем к Фене.

В чистом, до блеска вымытом доме Феня сидела в складном кресле, с улыбкой ожидая меня. Она совсем была не похожа на себя прежнюю. Или просто не такой я ее запомнил. Мы поцеловались.

— Седой, ведь и ты седой. А у меня вот, Пашенька, колеса отказали. — Феня не плакала, не сожалела, а с иронией говорила о себе. — Видно, за Саном я больно ускорно бегала. Так ведь, Сан?

— Нет, не бегала, а убегала, — отшучивался тот.

Дом у Сана был новый. В нем главное место занимала русская печь. Просторная, сложенная из кирпича. Сан перехватил мой взгляд.

— Как-то боязно вовсе-то от нее отказаться. Она ведь лучше лекаря и от ишиасу, и от радикулита лечит. Прогреешься — любая болезнь отпустит. — Но, покосившись на Феню, добавил: — Не каждая, конечно.

Галинка поддерживала разговор и проворно накрывала на стол.

Феня хвалила ее:

— Кабы не Галинка, вовсе бы мне плохо было. Девки-то у меня в пединституте. Одна на английском, другая на немецком отделении. Как стану разговаривать с ними, ума не приложу.

— Вот и мой взвод идет, — сказала Галинка.

Я выглянул в окно и глазам не поверил. Хоть и жарковато было, Ванюра шел в новой шляпе и новом пальто песочного цвета с поясом. Широко улыбался, довольный произведенным впечатлением. Отец его Степан надел офицерский китель с чужого плеча и брюки-галифе. Только сын был в обычном наряде — белая капроновая рубашка с коротким галстуком. И в Липове моду знали.

За стол Степан протиснулся рядом со мной.

— Ты вот, Павлуша, описал бы все как есть, как жили, как за коллективизацию боролись с твоим дедом, а? Мы ведь с ним были не разлей вода.

Видимо, он все-таки думал, что я ничего не знаю. Сан, сидевший напротив меня, после первой же рюмки вдруг погрустнел, положил свою горячую цепкую руку на мою.

— Послушай, Павел Аркадьевич, меня немного послушай. Помнишь мою тещу, помнишь, колосья резала? Помнишь? Чуть не посадили ее тогда.

Я кивнул.

— За пригоршню зерна… А теперь хлеба сколь!

Дни военной бедности и жестокого отношения к людям мучили Сана.

Ванюра оборвал свояка:

— Ты всегда, Сан, разводишь канитель. Доброта, доброта… А сам-то добер ли? — с жаром напустился на Сана Ванюра. — Вот ты, Павел, возьми только в разум, да никак этого в ум не возьмешь. Родственник называется, а крохобор. Гад буду — крохобор.

У Сана обострились скулы. Глаз смотрел остро и строго.

— Опять ты про ту сотку? Вот послушай, Павел Аркадьич.

— Нет, я расскажу. Вот есть у нас поле. Сан считает, что в нем девяносто девять соток. Вспахал я, дак нет, чтоб один гектар записать, так и запишет девяносто девять соток. И мне так записал. Крохобор ведь?

Ванюра был уверен, что я поддержу его, но я молчал, ожидая, что скажет Сан.

— Не я крохобор-то, Ванюра, а ты. Я ведь государственную сотку отстаиваю, а ты себе в карман ладишь.

Ванюра расстроился, махнул рукой.

— Говорили мне, что ты такой, да я не верил.

— Кто говорил-то? Кто?

— Кто-кто, да вон Корков, Август его зовут.

— Взял кого! Да он тоже норовит урвать.

Вмешалась прислушивавшаяся к разговору Галинка:

— Ну к чему ты, Ваня? Опять эту сотку.

Ванюра вскочил, отбросив стул, включил телевизор.

— Не лаптями торгуем, пусть веселит.

Вроде он подавил в себе злость, но я видел в глазах его недобрые огоньки. Сердито смотрел он и на Феню, зная, что она его не поддержит, и на Галинку, и на сына, потому что тот вдруг блеснул бухгалтерской сообразительностью и сказал, что за несуществующую сотку только в один год получится убыток чуть ли не в полсотни рублей.

Но Ванюру нелегко было сбить. Он так и остался на своем.

— Из-за одной сотки ты, Сан, себя крохобором сделал.

Да, настоящим экзаменом стало для Сана это поле, но он держался.

— Как хошь называй, хоть горшком, только в печку не ставь, — сказал он, тоже сердясь.

Так и сидели они сердитые на разных концах стола, пока Феня не подмигнула мужу.

— Ну-ко, ну-ко, ты што это закуксился? Где инструмент-от, Павлу-то который хотел показать? Ну-ко.

Сан вроде просветлел лицом, позвал меня к шифоньеру и, открыв дверцу, показал что-то завернутое в клетчатый головной платок.

— Гармонь, — догадался я по геометрическим очертаниям предмета.

Сан бережно развязал хромку, уже изрядно потертую, но крепкую.

— Дед ведь твой, Фаддей Авдеевич, делал. В ту осень, на прощанье. Храню вот ее. Жалко, парней нет, а сам я плохой игрок.

Я с почтением разглядывал гармонь, сделанную дедушкиными руками. Все-таки отменный он был мастер. Даже Ванюра гармошку похвалил:

— Чо хошь делай, только о пол не бей. А так играет и играет. И ведь столь уж лет. Сыграть, что ли, чтоб в деньгах не нуждаться.

Ванюра рванул гармонь, и рассыпалась она звоном бубенцов, веселым гуканьем бубна. Все в ней было, в этой голосистой, не охрипшей от времени хромке.

Когда Галинка, розовая от быстрой пляски, села рядом со мной, спросил я, как она живет, счастлива ли.

— Дети, Павел, у меня большие. А об остальном что толковать? Если ты про Андрюшу, так будто не со мной это было. Такая радость, как у бабочки-поденки, на один день. Давай-ка споем лучше.

Галинка села рядом с Феней, и они запели те песни, что слышал я от них летом 1942-го, — «Тихо в поле, в поле, под ракитой…», «Там, вдали, за рекой…». Пели они без аккомпанемента. У Фени голос был выше, а у Галинки низкий, бархатный.

Какое-то волнение охватило меня. Неужели и тогда был у Галинки такой голос? Вроде не такой.

Ванюра подтолкнул меня локтем и сказал горделиво:

— Грамот у Гальки сундук. На областные всякие смотры ездит.

Потом запели они ту, Андрюхину, о парне, который вырезал на сосне перед боем имя девушки. Продолжение у песни грустное: не вернулся парень с войны, хотя ждала его девушка. Этого куплета я не помнил. Может, Галинка сама сочинила его.

На душе у меня было горько и торжественно. Я думал о том, насколько все-таки богаче мы становимся, когда ощущаем родство свое с прошлым, насколько умнее, великодушнее и, может быть, дальновиднее, потому что минуем повторение ошибок. Наверное, ощущали это и Сан, и Феня, и Галинка; может быть, и Ванюра. Он не шумел. Курил, стоя в дверях и разглядывая огонек своей папиросы.

1968—1970

ЛЕТНИЕ ГОСТИ

ГЛАВА 1

Когда закончилась война, с автомашиной у Степана было расставание, как с живой душой. Есть такой школьный стих, и Серега, и Дашка его для школы наизусть затверживали: древний князь прощается со своим конем. И у Степана Семакова так же выходило: «Прощай, мой товарищ, мой верный слуга, расстаться настало нам время». Автомашина «ЗИС-5» тоже ему, почитай, три года верно служила. Когда их немцы с самолетов крошили, сколько раз Степан под ней хоронился. В стужу от ветра она его уберегала. По ночам сколько милых домашних снов перевидел тут, в кабине, ну, и мерз, конечно, в ней, отопления ведь в этих трехтонках не было.

В кабине, аккурат напротив затылка, засел острый, будто волчий клык, кусок железа — минный осколок. В Степанову голову предназначался, да машина уберегла.

Степан на прощанье свою спасительницу обмыл, протер стекла тряпкой. Подумал, что бы еще сделать. Огладил дышащий зноем, будто печка-каменка, радиатор и по вмятинам да щербинам стал вспоминать войну. Однако бросил это занятие. Подъехал «студебеккер», солдаты посыпались, стуча сапогами. Команда строиться раздалась.

Забросил Степан за спину мешок, окинул еще раз взглядом машину — не поминай лихом, — и в горле у него что-то заклинило. Жалко стало машину. Бедное бессловесное железо! Лошадь, та бы хоть на прощанье заржала, головой потерлась о плечо. А эта стоит и стоит.

Осталась только песня про автомобиль, которую Степан, уже сам не помнит, то ли выдумал, то ли из другой песни переиначил:

Пусть дорожка грязная,

А ты безотказная.

Ты не знаешь зла,

Все ты бури вынесла,

Все перевезла.

Выстроились.

Взводный хотел еще дисциплинку поднять:

— Горох, горох, товарищи! Рр-раз — два. Горох! Ногу!

Потом махнул рукой, убедившись, что шоферню к строю за один раз не приучишь, да и о доме люди думают, вот и упала строевая дисциплинка. Степан впервые тут, топчась на польском проселке, понял ясно: скоро дома будет. Не идти, а бежать захотелось, не бежать даже, а лететь.

Лежал Степан на нарах в шатком вагоне, слушал длинные песни про Ермака и про славное море Байкал, сам пел, а в глазах уже стояла Ольга, тихая, потупившая взгляд. Казалось: протяни руки, и вот она, тут, дотронешься.

Если бы все эдак ехал, то дней через шесть дома бы оказался, но на одной станции приключилась неожиданность. Побежал он за кипятком. Стал перелезать через платформу и вдруг нос к носу столкнулся с бывшим председателем лубянского колхоза Василием Тимофеевичем Касаткиным. Обрадовался. Земляк! Тот витые усы отрастил, в старшинских погонах, пилотка набекрень, медали в ряд. Бравый вояка! Раньше побаивался его Степан, были причины… А тут полез обниматься.

— Эх, земляк дорогой, сколько пережили-перенесли. Меня вон чуть за кашей не угробило. Осколком вышибло котелок из рук. Я материться: поесть не успел! А мне ребята: да ты радуйся, жив остался. И вправду ведь! Жив! Домой еду, к жене.

Василий Тимофеевич тоже сильно обрадовался встрече, а потом сделался кручинный, отвернулся, слезу ладошкой растер по щеке.

— Увидел я тебя, Степа, — сказал он, — про Витю моего вспомнил. Он ведь у меня головушку сложил. А я вот жив. Меня бы лучше, Степа. — И голова затряслась.

Да, горькая судьба вышла у Василия Тимофеевича.

А ведь председателев Витя умный парень, учитель. Им все лубянские гордились: доклад ли провести, спектакль ли поставить, на гармони ли народ повеселить — все мог он.

Правда, из-за Вити и получился холодок у Степана с Касаткиным, да это дело прошлое, до войны еще было. А то, что было до войны, казалось Степану вовсе давним, полузабытым, почти как детство.

Витя учился на учителя в городе. Высокий, волосы что льняное волокно, и глаза, как лен в цвету, голубые. Девки о таких вздыхают. А он еще и игрок на гармони удался такой, что поискать. Как заиграет, девчат с бревен в круг будто пух с одуванчика сдунет.

Лубянские плясали на юру, на самом высоком месте. Далеко по речке Чисть слышалась Витина гармонь, взмывали сполохами разноголосые частушки.

Степана на вечерки не больно тянуло. Возился с утра до ночи со своей «хлопушей», так прозвали его трактор-колесник «ХТЗ».

Иной раз подойдет он в своей пропахшей керосином рубахе, посмотрит, как выплясывают лубянские задиристые девки, зевоту ладонью прикроет — и к себе в деревню Сибирь. Завтра рано подыматься. Не до плясу.

Их, трактористов, в Лубяне работало двое. Он да Андрюшка Дюпин. Все к ним относились на отличку. Когда Степан подходил к молодежи, за ним двигался шепот: Степа — тракторист, Степан Семаков — тракторист. А ему хоть бы что. О вечерках он не думал до той самой поры, пока не разглядел Ольгу. Когда в первый раз ее увидел, не больно залюбовался. Встречаются такие белобрысые девки, глянешь и отвернешься, смотреть вовсе не на что: глаза выпученные, нос задран, будто нарочно кто его пальцем поддел, да так и оставил. Она же смотрит на всех королевной, то есть никого не замечает, кроме себя. Все остальные вроде бы пустое место. Ольга вот такая была. Заметил ее Степан, захохотал: ишь, фря какая гордая. А было бы отчего нос задирать. Вовсе белобрысая: и брови, и ресницы светлые.

Это когда первый раз приметил ее Степан, так подумал, но все-таки захотелось оглянуться, посмотреть вслед.

Оглянулся и что-то новое приметил: ладная она, оказывается.

А увидел еще раз — вроде глаза-то у нее не выпученные. И ничего, что нос задран. Идет ей этот нос. Никакой другой к такому круглому лицу не подошел бы.

А потом вовсе она Степану красавицей казалась. Когда мимо шла, все в нем замирало. Так ладно своими упругими ножками ступает, не идет, а пишет. Бросил бы гаечный ключ да вслед за ней побежал.

Смотреть смотрел Степан на Ольгу, а подойти робел: не выходило у него так, чтоб с бухты-барахты завести разговор, слова не шли на язык — и все.

А Ольга на него не глядела. Хохотнет, будто больно уж он потешный, и отвернется. Степан из себя стал выходить. Не знал, что сделать, чтоб посмотрела на него Ольга. Выпросил у матери свою новую сатиновую рубаху. Рубаха — черная косоворотка. Пуговицы — бусинка к бусинке. Стал ее на работу надевать. Отец ругается:

— Чо выходную рубаху лупишь-дерешь? Не праздник! Эдак на тебя не напасешься.

— Собрание, тять, сегодня, — оправдывался он.

Выходило, что каждый день было в то лето собрание.

Приспичило потом Степану завести клетчатую кепку. Почему-то в то время все парни в этаких ходили, а у Степана такой форсистой кепки не было. Опять к отцу. Вот ведь, сундук, сорок грехов, во что бы то ни стало фуражку захотел надеть.

— Тять, дай три рубля.

А деньги тогда дороги были. Это теперь сто — двести рублей мелькает, а тогда рублик получить не просто было.

— Эт-то еще зачем? — осердился отец. Желудком он страдал: видно, еще и поэтому всегда морщился, недовольный ходил. — На баловство деньги. Не дам!

Нашелся Степан, выпросил пятерку у Феди-клубаря и купил-таки клетчатую фуражку. Отец, как увидел Степана в ней, за желтую выгоревшую лохму волос натеребил.

— Не самовольничай, не самовольничай, — и головой прямо в стол.

Не больно было, а обида все-таки брала. Махонький, что ли!

В новой фуражке явился Степан на вечерку. Теперь уверен был, что Ольга на него посмотрит. На них, трактористов, не только ребятишки, даже старики смотрели с почтением. А девки и парни счастьем считали проехаться на крыле колесника. И, конечно, первыми ухажерами они были. Даже частушку такую пели:

Трактористы, трактористы,

Ваше слово — олово.

Ваши мазаны фуфайки

Завлекают здорово.

А Ольга и теперь его будто не заметила. То ли правду горда была не в меру, то ли поняла, что он не зря на нее заглядывается (девки это сразу как-то понимают). В общем на него она как на всех смотрела. И клетчатая фуражка не помогла.

Играл в этот вечер на гармони председателев Витя, и веселье кипело. Степан плясать боялся. Пробовал из разных кисетов табак да Витины городские папиросы, будто важнее дела не было. Приметил в этот раз: Ольгу все наперебой приглашают плясать. Значит, не один он ее видит. Где-то внутри заныло: прокурит вот тут…

Все ладно и ловко выходило у Ольги. Другая девка как гвоздями сколочена, шеей не ворочает, а эта весело да легко раскружится, остановится там, где надо, топнет к месту, да озорно, да красиво.

И еще приметил Степан, что неспроста председателев Витя столь часто ходит на вечерки. И не раз, и не два Ольгу вызывал на круг. В новом костюме, на пиджаке значки, а пиджак на одном плече. Не чета Степану. Степан про себя подумал, что вахлак он вахлаком рядом с Витей Касаткиным.

В тот вечер увел Витя Ольгу. Далеко по берегу Чисти слышался голос гармони. Степан от злости чуть не забросил новую кепку в реку. Зачем он ее покупал, зачем деньги взаймы выпрашивал, отцовы теребки перенес?!

Потом на Ольгу озлился: вон какая оказалась! Еще словом с ней не перемолвился, а обижался, будто она его обманула. Это потому, что в думах и мечтах много уж ей всего наговорил, да она об этом и слыхом не слыхивала.

И еще одна промашка у него вышла: сказал он по секрету своему приятелю Тимоне-тараторке, что Ольга больно хороша, вот с такой бы он ходить стал. Тимоня-тараторка (оттого такое прозвище получил: скажет — не поймешь что, одно слово другое заглатывало) сразу наобещал, что Степану поможет. Тимоня хоть невидный был, косозубенький, тощенький, а на всякие каверзы оказывался горазд и находчив.

Когда Витя с Ольгой ушел, Тараторка и говорит Степану: «Давай отлупим его, чтоб знал, как наших девок отбивать». И хоть девка была не ихняя, не из деревни Сибирь, а лубянская, Степан пошел за Тараторкой. Витю-то они городским, чужим считали.

Брели они лужком по колено в росе, а Тараторке это по брюхо уже было, выжидали, когда Витя останется один. Колья взяли, чтоб припугнуть его как следует.

Вот Ольга взлетела на горушку, где ее дом стоял. Витя разудало заиграл, вся душа у него ликовала. В это время и выскочили они из-за кустов. Витя даже вздрогнул, пискнули гармонные голоса.

— Кто это? — спросил он.

— А так, никто. Посчитаться надо! — крикнул Тараторка и, надеясь на Степанову силу, начал махать перед Витиным носом кулачишком. — Пошто к нашим девкам ходишь?

Что-то Степану в этой затее стало не по душе. Вдвоем да с кольями на одного лезть… Однако стоял.

Но Витя не испугался.

— Твои девки? Ты что, кулак или помещик? Крепостное у тебя право?

Тараторка взвизгнул, ударил колом по гармонным мехам. Хрупнуло что-то. Зашипел:

— Степан, огрей его! — и колом замахнулся уже на Витю.

Но Степан кол у Тараторки вышиб и закинул в ивняк.

— Ладно, пойдем, — сказал он, — не дело это.

Жалко стало и Витю, и Витину гармонь. Стыдно.

Потом Тараторка поедом ел его за такое миролюбие. А Степану тогда стало совестно: за что человека бить?! Разошлись, так и не подравшись. Правда, Тараторка пообещал, что они еще все припомнят Вите. А что помнить-то?

Витя, оказывается, сам перед Ольгой не больно был смел, говорил красиво, мудрено и непонятно. А то, что думал втайне, в записках выкладывал. Причем письма-то были не простые, а в стихах. Это уж Степан позднее узнал. Складно они у него выходили: «От ваших глаз, я без прикрас, сойти с ума возможно, когда посмотришь прямо в них порой неосторожно».

Ольга потом, она такая заноза, поддразнивала Степана:

— Пошто это я за Витю замуж не вышла? В городе бы жила, в черной шерстяной юбке бы ходила и в кофте шелковой.

А сама перед Витей робела, перед его ученостью. Это Степану и помогло.

Осмелился все-таки, позвал Ольгу плясать. А плясал ли, сам не понимал. Наверное, как лубянский бык Громовой, переставлял ноги на одном месте да башкой мотал. В Ольгиных усмешливых глазах искрилось веселье. То ли просто так ей было весело, то ли над ним хотелось смеяться. Да он и не для пляса ее пригласил, а чтоб шепнуть: хочу, мол, поговорить. Это теперь иной парень при всем народе на девке, как на изгороди, виснет. Вези его, бугая. Степан, чтоб впервые вызвать Ольгу на «барабушку», считай, три дня набирался смелости.

— Может, и приду, — ответила она.

И пришла. Оттого, что она пришла, вдруг Степан себя стал понимать вовсе другим, будто вырос сразу, сильнее и красивее стал.

Ходили за околицей, никаких особых слов вроде не говорили, а до того было хорошо, что всю жизнь бродил бы так.

— Пошла я, мама заругается, — и вроде бежать собиралась, но он ее удерживал, хотя тоже побаивался, как бы отец старым чересседельником не огрел по хребтине. Но это ему было нипочем, пусть бы огрел.

Расстались они, когда вовсю в Лубяне орали петухи. Шагал Степан в свою деревню Сибирь, и песни горланить хотелось. Первый раз проводил девчонку. Да еще какую, саму Ольгу! Шел и улыбался, не зная сам чему.

А Витя с той поры Степана обходил, сердился. Степан считал, что Витин отец Василий Тимофеевич на него сердце имеет. Как-то сеял ячмень в их колхозе «Красное солнце» и пропустил ластафину возле пней: сеялку гробить не захотел. Когда взошла яровина, плешь эта стала видна. Совестно было Степану, да что поделаешь. А Касаткин его разыскал.

— Чтоб не позориться, Степа, возьми ведро с ячменем, бутылку порожнюю да по пропущенному пройди, подсей бутылкой. А то пуда два потеряли.

Пришлось Степану ни свет ни заря, пока деревня спала, брести в поле с ведром да бутылкой, подсевать. Злился он, считал тогда, что нарочно, в отместку за Витину безответную любовь приедается к нему Василий Тимофеевич.

Витя в конце концов перестал посылать Ольге стихотворные записки, но Степан по-прежнему к нему относился настороженно. Из-за этого вовсе нехорошо у него вышло. В самом начале войны было дело. Стал у Степана нарывать палец. Директор МТС пересадил его с «хлопуши» на тарантас — кучерить. Тут и с одной рукой можно. Часами теперь сидел Степан на козлах, ожидая директора. Ворон считал.

Как-то стоял тарантас в Иготине около райисполкомовской коновязи. Вдруг видит Степан: идут ломаным строем мобилизованные на войну. Женщины плачут. Да и сами парни и мужики не больно веселые. И Витя Касаткин там шел. Клетчатая кепка на нос сбивается: голова-то под Котовского уже острижена. Увидел Степана, вскинул руку: прощай, мол.

Степан кивнул. Вот, сундук, сорок грехов, какой был! Только кивнул. А человек на войну уходил. Надо было хоть подойти попрощаться, на тарантас посадить. Ведь так, впустую ошивался. Потом, как о Вите разговор, обязательно Степан вспоминал это и самого себя костил. Не хватило ума до вокзала человека довезти. Ну, подождал бы директор, ну, отругал бы, да все равно на душе стало бы легче.

И вот теперь, узнав, что убит Витя, опять вспомнил об этом Степан. Старика Касаткина захотелось утешить. Единственного сына потерял человек.

— Да что ты тут, на платформе, один сиротеешь, айда к нам в эшелон. У нас в вагоне ребята в три аккордеона веселят душу. За победу опрокинем, — звал его Степан.

— Не могу я, Степа, — отказался Василий Тимофеевич и похлопал рукой по какой-то большущей штуковине, укутанной в брезент. — Электростанцию-движок для колхоза везу. Полтора уж месяца еду, прохарчился весь, а довезу. У самого командующего выпросил.

Степану жалко стало земляка, сбегал в вагон, приволок мешок с пайком, отвинтил фляжку: угощайся!

Пока сидели да про деревенское говорили, не заметили, как покатил Степанов эшелон. Эх, сундук, сорок грехов! Кинулся вслед, да не тут-то было. Видит вагоны, а догнать не может. Разве с поездом потягаешься, тот уж скорость набрал.

Ладно, ребята догадались, выбросили в двери его шмотье, хорошо, что документы на руках были. Подобрал Степан чемодан, шинель и обратно на платформу к Василию Тимофеевичу. Теперь свой эшелон не скоро догонишь. Касаткин ободрился, повеселел оттого, что у него объявился попутчик. А Степан ехал и ругал себя за то, что проглядел скорый состав. На этом товарняке он теперь до морковкиного заговенья проедет.

Василий Тимофеевич разохотился говорить. Покручивая усы, рассказывал, что стариков вроде него, кто еще на гражданскую ходил, отпустили давно. А он задержался, хоть и не был два года в Лубяне. Рассудил так: поскольку конец войне, демобилизация началась, не такое количество всего армии потребуется, надо раздобыть для колхоза электростанцию. Из дома писали: лошадей мало, на коровах пашут, с керосином вовсе туго. И вот надумал он обратиться с просьбой к командующему. Поскольку тот земляк, должен понять: не себе прошу, а для колхоза.

И вот представился случай. Шел однажды старшина Касаткин по городу Штеттину и вдруг видит: около одного дома много наших генералов, а полковников — пруд пруди. Знать, после военного совета высыпали. Стоят, смеются. Хоть и генералы, а когда много их, тоже как солдаты, и пошучивают, и хохочут — грохот стоит.

Вот он, тот случай. Приосанился Василий Тимофеевич — и четким шагом к ближнему генералу. Рука застыла у пилотки.

— Разрешите обратиться.

— Какое дело у вас, старшина?

— Ищу земляка и однополчанина по гражданской войне маршала Советского Союза Говорова Леонида Александровича, потому как имею к нему просьбу от колхозников деревни Лубяна и от себя лично.

— Его здесь нет, — ответил генерал. — А какая просьба?

И вот Василий Тимофеевич рассказал генералу и другим, что поблизости стояли, какая невероятно красивая у них деревня, какая светлая и веселая речка Чисть. Одно плохо — в деревне теперь нет машин, керосина не хватает. Сидит Лубяна в потемках. Нельзя ли, поскольку войне конец, а лубянцы для помощи фронту ничего не жалели, ни хлеба, ни жизни — десятка четыре их полегло в боях, — нельзя ли попросить какую ни на есть электрическую станцию?

Генералы с большим удивлением посмотрели на старшину. Ишь чего усач придумал! Но ведь не о себе бьется. И вся грудь в медалях — воевал храбро. Грех не помочь такому.

Посовещались генералы, и один сказал, что такую станцию в порядке исключения выдадут. Подписали тут же бумагу для штаба артполка, в котором воевал Василий Тимофеевич. И выдали ведь электростанцию! Степан сам читал сопроводительную бумагу, где печатно было написано, что отпущена электростанция в распоряжение колхоза «Красное солнце».

И вот Василий Тимофеевич со всякими мытарствами вез этот груз домой, да никак не мог доехать. Все свое имущество променял на харч, а ехать еще было долго.

Степану касаткинская затея с электростанцией в ту минуту так на сердце легла, что он хлопнул Василия Тимофеевича по тощему колену: стану тебе от всей души помогать!

Правда, дня через два, когда вволюшку насиделись на дальних путях, Степан по-другому начал раздумывать. К чему ввязался? Если бы сразу на попутный поезд попросился, теперь бы уж рядом с Ольгой обретался. Но покидать Касаткина было совестно. Конечно, вперед умчись, тот и слова не скажет, но про себя, поди, пустомелей его назовет: обещал помогать, а сам деру дал.

Ехали они мимо побитых войной городов и деревень. На месте некоторых сел одни печи белели. Народ копался на пепелищах. Ой-ой, сколько Гитлер людей обездолил, горя наломал! Долго бедному народу придется в нужде жить.

Но люди, видать, оперялись. Вон танк без башни. Тащит плуги по полю. Кажется, доносит оттуда сытным земляным духом. Обрадовались они: ишь какую технику приспособили люди!

Молодцы!

И не побитые войной деревни тоже были с ее следами: крыши провалились, ограды худые, окна скособочились, везде видна нехватка мужиковских рук.

Женщины жали рожь серпами, ставили бабки. Завидя поезд, распрямлялись, смотрели из-под руки. Наверное, о своих мужьях вспоминали. Степан с Василием Тимофеевичем махали пилотками: крепитесь, мол, бабоньки! Может, вернутся ваши любимые да суженые. Одну белую высокую женщину приметил Степан. Больно на его Ольгу была похожа. Смотрел на нее неотрывно, пока не скрыла ее даль. Поди, и его Ольга так же тоскливо на дорогу глядит.

Василий Тимофеевич радовался, что везет в Лубяну пригоршню клеверного семени, пшеницы мешочек. На развод. Жить-то ведь надо не хуже, а лучше, чем прежде. Такого зверя осилили. И за работу по-геройски возьмутся.

Когда так ехали, время бежало быстрее и было легко. А когда мертво сидели по два, а то и по три дня, Степан весь изводился. И дернуло его к этому Касаткину сесть. Накапливалась в Степане скрытая тоскливая злость на Василия Тимофеевича. Хитрый старик, обротал его, заставляет вместе ехать. В том, что везет Касаткин электростанцию, находил он его корысть: ведь для Лубяны эта станция, а не для деревни Сибирь, где живет Степан.

А теперь думает он, что никакой такой корысти не было у Василия Тимофеевича — ни с маково зернышко, ни с крупиночку. Другие с гостинцами ехали, аккордеоны везли, а Касаткин чуть ли не последнюю пару белья променял на ведро картошки, которую они варили тут же, у вагона, разведя костерок меж двух кирпичиков.

Ну, и Степан, конечное дело, запасы свои поубавил, но не так, как Касаткин.

Василий Тимофеевич уговаривал Степана, чтоб тот вперед катил, домой быстрее добирался. Но Степан только хмурился. С радостью бы сорвался с места и на попутный поезд вскочил, да стыдно было старика оставлять одного. Обещал перегрузить элекстростанцию с платформы на баржу.

Уже в своих местах, в городе Котельниче, застряли так, что два дня ни с места. А надо-то было электростанцию с платформы на автомашину и перевезти на пристань. Кажись, плевое дело, солдат с мимо идущих эшелонов толпы. Кликнули бы их — и дело готово. Раз-раз, взяли бы те на руки груз, а если бы стал Касаткин рублевками трясти, за обиду бы приняли. Сколько за войну солдаты на своих рученьках и пушек, и автомашин вынесли из болот и ямин — счету нет.

Но не тут-то было. Машину на станции найти не удавалось ни Степану, ни Василию Тимофеевичу. До войны их немного было, а в войну еще поубавилось.

И, как назло, лил дождь. Только изредка давал себе передышку, а потом опять поливал. Ни свету, ни сухости. Промокли и Степан, и Касаткин до косточек, а машин нет как нет.

Василий Тимофеевич понимал, что всякое терпение у Степана иссякло. Начал его нахваливать: много, мол, ты мне помог. И вот последняя у меня к тебе просьба: не откажи, будь добр, поезжай вперед в Лубяну и сообщи, что с таким грузом я приеду.

Понимал Степан, что Касаткин это выдумал, пусть, мол, не бьет Степана совесть. И остаться бы надо было. Но ведь до дому всего полтораста верст, и он не выдержал. Сходил выменял за никелированную губную гармошку ведро свежей картошки, отдал Касаткину, а сам, глядя в сторону, вскинул мешок за плечо.

— Пошел я, коли так, Василий Тимофеевич. Все передам, как велишь. — И зашагал без оглядки, будто боялся, что вернет его Касаткин.

Видно, счастье повернулось к нему лицом: откуда ни возьмись появилась автомашина. Шофер, еще совсем мальчишка, из неокрепших рук того гляди руль выскочит, согласился подвезти. Когда поднялись на угор, оглянулся Степан, разглядел смутно видимую в дождевой мгле станцию и заскребло у него на сердце: где-то там страдает Касаткин. Думалось Степану: вот вытащить из мешка блестящую немецкую зажигалку, щелкнуть, чтоб сразу вылетел огонь, и шоферу сказать:

— Глянется?

У того глаза от удивления так и засияют.

— Отдам, если со станции на пристань груз перевезешь.

Парнишка головой закивает: что ты, вещица такая!

Василий Тимофеевич, когда снова увидит Степана возле платформы, ударится в слезы: «Да ты что это, Степан? Эх-эх! Ну, спасибо, спасибо, милой. Век не забуду».

Но не было этого.

Ехал Степан и совесть свою успокаивал: Василий Тимофеевич сам справится, еда у него есть. До устья Чисти доплывет, а там его встретят лубянцы. Они крепко ценили своего председателя. Перед войной на Сельскохозяйственную выставку со своим льном ездил колхоз «Красное солнце», грамоты получал. Было их «Солнце» в зените. А вот Степанова деревня, Сибирь, пожалуй, ничем не славилась. Василий Тимофеевич и умен, и разворотлив был, а у них председатели чуть ли не каждый год менялись.

Довез Степана шофер до Лубяны.

Тут тоже, видно, много дождя упало. Остановился Степан у околицы дух перевести — глядь, стоит кто-то около лывы, вроде знакомый, но одноногий мужик. С натугой наклонился, сапог свой вымыл, подумал и неживую свою, струганную из липы ногу пожалел, тоже бережно обмыл. Распрямился. Батюшки! Да ведь это Андрюха Дюпин, приятель, с которым на колесниках они работали.

Со слезами на глазах кинулся Степан к нему.

— Андрюха, Андрей Макарыч, друг! Чо с тобой наделали! — На лице у друга, как на рыжике от соли, пороховые зеленые разводы.

А когда тот фуражку-многоклинку снял, вовсе Степану стариком показался: оплешивел Андрюха. То ли от шлема танкистского выпрел волос, то ли от всяких переживаний вылез — бедным калекой стал Андрей. Такой был приглядный парень, волос кольцом вился, а тут…

Выпили они второпях у Андрюхи в избе. Еще бы посидел Степан, да домой надо было бежать. И сам Андрей его прогонял:

— Беги, Ольга извелась. Каждый вечер с сыном на дорогу выходят, тебя ждут.

— Ну, ты, это самое, не убивайся, — пожалел Андрея Степан. — В случае чего я тебя в баню на себе носить буду. Вместе париться станем.

И вправду, на закорках потом носил Степан Андрюху в баню. Переехал скоро Степан из Сибири в Лубяну, соседом стал у Дюпиных. Ногу-то Андрей в предбаннике снимал, а на одной по сырому полу не больно ускачешь.

Конечно, больше, чем у других, в Андрюхиной жизни переменила война. К технике уж он не пошел, выучился на счетовода. Стал человек сидячего труда. И теперь бухгалтерией заправляет.

От Андрюхи Дюпина бегом летел Степан в свою деревню Сибирь, хоть и в гору лежала дорога. Домов еще не было видно, а лиственница, посаженная дядькой Яковом, с каждым шагом все выше и выше вырастала из-за угора.

Увидел Степан свой дом с избоданным крылечком. Вроде он и не он: осел, наклонился. Перевел Степан дух и кинулся бегом. В деревне никого не было: дожинали бабы овес. Сунулся он в свою родную избу: там беловолосый, в Ольгу, парнишка, босой, в заплатанных штанах, роется в валенках, достает помидоры позрелее. Видно, не на шутку есть захотел. На столе домотканая сумка с чернильным пятном во весь угол. Знать, из школы только что прибежал его сын.

— Серега, ты? — крикнул Степан.

— Я. А ты папка мой, что ли?

Не узнал, видать. Схватил Степан парнишку, прижал к себе, слезы подкатили, сказать слова не мог. И почему-то обидно тогда стало, что долго ехал, что губную гармошку не довез. Эх, сундук, сорок грехов, про сына-то и забыл. А как бы он обрадовался такой забаве!

Побежали они с Серегой за лужки, в поле. Не добежали, навстречу им летит Ольга, простоволосая, и ревет, и улыбается. Сама своим глазам не верит, что Степан вернулся живой. Знать, кто-то приметил и ей передал. Горячая, вздрагивающая, ткнулась Ольга в его грудь. Затряслась вся. Пошто так долго-то не ехал? Он смотрел на верхушку рыжеющей лиственницы, и туман ее начал застилать, хоть день был ясный и чистый. Туман долго стоял в глазах.

Осталось в памяти, как лубянские мужики, еще в гимнастерках, с поясными ремнями через плечо, позвякивая медалями, рубили ряжи. Василий Тимофеевич всех поднял, оборвал праздники. Сам он тут же суетился, плотников и землекопов веселил.

Степан это издали все видел. На своей вовсе изношенной «хлопуше» близко не подъезжал. Как-то не по себе было. Он ведь в эту станцию тоже много старания вложил, а кто теперь об этом знает? Он один. Да еще Касаткин. Но под конец вот духу не хватило, покинул Василия Тимофеевича. Все насмарку пошло. Но Василий Тимофеевич его не забыл, позвал в Лубяну на открытие станции. Это уже было по весне.

Когда наступили сумерки, как и наказал Василий Тимофеевич, вышли на улицу лубянцы с керосиновыми лампами. Верилось и не верилось, что загорится электричество. И вдруг померкли керосиновые лампы. Электрический огонь со столбов всю улицу осветил. Поднялись визг и шум. Люди стали фукать друг другу в ламповые стекла. А потом одумались, кинулись качать Василия Тимофеевича.

Он вверх взлетал и все отбивался:

— Погодите, черти! Погодите, хочу сказать! Хочу сказать!

Наконец устали мужики и бабы, отпустили Касаткина. Он поправил сбившиеся набок штаны, залез на крыльцо правления:

— Вовсе душу вытрясли, черти. Хочу сказать. Вот тут в самой задней толпе стоит один скромный человек — Степан Никитич Семаков из деревни Сибирь. Не зря я его позвал. Кабы не он, может, и не хватило бы у меня пороху довезти эту станцию. Он тогда, когда моченьки моей не стало, помог ее довезти и провиантом меня снабдил. Спасибо, Степан Никитич, от всего народа спасибо!

И хоть чужой вроде был Степан, а подхватили его лубянцы и стали качать. Начальство из района руку ему жало, каждый человек старался что-то хорошее сказать.

И были эти минуты в жизни Степана такими, что ни с чем их не сравнишь. Вроде своим человеком почувствовал он себя в Лубяне, и не только своим, а видным человеком. Не часто в то время хвалили, так Степану памятны были эти похвалы, хотя думалось ему: не на полную катушку он их отработал.

Теперь, правда, все стали лубянские. Еще при Василии Тимофеевиче укрупнился колхоз. Но в крупном колхозе недолго Касаткину пришлось поработать, скрутила его желудочная болезнь. Еле ходил, а все про колхоз думал.

Без Василия Тимофеевича скоренько пошло дело под гору. И так-то жилось нелегко в те годы, а еще новое начальство попалось такое, что на людей зверем смотрело. Тот же заместитель председателя, бывший Степанов приятель Тимоня-тараторка. Придет к нему человек, скажет: то бы надо исправить, это неладно делается. Василий Тимофеевич похвалил бы за такое, послал плотника клетки новые в свинарнике сделать или возчика с лошадью за забытым стожком сена, а Тараторка враз обрывал: без тебя знаем, не твое дело, ишь какой умный. Поначалу обижались на это, а потом махнули рукой. Чего зря говорить, коли слушать не желают.

И потянулся из Лубяны народ, хотя вроде бы трудно найти деревню раздольнее да красивее.

Не виноваты, говорят, председатели в том, что бежал народ. Тяжело в послевоенной деревне было. Но ведь там, где непонятливый да хамовитый человек сидел у руля, бежало еще больше. Выходит, многое от них зависело и теперь зависит. От того, какой руководитель, жизнь то сластит, то горчит.

Это теперь Лубяна стала такая нарядная: наличники на окошках, карнизы резные по краям крыш, дома по-всяконькому изукрашены. Лубянцы стараются, не хочется одному от другого отставать. Один ромбиком украсил, другой шашечкой, а третий вспомнил старинную резьбу кружевом, всех перещеголял. Егор Макин так в полоску дом выкрасил. Идешь теперь по Лубяне — одно любованье. А было время — не заботились так мужики, потому что не собирались жить в своей деревне. Досками заколотят окошки крест-накрест — и ходу, чтоб никто не ведал, когда они уехали и в какую сторону.

Захворал Василий Тимофеевич Касаткин — приехал в Лубяну выдвиженец. Прозвали его Геня-футболист, потому что он оживал только тогда, когда передавали по радио о футболе, а так больше молчал, неизвестно о чем думал.

А ведь когда его привезли, был парень как парень, чистенький, мытенький, институт кончил, высоко, хоть и не по сельскому хозяйству, работал: русскому языку учил студентов. Вызвался ехать в деревню, потому что пустяковым делом считал хозяйством заправлять. Наверное, мечтал через три-четыре года вернуться в город при орденах. Ан оказалось все не так. В деревне того нет, этого нет, а чего не надо, того в избытке. То засуха, когда нужен дождь, то льет неделями, когда мечтаешь о ведренном дне. Поле ведь не под крышей. А он, поди, мечтал, что все пойдет так, как в книжках пишут: захотел — и сделалось.

Упал духом новый председатель, сник, иной день небритый ходил. А это так и знай, раз на себя махнул человек рукой, значит, ему не до колхозных дел.

Вот в это время и выдвинулся Тимоня-тараторка. Андрея Макаровича Дюпина, который при Касаткине был заместителем председателя, потеснил в сторону. Первым помощником и другом считал Тимоню Геня-футболист. Вроде мелкий Тимоня человечишка, а вреда от него много и Степан, и другие лубянцы видели. Махонькая соринка, коли близко к самому зрачку, и большую вещь закрывает. И Тимоня многим свет застил.

Степана по дружбе да по знакомству «не забывал». С грехом пополам по неудобицам да кочкарнику сгоношит Степан стожок для коровы, а не успеет вывезти. Приметит сено Тараторка: на каком таком основании? Свезут на колхозный двор. Хоть по людям иди побирайся, сено ищи. А косил-то его по утрам ни свет ни заря да по вечерам, когда уж под ногами ничего не видно. Не в ущерб колхозу, а Тимоня увидел ущерб.

Воровски приходилось корма запасать для коровы. Постучит средь ночи сестренница Нинка в окошко. Хоть и не умеет шепотом говорить, силится, сипит:

— Степан, поехали.

Как конокрады, в темнотищу в лес. Сколько возов он перетаскал запасенного на полянах сена для однодеревенцев! Жалко людей. А заработал за это штраф: Тимоня же расстарался. Долго не понимал Степан, из-за чего так невзлюбил его бывший приятель, да так и не понял. Решил, что на должности своей заелся Тимоня. Может, так оно и было, а может, и не так. Потом уже сам Тимоня сказал, из-за чего так-то себя держал, но тогда у Степана злость на него отошла. Оказывается, на Ольгу зарился, пока он на войне был.

Дак сено-то пошто отнимать? Хоть бы понимал. Оставит у мужика корову без корма на зиму, чего тому делать, как из деревни не бежать? Трудодень-то вовсе был худ. А ребятишек у каждого в избе не по одному рту.

Недомерок Тимоня. Когда в парнях ходили, всерьез Тараторку никто не принимал. Не только из-за маленького рос-тика да из-за его неловкости. Вздорный был.

В начале апреля приласкается солнышко, обсушит веретеи, бежит туда ребятня играть в «часы». Считаются: «Ехала торба с высокого горба. В этой торбе хлеб-пшеница, кто с кем хочет ожениться?» И в пару берет вышедший своего приятеля. А кому не повезет, водить остается. Этот по-татарски садится на землю, а остальные через него сигают. Перепрыгнул — шапчонку на голову водящему. Прыгают, прыгают — шапки целой башней, никто уронить не может. А Тараторка своей косолапенькой пробежечкой пустится — и обязательно наотляп, шапки уронит. Уронит и начнет ериться, спорить, что это не он, что это нарочно водящий головой качнул. Конечно, и так бывало, но уж неловок был Тараторка — это все знали.

Поставят Тимоню на четвереньки на бугор, берут водящего за руки, за ноги и отбивают «часы» по Тараторкиной заднюхе. Сколько шапок уронил, столько и бою. Так, бедного, ударят, что он, как лягушонок, летит вниз. Хнычет, грозится, да снова надо вставать. Не выдержит, убежит к матери жалобиться. Ну, а жалобщиков кто любит?!

Из-за плоскостопия не взяли Тимоню на войну. В военные годы он вовсю командовать обучился, заместителем председателя стал. Щуплый был, носик багровый, голосок невзрачный, а хотелось ему быть человеком значительным. Иногда и врал на себя, рассказывал, как у красавиц приходилось ночевать, как они ценят его. Да не больно походило это на правду.

И вот при Гене-футболисте Тимоня снова стал фигурой. Весь вид его выражал степенность, хоть по-прежнему был он щуплый. Купил дерматиновую кожанку, брюки-галифе, китель с карманами. Все, как у районного уполномоченного Леона Васильевича Редькина. Когда говорил, пыжился, с натугой слова из себя выдавливал, бас развивал. Видно, от того же Редькина набрался речей: «Рабочие конно-ручного труда обязаны», «Коровы категорически не доятся, и заместо итогов мы имеем на сегодняшний день казус».

Для Гени-футболиста был он вовсе незаменимым, потому что тот толкался, как слепой котенок, и везде получал отказ. Не было в Гене никакой хитрости и изворотливости.

А Тимоне только скажи, что раздобыть чего-то надо, от радости петухом запоет. Достать ли чего, комиссию ли какую по колхозу провести, все обстряпывал с выгодой. В любую приемную прорвется, станет молить начальство, как нищий, чуть не на колени падет. И всплакнуть всплакнет. Добудет, вымолит запчасти ли, семенное ли зерно, разрешение ли на продажу леса, ну а в конторе у себя станет головой крутить, до слез хохотать, как вокруг пальца обвел.

Раз нагрянула комиссия посмотреть поле с выбракованным льном. Пятнадцать гектаров вымокло. Тараторка представителей к одному полю три раза подвозил, конечно, с разных сторон, и те втрое больше выбраковали льна. А на остальных гектарах урожайность подскочила. Чуть ли не лучшим по району был признан лен.

При Гене-футболисте лубянская электростанция вышла из строя, а исправить ни у кого охоты нет. Все ругаются, привыкли уже к свету, а ремонтировать никто не посылает. Василий Тимофеевич, весь желтый, худой, с палкой в сухой руке, приковылял в контору.

— Здравствуйте, ребятушки. Пошто станция-то остановилась? Изладить бы надо!

Тараторка сидит, поскрипывает кожанкой, нога закинута на ногу.

— А не нужна нам теперя твоя станция, скоро к государственной линии будут подключать, — сказал он Касаткину.

Василий Тимофеевич покачал головой.

— Года два в темноте сидеть, что ли, собрался?

— А устарело оборудование. В металлолом сдадим, — добавил Тараторка и качнул ногой, как будто подопнул эту самую электростанцию.

— Да што вы, ребята! В уме ли? Такую дельную вещь выбрасывать.

— А уж решено.

Андрей Макарович Дюпин стукнул в углу костылем.

— Не расстраивайся, Василий Тимофеевич, — Касаткина он жалел, — исправим.

Но Касаткин уже разошелся:

— Обидьтесь не обидьтесь, но я этакого дела не оставлю, до райкома дойду, а заставлю электростанцию восстановить.

Степан цыкнул на Тараторку:

— Еще слово, и я тебе, Тимоня, по старой памяти…

И Дюпин подошел.

Тараторка, видать, струхнул. Послали Степана и Афоню Манухина электростанцию наладить. Добрались они, исправили, загорелся свет.

Своего покровителя Геню-футболиста Тараторка подводил не единожды. Наобещали они, что коровник к осени сдадут, а кирпича раздобыть так и не сумели. Тараторка взял да увез кирпич со строительства районного Дома культуры. Все равно, мол, там работа замерла. А туда аккурат на другой день приехали строители. Хвать-похвать — кирпича нету. Видели — лубянцы увезли. Геня-футболист тогда первый выговор схлопотал. А второй ему достался за то, что Тараторка увез на коровник трубы, которые оставили на станции бурильщики. Это уже весной обнаружилось, когда рабочие Мелиоводстроя явились.

Незадолго перед смертью пришел Василий Тимофеевич в контору. Вовсе плохо передвигался. Шея закутана шарфом. Лицо бледное, сухонькое, с кулачок.

Тараторка по-петушиному топал ногой и кричал в телефон:

— Рвать и метать надо, рвать и метать!

Увидел Касаткина:

— Дай-ко, Тимофеич, папироску. Весь искурился, пустой, как барабан.

Василий Тимофеевич подал ему пачку, сел насупленный.

— Вот, ребятушки, в старину как говорили: на березе листок с копейку — начинай сев, с пятак — кончай. А теперь на березе еще ни гроша, студено, а пошто вы рвать да метать начинаете?

— Устарел ты, Тимофеич, не та линия теперь, — сказал Тимоня.

Степану больно стало, когда Василий Тимофеевич перед уходом сказал Гене-футболисту убедительным, жалостливым голосом, будто его Христом-богом молил:

— Клевер-то не губите, ребятушки. Для наших полей в нем сила.

— Га, травопольщик, травопольщик! — заржал Тараторка.

Степана злость взяла. Так бы и съездил ему по кривым зубам. За что старика изобидел?

— Попомните меня, — тихо сказал обиженный Василий Тимофеевич.

И вправду ведь, скоренько вспомнили. Уж без Гени-футболиста было дело. По всей округе ездили, искали клеверное семя. Еле наскребли.

А потом отправили Касаткина в больницу. Долго он там лежал. Степан собирался навестить, да все было недосуг.

Один раз пришла толстая, страдающая одышкой жена Василия Тимофеевича, еле поднялась на крыльцо Степановой избы. Лицо заплаканное.

— Больно уж убивается мой старик. Говорит: «Знать, никому я не нужен стал, никто не зайдет. Ой, как тяжело, коли никому-то не нужен». А ведь он всю жизнь для общества страдал. Тебя, Степанушко, заказывал приехать да еще Андрея Макаровича.

Вот сундук, сорок грехов, не переломил себя, мог ведь, мог заехать к старику Касаткину раньше.

Собрался, съездил. В палате лежало их двое. В углу — тихий мальчик. Все пальчиками перебирал край одеяла. Степан оставил мазутный пиджак и сапоги на крыльце, а сам зашел в казенных шлепанцах, которые почему-то оба были на одну ногу. Привез он свежей земляники — насобирала Ольга. Отсыпал полное блюдце мальчику, а Василию Тимофеевичу поставил на тумбочку бидончик. Старый председатель с усилием открыл веки, выпростал руку, чтобы пожать засмолевшую от солнца и смазки Степанову лапу. Высушенные болезнью запястья рук были тонкие, полупрозрачные, ладошки непривычно белые. Раньше пальцы всегда у него бурели от курева. А теперь белые: курить ему запретили, лишили последней утехи.

— Курнуть бы, — прошептал Василий Тимофеевич.

Степан тайком, торопливо гоняя рукой дым, раскурил у окошка папиросу и дал затянуться Касаткину. Тот оживился после этого, заметил землянику.

— Ягодки, — прошептал он и без охоты проглотил две ложки.

В глазах появился интерес, когда Степан сказал, что овес уже со стол высотой.

— Уже со стол! — удивился он.

Прощаясь, Касаткин долго держал в своих пальцах Степанову руку.

— Спасибо тебе. Я всегда думал, что ты такой.

— Да не такой я. Тогда-то вон, в Котельниче, не дождал тебя. Домой невтерпеж захотелось.

— Домой тебе надо было.

Возил после этого Степан к Касаткину Федю-клубаря, Андрея Макаровича. С Андрюхой Касаткин долго говорил.

— Эх, душа человек, тебе бы надо председателем быть. Ты людей понимаешь.

— Куда мне… — крутя кепку, говорил Андрей. — Тут арапом надо быть, орать надо уметь.

— Эх, Андрей, Андрей, неуж ты не понимаешь, что умное да доброе-то слово доходчивее! Зачем арапом?

— Может, и так, — сказал Дюпин.

На этом и кончился разговор. А если по правде говорить, конечно, Андрей Макарович получше бы Гени-футболиста был.

Как-то под осень уже Василию Тимофеевичу полегчало. Он воспрянул духом. Сказал Степану:

— Отпросил бы ты меня, Степа, в баньку. Помыться хочу.

Степан сам касаткинскую баню истопил, воды наготовил, а потом погнал на тракторе в больницу. Взбежал на крыльцо, а санитарка дорогу загородила.

— Куда?

— В баню Касаткина.

А та как колом меж глаз: «Помер ваш Касаткин-то, ночью помер. Тихо помер, не мучился», — этим, видно, утешить хотела. Да какое утешенье. Не стало человека.

Касаткина хоронили ветреным ясным днем. Сиверко вперегиб заставлял кланяться деревья, мчал по улице подмерзшую, хрупкую листву. Гроб стоял на табуретках под кипящей от ветра рябиной. Жена Касаткина в черной вязаной косынке неподвижно сидела около. Степану подумалось, что не долго и она протянет. И уж, считай, никого не останется от Касаткиных. И что это нехорошо. Таких нужных людей не останется: Витя голову на войне положил, Василий Тимофеевич помер.

Степана тронул за рукав Федя-клубарь.

— Оркестр я из района вызвал. Надо проводить Василия Тимофеевича как следует. Он мне был как отец родной.

Степан подумал, что для него Касаткин тоже сделал много. Да и для других. Для Андрея Макаровича. Когда тот из-за отбитой ноги вовсе отчаивался, Касаткин его на курсы счетоводов послал, заместителем своим сделал. А Лубяну осветил Касаткин, разве не каждому жителю доброе дело?!

Четыре мужика с медными трубами и подросток с барабаном играли такую кручинную музыку, что слезы сами набегали на глаза, еще жальче становилось Василия Тимофеевича.

Много лубянцев набралось к дому Касаткиных. Степан решил про себя: не зря Василий Тимофеевич старался, помнят его. Геня-футболист пришел. Стоит в толпе. Может, поймет, каким надо быть, чтоб вот так любили и ценили.

Степану хотелось, чтобы сыграли музыканты любимую песню Василия Тимофеевича, которую он и в конторе мычал, а на праздниках, закрыв глаза, запевал первым. И когда электростанцию везли, так она все вертелась у старика на языке: «Тихо в поле, в поле, под ракитой…»

Подошел Степан к музыканту, что постарше, седому благообразному мужику, и шепотом сказал про песню. Тот посмотрел с недоумением.

— Не концерт ведь…

— Ну и пусть, — ответил Степан. — Любил он.

Когда поднималась процессия к кладбищу, вдруг вплели музыканты в печальный похоронный мотив это самое: «Тихо в поде, в поле, под ракитой…» И ковылявший сбоку Андрей Макарович, и Федя-клубарь, и даже жена Василия Тимофеевича как-то ободрились. Молодец музыкант оказался. На поминках об этом говорили: хорошо сделали музыканты, что песню сыграли. Это как будто последнюю волю Василия Тимофеевича выполнили. Ведь он с этой песней, считай, всю жизнь прожил.

ГЛАВА 2

Председатель Геня-футболист был вроде человек мягкий, обходительный, с Тимоней не сравнишь, не ругался. В избытке было этой мягкости. Даже во всем обличье: лицо доброе, с курносым женским носиком. Но лучше бы уж ругался, да дело вел с умом. А дело у него не двигалось. Не понимал он, что ли, чего? Да вроде все понимал, объяснить на собрании умел, зачем надо хорошо работать, а вот дело не шло, не было хорошего распорядка.

В контору из дому являлся в девять утра. Вот сундук, сорок грехов! И другие, глядя на него, так приходить стали. Один Андрей Макарович в утренние часы сидел в своем углу, голова поблескивала, как очищенное вареное яйцо. Усовестить, что ли, Геню-футболиста хотел? А того не брало это. Приходил в девять. Отродясь этакого в Лубяне никто не видел, Касаткин до девяти-то утра успевал все фермы и тока обойти. К этому времени уже домой пообедать заскакивал.

Держал Геня-футболист в тумбе стола разные журналы и книжки. Чуть свободная минута — уткнется, читает. Сильно был грамотный. Иной раз и мужики с делом ждут — все равно читает.

И все едино было ему, убрана рожь или осыпается на корню. Пока в районе холку не помылят, не догадается сам, за что в первую голову браться. Целое поле ячменя осталось под снегом. До того дошло, что лубянская ферма оказалась в самую стужу без воды. Колодцы перемерзли. Получал теперь Степан наряд: воду с реки в цистерне возить, а из нее в колодец сливать, потому как и хранить воду было не в чем. Дожились. И мука, и стыдобушка!

Внес свое Геня-футболист. По его указанию везде стога были закрыты деревянными двускатными крышами. Где-то он такое видел. Может, и не худое дело сделали, да в тот февраль, когда решился Степан уехать из Лубяны, крыши эти лежали на снегу. Все сено из-под них было съедено, во дворе ревели голодные коровы.

В деревне Сибирь Степанова сестренница Нинка сквозь слезы ругала председателя:

— Хоть бы пил, окаянный, дак скорее бы выгнали, а то не пьет, долго просидит.

Нину подзадоривал шалопутный, веселый мужик Егор Макин. Высунув из кабины трактора свою носатую рожу, азартно разъяснял:

— Правильно, Нин, кто пьет, тот дело знает.

— Ты-то, Егор, давно знаешь одно дело, где горло промочить, — огрызалась Нина.

— Я знаю, — соглашался Макин. — Дак кто пьет, дело знает.

Егор приволок на тракторных санях воз ржаной соломы и был доволен собой. Нина с напарницей растаскивали ее охапками по кормушкам, чтоб успокоить ревущих коров.

Макин не любил, когда его не слушали. Степан, хоть и в родстве находился с Егором, не любил его болтовни. Много пустого мелет. Отвернулся. Не тянуло его на шутку да смех.

— Поеду, у Футболиста выпрошу трешницу, — сказал Егор и покатил на тракторе в Лубяну.

Нина позвала Степана в коровник. Он пошел следом. Вовсе Нина исхудала вся. Телогрейка на ней болтается, как на колу, голенища валенок хлопают по тощим икрам. Да на такой нервной работе разве до полноты? Когда коровы с голоду ревут, не знай куда бы делся.

— Мотри-ко, Степан, чего у нее? — насильно открыв рот у брыкливой пегой телушки, со страхом спросила Нина. Задела зубы. Они шатались, как колья в болотине.

На измученном лице Нины столько было усталости и тревоги, что Степан пожалел ее, успокоил:

— Чо-чо… Обыкновенная штука. Вроде цинги. Вишь проследила ты. Лап елочных надо запарить да отваром поить, тогда пройдет. Проследила ты.

— Дак как проследила? Я показывала Тимоне. А он: «Если падеж допустишь, перед судом ответишь». — И Нина заревела, утираясь углом платка.

Посмотрел Степан на коров — вовсе бедные отощали. Соломы и то не досыта. И, до падежа недалеко.

Завел трактор, погнал в лес, на делянку. Нарубил еловых лапок полные сани, привез к коровнику. Запаривай да пои, Нина.

Делал все это и думал, что нельзя ему больше в колхозе оставаться. Не может он больше глядеть на все это. Так хозяйствовать — только людей, скот и машины мучить.

Когда пришел Степан в контору за авансом и справкой, облокотившись о барьер, дымил там Егор Макин. Два плотника из приезжих сидели на корточках возле порога и тоже смолили цигарки. Плотникам-то что, они приезжие, им сразу деньги за работу дадут, а вот насчет себя Степан сомневался: вряд ли получит он аванс. Слышно, пуста была касса. Последние деньги за южную, краснодарскую солому отдали, у самих ячмень запал снегом.

Нескладная, мужицкого покроя, счетоводка махала на курильщиков бумагами:

— Вовсе ведь, идолы, закоптили меня. Как рыбина я теперь. Мой дома меня костит: «Пошто табачищем прет от тебя? Сама куришь али с мужиками все? Чую, грит, дух мужиковский». Вот придет из больницы Андрей Макарыч, он вам задаст.

Дюпин и правда гонял курильщиков, которые любили в конторе дымить да стены отирать. А где им больше быть? Федя-клубарь и тот не выдержал, перешел в другой колхоз. В их-то клубе только тараканов морозить. До середины зимы лишь дров хватило.

— Выпиши три-то рубля, — видно, уж не первый раз просил Макин счетовода.

— Без председателя не могу, а его нету, — терпеливо объясняла та и щелкала счетами. А что было щелкать, коли в кассе оставались гроши?

Степану надо было с председателем потолковать. Нельзя ведь так, чтоб у коров зубы шатались. Куда заместитель по животноводству Тимоня смотрит? Скот-то спасать надо. С такими зубами солому не больно поешь. Жалко, нет Андрея Макаровича, с ним бы Степан душу отвел, поговорил. Но уехал Дюпин лечить свою култышку. Никак к новому протезу не может приспособиться.

Председатель не приходил долго, хотя известно было, что он дома, что поел сегодня молочную лапшу и жареную картошку в обед. Причин задерживаться дольше нет.

Егор своим горбатым носом что-то учуял, сунул вилку в радиорозетку, и из серой мятой тарелки репродуктора раздались шум и свист, а всполошенный голос, будто торопясь на пожар, зачастил: «Удар, еще удар!»

Репродуктор загудел еще сильнее. Где-то далеко от Лубяны выходили из себя люди, переживая из-за игры в мяч.

— Еще час не придет, футбол пинают, — сказал Макин и почесал голову под шапкой. Видно, не знал, как отнестись к председателеву занятию.

А Степан в сердцах плюнул. Эх, сундук, сорок грехов, коровы от голода ревут, а председатель переживает за то, как там, у моря, в теплом краю, пинают футбол. Такого-то баловства ни при ком не было, хотя уж, считай, много председателей он пережил.

Мужики ждали терпеливо. Они были к этому привычны. Все равно председатель конторы не минует. Сидели, натирали мазутными ватниками и без того замусоленную до черного блеска стену.

Разговор у них был самый общий, понятный для всех — про выпивку и мужицкую хитрость.

Один приезжий мужичок, с ласковым украинским выговором, рассказывал про своего шурина — милиционера, у которого, между прочим, будто бы есть собака по кличке Жулик. Шурин приспособился закапывать заветную четвертинку на балконе в ящик из-под цветов. А Жулик будто бы раскопал бутылочку и притащил жене. Та милиционера привлекла к ответственности.

— Это што! — перебил закарпатского плотника Егор Макин, у которого свои бывальщины имели всегда самую высокую цену. — Вот у меня есть друг, между прочим Степанов братенник, Аркашка зовут. Он в городе живет. Почище милиционера выдумал. Ставит четвертинку в туалете в сливной бачок. Во-первых, никто не догадается, а во-вторых, водочка всегда студеная. Зашел вроде бы посидеть по известной надобности, а сам бульк-бульк — и к столу выходит веселенький. Жена его Клавдия никак догадаться не может: «Вроде, Аркаш, водкой от тебя пахнет». — «Да ты што?!» Ты, Степан, не проговорись Клавде, — предупредил Егор, — это мне Аркаша под секретом сказал.

Но у Степана истории о хитрых мужиках обычного веселья не вызвали, потому что был он сердит на председателя, на стужу, которая сковала колодцы, на себя. И тревожно было ему оттого, что решался на дело невиданное — хотел навовсе оставить Лубяну.

Правду сказал Макин, председатель явился только через час. Молча прошел к себе за загородку, стащил с головы шапку, перед конопатым зеркалом расчесал непродираемые кудри гребешком и сел за стол. Так же молча взял у плотников счет, повертел в руках, вскинул спокойный взгляд.

— Нету денег.

Доброе лицо его с курносым женским носиком никакого беспокойства не выражало из-за того, что денег не было, и стыда, видно, он не чувствовал, потому что не покраснел.

— Хоть по червонцу, — взмолился закарпатец.

— Сколько у нас там осталось? — спросил Геня-футболист.

— Пятнадцать, Геннадий Андреич, — крикнула счетовод из-за заборки.

И тут вылез Макин.

— Чур, председатель, мне трояк. Уговор дороже денег. Солома доставлена. — Видно, условились они раньше об этих трех рублях.

Председатель наискось подмахнул макинскую бумажку на три рубля, плотникам велел выдать червонец на двоих и посмотрел на Степана.

— Ну, а у тебя, Семаков, что за вопрос?

— Не могу я больше жить здесь, — сказал Степан, — справку дайте. Я бы, может, и не поехал, да меня уж, как больного, трясет. Видано ли дело: воду в колодцы возим, лес рядом, а у теленков зубы, как колья в болоте, качаются. И ведь никто, ни один хитрован, пальцем не шелохнет. Разве так можно жить?!

— Опять ты за свое, — уныло сказал Геня-футболист и поморщился, — научись сначала говорить. А то «теленков», «не шелохнет».

Видно, недаром в институте учил он студентов русскому языку, не поглянулись Степановы слова.

Степан расстроился, что плохо сказал.

— Я ведь от чистой души тебе, председатель, говорю. А тебе, вишь, выговор мой не поглянулся. Выговор такой, да ведь дело я говорю. А слушать не хотишь, я и вовсе уеду. Справку не дашь, и так поеду. Другой, третий уедет — с кем жить-то станешь?

Председатель не ответил. Уткнулся в журнал и про Степана, видно, забыл.

— Не поминай лихом, — сказал Степан, вовсе обиженный.

Если бы по-человечески, убедительно объяснил трудность или уговаривать стал, может, и остался бы, а теперь уедет Степан. Уедет — и все. И так нелегко живется, да еще председатель, не приведи господи, как вареный. Ни ругани, ни шуток не понимает. Сидит в конторе, книжки посторонние читает да гребешком волосы расчесывает… Так ведь можно прочесаться.

Заехал как-то к Гене-футболисту директор соседнего совхоза Тарас Петрович Мережко, повел его председатель по селу. Зашли в бывшую церковь, где клуб помещался. Мережко взял да и перекрестился. Постную рожу скроил. Геню-футболиста то ли развеселить, то ли уесть хотел.

Другой бы захохотал, а Геня-футболист обиделся, надулся, бумагу в райком партии написал: «Над бедным колхозом Мережко Т. П. издевается, вместо того чтобы помочь». В райкоме посмеялись. А Мережко отвернулся при встрече с Геней-футболистом.

— Штоб я к этому дурному лубянину поехал — ни в жизнь. Да издеваться и надо над такими.

А ведь у Мережки-то совхоз крепкий, коровки сытые, корма есть, народ не бежит, потому что дома строятся. Можно было бы Гене-футболисту кое-чего перенять, тот же клуб построить, а то в церкви только тараканов морозить.

Вовсе опозорил себя лубянский клуб, когда случилась такая оказия. Повздорили парни с Макиным. Тот хотел на гармони «барабушку» играть, а молодежь желала новый танец услышать и своего гармониста для этого имела. Ухватились за инструмент с разных сторон. Дерг. Разорвали гармонь. Вот и спору конец. Клубарь с расстройства ушел. Заперли клуб на замок. Без гармони исчезла в нем душа. Один замок ржавел. А потом сев начался.

Думали, вовсе необитаемо стало помещение. Да ошиблись. В июне вдруг увидели лубянцы — из клуба через окошко Марькина хохлатка кокочет, выманивает цыплят. Оказывается, свила гнездо в разорванной гармони и спокойно вывела свое потомство. Вроде самой хозяйки почтарки Марьки оказалась, тоже все дети со стороны.

Решился Степан податься к сыну Сергею. Служил тот после военного училища в дальнем городе у моря. Около сына можно привиться. Рядом со своим родным человеком всегда легче обживаться. Квартира у сына есть, а работы Степан не боится.

Нашел в клети старый, еще армейский чемодан, заросший лохматой пылью, вытер, принес в избу. Ольга сразу завсхлипывала: шутка ли, с обжитого места стронуться. Придется ей одной куковать. Дочь Даша в Иготине учится. Изба сразу большая, как поле, станет.

— Не ездил бы, — попросила она. — Поди, улучшение будет?

— Не видно, штоб лучше-то. Да ты не казнись. Может, я и вернусь. Чужая сторона не родная мать. Погощу, да и приеду.

Это для Ольгиного успокоения, а про себя Степан решил, что в Лубяну не вернется. Уж больно много злости на Геню-футболиста и на Тараторку накопилось у него. Все вкруговую уезжают, где-то находят места. Неужели он хуже других? Да никогда такого не было, чтоб он чего-то хуже делал.

Еле расстались с Ольгой. Давно друг от друга не уезжали.

Ехать было поначалу тоскливо, а потом приятно. Люди все показались обходительные. Вздыхали: что ж это деревня-то никак не поднимается? И Степан объяснял, почему их Лубяна «падает».

Приехал. По железнодорожному радио на вокзале гостеприимный женский голос рассказывал, какие чудеса ждут пассажиров: ресторан, комната матери и ребенка, носильщики чемоданы доставят в камеру хранения, такси куда угодно привезут, — но Степан ни одним этим чудом не воспользовался. Вскинул чемодан на плечо и пошел пешком. Любопытно было поглядеть. Кругом старинные дома с черепичными крышами, на шпилях высоких соборов петухи. На улицах чистота, как в доме. С войны таких старинных городов он не видал, но тогда в развалинах все было. Много люди сделали, подняли жизнь.

К вечеру добрался до Сергея. И сын, и жена его Веля — все уахались: зачем пешком, да как так можно! Он гостинцы выложил, рыжики соленые, мяса порядочный кусок. Внука Алика на ноге и на руке покачал. И тут уж Степан внуку самым близким человеком стал, потому что отец с матерью суетились, угощенье готовили, а сын им мешал. В два счета внук слову «деда» обучился и уж не отходил, все просил покачать на ноге.

Понравилось Степану и дневное одиночество в пустой квартире. Проводил внука в детский садик и остался один — хоть спи, хоть телевизор с утра смотри. Степан ходил по комнатам в мягких пенсионерских тапочках, включал и выключал свет, водопроводные краны. Прозвал себя «огнетушителем». Заметил, что из окна моря не видно, а вот песку в квартиру нанесло с прибрежных холодных пляжей — скрипит он под стаканами, на тарелках.

Искал Степан, нельзя ли что-нибудь подремонтировать. А то бы он мог и ботинки подправить, и полку приколотить.

— Ну что ты, пап, отдыхай! Ничего не надо делать, — успокаивал его Сергей. Жилистый, сухой, сын на месте не сидел: и полки, и шкафы были приколочены. Все разложено по местам. Военный человек порядок любит.

Просыпался Степан рано. Долго лежал, чтоб кашлем или шуршанием шагов не разбудить сноху и сына. Наконец, набравшись решимости, выходил в кухню, тихонько включал радио. Там говорили о севе хлопчатника, про подкормку. «Скоро и в наших местах, поди, по черепку пойдут разбрасывать удобрения, — думал он, и ему становилось немного не по себе. — Всех там соберут, и школьников, и пенсионеров, и на Ольгиной столовой повесят замок». Все выйдут, а его не будет. А раньше-то он всегда в такую пору удобрения подвозил.

Сквозь сон услышал он как-то потрескивание затопленной печи. Обрадовался: это сучья огнем занялись, Ольга затопила. А глаза открыл — белый городской потолок со швом посредине. Плиты уложены. Понял потом, что потрескивают шишки на сосновых ветках, которые привезли Сергей и сноха Веля с прогулки. Потом разглядел на скатерти семечки с легким оперением, чем-то напоминающие стрекозиные крылышки. Немного тоскливо стало, что ошибся. Хорошо бы в дом свой теперь заглянуть.

Сергей жену выбрал красивую, полную. Веля сама говорила, что она похожа на какую-то артистку, и одевалась как артистка. Сергей рядом с ней был щупленький и невидный. Полное имя у нее было Валерия, а она всем велела называть себя Велей. Веля? Что за Веля? Но бог с ней, Веля дак Веля. На голове Веля такую капусту наворачивала, что у самой руки уставали. Если бы, к примеру, сестренница Нинка или Ольгина сестра надумали себе на головах такую капусту сооружать, коров бы им некогда было доить. Вовсе бы дело в деревне к упадку пошло.

Да и Веле из-за этого не хватало времени пол вымыть. Серега сам с тряпкой крутился.

— Да што это, Сергей? — удивился Степан. — А жена-то чо? Поди, и тряпку в руки не берет.

— Это ничего, пап, лучше, живота у меня не будет, — отвечал тот.

А до живота ли ему, одни кости да жилы. У Вели вот накопленного многовато имелось.

Снохи Степан побаивался: Веля на суждения скора. Это вот не так делаете, а то надо наоборот и никак иначе. Чисто директор. И с чего вроде бы такому гонору быть? А поди же ты, она им обоим давала разгон, хотя на работе то школьным завхозом была, то в парикмахерской ногти красила, всяким модницам.

— Ценная это специальность. Накануне праздника до ночи ко мне клиентки стоят, — говорила она Степану. — Кроме того, это не только мода, но и культура.

Тут уж Степан спорить не стал, хотя уверен был, что с такими ногтями корову не подоишь, травы не накосишь. Его Веля сразу взяла в шоры:

— Опять вы, папаша, в туалете курили? Разве трудно выйти?!

Он подчинился и стал выходить на площадку. Сначала Сергей, хоть и не курит, стоял с ним на лестнице, чтоб не тоскливо отцу было, развлекал, а потом Степан дымил в одиночку. Многое тут замечал. Уборщица только что вымыла лестничные клетки. Пресно пахнет водой, совсем как снежницей. Дома теперь везде такой запах талой воды. Вовсю цедится она с сосулек. Март ведь.

Сыновья Егора Макина с Нинкиной Люськой, наверное, где-нибудь на припеке лепят глиняные постряпушки. Курицы бродят в оградах, радуются весеннему яркому дню, поют: ко-о-о, ко-о-ко, ко-о-о… Хорошо в такую пору в своей деревне. Широко все видно, дышится вольно.

На осевшем снегу начинают появляться следы: кто-то на лыжах прошел — проступили полоски, волк к крайним домам подбегал, и это тоже заметно стало, вызвало запоздалый страх. Все весна показывает, что и где делалось зимой. Ничего не укроется.

Дом городской был большой. Жителей в нем помещалось больше, чем во всей Лубяне. Но неизвестно, что за люди живут. Слышно только по запахам: кто-то рыбу жарит, кто-то грибные пироги завернул, а кто гороховицей доволен.

Видно, не одного Степана выгоняли курить на лестницу.

— Шура, иди дымить на площадку, — слышался женский крик в квартире, что пониже, и какой-то мужик-бедолага послушно выходил табачить. Чиркал спичками, кашлял. Его про себя прозвал Степан Шурой-нижним. Шура-нижний был, видно, непоседливый. Курил и напевал чего-то, похлопывал ладошкой по стене, насвистывал.

Степан, накурившись, тихонько заходил обратно в квартиру. Пусть там Шура без него постоит. Но однажды Степан не поспел уйти. Этот Шура-нижний в легоньком физкультурном костюме взбежал наверх. Был он совсем молодой, лет тридцати, косоглазый, сутулый, с упругим, как проволока, мотком волос на голове. Задний карман оттянут каким-то железом. Тисками, что ли.

— Это вы курите, значит? — с удивлением разглядывая Степана, спросил Шура.

— Выходит, что я.

— А я думаю: кто там тихонько покряхтывает? Отец Семаковых?

— Отец.

— Его или ее?

— Сергей сын мой. В гости я приехал, — объяснил Степан.

— Ну, я сразу понял, что вы его отец, тихий очень, как и он у вас.

— Да не больно я тихий, — обиделся Степан. — Могу и…

Но на это Шура не обратил внимания.

Теперь они стали сходиться на средней площадке и разговаривать про деревню.

— Вот ты мне скажи, Степан Никитич, когда у нас деревня надежно поднимется? — остро взглядывая, допытывался Шура. — Город вам помогает, государство помогает, а вот ты рассказываешь, что солома — единственный корм.

Степана и в поезде попутчики расспрашивали, как в деревне дела, почему подняться не может. Одна старуха особенно настойчивая оказалась. Вначале будто простенькая была.

— У меня дом номер два, квартира два и внук двоечник. К нему и еду. Отбился от рук у родителей. Зовут: приезжай, вся надежда на тебя. Вот и еду.

А потом вставила в ухо проводок и начала выспрашивать, зачем люди из деревни уезжают. Там ведь воздух чистый, цветы, простор. Почему? Видно, работы тяжелой боятся? Степан сначала объяснял, что порядок не везде есть, молодежи свет посмотреть хочется, специальность получше деревенской приобрести, а старуха все про парное молоко, какое она много лет назад пила, про воздух. Степан отвернулся к окну. Обиделся. Что она понимает, эта старуха, пятьдесят лет, как в деревне не бывала. Не один воздух нужен.

И от Шуриных вопросов Степану стало не по себе. Получалось, что будто сам Степан виноват, будто лодырь. Не может дело в Лубяне поправить. И другие тоже лодыри. Все, мол, помогают деревне, а без толку.

— Эх, сундук, сорок грехов, ты брось деревню зря винить, — сказал он. — Когда твой завод строили, дак деревня давала свои соки. И народ на нем работает тоже из деревни. Останови на улице и спроси — каждый второй скажет, что он деревенский. Вот и не хватает народу в деревне. А ей, как и заводу, надежные люди нужны.

— Ну, а к чему в деревне много людей? Машины есть, — опять напер на него Шура.

— Старух, что ли, на машины садить?

Курение затягивалось, и теперь уже их разлучали, зазывая из квартир. Опять Веля не больно была довольна. Нехорошо стоять на площадке и спорить.

Как-то Шура-нижний завел Степана к себе домой. Везде в квартире у него расставлены были кораблики. Некоторые хитроумно сделаны из дерева, другие из латунных пластинок, а один даже выточен из слоновой кости.

Ух какие руки, оказывается, были у Шуры! А ведь вовсе нескладный парень на первый взгляд, не мастеровитый.

— Ты это што, для ребятишек или как? — расспрашивал Степан, разглядывая кораблики. — Если для ребятишек, так больно работисто. Каждый гвоздик самому надо ведь сделать.

— Нет, не для ребятишек. Может, музею подарю. Просто интересно мне это. Вот делаю первый русский корабль «Орел». Знаете, сколько мучился, пока описание нашел? Чертежей ведь нет. Он еще при отце Петра Первого был. Четыре года я описание собирал.

— Тогда ясно, — понял Степан. — Помнить о тебе будут. А вот я помру, меня помянуть будет нечем. Что сделаю, за год съедят — не помянут, — сказал он и добавил: — А не помянут, так и хрен с ними. Обидно только, тоже ведь что-то хорошее делал. С самого детства в работе.

Тут Шура ничего не мог сказать: правда есть правда, крестьянская работа такая.

Степану понравились кораблики, стал он упрашивать Шуру, чтоб дал чего-нибудь ему поделать. Руки вдруг зазудели.

— Да нет, я сам. Все сам люблю сделать, — не соглашался тот, но потом, видно, жалко стало Степана, дал ему маленький станочек. Надо было крутить ручку и через валики прогонять проволоку. Она становилась плоской, отпечатывались на ней украшения — дубовые листочки с желудями, фигурки. Это для того, чтобы борта корабля украсить.

Крутил Степан ручку и рассказывал Шуре:

— Терпение у меня все кончилось. Не могу — и все. Уехал и не вернусь в Лубяну. Ты мне подыщи работу на своем заводе. Я ведь и экскаваторщиком могу, и трактористом, и бульдозеристом, всю войну шоферил.

С Шурой он шел на полную откровенность, а вот снохе и сыну говорить боялся. Думал, что Веле это не по сердцу придется. Не затруднится, покажет от ворот поворот.

— Работу я найду, но Лубяну мне твою жалко, — вздыхал Шура.

— А чо тебе-то Лубяну жалеть? Это мне ее жалеть надо. Да не могу я больше глядеть на то, што там делается.

Но и от него вроде заботы лубянские отошли.

Теперь по вечерам было у Степана занятие — спускался к Шуре-нижнему мастерить кораблики. А днем ходил по городу, читал объявления о работе. Везде нужны были люди. Работу он отыщет, а вот где квартировать? У Сереги, поди, не ужиться ему. Веля строга. Ступить боязно. А он ведь с работы будет приходить грязный. Явится и на Велин выговор налетит. Придется в общежитии устраиваться. Сразу-то комнату не дадут. А он ведь немолодой, в пять десятков по-холостяцки по общежитиям скитаться не пристало. Да и об Ольге надо подумать.

В городе жили люди иначе, чем в Лубяне. У них в деревне в спецовке да телогрейке ходить — милое дело, лучше не надо. А здесь в спецовке почти никого нет. Уж если какой человек в рабочем пройдет, косятся на него. Почти все люди после смены помоются, приоденутся, не узнаешь, который слесарь, который инженер. Может, и он так станет ходить, тогда можно бы жить у Сергея. А Ольга бы в дому всем стала заправлять. Лежи себе Веля, ногти точи. И вроде на этот раз все укладывалось хорошо да ладно.

Днем тоскливо было Степану. В квартире тишина, не с кем словом перемолвиться. Газетки почитает, на кухне пол подотрет, чтоб Сергею меньше было работы, и на улицу. В скверике около дома пенсионеры с тросточками, греются на солнышке. К ним Степан подходить побаивался. Про деревню станут расспрашивать и винить его будут. Скажут, как же так, соломы даже на корм не хватает!

Приглянулся Степану ресторанчик на базаре. Он так и назывался «Ресторанчик». Там никто на него внимания не обращал, не спрашивал, кто он да откуда. Стоял он у круглого высокого столика, пиво пил и слушал, кто о чем толкует.

Как-то буфетчица, грудастая, капитальная женщина, долго не могла пристроить насос к бочке. Степан с охотой взялся. Долго ли! Мужицкая рука. Выбил пробку, пристроил насос. После этого буфетчица его стала отличать среди других: головой кивнет, а иной раз и без очереди кружку протянет. Скажет: «Наш это работник».

И Степан, коли надобность какая возникала, помогал буфетчице. Десяток ящиков с лимонадом занести, пустую бочку отодвинуть.

Когда пиво расторгует Сима, так буфетчицу звали, в «Ресторанчике» вовсе пусто бывало. Сима для него бутылку пива припасет. За плату, конечно. Она вроде бы как угощает, а Степан не позволял, чтоб она за него платила. Торговля — дело такое, еще недостача у нее образуется.

Сима веселая была, пиво наливает, и легко, играючи у нее все идет. Крепкая, капитальная, а поворачивается проворно. При Степане как-то разговор завела в пустом «Ресторанчике». Для него, конечно. Вот, дескать, вроде мужчина вы мягкий, добрый, такие и нужны мужья. Степан ответил, что не такой он уж и добрый. Всякий бывает. Тоже не сахар.

А она: «Для женщины, Степан Никитич, кем бы она ни была, главное — любовь. Чтоб рядом он был». И на Степана смотрела так, что он свой взгляд отводил. Головокружительно смотрела.

Сам того не заметил: прежде чем из квартиры выйти, в зеркало стал смотреться. Сапоги надраивал, как в праздник. В Лубяне бы сразу приметили: заухажерился. И в точку бы попали. А здесь никто, кроме Симы, это не приметил. «Ресторанчиком» у него день был занят теперь.

И он, считай, городским стал, хорошие знакомые появились. Шура-нижний, Сима.

Шура сказал как-то, что нужен у них на заводе автокарщик. Работать и в цехе, и во дворе. Подцеплять грузы и перетаскивать куда надо. Привел он Степана в цех. Дали ему поездить на автокаре. По сравнению с трактором детская забава. Ездить по помещениям. Ни грязи, ни шума, ни тряски. В белой рубахе можно работать. Подцепил стену ящиков — и вези куда надо. Ссадил их — дальше поезжай.

На радостях позвал Степан Шуру в «Ресторанчик». Хороший был разговор на глазах у Симы. Теперь оставалось с Серегой о прописке договориться. Пусть на время. И все ладно станет. Шли они дорогой с Шурой веселые, чуть не в обнимку. Еще бы, вместе станут на работу ходить. Вот ведь, сундук, сорок грехов, не все горевать, и радость бывает.

Степан сам не знал, как бы в городе у него получилась жизнь. Поди, таким стал бы горожанином, что не узнать. Но вышло все не так, как укладывал в мыслях.

Средь ночи разбудил звонок. Растерянный вернулся Серега.

— Пап, от мамы телеграмма. Тетя Рая послала. «Ольга тяжело больна. Приезжай. Раиса».

Степан не успел с Шурой-нижним попрощаться. Обидится, поди. Сергей посадил его на ночной поезд. Дорогой, пока до вокзала ехали, Степан сыну рассказал про то, что хотел у него жить. Сергей даже обиделся, что у отца такие опасения были. Решили, что Шуре накажут: пусть недели две место автокарщика прихранит. За это время Степан вернется. Может, и не один, а с Ольгой сразу приедет, поселятся у них.

И Симе ничего не успел Степан сказать. Исчез — и все. Да ладно. Баловство это одно. Не надо себя распускать, но долго еще ни с того ни с сего она вспоминалась.

Ночью в вагоне то ли во сне, то ли спросонок увидел Степан всю Лубяну и речку Чисть. Сверху, будто с высокой сосны или с какого-то самолета, смотрит на сине-зеленое раздолье лесов, и в этом раздолье чернеет Лубяна. А в Лубяне их дом. В нем Ольга одна-одинешенька. Дочь Даша в школу на неделю уезжает. И будто не днем это, а ночью, при лунном свете. И уж чуть ли не с луны все это он видит. И пожалуй, сам он неживой, раз все видит с такой высоты. По Лубяне поднимаются банные горьковатые дымки. Вот и Ольга вышла с сухим веником под мышкой, не знает, к кому в баню сходить. К Дюпиным, так не больно хорошо, и так все годы, пока тут живут, к ним ходят.

Степану стало не по себе. Баню-то он срубил, а печь-каменку сложить не успел. Решил: «Уеду, не нужна станет». А теперь вон ходит Ольга мыться то к Макиным, то к Дюпиным. Даже беспутный Егор имеет баню, а он, Степан, — нет. Идет она к Раиске Макиной, а его, своего мужа, не замечает, хотя он-то сверху все доподлинно видит. Уж и вправду, поди, неживой, раз окликнуть и позвать не может. Силится крикнуть, а крику нет, сип один. Вот такое может примерещиться. А не откликается, видно, оттого, что он на буфетчицу заглядывался. Отколь узнала-то?

Проснулся Степан, обрадовался. Не на луне он вовсе, а в вагоне. Поезд стоит около какого-то разъездика. Тихо-тихо. Проводница открыла двери тамбура, чтоб вымести сор, и вдруг Степан уловил давние запахи елового леса, весенней земляной прели. От этих запахов и тишины ему стало так хорошо, что из груди поднялась к глазам какая-то волна. Он оглянулся — не зареветь бы. Скорей бы дом. Тут впервые осознал, что истосковался по своим местам.

В тишине он расслышал теньканье синицы, которой подпела неизвестная гостевая птаха. Все это было свое, понятное.

Сойдя утром с поезда, встретил Степан в Иготине Аграфену Карасиху, мать Тимони-тараторки. Возвращалась она в деревню Сибирь. Обрадовался Степан.

— Как Ольга моя?

— Полегчало, бают, — сказала та. — А чо уж ты одну бабу оставляешь?

— Да так уж, — уклонился Степан.

Стояла средина апреля, и дороги отказали, расквасились. Степан лепился с теткой Аграфеной по обочине, чтоб не увязнуть в грязи. Аграфена опиралась на лыжную бамбуковую палку, которую запасливо выпросила у знакомых. Ступала она косолапо, носками внутрь. Тимоня был вылитая мать. И голос такой же натужный, и лицо с багровым носиком, похожим на ягоду викторию, такое же.

Говорила Аграфена, что теперь в Лубяне новое начальство. Молодой, а весь плешивый директор. То ли от ума, то ли от баб лысина. Сообщила, что Марька-почтарка опять разрешилась, принесла девочку. Весной татарин ходил, дак, видно, от него. Тракторист Афоня Манухин уходил от своей жены Алевтины, да нашла она его, назад воротила. От нее никто не укроется.

Степан вполуха слушал все эти новости и вроде не слышал. По-прежнему нес в себе ту умиленную, тихую радость, которая бывает при встрече с родными местами. На веретеях шел от земли текучий воздух. Взбодренные дождиком, смывшим зимнюю плесень, радужным огнем сверкали озими. Топорщились, хотели расти. Радовал Степана слепящий блеск размоин, мягкая пихтовая зелень, розовато пушившиеся стебли дикой малины. Так и погладил бы. Он знал: коснись — десятки жал вопьются в кожу. Но все равно, провел рукой, чувствуя, как обжигает пальцы.

У веселого березника, будто набравшего у зимы белизны, догнал их газик. Шоферскую дверцу распахнул незнакомый человек в заломленной зеленой шляпе и в очках. Да нет, знакомый, оказывается, главный инженер управления Зотов. И вовсе не главный инженер теперь, а директор совхоза «Лубянский», который возник вместо колхоза «Красное солнце», пока не было Степана. Кончилось правление Гени-футболиста. Опять вернулся учить студентов русскому языку, а на его место в совхоз поставили Зотова.

— Вижу, нашенские. Садитесь! — крикнул Зотов.

Степану понравилось, что директор сам ведет машину, причем уверенно. Иногда повернется к ним вполоборота и почти на дорогу не глядит. Так могут ездить только люди, которые давно привыкли к баранке.

Степана Зотов узнал.

— Загостился что-то, Степан Никитич, — сказал он, — тут слухи пошли, что вовсе не вернешься.

— Да, теперь я, считай, отрезанный ломоть. Работаю автокарщиком на заводе.

— Вот те раз, ексель-моксель! — воскликнул Зотов. — А как Лубяна?

Почему-то к месту и не к месту вставлял Зотов эти свои слова, вроде любимых Степановых «сундук, сорок грехов».

— А видишь ли, товарищ Зотов, тут мы одно время сами на себя махнули рукой. Живем далеко, молоко не доится, зерно не растет. Чем у себя людей смешить, дак лучше в другом месте делом заниматься.

— Ну, теперь по-иному будет, — сказал Зотов.

— Дак кто себя хулит, когда начинает. У всех все хорошо поначалу бывает. Вот я уж много председателей пережил, — начал Степан, — ни один ведь себя не хаял, когда на председательский стул садился.

— Я-то какой по счету?

— Дак ты ведь директор. Директор-то первый. А председателей я пережил двадцать пять.

Зотов посерьезнел и сказал:

— У меня, Степан Никитич, есть одно положительное качество. Может быть, единственное: я знаю, что не больно-то я хороший. На одного себя надеяться не могу. Всех поднять и общими силами делать.

Степан промолчал. И Геня поначалу складно говорил, а потом вовсе замолк. Зотова, видно, это задело, переключился на Аграфену:

— Ты, бабка, я слышал, ворожбой промышляешь? Хочу вот все проверить тебя. Если действительно умеешь угадывать, возьму к себе в штат главной гадалкой и как специалисту платить стану девяносто рублей, ексель-моксель! А то никто узнать не может, то ли жара, то ли холод будет. Вот скажи-ка для начала, тронулась ли Чисть? Мне позарез надо в Лубяне быть.

Тетка Аграфена запыхтела, завозилась на месте. Такой разговор был ей вовсе не по нутру.

— Не туды, дилектор, гнешь. Какая ворожба? У меня травы, а их в аптеке продают. И пользовать этими травами врачи дозволяют, ежели кому по скусу. Не говори так, а то беду накличешь.

Язык у тетки Аграфены был всегда колючий и едкий, что осиное жало, а тут поостереглась, прикинулась вовсе смирной старухой. На что Тимоня говорлив, а с матерью не мог найти сладу.

— Ты уж к ворожбе не гни, Кирилло Федорыч, не гни, — убеждала она директора. — У меня трава да ягода: мята, валерьяна, малина, черница. Все знают, што они полезны.

— Ладно, ладно, — отстал от нее Зотов, видимо думая о своем. — Правильно ты, бабка, говоришь, что перегибать нельзя. Только один раз хорошо-то получилось, когда палку перегнули. Из нее колесо получилось. Благодаря этому и едем.

У Чисти галдели мальчишки, ожидая ледохода. На берегу по суетливой поступи узнал Степан лубянского жителя — конюха Петра Максимовича Куклина. Он выглядел еще суше, личико сморщилось, стало вовсе как дряблая картофелина, но такой же был подвижный.

— Давайте-ко присаживайтесь на бревнышко. Посидим не ради кумпанства, а ради приятства, — обрадовался им Куклин. — Теперичка речку не перейдешь, мост только-только до вас мужики убрали.

Зотов расстроился:

— Тьфу, ексель-моксель, окаянная река: как так «не перейдешь»? Мне надо на собрании быть. Дело неотложное.

До Лубяны рукой подать, крайние дома и комолая, без креста, колокольня старой церкви — клуба — виднелись отсюда.

— Надо быть, а не будешь. Вода не девка, не уговоришь! Кури лучше табак. Успокоишься, — сказал Петр Максимович.

Зотов не верил, что перебраться через реку нельзя. Ходил по берегу, печатая резиновыми сапогами крупный узор, выглядывая, не произойдет ли какая оказия. Лицо у него было озадаченное, сердитое. Шляпу снял, вытер платком лысину. Молодой, а лысый. Волосы на висках словно куржавиной прихватило. «Переживает, видно, много, — подумал Степан. — Оттого и лысый и белый».

— Идти-то через речку опасно, Кирилло Федорович, — сказал Степан. — Правда, на фронте хаживали. И я ходил.

— И я ходил, — вставил свое слово Петр Максимович, — но я тогда моложе, еще в степенных годах был.

По льду вовсю бегали мальчишки. Ребята, выросшие на реке, воды не боятся. Лубянцы в ледоход баграми ловили дрова. Бревна, погруженные в воду, плыли, как большие рыбы, иные топляки как сомы, только передний конец виден из воды. Наскочишь на него, так боднет лодку, не усидишь. А Серега на льдинках с шестом катался и, стоя на бревне, мог проплыть. А как вот теперь-то перебраться? Ольга там ждет не дождется. Защемило у Степана под сердцем, побежал бы по льду. До вечера-то больно неохота ждать. Приблизился к Зотову.

— Может, рискнем, пока лед держит? На худой конец раньше срока окунемся. Не больно глубоко здесь, — сказал он.

Зотов посмотрел на него пристально. Не шутит ли? Словно увидев что-то до сих пор не замеченное в его глазах и лице, сказал:

— Ну что ж, коль ты такой… Вдвоем-то, может, и переберемся.

— Что ты, Степа, вовсе спятил? — запричитала тетка Аграфена, увидев, что Степан и Зотов подбирают доски и жерди. — Отступитесь, мужики. К вечеру ведь переедем по воде.

Но Степан не хотел отказываться от своей затеи. Надо перейти. Тем более что Зотова подбил на это. Потом подумал: вдруг и вправду что случится? Скажут — вот дурак! Но отмел опасения: не должно. Сколько раз ходил и ездил по молодому льду, ничего не случалось. Правда, тогда была нужда неминучая, а теперь-то что за нужда?!

— Ладно, я один сначала, а потом уж вы, — распорядился Степан и пошел, взяв наперевес жерди.

Зотов двинулся за ним. Степан бодрил себя тем, что лед еще крепок, что впереди не видно разводий. Перейдет и Ольгу не под вечер, а уже сейчас увидит.

Миновали ломкую полосу припая, перешли на скользкую, как мокрое стекло, середину. Хлюпала под ногами наледь, преграждали путь поднявшиеся на дыбы бутылочно-зеленые льдины. Помогая друг другу, перебрались через этот залом.

— Степан Никитич, — попросил Зотов, — дай я вперед пойду.

Директор был в легкой стеганке, а Степан не догадался снять свое полупальто. Кроме того, тащил сумку, в которой лежала шаль — подарок для Ольги. Не хотел являться к жене с пустыми руками. Но Степан шел впереди. Если искупается, так он.

Оттого, что шли вдвоем, веселее было на душе. И совсем не чужим, а давно знакомым человеком казался ему новый директор, который из-за того, чтобы поспеть на собрание, рискнул перебраться через реку. А на ней вот-вот тронется лед.

Считай, уже перешли Чисть, но вдруг у самого берега возникла длинная полынья. Не перепрыгнешь и не обойдешь. И назад не повернешь. На то, что только преодолели, было боязно смотреть: льдины стояли костром. И все равно, видно, придется ползти назад, если жерди окажутся коротки, не достанут до берега. Степан бросил их. Хватило! То замирая на месте, то рывками бросаясь вперед, перебрался он на берег и сразу же с того конца бросил Зотову длинный сук, а сам, став на колени, прижал переходы к земле, чтоб не двигались.

— Ну-ну, ступай веселее, — подбодрил он Зотова.

Директор побежал по утлым мосткам, но, когда осталось шага три, двинулась льдина. Жерди разъехались. Зотов ухнулся в воду. Схватился за сук, поданный Степаном, и вылез на берег. С него лилась вода, булькало в сапогах. Вид у директора был ошалелый. «Чего теперь с ним делать-то?» — озадачился Степан. Чувствовал перед Зотовым вину за то, что вышло такое. Он ведь подбил его.

— Эх, сундук, сорок грехов, надо было тебя прежде пустить, — сказал директору.

А Зотов, выливая из сапог воду, вдруг расхохотался.

— Ну и герои же мы с тобой, ексель-моксель! Истые герои. Не говори только никому, Степан Никитич, а то просмеют, а жены устроят выволочку. Раньше бы мамка вицей меня за этакую храбрость.

— А меня бы отец чересседельником, — сказал Степан, и на душе полегчало.

В доме смотрителя моста Зотову дали узенькие обстиранные штаны, пока его брюки, носки и портянки, дымясь, сушились перед печкой. Босой, в этих узких штаниках, похож он был на парнишку.

«Вовсе ведь еще молодой он. Сорока-то нет, пожалуй», — оценивал Степан директора.

Смотритель все порывался сбегать в Лубяну за водкой, но Зотов останавливал его. Пили чай. Чокнулся Кирилл Федорович со Степаном чайной чашкой:

— Ну что же, ексель-моксель, за мое крещение и за твое возвращение, Степан Никитич!

— Нет, за одно крещение, — поправил Степан.

Когда шли к Лубяне, Степан пожалел Зотова:

— Из-за какой неволи экую тяжелину ты на себя, Кирилл Федорович, принял? Когда в управлении был, дак, поди, в тепле сидел, при галстуке ходил?

— Так вышло. Не про это теперь думать надо. Меня что больше всего убивает, Степан Никитич, так это безразличие людей. Вот есть Егор Макин такой. Мне, говорит, все едино, что пахать, что сеять. Вырастет, не вырастет — тоже все равно, лишь бы деньги платили. Ты вот тоже все говоришь, что уже не лубянский, а посторонний. Всем, выходит, на Лубяну наплевать?

— Макин это так, болтает, — вступился Степан за Егора, — балаболка он. А вот «все равно»-то, хоть Макина, хоть меня коснись, тоже ни с чего не появляется. Все дело под гору идет. Ты переживаешь, говоришь, а тебя слушать не желают, все по носу щелкнуть норовят: не суйся, не твое дело, без тебя знаем. Тогда вот и плюешь на все.

— Этого не будет, — сказал Зотов.

— Дай бог.

В Лубяне было шумно. О чем-то спорили посреди улицы механизаторы. Они обступили Степана.

— Говорят, на производстве устроился? Правильно! А у нас час от часу не легче. И нам подаваться надо.

Степан вырвался из толпы мужиков, двинулся к дому. С покосившегося крыльца сельского магазина, где в Футболистово время с утра позвякивали стаканами друзья Тимони-тараторки, закричала ему Нинка:

— Степан, иди-ка сюда! Степан, иди!

Степан подошел. На ступеньках сидели бабы. Кто плакал, утираясь передником, кто смеялся, три ли, четыре ли из них лезли целоваться к здоровенной, грудастой продавщице Алевтине Манухиной и уговаривали ее пригубить.

Та властно отодвигала рукой стаканы:

— На работе не пью.

— Вот Степанушко выпьет. Иди-ко к нам, Степ, — кричала Нинка, — иди, жданой. Городской ты вовсе стал. А мы ведь поминки по коровкам справляем, — и, всхлипнув, закрыла рот уголком платка. — Наша-то такая угодница, удойница была. Придешь, не изобидит. Руку лизнет, будто понимает.

По Нинкиному худому лицу текли слезы. Завсхлипывали другие бабы. И вправду, будто поминки.

Степану не хотелось садиться в эту компанию — Ольга больная ждет, — но его подхватили, усадили, всунули в руку стакан. Нужен был им свежий человек, который бы слушал их причитания. Пусть бы молчал, да слушал.

— Теперя, Степа, как в городе станем жить, — вставила свое слово Ольгина сестра Раиска, — молоко станем покупать.

Степан понял одно: поскольку лубянцы теперь были в совхозе, Геня-футболист незадолго до ухода дал слово всех коров скупить, потому как, по его соображению, мешали они подъему экономики совхоза.

По-прежнему с важностью в лице подошел Тимоня-тараторка.

— С деньгами все теперя, я гляжу, — сказал с сипотцой.

— Дак возьми деньги, возьми. Их не подоишь, — выкрикнула Нинка и потрясла пачкой десяток.

— Да вы што, бабы, — как будто объясняя всем давно понятное, говорил Тимоня. — Скот личного сектора покупается, чтоб вы не отвлекались от общественного хозяйства, чтоб…

Женщины не дали ему говорить, заглушили:

— А робенков как кормить? Вон Мережко-то небось не скупает. Головастый мужик. А вы затеяли.

— Совхоз обеспечит, — уверенно отвечал Тимоня. — По пол-литре на ребенка.

— А дальним-то как? За двенадцать верст чесать из-за кружечки молочка?

— За несколько дней взять можно, — не теряя уверенности, растолковал Тимоня. — А Мережко нам не указ.

— Как это не указ?

Подскочил Егор Макин с истрепанной гармонью под мышкой, заорал:

— А я знаю, бабы, чо делать надо. Вот вечером, как Тимоня заговорит по радиву, сколько надоили за день, включайте скорея, и молока по ведру нальется. Обещать-то он у нас мастак.

— Ты… Я тебе, — замахнулся Тимоня на Егора, но тот развернул гармонь и пропел:

На сметану и на творог

У лубянцев аппетит,

Да не у каждого совхозничка

Коровушка доит.

Бабы засмеялись, завизжали. Тимоня по-петушиному топнул ногой и отступил в сторону.

— Ты, Макин, политическую моменту не понимаешь! — крикнул он Егору.

— А я молоко люблю, — огрызнулся тот. — Молоко для меня политика.

Степан тихонько встал и проулком пошел к дому. Нет, не легче стало в Лубяне. И правильно он сделал, что нашел у Сергея работу. Года три помаяться можно, а потом дадут сыну квартиру побольше, и все устроится. Конечно, не деревенский простор, да чего поделаешь. Живи не как хочешь, а как придется.

Ольга, бледная, в старушечьей шали шалашиком, сидела на завалинке, крошила для куриц хлеб. И ее выманило солнце. Степан кинулся к ней.

— Степа, — всхлипнула она, — ты что это, с ума сошел? Уехал и уехал. Это теперь я оклемалась маненько, а ведь думала, што так и помру одна, без тебя. Грипп какой-то лешачий привязался, да не простой, а с названием. И не выговоришь.

ГЛАВА 3

Ольга, хоть поматывало ее от слабости, на другое утро раным-рано загремела сковородником.

— И так уж целых две недели проколела, — с обидой на себя говорила она. Захотелось ей попотчевать Степана горячими оладьями со сметаной, с рыжичками, с топленым молоком и другим домашним припасом. И мед, и масло тоже были наготове. Стал теперь Степан и муж родной, и гость дорогой. Поди, ненадолго приехал. Толком еще не говорили про это, все оттягивал Степан решительный разговор.

Степан выскочил в ограду за дровами. Погожий день уже светил во все щели. И тихо-тихо было в деревне. Не пугали тишину ни моторы, ни человеческие голоса. Степан вышел в задние ворота ограды, глубоко вздохнул: от сруба недостроенной баньки пахло лесом, мхом и смолой. С бревен на щепки тяжело и гулко, будто свинцовые, падали капли росы. Дорогими бусинками висели сверкающие капли на ветках, на молодой травке. В березах бойко переговаривались скворцы. Видно, рассказывали о том, как летели, какой была дорога. Воробышки прислушивались. Им, конечно, было интересно узнать у прилетных гостей, как там, на юге, живется, как с кормом да гнездами.

Наверное, есть такой вот язык промеж птиц?

Коснись людей, так они приезжего слушают, открыв рот, пока он не выговорится. Вчера вон Степан на удивление себе перед Ольгой разговорился.

Легко и вольно дышалось тут. И не было на душе такой скованности, которая теснила Степана в городе. Все свое, привычное и понятное было вокруг. И вроде ничего не заботило. Лиственница дяди Якова, оставшаяся на месте родной деревни Сибирь, была видна отсюда, напоминала о близком давнем.

Нет, не поехал бы отсюда Степан, кабы все шло ладом. К другому житью привыкать — разве шутка? Да не одному ему, и Ольге, и Даше. А как там заладится жизнь? Вдруг их Веля станет гонять: то не так сделали, то не эдак ступили. А дом уж они продадут, и некуда будет вернуться. Да если и не продадут, так, уехавши, со стыдом возвращаться — тоже это поперек горла.

— Ну, ты чо, уснул, Степан? — крикнула из сеней Ольга.

Так ничего и не решив, понес Степан беремя дров в избу.

В этот блинный день и нагрянул к Семаковым новый директор Зотов. Вошел, весело поддел Степана:

— Ай да гость, знает, что поесть, — шляпу снял, кинул на гвоздь.

Степан вскочил из-за стола, будто застали его за каким-то стыдным делом.

— Садись, Кирилло Федорович.

Зотов не отказался, сел к столу. Каленые оладьи нахваливал, рассматривал фотографии в остекленной раме: это кто, а вон тот, в ушастой шапке? В общем держал себя так, будто только затем явился, чтоб поесть оладий. Похвалил дом:

— Хорошо, когда сам хозяин в руках топор держит. Только обшить бы надо. Пилораму вот ставим. Дощечек напилим, дом вагонкой обошьешь.

А зачем Степану дом обшивать, коль он лыжи навострил из Лубяны?

— Смешной ты, Степан Никитич, — ответил на это Зотов, — да если ты это сделаешь, по хорошей цене свою избу продашь. Теперь в Лубяне дома за бесценок идут, потому что народ уезжать думает. А через три года, поверь моему слову, столько же будут стоить дома у нас, как и по тракту, потому что дорогу станем прокладывать. Свой карьер, а по такому болоту ездим — технику гробим. Обошьешь дом, и цены ему не будет.

Скрутив в трубку оладью, Зотов ловко макал ее то в блюдце со сметаной, то в плошку с яйцом, сваренным всмятку, со смаком жевал и успевал советовать Степану, как выгоднее продать дом в случае отъезда из Лубяны.

Потом обратился Кирилл Федорович к Ольге, сторожившей оладьи перед печкой, спросил, глубок ли у них колодец, сколько ведер приходится нанашивать. Ольга ответила, что колодец у них глубок, по-старому двадцать сажен, потому что место высокое. Сын Сережа, считай, один вырыл, когда еще в школе учился. Нелегко, конечно, тянуть воду, когда стирка или поломытье.

Кирилл Федорович к Ольге повернулся:

— Ну вот. К осени будет в Лубяне водопровод, прямо к печке может его Степан Никитич подвести.

Хоть и дельный вроде был этот Зотов, а Степан его посулам только ухмылялся да крутил головой. «Вот, сундук, сорок грехов, — думал про себя, — мягко стелет! Хитер!»

— Ой, хороши лепешки, хороши! — нахваливал Зотов. Ел и вправду с аппетитом, но от выпивки отказался, хоть вроде и не больно торопился от них уходить.

Степан понимал, что за нужда привела к нему Зотова: будет уговаривать, чтоб остался в Лубяне. Но директор будто и не думал об этом. Вдруг начал про свою жизнь рассказывать, как он сиротой рос. Отец, говорят, богатырем был. От своей силы и погиб. На мельнице работал. Вздумал жернова в одиночку перекатывать. Ловкости не хватило, упал на него один жернов.

— Мать уборщицей в райисполкоме устроилась, а я ей помогал, бумаги да повестки разносил. Парнишки меня дразнили: «Кульер, залез на дверь!» А мне почему-то обидным это казалось, делал вид, что не по делам бегу: бумаги под рубахой. А уж если всерьез приставали, дрался, как дикий звереныш.

А потом, в войну самую, мать умерла. Трех меньших на себе тянул, хоть самому было шестнадцать. В армию пошел, только тогда их в детдом отдал. Они и теперь меня за отца и за мать почитают, советуются.

Ольга забыла про оладьи, слушала Зотова. Степан размягчился: поди, от этой тяжелой жизни директор-то рано волос лишился и поседел.

Потом войну вспоминали. Степан рассказал, как электростанцию для колхоза вез Василий Тимофеевич, а Зотов про то, как сутками в мастерских работал.

— Прямо в телогрейке соснешь часа три около отопительной батареи — и снова к токарному станку.

А то, что в совхоз «Лубянский» пошел, объяснил Кирилл Федорович шуткой:

— Совесть мою заела благополучная жизнь. Давно не видел нужды, не руган был, не мерз, вот и решился, — и засмеялся, закинув голову. И опять показался Зотов Степану своим, близким и понятным человеком, с которым можно говорить на полную откровенность.

— Пошто, Кирилло Федорович, народ-то обижаете? Коров заставляете продавать, когда в магазине, кроме махорки да водки, ничего нету? — спросил Степан. — Как людям жить без своей скотины? Ведь так-то сук, на котором сидите, рубите. Побежит теперь народ из совхоза. Я, к примеру, уж давно надумал, а теперь…

Но Зотов не дал ему договорить, положил руку на колено.

— Ты думаешь, почему я вчера с тобой по льдинам, как заяц, скакал? В райисполком ездил, чтоб отменить эту инициативу Гени-футболиста. Добился, отменили. Вчера же прекратили мы скупку коров. Я ведь говорил тебе, Степан Никитич, один раз хорошо получилось, когда палку перегнули. Конечно, преждевременное дело. Это перехлест. У кого взяты коровы, к осени все купят, условия создадим.

«Ну, Зотов! Неужели и вправду он такой толковый да деловой?» — удивился Степан.

— Вот и хорошо, — подала голос Ольга. — А я ведь свою корову не отвела. Хозяина, говорю, нет, без него ничего не знаю.

— А теперь держите на здоровье, — сказал Зотов.

Вовсе обезоружил Кирилл Федорович Степана. Где-то в глубине возникла вдруг у него зависть к тем, кто останется в Лубяне и будет работать с таким директором. Обидно, что он сам не станет хорошую жизнь здесь налаживать. Уедет. Плохой жизни хватил полной мерой, а до хорошей дожить терпения не хватило. Обидно!

В это время Зотов сказал, как бы между прочим:

— Два новых трактора «Беларусь» МТЗ-50 пришли. Хорошие машины, — и посмотрел Степану в глаза.

— Дело доброе, — похвалил Степан и отвел взгляд. Теперь уж совсем ясные были намеки у директора.

— Может, поработаешь? — пошел Зотов напрямую.

— Да нет уж, Кирилло Федорович. Все у меня там уговорено. Решился я сниматься с места. Автокарщик хорошая специальность.

— Не спеши, — положив опять руку на колено Степану, сказал Зотов. — Очень я тебя прошу, Степан Никитич, прими трактор и поработай месяца три. Ну, не понравится, отпущу, честное слово, отпущу. С любым бы расстался, а ты мне нужен, понимаешь, нужен. Даже, так сказать, из политических соображений: вот вернулся в деревню человек, значит, верит.

Нет, не прост был этот Зотов. И больно уж убедительно просил.

— Ну, а через три месяца вдруг я уеду, тогда как с твоей политикой-то?

Зотов крякнул.

— Так я ведь уверен, что не уедешь ты через три месяца.

— Ну, вот это уж несерьезный разговор получается, — обиделся Степан.

— Но, Степан Никитич, не на кого мне опереться. Тараторку преподобного надо гнать в три шеи, собутыльников его тоже. Помоги!

— Ладно, — сказал нехотя Степан. — Только не хвали меня за то, что остался. Стыдно. Просто остался — и все.

Видно, многим наобещал Зотов новые дома, хорошую зарплату и урожай. Степан прислушивался, что говорят о директоре другие. Андрей Макарович Дюпин выжидал, отвечал уклончиво. Макин орал, что много он болтунов слыхал. Водопровод, скважину, клуб новый обещал, а на какие шиши?

Больше всего взъярило Макина обещание, что будет в Лубяне даже не клуб, а Дом культуры. На собрании механизаторов вылез Егор и под одобрительный хохоток вытащил из нагрудного кармана замусоленную бумажку. Видно, уж не раз читал ее в мастерских.

— Вот что туточка тетка Матрена написала, — и каким-то старушечьим голосом пропел:

Посулили Дом культуры,

Не житье, а благодать.

А пока у нас в совхозе

Деткам нечего жевать.

Последние слова потонули в хохоте. И вправду туговато было тем, кто сдал коров, с молоком все время случались какие-то неувязки, ждали бабы с бидончиками у скотного двора по часу, а то и по два. А Матрену какую-то Макин приплел. Не было такой в Лубяне.

Зотов сидел за столом хмурый, мерил авторучкой скатерть. На скулах ходили валы. Побаивался за него Степан: вдруг сорвется. Андрей Макарович и тот не выдержал, вскочил, брякнул стеклянной пробкой о графин и пригрозил Егору:

— Ну-ка, Макин, ты серьезный разговор в смешки не превращай. План перспективный обсуждаем, а ты…

— А я чо, — огрызнулся Макин, — я так. Смотрю, все молчат, дай, думаю, выскажусь.

Ждали, что ответит Зотов. Разнесет Егора в пух и прах. Но Кирилл Федорович вроде даже и не рассердился:

— Значит, посулами считаешь, Егор Данилович? Дай-ка мне твое сочинение, я поберегу.

И отчество где-то узнал. Так-то Егора никто никогда не величал.

Макин передал свою писанину.

— Да я, коли так, вам целую плетюху насочиняю.

И вправду Егору Макину так понравилось выступать, что на другое собрание он принес новую частушку и спел про то, что не верит в затею директора провести водопровод. И вроде бы опять это тетка Матрена сочинила.

Тут даже бывший друг Егора Афоня Манухин не выдержал, вскочил:

— Чо ты, Егор, зубоскалишь? Будто сам против того, чтобы и водопровод был, и Дом культуры? Неуж против?

— А чо против? Я потом с гармонью приду, петь стану.

Зотов опять руку протянул. И спокойно сказал:

— Дай-ка, Егор Данилыч, стихи. Уговор дороже денег. Обещал ты мне бесплатно передавать свое творчество.

Начал строительство директор с новой конторы. Каменное светлое здание заворотил. Пол линолеумом затянули, плевательницы в углах поставили. К ним Зотов курильщиков подводил:

— Вот тот окурок, который ты на пол бросил да сапогом растер, подбери и брось сюда.

К порядку приучал.

Из-за конторы много разговоров было: не с дела, а с кабинетов начинает. Даже начальство из райцентра осуждало Кирилла Федоровича.

— У нас в райисполкоме, пожалуй, похуже будет помещение, — буравя Зотова острыми глазками, говорил управляющий районным банком Леон Васильевич Редькин, свой же, лубянский человек. — Зря я тебе на это кредит дал. Жалобы поступают.

— Эх, ексель-моксель, да, Леон Василич, если бы мы в прокуренной избушке на курьих ножках остались, я бы себя уважать перестал. Дисциплина с чего начинается? С порядка. Вот порядок кое-какой теперь есть. У специалистов сносные условия, у сельсовета. С людьми можно по-человечески поговорить, наглядную агитацию развернуть.

Молод, но крут был Зотов. Не единожды размягченного водкой Макина выставлял из конторы.

— Проспись!

— Да ведь, Кирилло Федорович, коль пьян да умен…

— Проспись, — и Зотов решительно шел на Макина.

Тот, стараясь сохранить степенность, все-таки торопился к лестнице. Бывало, и коленом подталкивал директор иного бузотера. Нет, не компанейским он был человеком в такие минуты.

А обещание насчет коров он сдержал: помог купить всем, кто хотел снова завести их. Женщины после этого Зотовым нарадоваться не могли: понимающий человек! Видано ли дело, в деревне без своей-то коровки.

Скважину действительно пробурили и водопровод общими силами проложили вдоль Лубяны. Теперь особенно дурным да обидным показалось Степану, как при Гене-футболисте возил он воду с реки в цистерне и сливал ее в колодец.

Забыл Степан об отъезде. Сергею написал, чтоб передал Шуре-нижнему извинения за такой обман, но не поедет он на завод, а останется дома, в своей Лубяне. О Зотове начали говорить любовнее. Окончательно все лубянцы приняли его обещания на веру, когда он сам с инженером-электриком оживил касаткинскую электростанцию. Зажглись лампочки, радости было, конечно, не столько, как при ее первом пуске, но потеплело на душе. Теперь-то эта электростанция редко включается, потому что давно присоединился совхоз к государственной линии, но тогда это было еще одной хорошей приметой.

Зимой поднял Зотов всех мужиков на заготовку столбов. Степан работал на новом тракторе, бревна трелевал. Директор временами сам вместе с мужиками столбы ставил.

Геня-футболист стороной обходил, когда грудился народ, а этот лез в гущу. Геня на работу являлся к девяти по старой городской привычке и уходил в шесть, а этот уже в пять утра объедет все фермы, узнает, где какие дела, кормов добудет.

— Кабы не сглазить, — говорил Степан Ольге о Зотове. — Дельной, видать, мужик. Прямо скажу, иногда даже геройский. Себя не жалеет.

В новом Доме культуры, когда было открытие, достал Зотов вместо доклада какие-то измятые бумажки. Все уж забыли про Егоровы стишки. А это они оказались. И прочитал их Кирилл Федорович. Что смеху было! Над Егором хохотали, над своим неверьем.

А с Егора как с гуся вода — вместе со всеми ржал.

— Это ведь я нарочно, штоб тебя, директор, раззадорить.

В прежнем клубе были скрипучие хромые скамейки, экран чуть ли не на нос свисал. Кто сидел в переднем ряду, голову задирал. И стужа была зимой такая, что валенками звуку добавляли слабым динамикам.

А теперь эдакий дворец украсил Лубяну.

На открытии Дома культуры было угощение, потому что аккурат с концом уборки совпало. Мужики подначивали Макина: ну-ко спой, Егор, про посулы-то.

— А идите вы, — отмахивался тот. — Кабы не мои частушки, Зотов бы пять лет этот дом строил, а он за два успешил.

Степан, расчувствовавшись, пошел навстречу Кириллу Федоровичу с раскинутыми руками и дрогнувшим голосом сказал:

— Дак пошто ты, Кирилло Федорович, в своем управлении-то столь долго сидел, к нам не ехал? Мы бы с тобой таких тут делов наворочали.

Было у Степана на сердце хорошо, и не по-мужицки отсырели глаза.

— А ты не уйдешь, Кирилло Федорович? — с опаской спросил он.

— Ну что ты, Степан Никитич, мы ведь еще, считай, ничего не сделали, — успокоил его Зотов.

У самого Зотова жизнь, наверное, не всегда была сладкая. И от жены ему, видать, доставалось. Тут уж над совхозным директором брал верх директор школьный: жена директором в школе была.

Маргарита Михайловна выступала с докладами, как надо воспитывать детей, как культурно себя вести. И, оказывается, Кирилл Федорович держал себя тоже не так, как надо. Лубянские жители правду ли говорили или врали, но на правду было похоже: Маргарита Михайловна недели две не разговаривала с Кириллом Федоровичем из-за того, что он на открытии Дома культуры забыл о своем директорском звании — песни пел со всеми и пошел плясать вприсядку с Нинкой. Квартира его рядом с Домом культуры, так Маргарита Михайловна видела, как ее муж, блестя очками и лысиной, приплясывал в кругу доярок, отбивавших топотуху. Осердилась не на шутку Маргарита Михайловна, сказала:

— Это, Кирилл, подрывает твой авторитет. Неужели ты не можешь понять, что надо иметь какую-то самодисциплину? Иначе тебя вообще будут ни во что ставить.

Он будто пообещал, что плясать вприсядку не станет.

И еще что перенял Зотов: крепкие дома из маленьких деревень надумал он стаскивать без разборки. Убирали печь, под дом, поднятый на домкратах, бревна-лыжи подводили — и поехала деревня. Первым Нинкин дом перевозили из Сибири. Выпросил Зотов «С-100» из «Сельхозтехники», да свой один был, запрягли гусем. На один трактор Степану пришлось сесть. Тогда еще Зотов его правой рукой считал. А вышло так — проезжал директор мимо, выглянул из машины:

— Степан Никитич, дом перевозим без разборки. Поехали. Такого ты еще не видывал. Посмотришь.

Степан забрался в газик. Любопытно взглянуть.

И вправду — через поле ехал Нинкин дом, срубленный дядей Яковом. С резными наличниками, со скворешней на углу. Сестренница Степана Нина шла следом с сумкой в руках. Утиралась углами платка. Жарко было. А тракторист Егор Макин не больно, видать, приспособился к такой машине. Дергал тросы так, что дом вздрагивал.

— Чего он делает, ексель-моксель, что делает! — закричал Зотов и застучал по клаксону. Видно, думал сигналом образумить Егора. — Разве так перевозят?

А Макин, подергивая дом, ехал и ехал. Видно, не чуял беды.

Газик подлетел к трактору.

— Ты чего делаешь? — закричал на Макина Зотов.

— Как чего?

— Да ты понимаешь ли, если уронишь дом, ведь вся наша идея с перевозкой пойдет кобыле под хвост!

Подошла Нина, лицо заплаканное. В кирзовой сумке торчит целая батарея поллитровок, одна уже наполовину опорожнена.

— Дак, Кирилло Федорович, он все так дергает дом. Дернет, выскочит и говорит: «Если не плеснешь водки, растрясется хорома». Уж два раза наливала. Не жалко вина ему, пей бы, дак дом жалко, и вправду уронит.

Зотов не дослушал. Лицо его пошло пятнами. Худощавый, тонкий, он схватил длинного Егора Макина за отвороты пиджака, встряхнул и влепил пощечину.

— Вон отсюда к чертовой матери, вон!

Степан испугался, хотел унять директора, поймал за руку, но тот еще успел смазать Макину по шее.

Спотыкаясь, Егор отбежал в сторону.

— Я в милицию, я к прокурору… Попомнишь меня, Зотов. Простых колхозников лупить! Это тебе не крепостное право. Свидетели имеются у меня.

— К-катись, ексель-моксель, хоть к черту в преисподнюю. Жалуйся! Тьфу… — И замахал рукой, будто угодил в грязь.

Степану тоже было не по себе, а Нина испугалась:

— Дак чо это, мужики? Нельзя ведь так, мужики. Ведь трезвые.

— А ну, Степан Никитич, садись ты на трактор, — сказал хмуро Зотов.

Так вот и случилось, что первый дом в Лубяну из малой деревеньки пришлось перевозить Степану. В Сибири остался только один дом Аграфены Карасихи, матери Тимони-тараторки. Та и в одиночку не боялась жить.

Макин шел на расстоянии от движущегося дома, грозил кулаком Зотову, но подойти опасался. А потом куда-то исчез.

Степан приволок дом на то место, которое было определено, а сам скорехонько кинулся искать Егора. Возьмет да вправду поедет жаловаться. Тогда Зотову худо будет.

Степан нашел Егора на тракту. Тот махал поднятой рукой, хотел остановить машину. Видно, вправду надумал ехать в район с жалобой на Зотова.

Степан принялся его уговаривать, чтоб не ездил.

— Н-не, я так не оставлю, — горячился Егор, — чтоб колхозника бить. Это он мне за мои стишки…

— Да чо ты плетешь, какие стишки, сундук ты, сорок грехов! Почто трос-то дергал? Дом-то и вправду завалил бы. Не езди. Кто с тобой с пьяным станет разговаривать? Еще дадут пятнадцать суток по мелкому.

— А станут, — завидев машину, опять пошел Егор на середину дороги. — Может, я от обиды выпил. Прокурор поймет.

— Да брось ты, Егор. Выпил-то ты еще в тракторе, я ведь знаю, а от обиды добавил.

Кто знает, сумел бы уговорить Степан Егора или нет. Прибежала Нина звать их на подъемку дома. Плотники уже фундамент собираются класть. Надо выпить. Она обняла Егора, повисла на нем.

— Плюнь-ка на все, Егорко, не сердись, а то мою радость всю испортишь, — закричала она и потащила Макина.

Степан только помогал. Егор упирался, но шел.

Нельзя было его отпускать. Вдруг и вправду найдутся люди да и начнут против Зотова копать. Снимут его с директорства, пошлют нового. Опять Лубяне привыкать. А если новый не слаще Гени-футболиста? Макин этого теперь не понимает, а завтра с утречка Степан к нему забежит, растолкует.

Теперь Степан сзади шел, подталкивал Егора и бубнил:

— Нехорошо, Егор. У Нинки радость, а ты…

Макин вроде успокаивался. В общем-то ведь он был мужик незлопамятный, проспится, раскаиваться станет.

Запомнился Степану еще один год. Весь август стояло ненастье, весь сентябрь без передыху лили дожди. Густо поднявшиеся яровые невозможно было взять комбайном. Поговаривали, что кое-где взялись за серпы, жнут вручную. Если на серп да литовку рассчитывать, прикинул Степан, до февраля им в малолюдной Лубяне придется убирать.

Кирилл Федорович весь изорвался. С него требовали убранные гектары, сам он понимал, что тянуть нельзя, а сделать механизаторы ничего не могли. Как на болоте, вязли комбайны. С грехом пополам убрали ячмень и пшеницу, а овес остался на октябрь. Побелел от перестоя, смахивали его уже по застылку. Всех, кого было можно, посадил Зотов на комбайны. Степан тоже жал.

Этакой уборки отродясь у него не было. Работал в рукавицах, ватных штанах, а все равно зяб. Жали и днем и ночью.

В тот вечер дул студеный сиверко. Комбайн качало, когда он вставал к ветру боком. По сторонам, куда не доставал свет фар, не видно ни зги — черная стена, а на свету заметно: вот он, пропархивает уже снег. Вдруг возьмет да вызовет снегопад небесная канцелярия. Тогда не взять хлеб.

Степан надумал все поле убрать. Пусть и до трех и до четырех утра придется гонять на машине, а уберет.

Когда уж вовсе закоченел, взвеселил его Кирилл Федорович. Подъехал на своем газике, выскочил, одетый по-зимнему — в полушубке, шапке, в валенках с галошами.

— Ну как, Степан Никитич?

— На гару комбайн делали — все голо тут, — сказал Степан. Непослушные губы исковеркали слова — вместо «жара» вышло «гара».

— Тяжело, Степан Никитич, но надо убирать. Снегопад по радио обещали. Крепись, ты у меня надежный. Я вот тоже мыкаюсь всю ночь напролет, ребят уговариваю да подогреваю. Подаю сам по стаканчику, иначе заболеет человек, завтра не работник. Погрейся и ты.

На полу газика катались две порожние бутылки. Из третьей налил Зотов стопку ему.

— Вот ведь, Степан Никитич, если по строгому закону подойти, то преступник я, за решетку меня надо, сам людей пою. А с другой стороны, пустить хлеб под снег еще большее преступление. Как тут быть-то? Осудишь ты меня?

Степану жалко было директора. Прожевывая бутерброд, заботливо поданный Зотовым, сочувственно сказал:

— Я вот думаю, чтоб директором или председателем работать, надо здоровье бычье иметь. Не спать тебе приходится сутками — одно, выпивать не меньше других, а уйти, чтоб не качнуло. Фронтовая у тебя работа, Кирилло Федорович!

— Вот ты хорошо меня понимаешь, — расчувствовался Зотов.

— Я ведь, Кирилл Федорович, безответный, я такой, признай мой труд, дак в лепешку разобьюсь. Я… — расчувствовался и Степан.

— Я знаю, знаю, ты шею-то закрой. На-ка мой шарф, — сказал Зотов и насильно обмотал горло Степану своим шарфом.

Поднимался Степан на комбайн, и в глазах пощипывало. «Есть же люди, есть же такие люди, что до слез пробивает».

Комбайн он пригнал на усадьбу, когда уже брезжил рассвет. Слез, сунулся в сугроб и долго не мог подняться, ноги не слушались, руки были как грабли. Вот он как, хлебушко, дался в том году. Сколько сил и здоровья унес. Отхворал кое-кто.

Ну, хвалили их, конечно, грамоты дали, рубаху белую подарили Степану. Об этом Зотов тоже вовсю пекся. Дак ведь до колоска все они убрали. Так Зотов и сказал на собрании:

— Героические наши механизаторы спасли урожай, до колоска убрали.

ГЛАВА 4

Больше всего одобрял Степан Кирилла Федоровича за то, что поставил тот бригадиром в Лубяне Афоню Манухина. Незлобивый, спокойный, сметливый, он на комбайне ли жал, электриком ли был, всегда делал все основательно и с удобством для людей. Это заметил Степан, еще когда Афонька был вовсе молодяшкой, только что с механизаторских курсов приехал. Двое их у него под опекой находилось. Егор Макин и Афоня Манухин. Афоня все около него торчал, о том, о другом расспрашивал. Голодновато было, так иной раз Степан его подкармливал. Жил Афоня с больной матерью, не с чего было шиковать. Старался он скорее на свои ноги стать. И вовсе другой был Егор. После обеда потянется соснуть минуток шестьсот — и вправду на солнце разляжется. Спит-катает, хоть трава не расти. Ну, и, конечно, Егор, кроме трактора да комбайна, пожалуй, ничем не овладел, а Манухин и трактористом, и электриком, и шофером мог работать. Не говоря уж о том, что и топор у него не валился из рук.

На бригадирстве, когда управляющим отделением стал, показал себя Манухин.

Степан гордился: не понапрасну Зотову об Афоне сказал. Оба они не ошиблись. Правда, долго Манухин отказывался: не выйдет, с людьми не сумею сладить.

— Главное-то, Афоня, честно работать, тогда поймут и уважать тебя станут, — наставлял его Степан.

В первую же бригадирскую посевную с места круто взял Афанасий, поля начал выравнивать, а то ведь пашня шла волной. От этого хлеба неровные: где созрело, где прозелень, где засохло, где вымокло. А способ был простой: добивался Афоня, чтобы тракторы пахали не вдоль поля, как всегда делалось, а поперек. От этого продольные ложбины и гряды сглаживались.

Трактористы Афоню кляли на чем свет стоит: ишь, чего выдумал. При поперечной пахоте одни повороты: вдоль поля — километр, а поперек — метров сто, а то и меньше. Да и трясло на грядах. В общем, не пахота, а пляска. Так уломает за день — местечку рад.

Носился Афоня с поля на поле на мотоцикле. Весь плащ заляпан грязью. Приедет на одно поле — скандал. А вроде добром уговаривает. На другое — опять ругань. Не нравится механизаторам. Он одно: не оплачу продольную пахоту. И вправду не оплатил. Бывшие приятели отворачивались: заелся Афоня. Он с лица спал, скулы обострились. Переживал сильно. Всегда люди его любили, а тут на-ко, как враг какой.

— Втравил ты меня, Степан Никитич. Сам небось себя не выдвинул, — упрекнул его Афоня.

— У меня грамота мала, а у тебя пойдет дело. Потерпи маленько. Справедливости ты добиваешься, значит, добьешься, — подбадривал Степан.

В конце лета, когда на выровненных полях дружно созрели ячмень и пшеница, от поля глаз нельзя было оторвать — загляденье. Комбайнеры Манухина благодарили вслух: одно удовольствие на ровном-то поле убирать.

Трактористы уже без злобы напоминали:

— На наших костях Афоня вам это удовольствие устроил.

Афонина жизнь, на взгляд стороннего человека, была теперь — лучше не надо. У всех в чести управляющий, орден получил, газеты о нем писали. Дом — полная чаша, заработки хорошие, жена крепкая, здоровая, дети умники.

Но вот с женой-то и шла у него «холодная война». Когда началась, никто не припомнит. Давно. И никакой разрядки напряженности!

Алевтина была неуступчивая. Чтоб за кем-то слово осталось? Такого не случалось. Работала она уже сколько лет в магазине продавцом. В деревне продавщица — царь и бог. Гости к ней средь бела дня нагрянули или корову она по ежегодному делу к быку повела, без всяких — на лавку замок с лошадиную голову и записку: «Уехала за товаром». А тут жди, майся.

Сидят люди из дальних деревень на крыльце, томятся. А что делать? За шесть верст домой идти, грязь месить да потом обратно? Лучше уж посидеть.

Теперь вроде она поприсмирела: годики не крылья, гирями за спиной виснут. А тогда была зла. Пройдет, иного и не заметит, хоть в пояс поклонись, товар подаст швырком, деньги возьмет рывком. Сама крепкая, уверенная в себе, и ни от кого ей отпора нет.

Иная старушка, чтоб смягчить Алевтину, медку принесет, банку отборных рыжиков — все в пуговку величиной, — сунет ей, а та все равно доброго слова не скажет. Конечно, потом на отличку даст мучки побольше (было время, мукой неважно снабжали).

Зато у шоферов, у иного проезжего народа была Алевтина в чести. Еще бы! В ночь-полночь выручит, в окошко бутылку подаст. А коли гости поважнее, расстарается, закуской обеспечит.

На дому у нее всегда ящик водки и консервы хранились. Только понастойчивее постучи.

О водке и теперь у нее первая забота: волоком, да затащит. Хлеба нет, соли нет — для нее не беда, водки нет — горе: ни выручки, ни доброго отношения.

Когда знакомые да почитаемые люди наезжали, и в дом Алевтина пускала. Щурясь от света и позевывая, с трудом застегнет кофту на груди. Извинится, улыбнется, на стол выпивку и еду подаст.

Хитро взяла себе Алевтина в мужья Афоню. Уходил парень в армию в чем дух держался, а вернулся здоровый, отъевшийся. Степан даже его не узнал, экой стал крепыш. При встречах Афоня перед ним каблуками щелкал: выучку показывал. Вся грудь в значках — кругом отличник. Веселый, беззаботный.

Приткнуться только парню было не у кого. Мать померла, у сестры пять ребенков мал мала меньше, а избенка пять аршин туда, пять обратно. Теперь таких в Лубяне и нет.

Подумывал Афоня махнуть на шахты. В колхозе в ту пору правил Геня-футболист. Дела шли хуже некуда. Некоторые мужики не столько работали, сколько в конторе лясы точили. Ждали, как бы трешницей разжиться. Тимоня-тараторка пожалеет, вымолит у председателя под срочную работу десятку-другую: вот друг так друг. Идет пир.

Алевтина тогда еще в перестарках не ходила, но годики подпирали. Не каждый поглядит, если еще минет два или три лета. А тут появился парень, глупый, как теленок. Глаз не сводит с нее, когда, сверкая на солнышке лаковыми сапожками, проплывет мимо. Голенища охватили упругие икры. Скинет плащ, новое платье обливает все ее прелести. У Афони сердце сладко замрет. Вот женщина!

Алевтина сразу смекнула, чем можно взять Афоньку. Вовсе переменилась. С покупателями при нем воркует, как голубица, а на самого Манухина смотрит, можно сказать, влюбленно.

Целыми днями ошивался Афоня у нее. Облокотившись на прилавок, стоял и всякую всячину молотил языком.

— Вот, противогазы выдали. Старшина проверяет, командует: надеть — снять, надеть — снять! «А ты, Иванов, почто не снял?» — «Я снял, товарищ старшина».

— Какой вы остроумный, — хвалила Алевтина Афоню Манухина. — Значит, у него обличье такое было? Ха-ха, бедный солдатик!

Афоне такое внимание лестно. Еще пуще молотит языком.

— Хоть бы в гости позвала, — напрашивался он.

— У меня дома мужчин не бывает. Обожглась одиножды, теперь никому не верю, — со вздохом отвечала Алевтина и губы поджимала, обиженная на мужчин всего белого света.

— И мне не веришь?

— И вам. Все вы, мужчины, одинаковые. Вам женщиной, как ребенку елочной игрушкой, позабавиться хочется. А надоест — бросаете.

Складно она это сказала.

Афоне становилось обидно из-за того, что и его она таким считает. Изо всех сил старался доказать, что не одинаковые люди. Он, к примеру, не такой.

Алевтина ему представлялась доброй, беззащитной, как овечка, ни за что ни про что обиженной. Он представлял себе упомянутую Алевтиной елочную игрушку, которая хрупает в грубых пальцах. И хоть Алевтина была вовсе не игрушечной комплекции, все равно было ее жалко.

Замечали, что у Манухина самым первым чувством всегда была эта жалость.

Егор Макин Афоню вразумлял, говорил, что многих Алевтина привечала. Тот верить не хотел. То, что сынишка у Алевтины растет, это не беда. Мало ли. Обманули ее по молодости. Так не всю ведь жизнь ей из-за ошибки этой страдать.

— Дело ведь не в ошибке, — предостерегал Степан Манухина. — Не обожгись. Характер у нее злой. Недобрая она. Тех, кто посмирнее, вовсе притеснить норовит.

Но Манухин был будто глух и слеп. Заворожила его продавщица. Не было бы в лавке народу, через прилавок бы перескочил к ней.

Сказал он как-то Алевтине:

— Чего хошь делай, я к тебе приду сегодня, как темнеть зачнет.

— Не надо, што ты, Афонечка. Чего подумают? У нас никто не бывает. Не надо… — А взгляд вовсе другое сулил.

— Так я приду в десять ноль-ноль, — сказал он с военной точностью.

— Я боюсь, — ответила она, — не надо.

Но ответила уже неуверенно. Как ему показалось, подчинившись его решительной солдатской воле. И это ему еще больше прибавило твердости.

В сумерках крапивными задворками прошагал Манухин к дому Алевтины. У той был стол накрыт, в избе пусто — ни матери, ни сына. В гости ушли. Повезло Афоне. Это уже он потом понял, отчего такая оказия случилась.

А тут все вроде так, как он хотел, получилось. Обрадовался, да Алевтина не та, строга, даже обнять не дается, хотя все время повторяет:

— Ах, не смотрите на меня так, Афонечка, я силы теряю. Голова у меня кругом идет… — Или еще: — Я ведь уже старая, Афонечка, разлюбишь меня.

— Ну что ты, да я… никогда не разлюблю, — повторял тот, и руки прежде слов тянулись к ней.

В общем пока не дождалась Алевтина всяких клятвенных слов, к столу не села.

Обо всем этом потом на досуге припоминал Манухин. Было время и локти кусать, и в затылке чесать.

Проснулся он в одной постели с Алевтиной. Мать ее уже из гостей явилась, ухватом стучит в печи, чугунки ворочает. На всю избу дух свадебной стряпни.

У Манухина голова тяжелая, с подушки поднять ее нету сил. А вставать-то надо. Не дома у себя, у чужих людей. Што мать Алевтины, тетка Меланья, скажет?!

А Меланья с обгорелой деревянной лопатой, на какой хлеб в печь садят, заскочила за занавеску и Афоне, как родному человеку, улыбается беззубым ртом.

— Пробудились, жданые! Поди, рассольцу хошь, Афанасьюшко?

Раньше никогда такой ласковой не была.

Рассолу Алевтина принесла, прижалась к Манухину. Не падай, мол, духом, дорогой, все у нас будет ладно. А ему вроде от этого не по себе. При матери она его обняла.

— Дак, выходит, свои мы теперя, родня? — сказала Меланья и щербатый рот ладошкой прикрыла: смешно стало.

Вдобавок ко всему закатилась в избу остроязыкая Алевтинина подружка Марька-почтарка. От нее, наверное, и про елочную игрушку Алевтина узнала, потому что книжек та перечитала прорву. И все про любовь.

Без стеснения залетела Марька за занавеску и взвизгнула:

— Кто у вас есть-то! Поздравляю, Афанасий Емельянович, с законным браком! — И руку трясет у Манухина, Алевтинину руку трясет. В общем, обвенчала. — Кольца, — кричит, — где?!

У Алевтины кольца нашлись. В шутку вроде, а может, и всерьез надела им на пальцы.

— Шампанского, — кричит, — выставляй, Алевтина!

Совестно было Афоне лежать, а вставать и на люди выходить того хуже. Особенно окольцованному.

— Вставай, дорогой, я сапожки тебе начистила, — говорит Алевтина. Она и вправду на крыльце, при всех, до сияния надраила Афонины сапоги. Теперь они у кровати радостью Алевтининой светились.

Пришлось Манухину подниматься — и за стол. А там меж блюд да чаруш с пирогами и шаньгами стояла зеленая бутылка. Шампанского в доме у продавщицы не водилось, а водки выпили. Марька побежала разносить новость по Лубяне, а они остались. Женитьба — причина уважительная. Магазин в этот день не торговал и на другой день работал только до обеда.

На третий день у Афони хватило решимости пройтись под руку с Алевтиной по всей деревне. А вечером и Марька, и Алевтина истово пели под Егорову гармонь: женитьба дело такое — молчать нельзя.

После этого одни головами качали: дурак человек, другие хвалили Алевтину: взяла бычка на веревочку. На Алевтину тогда было жаловаться грех — Афоню Манухина она нарядила. Одно солдатское у него было, а тут пальто появилось, костюм. Это теперь совхоз подъемные выдает, а тогда никаких пособий не полагалось. На работу тоже Алевтина Афоню определила.

У Гени-футболиста взяли шофера в армию, и продавщица уломала Тимоню, чтоб тот Манухина предложил. Тимоня в большом долгу был у Алевтины, сделал, как она желала.

Со стороны смотреть, не жил Манухин, а как сыр в масле катался. Работа легкая, жена заботливая. Только знай слушайся да помалкивай.

Это теперь понятно, что не только женился, а нагишом в крапиву жалючую угодил парень. А тогда еще и счастливцем его считали. И теща, и жена друг дружки стоят. В две пилы Афоню начали пилить. Он молчал. Сделает, что заставят, и опять молчит. А Меланья новую придирку найдет:

— Вот в людях мужики дак мужики. Захар для поросенка загородку сделал, а у нас он все в хлеву у коровы. Разве от этакого облома, какой Афоня наш, чего дождешься? Обули, одели его, приютили, а он…

Шел Афоня мастерить клетку для поросенка, возвращался в избу, «пила» опять пилит.

А что сделаешь? Жизнь не печь, не переложишь.

Потом случилось чего-то с Манухиным, слушаться жены перестал. Началось с того, что ушел из шоферов. Надоело. Дома молчи, на работе молчи. Геня-футболист много не говорил. Иной раз ездит день, слова не скажет: садится — рукой рубит перед собой. Понимай это так, что надо гнать вперед. В бок шофера пальцем ткнет — налево сворачивай. В общем, без языка обходился, хоть и языку студентов учил.

Алевтине удобно было: муж-шофер с шиком ее подбросит до базы, обратно может привезти. Да и уважение: не кто-нибудь муж, не простой тракторист, а шофер председателя. Это она тоже сознавала. Афоня Гене-футболисту положил на стол заявление: хочу на простые работы. А Алевтина на дыбки. Ей надо, чтоб муж около начальства обретался.

— Не слушайте его, Геннадий Андреевич, будет шофером.

И тут Афоня себя показал. Повторять, конечно, не стоит, что и как он сказал тогда своей жене Алевтине, но рот она без звука открыла, а Геня-футболист рукой сразу рубанул вперед: иди, мол, парень, в простые механизаторы. Не любил он, когда при нем такие слова употребляли.

После этого попробовал Манухин урезонить жену. Вовсю она торговала водкой в розлив.

— Мужики, я вам лимонадиком ее подкрашу, а то не ровен час…

Под прилавком разольет по стаканам поллитровку, лимонадом подкрасит и себя не обделит. Кто знает, сколько она лимонада плеснула, сколько себе оставила. За день, поди, с поллитровку набиралось.

Добился своего Афоня, перестала она розливом заниматься.

Ворчали и Алевтина и теща из-за того, что домой теперь приходил Манухин грязным, пыльным. Работу тракториста с шоферской не сравнишь. В газике чисто.

— Тогда я домой приходить не стану, — сказал Афоня и на неделю поселился в заречной деревне. Дня на два поутихли и теща, и жена.

Когда стал Манухин управляющим отделением, недосуг ему стало слушать своих «пильщиц». Вроде все поутихло. С утра до ночи он на работе пропадал. Всю свою душу ей отдавал.

Был у Степана такой грех, целое поле испортил. Давно еще, после войны сразу, из южных мест продвинулась мода пахать не на прежнюю глубину 15—16 сантиметров, а на целую четверть метра. Бригадиры, агрономы с линеечками бегали, в борозду их совали. Считалось, что от этого урожаи пойдут в гору. А какой, к черту, урожай, если плугом выворачивает неплодоносный слой. Степан решил вспахать по-старому супротивное поле. Отчего такое название, сам не знал, хотя было оно у деревни Сибирь. Супротивное и супротивное. Поле меж двух ельников зажато, кто туда заглянет? И он не опасался, пахал. Вдруг откуда ни возьмись Тараторка.

— Пошто нарушаешь?

— Иди-ко ты, Тимоня, подальше. Пашу и пашу. Тот ушел.

Появляется с уполномоченным Леоном Васильевичем Редькиным. Тот линейку в борозду — и на Степана: почему нарушаешь инструкцию? Уполномоченного не пошлешь подальше — власть. А Тараторка хоть бы молчал. Нет, решил себя оправдать, подпевает:

— Я уж ему говорил, а он меня не слушается, гнет свое. Прогрессивности не понимает.

Уполномоченный тут и навалился на Степана: сознательное вредительство! Знаешь, это што такое? Степана бросило в пот. На фронте вроде так не было страшно, сколько страха Редькин нагнал. Плугарю Афоньке Манухину велел Редькин настроить плуги на большую глубину, и поехали. Позади оставался красный след — вывороченный материк. Реветь хотелось. Степан зубы сжал. Поперек воли своей ехал, потому что Редькин, закинув руки за спину, ходил. Не верил, что послушается Степан. Ушел бы уполномоченный, Степан снова бы глубину убавил, а тот не уходит, поскольку идет борьба с вредительством. Так и допахал Степан супротивное поле.

Потом замечал, что все плохо на нем растет: хоть рожь, хоть овес. А подправить — руки не доходили. На дальние поля навоз редко попадает. Так оно обиженным и было.

Как поставили Афоню бригадиром, Степан ему и выложил: вместе супротивное поле извели, давай вместе и поправлять.

Афоня с сознательностью отнесся: давай, Степан Никитич. И ведь поправили его лет за пять. Степан сколько извести на него свозил, навоз в этакую даль на санях таскал.

Афоня быстро раскусил, как можно большого хлеба добиться: хорошая вспашка, известь и удобрения.

У него дело поставлено как? Чуть в Иготине появились вагоны с фосмукой, будто по тревоге шоферы на машины. У других совхозов удобрения горой около станции, а он не распылит, не раскрошит, все на место доставит. Этому уж Кирилл Федорович его обучил. Если другие колхозы и совхозы не сумеют вывезти туки, совхоз «Лубянский» все подберет. Поэтому и урожаи у них стали лучше, чем у соседей. А это еще больше духу Афоне прибавило.

В общем, сильно полезным человеком стал Манухин для совхоза. Зотов им нарадоваться не мог: если бы все управляющие такие были, работалось бы играючи.

И вот этот душа человек Афанасий Манухин вдруг стал для Степана чуть ли не врагом, а уж вредным и противным человеком — это точно. Тут дело было связано даже не с самим Степаном, а с дочерью Дашей.

Степан ею гордился. Красивая она удалась и веселая. Только своевольничать рано начала. Надумала после школы поступить в училище механизации. Трактором, говорит, научусь управлять, поеду работать на целину, дома не останусь. Хотелось ей свет посмотреть.

— Или, — говорит, — поеду туда, где арбузов и груш много, на самый юг. Вас к себе перевезу.

Ольга ревела ревмя: не ходи, не для девки работа. Степан был против:

— Знаешь, как механизаторам приходится? Мне, мужику, и то тяжело. Так утрясет за день, что рука за обедом дрожит, будто на компрессоре сидишь или паралич тебя хватил.

Но Дашка ни его, ни Ольги не послушалась, укатила по комсомольской путевке в Иготино. А тут получилась осечка: после окончания сельскохозяйственного профтехучилища на целину ее не послали, и на юг она не попала, всех по области рассовали. Даша приехала в Лубяну.

Расцвела за это время. Крупная, сильная, белая, в Ольгу, лицо подернуто золотистой смуглотой. Еще ярче от этой смуглоты были веселые глаза.

В мастерских появилась она в новом комбинезоне с желтыми прошвами на карманчиках. К замурзанным, чумазым механизаторам будто с плаката сошла.

— Ну-у, Дарьял, — закрутил головой Егор, — ты как леди Гамильтон!

А она не затруднилась в ответе:

— Так теперь меня и зовите, дядя Егор.

Видно, сама себе она нравилась. А на улице, замечал Степан, не только молодые парни, но и вовсе пожилые люди провожали ее взглядами, любовались.

Афоня Манухин сразу к ней был расположен на отличку. Так ведь все к ней относились приветливее, чем к другим. А он-то ее еще махонькой помнил.

Выдумал тогда Зотов такое дело, чтобы Степан с дочерью выступили перед ребятишками и их родителями в школе, для того чтоб после выпуска из школы ученики не на сторону глядели, а оставались дома.

Степан ни разу речей не держал. Испугался.

— Не стану. Лучше бесплатно день отработаю. О чем мне говорить-то, все и так ясно.

— Вишь ты, все ему ясно, — вмешался Афоня Манухин, — а вот и не просто и не ясно. Министры головы ломают: им не ясно, как молодежь в деревне удержать, а тебе ясно. Люди пример должны видеть. Вот и расскажи, как к Сергею ездил, в морской город большой, а вернулся, потому что домой тянуло.

— Не стану, — уперся Степан. — Хоть убей, не стану.

От Степана Манухин вроде отстал.

— Посидишь, я сам скажу, — но зато на Дашу напустился: — Расскажи, как на трактористку учиться решила, чем тебе нравится эта профессия, хоть и мужской считается. И о том, что нет лучше родных мест.

— А я не потому вовсе приехала, — сказала Даша, — больше никуда не посылали.

— А вот об этом не говори, иначе все испортишь, — сказал Манухин.

— Выходит, я врать должна, Афанасий Емельянович?

— Какое врать? Какое врать? — вроде бы даже испугался Манухин. — Тосковала по отцу-матери, рассказывала подружкам о том, какая у нас Чисть хорошая?

— Ну, а если тосковала, ну, а если рассказывала?..

— Ну, если, ну, если, — передразнил он, — вот это и есть… Значит, нет никакого вранья. Главное, механизаторскую работу расхваливай, а то у нас трактористов не хватает. Ясно, красота-басота?

В школе их встречали барабанным боем и гудением горна. Чуть не оглушили. Посадили в президиум с цветами и графином. Степану все время казалось, что их с кем-то перепутали, что по ошибке сидят они тут. Надо бы сюда говоруна вроде Егора Макина.

Директорша школы Маргарита Михайловна, жена Зотова, строгая женщина, одетая так, что каждая складочка отглажена, руки такие, что каждый пальчик обихожен, прочитала доклад, как надо выбирать себе работу. И говорила она так же, как была одета, отточено все. Обрадовался Степан, что не согласился говорить. А то бы с корявой речью один позор получился.

Зато Дашка (откуда что взялось у нее?) начала рубить: хорошая профессия — механизатор широкого профиля. Закончила так, что, мол, станут и в Лубяну возвращаться не только механизаторы, а начнут приезжать инженеры, архитекторы, врачи. Вот что значит грамота! Степану бы так не сказать. Он бы в трех соснах заблудился.

Афоня Манухин хвалил Степанову семью: сам Семаков работает давно, дочь к тому же делу пристрастил, жена в столовой посуду моет, но дело тоже это полезное. Степан не знал, куда деваться, скрывался за геранями: стыдно было. И директорша тоже нахваливала. О Даше сказала: крестьянка новой формации.

А Дашка вдруг взбеленилась — и Манухину после вечера взадир:

— Вы за что меня-то вознесли? В совхоз вернулась? Так еще я не работала. Может, и на тракторе ездить не умею. Вам тех надо возносить, кто всю жизнь селу отдал. Вон папа с шестнадцати лет на тракторе. Андрей Макарович тоже, и много таких.

Манухин спорить не стал: правда, мол, твоя, Дашенька, но понимаешь ли, теперь для молодежи твое слово весче, чем наши? Ты-де из училища, ты в сравнение идешь, потому что молодая, а ведь молодые тычутся, не знают, куда им сунуться. А твой пример надоумит.

Дашке вроде и ответить нечего. Успокоил Афоня.

В это первое механизаторское лето Даша вовсю себя показала. Все успевала делать: и работала хорошо, и в клубном хоре пела, и газету стенную выпускала. «Девка-огонь!» — говорили про нее.

Послал Зотов ее и Афоню Манухина за хорошую работу в Москву, на Выставку достижений народного хозяйства, чтоб поучились кое-чему. Не надо, наверное, было ее с Манухиным отпускать. Да разве знаешь, где что ждет. Вернулась Даша какая-то иная. В рассказах про Москву только и говорила: Афанасий Емельянович весь город показал, катал на такси из конца в конец, с Афанасием Емельяновичем в ресторане «Прага» были, панорамное кино видели. В общем, все о нем да о нем.

Стал Степан замечать, что и с делом, и без дела зачастила дочь в бригадную контору. Стоит с невыключенным мотором ее трактор, а она ошивается у Манухина. Заскочит на минутку, а пройдет полчаса, ее все нет. Чем занимается? Пока люди у бригадира, сидит, будто по неотложному делу его ждет. Освободится Афанасий, она вскакивает:

— Ну, я пошла. Трактор стоит.

— Дак ты чего сказать-то хотела? — спрашивает Афоня.

— А-а, вы все равно не поймете. — И, обиженная чем-то, выскакивает на улицу.

Афоня плечами пожимает.

Потом уж об этом Степану Андрей Макарович рассказывал. Кабы ведали, тогда бы девку надо было в шоры взять. Подозревал ведь Дюпин, что неспроста это она забегала. Подозревал, а сказать стеснялся.

Проходит часа два — опять Даша у конторы останавливает трактор.

— На месте бригадир? — будто дело у нее. И опять сидит, не знает, чего сказать.

Раза по три в день ждала ее «Беларусь» у конторы. Выскакивала Даша из кабины в отглаженных брючках, новой кофточке — ни дать ни взять в клуб собралась.

Тогда будто бы Афоня ей и сказал:

— Ух, какая ты, Дашенька, красивая! Ослепну!

А она рассердилась:

— Какой вы, какой вы! Смеетесь все. Заходить больше не буду.

— Да что ты, Дашенька, — Афоня руку прижал к сердцу. — Жалко, если ветродую достанешься. Ты такая милая да хорошая, что больше таких на всей земле нет.

Она засияла вся, бросилась на волю, а потом вернулась и через окошко сказала Степану, но так, чтоб и Афоня слышал:

— Пап, маме скажи, что я в Иготино поеду, долго не вернусь, до ночи.

И раньше бывало, задерживалась Даша в дороге. Как-то около гиблого места, на повороте к реке, скопилось машин двадцать. Она взялась на своем тракторе эту пробку проталкивать и до ночи провозилась. Шоферы об этом даже в районную газету написали: так, мол, и так, молодая трактористка помогла выехать, а когда спросили, кто такая, унеслась на своем тракторе и фамилию не сказала. Но они все равно узнали, кто она, и вот передают спасибо.

И вправду, любила Дашка так пролететь, чтоб люди головами качали: бес — не девка! А Степан за это ее ругал:

— Сорвиголова! Налетишь на самосвал, ни от тебя, ни от трактора ничего не останется.

А дочь только смеялась. Глупая еще. Все ей шуточки.

И вправду в этот раз Даша задержалась в поездке. Ольга не спала, раза три ужин разогревала. Чуть заслышит мотор — сковороду на электроплитку, а оказывается, это другие тракторы проезжали.

Ночью она не выдержала, разбудила Степана.

— Отец, отец, храпишь, а Дашки-то ведь нет.

— Ну? — удивился Степан.

— Вот тебе и ну!

Степан натянул сапоги, прямо на майку накинул ватник и, еле справляясь с зевотой, пошел на улицу. Над Лубяной стояла ночь. Бесплотный месяц пахал тучи. Тишь. Только Степановы сапоги стучат по дороге. Остановился, прислушался — немота. Даже ни одной пичуги не слышно. Побрел Степан к мастерским. Может, во дворе трактор поставила, а сама сиганула в кино? И трактора во дворе не было, и, судя по всему, Дом культуры закрыт: ни единое окошечко не светится. У Егора Макина и у Нины тоже огня нет. Выходит, где-то в дороге застряла Дашка. Одно беспокойство из-за этой девки! Застрянет в дороге, страху натерпится. Был бы Серега трактористом, так Степан бы заботы не знал. А тут разные думы в голову полезли. Налетит в темноте машина какая на нее. А если средь леса задержка? Еще волк перепугает. Болтали, что у Мережки в совхозе волчья стая стельную корову на выпасе задрала.

Вдруг уловил Степан стрекот мотоцикла, потом рокот «Беларуси». Вскинулся свет фар где-то у моста и погас. Может, забуксовала Дашка и не знает, как выбраться?

Степан зашагал напрямую к мосту. Дашин трактор и вправду темнел у обочины дороги. Тут же был мотоцикл. «Афоньки Манухина», — опознал Степан.

Теперь и другие, еще хуже прежних, опасения охватили его. Боясь и совестясь чего-то, пошел он к берегу. Там дочь должна быть. Степану вдруг понятно стало, почему Даша то и дело забегает в контору, почему басится перед бригадиром, зачем так громко сказала, что сегодня вернется поздно. Ох, девка, девка! Никаких забот он с Сергеем не знал, а с этой…

Булькнуло у самого берега. Степан замер. Что это? Видно, щука всплеснулась, гоняясь за сонной сорогой. Пошли водяные круги. Они шли все шире и шире, затухая в плавучих листьях водяных лилий. В это время, видно, оттого что было вовсе тихо и спала Чисть, услышал Степан радостный шепот дочери:

— Ой, красиво-то как…

«Она и заботы не знает», — с обидой подумал Степан.

— Долго красоту наводишь, Дашенька, — послышался голос Манухина.

— Подождите еще. Смотрите. Вода как черное зеркало. Бывает черное зеркало?

Манухин ответить не успел — вышел из тени деревьев Степан.

— Что же ты, Дашка, — упрекнул он дочь, — мать не спит. Хоть наказала бы, што столь поздно вернешься.

— Трактор у нее заглох, — сказал Манухин.

— Да, ты знаешь, пап, ничего сделать не могла. Спичек не было, а так не видно, — не измученным, не горестным, а веселым голосом откликнулась дочь. Вытирая на ходу косынкой лицо, она подошла к нему: — Не сердись, папуня. Все хорошо. Вот Афанасий Емельянович помог. Проезжал мимо. Исправил.

Степан, конечно, не поверил: «Мимо он проезжал. Да ждал, наверное, сундук, сорок грехов. С чего средь ночи тут ему быть?»

— Контакт разъединился, — сказал Манухин, и по тому, с каким старанием стал объяснять, где разъединился контакт, опять почувствовал Степан что-то неладное: больно уж оправдаться хочет.

Позднее ругал себя Степан: не хватило духу сразу поговорить с Манухиным прямо, по-мужиковски. Понял бы, поди, тот, не польстился на глупую девчоночью любовь. Но чего-то поостерегся. А ведь шире-дале пошло. В иготинской столовой не раз видели после этого Афоню и Дашу. Дескать, притащил он ей на подносике суп и второе, в буфете шоколадину купил. Все люди заметили.

Тут Степан не выдержал и на Дашку накричал:

— Вот возьму ремень да отвожу как надо! Не погляжу, что до невест доросла. Пошто к женатому-то человеку ластишься, али парней нету? Понимаешь ли, чего делаешь?

— Ты что это, папуня? — удивилась она. — По-твоему, выходит, дружить и по-хорошему относиться к человеку нельзя? Ну, суп принес, ну, шоколад купил. И чего особенного?

Вот и поговори с ней! Степану вроде и ответить нечего.

То ли казалось Даше и Афоне, что никто не замечает, как они друг на друга глядят, то ли вправду считали обычным, незапретным это (дружба, мол), не больно скрывались. Манухин с утра садился на свой «иж», говорил, что едет к комбайнам на супротивное поле, но кто-то углядел: на безлюдье остановил мотоцикл, разглядывал свежие следы скатов. Значит, Дашку искал, хотел узнать, какой дорогой она укатила.

А как-то осенью Макин, хоть и родственник, на всю мастерскую заорал, что собственными глазами вчера под вечер видел, как Манухин у Вороньего болота мыл в лыве Дашке сапоги. А потом на руках перенес через лыву.

— Оба в воде стоят. Она, курва, как леди Гамильтон, наклониться не желает, а он до чего дошел, согнулся и сапоги ей обмывает. Во, мужики!

Мужикам что. Ржали. Степана подначивали:

— Выходит, зятенек у тебя наметился?

В Степане все закипело от горечи и обиды. Подступил к Егору:

— Не трепли ты языком, трепало!

— А что, Степан, правда, видел.

Степан в сердцах махнул рукой: разве Егора образумишь? А потом подумал: каждого так не принудишь молчать. А Дашка все свое: дружба да дружба.

Ждала Лубяна, что предпримет Алевтина. До нее, конечно, донеслись вести. Прибежала к Семаковым Раиска, Егорова жена, сестра Ольги, и, охая, рассказала, как Алевтина остановила Дашку около магазина и прямо с высокого крыльца, уткнув руки в крутые бока, заорала:

— Это ты пошто, девка, к моему Манухину льнешь? Парней тебе мало?

Дашка растерялась. Дома бойка-бойка, а тут и ответить ничего не сумела.

— Да што вы, да я… — И осеклась. Губы запрыгали, глаза слезны, кинулась бежать.

А продавщица вдогонку орет:

— Мотри, девка, еще раз услышу, выдеру волосья!

Степан боялся браться за разговор с дочерью. Ольга о чем-то с ней бубнила за перегородкой. Обе ревели, сердились, опять ревели, потом угомонились и начали целоваться.

Ольга рассказывала Степану:

— Дашка-то говорит: такое теперь настроение, что хоть в Чисть с камнем на шее. Не могу без него, а с ним нельзя быть. Сколько раз старалась не думать, забыть, ничего не выходит. После Алевтининой ругани сама себе твердое слово дала: все!

Манухин будто бы на другое утро догнал ее на мотоцикле, перегородил дорогу.

— Дашенька, она обидела тебя? Я знаю, у нее язык как жало. Но ведь ты самая добрая, самая красивая, самая хорошая. Я люблю тебя!

А до этого такого не говорил.

— Нет, — будто бы сказала Даша, — мы не будем больше с тобой встречаться. — Не выдержала, всхлипнула и полезла в кабину.

— Што с тобой, Дашенька? Я хочу сказать!.. — крикнул он, не давая закрыть дверцу.

— Не надо нам, Афанасий Емельянович, разговаривать, — ответила она. — Не надо!

— Ну почему, Даша?

— Не надо!

Он понуро двинулся к мотоциклу. А она обиделась на него за то, что уехал так быстро, мало поговорил.

— Ты держись, где люднее. Он тогда не подойдет, — советовала Ольга. — День не встретишься, неделю — и все кончится.

Но не тут-то было. Сама Даша теперь по оттиснутым на глинистой дороге следам протектора узнавала, куда уехал Манухин, чтоб ненароком встретиться. И встречи происходили опять.

Алевтина, видно, глаз не спускала со своего Афони. Обо всем знала, потому что прибежала зареванная к Андрею Макаровичу Дюпину, партийному секретарю: спасай семью.

Часа два она не выпускала Дюпина из-за стола. Ревела, упрашивала его, чтоб Манухина надоумил, грозилась, что, если Дюпин не подействует на мужа, поедет в Иготино. Там всем разгон дадут и в том числе Дюпину.

Андрей Макарович давно сидел у цифр да конторских счетов, давно свыкся со своей инвалидской судьбой. Цифры ему полюбились. Как ни заглянешь в контору, блестит в углу его круглая, как облупленное яйцо, голова. Считал. И так он умел выступать, что цифры, сталкиваясь друг с другом, всю картину проясняли: что лучше стало в совхозе, а где дали промашку.

В секретарях он тоже давно уже ходил. Вроде незаметно вовсе его было, а нет-нет да сдерживал горяченького Кирилла Федоровича, тревогу бил, когда удои снижались. Видно, цифры его предупреждали об этом.

Иной, поди, думал: невидный человек этот Дюпин, — а он ведь с орденом Красного Знамени пришел с войны. Правда, немецкой пулей изжучило этот орден, и он не носил его. Но Степан-то это знал.

И вообще геройский был человек Андрюха. Это тоже знал Степан. Лет пять было ихней Дашке. В половодье люди любят с дебаркадера на реку глазеть, и она с Ольгой там была. Баловалась-баловалась — и бултых в воду. Пузыри начала пускать. А паром на тросе тянут, вот-вот причалит, приткнет девку.

Андрей Макарович в чем был, прямо с липовой деревяшкой, ухнулся в воду, вытащил Дашку. Другие и сообразить ничего не успели, а он уж тащит ее из воды, весь мокрехонек.

Степан сколько спасиб с Ольгой наговорили, а Андрей только рукой отмахивался:

— Брось-ко. Что, ты бы не полез, если ребенок тонет?

И вот теперь Андрюхе надо было свою «крестницу» вразумлять. С Манухиным он толковал с глазу на глаз, Дашу тоже расспрашивал. Ничего, видно, решить не мог. Степана позвал.

Вечером сидели они в новой конторе. Степан озирался по сторонам, взглядывал на Дюпина. Постарел Андрей, вовсе волос-то не стало на голове. Идет времечко. Дети тоже у него уже большие, последний ныне в армию ушел. Степан достал стершийся до желтизны портсигар, закурил.

Дюпин не поднимал глаза на Степана, переставлял на столе заплывшую чернилами подушку для печати, продул от пыли деревянную карандашницу, потом ткнулся в ящик стола. Делал всякие вовсе ненужные дела. Видно, не знал, как ловчее начать разговор. Потом голову взметнул:

— Слышь, парень, плохи ведь дела-то. С обоими говорил. Не отпираются. Он прямо рубит — люблю, она — люблю. Вот штука какая! Как сговорились. Афанасий-то мне выложил: «Не могу без нее, жизнь мне не мила. На Алевтину глядеть не хочу».

Я ему: «Алевтина Алевтиной, а дети? Их осиротить хочешь?»

«Дети у меня хорошие. Витя семилетку кончает, Танечка отличница, — отвечает. — Их жалко».

Я ему: «Дак об чем ты башкой своей думаешь? Приструни себя, пока не поздно».

«И так, — говорит, — голова разламывается», — сам к окну отвернулся. Тяжело, видать.

«Кончай, — говорю, — с этим. Кончай».

Степан слушал, и росла в нем на Манухина злость: какой прохиндей оказался. Девчонку молоденькую с пути сбивает и сбивает. Да и Андрея-то Макаровича тоже обидел. Так перед ним высказался:

— Я, — говорит, — хорошо помню, как ты, Андрей Макарыч, переживательно про любовь рассказывал. Через реку Дон ты переправлялся. Рядом плыли сержант и медсестра из твоей части. И вдруг она тонуть стала. Сержант ее любил. Бросился к ней, хоть совсем плохо плавал. Захлебнулись бы они, но ты бревнышко будто бы им подтолкнул свое. Сам, думал, так доберешься, на реке вырос.

— Ну, помню. Не отказываюсь, рассказывал, — сказал Дюпин.

— Так вот, — говорит, — я теперь подумал, Макарыч, что ты бревнышко тогда им не подталкивал, — сказанул Манухин, — потому что сержант-то старослужащий, поди, женат был, так что любовь к медсестре шла не по закону. Сами они выплыли, если выплыли.

— Видишь, куда загнул! — рассердился Дюпин. — Это не твое дело! Ты моего прошлого не касайся.

А он:

— Вот и видно, что ты теперь не по-человечески рассуждаешь, а как прокурор, незаконно — значит, и понимать не надо. А ты в душу ко мне загляни.

— А я тоже разобиделся, — рассказывал Дюпин. — Как я в твою душу загляну, коли у меня такого нет образования? Не прокурор же я. Врачи вон специально учатся, чтоб в нутро заглядывать, дак на это у них шесть годов уходит.

— Ладно, — говорит, — извини меня, Макарыч, погорячился я. Прав ты! Об одном тебя прошу: Дашу не затрагивай. Меня пусть вызывают, чего заслужил, то пусть и определят. Ее не задевайте. Она тут ни при чем. А то ведь есть такие, которые считают, что можно одного человека для примера измордовать, чтобы других научить. Опасные это люди. Станут ее мордовать…

— Ну, я пилюлю эту проглотил, и потом разговор у нас пошел тише. Я ему говорю, что Даше настоятельно буду советовать уезжать из Лубяны. Он молчит.

Об этом, об отъезде дочери, подумывал и Степан. И верно, пожалуй, рассудил Дюпин. Время да расстояние лечат. Память забывчива. Надо Даше уезжать. Устроится на работу, найдет кого-нибудь.

Явился Степан после разговора с Андреем Макаровичем и твердо сказал, как припечатал:

— Все! Хватит, Дарья, отправляйся к Сергею. Там на работу устроишься, себя поймешь. А смотреть, как жизнь себе калечишь да отца с матерью позоришь, не могу. Не под силу мне на эти фокусы глядеть.

Она вначале артачилась — не поеду. Но потом вместе с Ольгой они за нее взялись. Уговорили.

Тихая, послушная уезжала дочь. Чего в душе у нее творилось, Степан догадывался. Всю бы тяжесть себе взял, чтоб ей легче стало! Да так не бывает.

ГЛАВА 5

Отец у Степана дальше Лубяны, пожалуй, и не бывал. Даже в германскую не взяли его из-за желудка. А вот его брат Яков, этот добирался до Дальнего Востока. Считай, каждый год по осени отправлялся зимогорить. Доски пилил на чужой стороне. Это теперь везде пилорамы да лесокомбинаты. А тогда дядьке Якову долго надо было поширкать, чтоб бревно раскроить. Но дядька был неунывный, весело машет с напарником чуть ли не полупудовым полотном и вроде устали не знает.

Тетка Марья, его жена, чуть отвернется к печи, не успеет упредить, чтоб Яков рубаху снял, прежде чем умываться пойдет, готово — лопнули рукава. Засучит их дядька Яков, вскинет ладошки к рукомойнику — и тр-рр-рр, поехала рубаха. Мускулы на руках из-за этой пилы у него как у циркового борца. Даже домотканые, портяные рубахи не выдерживали.

Считай, с парнячьей поры уходил он зимогорить за Урал. А жениться все-таки приехал домой. Об этом тетка Марья и теперь рассказывать начнет, уши развесишь.

Выходит по ее рассказу так, что дядька Яков в молодости парень был ухорез. Чего задумает — ни живу ни мертву быть, сделает. Жениться решил. Пишет из Сибири настоящей в Сибирь, в деревню, значит, письмо: «Еду домой, потому как надумал с холостяцкой жизнью расстаться. А хорошие девки только у нас дома. Пущай ждут». И еще добавлял, что, наверное, взял бы Машку, Евдокимову дочь.

— Меня, значит, — поясняет тетка Марья. — До Сибири нашей донеслось это, думаю, ухо надо востро держать. Парень ласковый, веселый. Глянулся он мне.

Как у любой девки, было у меня приданое. Отец на ярмарке сундук купил, да огляделся — больно велик оказался. Вот в эту утробу ненасытную складываю я скатерти, пестряки, сак, шубу так называли тогда, тоже склала, а сундук и до половины не заняла. Што делать? А мы бедно жили. Отец и говорит: «Больше нечего у нас класть». Пригорюнились.

Аграфена, подружка моя, ну, Тимонина-то мать, она и тогда больно востроумна была да находчива, и говорит мне:

«А ты, Маш, кирпичей насуй, дак сундук тяжельше станет и приданого покажется больше».

У отца и вправду кирпичи были — печи он клал. Наложила кирпичей в полтора ряда. Сундук тяжелущой, двоим мужикам и не поднять, а приданого все равно еле до крышки. Я реву, отца ругаю, зачем такой сундук купил, а он руками разводит.

Является Яков. Костюм-тройка новехонький, при часах — по жилету цепочка пущена, сапоги лаковые, козырек на картузе тоже лаковый. И сватов посылает к нам. Честь по чести, за двадцать пять рубликов высватали меня. Я пошла с радостью.

Когда сундук-то несли, дак один мужик возьми и заори:

«Чего тяжело больно, будто каменья накладены?!»

Я обмерла: неуж прознал? Стыду, позору-то! Не захочет еще Яков жениться.

Да Аграфена опять спасла. Она на мужика заорала:

«Какие каменья? Башмаки лаковые, сапожки козловые на подковках».

Потом уж в клети, когда Яков уснул, я кирпичи-то тихохонько выложила из сундука да под кровать, там и оставила, будто так и было.

Проснулась поутру, гости уже в избе балабонят. Глядь, а Якова нет. Куды делся? А он, оказывается, кирпичи по клети разложил, будто постель, и на них лежит.

«Спасибо, говорит, женушка, перина мягка».

Я реветь.

«Ладно, не реви, подай-ко в окошко кирпичи».

Выбросили потихоньку их на волю, пока сваха в клеть не зашла. Тут и поняла я, что Яков мой хороший человек. Другой бы по шее накостылял, на всю округу ославил. А этот все на шутку перевел.

Про мужа у тетки Марьи рассказов не на один вечер. Уйдет дядька Яков зимогорить до весны, а сгинет на год. Даже его письма заблудятся где-то, никак до деревни Сибирь не дойдут. Знай, пригрелся возле какой-то чалдонки и голосу не подает.

Четыре раза тетка Марья ездила за Урал, привозила мужа обратно. Вернется он виноватый, но, как всегда, веселый. Мужикам потом в откровенную минуту разведет историю на неделю.

— Больше не поедешь в Сибирь! — сердито говорила тетка Марья.

— А мне и своей, домашней Сибири (деревня то есть) хватит, — смирненько отвечал дядька Яков.

А под осень, слышно, опять пилу точит. Развел, наточил, достал из кармана горошину, положил меж зубьев, и вот она вприпрыжку катится по серебристому желобку. Не соскакивает, не задерживается, значит, к работе пила годна.

Глядишь, вышагивает дядька Яков: в одной руке сундучок с висячим замком, в другой пила, укутанная рядном. Уговорил, значит, тетку Марью, опять собрался в Сибирь дальнюю, настоящую.

Посадил как-то дядька Яков четыре сибирские лиственницы возле дома. Три из них, видно, корова вытоптала, а одна вымахала до неба. И теперь она стоит, из Лубяны от Степанова дома ее хорошо видать. Когда к деревне своей ходил, всегда эта лиственница бодрила, силы придавала. Завидишь ее, и вроде ноги легче шагать начинают.

Когда Степан пришел с войны, дядька Яков уже стал староват, сивой бородой оброс, про смерть заикаться начал:

— Как помру, Степ, дак из лиственницы домовину-то мне сколоти. Лиственница не гниет долго. Слышь, Степ?

А Степан:

— Да што ты, дядюшка Яков, живи не горюй.

Пригнал как-то Степан комбайн, чтобы на дядькиной одворице обмолотить ячмень. Тот весь иссуетился: тетку Марью торопит, Нинку, дочь, подгоняет, Аркашку, сына, ругает:

— Скоряе, скоряе снопы подавайте! Машина зря вертится.

Бегает, трясется. Голова в пепельной седине. Вовсе старик.

Пилил удало, себя не жалел, а тут боязно было, что вхолостую комбайн крутится. И на Степана прикрикнул:

— Да што ты, Степ, зря мотор шумит, еще перегреется.

Машину жалел, а свои силы — это свои, их-то он не ценил.

Не сумел Степан выполнить дядькину волю. Нет, не забыл. И время бы нашел, да некому оказалось лиственницу распилить. Вывелись к тому времени пильщики и в Сибири, и в Лубяне, а пилораму тогда еще колхоз не завел. Было это при Гене-футболисте. При плохом председателе и жить, и помирать плохо.

Вот и сохранилась лиственница — памятник дядьке Якову, о деревне Сибирь напоминание.

Тетка Марья с Нинкой да внучкой Люськой тоже живет в Лубяне. Дом их без разборки перетащили на тракторе. Степан частенько заходит к ним: может, чего надо сделать?

Тетка Марья и раньше никогда мужиков не дожидалась, чтоб по хозяйству что-то сделать, и теперь не ждет: схватит молоток и, как умеет, гвоздь заколотит, отпавшую доску прибьет. Степана просьбами не обременяет.

Ей без году восемьдесят, а память пояснее, чем у иного молодого. По дому вовсю управляется, а кликни бригадир Афоня Манухин, запоном скоренько подпояшется, тяпку или ведро в руки — и пошла: сено ли грести, удобрения ли по черепку разбрасывать, картошку ли перебирать. А восемьдесят ей не дашь — на голове почти ни единой сединочки. Таких гвардейских старух в Лубяне пока еще немало. Афоню они выручают.

— Я артельную работу люблю, — говорит тетка Марья. — В единоличности-то ведь так урабатывались, што свету белого не видели. И было работать тоскливо. В колхозе весело стало. Я старалась, больно старалась. Приду с молотьбы, себя не чую. Твоя мать Лукерья мне подает, а я ишшо кому-то. Как машины заведенные. Большим пальцем под поясок подтыкаешь сноп и другой бабе его. В глазах после этого одни снопы, одни снопы, так и плывут, так и плывут.

Вот как было. Это теперь заместо бабы комбайн, всю ее работу делает.

Дак вот. Бабу комбайны заменили. А мануфактуры-то сколь теперь — ситцу, штапелю, — носить не переносить. А я ведь и девкой и бабой в портянине ходила. Выстираешь лопотину, дак она и в корыто не влазит, будто корье еловое. Жить да радоваться надо теперь бабам.

Раньше при дороге-то сиди, один-два мужика проедут за день на телеге, и все, а теперь машины снуют. Надо ехать, на автобус садись, на мягкую скамейку с перилами, а ране за все ноги отвечали, пешком да впробеги, пешком да впробеги. А во время-то войны я уж и не говорю. Хватили горя.

Себе тетка Марья всегда находит дело. Нынешней зимой уговорила Степана, чтоб снес ей с подволоки ткацкий стан. На нем она из разного ремонья делает половики. Позовут ее в гости или просто так надумает прийти, обязательно притащит целое полено — скрученный рулоном половик. Развернешь — радуга, да и только. Умеет она подбирать цвета. У Степана в дому все половики сотканы ее руками. В солнечный день загляденье.

Ткет свои половики тетка Марья и разговаривает, вопросом таким иной раз озадачит, что сразу и не ответишь:

— Пошто раньше наши мужики уходили зимогорить, на заработки то есть, а теперь у нас зимогорят и армянцы, и татары, и закарпатцы? Пошто у них мужиков много? Наши-то куды делись?

— Долго рассказывать, тетка Марья, — отвечает Степан. — Сколь народу-то нашего на Урале, в Сибири живет. Кабы посчитать, миллион бы получился.

— Оно и вправду много, — соглашается она.

— Теперь-то вроде на поправку дело идет, только бабам нашим побольше ребенков надо родить, — говорит Степан.

— А кому родить-то, Степан? Нам, старухам? Мало молодых.

И это правда. Или еще спросит:

— Не пойму я, Степанко, што к чему. Ране говорили «борона», дак борону и видишь, «плуг», дак плуг и есть. А теперь видишь трактор, а он не трактором прозывается, косилка, а она вовсе не косилка, а «кир».

Степан растолковывал, что и зачем, а потом подумал: и вправду ведь вся техника — буквы да цифры, им, механизаторам, понятно, а больше никому.

Стара тетка Марья, а все подмечает.

И Нинка у нее такая. Бойкая, непосидячая, все у нее под руками горит, не ходит, а впробеги носится, себя не жалеет и других не щадит. Одним словом, бедовая.

Было такое в Сибири происшествие. В огородах лук стрелки выкинул, травы в самом соку. Работать бы надо, удои идут на прибавку, а Нинкина напарница усвистала в город. Слышно, вовсе не вернется в деревню. Афоня тогда бригадирил первые месяцы. Хвать-похвать, к одной хозяйке сунется — отказ, к другой — да што ты, Манухин, спятил, за две версты из Лубяны в Сибирь бегать? Ни одна не согласилась на сибирский двор идти. Может, потому, что Манухин еще ни убеждать, ни заставлять не научился. Да и подумать, трижды на дню за два километра и обратно бегать надо. От ног отстанешь. На слом этот двор надо, в нем и всего-то двадцать восемь коров.

Прикатил к Нинке и заявил:

— Один выход — ферму ликвидировать.

— Это пошто?

— А никто не идет. Коров перегоним в Лубяну. Тебя на свинарник определим, — все уже у Афони в голове спланировалось.

— Уберём, говоришь? — взбеленилась Нина. — А этого не хочешь? — и сразу четыре кукиша загнула. На левой руке два и на правой столько же. — Да чтоб я со свиньями возилась? Никогда! Я одних коров люблю. Тут всех я с теленочков воспитывала.

Афоня опешил.

— А чо, Нин, больше ничего не сделать.

— Не сделать? Одна буду работать. Все двадцать восемь коров возьму.

И взяла ведь. Два года, пока дом не перетащили в Лубяну, за тридцатью коровами ухаживала и лучшей в совхозе дояркой была. Правда, тетка Марья помогала. Коров шесть — восемь выдоит. Зашел как-то Степан, — и Люська маленькая, лет восемь ей было, тоже ведь под коровой сидит, за соски дергает, матери помогает.

Раньше в сибирский коровник и Геня-футболист, и Тимоня опасались заходить: Нинка отбреет за плохие корма, за то, что простенок вывалился. И теперь Афоня не больно часто заглядывал, хоть старался вроде, помогал.

Встретит его Нинка — и при всем честном народе:

— Ты пошто это, милый Афоня, ко мне ходить-то на ферму перестал? Как хорошо с кормами было, дак каждый день навещал, а теперя обегаешь. А у нас колодец осыпался. Знаю, знаю, пошто обходишь! Думаешь: приди к Нинке, она опять ругаться станет. И стану! Я шепотком да ласково не умею. Не себе ведь прошу, для совхоза.

Афоня тем же заворотом мчал на мотоцикле в Сибирь. Помогать.

Бедного клубаря Федю, на что человек безобидный, и то Нинка не пожалела. Принес он от чистой души книжек про передовой опыт, в теплушке на столе разложил, довольный укатил обратно.

Является в другой раз, а Нинка на него:

— Ты зачем, дядь Федь, мне это носишь? Там все про такие фермы описано, где автоматы. А у меня вот только два автомата, — и протягивает свои руки, — забирай книги и не носи, не расстраивай лучше меня.

Федя-клубарь книжечки в сумку и потихоньку ушел.

При Гене-футболисте завезли на сибирскую ферму какого-то областного начальника. Пожелал он увидеть самую плохую ферму. Начальник внимательный, обходительный, интересуется, как удои, как с кормами, как, бабоньки, житье?

Все с уважением и почтением отвечают, а Нинка бряк:

— А плохо живем. Жранья нет. Я вот вусмерть сушек хочу, а их нет. Хлеба белого год не едала. Во сне только вижу. Колбасы хочется еще.

— А зачем колбаса? Мясо есть, — говорит приезжий.

— А мне, может, мясо приелось. Тебе колбаса надоела, а я на мясо, поди, глядеть не хочу.

Присадистый мордастый управляющий банком Леон Васильевич Редькин на Нинку уставил колючие глаза, будто в каждом по осколку стекла, цифрами начал сыпать, сколько чего в районе продано. Оправдать хотел районную торговлю. Начальник на него рукой махнул — не надо.

— Верно женщина говорит.

Потом и другие доярки, тогда ферма голов на сто была, осмелели, начали выкладывать свои нужды.

Когда уходили посетители, Тараторка из-под полы кулачишком погрозил Нине, а Редькин так посмотрел, того гляди проглотит.

Ей бы смолчать, а она:

— Не кажи, Тимоня, кулак, не больно испугалась.

Тимоня чуть не умер с испугу. Вдруг начальство спросит, кто кулаком грозит. Да ладно, товарищ из области не расслышал.

Может, оттого еще Нинка такая сердитая и нервная была, что семейная жизнь у нее не получилась. Да и как она получится, когда с утра до вечера на работе, а в Сибири в то время всего было два дома. И во всей деревне ни единого мужика. В Лубяну от коров не больно убежишь.

Тетка Марья соседке Аграфене жаловалась:

— Годы уходят. Замуж надо бы Нинке-то.

Тетка Аграфена затянется папиросой, помолчит для весу и скажет:

— Высватаю кого-нибудь.

И вот как-то осенью сидит Нинка дома, капусту рубит — глядь, катится к ним круглая, как пивной бочонок, Аграфена, а рядом с ней семенит какой-то коротенький мужичок в плаще, шляпа по самые уши. У Аграфены щеки будто в свекле. Хлебнула, видать, винца. А кто рядом-то?

— Да это ведь лубянский Анисим Редькин, брат Леона-то Васильевича, — сказала тетка Марья. Она-то знала, кто и зачем идет. — Сватья это к тебе, Нинка.

А та:

— Што еще за сваты? Я им от ворот поворот. Это ты, наверное, выдумала! А я замуж не собираюсь.

— Да ты уж потерпи, девка. Ну, не поглянется, бог с ним.

Нинка вскочила, чтобы накинуть крючок на дверь.

— Не дури, — стала упрашивать тетка Марья. — Ну уж, не хочешь, дак ладно. Полежи на полатях. Я скажу, что нет тебя.

Нинка залезла на полати, задернула занавеску, притаилась. Увидят, что ее нет, уйдут непрошеные гости. Аграфена с порога запела по-сватьински:

— Здравствуйте, люди добрые. Шли мы, охотнички, по следу за лисонькой. Мордочка лисая, хвостик басконькой. Забежала лисонька во двор, да куда-то подевалася.

— А-а, лисонька, — сказала тетка Марья. — Нету ее, ушла.

— Не скрывай, Марьюшка. Есть у тебя лисонька, а у меня охотничек, — пела Аграфена.

— Да ее в контору пошто-то позвали, — сказала мать.

Все шло ладно. Теперь Аграфена оставит свои прибаутки и уведет Анисима. Но не тут-то было. Видно, все высмотрела хитрая старуха.

— А телогрейка-то с оболочкой висят? В чем она ушла?

— Да в чем-то ушла, — не нашлась что соврать тетка Марья.

— Человек вон из дальних краев приехал. Показывай девку. Здеся она, — потребовала Аграфена. — Видела я ее в окошко. Весь начин только у меня спутала.

Пришлось Нинке слезать с полатей.

Анисим парень уже в годах, считай, под сорок было, шляпу и плащ степенно повесил на гвоздь. Оказался сытеньким, с залысинами на лбу.

Видно, ему было не по себе оттого, что без радости принимают, поламывал пальцы, оглядывал излопавшийся, оклеенный газетами потолок.

Не только поступь, но и лицо, как у брата, было важное: вот-вот что-то скажет, всех удивит. Но он молчал. Зато языкастая Аграфена так и сыпала похвалами:

— Зовут Анисимом Васильевичем, человек он самостоятельной, солидной. Мать его Аксинью знаете. Справно живет. Брат начальник у него. Анисим и сам человек большой. Работает бухгалтером в леспромхозе, денег получает много. Не пьет, поэтому все себе новенькое завел: и часы, и пальто на зиму, и плащ, и шляпу. Поселок, где Анисим живет, большой, как город. Весело там, не то что в колхозе, где одна работа, а весельства нет. — Не забывала Аграфена и о Нинке, хвалила: — Девка самостоятельная, пальто справила, две юбки, костюм. — Все знала.

— Что ты, тетка Аграфена, все Анисим да Анисим. Я уж от этого имени отвык. В леспромхозе меня Анатолием зовут. Анатолий Васильевич, — сказал гость.

— Дак я ведь тебя так кличу, как мать зовет. Ну, Анатолий дак Анатолий, — поправилась Аграфена.

Анисим-Анатолий решил, что сговор идет на лад, не спеша выставил выпивку.

Нина ему, видно, понравилась. Рассматривал ее: светлая, белая, что надо девка — все на месте и в хорошем виде.

— Так глазами и ест, — перешептывались тетка Марья с Аграфеной. — Глянется она ему.

— Давайте тостик подымем, а то стынет водочка, — снова подал свой басок Анисим, — со знакомством, со свиданьем, значит, — и из-за рюмки на Нину поглядел со значением.

Выпив, Анисим повеселел и уже сам повел разговор о том, что работа у них в леспромхозе денежная, что там он, считай, второй после директора человек, потому что без него тот шагу ступить не может: все советуется, деньги — дело мудреное. Тут надо умственным человеком быть.

— У самого-то, поди, на книжке тыщи две лежит? — со сладким замиранием спросила Аграфена.

— Да побольше, гораздо побольше будет, — с уважением к себе ответил Анисим.

— Ой, молодец! — радостно закачала головой Аграфена. — Ой, молодец! Без денежек пропадешь. Денежка на камешке дырочку вертит.

После того как пригубили вторую рюмку, Аграфена еще пуще раскраснелась, пошла вовсю нахваливать Анисима и даже стала заикаться о том, что вот, мол, пара так пара. Анисим осмелел, как бы ненароком положил белую, с тонкими бухгалтерскими пальцами руку Нинке на плечо.

Нинка не вытерпела, оговорила:

— Руку-то уберите. Так, без рук, рассказывайте.

Но разгоряченный водкой Анисим без рук рассказывать не мог, потянулся еще раз. Нинка вскочила, надела ватник — и на ферму. Сказала, что корова телится, а на самом деле хотела одна остаться, подумать, как быть-то ей. Какой он, этот жених: то ли плох, то ли вовсе никуда не гож? Придумать ничего не могла.

Когда Степан зашел к ним (тетка Марья звала починить западню в подполье), уж вовсю шло пированье.

Анисим, размахивая рукой, говорил, что его в леспромхозе уважают все — от сучкоруба до директора.

— Анатолий Васильевич, как то, Анатолий Васильевич, как это?

Егор Макин играл на гармони, а Нинка с Раиской, обнявшись, пели.

Макин сбавлял рев гармони и кричал Анисиму:

— Я тебе чо скажу, бери, бери ее за три копейки, девка смирная! Когда спит, дак около ее с палкой пройти можно!

— Ну, тебе все шутки, — попрекал его Анисим. — Тут судьба всей жизни решается. Любовь должна быть.

Егор рвал гармонь, потом опять сбавлял ее рев и советовал Анисиму:

— Слышь-ко, Анисим, или, как тебя, Анатолий, ты закаляй сердце от нежных слов. Нинка, она такая! Бой-девка. Сам бы взял, да своя есть.

То ли поняла Нинка, что лучшего ей не найти, то ли старухи ее сговорили, согласилась выйти замуж.

Притихшая, не похожая сама на себя ходила по Лубяне под ручку с женихом. Бабы липли к окнам. Аграфена плавала павой: как в лучшие свои времена — богатого жениха высватала, осчастливила Нинку.

Ходили молодые в клуб на кинокартину, навещали родственников. Все было чин чином. Анисим держал себя как кавалер: головка набок, все жену выспрашивал, что ей надо: может, конфетку подать? Нинка, знать, себя не могла понять, смирная, тихая, голос у нее куда-то пропал. Шептала:

— Ничего не надо, Толя.

Потом уехали они. Остались в Сибири жить две старухи. А через полтора месяца явилась Нинка, причем прежняя. Невезучим оказалось сватовство.

— Какого лешего, — с порога заорала она, — не было мужика, и это не мужик. Каждую копейку считает. По рублевке на день с выдачи, да еще письменный отчет: сколько копеек на что извела? Да еще ревновать стал. На этого не гляди. Почто тому улыбнулась? — Лицо у Нинки сморщилось, она заревела и, содрав с себя кофту, показала руки: все они были будто в чернике измазаны. — Исщипал, идол. Не гляди на того, не улыбайся этому.

Нинка утерла лицо ладошкой, всхлипнула:

— Он меня тоже помнит. Я на роже у него когтями расписалась. На работу не ходил.

На этом все замужнее житье и кончилось. Стала жить Нинка в Сибири. Так быстро вернулась, что Тараторка за это время на ее место даже не успел новую доярку подобрать. Опять Нинка пришла к своим коровкам.

Однако хлопот с Анисимом у нее и потом было немало. Родилась у нее девочка Люська. Вся в мать, востроглазая, бойкая, смышленая.

Анисим, как приедет к матери в Лубяну, отправляется в Сибирь. К дочери.

— Ну что, опять явился, не запылился? — встречала его Нинка.

Говорит это так, как будто он вчера только заходил к ним. Видно, ни себе, ни Анисиму не могла она простить ту свадьбу. Сердилась пуще обычного.

— Иди-ко вон по той тропинке к мамане своей.

— Да чо уж, Нин, пускай посидит, — вступалась тетка Марья. — Стосковался по Люське.

Анисим усаживался на скамейку, смотрел в потолок. Потом спрашивал:

— Почему ты Люсечку к моей матери не пускаешь?

— А нечего делать, — отвечала с ходу Нинка.

— Она ведь бабушка.

— Какая она бабушка. Она не бабка, и ты не отец. Нечего тебе здесь околачиваться. Гостинцы забирай и шагай.

Почти каждый год это повторялось. Но потом стал Анисим ездить реже, и Люська вовсе забыла о нем. Встретив ее в Лубяне, Анисим жалостливо смотрел. Видно, переживал, потому что от второй жены ребят у него не было.

Люська, видать, здорово соображала. Десятилетку на полные пятерки кончила, с медалью. Поступила в институт. Там тоже учится так, что ей какую-то особую стипендию платят. Большую.

— Все, что мне не досталось, ей передалось, — говорила Нинка. — Я девка военная, все в работе, впробеги ела, впробеги училась. А Люська все это ладом взяла.

Гордилась она дочерью.

Анисим и в городе дочь нашел. Пришел в общежитие, вызвал:

— Не узнала ты меня, Люсечка? — и заплакал.

Люське было стыдно. Стеснялась она Анисима. Знать, чужим его считала, так поэтому говорила «вы», как вовсе чужому.

— Зачем вы плачете? Вы ведь меня вовсе не знаете. Я без вас выросла. Вы меня не кормили, не учили. Это мама все. Не приходите больше и не плачьте.

— Дак ведь моя кровь, — утирая глаза, говорил Анисим.

— Да вы маму всю замучили.

— Чем я замучил-то?

— А тем, что вы такой.

— Какой такой? — Анисим не понимал, как он мог замучить Нинку, если почти не жил с ней. — Может, тебе, Люсечка, деньги надо? — вкрадчиво спрашивал он. — Поди, на юг поедешь или еще куда?

— Никуда я на ваши деньги не поеду. Не приходите больше.

Он уходил, сгорбившийся. А потом опять являлся. Говорил, что только посмотреть хочет.

— И правильно, что выгоняешь, — хвалила Нина Люсю.

— А знаешь, мам, мне почему-то жалко его. Какой-то обиженный он. И, по-моему, пьет он, — говорила Люся.

— А пущай запивается. Его дело, — беспощадно резала Нинка.

Нынешней весной случилось невиданное в Нинкиной жизни. И все из-за ее ругливого характера.

Вернулся из отпуска Зотов, засмолевший на южном солнышке. Ходит по фермам, выспрашивает, как работа, как удои. А Нинка ему:

— Ой, да хватит вам, Кирилл Федорович, про работу да про работу. Я девка военная, с десяти лет коров дою. Уж надоело. Вы бы лучше про Анапу рассказали: как у моря отдыхали, на сколько грамм прибыли?

— Ну что, море синее, — начал Зотов. — А прибывать?.. Теперь не прибывать, а худеть ездят. Я на триста граммов похудел.

— Ой, хорошо, Кирилл Федорович, я бы на полпуда согласилась прибыть. Вас вижу: красивый вы стали мужчина. Это от морской воды. В телевизоре часто море показывают. Отдыхают люди! А до нас-то, проклятущих, когда этот отдых дойдет, когда у доярок-то горемычных отпуск будет? О чем вы-то думаете, когда спину греете? Я вот, знать, так и помру, а Анапу эту самую не увижу.

Тимоня при таких разговорах делал вид, что не слышит, Геня-футболист туже затягивал пояс на шубе и поворачивался спиной, а Кирилл Федорович под шапкой лысину почесал.

— Правильно, конечно, говоришь, Нина Яковлевна. А точно поедешь на юг?

— А чо не ехать? — храбро ответила Нинка.

— Смотри! Не отказываться, если путевку достану, — предупредил Зотов.

— А чо мне отказываться, я девка военная, — не верила она, что раздобудет директор путевку. Поговорили, и этого довольно.

И вдруг Зотов объявляет: нашел путевку. Пусть Нина Яковлевна едет. Хотела было она на попятную пойти, да нехорошо, сама подбила человека на такое. Он специально в области хлопотал.

— Поеду, бабы, будь што будет. За коровами моими ухаживайте, не поминайте лихом, — сказала Нинка. — В первый раз в жизни боюсь.

Всей родней ее собрали. Проводили, всплакнула она напоследок и укатила. Федя-клубарь написал в райгазету заметку о том, что Нина Яковлевна Семакова отдыхает на Черном море. «Награда за хорошую работу» — так статейка называлась.

Вернулась Нинка и вправду загорелая, с какой-то прической новой и в модном платье. Нинка и не Нинка. Изменилась!

Всю весну рассказывала она, как ездила на Черное море. Доярки слушали, забывали про дойку.

— Ой, бабы, приехала я, курица курицей, ступить боюсь. Туда-сюда таскаюсь с чемоданищем, а санаторий вот он, рядом, белый дворец. Нашла, в общем. Устроили, накормили. Ну, думаю, жить можно. Как-нибудь перемаюсь двадцать-то дней.

Хожу, рот открыла, смотрю — сколько, оказывается, разных деревьев невиданных есть, ужасть! Акация, к примеру, у нас просто куст, а у них дерево. Горы. Голову закинешь, и то верхушку не видать. А море… Раз в жизни надо его повидать.

Поначалу я на пляже в одном исподнем лежать стеснялась. Мужики ведь рядом. Черные, так глазами тебя и сверлят. Подружка одна, из Москвы, на ругала меня: что ты, говорит, париться приехала? Айда купальник покупать. (Нинка-то ишь! Подружка у ней в самой Москве объявилась!)

В купальнике-то я и лежала. Покажу потом, желтой-желтой и с пряжечкой на брюхе. И до того долежала, кожа, как папиросная бумага, сползла. А потом приобвыкла я. И загорела, как все. Главное, чувствовать себя так, что ты ничем других не хуже.

Обжилась я, дак столь хорошо казалось, будто в сказке живу или в кинокартине какой. Выйдешь к морю. Красота! Оно ворочается, будто живое. Дышит. Бухнешься, не вылезала бы обратно. Благодать! А мандаринов сколько, черешни этой самой, как у нас картошки. Так бы жила там, домой не ездила.

А потом купаться нельзя стало. Большая волна началась. Шторм называется. Все бабы, как куропатки, у бережка. Ноги помочат — и на пляж. В воду нельзя, захлестнет волна.

А был там один физкультурник, Гриша зовут.

«Ты, говорит, Нина, смелая. Вятские — они хватские…»

Поплыли. Он-то умеет, как надо, в море с волной справляться, а я — нет. Далеко заплыла, а обратно к берегу повернула — плохо подается. Плыву-плыву, а у берега волна меня обратно сносит. Вовсе из сил выбилась.

Доярки со страхом смотрели на подругу.

— Ох, Нинка, рысковая ты, — мотала головой Раиска, — я бы дак ни в жисть не полезла в это море.

— Обессилела я, — продолжала Нинка. — Ну, думаю, все, а кричать да помощь звать все равно стыдно. Булешкаюсь еле-еле, держусь. И тут вспомнила я, бабы, все. Лубяну нашу, Люську свою, маму. Корову Векшу почему-то еще вспомнила. Телиться ей скоро. Как без меня? Неужели, думаю, хана мне? Рассердилась. Реву. Да как это так! Да как это так не выплыть! Я девка военная, не такие тяготы испытывала. Раз, другой, третий поднырнула под волну, как физкультурник-то делал. Обратный-то вал надо мной и прошел. Выползла на берег ни жива ни мертва. Вцепилась в камни. Не отдерешь. Лежу, от радости реву. До твердой земли добралась.

Физкультурник Гриша спрашивает, что, мол, ты, Нин, бледная такая, а я: «Так просто, Гриш. Устала». А сама даром что возле смерти была.

И после этого домой захотелось невперенос. Ну, думаю, бог с ним, с этим морем. Хорошо оно, да лучше нашей Лубяны, бабы, нет. В этом уж я доподлинно убедилась, — заканчивала Нинка. — Ну, айда коров доить, а то у меня еще на месяц рассказов. Грузин один в меня там влюбился. Не поверите. А вот было…

И доярки ждали новых Нинкиных рассказов.

ГЛАВА 6

Самым частым гостем в Лубяне и деревне Сибирь был Тимоня.

— Опять почеститель нагрянул, — говаривала тетка Марья.

Да и что не ездить. От Иготина по нынешней гравийной дороге рукой подать. По прежнему проселку дальше было. Но тогда Тимоня сам здесь жил. А теперь он иготинский житель. В центре района обретается.

Перво-наперво наведывался Тимоня к Степану. Хоть и были времена: ни тому ни другому не хотелось ни здороваться, ни просто глядеть друг на дружку, — Тимоня их почему-то забыл. Являлся как гость дорогой.

По суетливому стуку шагов догадывался Степан, что идет он. Являлся так, как будто час назад виделись: не здоровался, не расспрашивал, как живется-можется. С порога бросал:

— Степ, помидорная рассада есть ли у тебя?

— Как не быть, — вовсе не удивившись появлению бывшего приятеля, отвечал тот.

Тимоня, строго морща лоб, осматривал топорщившиеся растеньица, рылся пальцами в земле.

— Сто корней дашь?

— Может, и дам, — отвечал Степан, разглядывая Тимоню. Железнодорожный китель с молоточками, фуражка с крылышками. Но, пожалуй, не так солидно выглядит он теперь. В дерматиновой, под хром, тужурке был начальственнее. Но ходит решительно, ногу отставляет степенно. Знать, по службе повысился. И вправду так вышло. Уж не весовщик он, оказывается, а заместитель начальника в станционной товарной конторе.

— Сколь просишь? — остро взглядывая, спрашивал Тимоня и глаз не спускал, пока Степан не давал ответ.

— Да бери так. Останутся же. Мы думали: не взойдет семя, а вон какая щеть прет.

— Ну, смотри, никому не отдавай, а то негде мне купить, — прибеднялся Тимоня.

А Степан уверен был, что побывал тот уже и у тетки Марьи, и у конюха Петра Максимовича, у всех, кто умеет помидорную рассаду растить. Да бог с ним: Тимоня из-под матери такой прошастый.

Закинув руки за спину, взглянул Тимоня на новую лампу.

— Люстрочку купили?

— Дашка это, — чувствуя себя немножко в чем-то даже виноватым за то, что вот «люстрочка» появилась, отвечал Степан.

Тимоня голову совал за заборку, в Дашину горенку. Смотрел, не прибавилось ли чего там, потом шел к заборке, отделявшей жилую избу от печи.

— Шкапик белый, — замечал Тимоня. — Сколько отдали-то?

— А кто его знает. Это все Ольга с Дашкой. Вроде восемьдесят рублей.

— Восемьдесят семь, — уточнял Тимоня. На деньги, должности и фамилии он был сильно памятливый.

Под конец Тимоня говорил о настоящей причине, из-за которой явился к Степану.

— Подбрось-ко меня, Степ, до Сибири. К старухе заглянуть надо, — так он называл свою мать Аграфену.

Степану ехать с Тимоней в деревню не хотелось, но тот уже начал ныть, что ходить ему много противопоказано (так сказали врачи: противопоказано!), что признали у него радикулит, что такая же болезнь у Игната Петровича Безносикова и у Леона Васильевича Редькина. И болезни-то у Тимони были все как у районного начальства. Мог он теперь при случае и Безносикова, и Редькина пожалеть. И о своих болях рассказать. А вернее всего, выдумал он все эти болезни. Жаловался же в свое время на сердце, а потом рассказывал, что может в любую секунду умереть от сахарной болезни. Теперь об этих хворях молчал, а радикулитом вон обзавелся.

Степану становилось не то что жалко Тимоню, а просто думалось, что как-то нехорошо не помочь. Вдруг и вправду хворый. Садился в трактор. Морщась и постанывая, забирался в кабину Тараторка.

Ольга, правда, костила потом Степана:

— Ты што, подрядился его возить или как? Жалостливый стал. А помнишь, как он тебя штрафами-то мучил?

Степан виновато отмалчивался: не хватало у него твердой решительности сделать отказ. Тимоня это хорошо знал. Там, где ничего не отломится, он ведь не бывает. А то, что не устоит Степан, повезет его, он был уверен.

После того как Нинка Семакова перебралась с теткой Марьей и Люськой в Лубяну, одна-одинешенька жихровала Аграфена в Сибири. За лето деревня зарастала косматыми травами, репьем и крапивой, которые страсть как любят бывшие одворицы да пепелища, где раньше стояли дома. Степан специально выпрашивал у Манухина наряд, чтобы выкосить у Сибири лужки, затравеневшую улицу. Не хотелось, чтоб дичало место, где была его родная деревня. Казалось, что после этого она становилась пригляднее. Все равно что заросшего щетиной мужика побрить. Сразу вид другой. И Сибирь со стожками сена, с обихоженными лужками совсем по-иному представлялась: веселая и обжитая. В такие дни обедал Степан тем, что из дому захватил. Сидел под лиственницей дяди Якова, ел и думал о прошлой жизни. И вроде перед дядькой Яковом, перед другими сибирцами меньше чувствовал вины за то, что оставил деревню сиротеть одну: навещает, следит, чтоб не больно место дичало.

В молодости была Аграфена баба как баба. Бойка только больно. Петь ли, сватовство ли вести, она тут как тут. С мужиком ей не повезло. Иван у нее был, как и все сибирцы, мужик рукодельный. Только занимался по редкостной части — был маслоделом. А в Сибири на восемь дворов какое масло? Он все в Иготине пропадал. Сколько денег заработает, в Лубяне с мужиками спустит. Идет домой, плетет ногами кренделя, на шее вязанка баранок. Это для маленького Тимони. А в кармане пятак на разживу. Аграфена его так и этак. И ругала, и била, а тому все неймется: что заработает, назло пропьет.

Прослышала она раз, что Иван большие деньги получил. Масло сливочное на складе плесенью покрылось, так он его от гибели спас. Плесень-то плавится прежде, чем само масло. И вот надо было такую температуру воды подобрать, чтоб масляные брусья от плесени отмыть, а сам продукт целый оставить.

Говорят, что большое торговое начальство за Ивановой работой следило. Справился он, спас чуть ли не два вагона масла. Кто эту порчу допустил, за давностью лет все забыли, задолго до войны это было, но Ивану это славы прибавило. Пожалуй, еще Степан с Тимоней тогда бегали в штанах на лямке.

Прослышала Аграфена, что муж с большими деньгами идет, кинулась в Лубяну, а в тамошней казенке мужиков — пушкой не прошибешь. И всех угощает Иван. Увидел он Аграфену, деньги из кармана и к потолку подбросил:

— Эй-эй, веселись, мужики, пока моя ведьма не пришла! Все кинулись подбирать ассигнации. И Аграфена кинулась. Досталось ей всего три рубля. Да и эти она об Иванову рожу исхлестала.

Запился Иван Карась, так и не узнал толком Тимоня, каков был его отец.

Сам он удался в мать. Удивительно, как был на нее похож. Этакая же фигура, поступь. Даже курил, так дым в сторону отдувал, как она. Однако никакой любви или там доброты Тимоня к матери не чувствовал. Объяснял это тем, что натерпелся много горя через нее. И в Сибири, когда женился Тараторка, и в Лубяне, когда при Гене-футболисте работал, и теперь, когда живет в Иготине, Аграфена к сыну не заходила. С первого дня они с невесткой срезались, не захотели уступить одна другой. До драки дело дошло.

Аграфена в людях жила, на фабрике работала, в тюрьме за прогул отсидела, потом в няньках была у городского врача. Всяких слов и ремесел набралась. Когда Тимоня в Лубяну переехал, явилась Аграфена в Сибирь, в свой дом. Тогда еще Степан там жил. Спорил с теткой Аграфеной до белого каленья. Набралась она разных вредных слов, из-за которых Степан с ней в спор вступал.

Ни с того ни с сего вдруг шлепала Аграфена бабам:

— Не так мы живем. Взгляните на птиц божьих. Они не сеют, не жнут, зерно не собирают в житницы. Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о себе.

Лицо будто у святой, и руки к небу.

Бабы слушали, уши развесив. Степан этого не терпел, с первого оборота заводился. Сердился даже:

— Как тебе не совестно, тетка Аграфена! Что ты мелешь-то? Если я, к примеру, о завтреве не стану заботиться или детей своих кормить не стану, дак кем тогда я окажусь?

— А никто никому не обязан, — вскидывала голову тетка Аграфена.

— Как это так? — удивлялся Степан. — Родители обязаны детей на ноги поставить, уму-разуму обучить. Ты сама-то разве без материной подпоры по земле побежала? Да если о завтреве никто думать не станет, вся земля погинет. Города грязью зарастут, на полях лебеда да репейник останутся.

Бабы уж Степану начинали кивать: правда, правда, Степан, под лежач камень вода не течет.

— Откуда ты дури-то такой набралась? — выспрашивал он Аграфену.

— Мудрые старцы есть, — загадочно поджав губы, говорила Аграфена, — по древним книгам предсказано, што всю землю проволокой опутают, железные птицы по небу полетят, огненный конь по земле проскочит. Все ужо сбылось. Война была — это и есть конь огненный.

Степан, стараясь не сердиться, спрашивал Аграфену:

— Дак пошто ты больно железных птиц-то ругаешь? Ведь теперь и попы на самолетах летают. Чо же тут плохого-то? Врача к больному в самую даль доставляют. А война, война для всех горем была.

— А чо попы, попы — первые греховодники, — начинала сердиться и тетка Аграфена. — А война в наказанье…

Тут уж Степан выходил из себя:

— Сам я видел лагерь в Польше, там не только взрослых, а и ребятишек сжигал Гитлер. Им-то какое наказание, какой у детей грех?

— За грехи отцов, матерей, — сухо говорила Аграфена.

— Дак, выходит, Гитлеру бог передал в руки суд над людьми творить? — спрашивал Степан, готовый уже загнуть два слова, чтоб облегчить душу.

Ольга, наверное, по лицу его видела, что не сдержится он.

— Ну чо, Степан, раскипятился-то? — встревала она. — Ты уж, тетка Аграфена, не туда повела разговор. Не туда. Чо касается войны да детишек, ты уж зря.

Бабы принимались успокаивать Степана:

— Плюнь-ко ты на нее. Мелет не знай чо.

Ольга подхватывала Степана и увлекала к своему дому.

Но Аграфена не сдавалась.

— В божественных книгах древних предсказывается… — кричала она вслед.

— Лучше бы они добру учили, — оборачивался Степан и делал несколько шагов обратно, — как добиться, чтоб дождь уборке не мешал, какие такие хлебные сорта найти, чтоб…

— Пойдем-ко, пойдем, — тянула Ольга Степана к дому, — завтра ни свет ни заря вставать, а ты дотемна разбахорился.

Но Степану хотелось еще сказать тетке Аграфене. И она, видно, тоже разохотилась поговорить.

А потом, когда уехал Степан в Лубяну, не с кем стало тетке Аграфене спорить. Тетка Марья слушает-слушает, а потом осадит подружку:

— Брось-ко, Аграфен, чо я тебя не знаю или чо? Какая ты святая? Баба, баба и есть. Иди-ко лучше чаю попьем.

И в то время, когда многолюдной была Сибирь, забегали к тетке Аграфене женщины: чего-то парнишка мой мучается, спасу нет, как орет. Та определяла: «Щетинка лезет» или «Грызет грыжа» — и нашептывала, брызгала водой.

А когда одна стала тетка Аграфена жить в Сибири, еще чаще начали бродить к ней разные разуверившиеся во врачебной силе люди. Аграфена бралась за все: «правила пупы», «выводила черта», лечила разную другую непонятную немочь.

Кряжистая, красноносая, встречала она нового страдальца, рассчитывающего на избавление от болезни, какой-нибудь своей злой прибауткой:

— Ой-ой-ой, вона, вона, как черт-от тебя извел! Вижу, заходил в глазах-то. Ну, иди-иди. Да сотвори крест-от, не ленись. Девяносто пять годов живу, а чтоб так черт крутился, ишшо не видывала.

Годы тетка Аграфена набавляла для весу. Ей и семидесяти тогда не было.

Остерегаясь заросшей грязью Аграфениной избы, больная проходила с опаской.

— Бедной берегет одежду, а богатой рожу. Иди, не бойсь, — напутствовала та.

Признавала тетка Аграфена, что у одного болезнь «присушена», у другого растет «редька» из того места, на котором сидим.

— Чем ты, тетка Аграфена, лечишь-то? — поинтересовался Степан, приезжая в Сибирь.

— А тебе зачем, Степ?

— Да так… Может, тоже надумаю, приду.

— А секрет я, Степан, знаю. Одной мне на всю округу известен. Сорок раз читаю молитву «Богородице, дево, радуйся», святой водой окропляю, рукой вожу по больному месту. Болесть и сгинет. А ишшо трава, а ишшо…

Потом она вздыхала:

— Все, Степан, лечу — «редьку», рожу. Врач диагнозу не ту даст, а я найду болесть. Одну только не могу — алкоголиков проклятых не научилась лечить, а так пользую.

— Дак алкоголиков-то потому не можешь лечить, что сама пьешь, — объяснил ей Степан.

— Ишь антихрист, — ругала его тетка Аграфена, но не сердито. И вправду, поди, алкоголь-то ей не поддавался из-за того, что сама она любила рюмочку.

Подъезжали Степан с Тимоней на тракторе к Аграфениному дому. Тимоня выскакивал и, гремя бидоном, подходил к крыльцу. Аграфена выходила навстречу. И с матерью он встречался так же: как будто только что виделся с нею.

— Ну чо, жива еще?

— А чо со мной сделается, — отвечала Аграфена. — Снегом не занесло, вытаяла.

— Ну чо, все народ объегориваешь? — спрашивал Тимоня. — Опять посадят, мотри, али штраф преподнесут.

— Видала я всяких, — лихо отвечала Аграфена, — ходят разные да портфелями пужают. — И уже в расчете на то, что слышат ее люди, сидящие в избе, добавляла: — За доброе дело хоть пострадаю. Богу угодно, значит, штоб пострадала. Дальше она говорила уже тише, одному Тимоне:

— Обирать явился, идол двухетажной?

— Надо, надо тебя потрясти, — хохотал Тимоня и шел в избу.

На пороге он морщил нос от спертого воздуха, орал на баб и мужиков, приехавших к его матери невесть откуда:

— Ну чо, оглоеды, расселись?! Хоть бы пол вымыли, а то ведь, как в сортире, тунеядцы, вонь развели.

Аграфенины постояльцы и вправду вставали, ковыляли по воду к колодцу, принимались мыть пол.

Уезжал Тимоня не пустой, забирал принесенные матери за «пользование от болезней» отрезы штапеля, головные платки.

— Чо тебе все темное несут?! Девке моей поцветастее надо. Не принимай темное-то, пусть стаскаются в магазин да побелее чо принесут.

— Ишь указчик, — ворчала Аграфена. — Дар дак дар, кто чо дал, неволить грех.

В клети Тимоня сливал из разных бутылок вино в свой ведерный бидон и тоже был недоволен:

— Тьфу, свекольник по рупь две. Нет чтоб водки принесли. Скупой народ. И чтоб вылечили их, и чтоб дешево обошлось. Тьфу, скупердяи!

Перед отъездом он вызывал мать в сени и требовал:

— Дай-ко сотняги две.

У Аграфены лицо каменело, становилось сердитым.

— Чо они, растут у меня? Прошлой раз обчистил.

— Ну-ну, давай не ерепенься, — прикрикивал Тимоня. — Вон Степану ехать пора, — хотя Степан его не торопил и ехать пока не собирался.

— Нету, — говорила тетка Аграфена.

— Есть!

— Нету!

Тогда Тимоня начинал пугать Аграфену:

— Последний раз говорю: дашь или нет? Не дашь — теперь же к милиционеру Фетинину пойду. У него есть приказ на твой арест, да я его уговорил: старуха, мол, вовсе бестолковая, чо с нее возьмешь. А теперь передам: вовсю людей калечит, не справляюсь с ней, забери и суди ее как тунеядку по самой строгой статье.

По Аграфениному лицу можно было понять: верит и не верит Тимоне. А тот уже говорил Степану:

— Вправду ведь, своими глазами акт видел. На синей бумажке написан.

То, что акт на синей бумаге, Аграфену пугало. Значит, вправду видел.

Тетка Аграфена задирала подол широкой верхней юбки, отвернувшись, рылась в тайном кармане, шуршала деньгами.

— На, брандахлыст двухетажной, — говорила она и совала Тимоне согретую на животе пачку денег. «Двухетажным» сына она называла потому, что он ее ругал и в глаза, и за глаза за то, что слывет ворожейкой и знахаркой, и в то же время вырученные на этом деньги забирает у нее, да еще требует побольше.

Тимоня бегло пересчитывал деньги, снова тянул руку:

— Мало! Тут сто семьдесят. Тебе еще натаскают, а мне вот так нужно, — и резал себя ладонью по тонкой, цыплячьей шее. — Девка замуж собирается. Скажу, бабка вовсе заскупела, ни рубля не дает.

Про девку он, наверное, врал, она еще в восьмом училась. Но Аграфена опять рылась в потайных складках юбки, совала и вправду, видно, последние деньги, потому что были это уже рублевки да трешницы.

Сердито хлопнув дверью, уходила она в избу, а Тимоня весело шагал к трактору. Ни «прощай», ни «до свидания» они друг другу не говорили.

— Выпей, Степан, — предлагал Тимоня и протягивал бидон.

Степан с Тимоней выпивать не любил. Всегда неладно это кончалось. Нехорош был выпивший Тимоня-тараторка.

— Не могу. Тебя ведь везти, поди, придется, — объяснял отказ.

— Нелишне бы.

— Выпившего-то меня за загривок и…

— Ну, я сам нештатный инспектор ГАИ, — хвалился Тимоня. Поди, врал.

— Иди ты! — и удивлялся, и негодовал Степан. — Голова!

— Жизнь, Степа, научит вертеться. Ну, давай пей.

— А обратно как? Я ведь без тебя поеду. Обратно поеду пьяный, меня за штаны и…

Тимоня пил вино прямо из бидона, утирал губы ладошкой и подставлял бидон Степану. Тот отстранял посудину и заводил мотор. Что-что, а пить с Тимоней закаину дал.

Когда подъезжали к Лубяне, Тимоня заметно веселел, хотелось ему перед Степаном похвалиться.

— А-а, ладно, — говорил он, — плевать я на твою «хлопушу» хотел, — это он так Степанов трактор называл. — Мне Зотов газик даст. Вмиг до дому домчусь.

— Как знаешь, — с обидой за трактор говорил Степан и, высадив Тимоню, больше ни секунды не задерживался, хоть видел, что тот машет рукой и приподнимает, показывает свой бидон:

— Зря ездил, только настроение все испортил, — говорил Степан Ольге.

— А тебе говорено было — не езди.

— Дак как?

— Вот тебе и «как». Все обидеть Тараторку боишься. Да он, чем чаще будешь показывать от ворот поворот, тем тебя выше станет ценить.

«Да, Ольга правду говорит», — думал Степан, а в другой раз опять вез Тимоню. Умел тот подъехать к Степану, находил слабые струны. Сначала разжалобит или что-то наобещает, а потом уж попросит довезти.

Зотов и вправду давал Тимоне газик, несмотря на то, что в первые дни работы сам же выгнал его из заместителей. Кое-что зависело теперь от Тараторки. Он знал, когда в Иготино прибывают удобрения, мог быстренько сообщить, что в МСО пришли кирпич, шифер и цемент, какие «Сельхозтехника» получила новые машины. А оттого, ко времени ли поспеешь, многое зависит. Это хорошо знал Кирилл Федорович. За подсказ стал ценить Тимоню. Поэтому, вольготно развалившись в газике, катил тот из Лубяны в Иготино.

Так вот и существовала последняя в деревне Сибирь жительница Аграфена Карасиха. Расскажи о такой где-нибудь в городе, удивляться станут. А удивительно-то не то, что такая она. У нее со старой поры эта закваска осталась. Удивительно иное, что находились люди, которые Аграфене верили. Одни вон космос осваивают, на Луну летают, все чудеса разгадали, а другие, будто в старо-старо время, в бабкину болтовню верят.

В начале апреля это случилось. Прибежала к Степану из Сибири женщина, которая лечилась у Аграфены, лицо все белое, губы никак места не найдут, еле слова выговаривает:

— Померла ведь ворожейка-то. Тетка-то Аграфена преставилась.

Как всякая смерть, и эта была неожиданная. Степан в контору побежал. Вызвали по телефону Тимоню. Он быстренько прикатил. Такое дело да медлить. Степан его без всяких разговоров отомчал в Сибирь. Ольга тут уж ничего не сказала: такое дело.

А под вечер Степан поехал сам. Как-никак в приятелях когда-то с Тимоней ходил. Да и не кто-нибудь, а Аграфена за него высватала Ольгу. Надо помочь.

Когда жениться-то надумал, по осени уже дело было. Степан тогда терпеть муки не мог. Днем осмелился, подошел к Ольгиному дому. Повезло ему — она у самого окошка сидела, в четверти масло взбивала. Для удобства на колени подушку положила и знай бултыхает молоко в бутылке.

— Оль! — окликнул он.

Она вся румянцем залилась.

— Что ты, Степан? Пошто пришел-то? Увидят.

— Аграфену я, Оль, пошлю. Сватью.

Ольгу как из каменки жаром обдало, еще больше скраснела.

— Ой, боюсь. — И про масло свое забыла. — Когда пошлешь-то?

— В субботу после паужинка.

У Ольги глаза засияли, потом потупилась она — нехорошо радоваться.

Аграфена влеготу все дело обстряпала. Через неделю уже Степан взял у колхозного конюха колоколец, на котором было отлито: «Езжай — поспешай, звени — утешай!», и стал готовиться к свадьбе, извещать дружков и родичей. И Аграфена была чуть ли не первой гостьей на свадьбе.

А вот теперь померла.

Когда явился Степан на этот раз в Аграфенину избу, Тимоня уже всех старух, которые обряжали покойницу, прогнал и, взяв ржавый топор, отдирал половые доски. Вся изба была в лоскутьях обоев. Видно, и обои ободрал. Искал чего-то.

Аграфена лежала в гробу со сдержанно поджатыми губами. В уголках их еще хранилась оставшаяся от жизни усмешка. Будто усмехалась она Тимониным делам. Вот-вот подбросит ершистое словцо сыну: чо, брандахлыст двухетажной, золото хочешь найти?

— Вот ищу, — сказал устало Тимоня Степану и бросил топор к порогу. — Должны были остаться у старухи деньги.

— Ты бы сперва похоронил мать-то, — сказал вразумляюще Степан, — а потом бы рылся. Нехорошо как-то.

— Чо нехорошо-то, — выкрикнул обиженно Тимоня, — я знаю. Это определенно та баба деньги сперла. Ядреная, стерва, у нее и болезни-то никакой не было. Смерти дождалась нарочно или угаром старуху уморила.

— Угар-то бы по лицу заметно было, — сказал Степан. — Так и не знаешь, пошто померла-то?

— А смерть пришла — и все, — сказал расстроенно Тимоня. — Где она их заначила?

— Ты, это самое, потом уж про деньги-то говори, — пытался Степан усовестить Тимоню. — А то при ней-то нехорошо. Не надо.

— Ничего не оставила, — расстраивался Тимоня. — Я, хочешь знать, из-за нее сколько всякого натерпелся. Когда в газете пропечатали, что знахарка она, дак на собрании меня два часа мытарили. Должна была оставить. Я ведь единственный сын.

— Да брось ты, — начал сердиться Степан.

— Чо брось? — передразнил его Тимоня и пошел греметь в клети пустыми банками и бутылками. Никак не верилось ему, что не осталось от матери больших денег. А ведь совсем недавно Тимоня наезжал. Да и время бездорожное выдалось, мало кто в Сибири побывал. Но разве Тимоню переубедишь?! Он с малолетства такой козел упрямый.

До кладбища кое-как довез Степан гроб на тракторной тележке, а уж к могиле еле вдвоем доволокли его по рыхлому, сырому снегу. Чуть не по-пластунски ползли. В бездорожицу умерла тетка Аграфена, в самое глухое время. И хоронили ее шестеро. Они двое, тетка Марья да три лубянских старухи.

Старухи, как умели, отпели Аграфену. Голоса слабенькие, то частили, то вовсе пропадали. Не хватало, видно, дыхания, да и память подводила Аграфениных подружек. Аграфена вот была памятливая! Она знала и присловья, и прибаутки, и молитвы. Из-за того, что отпевание получалось неважнецким, старухи конфузились, но не сдавались и довели-таки молитву до конца.

После поминок, когда убрели старушки в Лубяну, остались Степан с Тимоней вдвоем, чтоб все убрать и дом заколотить. Сидели за столом в знакомой до сучочка на матице избе, как будто много лет назад. О чем Тимоня думал, Степан не знал. Может, опять о деньгах, может, о матери, о том, что лишился последнего родного человека. А Степану вдруг вспомнилось детство.

Вот здесь, на этих полатях, осенними длинными вечерами они сумерничали. Аграфена была мастерица рассказывать всякие страсти, после которых боязно было бежать домой. Она божилась, что сама та баба, к которой вместо мужа, ушедшего на солдатскую службу, явился дьявол, рассказывала ей. Пришел будто бы муж как муж. Все обличье его. Она потчует, угощает. Вдруг ложка соскочила на пол. Муж крикнул: «Не поднимай!» А она: «Пошто не поднимать?» Наклонилась. И батюшки-светы! У мужика-то не ноги, а копыта. Тут и поняла, что за гость к ней явился. Зачала кресты класть. А дьявол-то, это, конечно, он был, завыл и в печь, а оттудова через трубу унесся. Только его и видели.

По зимам Сибирь заносило снегом. Суметы на дороге были выше окон. Прямо с тропы можно было рвать гроздья не оклеванной снегирями рябины. А дядька Яков шел мимо и развесил на рябине сушки. Зачем повесил? Летом бы до этого сука не дотянуться, а теперь Степка рукой может достать.

Сунул Степан босые ноги в валенки — и к дядьке Якову:

— Пошто ты сушки-то на рябине развесил, дядюшка Яков?

— А штоб ты, Степ, знал, что сушка на рябине растет.

Степан уже хитрый был, сообразил:

— Мне, выходит?

— Тебе.

Побежал Степан белые сушки с рябины обирать. Целые пригоршни насобирал. Всех сестер и мать и отца угостил. В чаю распаривали, ели.

Почему-то вспомнилось, как они с Тимоней катались на самодельных коньках по только что замерзшему пруду. Лед жутковато потрескивал под ногами. Страшно, а кататься хочется — невтерпеж: кузнец только что приделал к деревянным колодкам полозки из настоящего железа. Как тут удержишься!

Степка разбежался. Далеко несет. Лед визжит под полозом: жжа-а-а-а. И вдруг — ничего не может понять. Треск, хруст. Полный рот воды. Провалился. Начал руками бить, за край льдины ухватился, а лед крошится. Тимоня хочет подъехать поближе, руку подать ему.

Степан отплевывается и орет:

— Не подходи, не подходи! Жердь мне подай!

Тимоня притащил жердь. Еле выбрался Степан. Вода с него льет, одежда затвердела, стала будто листовое железо. Домой не пойдешь. Не миновать порки. Обсушился у Тимони.

Тетка Аграфена подала кружку чаю с малиной, ноги и грудь растерла бодягой. Ух, жгло, ух, жарко было! А ведь не заболел Степан.

Тимоня потом хвалился:

— Не будь меня, утоп бы ты, Степка.

Да, могло и такое случиться, и захворать бы мог, но утонуть не утонул бы, неглубок был пруд. А от простуды Аграфена вылечила.

Об этом припомнил и рассказал Степан.

А Тимоня вдруг про себя разохотился говорить.

— Я ведь тебе, Степан, завидовал, когда ты оженился. Такую девку взял! Мне самому на такой хотелось жениться. Тебя подбивал Витю излупить. Про себя думал: Степка Витю изуродует колом, посадят его, Ольга останется. Витя урод станет, ей не нужен будет, а Степка в тюрьме. Вот тогда я подкачусь.

— Чо и говорить, — согласился Степан, — хитер ты был. Да и теперь, Тимонь, хитришь. Из-под матери ты такой, сундук, сорок грехов.

Но на это Тараторка ничего не ответил. Вспоминал.

— На тракторе ты ездил, — продолжал он, — а я не мог. Знаешь, как хотелось? Все девки на вас смотрели. Колесник мне снился. Я на нем. Ну, а теперь я тебя, Степан, обостиг. Сильно обостиг.

— Ну и бог с тобой, радуйся, коли обостиг, — сказал Степан. — Мне трактора хватит. Я на нем хорошо сижу.

А Тимоню какой-то зуд разобрал, хотелось ему Степана разозлить, из себя вывести. Голову наклонил к нему, чуть ли не шепотом сказал:

— Как другу, по секрету тебе расскажу. В войну-то к Ольге твоей подваливался один. Уполномоченный из района. Так уж обхаживал. Ночевать дак в вашу избу все время просился.

— Молчи, — сказал Степан и припечатал кулаком столешницу.

— А чо?

— А то, сундук, сорок грехов, что мне Ольга обо всем рассказывала. Ты к ней сколь раз подваливался. И вечером приходил, и днем, и уговаривал, и стращал. А не вышло, в лес от маленького-то ребенка посылал. Подлый ты был и есть, Тимоня. Не знаю, зачем только с тобой знакомство вожу.

Тимоня замолчал, поколачивал пальцем по стакану, соображал: будет ли Степан еще говорить или размахнется и ссадит его с табуретки на пол за прошлые дела.

— И уполномоченного-то ты ведь ей навяливал, когда у тебя ничего не вышло. Хотел досадить бабе, а потом опозорить. Вот, сундук, сорок грехов, какая кутерьма была.

— Я сундук? — спросил Тимоня.

— Ты, — ответил Степан и добавил: — А если бы случилось чего, ты бы здесь, Тараторка, не сидел. Я ведь тоже ох каким злым могу быть. И теперь вот ты меня из себя вывел.

Степан встал и пошел к двери. Тимоня поймал его за рукав.

— Степ, не ходи! Прошлое дело-то.

Степан вырвал руку, спустился с крыльца.

— Степ, не уходи, — заныл Тимоня. — Не уходи. Мать у меня померла, а ты…

Степан сел в трактор.

— Ну как я один-то? По водополице-то как я пойду? Грузу столько, — стараясь разжалобить Степана, крикнул Тимоня с крыльца.

— С кем-нибудь другим отвезешь. А я на тебя смотреть не хочу, не только рядом ехать. Ей-богу, не смотрел бы, — крикнул Степан и погнал трактор в Лубяну. Кабы не врал на Ольгу Тараторка, еще бы перевез его вместе с барахлом, а теперь нет. Пусть сам, как знает, добирается.

ГЛАВА 7

Степан не знал, откуда взялся в Лубяне этот человек. Привез его сюда председатель коммуны Василий Тимофеевич Касаткин. С тех пор этот коротенький юркий мужичок живет тут. Уже состарился, а все взрослые по-прежнему называют его Федя да дядя Федя. Федя — бывший избач, клубарь. Один раз только года на два уходил из Лубяны в соседний совхоз, а так все тут жил. Тогда Мережко его в новый свой Дом культуры сманил. А при Зотове вернулся Федя в Лубяну.

Если поглядеть на него взыскательно и с осуждением, всю жизнь пропел Федя и проплясал. Ну, а если подобрее да посочувственнее — много он скрасил лубянцам и легких, и тяжелых дней. Песни и пляски самому Феде зажитку не добавили, но он об этом не горюет.

Молодую жену, учительницу, проглядел, уехала она от него в город, к родителям, а потом нашла там себе нового мужа. Говорят, обиделась на Федю за то, что мало о ней думал.

Увезла она с собой их сына Колю. О сыне Федя всегда пекся. Когда в город попадал, просился с ним побыть. В кино, в заречный парк водил, мороженым кормил, разговоры всякие добрые вел. Если разрешала бывшая жена, привозил он Колю на недельку в Лубяну. Рыбачили вместе на Чисти, ездили в луга по смородину, ходили в поскотину за грибами.

Перед войной еще купил Федя сыну фотоаппарат. Снимать учил. И теперь у него в старом коммунарском доме, который скрипит в сильные ветры и даже, кажется, раскачивается, как пароход, висят в рамках те мутно-серые фотоснимки, которые сделал Коля.

Наверное, повлияло это детское занятие на Колю. Фотографию он не забросил. В газетах то и дело его снимки печатаются. Там, в газете, он и работает. И под каждым снимком его подпись: Н. Колодин. Феде тоже фамилия Колодин. Федор Иванович Колодин. А сын — Николай Федорович Колодин.

Как увидит Федя газету с фотографиями, где надпись «Фото Н. Колодина» стоит, обежит всю Лубяну. Лицо сияет, в глазах блеск:

— Мой Коля опять напечатан. Композиция какая! Ракурс! Художественная фотография!

Чего-чего, а хвалить Федя может. Послушаешь его, так всяких хитрованов вовсе на свете нету. К примеру, на жену свою у него никакой злости не было. Закроет глаза, мотнет головой:

— Она была женщина чудной красоты. Совсем девочка. Такую на руках надо было носить, у ног ее сидеть и тихо в глаза глядеть, а я каждый вечер то на спевке, то на репетиции, то на заем иду подписывать. Нет, я ее не виню. Это я виноват! Она женщина чудесной души.

На взгляд Степана, хорошо Федя клубом заправлял. При нем были круглый день, с утра до ночи двери настежь. И ребятишек, и взрослых веселил. А теперь, хоть и построен в Лубяне новый Дом культуры, часто висит на нем замок. Или телевизор шумит. Заведующий Домом культуры Санька Макин, Егоров сын, часы свои знает — и все.

Федя, уже волосы сивые были от седины, лысинка что блюдце, а начнет на баяне играть, всех развеселит. Ногой притопывает, глаза так и искрятся. Не хочет иной, да выскочит плясать. А уж зайдет человек, который мало-мальски способен пиликать на баяне, Федя ему музыку передаст и пошел сам выплясывать. Такой хоровод заведет, что и молодых, и стариков со скамеек выворотит. И сам он везде. Только лысина мелькает.

Теперешний клубарь Санька Макин то и дело или у Зотова или у Андрея Макаровича Дюпина сидит да денег просит.

— Драматический кружок хочу организовать, артист будет из города приезжать, чтоб руководить, а у меня ни грима, ни костюмов нету. Хочу молодежный ансамбль создать, инструменты для эстрадного оркестра надо купить.

Андрей Макарович голую свою голову чешет: ну и запросы у парня.

— А ты это, Сань, Александр Егорович то есть, гитары-то купил для ансамбля, так зачем они у тебя пылятся? Не слышно, не играет никто.

— Струны лопнули, — медленно объясняет Санька.

— Так что легче-то купить, струну или гитару? Почему в порядок не приводишь?

— А теперь эстрадный оркестр надо, — говорит Санька и чмокает своими толстыми губами.

Андрей Макарович вздыхает:

— Один разор с тобой.

— Нельзя на воспитательную работу денег жалеть, — учит его Санька.

Наконец Андрей Макарович находит выход:

— Давай так: гитары ты отремонтируешь, приведешь в порядок, тогда насчет оркестра приходи. А то ведь так профукаемся. Все от тебя зависит.

Санька уходит недовольный: жалеют денег на культурную работу.

А Федя и в скудные притужные дни не жаловался на судьбу. Когда пьесу ставил, обходился свеклой на румяна, сажей, чтоб брови подмазать, на бороды и усы шла куделя. Как-то перед войной еще даже Степана заставлял на сцене выступать, да толку не вышло. На людях Степан весь окаменел, повернуться не мог, слова забывал. А Ольга до рождения Даши, да и потом бегала на спевки, выводила, одетая в старинный сарафан: «В ни-изенькой светелке о-огонек горит».

Теперь Федя Колодин на пенсии. Придет днем к запертому Дому культуры, постоит у крылечка. Тоскует, видно. Что делать? Газетку с сыновым снимком всем показал, поистерлась она. В Доме культуры надо бы заняться кое-чем, да Санька ему ключ не доверяет.

Как-то уехал Санька на курсы, два пенсионерских месяца заправлял Домом культуры Колодин. Вовсе двери, считай, не запирались. Повалили сюда и старичье, и молодежь. Хор народный пел, кукольный театр работал. Вызывал Федя на круг плясунов, кто лучше спляшет, тому подарок.

Санька вернулся, навел строгость. У него часы указаны, сколько должен Дом культуры работать.

Ходит Федя, дожидается, когда Санька явится, разговаривает со всеми, кто мимо пройдет.

Вот пробрела теща Афони Манухина — Меланья, старуха хитрая и вредная. Завздыхала:

— Феденька, жданой. Нет уж, нет уж, не то, што было при тебе-то. Намедни девки пели, дак смеху-то было: прядут будто, а веретена-то доржать не умеют. Вот эдак доржат, — и прикрыла беззубый рот ладошкой, засмеялась.

Федя старуху похвалил:

— Смотри-ка, Меланья, какая ты глазастая. Надо тебя звать потом, чтоб показывала, как веретено держать. Но сознайся, пели-то хорошо?

— Дак што… Пели, пели, — поняв, что певиц обидеть Федя не даст, согласилась Меланья.

Раньше Федя все сам себе удивлялся:

— Мне, Степан Никитич, пятьдесят восемь, до шестидесяти рукой подать. Старость! А я все себя молодым чувствую. — И пойдет отплясывать, всех подымет.

А нынче уже не таким быстрым стал Федя. Встретит старуху, с мальчонкой та идет, раскланяется:

— Здравствуй, Ульянушка. Внучек у тебя?

— Да правнук ужо, Феденька. Пошто-то скоро больно мои женятся. До двадцати не дотерпят и окрутятся. Дак прабабушка уж я.

— Выходит, вприсядку-то не пляшешь?

— Да што ты, Феденька, — смущается старуха.

— И я ведь, старый керогаз, уж не пляшу, — вздыхает Федя.

Плясать не пляшет, а на месте не сидит.

У Феди пенсия, знать, не больно велика, но одному ему бы хватило, кабы не всякие затеи. В магазине накупит кукольных головок, и дома открывается у него целая мастерская. Сидит с ребятишками и колдует. Рубаху к кукольной голове подошьет, к личику усы подклеит, вот тебе на: уж не кукла Маша, а старик.

С кукольным театром он круглый год возится. В школе с ребятишками выступает, в детсаду, а когда Санька пустит, и взрослым в Доме культуры покажет. Смеху бывает! Показывает, как иной лубянский мужик идет домой после получки, как бабы у магазинного крыльца токовище устраивают.

Интересовался Степан. Оказывается, и на головки, и на все остальное свои деньги изводит Федя. В совхозе не просит. Может, от этого, а может, оттого, что нет бабьего догляда, ходит Федя в старом, порыжелом пальто, воротник позеленелый, бахрома на рукавах, локти белые.

— Мне, — говорит, — этого пока хватит, а то я теперь над новой постановкой «Кощей Бессмертный» работаю, там очень сложные куклы.

Вот и возьми его за три копейки.

Степан уважал Федю. Всегда по имени-отчеству называл. Федор Иванович. Когда иные вроде Егора Макина при нем подначивали старого клубаря: что, мол, ты за свою жизнь выплясал? — Степан такого сразу обрывал. Зачем обижать? Человек душу отдает.

Федя ведь и воевал, и делом своим все время занимался.

А как они, такие люди, скрашивали фронтовую жизнь! Кто не воевал, тому, может, и невдомек. Вот сидели они в обороне. Дожди проливные. Все застряло. Даже «студебеккеры». В Польше ведь дороги тоже вроде лубянских были тогда.

Тоскливо, приуныла шоферня. Вдруг явился такой же, вроде Феди Колодина, неизвестно, как через грязь-болото перебрался, невидный солдатик — киномеханик. На мельнице прямо в зерно треногу поставил и закрутил кино. «Веселые ребята» называется. Загрохотала мельница от смеха, повеселело у солдат на душе. Киномеханик отправился в другой полк, а песни остались и веселье от «Веселых ребят» тоже.

Не мог, видимо, без этой своей работы Федор Иванович Колодин. Надумал Степан с Санькой поговорить, как-никак племянником считается, Раиски Макиной сын. Пускай бы старика Колодина не больно прижимал, а звал бы его на помощь.

В фойе Санька, расставив ноги, как землемерский метр, уткнул неприбранную голову в бумажный лист. Писал для кого-то бумагу: «Детей, подлежащих звездинам, в Лубяне находится десять человек».

«Не зря десятилетку кончал, гладко пишет, — подумал Степан. — Понимает дело». А разговаривать с Санькой было тяжело. Уставил желтоватые, с нахалинкой, как у отца, глаза, причмокивает толстыми губами и твердит свое:

— Дядь Степ, Колодин на пенсии, пусть дома сидит, не мешает мне.

— Дак человек работать хочет. Не одна ведь молодежь у тебя, и старики приходят, пускай их завлекает Федор Иванович. Сам-то ведь тоже до пенсии доживешь, — наставлял Степан племяша.

Санька не верил, что когда-нибудь станет стариком, и стоял на своем:

— Молодежь надо в деревне закреплять. Их в три прихлопа, два притопа теперь не развеселишь. Больше денег надо на культпросветработу, эстрадный оркестр.

— Дак ты молодежью и занимайся, а Федор-то Иванович пусть у тебя как заместитель по старикам да пожилым будет.

— А как я ему ключи оставлю, у меня ценности.

— Ну, Сань, тебе помощь, а ты все во вред оборачиваешь, — расстраивался Степан. — Не бойся ты, ничего у тебя Колодин не отберет.

Понял ли чего Санька, трудно сказать, но вроде чаще пускать стал Федора Ивановича с его куклами в Дом культуры.

И еще Федя сильно старым житьем интересовался, ко всем лубянским пенсионерам по зиме завернул.

А к Степану прямо в мастерские прикатился.

— Приду, — кричит, чтоб гул перекрыть, — Степан Никитич, к тебе! Вопросов неясных много.

— Сколь хошь, приходи, да только не больно я еще старый, самую старину не помню, — сказал Степан.

— Ну как, ведь ты, Степан Никитич, двадцать пять председателей пережил, — семеня сбоку, не отставал Федя.

— Это правда, — согласился Степан, расстилая ватник, чтоб лезть под трактор.

Конечно, в мастерской что за разговор: звон-бряк. Из-под трактора крикнул Степан, чтоб Федор Иванович приходил домой. И тот стал наведываться с перегнутой вдвое тетрадочкой к Семаковым.

Степан слышал постук его легких, робких шагов: Федор Иванович валенки веником обмахивает. Пальто снимает, у зеркала привычно укрывает лысину длинной, заботливо отращенной косицей и перед Степаном является уже во всей своей стариковской красе.

— Федор Иванович, поужинать садись, — зазывает его Ольга. Ради гостя она в новом фартуке. Того гляди запоет: «В низенькой светелке…»

— Да нет-нет, я не хочу, я поел, — из приличия отказывается тот.

А какая у него еда. Холостяк!

— Садись, Федор Иванович.

Тот садится и ест с аппетитом. Видно, самодельные-то обеды хуже.

Федю все интересует, почему деревня, в которой Степан жил до того, как в Лубяну перебраться, называется Сибирь.

— А што о Сибири говорить? Сибирь и есть Сибирь — ото всего в стороне была, как прежде настоящая Сибирь. Вон в радио и по телевизору говорят: Сибирь-то настоящая вовсе переменилась. А вот деревня Сибирь окончательно упала, — пояснил Степан. — Теперь в ней никого нету. Последняя жительница Аграфена померла. А Сибирью эту деревню, знать, окрестил дядька Яков или кто-нибудь до него, но такой же выдумной мужик. В дядьке-то Якове страсть сколь силы и озорства помещалось. Пильщик он был.

Степан щелкал стершимся до желтизны портсигаром и добавлял:

— Вот это ты в тетрадку-то не пиши. Покажу, как пилили-то раньше.

Он вставал и, размахивая руками, показывал, как работали на продольной пиле, хотя Федор Иванович был постарше Степана и, наверное, видел это.

— Дак вот, — рассказывал Степан дальше, — под стропилами внизу дергаешь — опилки в глаза, не больно хорошо, а вверху тоже не сахар, пила-то, считай, пятнадцать фунтов, а то и больше весила. Намаешься. А дядька Яков это дело любил. Такой вот был человек.

Про первых трактористов расспросил Федя, потом про то, как Василий Тимофеевич электростанцию привез. В газете об этом напечатал. Складно у Феди все вышло, только самого первого тракториста, который еще на «фордзоне-путиловце» работал, назвал не Парменом, а Парфеном.

Федя, расстроенный, прибегал, извинялся, говорил, что у него ладно было, а вот почему-то не то имя появилось.

Но главное-то, Василия Тимофеевича вспомнил Федя. Таких, как Касаткин, всем надо знать.

Теперь Федя встретит Степана и ну рассказывать о своем кукольном театре, о сыне Коле. На лице морщины в решеточку, а глаза веселые, так и светятся радостью.

— Коля обещает в Лубяну приехать. Может, этой весной. Я не хвалюсь, но мне кажется, что человек он просто талантливый.

— Пусть приезжает. Места у нас самолучшие, — подбадривал Степан Колодина.

Как-то в мае приходит Степан на обед, видит — Федя возится со школьниками: подсаживают новые тополевые ветки вместо объеденных козами, липы с поврежденной корой обматывают толевыми бинтами. В общем, жалеют и лечат посадки. Ребятня кричит:

— Дядя Федя, а я так сделал?

— Дядя Федя, а Манухин ветку обломил.

Федя весь сияет. Ходит, смотрит, ребят хвалит. А их, главное дело, подхваливай, тогда они сделают и то, что вроде не по их силам. И взрослого похвали — он из кожи полезет, а ребенка тем более.

Только сел Степан за стол, бежит Федя. Улыбка во весь рот. Бумажкой машет.

— Степан Никитич, Коля мой приезжает. Вот телеграмма.

Надо бы на легковой автомашине такого гостя везти, а в конторе ни той, ни другой нет: директор уехал на совещание, на второй Андрей Макарыч укатил в банк.

— Довези меня на тракторе, — стал упрашивать Федя.

Хорошо, что Афоня Манухин оказался на месте. Выпросил Федя у него Степана вместе с трактором.

— Поезжай, коли так. В Иготине пусть Степан Никитич захватит комбикорм, чтоб порожним не ехать.

Степан уже на базе тракторную тележку комбикормом загрузил, собирался выезжать со двора, глядь, Федор Иванович идет с высоким бородатым мужиком, снизу вверх на него заглядывает, трясет головой. У мужика два фотоаппарата на груди, чемодан на лямке. Еле узнал Степан прежнего Колю Колодина в этом бородаче.

Колю, как и отца, все вроде радовало, руку Степану пожал:

— О-о, крестьянская кость, богатырь!

К хлебным запахам принюхался, похвалил тоже:

— Русью пахнет. Как хорошо!

Машину Федя, видно, так и не раздобыл, объявил, что они поедут со Степаном на тракторе. Вроде гостя в тележку садить ни то ни се, уговорил его Федя сесть со Степаном в кабину. А как ехать по весенней дороге? Степан все боялся, не растрясло бы городского гостя, а тот в окно смотрел и все удивлялся: какая благодать, зелень свежая. Федя на мешках в тележке притулился. Не сладко, да человек он свой, и не так езживал.

— А вы, Степан Никитич, давно здесь? — расспрашивал Коля.

— С самого детства, как родился. В колхозе вон двадцать пять председателей пережил, а в совхозе пока при первом директоре. Двадцать шестой это, считай.

Бородач захохотал:

— Феноменально! Феноменально! «Двадцать пять пережил».

Степан решил, что Коля его хвалит, поторопил свой трактор рычагами и добавил, чтоб развлечь:

— Вот был один. Прозвали Геня-футболист, потому что ничем заниматься не хотел. Только футбольные передачи слушал. Услышит футбольный марш — и сразу в собачью стойку, к радиву тянется. Тут только и слово скажет, а так все молчит. Даже шоферу ни слова не говорил. Садится и рукой рубит: значит, вперед надо. А в шофера ладонью тычет — налево ехать. Так целый день молча да молча.

Коле это еще больше поглянулось.

— О, интересно! Целый образ!

— Образ не образ, а безобразья много было, — сказал Степан с осуждением.

Коля захохотал, хлопнул Степана по колену.

— Вот это язык! Вот это…

Потом вдруг рукой затряс: тихо-тихо, останови!

На дороге куропатки клевали овес. Кто-то рассыпал семенной запас.

Коля вытащил фотоаппарат и, не спуская с птиц взгляда, стал из-за трактора подкрадываться к ним. Чисто охотник. Того гляди бахнет. Повадка охотницкая. Снимал-снимал… Федя тоже весь вытянулся. Бог знает сколько раз прикладывался к аппарату Коля. Степану надоело ждать. Птицы пока не разлетелись, все их фотографировал Коля. Вот какой неугомонный.

Федя чувствовал в Степане опору. Чуть что — к нему. Денег занять. Гостя-то надо слаще кормить. Зачастил к Степану. Съездить в Иготино — опять к нему. А как-то раз чистил Степан бульдозерной подвеской силосную яму. Выедет наверх, видит — бродят по опушке леса оба Колодины. Федя сумку таскает, а Коля вышагивает, высоко задрав голову, что-то все ищет то ли в небе, то ли на верхушках берез.

Потом вдруг увидел Степан — бежит Федя, руками машет. Из-за шума мотора крик его не слыхать. Выскочил Степан из кабины: чего стряслось?

— Топор есть ли у тебя? Коле березу надо срубить.

Степан взял топор, пошел с Федей. Коля смотрит через какой-то прицельный глазок на озимое поле и говорит:

— Вот сюда березку надо поставить.

Степан все еще с недоумением вырубил молодую березу, принесли они ее с Федей, установили посредь поля, и Коля то с колена, то стоя начал обснимывать эту березу.

Степан стоял и дивился: к чему он так делает? Ведь береза на своем месте стояла. И поле было ровное. А тут в середке озимого клина дерево установили. Да за такую березу-то, оставь ее, и от Манухина, и от директора, и от агронома был бы выговор. Метра три из-за березы земли зря пропало. А этот поставил. Потом еще раз перетаскивали деревце, потому что не та получилась даль, без леса.

Непонятно было Степану, какую такую красу тут углядел фотограф.

Видно, не только один он так делал.

Когда еще Даша работала в Лубяне, приезжали из города с телевидения снимать кино про лубянских людей. И Зотов насоветовал им взять Степана с дочерью.

Парни навезли всяких аппаратов, светильников, проводов.

Много раз киношники гоняли Дашку из трактора да обратно в трактор, в Доме культуры заставляли петь. А Степану сказали, чтоб в библиотеке книгу про трактора взял. Он выбирал-выбирал книжку, да, видно, не так все сделал, отменил съемщик библиотеку, говорит, на реке надо его снять.

— Рыбу ловите?

— Дак как, в молодости баловался, а теперь когда ловить?

Нашли у Степана удилишко, Сергей по отпускному делу года три назад ходил на Чисть, окунишек дергал.

— Вот в выходной вы на зорьке идете на Чисть, — растолковывал съемщик Степану. Мужик солидный, бас как у дьякона. Сразу понятно, знает, что делает.

Пошел Степан с удилишком и ведерком на реку. Люди глядят, смеются.

— Тебя, Степ, заставят еще на медведя с рогатиной идти, — зубоскалил Макин.

Сел Степан на берегу, леска спиралькой, начал червяка насаживать, а крючок оторжавел, сразу отлетел. И другой удочки нет. Да и с чего ей быть? В деревне у них рыбалка ли, охота ли всегда бездельным занятием считались, для лежебок.

Взмолился Степан:

— Отступились бы вы, парни, от меня.

— Ну чо тебя, остригут, што ли, — подбодрил Афоня Манухин.

У какого-то рыболова-отпускника выпросили телевизионщики удилище, дали Степану:

— Лови!

Видно, и тут он не больно ладно снимался: не оказалось этого в фильме, а муки Степан много принял.

А теперь вот эта береза. К чему делают люди то, чего нет?

Коля слов вначале не нашел. Видно, настолько казалось это ему простым. Засунул руку в бороду, так и стоял.

— Люди увидят у тебя эту карточку, скажут, наврано. Никакой березы там не стоит, — сказал Степан.

— Ох, миляга, — улыбнулся Коля и похлопал Степана по плечу, — это же обобщенный образ: русская природа! Лубянцы будут знать, что тут березы нет, а другим снимок понравится.

— Выходит, получится обман?

— Ну, вот ты как?! Это не обман.

Как ни бились Коля и Федор Иванович, не понял Степан.

— Поле-то будет как не наше, — сказал он.

— Но, ведь красиво? Чувствуется русская природа, весна, оживление.

— А шут с вами, — махнул рукой Степан. — Не моего ума дело! По-моему, без березы-то лучше было, каждый бы наше поле узнал.

Федор Иванович руками всплескивал, головой крутил:

— Да это ведь искусство, Степан Никитич. Березы-то не было, просто конкретное поле, а береза появилась — это уже художественное произведение, потому что тут фотограф-художник свою фантазию, воображение проявил. — И посмотрел на сына: правильно ли, мол, Коля, я пояснил?

Тот кивнул головой:

— Примерно так.

А Степану было стыдно: не понял он этого. Теперь береза на опушке валяется, пожелтела вся, лист скукожился. Надо хоть изрубить на колья, что ли, а то все время напоминать станет о том, что он ее загубил.

Много где побывал Коля. И Нинку снимал. Только почему-то не на ферме, а около прясла. Манухина так, наоборот, в коровнике. Потом пришли от него снимки. Большие, на фанере. Развесили их в Доме культуры. И вправду ведь, хорошо та береза вышла. И Степан на одной фотографии есть. Задрал голову, в небо смотрит, улыбается. А чего смотрит? Вроде и не глядел он так. И написано: «Дождя надо».

За весь май ни одного дождика не перепадало, а тут облака, облака на небе. И будто надвигающемуся дождю он на фотографии радуется. Есть у Степана сомнение: небо-то Коля, поди, другое подставил, так же как березу средь озимого поля. Для художества.

ГЛАВА 8

От своих забот шла кругом голова. Дашка-то чего учудила? К Сергею не поехала, а в городе устроилась на курсы, теперь работает водителем троллейбуса. Все это, конечно, из-за Афоньки Манухина. А тут еще забота: который вечер подряд приходила к ним Раиска, Ольгина сестра, со слезами и жалобами на своего Егора.

— Загулял он у меня. У Марьки целые вечера проводит, — и сама заливается слезами. — Марьке чуть не полпоросенка мяса стаскал. На людях ей сказал: «Я, говорит, на тебя глаз положил, дак не отступлюся».

Раиска тонкая, щуплая, не в Ольгу. В войну росла, горя хватила. Сама светленькая вся — и волосы, и брови. Чуть чего, сразу краснеет. Видно, кровь близко от лица. И тут вся, будто рыжик, залилась румянцем.

Раисе и так не сладко, а Ольга на нее:

— Потачишь больно: Егорко да Егорко, вот он у тебя и изварлыжничался. Выпьет — ты его домой везешь на себе. Подгубника, больше ничего за это не заработаешь.

Раиса утиралась углом платка, всхлипывала:

— Дак стыдно ведь от людей. По Лубяне станет бродить, ишшо песни заорет разные.

Степан молчал. Чем поможешь Раисе? Егор мужик шалопутный. Его ни словом, ни штрафом не возьмешь. Везде он Егор, Егором и останется. Это Степан понял, еще когда тот на практику явился, а потом затеял на Раиске жениться. Родителей у нее нет, так пришли на сговор к ним. Вместо того чтоб путем все обговорить, так этот шалопут к Степану пристал. Нос свой горбатый задрал и будто умное говорит:

— Вот я што удумал, Степан Никитич: надо мне печь челом не в избу, а к ближней стене повернуть. Ты возьми-ко трактор, мы трос через окошко проденем, а ты дернешь. Она у меня, печь-то, как на салазках, живо повернется.

И нехорошо вроде было гостя обижать, но Степан не выдержал, пальцем у виска, как отверткой, покрутил.

— Все ли у тебя на месте, Егор?

А тот уперся: хочу, штоб печь была челом к стене, тогда у нас кухня образуется. Уверен был, что можно печь повернуть, даром что она на фундаменте. Какие там салазки, рассыпалась бы по кирпичику.

Жениться Егор надумал в самую посевную. Погожий день, каждый торопится скорее на поле сеялку пустить, а он трактор остановил, надел новую рубаху и повел Раиску в сельсовет расписываться. Невтерпеж, вишь ли, стало. Вспомнил, что он комбайнер и на трактор посажен временно, только на посевную. Условные десять дней кончились, вот он и бросил все, даром что с севом опаздывали.

Степан вспахал и свое, и макинское поле. Выручать надо, раз родственник этакий завелся. На свадьбу он идти не хотел, осерчал на Егора, да Ольга уломала: нехорошо, дескать, Раиска сирота.

Коснись сегодняшнего, так Зотов бы Макина уговорил со свадьбой обождать, а Геня-футболист только головой покачал: безответственный Макин человек. А Егор в это время уже вовсю гармонь рвал, сам женился и сам себя веселил.

На покосе, если Егор вершит стог, визгу, смеху, ругани и слез досыта бывает. Пока Егор вершит низко, у земли, сено принимает, баб нахваливает:

— Ой, ягодки милые, ой, дролечки золотые! Вот сюда, Галочка, навильничек брось, а ты, Нинок, вот сюда. Ой, лялечки жданые: так бы слез вниз да всех расцеловал.

А как поднимется высоко, вилами-тройчатками не достать его, такое понесет, что у бедных баб глаза сделаются слезные. Иной мужик не выдержит: матюгнет его. А Егору хоть бы что. Несет свое:

— Ты пошто это плохо подаешь, Шура? Со вскидочкой давай. За что тебя только Санька держит? Видно, плохо обнимаешь, руки не развитые, а сиденье ой-ой-ой…

Иная молодуха до того осерчает, начнет вилами или жердью вверх пихать, чтоб охальника задеть, да не тут-то было. Под самое небо поднялся Егор.

А когда стог завершен и пора спускаться, опять Егор шелковый, ласковый:

— Валечка, рыбонька, подай-ко сук стожок прикрыть.

Валечка, которая до этого слезы утирала, все-таки еловые ветки ему подает. Вынашивают бабы план проучить Егора, когда спустится он на землю. Делают вид, что смирились, а когда съезжает тот на вожжах, они свой конец бросают, чтоб брякнулся обидчик на землю.

Егор упал, согнулся в калач, ревет благим матом:

— Ой-ой-ой! Ой-ой-ой! О-о-ой!

Иная женщина подскочит, огреет его по хребтине, а Макин еще пуще взвоет:

— Умираю!

Голос дикий, нежилецкий. Чего с ним? Поди, на телегу положить да в больницу везти?

— Ты чо, на вилы упал?

Но поблизости вил нет. Чего с мужиком стряслось?

Помогают Егору, согнувшемуся крючком, дойти до телеги. Лежит он, постанывает.

— Вот доохальничал, — говорят женщины, но жалеют: поди, заворот кишок у мужика или надсада? Да вроде сено легкое, не клеверное. Надсады не должно случиться.

Чуть телега отъехала вперед от пеших баб и мужиков, Егор вскочил, вожжами закрутил над головой.

— И-и-эх, сивко-бурко, дуй, не стой!

Понеслась телега, пыль за ней хвостом.

И через эту пыль доносится веселый голос Егора:

— Эй вы, толстопятые, любите мужиков! Науку мою не забывайте!

Ну чего с ним, с этим Макиным, сделаешь? Шалопутный и есть шалопутный. С ним Степан связываться не хотел. Воду в ступе толкчи, ежели насчет Марькиного дела с Егором разговаривать.

А сестры Ольга и Раиска — на Степана: должон сходить. Ты мужик, сурьезно, по-мужичьи, с ним поговори, на ум-разум наставь.

Благо бы недетный был этот Егор, а то своих ребят пятеро. Старший, Санька, в Доме культуры который, вовсе жених, а отец за Марькиным подолом бегает.

Кабы одна Раиска Степана просила, может, он бы как-нибудь этот разговор отложил на опосля, а свою Ольгу разве уломаешь? Он вроде начал: дело, мол, это семейное, пускай сами. А Ольга: все вы, мужичье, кобели хорошие, один другого в обиду не дадите.

Вздохнул Степан и нехотя побрел к Марьке, где уж который вечер подряд пропадал Егор.

Эх, Марька, Марька, неунывная душа! Раным-рано выскочила замуж за городского парня, который приезжал в колхоз с завода монтировать автопоилки. На гитаре парень этот здорово играл. Поставит ногу на завалину, брякнет по струнам, глаза заведет:

Милая, ты услышь меня-а-а!

А Марька вся млеет. Около него стоит. Про нее песня.

Песен много Марька услышала, а семейной радости ей так и не досталось. Оказался тот хитрован с гитарой женатым. Вернулась Марька в Лубяну с ребенком. А потом пошло. Еще одного родила. Мать ее, тетка Пелагея, водиться не успевала:

— Да што ты, Марька, вовсе спятила? Остановись! Меня вон Борька в город зовет, с его робенками поводиться надо.

А у Марьки опять брюхо как арбуз. Родила еще одного. И все дети разных народов. Первый-то вроде русский был. А потом строили армяне Дом культуры — появился черноглазый мальчик Димка. Татары из Вятских Полян ставили коровник — появилась скуластенькая, смуглая Женька.

Ребят смастерили, а ведь ни один хитрован о бабе не подумал: как она одна с матерью-старухой да с тремя робенками жить станет? Все на Марьку да на государство свалили.

Марька на вид приглядная. Личико вовсе нежное, носик вздернут. Невысокая, плотненькая. О таких говорят: сама с рукавицу, и все в кучке. И уж ласкова не в меру.

Замечал Степан, сидит она на своей почте, книжечку почитывает, иногда подремывает. Надоели уж открытки с самыми красивыми артистками, которые кнопками к барьеру приколоты и насованы под круглое, как патефонная пластинка, стекло. Вдруг появился незнакомый мужик: заезжий солдатик или командированный. Марька сразу приосанится, вся подберется. Дремы как не бывало. С картавинкой запевает:

— Доброе утро. Куда, вы говорите, телеграмма? Норильск? Ах, а я думала — Нолинск. Далеко! Там совсем холодно.

И все с ласковой улыбкой, веселым смешком. Пришелец пыжится, повеселее да покруглее хочет что-нибудь завернуть. Марька — ха-ха да ха-ха. Видно, и вправду ей весело. Тому приятно, что он такой остроумный, еще пуще старается.

Без всяких радарных установок понимает Марька, что клюнул мужик, теперь станет заговаривать: «А где мы встретимся?»

И никакой корысти у Марьки нет. Это не Алевтина. Просто так вот ластится — и все. Жалко, что такая бездумная. А может, и не больно бездумная? Однажды, когда в медпункт она с ребенком шла, увидел Степан в глазах у нее и терпение, и боль, и заботу. Вовсе будто не она рассыпала зазывный свой смех да проматывала молодость на гулянках с заезжим народом.

Свои, лубянские, к Марьке опасались заходить. Зайди попробуй, ничего не добьешься, а потом она на людях в картинах покажет, кто чем хотел ее ульстить, кто какие слова говорил.

Бабы со смеху катаются, стонут:

— Ой, Марька, приставленная! Целый спектакль устроила.

Это пока своего не коснется. А вдруг про ее Семена зачнет рассказывать? Над чужим-то смеяться легко, а когда себя касается, почему-то пропадает смех.

Шел Степан и думал про разное. Ему вот с Ольгой повезло. А женись он на этакой, вроде Марьки, такая бы задала ему пару, быстро бы всю степенность потерял. А потом Марьку пожалел: у нее ведь мужа-то не было. Вернее, был он, да непутевый. А потом, когда ребенок появился, кто всерьез примет? Вот и берет Марька украдкой сладость от жизни. Но все равно оправдывать ее не хотел. И с таким сердитым осуждением ступил на косое крыльцо Марькиной квартиры.

А там был самый разгар веселья. В бутылке на глаз оставалось всего со стакан. Марька, взлохмаченная и красная, пела что-то печальное, а Егор, уронив до носа желтую лохму волос, который раз начинал тренькать на балалайке:

…Эт-та милка не мо-о-я,

Моя-то чернобровая.

Марька была чернобровая. Она, выходит, а не Раиса уж милкой-то была у Макина.

Степан сапогами потопал, кашлянул. Только тогда заметили его.

— Ой, Степан Никитич, — запела Марька, потянула к столу, — на-ко выпей, дорогой. Я ведь тебя, как отца родного, люблю. Дай поцелую. Ой, Егор, кто пришел… Да хватит тебе, балалайку всю измучил! — крикнула она и Егорову игру прекратила.

Степан от поцелуя уклонился, а рюмку выпить пришлось, потому что у самого лица держала Марька стопку и помидорину, посаженную на вилку. Никак нельзя было от Марькиного гостеприимства отказаться.

После этого Степан сел, надел на колено картуз и воззрился на экран телевизора, будто затем только и явился.

Егор, видно, чего-то сообразил, притворился вовсе пьяным. Марька принялась объяснять Егорово появление в ее дому:

— Дрова мне испилил. Бутылку поставила. А он окосел, слабый он, Степан Никитич. Вовсе слабый.

— Это я слабый?! — поднялся Егор. — Я еще каждого… Я мужик что надо.

— Ты уж его уведи, — начала уговаривать Марька Степана.

— Да куда я его, такого?

— А мне куда? Зачем он мне? Пускай к Раиске идет, — начала открещиваться Марька от Егора.

Вот тебе и мужицкий разговор! Пришлось Степану нагрузить на одно плечо бензопилу «Дружба», а другим подпирать Егора. В общем-то издали так выглядело, что оба они у Марьки изрядно подзаложили и идут, двойные восьмерки ногами выписывают.

Степан тут же напал на свояка:

— Не совестно тебе? Вся Лубяна говорит…

Егор поначалу вроде пошел на откровенный разговор:

— Ты знаешь, Марька какая? У нее во какие ракетные установки, в любую точку достанут. Да что тебе говорю. Бабий волос гнет и дубовый полоз. Хороша баба.

— А тебя и сгибать не надо. Только подолом мотни, — сказал Степан.

— Ага, это я, выходит, такой?! — обиделся Егор. — Нет, ты Макина не знаешь. Чтобы от своей Раиски… Да к едрене-фене эту Марьку… В гробу я ее видел в белых тапочках, — и такую обиду нагнал на рожу, вправду поверишь: свят человек. — Ты что думаешь, Макин так себе? Хочешь знать, я по всем статьям был лучше твоего хваленого Афоньки Манухина. Я лучше его на гармони играл, и девки меня пуще любили. Разница одна только вышла: когда монтерами работали на проводке линии, я со столба опять на землю слез, а он выше поднялся и бригадиром стал.

Около дома Егор опять шел пошатываясь. Но когда Раиса, ободренная присутствием Степана, тоненько и пронзительно завела:

— Бессовестный ты идол, у чужой бабы напился, — Егор протрезвел и, покачав пальцем перед носом жены, сказал:

— К-к-когда нет вз-з-заимопонимания, тогда рушится семья. Лектор так сказал! У-умный человек!

Раиса от этих слов притихла.

— Пошли, Егорко, пошли.

Степан решил отложить «мужской разговор».

Однако Ольга ему покоя не давала — поговорил, нет? Больно она за свою младшую сестру пеклась. Самой бы ей с Егором не поговорить, слишком много помнила сестриных обид. Вовсе ссора получится.

И вот Степан снова вошел в забитые разным хламом сени Егорова дома. Разобранный мопед, черный от копоти моторчик, какие-то шестеренки, обруч от бочки. Сразу видно, много в доме мужиков. В углу обувь грязная, заскорузлая. Это еще чуть ли не с весны. Егоровы парни летом бегают босиком.

Знать, Раиса затеяла большую приборку: стулья и табуретки вверх ногами на столе, кровать косо сдвинута. Хозяйка вся в поту. Подол старенького сарафана подоткнут, открылись жилистые ноги.

Раиска сама как подросток, а народила пятерых сыновей. Раздаваться вширь недосуг: дома впробеги, на ферме впробеги, в огороде дела.

— Не завозись, — сказала она Степану и сняла со стола табуретку. — Всех седни из дому выгнала. С грязью борюсь, а то заросли.

— Где сам-от?

— В огороде будто. Комбайн, говорит, не ремонтируют, подшипника нет.

Егор Макин оказался за избой. Он сидел на завалине в белых еще от вчерашней пыли сапогах, линялой, давно потерявшей свой первый цвет майке.

Засмолевшие от солнца и солидола кисти были будто чужие, потому что руки от запястья и выше локтя были белые, как береста. Подбородок давно не брит, голова не чесана, но лицо веселое.

Макин был длинный, тощий. И вроде еще больше похудел. Обычно всех лодырей рисуют круглорожими, тушистыми, как боровов, а Егор был долгий и худой, но лодырь первый на всю Лубяну.

Увидев Степана, он поднес к губам палец:

— Тс-с…

Степан взглянул туда, куда смотрел Макин. Серая крольчиха устраивала под сараем гнездо и таскала туда солому. От этих торчащих в стороны соломин морда у нее была желтоусой, свирепой. Воровато прянув ушами, крольчиха юркнула в нору.

— Вот ведь какая выходит зоология, — дав себе минутное облегчение, сказал Егор. — Маленькая скотинка, а цельное беремя соломы стаскала. Ты садись, садись, Степан.

Степан сел. Разговор надо начинать издалека.

— Егор, Егорко, — позвал вдруг Раискин голос, — пол мыть стану, помоги-ка шкап передвинуть. Железа в нем сколь. Тяжелой.

— Да погоди, некогда, — отмахнулся Егор.

В избе что-то заскрипело, хрустнуло. Это Раиса, видно, сама начала передвигать шкап.

Знать, считал Егор свое дело неотложным. Опять палец к губам. И воззрился своими желтыми беспутными глазами на крольчиху.

Смотрит-смотрит вот так, а потом озадачит кого-нибудь вопросом, как однажды озадачил фельдшера Веревкина, который рассказывал в тот вечер про желудочные болезни.

— Ты скажи, Веревкин, что лучше — курить или нюхать табак? — спросил тогда Макин.

— Один хрен, — без серьеза ответил фельдшер и пошел с трибуны, закручивая в трубку свои желудочные записи.

— Нет, ты скажи, — пристал Макин, — почему когда чихнешь, дак «будь здоров» говорят, а от дыму закашляешься — только ругают? Я, может, для чиху табак нюхать стану. Залезай обратно на трибуну и скажи.

— Отвяжись-ко, Егор, я говорю — один хрен, что курить, что нюхать. Все вредно, — рассердился Веревкин и на трибуну не полез.

— Погоди, погоди, нюхательный табак в дыханье-то не попадает, — крикнул Макин, желая добраться до истины. — Значит, он полезной.

Веревкин бумажной трубкой отмахнулся и ушел. А Макин не отступился, пожаловался на него главному врачу участковой больницы.

Тот Веревкина пробрал:

— Разъяснять надо вопросы населению, а не отделываться словами вроде «один хрен». Это не разъяснение.

Над их головами разломились створки окна, и Раиса своим быстрым говорком выпалила:

— Егор, Егорко, иди-ко выведи теленка на опушку. Вовсе он застоялся. Заодно со Степаном поговоришь!

Макин до того осерчал, что даже не ответил.

— Нет тебя или чо?

Перед Раисиным носом поднялся трясущийся палец Егора, — не мешай, все у меня испортишь. Раиса пожаловалась Степану:

— Вот и жди от этого сидня помощи. — Но сказала это без всякой горечи. Видно, давно привыкла.

Егор уже о крольчихе забыл. Ему в ноги сунулась старая льстивая дворняга.

— Ну, Дама, дай лапу. Поздороваемся. Здорово, Дамочка! Вот умница. Дает лапу. Степан, смотри — Дама лапу дает.

Степану начало надоедать Егорово баловство. Так он до вечера станет играть то с собакой, то с поросенком, сиди возле него — время проводи.

— Вот што, Егор. Прошлый раз мы с тобой не договорили. Чо же ты бабу мучишь, дети у тебя, а ты…

— Я што тебе, Степан, скажу, — начал Егор будто толком и всерьез. — Я своими ребятами занимаюсь, не скажи, с издетства к делу приучаю. Глазом моргну, они ужо горошком катятся. Поддадутся отцовой науке, людьми станут. Санька вон у меня уже кто? Большой человек!

— Да вовсе не про то я, — понимая, что опять Макин хочет от разговора уйти, взъелся Степан.

А Егор сбивать себя не давал.

— Чего я тебе скажу, — рассказывал он Степану. — Ведь как я делаю. К примеру, время ставить комбайн на зимнее хранение. Думаешь, сам все? Тут я объявляю всеобщую тревогу: в ружье! Так утром и бужу: в ружье! И каждый макинец у меня вскакивает, знает, что дело серьезное. Объявляю, что плачу по своему тарифу: за очистку ходовой части — три рубля, за побелку колес — два.

Егорову «систему» Степан знал, видел, как Макин ставит комбайн на зимнее хранение. Уж по застылку в какой-нибудь погожий день шагал он вдоль всей Лубяны на машинный двор. За ним брел Володька, потом Витька с ведром и тряпками. Сзади всех Раиса вела за руку меньших — Ваню и Колю. Все парни у Егора лобастые, сопливые и задиристые. В обиду себя не дадут. Голоса, как у отца, сиплые и напористые.

— Деньги выдам сразу, — растолковывал Макин по дороге, наперед зная, что услышат это не только сыновья, но и лубянские жители. — Заработано, дак хоть на конфетах проедайте, хоть в кино идите.

К полудню у комбайна колеса нарядно белели, мотор был зашит досками. Егор клал в чумазые ладошки сыновей плату.

— Егорко, я бы сама им конфетиков купила, — виновато вмешивалась Раиса. — Зачем им такие деньги?

Макин серчал, плевался с досады и водил пальцем перед носом своей заморенной жены:

— Дурье, не понимаешь воспитательности. Заинтересованность это прозывается.

— Дак я понимаю. Чо они без толку все деньги рассуют?

Макин уже не мог говорить. Он весь кипел. Обратно шли врозь. Раиса с меньшим плелась сзади, размышляя о том, что опять убавилось от прибереженных на ее зимнее пальто денег. Зато Володька и Витька с гиканьем неслись к приятелям, целый день до горечи во рту хрустели конфетами, за углом покуривали всей компанией запретную «Лайку».

Егор говорил, а Степан ждал, когда иссякнут у него слова, чтобы взгреть за Марьку.

— Я как теперь, Степан, делаю. Ухожу поутру на работу, рейку оставляю: чтоб на этакую длину каждый канаву прорыл к дому для водопровода.

Степан знал, что задание, которое определял Макин малышам, тайком делала Раиса. Какие еще из них землекопы! Лопата вдвое выше каждого.

Тут Степан и вставил свое:

— Ты, што ли, с парнями водишься? Нет ведь. Ты приказ дал и ушел. Раиса у тебя золото баба. И нос вытрет, и синяк ототрет, и уговорит, и сделает твое задание.

Макин приосанился.

— Раиса, конешно, жена. Кормит, моет. А мне-то даже лектор из области сказал: у тебя, товарищ Макин, педагогицкая система.

Однако Степан уже разошелся вовсю:

— Ты, Егор, приказывать мастер. Орешь, как пастух на пеструх. А материно воспитание — это другое. Тут и доброе слово, и ласка. А по-твоему, это ерунда. Когда ребенок хворает, ты небось дрыхнешь, а Раиса мучается, не спит. Потом ни свет ни заря на ферму бежит. А ты к Марьке норовишь.

Но это Егор пропустил меж ушей.

— Чо хочешь болтай, Степан. Я тебе не верю. Ученый человек мою систему признал.

Было дело, один лектор похвалил Макина.

Егор, как стал работать в Доме культуры Санька, ходил без разбору на все лекции и беседы. Садился в первый ряд, чтоб смотреть в самые лекторовы глаза, кивать головой, когда надо, или крутить ею, если больно чудное скажет тот. А в этот раз Егор взял да и уснул, о чем говорил лектор, не понял. Проснулся и стал смотреть вострее. Даже осудил себя, пробормотал, что вот-де вздремнул, потому как сюда сразу с работы.

Когда лектор кончил говорить, встал Макин.

— Отчасти реально ты, товарищ, все высветлил, — заявил он, — а теперь удели на меня внимание. Вот иные ребят своих нежат и потачат. А я считаю — сызмальства надо их к работе приучать… Я своим кажинный день домашнюю работу задаю.

Лектор не знал, как Егора прервать. А тот говорил уже о том, как с сыновьями готовит комбайн на зимнее хранение.

Санька Макин раз десять вскакивал, кривил лицо, делал намек отцу: кончай, мол, батя. Но тот еще хотел говорить. Тогда Санька вмешался. Отцу, будто чужому, сказал:

— Товарищ Макин, вы отвлеченно от темы выступаете. У нас сегодня лекция посвящается росту производительности труда в новой пятилетке, так что пока обождите.

— Вот и этот, клубарь-то, — сказал Макин, — тоже мой сын, — и все обернулись на Саньку, чтобы убедиться, что это и вправду его сын.

Лектор за Егора заступился:

— Конечно, вопрос прямого отношения к теме моей лекции не имеет, но я отвечу. Лично я одобряю, так сказать, систему воспитания, которую избрал товарищ…

— Макин, — крикнул Егор.

— Товарищ Макин, — добавил лектор. — Именно в труде…

Егор покашливал от приятного чувства, пока говорил лектор. И потом долго не проходило оно.

— Теперь и учителя стали меня в пример ставить, — сказал с весом Макин Степану.

А тому надоела Егорова похвальба.

— Остановись-ко, — оборвал он свояка. — Мне-то дай хоть одно слово сказать. Ты сколь еще Раису станешь мучить? С Марькой-то когда развяжешься?

— Во, смотри, — вдруг обрадовался Макин. — Учитель у меня объявился! Ты лучше со своей Дашкой разберись. Степан поперхнулся:

— А что ты о моей девке? Я об тебе речь веду.

— А ты… Манухина с ней в городе видели. Гуляют у всех на виду. Там скрываться не надо. Вот и воспитывай ее.

Степан не стерпел, взял Егора за ремень, больше не за что было, майка бы сразу лопнула, и притянул к себе.

— Чего боронишь, борона!

— В моем дому, меня в моем дому… — закричал Егор, желая освободиться. — Раиска, Раис!

Выбежала Раиса в подоткнутой юбке, босиком, с тряпкой в руке.

— Чо ты, Степан, чо ты? Отпусти Егорку!

Степан отпустил, плюнул со злости и пошел домой.

«Чтобы я еще когда-нибудь взялся Макина с Раиской мирить — никогда! Пусть сами разбираются, — подумал он. — А Дашка-то! Ох, Дашка, Дашка, что с ней станет, загниголовой…»

И тут никакого ответа Степан найти не мог. Сильно заузлилась жизнь. Зубами не развяжешь. А он еще в чужую полез.

ГЛАВА 9

Почти все пассажирские поезда пролетают мимо Иготина без остановки. Окна сливаются в единую прозрачную полосу, и не углядишь, кто проехал, какой промчался состав. Оставляют поезда только запах путевой копоти, который напоминает Степану что-то уж очень давнее, дорожное: большой утренний безлюдный город, бескрайнюю холодную ширь моря или почти забытое буйное веселье солдатской теплушки, когда ехал домой с войны.

Степан то и дело щелкал старым своим портсигаром и курил папироску за папироской. От беспокойства, что ли, так дымить принялся? Вроде и не больно важного еще человека встречал, внука Алика, и все равно росла радостная тревога.

За низеньким заборчиком его послушно ждал заботливо умытый тракторок. Он мерно подрагивал от работы неслышного из-за шума поездов мотора. Вот посадит теперь Степан в кабину внучонка — и айда, гони в Лубяну.

Много раз мимо него проходил по дощатой платформе занятый и важный работник станционной товарной конторы Тимоня-тараторка. То ли на службе хотел казаться вовсе чужим, малознакомым (бывало с ним такое), то ли гнул нос из-за тогдашнего, когда Степан не повез его после поминок тетки Аграфены. Так были на то причины.

Пассажирский поезд на станции Иготино стоит всего две минуты. Когда Степан подбежал к ступенькам четвертого вагона, уже дважды звякнул колокол. Отправка. С замершей на губах улыбкой ждал он, когда выскочит внук.

— Парнишечка должен ехать на семнадцатом месте, — сказал, беспокоясь, потому что никого, кроме толстоногой проводницы в юбке-коротышке, в дверях не увидел.

Проводница привычно уставила руку с зачехленным флажком в бок и крикнула, по-московски акая:

— Да вы что, дяденька, рехнулись? На соседней станции Егоршино вылез ваш парнишечка с семнадцатого. Сам сказал, что ему там выходить.

Степан от неожиданности хлопнул себя по лбу.

— Дак пошто в Егоршине-то? В Иготине ему надо слезать.

Всю радость вынесло будто сквозняком. Всполошенный, кинулся Степан к проводнице.

— Дак это как, барышня? Ведь робенка вам велено было из рук в руки передать.

— Во-первых, договорились не со мной, а с моей сменщицей, — поставив ноги крестиком, сказала проводница. — А во-вторых, названия одинаковые, и мальчик сказал, что его станция.

Понимая, что спорить поздно, а ругаться напрасно, Степан все-таки крикнул:

— Какие одинаковые! И близко нету. Ох, безголовые!

Он схватился за поручни, хотел пробежать по вагону, покликать внука. Может, не проснулся еще? Но поезд, поскрипывая песком, нанесенным на рельсы, двинулся своей дорогой.

— Тьфу ты… — в отчаянии крикнул Степан и добавил еще три слова.

Проводница махнула в его сторону зачехленным флажком, что-то крикнула, а что, он не разобрал. То ли за те три слова выговор сделала, то ли что хорошее сказала. Вместе с вагоном унесло ее слова.

«Вот народ пошел! — обиделся Степан. — Раз-раз отговорилась, а парнишку бросила где попало. Как знал, не взял Ольгу, а то бы она тут вся слезами улилась.

И Сергей хорош, — рассердился он на сына, — «встречайте», а проводницам не наказал, как ладом-то надо. Што вот теперь делать? За семьдесят километров в Егоршино ехать?

Там Алик-то один-одинешенек. А как знать? Уедешь — вдруг внука в это время сюда отправят. Вот ведь, сундук, сорок грехов».

По платформе с алюминиевыми судками в руке шел милиционер Леня Фетинин, в прошлом лубянский парень, бывший тракторист.

Теперь он раздобрел. Ступал увесисто и неторопливо. Шел он в столовую за завтраком для указника, посаженного за мелкое хулиганство, и был по-служебному строг.

Степан кинулся к нему.

Леня почесал мясистый нос.

— При деле я, Степан Никитич, ты к дежурному обратись.

Милиционер, а тоже вот отказал.

Где искать дежурного по станции, Степан не знал. Вспомнил про Тараторку: свой человек, поможет. Эх, какая незадача, а все ведь так хорошо было.

Степан боязливо постучал в дверь. Тимоня сидел за конторкой один. Слева фуражка с крылышками, справа графин с водой и даже телефон.

Выслушав Степана, он закряхтел, нагнал на лицо безысходную заботу.

— Звонить? Да ты што? Это ведь у нас только для служебных разговоров первой важности, — и погладил телефон. — Не распоряжаюсь я, теперя ведь начальник-то больно махонький. Да и в восемь ноль-ноль смена.

То ли вправду строгой службой не полагалось звонить, то ли Тимоня цену себе набивал, Степан уразуметь пока не мог, но догадывался, как можно заставить бывшего приятеля сделаться добрее. Сбегал к трактору, вернулся с потяжелевшим карманом. Как знал, что потребуется.

Поставив бутылку за ножку стола, чтоб от дверей кто случайно не углядел, спросил:

— Посуда-то водится?

Тимоня сделал испуганное лицо, замахал короткими руками: ты што, ты ни-ни. Но задернул занавеску с намертво въевшимся штампом на углу, достал из ящика граненый стакан, деловито дунул в него.

Водку не выпил, а выплеснул в рот. Так в Лубяне пить, пожалуй, мог один Тимоня. А уехал, и теперь никто так не умеет. После этого стакан поставил под фуражку и замер в деловой позе, потому что кто-то простучал каблуками мимо дверей.

— На закусь-то сладкое, — виновато сказал Степан и развернул перед Тимоней кулек с конфетами, припасенными для внука.

Тимоня Степанову руку с кульком отвел в сторону, достал из ящика ссохшуюся до стука хлебную горбушку, со скрипом отломил зубами кусок. Видно, давно держал эту горбушку для такого случая.

Сам Степан пить не стал: при машине он, да и парня везти.

Тимоня долго еще охал, но за телефонную трубку взялся. Знать, до этого валял ваньку. Степан знал: поставь Тараторке бутылку, он на станции и выгрузку наладит, и грузчиков найдет. Видно, и о внуке справиться может. А до этого клялся-божился, что ничего сделать нельзя.

Теперь же, оказывается, может.

По телефону приврал к чему-то Тимоня-тараторка, что Алик не просто парнишка, а сын полковника. Видно, не мог он без того, чтобы не припугнуть или не разжалобить. Давно привычка эта к нему пристала.

Степану совестно было за вранье перед дальним егоршинским железнодорожником, и он из кожи лез, подсказывал Тимоне, что сын Сергей у него вовсе не полковник, а капитан. Может, майором будет, но это еще вилами на воде писано — капитан пока. Но тоже звание не маленькое.

Тимоня отмахнулся от Степана, как от слепня. А сам, делая вид, что сильно расстраивается из-за случая с Аликом, со вздохом сказал:

— Дак вот, грю, выходит. Сын полковника, главно, ракетных войск, а ссадили не там. Устрой, друг дорогой, пока по начальству не пошло. Ну и хорошо, што…

Тут Степан недопонял: то ли Тимонины слова возымели силу, то ли Алика прежде них еще разыскали в Егоршине. В общем, сказали, что посадят в первый же самый поезд, может, и товарный.

— Капитан, капитан! — бросив трубку, передразнил Тимоня Степана. — Да разве кто из-за капитана станет бегать? Полковник — это чин! — И, подняв свою форменную, с молоточком, фуражку, удивился, что стакан под ней оказался пустой.

Степан ждать напоминания не стал. Налил.

— Внук-то ведь скажет, что отец не полковник, а капитан, — все еще мучаясь угрызениями совести, проговорил он.

— Ну, дак подумают, што ты мне наврал, — спокойно сказал Тимоня.

— От, сорок грехов, и сундук ты, — расстроился Степан. — Дак почему на меня-то поклеп?

Тимоня-тараторка обиделся.

— Сделаешь хорошее, а ты — поклеп. Характер у меня такой, не могу, штоб не помогчи. Ведь сколь ты мне крови портил, а я обиды не помню, — начал он. — Ну, бог с тобой. Жди теперь своего внука, а я смену закончил. Картошку пойду окучивать. — И протянул снова стакан.

Степан налил. И уже ругнул Тараторку про себя: эх, и хитрован же ты, все выпил, а, поди, и не сделал ничего.

Ну, а как бы он без него? И вправду вроде оказался полезный, выручил, хоть и хитрован, вылитый хитрован.

Внук Алик из вагона выбрел растерянный и виноватый. Чемоданишко волок и во все глаза смотрел, туда ли на этот раз попал.

Теплая волна, от которой застилает пеленой глаза и сжимает грудь, охватила Степана.

— Эх ты, сундук, сорок грехов, — обрадованно прижимая к себе Алика, проговорил он. — Со сна, што ли, станции-то перепутал? Вот потерялся бы. Чо бы я папке-то с мамкой сказал?

— Нет, не потерялся бы. Я сразу пошел к дежурному.

— Ишь ты! Знаешь, куда! А не спрашивали они, чей ты сын?

— Нет.

— Ну-ну, а што мать не могла привезти?

— Я сам сказал, что один доеду.

— Ишь какой. Вовсе, выходит, большой ты стал?

— Одиннадцать мне.

Получилось, по Аликовым словам, что Тимонин звонок был не нужен, и так бы внука подвезли на попутном поезде, но Степан не раскаивался, что сходил к Тараторке. Хоть узнал, когда внук приедет. А то, что тот для себя из этого выгоду извлек, так Тимоня из всякого дела ее извлекал. Тут уж ничего не поделаешь.

Стоило ли об этом думать? Внук — вон он, жив-здоров. Сидит рядышком. Степан протянул руку, прижал к себе его белесую головенку, взлохматил мягкие волосы.

— Что, дедушка?

— А ничего, Алик, ничего. К бабушке поедем. Пироги она с утра завела.

Алик хлопал большими, непарнячьими ресницами. О чем-то думал, поглядывая на деда. Потом вдруг удивил:

— Помнишь, дедушка, ты говорил, что у умных людей мало бывает волос? У меня вон лоб большой, а волос много. Может, я дурак, поэтому и спутал все?

Степан не знал, что ответить. Вроде и не говорил никогда такого. Разве про директора совхоза Зотова? А внук вон вспомнил и к себе уж применил. Посмотрел на Алика: худенький, шейка тоненькая, а вон уж какие задачки задает.

— Дак разные люди бывают. От волоса тут не зависит. Не от ума волос вылезает. Значит, природа такая, — успокоил он внука, — прибудет и у тебя ума. Учись вот да мамку с папкой слушайся.

Алик смотрел в окошко, удивляясь крутой дороге:

— Ух, как в самолете мы, дедушка!

Пруду, в котором вода кипела от купающихся ребятишек:

— Дедушка, а мы на речку пойдем?

Жеребенку, бежавшему за гнедой кобылой по лужку:

— Ой, какой красивый жеребеночек!

Ехал Степан и думал о том, что подрос человек. Лет через восемь и вовсе большой парень станет. В армию приспеет время идти. А сам-то он, поди, уж под уклон покатится. До шестидесяти рукой подать. Но это горечи у него не вызвало, потому что раньше времени стариком Степан себя считать не хотел. Он прибавил скорость, и тракторок вперевалку запылил по тракту.

А давно ли вроде вовсе махоньким приезжал Алик.

Для Ольги еще внове было то, что она бабушка. Возле себя Алика держала, сказки про медведя — липову ногу рассказывала. Любил внук смотреть, как Ольга прядет шерсть для носков. Теребит за этакую бороду, привязанную к палке, а веретено у нее так и танцует под рукой. Иногда далеко уходит гулять по полу. Вроде само собой. Алику интересно.

— Ой-ой, бабушка, оно за дверь убежит.

— А мы его возвернем, — довольная собой, говорила Ольга и поворачивала веретено к самым ногам. Веретено прыгало, урчало, попав в щель на полу. Для Алика невиданная забава, лучше любой заводной игрушки.

А когда Алика первый раз привезли отец с матерью в Лубяну, всех он усмешил, спутал козу с коровой. Нарочно потом расспрашивали его: а это кто, а это?

Алик неуверенно отвечал: корова, нет — коза, нет — корова. И в глазах смятение: кто же, в конце концов?

Степан в нарядных, подаренных Сергеем брюках и кителе приседал перед внуком и учил:

— Эх ты, сундук, сорок грехов. Ты по бороде опознавай. У козы борода. Коза маленькая, а корова вон как сорокаведерная бочка.

Вот и теперь, скосив глаза на Алика, Степан спросил:

— Ну-ко, скажи, кто это там по опушке ходит?

Алик стрельнул лукавыми глазами:

— Жирафы, дедушка.

Вот и возьми его теперь за три копейки. Не проведешь!

— Дедушка, а ты меня на лошади научишь ездить? Чтоб верхом, как наездник? — спросил Алик.

— Вот у меня конь железный. На нем сколь хошь езди, — сказал Степан.

— Нет, я хочу на настоящей лошади. Я наездником, дедушка, буду. Есть такая школа верховой езды. Я уж это точно решил.

— Ну-ну, — сказал Степан, слегка удивившись этому разговору. Он вон сопливым огольцом в чаду и пыли за Парменовым трактором целую версту мог бежать, только бы слышать, как «фордзон-путиловец» стреляет мотором. Запах горючего был самым милым. По звону да бряку в карманах узнавали в темноте, что идет он. А этот на лошади мечтает ездить. Трактор ему нипочем. — Сходим на конюшню, наглядишься, — успокоил он внука.

— Ты знаешь, дедушка, какие лошади умные!

— Как не знать, лошади, они…

— Нет, ты послушай, вот я читал… На границе ранили бойца, так конь нашел его, на колени встал. Боец на него кое-как забрался, и конь его довез. Вот какой умный!

Дорога загнула последний крюк и выбежала на берег Чисти. Это место Степан пуще других любил. Отсюда с высоты далеко видать заречные луга, в которых серебряными подносами стоят светлые озера, густо-синие гряды соснового бора ширятся за ними.

— Вот смотри, Алик! Рыбачить пойдешь. Если хочешь, в ночное съездим. Я с Петром Максимычем, конюхом, поговорю. Он старик добрый. Про лошадей неделю может, вроде тебя, без отдыху говорить.

— Ой, дедушка, какой ты хороший, ну просто самый лучший человек! — крикнул Алик и запрыгал от радости на сиденье.

Наконец подъехали к дому. Навстречу, вытирая руки о фартук, торопилась красная от печного жара Ольга. Глаза на мокром месте.

— Аличек приехал. Жданой, — прижала к груди. Он задохнулся, вырвался, вытер щеку от поцелуев.

— Ну что ты, бабушка, прямо на улице, — и оглянулся: не видел ли кто?

«Ишь, стесняется уже», — заметил про себя Степан.

С Ольгой потолковали. Внук показался худым, бледным. На деревенском воздухе, может, окрепнет. Тут уж Ольга не даст промаху, молоком отпоит. В городе простору никакого, иной раз дыхнуть нечем, одна гарь.

Сдал Степан на руки жене внука и поехал на силосование. И так промедлил все утро из-за этой Аликовой оплошности, надо наверстывать. Не успел он вечером вылезть из кабины, как Алик бросился к нему.

— Дедушка, ты не забыл коней показать?

А он, конечно, забыл. Умаялся. Сел, сапоги сбросил.

— Давай до завтрева отложим, — сказал он внуку.

Алик чуть не в слезы.

— Нет, ты обещал. Надо слово свое держать.

— Да чо уж ты, Степ, своди его, — вступилась Ольга.

Алик смотрел, как дед умывается. Видно, казалось, что медленно это делает. Морщился. И как ест дед, не нравилось.

— Неужели ты еще не наелся? Все ешь-ешь. Хлеба сколько съел.

— Хочешь знать, в хлебе самая сила. Он сильнее мяса. Да и мясо из него вырастает. Погоди, не торопись, — успокоил его Степан. — Поем, дак веселее пойду.

Алик облегченно вздохнул, когда дед наконец взял его за руку.

Конюх Петр Максимович Куклин сидел на дырявой колоде возле конного двора, единственного помещения, крытого еще соломой. Увидев людей, идущих к нему, удивился.

Редко теперь кто сюда заглядывал. И больше всего удивился тому, что шел к нему Степан. К чему ему-то лошадь понадобилась? Тракторист. Ныне лошади не в чести.

Было жарко, а Петр Максимович сидел в кожаной порыжелой шапке.

Встал навстречу гостям.

— Садитесь-ко рядом. Не ради кумпанства, а ради приятства посидим.

— Не жарко? — спросил Степан, показывая на шапку.

— А стар я, видно, вовсе теперь, Степа. Башка пошто-то зябёт, и памяти той уж нету. Разве такой я был в степенных-то годах? Все насквозь тогда помнил. Гостенек у тебя, выходит, приехал?

— Гостенек, — сказал Степан, понимая, что вот теперь и надо сказать про лошадей. — Весь упросился: покажи да покажи лошадей, да прокатиться дай.

Петр Максимович заулыбался. Видно, Алик ему сразу понравился, раз лошадьми интересуется.

— Лошадка, ведь она чистая, хорошая животная, — сказал конюх. — А ныне свинья на первом месте. И работу лошади делать не делают. Даже одворицы и те трактор пашет. А лошадка стоит, вся истомится. Силы в ей теперь не меньше, чем в твоем тракторе, Степан.

— Ну-у, скажешь, — обиделся Степан. — Как-никак у меня пятьдесят лошадиных сил.

— А возишь-то иной раз меньше мерина.

— Ну-ну, — неодобрительно выговорил Степан.

Они зашли в конный двор, пахнущий сеном, лошадиным потом и запустением. У Алика загорелись глаза, как только он увидел лошадей.

— А можно я сахару дам? — спросил он.

— Не, к сахару они не приучены. Хлебца вот можно. — И, достав черствую корку, старик слабыми пальцами с трудом разломил ее.

Алик погладил вороную с белой отметиной на лбу лошадку.

— Какая красивая! Ах, какая красивая. — Глаза у него так и засияли.

— Ничего лошадка, — согласился Петр Максимович, — Волгой зовут.

Старый конюх водил Степана и Алика по конному двору. Все было ветхое, давнее. Читал Степан на порожних денниках клички уже забытых лошадей, с которыми было связано что-то тоже давнее в его жизни. Вроде на, Буреломе, от которого осталась фанерка с табличкой, возил он Ольгу в роддом, а на Копчике ездил в лес за дровами. Нет теперь ни той, ни другой лошади. А сколько на них было езжено!

— Девять лошадок всего, — сокрушался Петр Максимович. — Да Волгу десятую привели. Татарам-шабашникам за работу в год по лошади отдаем, а ездим только зимой да в сенокос.

Алик теребил деда за рукав и нашептывал уже который раз:

— Спроси, можно поездить? Поездить можно?

— Вот, сундук, сорок грехов, поездить ему приспичило. Дай, Петр Максимович, какую-нибудь кобылку, по двору повожу.

Петр Максимович замедленным стариковским движением надел на вороную Волгу узду. Степан похлопал ее по чуткой шелковистой шее. Волга покосилась на него диковатым недружелюбным глазом. Видимо, уловила неприятный ей машинный запах. И рубаха, и руки у Степана пахли железом и горючим. Петр Максимович успокоил ее, потрепав по шее, передал повод Алику. Тот замер от счастья. Вел лошадь, будто шел на празднике один впереди колонны. Торжественно и серьезно.

— Волга смирная и умница. Все понимает. К примеру, одной хлебца дашь, а она некормленая, дак ой как затоскует. И будто совестно бывает перед ней. Ничего не скажет — не человек, а все досконально поймет. Обидно ей станет.

Алик повернулся к Степану: «А я что тебе рассказывал?» — говорили его глаза.

Во дворе Степан подсадил млеющего от радости внука на лошадь. Тот схватился за жесткую гриву и вскрикнул:

— Ой, как высоко! Ой, как высоко, дедушка!

Поддерживая Волгу за узду, Степан обвел ее вокруг конного двора. Мало ли. Застоялась, еще взбрыкнет. Алик сидел, крепко вцепившись в повод, боялся высоты и сиял от радости.

«Рассказов-то потом будет: на настоящей лошади ездил», — подумал Степан.

Потом внук гладил морду Волги, заглядывал в большие глаза и повторял влюбленно:

— Ой, какая умная, какая умная! Дедушка, неужели ты не видишь, что она такая умная?

Хотелось ему, чтоб и Степан радовался так же, как он.

«Пусть поиграет. А потом пройдет», — думал Степан, закуривая с Петром Максимовичем.

Алик чуть не плясал вокруг Волги. Он даже сделал вид, что не заметил, когда лошадь, отмахиваясь от оводов, задела его хвостом по щеке. Он все ей прощал.

— А можно я приходить буду кормить, хлеба носить? — спрашивал он.

— Нет, хлеба не надо. Сенцо есть, — сказал конюх. — Приходи, конешно.

— Я тебе косу-литовку в кузнице закажу, станешь траву косить для лошади, — пообещал Степан внуку.

— Ой, как здорово, как здорово! — захлебывался радостью Алик, шагая домой. — Ты, дедушка, просто молодец! Я кататься научусь. Я… — и прыгал и крутился, не зная, как еще передать свою радость.

— Ты только заднюшку не сбей. Знаешь, я в детстве до коросты сбивал, — предостерег его Степан.

— Ну, дедушка, что ты говоришь? — застыдился Алик. — Такое говоришь.

Ольга устроила в клети для внука полог из марли от мух и комаров.

— Как короли станем спать, — ложась, сказал Степан. — А у нас кобыла была, когда единолично еще жили, прожорливая, брыластая. Все колоду грызла. Так полколоды и изгрызла. А потом, когда кормить лучше стали, убралась эта брыла.

— Ну, а ты на ней ездил? — допытывался Алик, сидя на коленях. Он не желал спать. Хотел про лошадей слушать.

— А как же? Я поить водил и купал, — сказал Степан и, положив голову на подушку, тут же погрузился в сон.

— Ну, дедушка, не спи, — тряс его за плечо Алик, требуя рассказа про брыластую кобылу.

— Потом ее волки задрали, — чтоб угомонить внука, сказал Степан, — хватили мы без лошади-то горя.

— Расскажи! Как. Расскажи.

— Ну вот. Было это уже, пожалуй, под осень, — чувствуя, что не справиться ему со сном, начал Степан, — под осень, под осень… — И заснул.

— Ну, дедушка, не спи, — опять затряс его Алик.

Но Степан ничего не мог сделать с собой. Сморил его сон. Ни свет ни заря вскочил сегодня.

— Иди-ко ко мне лучше, — позвала внука Ольга. — Я те про нашу лошадь расскажу.

Алик сердито перелез через деда и, шлепая босыми ногами, ушел в избу к бабушке.

ГЛАВА 10

Уже вечером передал Афоня Манухин, чтоб Степан завтра выезжал косить на Тюляндину пустошь. Там и вправду в человечий рост вымахала зеленая дурнина: дудки, молодой репейник, иван-чай. На силос и витаминную муку пойдет это за милую душу. С травой ныне не пороешься. Веретеи так вовсе лысые, как директорова голова. На Тюляндиной пустоши прудовая вода близко, поэтому и трава что войско.

Алик, пока не уснул, все рассказывал Степану, какая умная лошадь Волга, что он с колоды уже сам на нее садится и даже сегодня водил на водопой. Видно, и вправду по сердцу пришлись внуку лошади. Ну и пусть. Будет чего вспомнить в городе.

Когда внук уснул, Степан встал с постели, вышел через задние ворота ограды на огород. В низинах копился туман. По небу бороздами, как пашня, уходили за черный лес облака. Нет, не сулила погода дождя. Косить он выедет пораньше. По росе трава мягче, по прохладе работается сноровистее.

С осторожностью убрал ручонку у разметавшегося во сне внука. Ишь, работник, вовсю спит-катает. И сам легко погрузился в сон.

Вроде и не спал он вовсе. Вскочил. Кто-то колотит в оконную раму, зовет на улицу. Кто это там? Сунулись с Ольгой к порозовевшему от зари окошку: уж не горит ли чего, так тарабанят. Сушь. Недолго до пожара.

Оказалось, сестренница Нинка.

— Степан, помоги-ко, Аркашка на машине в гости едет и в низине забуксовал.

У Нинки голос веселый, свежий. Давно, видать, проснулась.

Вот оно што, опять братенник Аркаша нагрянул из города.

— Ну, берегись, Степан, — предупредила Ольга, — ты-то ведь не бездельный, в таку пору пировать! Скажи: работа.

— Ну чо я, маленький, — надевая на ходу пиджак, успокоил Степан жену.

Не один, не только со своей семьей, а целой ватагой нагрянул Степанов братенник Аркаша Семаков в Лубяну. Раздобыл где-то автофургон, за такие версты прикатили. То ли спьяна, то ли в темноте понес черт шофера через мочажину. Вот Нинка и прибежала: выручать надо гостей. Ее саму Аркашина дочка разбудила, дом как-то сумела в темноте найти, сказала, что за подмогой послана. Степана и Нинку встретили гости как спасителей. Аркаша к Степану целоваться полез:

— Ох, браток, пуще всех я тебя после Нинки и матери люблю. Дни отгульные собрал, думаю, все равно в деревню съезжу. У меня знаешь, — и начал загибать пальцы, — два дня донорские, кровь сдавал, один день в дружине дежурил. Хотел еще воскресенье да субботу прибавить, да нас тоже в колхоз посылают сено косить и веники вязать на корм скоту.

Говорил Аркаша с трудом, мигал белесыми ресницами, по три раза повторял одно и то же, как наскреб дни. И радостно ему было оттого, что вот не забыл он Лубяну, навестил, и хотелось ему, чтобы все этому были рады.

Потом навалился на Степана какой-то ядреный мужик, молодой, а пузатый, штаны на узких подтяжках. Стоит, пальцы обеих рук заткнуты за них, и гудит:

— Не узнаешь меня, дядь Степ?

А где его узнаешь? Оказался Тараторкин братенник Петя. С острова Сахалин приехал. Вон куда парня занесло. Его из деревни-то увезли лет семи, а теперь вон уж он в пузатого мужика превратился. Приехал с такой же необхватной, как он, женой. Ни дать ни взять два бочонка. У обоих выговор вовсе не вятский! У нее-то понятно отчего — рязанская, а он-то потерял свое вятское оканье вдали от дома. Да еще с ним его мать, тетка Нюра, эта-то бывает в Лубяне, потому что в городе живет. Да две дочки-двойняшки с одинаковыми косичками, затянутыми резинками, в одинаковых платьях. Степан сразу же забыл, которая из них Валя, которая Надя. Обе на одно лицо.

У Пети денег, видно, много. Он и сговорил шофера в этакую даль на машине в гости сгонять.

Вот отца Петиного Степан помнил. Как и все мужики из ихней деревни Сибирь, был он мастак: на спор мог изладить топорище и насадить его, пока мужики искурят одну цигарку. Печи клал хорошо. Жалко, в войну помер.

А Петя, оказалось, корабельный механик. Вовсе от отцова дела далеко. Видно, хорошая специальность. Пароход не телега, тут много надо знать.

— Чо ты больно в брюхо растешь? — спросил Степан.

— Не знаю, все как-то заняться им не могу, — виновато ответил Петя и хлопнул себя по животу. А видно, крепок был мужик: ни в одном глазу у него не заметно, а Аркашку вон уже качает.

Кроме них да Аркашиной жены Клавди оказались в кузове шоферова жена и две старушки, тоже когда-то жившие в Лубяне. Их Степан не мог опознать, потому что уехали они из этих мест еще молодыми. Всех собрали Аркаша с Петей. Когда высыпали из машины, порядочно набралось гостей.

Шофер, щуплый мужичок с потешным, кругленьким, как отростель на картофелине, носом, ругал Аркашу:

— Высохло, говорит, ядрена, я и влупил. А где высохло? Ну, Семаков, погоди.

— Я тебе, Вова, говорил — ты помаленьку, а ты жмешь вовсю.

— Да как не жать, ядрена, — петушился шофер, вскочил в кабину, и машина жалобно завыла, застонала, но не сдвинулась.

— Газу, газу дай! — заорали все.

Но колеса автофургона уже вымололи землю до сухого красного материка, и машина села на дифер. Бились-бились — подвижки никакой, пока Степан не понял, что надо подаваться назад, а не вперед. Он отбросил лопатой из-под дифера вязкую болотную землю, велел всем таскать сучья, палки, жерди, что под руку попадет.

Много наволокли всего. Вымостили колею. После этого Степан влеготу выдернул городской автофургон. Сказал шоферу Вове, чтоб без мороки ехал по сухой кружной дороге. Хоть в околицу, зато надежно будут через полчаса у тетки Марьи.

Думал Степан, что все на этом и кончится. Вечерком зайдет он к тетке Марье, принесет бутылку, выпьет с гостями, окажет уваженье, а день весь станет косить траву на пустоши. Время горячее, не ждет.

Он наскоро позавтракал, собрал с собой кое-какую еду, чтоб на обеде закусить под дяди Якова лиственницей, и двинулся к трактору. Тут его и арестовала Аркашина компания. Аркаша, пузатый Петя, шофер Вова, уже в белой капроновой рубахе, при галстуке, и весь сияющий Егор Макин с гармонью под мышкой.

— Так не годится, — сразу сказал Аркаша. — После матери я тебя, Степан, пуще всех люблю. Так не годится.

— Мы так не играем, — прогудел Петя.

А Вова-шофер сказал длиннее всех:

— Чтобы такой умный да хороший мужик ушел? Никогда! Мы с тобой оба трезвые. Будем догонять. Ну, погоди!

— А я? — сказал Макин.

— И ты, — ответили ему.

— Нельзя, парни, — пробовал отговориться Степан, видя по Ольгиному лицу, что соглашаться ему ни в коем случае нельзя. — Бригадиру Афоне Манухину я слово дал, что поеду косить. Травы ноне мало, надо везде заскребать.

Но ему было приятно, что вот парни не забыли его, ценят, нагрянули всей ватагой.

— А-а, видали мы Афоню в белых тапочках в гробу, — махнул рукой Макин. — Нам это до фени. Успеешь.

У Егора уже все было определено: ремень гармонный он надел на плечо, и попиликивала гармонь, готовая, когда все двинутся, разбудить деревню в этакую рань задиристой «Прохожей». Егор это мог.

И хоть Степану вовсе работа была не «до фени», пошел он к тетке Марье, стесняясь такой ранней разудалой музыки. Но что поделаешь? Полагалось оказать уважение гостям.

Была у Степана маленькая надежда, что, может, обойдется все без большой выпивки. Пригубит он самую малость и поедет косить, не провинится перед Афоней. В такое-то вёдро косить да косить. И гости останутся довольны, и Афоня, а сам он пуще всех.

И в то же время он определенно знал, что сегодня он не работник. Уж так полагается по нынешнему деревенскому ходу жизни. К старухам матерям, братьям да сестрам, застрявшим в деревне, наезжают сыновья и дочери, иная родня, и положено с ними вволю погулять. Деревня ведь гостеприимная, к гостю невзыскательная. Веселиться любит шумно и от души.

В городе приедут гости, так хозяин, тот же Аркаша, к примеру, вечером посидит с ними, а наутро шабаш — не пойдет отпрашиваться. У него производство и план. Ну, а в Лубяне он появился, Нинка к Афоне Манухину бежит:

— Брат Аркаша приехал.

Тому все понятно. Нинку грех не отпустить. Хоть и руглива, остра на язык, а работает — себя не жалеет. Надо уважить.

Афоне Манухину иной летний гость поперек горла. Не только сам приезжий пьет, других вводит в соблазн. Не глядел бы. Вон опять трактор или комбайн стоит на приколе, не успел передохнуть, ищи подмену механизатору, свинарке или телятнице. А где их сыщешь? И так народу мало.

Изба у тетки Марьи была как цыганский табор. В сенях на полу спали двойняшки, дочери пузатого Пети. Неопознанные старушки шептались в углу, добывали из кирзовых сумок гостинцы для родни. Они тоже принарядились в новые, сильно измятые платья. По-праздничному улыбались Степану.

— Неуж не признал? Я ведь у самой лавки жила. Анна Гаврюшина я. Хромой еще был отец у меня, Гаврей звали.

Вроде была такая Анна у хромого Гаврюши, но ясно это Степан не помнил. Чтобы не обижать старушек, сказал им в утешение:

— Да как не помнить, помню. Што ты, тетушка Анна, опознал. Што ты, тетушка Степанида, опознал.

В ограде уже завязывалось нешуточное веселье. Посреди нее разместился стол с самоваром, городскими и деревенскими гостинцами. Нинка разносила на тарелке скляно налитые стопки с водкой, потчевала мужиков. Бабы, церемонясь, пригубляли бражку. Знали хозяйки, что должен приехать в гости Аркадий. Наварили.

Только шоферова жена Ава выкрикнула, что этакую желтую бурдомагу пить не станет, и, хлопнув стопку водки, затормошила Егора:

— Ой, мужики, какого лешего долго ходите? Играй, гармонист, не опускай глазенки вниз!

Егор уже и выпить, и закусить успел и был готов вовсю наяривать, веселить и баб, и мужиков. Тут он устали не знал.

Ава тряхнула городской золотистой укладкой из искусственных волос и, разводя наманикюренными руками, вовсю по-здешнему, по-лубянски, пошла дробить каблуками:

Ой, чумазой мальчик я,

Не любят девочки меня,

Полюбите, ради бога,

Мамка вымоет меня.

Макин, понимая толк в пляске, рассыпал такой мелкий веселый звон, что и Нинка, сунув старухам тарелку со стопками, кинулась навстречу Аве. Аркаша развел над головой руками и пошел бухать каблуками, вспомнив те немногие вечерки, на которых пришлось ему побывать в деревне до того, как уехал в ремесленное училище.

Шофер Вова, видно, торопился напиться, потому что обратно ему же надо было вести машину. Он опрокинул подряд два стакана, побалабонил что-то непонятное перед Степаном (Степан понял только его поговорку: «Ну, погоди!»), посовался во все углы, но места не нашел и выбрел на волю. Здесь он прямо в белой нарядной рубахе упал в крапиву и уснул.

— Ава, Августа! Вова в крапиву упал! — крикнула Аркашина жена Клавдя и начала, как мешок с зерном, поднимать шофера за штаны и за рубаху. Поднять не могла. Только пуще оголила его для крапивы.

Наплясывая, Ава подошла к мужу, хотела выволочь его, но тоже не сумела, махнула рукой.

— Дышит? Все равно тут вольный воздух. Пускай поспит.

Было ей недосуг, больно рьяно пошли наколачивать в ограде по жердям Нинкины и Клавдины каблуки. И Петину толстуху выволокли бабы на круг, и она ходила веселая, колыша животом.

И Степан не удержался. И ему стало весело. Тоже вышагнул в круг и топнул, хоть был не в нарядной одежде, работать собрался, а захотелось топнуть. Потом вспомнил про Ольгу — просмеет ведь, скажет: «Ой, старик, бабы говорят, больно ты здорово выплясывал, заместо того штоб косить».

Но сесть Степану не дали: раз умение показал, пляши. Насильно выволокли. И он ходил, неохотно переставляя запыленные сапоги, думая о том, как бы незаметно податься из круга. Стоит же вон Петя, сунув пальцы за подтяжки, никто его плясать не заставляет.

— Нет, нет, я, товарищи, не умею!

И отстали от него.

Тетка Марья, принаряженная, в белом платке, немного испуганная таким неожиданным ранним весельем, зазывала гостей к столу, а тем, кто церемонился и не шел, подносила блюдо с крупно накроенными огурцами и редким в деревне городским кушаньем — колбасой.

— Не поморгуйте, закусывайте, дорогие!

И ей перепало водки. Она раскраснелась. Перед давними своими товарками в кругу прошлась разок и даже спела свою частушку, хоть и понимала, что ей уже не пристало петь: стара, голосу нет. Слабенько, да спела:

Ой, подруженька моя,

В городу бывала ле?

Двадцатипятиэтажны

Домики видала ле?

— Во дает! — закричал Макин. — Ну, тетка Марья, ты как молодая.

— А чо, Егорко, ноне пензию дают, жить можно, дак помирать не хотца, — нашлась что сказать та в ответ.

Про «пензию» старухи заговорили охотно. Начали вздыхать: кабы весь-то стаж засчитали, а то по двадцать пять лет в колхозе отбухали, никто не записал. Уж городской только стаж зачелся да совхозный. А разве не было работано в колхозе? Ох-ох-ох! Было, было ломано, работано: как на лесозаготовках-то бревна ворочали, как лен околачивали ночь напролет.

Егор ушел есть селянку, пляска приостановилась.

Нинка снова принялась обносить водкой. Аркаша обнимал Степана и на этот раз уже со слезами говорил о том, что любит братана пуще всех.

«Оно и вправду может так быть», — растроганно думал Степан, потому что в сорок седьмом кто как не он увез худого белобрысого Аркашку в город. Тихий, испуганный, он не хотел никак оставаться в ремесленном училище. Вцепился в рукав Степановой гимнастерки, глаза слезны:

— Возьми меня обратно, Степан, возьми!

Тот погладил братана по голове, вздохнул:

— Оставайся, Аркаш, голодно дома-то, а тут карточки, сыт будешь, одет, да и специальность получишь. Оставайся, милой.

Аркашка всхлипнул и побрел в общежитие.

— Вовсе ведь ты тогда худущой был, — сказал Степан Аркашке. — А теперь вон какой тушистый. По Сибири ты больно тосковал.

— А я и теперь свою деревню люблю, — обняв Степана, говорил Аркаша. — На октябрь отпуск выпал, а я все дни собрал и катнул к вам: два донорские — свою кровь сдавал, один — в дружине дежурил! И всегда езжу. Одежа у меня городская, а душа деревенская.

И вправду все время приезжал Аркадий в деревню: вначале ремесленником в черной матерчатой рубахе, подпоясанной ремнем, на котором блестела пряжка с буквами «РУ», потом, после армии, в солдатском бушлате, а теперь является в галстуке и шляпе. Настоящий городской житель. Подолгу гостил — пил, рыбу ловил, сено для коровы косил. А теперь вон с каким шиком прикатил. Мастер смены в цехе. Уважаемый человек Аркаша Семаков.

И оттого, что вот из заморенного парнишки вырос такой солидный мужик, вдруг оборвалось что-то у Степана в груди, полились сами собой слезы.

— Чо это ты, дядь Степ? — подлетела Нинка.

Он беспомощно замахал рукой.

— Да так я, жалко мне всех, — выговорил с трудом Степан, не в силах остановить ни слез, ни дрожащих губ.

— Да не реви ты, — крикнула на него Нинка, — на-ко выпей лучше.

— Не могу не реветь, жалко! — простонал Степан и зажал ладонью лицо.

Аркаша обнял его еще крепче и сам заревел. Так они и сидели, пока не увели их спать в клеть. Степан смотрел в потолок, через щели которого пробивалась старая серая куделя. Ему стыдно было самого себя, оттого что не сдержался, заревел, как ребенок, и по-прежнему жалко всех. Он заплакал опять. Уже сам для себя.

Женщины были живучее. Протряслись в пляске и запели нескладно, но старательно. Каждая уводила голос в свою сторону. И не могли они никак сплести свои голоса в единый лад. Невозможное это было дело.

Когда Степан пришел в себя, в проеме дверей стоял Афоня Манухин. В укоризненном его взгляде прочел Степан жалость: «Чо же ты, Степан Никитич? Трава не кошена». Но ничего бригадир не сказал. Степан отвернулся к стене, теребнул из паза засохший мох. «А, пропади все. Назло Манухину это я», — объяснил он себе, но от этого ему легче не стало.

Увидев Афоню, Аркадий вскочил, будто кто шилом его кольнул:

— Нин, вина!

Как Афоня ни упирался, мужики и бабы усадили его общими силами за стол. Как ни увертывался Манухин, как ни ссылался на то, что идет силосование, пришлось выпить. Разве устоишь, когда все на одного. Тот просто уговаривал, другой упрекал, что раньше был Манухин лучше, а теперь загордился. Такое мало кто выдерживает. А посидел он, и вроде не таким уж срочным делом стало силосование. Отмяк.

Сидел Афоня голова к голове с Аркадием и Петей. Наперебой вспоминали, как они, военные парни, ездили в извоз, как ходили плясать, когда Макину выменяла мать гармонь, как воровали горох, пекли картошку в поскотине.

Но, видно, имелся у Афони свой тормоз: из очередного стакана выпил он вовсе немного.

— Не могу, хоть режьте, — и пошел к мотоциклу, — горожане на помощь приезжают, двадцать человек. Встретить надо.

Может, погнались бы за ним, да горожане — вон они: грузовик с девчатами подкатил к бригадной конторе, те вовсю глазеют, как пируют у тетки Марьи гости. Деловитый старшой в белой фуражке и брюках-галифе шагает прямо к Афоне. Остановился, пожевал губами, недружелюбно покосился на поющих баб и сказал с врединкой в голосе:

— А говорят, что народу у вас мало.

— От вас же, из города, это гости, — торопливо объяснил ему Афоня и повез горожан устраиваться на другой край деревни.

Когда Степан спустился из клети в ограду, женщины уже не пели, а говорили. Егор, то и дело суясь головой, выводил что-то заунывное. Нинка показывала бабам желтый купальник с пряжкой и приставляла его к платью. Разговор шел про отдых и про юг.

В дверях ограды толкались ребятишки. Среди макинских парней увидел Степан своего внука Алика, и ему стало не по себе. И Ольга оказалась тут. Подошла к нему.

— Ну, дед, внук-то тебя ишшо эдаким не видал. Выйди-ко, полюбуется.

Степан сумрачно растеребил пятерней свои седеющие лохмы и пошел умываться. Тут его опять увидели и усадили за стол.

На другое утро Степан, еще не открыв глаза, понял, что и сегодня косить не судьба. На крыше, в лопухах за стеной шумел дождь. Чувствуя себя виноватым за то, что прогулял вчера, стал Степан вспоминать, не натворил ли еще чего, не наговорил ли кому с дурной башки. Нет, вроде все было ладно, и все равно тревожно. Уж то, что пировал, нехорошо. Вон сдержался же Манухин.

Ольга со Степаном не разговаривала. Провинился. Уж темно было, когда домой прибрел. Поскальзываясь на размокшей глине, Степан сам направился в это утро к тетке Марье. В карманах нес он свой пай, две бутылки, а то издержались мужики, хоть пусть и денежный Петя сахалинский. В избе тетки Марьи ребятишки еще спали, а Клавдя, Августа и Петина жена толкались около печи, пекли оладьи, вспоминали про городские газовые плиты, которых еще нет в Лубяне.

Проворная Нинка притащила откуда-то земляники, и этот запах прежде всего унюхал Степан.

Мужиков было мало. Аркадий ушел к Алевтине уговаривать, чтоб раньше положенного времени отпустила нужный ему товар, Петя с матерью и своими двойняшками ушел в Сибирь, чтобы показать, где он родился и рос.

Макин с шофером Вовой, находясь на вынужденном простое, оседлали скамейку и резались в подкидного дурака. Походили они на давнюю деревенскую игрушку. Сдвинешь нижнюю планочку — один кузнец ударит молотом, другой отклонится для замаха, сдвинешь верхнюю — первый отклонится, второй ударит. Так и они по очереди нагибались, шлепали старыми картами. А чтоб не спутаться, на бухгалтерских счетах косточками отмечали, кто сколько раз был в дураках. Что-то много уже было сдвинуто счетных чечевицин.

— Ну, Макин, погоди, — то и дело повторял шофер, почесывая нажаленную крапивой шею.

Макину везло, и он, играя, доказывал Вове, что в деревне жить куда лучше, чем в городе. Лично он в городе ни за что бы жить не стал.

— У вас в восемь утра как штык будь на работе. А вдруг я запировал: гости приехали, ты же вот явился, тогда прогул. А тут я мигнул Манухину: войди в положение, он войдет.

Вова с Макиным не соглашался:

— Ну, сравнил. У нас культурно можно. Приходишь в ресторан музыка играет, официанточка к тебе чик-чик каблучками. В блокнотик карандашиком: что желаете? Сидишь культурно. Музыка, а не тыры-тыры.

Макин обиделся:

— Много ты ходишь в свой ресторан! По повадке вижу — в подворотне троишь.

— Раз в месяц хожу! — крикнул Вова.

— Врешь!

— Ну, раз в два месяца. В ресторане я, хочешь знать, человеком себя чувствую. Захожу, сам понимаешь, костюмчик, галстучек на месте, запонки — шик-модерн. Подкатишься к какой-нибудь кысе и заливаешь ей, что ты штурман дальнего плавания, ну или там, к примеру, летчик. Вот из-за непогоды сижу. Главное, много не болтать. Некоторые с ходу кадрятся, готовы на край света идти.

Одна потом меня засекла в этом фургоне. «А-а, говорит, штурман дальнего плавания?! Далеко поплыл?»

Раскрыла, змея. Ну, говорю: «Садись, вместе поплывем». Она отвернулась. Шуток не понимает. Или…

Но Макин Вове договорить не дал.

— Знаю я ваше веселье, — пренебрежительно сказал он, — разве веселье в городе?! Все не от души. Вот был я единова у Аркашки в гостях. Выпили. Взял я гармонь, развел мехи. Клавдя топнула и язык прикусила: нельзя, слышь. Внизу Аркашкин начальник цеха живет, да и вообще в панельном доме неудовольствие даже самый нижний сосед выскажет. Слышимость!

Клавдя туфли сбросила, говорит: «Играй, Егор, я в чулках попляшу». А в чулках разве пляс? Никакого удовольствия. Правда ведь, Клавдь?

— Правда, правда, — поспешно согласилась та, повернув свое широкое, красное от печного жара лицо.

— А здесь я как могу, — с торжеством сказал Егор. Схватил гармонь и, наигрывая, начал гвоздить пол каблуками. — Во как в деревне можно!

Степан посидел, послушал Макина, незаметно выставил на подоконник бутылки и отправился в Сибирь. Дождь прошел. Может, удастся покосить. Выходя из ограды, услышал удивленный и радостный крик Макина:

— А чо мы сидим-то! Вон ведь есть. Отколь они взялись?

Весь употел Степан, пока шел. Налипли на ноги ошметья грязи, но проветривало быстро, и тучи расталкивал верховой ветер. Все небо в голубых прорехах.

У лиственницы дядюшки Якова увидел Степан Петю с матерью и девочками-двойняшками.

— Вот здесь дом наш был. В школу я, девочки, бегал с холщовой сумкой и в лаптях. Другой обуви не было.

— Ага, ага, девочки, — вторила тетка Нюра. Она тоже изо всех сил старалась разъяснить Петиным дочкам, как тяжело было их отцу. О себе уж она не говорила. Ее тяготы привычны. Она их никогда не брала в счет.

— Помнишь, мам, — спросил Петя, — я все у тебя клянчил: купи да купи лампасеев? Это конфеты такие, подушечки без оберток. А ты: «Где денег-то вз-е-еть?»

— Как не помнить, — сказала виновато и горестно тетка Нюра.

Девочки с осуждением посмотрели на бабушку: не могла уж бедному отцу купить конфет.

Одна из двойняшек, уступая месту Степану, спустилась к родничку, встала на колени, чтоб напиться.

— Валя, не пей! — ужаленно вскрикнул Петя. — У тебя же хроническая ангина.

— Да, переменилась жизнь, — сказал Степан, — ты вот с портяной сумкой босячищем в школу бегал, а ей холодную воду нельзя.

— Ангина хроническая, понимаешь, — развел руками Петя.

Степан понимал, как не понять! И его Алика коснись, поостерег бы. Не та стала жизнь. Другая цена человеку. Высокая!

Петю вдруг раззадорило то, что не дождалась его, разъехалась деревня Сибирь.

— Такая была красивая, — сказал он, — я везде говорил: вот у меня Сибирь так Сибирь. Тихая, уютная, с прудами. Три шага от дома прошел — белые грибы собирай, землянику.

— Дак вот последний Аграфенин дом остался, — с виной объяснил Степан, будто от него одного зависело то, что перестала существовать и вовсе упала их деревня.

— Я помню, — говорил Петя, и улыбка плавала на его мясистом мягком лице, — утром встанешь, откроешь створки оконные, тихо, только дятел где-то постукивает. Все уже в поле. На столе прикрыты домотканой скатертью шаньги. Теплые еще. Мать успела, напекла. А на кринке с молоком, с ледника она, капельки. Поешь — и бежать. Босиком. И штаны у меня одни были, на единственной оловянной пуговице. Под дождь попадешь, переодеть нечего. А счастлив был. А теперь одно воспоминание. Горько это.

Обратно в Лубяну шли вместе, и Петя все про это же говорил: как жалко, что нет ихней деревни.

— А что сделаешь-то? Постепенно она захудала. Народу не стало, ферму убрали. Ферму убрали — возврат в деревню прекратился. Делать нечего в Сибири. Остальные подались в Лубяну. В Лубяне удобства: и школа-восьмилетка, и магазин. А попробуй-ка один поживи?! Вон в заносы-то тетка Аграфена за хлебом на лыжах хаживала, — пояснил Степан Пете. — И померла, никто не помог. Может, была бы при людях, отходили бы ее, врача кликнули, пусть и запретным делом промышляла.

Петя вроде все это понимал и не понимал, потому что тем же заворотом повторял:

— Жалко, что деревни нет.

Он ведь с Сахалина ехал, чтоб ее повидать.

Степан сумел-таки пригнать косилку на Тюляндину пустошь. И вправду трава здесь на удивление была высока. Гонял он свой трактор и радовался тому, что прошел так скоро дождь, как ловко он сегодня отбоярился от угощения: вроде и побыл в гостях, и бутылки оставил, а все-таки жив-здоров и вот уже, считай, целую ластафину выкосил, третью автомашину увез шофер с зеленкой от его «кир-полтора».

Но радовался он рано. Перед самым трактором, будто старинные разбойники, выскочили Аркаша, Егор Макин, Петя и шофер Вова.

— Э-э-э, так не пойдет! — обиженно заорали они, будто он надул их бог знает каким зловредным способом. — Водку оставил, а сам деру. У нас так не делается.

— Ну, Степан, погоди!

— Не по-товарищески.

— Так мы не пьем, браток.

Пришлось вылезать из трактора. И шофера самосвала Витю Фетинина тоже высадили гости из машины. Почти насильно влили ему в рот стакан водки, сунули огурец: хрусти.

Разлеглись по траве, кто как мог. Петя распластался кверху брюхом, шофер Вова калачиком, Аркаша взял былинку в зубы, Егор, пока не надо было играть, решил закусить. Витя Фетинин, еще не приставший к компании и чувствовавший себя чужим, стоял, переминаясь с ноги на ногу. И уйти было неудобно, и стоять вроде ни то ни се. Щурил голубые глаза, улыбался: забавно было смотреть на подгулявших мужиков, что ли.

Всех сблизила новая бутылка, выкатившаяся из чьего-то запасливого кармана.

— Нет, знаете, мужики, все-таки природа — это да! — сказал Петя. — Любого к себе тянет. Жил бы тут.

— Да, — вздохнул Аркадий, — хорошо тут у вас.

— А мне, — почесываясь после крапивы, пошел шофер Вова против всех, — больше двух дней в деревне не прожить. Ну чего здесь делать? Ну чего? Как тут можно развлечься? Как?

— А иди ты. Я уже тебе разъяснял, — сказал Макин.

— Непонятно мне, — сказал Аркадий. — Сейчас вот вовсе легко стало в деревне. Вы понимаете, вот за войну, наверное, я целую эту пустошь травы съел, голодно было. Теперь почти все здесь есть, а не едет народ, и я отрезанный ломоть.

— А почему не едут сюда? Почему хорошее место покинули? — задавался вопросом Петя. — Такая красивая была деревня. Нет, вы понимаете, парни, в этом есть какая-то несправедливость. Вот в паспорте у меня стоит: «Родился в деревне Сибирь», а ведь деревни-то уже нет. Нет моей родины. Вы понимаете? Я без родины.

— А чо понимать, едут туда, где лучше, — сказал Степан, потому что решил: нельзя ему молчать. Он первый после войны в Лубяну перебрался. Бригада тракторная там работала, а дом Ольгиной матери пустовал. Тогда уже считал, что в Лубяне больше удобств. — Я тоже, выходит, без родины? — сказал он. — А я этого не чувствую. Места-то остались.

— Но ведь тут так хорошо. Без деревни уже не то. Я жалею, что приехал. Так бы в памяти все деревня была, а теперь пустырь. Теперь пустырь стану вспоминать, — горевал Петя.

— Ну, а в городе ты за старый дом не цеплялся, сразу в новый переехал, — вставил свое слово Аркадий. — Отчего там-то не ценишь старое? И если родная деревня дорога, что же я тебя пятнадцать лет выворотить не мог? Как ни встречу — некогда. Разговоры это, Петя.

— Знаешь, в деревне почему не хочут жить? — отряхивая руки от крошек, крикнул Егор. — Потому что трубы пониже и асфальт пожиже. Вот и весь сказ.

— А ты всегда так, — обиделся Петя на Макина. Все-таки он хотел докопаться до основной причины.

— А вы приезжайте к нам и живите. Здесь дом вам построят, — вставил свое слово шофер Витя Фетинин и улыбнулся. Освоился.

— Ну, а что я буду делать? Я механик по судовым моторам, — пошел на попятную Петя.

— А переквалифицируем. Будешь дояром или механиком по трудоемким процессам, — сказал Макин.

— Не тот профиль.

— Заставим Зотова пароход купить, станешь ремонтировать его, — успокоил Петю Макин.

— Балаболка, — чуть не обиделся опять Петя.

— Дак у всех, считай, мужиков не тот теперь профиль, чтоб в маленькой деревеньке жить, — вставил Степан свое слово. Не хотелось ему расстраивать Петю.

Но тот расстроился, вскочил, засунул пальцы за лямки, начал щелкать ими.

— Эх вы, «профиль-профиль», не понимаете вы ничего! Может, такое у меня теперь чувство, будто я в деревню свою приехал, как на поминки. Была и умерла. Понимаете вы? Деревня умерла! — Петя перешел уже на крик, но мужики и вправду понять его не умели.

— Ну, давай, Петь, помянем тогда твою Сибирь! — крикнул Вова-шофер. Ему опять не терпелось выпить.

Петя стоял, отвернувшись от них. Степан встал, подошел к нему. У здорового, большого мужика глаза были слезны. И вправду, видно, жалел он Сибирь.

— Ладно, Петь, у других и вовсе обиднее бывает: на дне моря деревня оказывается, — а у нас хоть место есть. Пруды вот, лиственница дядьки Якова. Содержим место в порядке. — А чего он еще мог сказать, как утешить?

Живешь рядом со своим родным, так вроде и не замечаешь, что нельзя без него, тянет оно к себе, с Сахалина человек летел.

Вон лет пять назад бывший лавочник Тюляндин объявился. Все уже забыли про то, что был он первым на всю округу богачом. Только название пустоши напоминало о нем. Отец рассказывал Степану, что за ведро водки в старое время отдали ее лавочнику мужики из деревни Сибирь. Здорово он их обдул. Молодой был, нахалистый, хитрый. Не хотели отдавать эту пустошь, так он поодиночке мужиков сговорил, а потом ведро выставил. Считай, без покоса осталась деревня.

А теперь явился седой старый человек, как странник, подпоясанный веревкой. Даже тетка Марья не признала в нем бывшего лавочника. Тот-то был бойкий, востроглазый, чернобородый. А этот белый весь и еле ходил.

Поселился Тюляндин на берегу Чисти, в заброшенной бакенской избушке. Рыбу ловил, коз держал. Сена накосил.

Андрей Макарович уговаривал его переехать в деревенский дом. Не ровен час, захворает да помрет.

Но тот встретил Дюпина недружелюбно:

— Отвяжитесь от меня. Хочу на родной стороне помереть. — И в избушку ушел, не захотел дальше разговаривать.

Степан как-то в лесу увидел Тюляндина, страшно стало. Весь он зарос, глаза дикие, одежда драная. Встретит такого ребенок, заикаться начнет. Будто дедушко лесовой.

Написал Андрей Макарович сыну Тюляндина. Тот приехал и увез отца к себе на Алтай. Тюляндин долго артачился, сына ругал, зачем приехал. Хотел остаться старик на родине.

А ведь давно, когда в Лубяне коммуна была, Тюляндин крепко ей насолил: свою маслобойку и мельницу спалил, которые коммуна взяла. Когда увозили его, грозился вернуться и всю Лубяну спалить.

Злодей-злодей, а тоже у него появилась тяга к родным местам. Только он-то этим местам уж не нужен был.

И, выходит, все-таки есть эта любовь к родным местам?

«Я-то толкую о профиле, а когда сам уезжал из дому к Сергею, Лубяна сколь раз снилась», — упрекнул себя Степан за то, что сразу не посочувствовал Пете.

Отвлеклись от этого разговора, когда завидели Афоню Манухина. Он мчался к пустоши на своем «иже», но, увидев гостей, круто повернул в сторону. Вся компания вскочила, заорала. Афоня поднял руку: вижу, мол, но поворачивать не стал, знать, боялся, что опять возьмут его в полон.

Степан сидел и мучился: не по сердцу была ему эта выпивка. Вечером бы в самый раз ей заниматься. А тут средь бела дня. И почему он не воспрепятствовал, когда Вите Фетинину подавали стакан? И машина, и трактор с «кир-полтора» теперь стоят.

Он встал, подошел к Вите: может, поспишь где-нибудь в тенечке. Но Витя спать не хотел. Его забрал за живое разговор. И не только разговор: Вова разливал очередную бутылку.

На лужке появились приехавшие из города девчата. Они разметывали копны, чтоб подсушить намокшее сено. Некоторые скинули платья, работали в одних купальниках. Целый пляж образовался. Не у всех получалась работа как следует, но были такие, которые легко и быстро пошли орудовать граблями. Видно, были привычны к деревенскому делу с детства.

— Ох, девочки, кысоньки! — застонал шофер Вова и пошел напрямую к работающим.

Старшой в белой фуражке осерчал на Вову за это, сказал ему что-то. Вова, видимо, задрался, обошел старшого и потянулся к работающим.

— Парни, уведите его, — попросил Степан.

— Ничего, пусть, — сказал Егор. — Повозиться с девками на сене хорошо.

Пошел было за Вовой Аркаша, но не успел. К ним решительно направился старшой горожан. Лицо сердитое. Глаза навыкате.

— Не совестно? — остановившись шагов за десять, крикнул он. — Второй день пьете, а техника стоит. И нам мешаете работать, и…

Но Егор договорить старшому не дал.

— Ты, мужик, иди там к своим дамочкам! — крикнул он. — Мы сами знаем, когда что делать. И ты знай свое место.

— Я свое знаю, — откликнулся старшой, — а ваше место в вытрезвителе! — все больше ярясь, крикнул он. — В газету напишу, как тут у вас.

Аркадий присмирел. Видно, угроза эта его напугала. И вправду написать может.

— А что? Ну вот я, к примеру, из города приехал. У меня отгулы. У других тоже. Что мы, отдохнуть не можем? — стал оправдываться он.

Петя нашелся. Налил в стакан водки, подошел к строгому старшому.

— Слушай, товарищ. Ты сам, наверное, деревенский был?

— Ну и что?

— Ну, а мы вот собрались, бывшие деревенские. Детство вспомнили. — И Петя протянул стакан. — Выпей. За мою деревню Сибирь, которая тут была, а теперь ее нет.

— Я не пью, — отчужденно сказал старшой, но уже мягче.

— Ныне только телеграфный столб не пьет, — съязвил Макин. — И то потому, что чашки книзу. Проваливай, раз ни пить, ни говорить по-хорошему не можешь.

Испортил все Макин. А ведь у старшого рука уже было потянулась к стакану, а тут опустилась.

— Хорошо, я пошел, но вам это так не пройдет.

— Нет, мужики, нельзя эдак, — засовестился Степан. — Нельзя. Зачем обижать? Не надо. Люди помогать приехали, а мы…

Неладно все вышло.

Вова явился с расцарапанной щекой, кто-то из девчат применил самооборону.

— Ну, погоди, — пригрозил он кому-то. — Выпить есть еще? — спросил он потом и сердито подопнул пустые бутылки. Объяснять свою неудачу не стал, сказал только: — Разве это кысы? Вежливого отношения не понимают.

— Нету водки, — сказал Аркадий.

— Тогда поехали! — крикнул Вова Вите Фетинину и, взяв у Пети деньги, сел в кабину.

Покатили шоферы в Лубяну. Вернулись, и опять пошел гулять стакан. И опять возвращался домой Степан, не разбирая дороги.

Нет, никак невозможно было вырваться из этой гостевой угарной карусели. Недаром любит повторять Макин: как ни бьешься, к вечеру напьешься.

Степан вскочил на третий день ни свет ни заря. Щеки что щеть. Трехдневная борода. Побрился, взглянул в зеркало на помолодевшее лицо, на душе стало повеселее. Покатил на пустошь. Твердо решил, что к гостям не пойдет и даже провожать их не станет. Стыдился он последних двух дней, и глупых слез, и выпивки. Знал, что только работой можно стыд этот развеять, облегчить свою душу.

Было еще вовсе рано, восходящее солнце слепило, било в глаза. Хотелось ему восполнить то, что упустил за два прошлых дня. Мимо тетки Марьиного дома промчался без оглядки, будто боялся, что выскочат гости и за колесо удержат его «Беларусь».

Обошелся день без водки.

Ольга рассказывала, что гостей еле собрали в дорогу. Аркадия и Петю внесли в фургон, положили на свежее сено. Сидеть они не могли. У Пети еще хватило сил и веселья: снял с жены туфли и голову положил на ее ноги. Понимал, что так мягче. Аркаша все винился перед матерью:

— Мам, прости. Сена я не накосил ныне.

— Дак, Аркашенька, продали мы корову-то. Кому молоко пить? Люська в институте, а мне много ли надо? Продали.

— Мам, прости, сена не накосил, — повторял опять Аркадий, видимо, не в силах понять, что ему говорила мать о корове.

Бабы держались. Шоферова жена Ава завела песню и никому отмалчиваться не дала. С весельем надо уезжать, чтоб все знали, что гостилось весело.

Каково было Вове-шоферу, знал только он один. Украшенный вчерашней царапиной, он сел за руль злой, не то что бледный, а даже зеленый. Разламывало, видно, башку, а опохмелиться он не имел права.

Сжав зубы, выжал скорость, ругнулся:

— Ох, деревня-матушка, — плюнул через окошко и добавил: — Век бы тебя не видать.

А Макин после этого, говорят, два дня, как малое дитя, спал на клеенке. Младшему сыну она уже была за ненадобностью. Потом хвастал: доигрался на гармони до того, что три рубахи исшоркал. Убыток от гостеванья.

Степан в это время стоял виноватый перед Зотовым.

— Ну что, Степан Никитич, пировал?

— Пировал. Родственники были, — потупясь, ответил тот.

Зотов выругался.

— Видишь, Степан Никитич, раньше я не матерился, только «ексель-моксель» говорил, а теперь матерюсь. Все лето гости да гости. Что мне с вами делать? И городских шефов обидели. Старшого-то я еле уломал, чтоб не жаловался. Ну, что делать прикажешь?

— Выговор, — подсказал Степан.

— А что выговор? Пить надо меньше, ексель-моксель, окаянные души. Выкашивай давай скорее.

Степан, виноватый и обрадованный, полез в кабину. Надо было и перед директором, и перед Ольгой, и перед Афоней, и перед самим собой замолить грех работой.

ГЛАВА 11

Нинка, проходя мимо их дома, крикнула, что зовут Степана в бригадную контору. Управляющему отделением Афоне Манухину зачем-то понадобился.

Афоня сразу махнул рукой на приезжих шабашников, которые нанимались строить коровник, да заломили большую цену. Манухин до рукобитья дело не довел.

— Ищите других, а мы таких денег не дадим. Все. Разговор кончен.

Те помялись и, нехотя попрощавшись, ушли.

Теперь Манухин все дела бросал, когда появлялся Степан. Причина была в том, что не больно они в последнее время меж собой ладили, и, видно, Афоне хотелось умягчить Степана, чтоб зверем на него не глядел. А то как бывало: через третьего да четвертого человека получал он от Манухина наряд на работу. Не любил Степан, чтоб так, внатяжку все шло. Не ровен час, лопнет терпение. Не Афоня, так сам не выдержит. Но ведь через самого себя не перешагнешь, не переломишь, коль обида за Дашку так и душит.

— Садись, Степан Никитич, — показывая на лавку, пригласил его Манухин.

Степан сел, по привычке натянул на колено картуз. Зазвонил телефон. Афоня взял трубку и долго говорил с молокозаводом о заниженной жирности. Степан смотрел на него: крепкий, уверенный, говорит увесисто. Теперь вовсе взаправдашний управляющий отделением. Не поверишь, что робел и отказывался. Подняла его работа.

Степан окинул взглядом контору. И тут кое-что переменилось. Занавески красивые, стол новый, а в углу тумбочка с проигрывателем. Эта штука, знать, играет, когда сидит Манухин по вечерам. То ли вправду дел много (учится в техникуме Манухин), то ли домой не хочет появляться. Поздным-поздно мимо конторы идешь, все на пластинке голос поет: «Отговорила роща золотая».

Знать, глянется эта песня Манухину. Печальная. По его тоске.

Положил Манухин трубку, извинился перед Степаном. И обходительности у него прибавилось.

— Слушай, Степан Никитич, а что, если тебе перейти с трактора на агрегат витаминной муки? Машина непростая. Поставили Семена Кокоулина, а у него ни терпения, ни умения. Молодяшка еще. Четырежды горел уже «авеэм», все недосмотр.

Сказал и взглянул в самые глаза. Будто не только согласие работать на «авеэме», еще хотел чего-то по ним узнать. Степан взгляд отвел.

Заходил он как-то в поставленную на отшибе от деревни сараюшку, где стоит этот агрегат. Вроде работает ничего. А, видать, тоже нелегко примениться к нему.

— Заработок на агрегате лучше, да и на месте будешь, на тракторе не трястись, — уговаривал его Афоня.

Степан закурил. Надо помозговать. То ли вправду авеэмщик не справляется, то ли в угоду ему Манухин хочет такую перекидку сделать? Тогда уж вовсе не то получится. На живое место садиться — навек человека обидеть. На «Беларуси», конечно, суетно. Лето сухое, траву где попало — в болотцах, на старых одворицах да пустошах — приходится заскребать. Городские шефы вон в березнике деревья валят, чтоб веников наломать. Из-за листа пятнадцатилетние березки под топор. На «авеэм» тоже эти ветки идут. Прожорлив агрегат.

— Берись, Степан Никитич, — настаивал Манухин.

— Дак, поди, Семен-то изобидится?

— Да вот он заявление принес. Не могу, говорит, вернее даже, вот как у него написано: «И не хочу, и не буду, лучше не уговаривайте».

Может, и договорились бы они, стал бы Степан работать на этом самом агрегате витаминной муки, да вышла незадача. По лицу Манухина, смотревшего в окошко, понял он: что-то на улице случилось. Оглянулся — ничего не случилось. Просто по проулку мимо конторы медленно шла его дочь Даша. На одной руке плащ, в другой — сумка. Сама в белой кофте, золотистые серьги в ушах — ни дать ни взять заезжая артистка. Ступает этак неторопливо, плавно.

Украдкой взглянула на окна. Заметила Афоню — лицо сразу просияло. У него рука взлетела, махнул Даше. Глаза засветились, да, видно, вспомнил про Степана, крякнул, спросил:

— Есть ли у тебя закурить?

Но Степана как подстегнули, выскочил из конторы. Ну, Дашка!

После того, как он узнал от Макина о том, что дочь видели с Манухиным в городе, съездил к ней. С Ольгой так порешили, да и новый трактор велел Зотов с базы «Сельхозтехники» принять.

Сел Степан на вокзале в троллейбус. Когда продвинулся к кабине, обмер: Дашка — не Дашка? Не мог понять. Восседает этакая краля за рулем. В ушах большие, колесами, серьги болтаются. Гонит машину вовсю, не боится. Успевает остановку называть, причем все слова на «а» произносит, будто телевизионная дикторша. Когда сзади сидел, подумал же, что знакомый какой-то голос, а не определил, что Дашкин.

Стукнул Степан пальцем в стекло, оглянулась водительница — и вправду Даша. Тут только окончательно распознал свою родную дочь.

Не сумел он выведать, бывал ли Манухин у нее в гостях. Ловкости не хватило. А она не проговорилась. Ольга уж за это его всласть поругала.

— За чем ездил-то тогда?

— За трактором.

— Ох, Степан, Степан, проглядим девку.

Выскочил Степан из конторы сердитый.

— Приехала в отпуск, што ли?

— Приехала, — откликнулась Даша, а сама на Манухина смотрит. Он тут как тут, рядом с ним стоит.

— А чо околицей к дому идешь? — недовольно спросил Степан.

Даша залилась краской, но нашлась что ответить.

— Машина сюда подвезла, пап. А ты чего хмурый?

— Ну-ну, пойдем, — заторопил ее Степан.

А Афоня встрял в разговор. Начал плести, что недавно в город ездил, что вот Степана уговаривал работать на агрегате витаминной муки. Может, она пособит уговорить. Со Степановым-то стажем да умением там работать надо. По звуку мотора может определить, в чем неисправность. В общем, и с Дашей говорил и его, Степана, умаслить хотел. Ну и хитер стал Афоня Манухин.

Говорил, а глаза с тоской смотрели на Дашу. Другое бы, поди, сказал, кабы не было Степана рядом.

— Пойдем, пока мать не ушла на работу, — поторопил Степан дочку.

— Ну, заходи, — беззаботно пригласила Даша Афоню. Это семейного-то человека! Чего ему делать у них?

Тому бы отказаться, недосуг, мол. А Манухин просиял: зайду.

Вовсе, видать, одурел. И опять начал плести бредни про то, как искал ее в городе, да квартирная хозяйка сказала, что послали Дашу в колхоз.

— Ага, мы ездили на субботу и воскресенье, — откликнулась Даша и начала рассказывать, как они сено заготовляли, что она Лубяну вспомнила, села на трактор и погоняла всласть. Все удивились, что она так справляется с трактором «Беларусь».

И еще бы она могла говорить. Афоня-то рад был бы ее без останову слушать, да Степан напомнил о себе:

— Пойдем, Даш, мать не успеешь застать.

Такой вот получилась встреча с дочерью.

Андрей Макарович при случае говорил Степану об Афоне Манухине:

— Сохранили семью.

Степан уводил в сторону свой взгляд. Сохранили ли? Ездил Манухин в город. Наверное, у Даши был. И с натугой, ой с какой натугой живет он. Недаром до поздней ночи сидит да слушает песню про рощу золотую.

Сам будто сказал Андрею Макаровичу, что надо было ему, не глядя ни на что, очертя голову лететь за Дашей, да совесть не позволила. Клянет теперь себя.

Какое-то чувство неловкости и боязни вызывал теперь у Степана приезд дочери. Жила она вдали от дома, а наведывалась почти к каждым праздникам. Приезжает, но почти никуда не ходит. В кино с Нинкой сбегают — и все. А так матери помогает помидоры солить, лук по старым капроновым чулкам рассовывает или опять у Нинки торчит, для Люськи платья кроит да шьет и сама же в город их ей отвозит.

Из своей родной деревни Сибирь, в память о ней, привез Степан и посадил возле дома черемуху. Пусть под окном растет, напоминает про деревню. А она стала свет застить. Вовсе темно от нее. Дождался осени, окопал и перенес ее в самый угол одворицы. Может, там приживется. Вырубать не стал, хоть и редко приживается взрослое-то дерево. Он его с обережью перенес. Надеялся — прирастет. И все-таки засохла черемуха. Пришлось новую, молодую везти да садить. Никому не говорил Степан, даже Ольге, а напоминала эта засохшая черемуха Дашкину судьбу.

Больно уж тоскливой да задумчивой она стала.

Раньше никуда не ходила Даша, а тут в первый же вечер ушла на реку. Сказала, что на реку. В Лубяну много на лето приехало отпускников, девчонок, с которыми она вместе в школе училась. Не маленькая, чего за ней смотреть. Не потеряется. Пусть побродит с подружками у реки, в Доме культуры потанцует. Но не все оказалось так, как они с Ольгой меж собой порешили. Ночью Ольга растолкала Степана:

— Гляди-ко, отец.

Степан, покачиваясь на сонных ногах, прошлепал к боковому окошку. Около прясла стояли двое. Ясно — они, Дашка и Манухин.

— Нет ума у девки, опять с ним ведь, — сказала Ольга и хлопнула себя по бокам.

Степан как был, в одних трусах, так и хотел выскочить, огреть чем ни на есть Афоньку, прогнать и наперед отучить волочиться за его дочерью.

Ладно, удержала его Ольга. Она босиком прошла через сенцы, послушать. Может, донесется чего? Потом рассказывала Степану: Афанасий говорил Дашке про то, что вот, дескать, поторопился он жениться на Алевтине, надо было обождать, дураком себя называл и колотил кулаком по жерди, будто руку всю собирался расхлестать.

— Ну, а как бы ты меня ждать стал? — спросила его Даша. — Ведь ты не знал, что мы с тобой встретимся? Я ведь маленькая была. Ты тогда меня или не замечал или просто говорил: «А-а, семаковская Даша! Растешь?» А я говорила: «Расту, дядя Афанасий». Вот и выросла большая, да глупая, женатого полюбила.

Потом Манухин убивался, верил и не верил Даше.

— За что ты, — говорит, — меня любишь, Дашенька? Я ведь уже старик по сравнению с тобой. Сорок один мне год.

А Дашка:

— Нет, ты, Афоня, добрый, красивый. Глаза у тебя очень хорошие. Ты молодой и красивый.

— Нет, Дашенька, я уже в таком возрасте, когда про глаза-то ни к чему говорить, уж вовсе неважно, какого они цвета, — отвечал он.

— Нет, важно, — сказала Даша. — Они у тебя красивые, умные.

Тут Ольга не выдержала, скрипнула дверью, позвала Дашку. А Даша, вместо того чтобы сразу домой бежать, как раньше бывало, когда ее с парнем замечали, взяла Манухина под руку, отвела в тень тополей, и еще о чем-то они говорили. А может, и целовались. Кто их знает. Из окошка-то уже не видно Ольге было.

«Хоть бы она там, в городе-то, поскорее нашла какого-нибудь парня. Может быть, прекратилась бы у нее эта любовь к Манухину», — думал Степан. Ольге сказал. Оказывается, и она думала про то же самое.

Совестно было Степану перед людьми из-за этого. Чуть заговорят о Даше, он уже настороже, весь напружинится. Иной возьмет, да и спросит, как у нее с Манухиным дела. Особенно Егор Макин. Этот без всякого при ком угодно бухнет:

— Ну как Дашка с Афоней ухажерится?

Да и у Андрея Макаровича такой вопрос в глазах. А чего он ему скажет? Да и легко ли? Отмалчивался. Не хотел свой стыд выносить на люди.

Об Алевтине и вспоминать не хотелось. Степан ее магазин обходил стороной. На станции чего надо старался покупать. Ольгу жалко, она уж хлеб в столовой берет. Пусть черствый, зато хоть в магазин не надо заходить, с Алевтиной не встречаться.

Та ведь просто так товар не отпустит, обязательно чем-нибудь уколет или заведет вроде бы окольный разговор, а сама целит в самое больное место. Начинает рассуждать и поглядывает на Ольгу. Про вашу, мол, породу семаковскую речь веду.

— Девки ноне бессовестные пошли. Парней им не хватает, кидаются на женатых мужиков, — рассказывала Алевтина на всю-то очередь. — Говорят, плюй им в глаза, а им как божья роса. Утрутся — и за свое, утрутся — и за свое.

Ольга в магазине терпит, стоит, помалкивает, а уж домой придет — даст волю слезам: за што это такое наказание нам с тобой, Степан?

— Ты, Даш, это самое, мать пожалей. Считай, каждый день из-за тебя ревмя ревет, — сказал Степан дочери после ее стояния у прясла.

А та молчит. Потом выкрикнула:

— Да что вы ко мне пристали? Ну чего я-то поделаю? — И тоже, как мать, пустилась в слезы.

Вот и поговори с ней.

При слезах Степан всегда терялся.

Был ведь у него хороший план — послать Дашку к сыну Сергею. Там бы она устроилась на работу. До Афоньки далеко. Молодых парней, лейтенантов, пруд пруди, влюбился бы, глядишь, какой-нибудь. Да и она бы про своего Афоню забыла. Но сама Дашка хитрее оказалась, вишь, дальше областного города не поехала. С Манухиным, видно, не захотела расставаться, да и он, поди, тут подсолодил, такой-то совет ей дал.

Не успела Даша дня в Лубяне прожить, поползли слухи. Конечно, говорили не самому Степану и не Ольге. Им не каждый осмеливался говорить, а через Раиску или через Нинку доносилось: днем видели Дашку с Манухиным, куда-то на мотоцикле поехали. Или — в Сибири возле заколоченного Аграфениного дома сидели. Он ей букет земляники поднес, будто кавалер какой. Она этот букет нюхала.

У Степана вовсе лопнуло всякое терпение. Дождался вечером дочери и бухнул кулаком по столу.

— Или давай уезжай, или живи, дак по-человечески, нас не позорь, людей не смеши.

Дашка встала, губы трясутся, глаза полны слез. Большущие глаза, а от слез еще больше сделались. Ничего не сказала, ушла в сенки, где был полог.

Степану жалко ее стало, так бы подошел, по голове погладил: «Что ж ты, доченька, с нами делаешь?» Да ведь уже было по-всякому говорено, и худом, и добром.

После этого вроде больше она дома стала оставаться, то с Аликом уйдет косить траву для кроликов, то макинских ребятишек и Алика уведет на реку. Им лестно: показывают ей, кто как умеет плавать да нырять. Они выдумные, по-всяконькому умеют, лишь бы тетя Даша посмотрела да похвалила.

Манухин, видно, стеснялся при ребятишках подходить к ней, но на дороге мелькал его мотоцикл не единожды: знаки Афоня подавал. А Даша унылая, задумчивая ходила. Видно, решала чего-то про себя или просто через силу терпела разлуку.

Степан с Ольгой меж собой решили: поскорей бы отпуск у нее кончился. Хотели было послать ее к Сергею. Съезди, дескать, город посмотришь, да ведь она там бывала. Скажи — обидится. Поймет, что вытуривают ее из родного дома.

Ольге Даша рассказывала, что места не находит, казнит себя: зачем так с Афоней обошлась, в условленное место, к Якововой лиственнице, не пришла? И он был злой, неулыбчивый. Люди не узнавали Манухина: что стряслось с бригадиром?

— А я знаю. Это я виновата, потому что покинула его. Ты представляешь, мам, как ему тяжело? Алевтина со своей матерью его в две пилы пилят.

Как не знать? Это они с Ольгой знали, дак ведь Манухин не тюлька, живой человек. Пристращал бы их. Но нет, такие, как Алевтина, ни худого, ни доброго слова не поймут.

Ну, пилят, так им-то какое дело? Чужой он, семейный человек, пусть в своей семье сам разбирается.

Вечером вдруг разразилась гроза. От такой, того гляди, что-нибудь вспыхнет. Степану не спалось. Хоть бы дождь ударил, что ли! Тучи, будто в химических чернилах, лиловые, бродили около Лубяны весь день. Дождя не пролилось, а начались сухие разрывы. Наконец собрался все-таки, ударил ливень. От сполохов молний синим неживым светом озарилась притихшая улица. От трескучего грома, казалось, вот-вот рухнут стропила, так и трещало все. И вот в такую божью страсть (Ольга по старой деревенской привычке зеркало закинула шалью, подальше убрала утюг, самовар закрыла черным платьем: боялась, молнию притянут), вот в эту самую грозу кто-то постучал в раму.

Степан приник к оконному стеклу, ожидая сполоха молнии, чтоб разглядеть, кого несет.

В палисаднике стоял мокрый до нитки Афоня Манухин. С кепки лилась вода. Пиджак весь блестел.

— Открой! — взмахнул он рукой.

— Домой двигай! — крикнул Степан.

— Поговорить надо, — сказал Манухин. Казалось, что он не замечает ни дождя, ни молний. Прет — и все. Вовсе одурел мужик.

Степан нехотя открыл запор.

— Домой-то што не идешь, Афанасий?

— Да с утра с женой разговор начался, весь день наговориться не могли, — ответил тот.

— Ишшо ведь больше будет разговору, — сказал Степан.

— А-а, семь бед — один ответ, — махнул рукой Манухин.

Ольга с опаской зажгла свет.

— Тише, у нас Алик, внук, приехал.

— Знаю, — сказал Манухин.

Сел на лавку, заозирался: искал Дашу. Она пришла из сеней в халатике, босая. Поджав ноги, села на табуретку, опустила взгляд в пол.

— Здравствуй, — нерешительно сказала она. Видно, выбирала про себя, то ли на «ты», то ли на «вы» разговор вести.

Манухин, казалось, забыл о том, что кроме Даши сидят они с Ольгой, отец и мать. Воззрился на нее и заговорил, будто полоумный:

— Дашенька, я целую неделю тебя не видел. Не болеешь ли ты? Сегодня мне так одиноко стало, что я больше не мог. Думаю про себя, если не увижу тебя сегодня, будет поздно, увезут тебя куда-нибудь или ты кого другого полюбишь, — и глаза будто ненормальные, так и впились в нее.

Оказывается, мастак говорить стал этот Афоня. Ишь как разошелся!

И Дашка-то без всякого стыда. Метнула взгляд на Манухина, улыбнулась. И пропала у него вся тоска с лица.

— Ты чего это, Афоня, неужели меня ревнуешь? — сказала она и рассмеялась. — Ой, смешной какой, промок весь.

— Пиджак-от сыми, — сказал Степан Манухину. — Поди, документы какие там у тебя, размокнут.

— Нечему промокать, — отмахнулся Афоня и опять к Даше: — Где ты была эти дни? Что стряслось с тобой?

— А где? Ходила с Аликом траву косить, в реке с мальчишками купалась. Как в детстве. Они забавные и добрые. Никогда не думала, что такие сорванцы — и добрые. Егоровы парнишки ягод мне принесли, а Алик сплел венок. «Вы, тетя Даша, будете наша повелительница, что хотите, то и исполним». Смешно и хорошо с ними. — И опять улыбнулась, подол халата натянула на колени.

Говорили они меж собой о всяких пустяках, а по глазам, по тому, как мнет Афоня мокрую кепку, заметно было — волнуется, будто из-за важного разговора. Слушать мог он Дашу, видно, сколько угодно, сколько угодно мог спрашивать одно и то же: ну, а где ты была, почему я тебя не встречал? Морока целая с ними.

С Афони натекла целая лыва. Ботинки стояли в ней. Ольга взяла тряпку, вытерла лыву, отжала, и еще воды много осталось.

— Подними-ко ноги-то, Афонь, я тряпку тебе под башмаки подстелю, — сказала она.

Подстелила. Он ноги поднял, будто и не заметил. О другом думал.

— Я у реки тебя не видел, — сказал он.

— А я видела твой мотоцикл, — ответила Даша. И за этими словами было что-то другое: я думала о тебе.

Ольга сбегала в сенки, открыла дверь. Вернулась и сказала:

— Ну, слава богу, пронесло грозу. — Намек делала, что пора Манухину идти домой, а тот будто не понял. По-прежнему мял кепку, кашлял в кулак и смотрел на Дашу.

— Иди уже, Афанасий, иди. Не пьяной ведь ты? — не отступалась Ольга и продолжала его выдворять из дома.

И Степан добавил:

— Ночь кругом. Чо, так и сидеть станем? Рано завтра вставать. Я вот спать должон.

Афанасий вдруг шлепнул мокрой кепкой о скамейку, крикнул со слезой в голосе, будто и вправду пьяный:

— А-а, ругайте меня, сколько угодно ругайте. А прямо скажу, люблю я Дашу. Жить я не могу без нее! Ну не могу — и все.

— Дак как же это, бесстыжие твои глаза! — вдруг заплакала Ольга. — Пошто ты на нашу девку-то натакался? Ведь семья у тебя. О чем ты думаешь-то, Афонь?

— Оставлю я семью. Не могу больше! — крикнул Манухин.

Может, он бы и пуще разошелся, но Степан опять с кровати поднялся, подошел.

— Тише, — сказал он, хотя впору было загнуть матюг. — Вот, Афанасий Емельянович, давай так: не слышали мы здесь твоих слов, не было тебя у нас. И не мешай ты нашей девке жить, не мешай отпуск проводить. Вообще не мешай. Крепись, живи своей семьей. Дети у тебя. Про них думать надо. Не пристало тебе, бригадиру, так-то себя держать.

Даша теребила пуговицу на халатике, ничего насупротив не сказала, да и чего ей говорить? Все было ясно и так.

А Манухин уперся локтями в колени, кисти рук безнадежно опустил, взглянул на Степана, глаза как у больного.

— Ну, скажите мне. Ты, Степан Никитич, скажи, ты, Ольга! Почему так бывает? Почему чем взрослее человек, тем больше ему приходится людской молвы опасаться? Прежде чем добро сделать, он подумает, как на это другие посмотрят. Если не осудят — можно, а осудят — лучше не делать. Боятся, что добро-то злом обернется для них самих. И сколько, наверное, из-за этого несотворенного добра погибло. Не сосчитать!

Ишь какие задачи научился задавать Афоня. Сразу и не поймешь, и не ответишь. А тут он, конечно, их, Степана и Ольгу, имел в виду. Они, мол, не желают добра своей дочери и ему, Афоне Манухину. А добро ли это? Да и что они должны, по головке его погладить: молодец, Афонюшка, спасибо тебе за то, что ты нашу дочь позоришь, за то, что в Лубяне скоро пугалами станем, в магазин не зайди, на реке не появись, начнут бабы языки чесать?

— Как хочешь понимай, — сказал Степан, — твое дело. А нам это не по сердцу, против мы.

Афоня поднялся, долгим взглядом посмотрел Даше в глаза.

— И ты ничего не скажешь?

— Иди, Афоня, ведь скоро уж утро, — проговорила Даша. — Иди.

И он ушел понурый. Сполоснутые ливнем окна уже рябиново светились, и какая-то бессонная птаха чивикала в черемухе. Для нее уже настало утро. Да и для них тоже, потому что все равно и Степан и Ольга провздыхали да прокрутились в постели — не шел сон. Да и Дашка, наверное, не спала. Она-то о чем думала, загниголовая?

ГЛАВА 12

Все как-то наотляп выходило в это лето у Степана. С Манухиным вовсе не здоровались. Но тут причина ясная. Так ведь и с Кириллом Федоровичем Зотовым он считай что поругался. Степан подумывал: уж не из-за того ли это, что перевалило за пятьдесят? Поди, старость напоминает о себе? Но ведь и раньше он к таким-то делам эдак же относился. С Тимоней-тараторкой и по месяцу не разговаривали после ругани из-за колхозных дел.

И тут весь сыр-бор загорелся тоже из-за Тимони да еще из-за лубянского же бывшего жителя, ныне управляющего банком Леона Васильевича. Его Степан давно знал. Человек в районе видный Леон Васильевич Редькин.

Бежал Степан в мастерские. Навстречу Редькин. Из-под горы поднимается. С удилишками, в старой соломенной шляпе. На отпуск, видать, в материн дом приехал. Первым поздоровался.

— День добрый! Как живешь за последние двадцать лет? — это у него любимое такое присловье.

— Да ничего, пока бегаю, — откликнулся Степан, довольный тем, что такой значительный человек остановил его и заговаривает.

— Это и видно, что мотор у тебя в порядке, колеса смазаны, — похвалил Редькин.

Обычно присадистый очкастый Леон Васильевич смотрел вокруг колючим взглядом, будто подозревал в чем. А тут и глаза ласково теплятся, и улыбка плавает на лице. Раз в отпуске, так никакие дела не отягощают.

— Меня вот стенокардия и сахарная болезнь одолели. Нагрузочки, они сказываются, — пожаловался Леон Васильевич. — Еле до отпуска дотянул. Давит и давит.

Степан покивал: вот, выходит, большие-то должности, они с болезнями достаются, а ведь еще вовсе не старый банкир-то.

— Физические перегрузки мне противопоказаны, — продолжал Редькин. — При таких болезнях это смерть.

— Смотри ты! — посочувствовал Степан. Да и как не посочувствовать. Тот говорит ласково, как брату родному, и глаза вовсе подобрели.

— Хороший ты человек. Вывези-ко вон тот штабелек дров. Еще маманя наловила, а они все там лежат, — попросил Редькин.

Степан рад стараться, как хорошему человеку не помочь? Работал, торопился, чтоб время высвободить, а потом весь вечер катал этот штабелек. Три рейса пришлось сделать из-под горы к дому банкира.

Вышел Леон Васильевич.

— Вот спасибо, дорогой. Ты еще их под навес скатай. Пусть их не мочит. Я бы помог тебе, да, понимаешь, сердце, — и взялся за грудь.

Степан после этих поездок залез в кабину будто после березового веника — рубаха к спине прилипла.

— Я Кириллу Федоровичу передам, чтоб он тебя отметил, — сказал банкир. — Если на бутылку тебе дать, огласка не та будет. Могут истолковать так, что районный руководитель механизаторов спаивает.

Высоко себя ценил Леон Васильевич Редькин. Высоко!

Степан руками замахал: «Ничего не надо мне. Я ведь так». А и махать было не надо, банкир денег не давал, а мог бы и дать. Больно тяжелы оказались дрова.

И не банкировы они вовсе оказались, а Матвея Прохорова, многосемейного мужика, недавно перебравшегося к ним в Лубяну из колхоза «Родина». Ограбил, выходит, Степан вдвоем с банкиром этого Прохорова.

Степан явился тем же заворотом к Редькину: ошибочка вышла. Тот очки протер.

— Понимаешь, какая штука, если он искаться начнет, его могут оштрафовать за незаконный лов древесины. Но я ему могу заплатить по расценкам. Сколько у вас кубометр дров стоит?

А сколько кубометр дров стоит, кто знает? Они вывозят кто как. Иные и ловят.

— Ладно, — Степан махнул рукой. Понял: тут ничего не добьешься.

Мучило его то, что Матвеевы дрова увез. Повинился Степан перед ним, насобирал на берегу Чисти бревен, досок, что остались в лугах после половодья, и привез ему домой.

— Коли сам еще сгоношишь штабелек, вывезу. Извини ты меня. Сундук я, сорок грехов. Эк незадача какая вышла. Я ведь вправду думал, что это дрова Аксиньины, матери Леона Васильевича, а твои оказались.

Прохоров сговорчивый мужик: ну раз вывезешь, дак ладно. Так и захватил банкир дрова. То ли Аксинья запамятовала, то ли Редькин сам такое удумал.

У Редькина эти дрова в дело пошли. Тут уж сам он работал, сердце не мешало. Такой высокий да плотный забор соорудил, что цыпленок не проскочит. Доски в закрой. И скрыл забор две теплички, в которых Аксинья чуть ли не с марта огурцы да лук выращивала. Сказывают, по немалой цене сдавал их Леон Васильевич в комиссионку. А потом цветы будто бы садить стал. Врал ли, правду ли говорил Макин, будто на цветах тоже большие деньги заколачивают люди. Ни у кого цветов в районе нет, а к свадьбе или к дню рождения их полагается дарить. Вот и годятся Аксиньины тюльпаны. Придут люди к Редькину. А тот: «Я ничего не знаю. Это маманя у меня растит цветы. Съездите к старушке». А Аксинья уже знает: цветочек — полтинник.

— Уж самые последние, самые последние, — вздыхает Аксинья.

И обдирает человека, а вроде доброе дело делает: от себя последние цветы отдает.

Раньше-то Аксинья была баба как баба. Натужно жила. Овдовела рано. Свела мужа в гроб желудочная болезнь. Одна вдова поднимала двоих парней — Леона и Анисима. Оба они, как подросли, ударились по бухгалтерской части. Анисим — это тот, что три недели был Нинкиным мужем. Он жил в леспромхозе, а старший, Леон, вышел в большие люди, в райисполкоме работал, а теперь управляет районным банком. Ничего худого не скажешь, в нужде все время парни находились, а к учебе рвались. Андрей Макарович Дюпин вместе в Леоном учился в техникуме, так рассказывал: привезет тот на время сессии мешок сухой картошки, пересчитает, сколько на день приходится, и хоть что делай, больше двадцати ломтиков не съест. Тут уж в нем эта самая выдержка и точность сидели.

Мужики при случае гордились своим лубянским выходцем: большой человек в райцентре, а чтоб пойти к нему, по какому-нибудь делу, опасались. Пробовал как-то Тараторка еще при Гене-футболисте через него добыть деньги на строительство коровника, да отступился. А вот Зотов сумел с банкиром подружиться.

Аксинья Редькина всю жизнь себе покою не давала. Бабы во время отдыха хохочут на соломе, про мужиков разное говорят, про то, что надо бы бражку учинить, рассуждают, праздники близко, а она все стонет. Травы для коровы мало накошено, дрова на зиму не пилены, колодец обваливается. Ой, сколь работы! Ой, сколь работы! Ой, сколь работы!

Ни себе, ни парням покою не давала. Уехали сыновья, она, как в молодости, с багром на Чисти бревна ловила, скатывала в свой штабелек. А летом, чуть пообсохнут тюльки, начинала таскать их к дому, на гору-то. И пустой идешь, не раз остановишься передохнуть, а тут с тюлькой. Вовсе все занемеет.

Люди Аксинью жалели:

— Што ты, надорвешься ведь. Такие тюльки в гору прешь. Дай вон Егору али Степану на поллитру, они тебе вывезут.

Но ей, видно, жалко было деньги на вывозку изводить. Еле дышит, да тащит бревно. На ноги поглядеть страшно: все они у нее синими бугристыми жилами виты-перевиты.

— Надсадишься, — жалел ее Степан. — Давай перевезу.

А Аксинья оперлась о поставленное на попа бревно, выдохнула:

— Дак как без дров-то? Надо! Я уже теперь помаленьку, — и опять кряхтит, тащит.

А у самой дров этих самых было в ограде и на воле запасено только колотых зим на пять, а то и на шесть. Непонятно, из-за чего человек себя истязал?! С колхозной работы придет, дотемна ширкает пилой одна-одинешенька, и с утра то же самое. И сено так же на себе волочила. В гору.

Парни в это время редко наезжали. Леон Васильевич все занят был по командировкам, а Анисим после разрыва с Нинкой тоже реже заглядывать стал. Вот и жихровала так Аксинья. Жила справно: все у нее было — и соленое, и моченое. Сыновья наедут, есть чем попотчевать, а все жаловалась.

Довела себя Аксинья до того, что пришлось ноги резать врачам. Вовсе избугрились они.

Врач говорит:

— На койку надо, бабушка, ложиться.

А Аксинья:

— Дом-от как я оставлю? Топить печь кто станет? Сено еще не выносила.

— Ну а помрешь, так лучше будет? И дом никому не нужен станет, — сказал врач.

Этим убедил, но все равно не долежала Аксинья положенного, прибрела домой.

Дом года четыре назад Леон Васильевич углядел. Понял, что для отдыха сюда приезжать — милое дело. Да и не только для отдыха. Все у него получалось обстоятельно, капитально и дешево. И тут так вышло. Пришел к Кириллу Федоровичу: так и так, домок бы отремонтировать матери как пенсионерке, у которой жилье в аварийном состоянии.

И пошла работа. Подвели строители под Аксиньин дом ленточный фундамент, обшили вагонкой, веранду пустили сбоку. Вовсе иной вид! Все законно, и считай, что без копеечки обошелся Леону Васильевичу этот ремонт.

Аксинья теперь в своем доме чувствует себя сторожихой, потому что на лето семья старшего сына наезжает, бабку теснит.

Дом — полная чаша, а Леон Васильевич нет-нет да выпросит у Зотова еще помощь: чтоб водопровод к дому от линии прорыли за счет совхоза, деревянный тротуарчик подвели.

— Знаю, что хозяин должен это делать, да ведь матери семьдесят, разве ей под силу, — толкует банкир, хотя сыновья, здоровые парни по двадцать лет, жеребцами ржут на реке. О себе уж Леон Васильевич не упоминает, просто рука на сердце.

— Какой может быть разговор! — улыбается Кирилл Федорович. — Сделаем. — Будто для него банкиру помочь одно удовольствие.

И готово, протянули ниточку водопровода в дом, тротуарчик настлали.

А как иначе Зотову быть? С банкиром ему ссориться не с руки: сразу все строительство застопорится, а совхоз только-только пошел в гору. Тут кредиты нужны. А башковитый Леон Васильевич из-под земли их выроет, другим недодаст, а лубянскому совхозу добавит. Большое дело — добрый отношения. Это ведь не только «здравствуйте — до свидания».

А явится Зотов к банкиру — вроде все шуточки поначалу:

— Ох, ексель-моксель, никак не научусь хитрости. Ну, скажи, Леон Васильевич, как тебя можно обмануть да кредит получить на строительство?

Тот похохатывает: нельзя, дескать, меня никак обмануть, ухо востро держу.

Говорят про лицензии на лосей, про волков, которые близ Лубяны объявились, сговариваются на охоту съездить, и, глядишь, выходит Кирилл Федорович веселее прежнего. Есть ему кредит.

А другой, хоть навзрыд реви, бейся бедовой башкой о банкиров стол, ничего не получит, потому что подхода не знает.

Вот ведь как на службу самому себе повернул Леон Васильевич банкирово кресло, а вроде ничего незаконного не делает, не ворует, не растрачивает средства, наоборот, блюдет бюджет, а польза есть.

Как-то Кирилл Федорович позвал Степана к себе в кабинет, дверь прикрыл.

— Банкир приезжает, надо бы ушицу сочинить да место поукромнее найти. Леон Васильевич на виду у всех не любит. Может, в твоей Сибири сделать? Ты только насчет рыбы расстарайся. Бредешок возьми…

Лишние слова тут были не нужны.

Степан в Сибирь сходил, есть рыба в пруду. Все изготовил к приезду гостя. Костерок развел, вода в ведре кипит. Когда вышли из газика Редькин и Кирилл Федорович, начал он колдовать: к палкам у бредня были привязаны тяжелущие шестерни, так что в воде держались палки торчком, а к ним привязал он тросы и перекинул на другой берег. До поры до времени их было не видать.

— Ну что, помочь? — спрашивает Зотов и собирается сбросить брюки. С бреднем-то по воде лазят так, что пуп в тине бывает. Он человек быстрый, раз-раз — уже в трусах. И Редькин нехотя снимает пиджак. Глаза колючие. У него сердце, а тут бредень тянуть. Раньше не могли рыбы заготовить?!

— Не надо, я один, — сказал Степан. Поднял тросы и начал с берега по очереди тянуть то один край бредня, то другой.

— О-о, механизация, — удивился Зотов и схватился за трос.

Быстро вытянули вдвоем-то на уху, и ног не замочили: и щучка была, и окунь, и сорога.

— Ексель-моксель, окаянная душа! А зачем меня штаны заставил снять? — весело ругался Зотов и нахваливал Степана: — Умелец ты, Степан Никитич. Левша, бредень подковал.

Степан уху сварил, хотел оставить директора с гостем, но те настояли, чтоб и он не уходил. Такое умение проявил — надо остаться. Хвалили уху гости, наелись до «не хочу».

Лежали у костерка, и Леон Васильевич вспоминал о своей работе в районе.

Долго они в тот вечер засиделись. Банкир, хоть и ссылался на сердце, водку пил и под конец вовсе подобрел, начал Степана обнимать:

— Я ведь тебя давно знаю. Парнишкой за твоим трактором бегал. Мечтал механизатором сделаться. Лучше работы не знал.

Зотов все старался свести разговоры на анекдоты да на всякие смешные бывальщины, а Редькин гнул свое: хотелось ему рассказать, при ком он работал да как умел выполнять тяжелые задания. Степан помалкивал: о таких-то людях он только понаслышке знал, а Леон Васильевич вон работал с ними и мог не сбиваясь рассказать, кто за каким председателем райпотребсоюза шел, куда делся какой директор МТС и другие видные люди.

Разъехались вроде довольные друг другом. А Зотов как-то сказал:

— Ексель-моксель, все о своей службе толкует банкир. Тоскливо с ним. Неживой он человек. А я люблю, знаешь, повеселее, чтоб похохотать всласть.

Хоть недоволен оказался Зотов Редькиным, а знакомство ценил.

Опять как-то позвал Степана в кабинет:

— Я знаю, ты не болтливый, Степан Никитич. Поедешь за комбикормами в Иготино, сбрось пару мешочков банкиру. В тупике он тебя станет ровно в три ждать.

Степан головой кивнул. Раз надо, сделает. Подвернул в три часа трактор в тупичок, уложил в багажник банкирова «москвича» два мешка.

— Спасибо. Привет Зотову, — ласково сказал банкир. Как ему ласковым-то не быть? За счет совхоза в прошлом году четыре свиньи откормил. Считай, тыщу рублей получил за них. А ныне вот вторую тыщу набирает. Свиньям картошки, травы да хлеба не наберешься, а с комбикормами они быстренько на прибавку пойдут.

Степан после этого ехал домой и думал: «Конешно, не больно это по-честному, да ведь мое дело трактористское, маленькое. Зотову больше знать. Для Зотова банкир человек полезный: ссуду может дать совхозу, кредит откроет». Но все равно не по себе было. Как у Редькина язык поворачивается только просить совхозные корма?

В следующий раз уже нехотя поворачивал Степан свой трактор в банкиров тупичок. Озирался, будто украл чего или украсть собирался. А ведь и вправду он воровал. По приказу Зотова, но воровал. И не для себя, а для банкира Редькина. А разве это лучше? Все равно воровал.

Мешки свалил уже молча и благодарностей слушать не стал, сразу уехал.

И вот в очередной раз, когда сказал ему Зотов:

— Сбрось банкиру пару мешков и еще один завези Тимоне-тараторке, — Степан уперся:

— Не стану я, Кирилл Федорович, возить. Не дело это. Не дело.

Зотов опешил, не мог выговорить свой «ексель-моксель». Лицо у него побледнело.

— Это как тебя, Степан Никитич, понимать?

— А так и понимай. Не повезу. Совестно мне. Банкир под себя гребет, Тимоня мимо рук ничего не пропустит, а ты им потачишь.

Лицо у директора начало бледнеть, глаза сузились.

— Это не твое дело! — крикнул он. — Я за отказ сниму тебя с трактора. Мне такие не нужны.

— Да я уж тридцать четыре года на тракторе, — разгорячился Степан. — Как это снимешь?

— А мне такие не нужны, — вовсе из себя вышел Зотов. Такой же был он, пожалуй, как тогда, когда смазал Макину по роже.

Но и у Степана голос задрожал, руки заходили. Обидно стало.

— Снимай, снимай, Кирилло Федорович, сделай доброе дело. Понапрасну я, выходит, тогда тебя послушался, не уехал, — сказал он и, натыкаясь на стулья, пошел к двери.

Зотов вдогонку добавил:

— Ишь какой! А я тебя все жалею. Я за ту пьянку мог еще тебя снять, просто по головке погладил. Не понимаешь добра, ну и иди.

Ушел Степан, будто больным стал.

Зотов-то, поди, эту ссору переносил играючи. Может, для него это пустяковина была. А у Степана всю дорогу, пока домой шагал, душа была не на месте. Внука обидел. Тот про свою Волгу стал рассказывать, а он взъелся:

— Да чо ты со своей лошадью привязался!

Алик посмотрел на него, не понимая. Вот-вот убежит, заревет. Ладно, Ольга дома оказалась.

— Ты што это, дед? Муха тебя поганая укусила али петух клюнул?

Степана и это рассердило, ушел из дому и дверью хлопнул.

Да, Зотову, наверное, раз чихнуть — такого наговорить, а у Степана голова разламывалась. Поди, надо было согласиться, съездить, не переломился бы. Но потом он обрывал себя: чтоб Тимониным свиньям посыпку возить?! Пущай ищут другого.

Хитер Тараторка, опять почуял свою незаменимость. Прознал, видно, что Зотов отвалил этакий куш Редькину, тоже выклянчил мешок. Присосутся к директору, так потом не отдерешь. Сгубят его.

— Ну чо ты, Степ, не спишь? — сердилась Ольга. — Куришь да куришь.

— Не сплю — и все, — сердито отвечал он и опять дымил, уйдя за заборку. Выучка снохи Вели все-таки сказывалась. В белой половине избы только из-за расстройства закуривал.

«Свихнется Кирилл Федорович. Свихнется», — думал Степан и жалел бедолагу директора. Решил, что надо об этом капитально с Зотовым поговорить. Должен он понять. Ведь на добро же ему. Надо поговорить.

В конторе был ремонт, и все перепуталось. Счетоводы и специалисты сидели где попало. Баб и девок в замазанных белилами комбинезонах было больше, чем конторских. Сказали ему, что Зотов теперь сидит в Доме культуры, в кабинете, где есть телефон.

Степан заглянул в клубный кабинет. Там сидел не тот человек, кого ему было надо. Склонился над «боевым листком» Санька Макин. Волосы на голове у него были покрашены в медный цвет. Вовсе измодничался парень.

Степан от нечего делать вчитался в Санькину писанину.

«Заготовка кормов, набрав максимально высокие темпы, достигла апогея. Теперь находится в кульминационном напряжении и идет к концу», — говорилось в листке.

— Гладко ты шпаришь, Сань, только где к концу-то? Ишшо на заливные луга не выезжали, а там главное-то сено.

— Там не в счет, — сказал Санька. — Там опять достигнет апогея. По этапам пойдет.

— Ладно, — махнул рукой Степан. — Где Зотов-то?

— К одиннадцати всех специалистов вызывал, так, наверное, будет, — сказал младший Макин.

Степан вышел на улицу, сел в сторонке в зеленоватом сумраке тополей. Почему-то теперь ночные его думы показались ему совсем не такими тревожными. Чтобы Тараторка из-за мешка посыпки подвел Зотова? Зотов не дурак! Может, не ждать его, разговора не затевать? Сам знает, не маленький. Но он не сдвинулся с места, ждал.

Из библиотеки вышли две девчушки. Одна тощая, верткая. Шла и на ходу вслух читала книгу. Вторая, коротенькая, видно, безотказная, тащила и за себя, и за подружку целую пачку книг и, запрокинув голову, преданно слушала, что читала длинная.

«Чьи это девки-то? — подумал Степан. — Да ведь Матвея Прохорова они. Когда дрова привозил, видел. Надо ему привезти еще дровец-то. С такой семьищей зимой мерзнуть станет».

Задумался Степан и чуть Зотова не проглядел. В дверях уже задержал его:

— Поговорить бы, Кирилло Федорович.

— Ну что, изменил свою принципиальную позицию? — с холодком спросил директор.

— Не, не про то я, — замешкался Степан, потому что людно уже было около Дома культуры. — Не к хорошему это тебя приведет, Кирилло Федорович. Ведь подсудные такие дела. С малого.

Зотов оборвал Степана:

— Ты думаешь, о чем говоришь?

— Дак ночь не спал.

— Еще ночь не поспишь, так вовсе свихнешься. Иди проспись! — крикнул он.

Степана обдало жаром. Никогда эдак-то директор с ним не разговаривал. Всегда с уважением, а тут как на пьяного прикрикнул. Нет, не принес успокоения этот разговор, а вовсе его расстроил. Да и слово свое Зотов сдержал: с трактора не снял, а вот с заготовки кормов перевел. В отместку, видно. Все-таки от задуманного — и Тимоню, и банкира обеспечить комбикормами — не отказался. Другой человек мешки с комбикормом для них возил.

Совсем рядом с дорогой, между Лубяной и мостом через Чисть, был старый карьер. Зотов приказал возить оттуда гравий и засыпать самые гиблые места. На новую дорогу, пожалуй, долго еще не хватит силенок, так хоть сносный проезд по старой сделать. Вот и возил теперь Степан гравий по узкой лежневке, настланной через моховое болото.

С лежневки выскакивал тракторок на дорогу, и тут уж Степан сам решал, где лучше высыпать гравий. Работа эта была тяжелая, а вовсе не денежная. Вот как ссориться с директором! Ездил Степан вдали от всех, и неперегоревшая обида мучила его, будто изжога.

Под вечер выехал он последний раз на дорогу. Уже темнело. Прошел к Чисти ополоснуть руки. Натруженные совковой лопатой ладони отдыхали в воде. Место это было тихое, река делала изгиб и выходила напрямую к Лубяне. Вспомнилось, что вот точно здесь давно-давно, еще до женитьбы, но уже ухаживал он тогда за Ольгой, приключилась смешная история.

Было это вроде в июле. Дни выдались жаркие, парные. Он возился у своей «хлопуши», измазался, как трубочист. Надумал немного обмыться, да и вовсе сморил его банный жар. Подошел к знакомому омуту, начал с потного тела сдирать рубаху. Содрал и замер: с того берега, не видя его из-за меловых кустов ивняка, опасливо входила в воду Ольга. Без всего. Белая. А из мглистой глубины, так же стыдливо защищая рукой грудь, появлялось отражение. Такая же высокая, белая красавица. Эдаких, какой она показалась, в музеях выставляют в мраморном виде.

У Степана захватило дух, он попятился. Чуть не ослеп от белого красивого тела. Кинулся прочь, да запнулся о выворотень, плашмя растянулся на земле, охнул. Все внутри отбил.

— Ой, кто там? — вскрикнула испуганно Ольга и тоже, видно, кинулась от воды.

Никому никогда не говорил об этом Степан. А видение это не забывалось. Может, и из-за этого тоже сваху стал торопить со сговором.

И теперь Ольга об этом не знает. Скажи — так его же и просмеет.

Прополаскивая руки, вдруг уловил Степан: где-то мучается, ноет мотор газика. Крепко кто-то увяз. Уж не Зотов ли? Ну и пускай! А потом ругнул себя: чего радоваться? Съездить надо, вытащить. Машина не виновата.

Он сел на трактор и двинулся к повертке. Так оно и оказалось: не сумела директорская машина взять с ходу крутизну, когда выезжала с полевой дороги. Попятился Зотов вниз, чтобы взять разгон, но попал в болото. Хотел выбраться, да еще пуще застрял: угодил задними скатами в мочажину. Газик, задрав капот, по самый багажник сидел в болоте. Когда мотор переставал ныть, болото еще глубже засасывало колеса.

Зотов был в ботинках, в белой рубахе с галстуком. Видно, ездил на совещание да завернул в луга. Стоял теперь, не зная, как подступиться к машине.

Степану было неловко первым подходить к директору. Но он спустился с дороги, развернул трактор, молча стал разматывать трос.

— Полтора часа сижу. Вот ексель-моксель. Ни одна окаянная душа не слышит, — с досадой ругнулся Зотов. — А я в ботинках. Не полезешь туда, — и ногу приподнял: вправду, мол, в ботинках.

— Хорошо сел, — похвалил Степан.

Больше говорить было не о чем, да и не хотелось. Степан подошел к газику. Не спеша, отмахиваясь от комарья, присел. Да, вогнал так вогнал директор машину.

— Огонек разведу, — объяснил он и сгрудил ногами валежник, остатки камыша, запалил костер. — Свети, душу радуй, комаров весели.

Потом принес охапку елового сушняка. За него огонь принялся с радостью, быстро разбежался по веткам, с деловитым хрустом ломая их и расцвечивая.

Степан обошел газик. Приседал, высматривал, за что можно зацепиться. Склеил клочком папиросной бумаги переломившуюся папиросу, закурил. Зотов оттирал с ладоней грязь и рассказывал, как он застрял, и опять ругался, что за полтора часа ни одна окаянная душа мимо не проехала. Хоть ночуй тут.

Степан сходил к трактору, принес топор, вырубил две слеги. Все это по-прежнему молча. О чем говорить, не знал, да и обида не давала.

Зотов, отгоняя веточкой комаров, пританцовывал в стороне. Потом, видно, ему стало стыдно, что стоит без дела, принес бревнышко.

Вытаскивать газик Степан не торопился, обдумывал, как ловчее все сделать, чтоб не мучить зря мотор. Принес домкрат, подвел его под газик. Со вздохом сожаления трясина выпустила колесо. Степан потянулся за слегой, Зотов заметил, подскочил, расторопно подал ее, подсунули под колесо. Приподняли второе, потом опять первое. Поднимал так и мостил Степан под колесами болотину.

— Хорошая у тебя работа, Степан Никитич, — сказал Зотов, — лучше, чем моя. Сделал что, сразу видать. А тут мотаешься, мотаешься, а толку никакого.

Помириться, что ли, надумал директор?

— Зато про тебя все говорят, — сказал Степан, — директор — фигура. Много от этой фигуры зависит, особливо жизнь нашего брата. По себе директор и людей подбирает. Если он этакой ухобака да ухобак наберет, тогда сладости мало. Вот все говорим теперь: хорошо деревня живет. И правильно, хорошо. Зарплата есть, скотины держи сколь хошь, а почему в наш совхоз из колхоза «Родина» бегут? Да потому, что там председатель ухобака, грубиян.

— Вот видишь, Степан Никитич, по-всякому, может, и обо мне говорят: сегодня хвалят, а назавтра ругать станут.

— Што заслужишь…

— Иногда и не заслужишь. Всем не угодишь.

Это, видно, намекал Зотов уже на тот спор.

Подцепив тросом машину, Степан сел на трактор, включил мотор. Трос натянулся струной. Теперь рывок, еще плавный рывок. Вот-вот опадет натянутый струной трос, но газик сдвинулся и выскочил на твердое место. Степан остался собой доволен. Можно прямо сказать — хорошо вышло.

— Ну, я гляжу, ты умелец, — похвалил Зотов.

Степан принес в ведре воды, пока свежая грязь, обмыл колеса газика. А потом, вдруг почувствовав прежнюю обиду на директора, сказал:

— Ладно, поехал я.

— Погоди, — остановил Зотов. — Ты знаешь, Степан Никитич, не обижайся на меня, вспылил я тогда.

Степану было приятно, директор просит прощения, и стыдно чего-то: вынудил человека извинения говорить.

— Дак я чо, бывает ведь, — пробормотал он, — не из-за себя ведь я.

— Бывает, не сдержишься, — добавил Зотов.

— Дак я ведь знаю, Кирилло Федорович, што тяжело тебе, — согласился Степан.

— Вот сегодня у меня дьявольский день, — сказал Зотов. — Вызвали в управление. Самовольничаешь, школу новую строишь, а деньги на ремонт бани просил. Записать предупреждение. Записали. А кому, как не мне, знать, что в первую очередь строить, чтоб в совхозе народ оставался? Я ведь, прежде чем совхозную копейку истратить, может, не одну ночь ворочаюсь. Как кощей трясусь, что и как купить да продать.

От этих слов, оттого, что замученный деньской маетой директор страдал, стало жалко его.

— Дак как, под лежач камень вода не течет. Ты молодец, на месте не сидишь, — похвалил Степан Зотова. — И я бы съездил тогда, да это, вишь, поперек моей совести. Это одно. А второе-то, ты уж не сердись, тебя касается, Кирилло Федорович. Не спал я тут ночью, думал: вот изворотливый ты у нас, прямо скажу, геройский попался. У тебя все кипит-фырчит, как у хорошей хозяйки в печи. Ты и горшки совать успеваешь, и вареное вовремя добываешь. Сам не увидел, тебе Тараторка скажет, банкир тоже позвонит. Из благодарности тебе они это сделают. А друзья-то они, пока ты им чего-нибудь даешь. А коснись чего-то, на тебя же все свалят. Это я знаю.

Зотов за руль не садился, ждал, к чему подводит речь Степан. Добродушия на его лице уже не было. Видно, не больно нравились такие слова.

— Это одно. И вот я про другое еще подумал. Тоже тебя касаемо. Удобрений ты ныне навозил столь, сколько целый Каракшинский район привезти не успел. Они дальние, мы ближние. Они не успели. Два «авеэма» ты ухватил, в область съездил, а в других-то колхозах и по одному такому агрегату нет. Молодец ты! И каждый скажет — молодец! А я про то думаю: как же они, бедолаги, другие-то колхозы или дальний какой район, когда они свет в окошке увидят? У них таких геройских директоров, как ты, нету, да и то, что им могло достаться, ты ведь ухватил. А ведь такие же, наши люди живут.

Зотов крякнул. Лицо его вовсе стало кислым. Ответил он с обидой:

— Да-а. Вижу, Степан Никитич, еще не нажился ты при Гене-футболисте, когда из-за своей кровной пятерки в конторе целый день просиживал, ждал, может, выдадут. Не нравится, значит, то, что теперь к окошечку подошел — и тебе денежки отвалят: хватит неделю пировать и жене лаковые туфли купить.

Степан виновато звякнул ведром. Опять хорошего-то разговора не выходило. Разобиделся Зотов, потому что не так Степан его оценил. И вправду ведь свою пятерку, бывало, никак не получишь. А теперь и все хорошо, а ему не по вкусу.

— Ну, прости, коли так, Кирилло Федорович, я ведь с простой души подумал… Как вспомню Касаткина. Он все насчет справедливости пекся. А по справедливости-то не одни мы должны хорошо жить, а и другие колхозы, дальние, безлюдные. Пора уже.

Зотов вовсе разобиделся. Лицо в мерцающем свете костра казалось перекошенным от обиды и злости.

— А я что, ворую? Разбойник с большой дороги? Обираю их? — крикнул он. — Стараешься, добро хочешь сделать, а вот благодарность, — крикнул он и рванулся в кабину.

— Нет, погоди, Кирилло Федорович, хоть без поллитры, говорят, не разобраться, а давай разберемся. Не обидься на меня. Ну вот дознаются, что ты подкармливаешь нужных мужиков, и выговор тебе, а то и вовсе снимут. Я про што: если тебе самому себя не жалко, дак ты для нас себя побереги. Мы при Гене-то Футболисте досытечка нажились. А разве мало еще таких футболистов директорами да председателями сидят? И жалко, человек-то ты геройский.

— Геройский, геройский, — передразнил Зотов Степана. — Да понимаешь ты, ексель-моксель, чего это мне стоит? Из-за «авеэмов», агрегатов витаминной муки, я к самому председателю облисполкома пробился, а второй «авеэм» три месяца у председателя областной «Сельхозтехники» вымаливал, чтоб с кормами было хорошо, чтоб за соломкой по другим областям не ездить, больших денег не тратить. А тебе это не нравится. Я разве кому дорогу перешел, пусть этот преподобный Соломатин из «Родины» ездит и добивается. Пусть! Добьется, я рад буду. А что сделаешь, если на все колхозы «авеэмов» не хватает?

Степан вздохнул. Тяжелое это иногда дело, чтоб до конца человек человека понял. Не тот разговор получался. А ведь ему не агрегатов этих вовсе жалко, а самого Кирилла Федоровича и тех колхозников, которыми правят непутевые председатели.

— Ну, ладно, — сказал Зотов примирительно, — сегодня меня и за агрегаты витаминной муки тоже расчихвостили. Их, оказывается, на район всего два пришлось, и оба у меня. Отдал я один. Будь доволен.

Директорская машина легко выскочила на гравийку. Уехал Зотов. Понял ли он чего? Вернее, захотел ли чего понять?

Опять не такой разговор получился, каким воображал его Степан. Все, вишь, недосуг директору. Спешка. Как лектор говорил в Доме культуры, время ныне такое, атомные скоростя!

Степан зачерпнул ведро воды, залил костер и долго стоял в темноте. Шипели сердито головешки, но огня уже не было.

Тут Степан напустился на самого себя:

«Ишь святой выискался. А было время, сам на чужой беде себе прокорм добывал. Сено, тайком накошенное на лесных опушках, по ночам соседям привозил, от платы не отказывался, пассажиров полную тележку насаживал, тоже не бесплатно вез. Это теперь легче жить, так все добрые стали и безгрешные. А были и у меня грехи, дак пошто же взялся Зотова судить да рядить?»

Он и сам того не знал. Взялся — и все. Потому что и думы у него, видно, иные стали.

Нет, невозможное это дело — понять самого себя.

ГЛАВА 13

Все летечко жарило. Ребятишкам даже земляникой не удалось побаловаться. На угорах присушило ее, не успела налиться. Зато уж шум-гам стоял на Чисти с утра до вечера. Даже конюх Петр Максимович окунался, когда приводили купать лошадей. А он, считай, уж лет пятнадцать не купывался. Ребятня всласть нанырялась.

Были годы ненастные — уйдут бабы в лес, чуть не нагишом возвращаются. Корзины полны грибов, исподние рубахи наподобье мешков завязаны и тоже набиты. Иная ожадовеет, дак еще и в припол наберет. А ныне, не явившись на свет божий, чернели и червивели грибы.

Зато, невиданное дело, стали в Лубяне зреть помидоры на корню. Ольга нарадоваться не могла. Насобирает в огороде целое блюдо толстомясых, глянцевитых помидорин и ходит, любуется.

— Смотри-ко, дед, как на Кавказе живем.

А Степан устал от жары. Днем от нее спасу нет. Семь потов прольешь. В холодке не отлежишься: дело не ждет.

Жара была не в радость. Не сулила погода большого хлеба. Рожь еще ничего, а овес вовсе скукожился, до колена не достает. А трава хороша только в низинах да на пойменных лугах. Не остаться бы на зиму без кормов. Опять за дорогой южной соломой тогда придется ехать. А она, считай, вровень с печеным хлебом. Двенадцать-тринадцать копеек килограмм. Телушка — полушка, да рубль перевоз.

Алик упросил деда, чтоб разрешил поработать на Волге. С лесных полян на конных волокушах вытаскивали сено. Позволил Степан, так сколько радости было у парнишки. Домой под вечер приходил Алик веселый, на Ольгу покрикивал:

— Бабуся, полей мне на спину, работник пришел!

Ольга послушно поливала ему из ковша. Он мылся и рассказывал:

— Употел сегодня. Сено как порох. Трухи в рубаху налезло. Вечером я в ночное поеду.

— С Петром Максимычем? — спрашивал Степан.

— С ним.

Ну, раз с конюхом, Степан и разговора об отказе не заводил.

Парень-то вроде поправился. Крепонький стал. Волосы выгорели — ни дать ни взять овсяные метелки, брови в подпалинах, но уж никаких проказ за ним не водится.

— Лес-то не сожгите, — предупредил Степан. — А то костер запалите в ночном.

— Мы, дедушка, землей окапываем, — откликался внук.

За ужином Алик рассказывал, сколько груд сена он вывез к стогам, сколько стогов поставили и, главное, как его Волга слушается.

— Даже без повода обхожусь, — хвалился Алик, — похлопаю по шее, она повернет или быстрее пойдет, как уж мне надо. Такая, дедушка, умная! Лучше, чем человек. Только говорить не может, но слова понимает.

В это самое время принесла Марька телеграмму.

— Сноха у вас едет. Распишитесь в получении.

Расписался Степан, и стали они с Ольгой думать. Без Сергея ехала Веля. Тут надо ухо востро держать: того гляди не угодишь. Оба они из кожи лезли, хотелось, чтоб понравилось снохе, как они тут Алика воспитывали.

Уломал он внука съездить на час в иготинскую парикмахерскую. Сам Аликовы лохмы подстригать остерегся: лестницами получится, Веля просмеет.

Парикмахерша хоть невидная, пожилая, кривоногонькая, а понятливая оказалась, сделала, как он велел: Аликову голову наилучшим образом обработала под полубокс.

— Дело летнее, — объяснил он парикмахерше, — пусть загривок-то ветерком обдувает. Не бойся, пуще стриги.

А Алику на все наплевать, пусть стригут, лишь бы поскорее. Его там Волга ждет, а он тут прохлаждается. Морщился, но терпел.

Степан, пока перебирал замусоленные журналы в ожидании внука, сам решился прибаститься к приезду снохи. Во-первых, очереди не было, а во-вторых, больно уж ловко парикмахерша подстригла внука.

— Ну-ко, и меня давай, — сказал он ей.

Алик сморщился.

— Ну, дедушка, всего на час говорил. Меня же Волга ждет.

Однако Степан уже сидел в кресле, заранее склонил покорно голову.

Вышли оба — от волос одеколоном пахнет, затылки белые. Стали похожи друг на друга. Единственная разница — один побольше, другой поменьше. И хоть жарко было, а вправду холодило шею и затылок после стрижки.

— Куды с добром парень стал! — похвалил Степан внука.

— Ну, дедушка, скорее, — дергал его за рукав внук.

Так и не дал толком ничего купить, хоть Ольга заказывала и то, и другое, и третье. Да разве с этим непоседой сладишь?

Когда Веля приезжала в гости, устраивала основательный разгон: не теми обоями избу оклеили, притолока низка в уборной, головой она стукнулась, сготовлено не так, как она умеет.

Ныне было из-за чего побаиваться снохи. В ту самую пору, когда огурцы проклюнулись, выкинули свои первые два овальных листика, вздумал Алик около изгороди играть в мяч с макинскими парнишками. А те, загниголовые, припудят мяч так, что он прямо на гряды. Алик бежит. А разве есть когда смотреть, где ступил: мяч скорее подать надо. В общем уплясали они весь огород. Все Ольгины труды кошке под хвост. Она как увидела, в слезы. Степан взял да дернул внука за волосы.

— Думай, чо делаешь-то.

Пришлось ведь им заново землю пушить да выправлять гряды. И этого неслуха заставили помогать. Дулся, да тоже ковырялся. А под конец, видно, отошло от сердца, заговорил.

Огурцы для лубянцев — это своя особая гордость. Вон были мастера, бочками их солили да в пруды спускали. И теперь растут огурцы, если руки приложить. В летнюю пору лубянцы встают ни свет ни заря, возделывают их.

Приезжал один огуречный профессор из института, спрашивал, какая агротехника. Какая? А очень простая: бабы всю земельку вспашут, в руках ее перетрут, разомнут. Вот и вся агротехника. Так ему Степан и растолковал.

Профессор на стебле огурцы пересчитал. Двадцать пять штук.

— Какие удобрения применяете? Такой урожай только при комплексных бывает.

Профессор, может, не поверил, а вся хитрость была в бабьих руках. Не жалеют они своих рук. У Ольги вон все лето они от травяного сока в черноте.

И еще было дело. Тут уж Степану пришлось свой ремешок взять. Пропали с комода пять рублей. Ольга спрашивает, кто взял. Степан сказал, что не брал. И Алик:

— Я тоже не брал.

А Петр Максимович проговорился:

— Пошто, Степа, внуку хлеба даешь да сахару? Избалует лошадей.

Степан и взялся за Алика. Отколь на сахар деньги брал? Видели, покупал в магазине.

— Свои были.

— Врешь!

— Нет.

Виданное ли дело — без спросу пятерку взять да еще отпираться! Выходит, они с Ольгой воры?

Не стерпел Степан, стегнул Алика раза три по заднюхе ремнем. Ольга в руку вцепилась: да что ты, Степ, своих вроде не бил, а тут! Ему и самому стало тошно, бросил ремень, ушел курить, чтобы не слышать внуковы всхлипы.

А потом приласкался Алик, сказал, что он деньги взял.

— Ну вот… Бывают ошибки. Уж оплошность сотворил, дак правду умей сказать, а то ведь другие люди безвинные из-за этого страдают. Я вот стал бы думать: бабушка у нас деньги таскает, а она бы на меня: ты, Степан, вор. И стали бы мы, как две собаки, грызться. Правильно ты сделал, что сказал. Теперь всем легче.

И еще раз вышло неладное с Аликом. Так тут Степан настоящего позору натерпелся.

Вез на Волге сельповский мужик товары для Алевтининого магазина. Алик купаться пошел с ребятами. Увидел свою любимицу Волгу, про все забыл. Стал ею любоваться. Помахал рукой. Узнает ли она его? А Волга делом была занята, недосуг ей. Алик даже расстроился: не узнает.

На мостках через канаву колесо у телеги возьми да и провались в дыру. Мужик вожжами крутит, хлещет бедную лошадь, она из сил выбивается, а ни с места. Он за вицу. А надо-то было плечом телегу приподнять, колесо бы из щели вышло, и опять поезжай. А он знай накручивает вожжами да вицей хлещет. Дурной мужик, не похвалишь.

Алик-то, видно, вовсе обеспамятел, закричал: чего он делает, чего он делает?! И, как полоумный, наскочил с плачем на возчика, начал молотить его кулачишками по спине.

— Не бей, не бей Волгу! Она умная. Она…

Возница отмахнулся, Алик в канаву отлетел. Вскочил — и снова на возницу.

Собрался народ. Оттащил Алика.

— Ишь фулиган, — ругнулся возчик. — Чей это волчонок такой?

Алевтина свое слово вставила:

— Семаковская порода.

Хорошо, что Ольгина столовая рядом. Выскочила, схватила внука за руку, утащила домой. Видано ли дело, на взрослого полез драться! Словом можно было сказать.

— Што делать-то станем? — спросила вечером Ольга мужа.

— А чо? Распустила ты его, — попрекнул Степан жену.

— Ну, а ты-то не распускал?

Чуть не поругались.

Степан прикрикнул на лежавшего внука:

— Так-то станешь рукам волю давать, бандит из тебя выйдет, а больше никто. Ишь размахался.

Внук молчал, поди, думал, что дед опять за ремень возьмется, но Степан уже закаялся. Сам парень должен понять: не дело это. Ну а как быть-то с ним? Сергею бы надо сказать. Может, он лучше чего придумает, как этакие сыновы фокусы прекратить.

Ночью не спалось Степану. Думал про Алика, про свое житье. Вспомнилось, как задолго до войны (он всю свою жизнь делил на три части: до войны, в войну и после нее), так вот, до войны жил у них ласковый и преданный пес Гуляй. Этот лохмач за собой вовсе никакого догляда не требовал. В еде не искался. Нароет в поле сырой картошки, схрумкает, подберет чего по дороге — и сыт.

А польза от него была большая. Он и самого Степана, и братьев, и сестер его веселил. Мать и отец в поле, так он за няньку и за игрушку был. Чего с ним не делали. И платок на голову надевали, и вроде седла чего-то устраивали, младшего брата садили верхом. Гуляй все терпел.

А когда в школу пошли, собака всех их, сибирских ребятишек, до Лубяны провожала и встречала. А без нее вечером жутко две версты по зимней стуже идти. Не один озноб прошибет. Пень волком казался, выворотень — медведем.

Мать стригла густую Гуляеву шерсть, вязала из нее отцу носки. Зяб он все время. Остриженный Гуляй походил на маленького тощего льва. Конфузился такого вида, убегал дня на три куда-то, пока не привыкал к новому обличью.

Когда от старости Гуляй подох, Степан уж чуть ли не в женихах ходил, а не выдержал, убежал на сеновал и там заревел. Жалко было. А ведь просто собака.

Вот и поймешь, пожалуй, Алика. Обидно бывает, когда бессловесную животину обижают, лошадь ли, собаку ли, пичугу ли какую.

Подумал так Степан, и ему стало совестно из-за того, что он на внука наорал: зря, поди? Но, опять же, драться полез. Мал-мал человек, а забот с ним сколько. Вроде с Серегой и Дашкой столько не было. С Серегой и вправду не было, а про Дашку и вспоминать не хотелось. Когда выросла, большие беспокойства начались.

Да, узнает Веля про все, будет им баня с паром. Вот, скажет, распустил, сундук, сорок грехов, моего сына, руку на него подымал.

Однако Степан духом не падал, перед Ольгой храбрился:

— Раз послала на наше обеспечение, пусть не взыщет.

— Знаешь, какая она нравная, — сокрушалась Ольга. — И пальцем не надо было задевать! Чо станет с нами?

Приехала Веля.

Все было — и целования, и радостей целый короб. И подарков Веля навезла. Ольге платок — по всему полю нерусские слова.

— Это уж я Даше отдам, — заикнулась Ольга.

— Никаких, мамаша, носите сами. Это вам, — продиктовала Веля.

А Ольга носить подарок стеснялась. Выходила за ограду в нем, а уж там повязывала свой обычный.

Степану досталась трубка с чертом. Он отродясь трубку не курил, не старик ведь еще. Папироски, они привычнее. Спасибо сказал, похвалил, а черта тихонько спрятал в шкаф. Но сноха вспомнила:

— Папаша, где ваш «Мефистофель»? Почему не курите?

Это она так трубку называла. Мефистофель — это главный черт. Кирилл Федорович так объяснил, когда увидел у него трубку. Шаляпин, дескать, здорово этого Мефистофеля представлял. С того и пошло. Но даже из почтения к Шаляпину (говорят, свой был, из мужиков, а голосина такой — лошади спотыкались, коль рядом рявкнет) Степан все равно курить не стал. Спьяну бы еще мог побаловаться, а так нет.

Все вроде хорошо шло. Только за стрижку Веля его не одобрила:

— Что ж это вы, папаша, Алика под запорожца обкорнали?

— Дак ветерок загривок обдувает…

— Уж лет двадцать под полубокс не стригут нигде.

Степан рукой махнул: не угодишь, а он ведь как лучше хотел. Для него так это была любимая стрижка.

В день приезда снохи он к дому поспешил пораньше, чтоб ей уважение сделать. Ну и показать, чему Алик обучился. Вроде бы по ходу дела Степан сказал:

— А што, Алик, наверное, кролей пора кормить?

Тот вскочил:

— Я сейчас, дедушка.

Алику и самому, видно, хотелось показать, как он траву косит, на тачке привозит и кроликов кормит. Недаром каждому дал свое имя.

Вывез он тачку с мешком, вынес маленькую косу-литовку. Веля, как увидела ее, глаза зажмурила:

— Ой-ой-ой! Он же ногу себе обрежет. Я его не пущу.

Вот так штука! Степан этого не ожидал. Раньше, когда он ребенком был, так отец с матерью нарочно маленькую косу подбирали, чтоб шел и «дотяпывал» ложбинки или клинья, не захваченные основными косцами. Так и назывался он тогда «притяпыш».

Алик сам за себя постоял:

— Да ты, ма, не бойся. Вот увидишь, как я кошу.

Веля не отстала, пошла на опушку. Вроде понравилось ей, как ловко сын умеет косить, но на другой день запретила брать литовку. Вот, сундук, сорок грехов, какая нравная!

Теперь сам Степан чуть свет вскакивает и отправляется косить. А мог бы парень делать. И удовольствие, и польза. Ведь Сергей в письмах наказывал: Алика к работе приучай, не балуй. А как он теперь станет приучать, коли мать против?

Алик сам себе много подпортил. Когда за столом сидели, не только о Волге рассказал, но то ли придумал, то ли правду выложил — тонул будто бы в омуте. Судорогой ноги свело, еле выплыл. Может, похвалиться хотел.

Веля в слезы. Обняла Алика, прижала к себе.

— Никуда-никуда ты, дорогой, от мамочки своей не пойдешь. Никуда!

Алик хотел вырваться, но не тут-то было. Мать держала его, и крепко, даже не утрешься. Ольга кивала на сноху и говорила Степану:

— Вот как любить-то надо, а ты косу…

Уж Ольга знает, как его подъесть, Степан кашлянул в кулак, пошел курить на крыльцо.

На другой день собралась деревня шумливым табором в пойменные отъезжие луга. Там травы, слышно, было немало! И жизнь там! Спать будут в шалашах, вечером станут ловить рыбу, варить уху на костре.

У Алика глаза так и лучились, когда Вовка Макин нашептывал ему о том, как там привольно они заживут. Алик долго умолял мать, ревел горючими слезами, упрашивал отпустить, но Веля уперлась:

— Я хочу своего сына видеть живым. А там косы, тракторы. Ты же в омуте чуть не утонул, — ей, наверное, уже представлялось, как сын будет искромсан косами, сбит трактором. — Не поедешь! Это последнее мое слово.

Алик кидался от матери к деду, от него к бабе Ольге.

— Ну, пустите, ну, дедушка, скажи ей, раз она ничего не понимает.

— Я бы тоже договорился в лугах работать, — сказал Степан в надежде, что сноха сговорится.

Не тут-то было.

— Это мой сын. Никуда!

Опять отправился Степан курить на крылечко, потому что заплакал внук навзрыд. А слезы тяжело видеть, пусть и детские. Да и Велины слова слушать невтерпеж: вдруг какое выражение выскочит у него. Курение — уважительная причина. А у Ольги такой причины не было, она все выслушивала.

— Ты тут, Алик, стал грубый. Мамочку даже не поцелуешь. Побудешь со мной. Мы хорошо с тобой позагораем.

— Не хочу я загорать. Я к Волге хочу! — сквозь слезы кричал Алик. — Ничего со мной не будет. Ведь дедушка поедет.

— Нет, Аличек, плачь не плачь, не отпущу, — стояла на своем сноха.

Как только она приехала, сразу сказала, что хочет быть обязательно «шоколадненькой».

— Чтоб думали все, что я с юга приехала, а не от вас.

И вот теперь каждый день она переходила с Аликом вброд реку возле сидящего на суше парома. На противоположном песчаном берегу росли лопухи мать-и-мачехи, то глянцевито зеленевшие, то вдруг становившиеся белесыми. Ветер показывал их изнанку.

Большое Велино тело недвижно лежало на подстилке, терпеливо собирая загарные лучи. Алик то сидел, обхватив колени, то ловил майкой мальков у берега, то на четвереньках козликом подбегал к матери, бодал ее лбом в бок. Тогда начиналась короткая возня. Мать его валила на песок, заставляла загорать лежа. А больше, видимо, Алик скучал: бродил, загребая худыми ногами песок.

Ольга одно время носила им туда обед. Но это уж было чистое баловство. Степан такого не одобрял.

Однажды вечером, когда Степан около мастерских разбирал коробку передач, одна за другой вбежали во двор Веля и Ольга. Обе в слезах.

— Алик, Алик пропал, — сказала Ольга, потому что Веля без ума повторяла одно и то же:

— Я так и знала, я так и знала. Он мог утонуть, он мог утонуть.

И тут Степан впервые не стал считаться со снохой.

— А ну, помолчи! — зло оборвал он ее.

Тогда к ней вернулся разум.

— Я… я уснула на берегу, а проснулась, его нет. Понимаете, нет! Он утонул. Он утонул… — И опять запричитала.

Тут только Степан заметил, что Веля в одном лифчике и юбке. Кофту держит в руках. Наверное, так и бежала по всей деревне.

— Давай-ко, одевайся, — оборвал он ее, вдруг вспомнив, что видел сегодня в Лубяне Вовку Макина, который приезжал с сенокоса на Волге. Определенно Алик удрал с ним. Поэтому и оборвал он решительно сноху, чтоб привести ее в чувство.

Сбегал Степан к Макиным, отлегло от сердца. Так и есть, провожала их Егорова мелюзга на телеге. В луга уехали Алик с Вовкой.

Тут Веля показала себя:

— Сейчас же едем за ним!

Степан упирался. Пусть бы парень переночевал в шалаше. Но не тут-то было.

— Едем, едем, едем, — одно и то же повторяла сноха.

Ничего не оставалось Степану, как гнать свои трактор «Беларусь» за пятнадцать километров в луга.

Приехали под вечер. На берегу реки горят костры, пахнет дымом, свежей ухой. Вон и ребятишки, купают лошадей. Алик со своей Волгой резвится, бултыхается. Веля, как увидела сына, руки заломила, запричитала:

— Аличек, милый, ты живой! Дорогой мой мальчик! Иди сюда.

Алик нехотя слез с лошади, насупясь, подошел к матери.

— Я думала, ты утонул. Ой-ой, ты живой, мой милый! — И заревела.

— Не утонул, — скривился Алик, — Волгу я купаю.

Веля обнимала его, гладила по голове, целовала.

Алик стеснялся материных ласк и слез. Вырывался, чтоб спастись от ее обнимок.

— Ну, погоди, мам, ну, я Волгу покупаю.

Ему, видно, было не по себе, что мать целует его у всех на виду. И Макин Вовка, не больно привычный к этакому, таращит свои желтоватые, как у отца, охальные глаза.

— Никаких купаний! — взбеленилась Веля. — Поедем сейчас же, Алик! Хватит, я натерпелась.

— Ну дай парню лошадь-то докупать, — вступился за внука Степан. И напрасно. Веля ударилась в слезы:

— Вы все хотите, чтоб у меня был инфаркт. Я и так на валерьянке живу.

Степан отмахнулся: делай как знаешь.

Его звали к костру. Егор Макин заманивал, показывая двумя пальцами, чего полагается к ухе, но пришлось отказаться. Упреков от снохи не оберешься. Взглянул только: хорошо устроились, шалаши просторные. Вон уже три стожка выросло.

Наконец Веля заполучила Алика.

Ехал он в Лубяну насупленный. Глядел в окошко и не отвечал на материны вопросы, ничего не говорил, когда она, утешая его, рассказывала, что отец обещал ему купить какой-то желанный радиоприемник. Понимал внук: все это, чтоб забыл он про луга, про свою Волгу.

А будь Степанова воля, позволил бы он побыть внуку ночь-другую в шалаше. Но ничего не поделаешь: мать есть мать. Дедово слово тут десятое.

Дома Алик не выдержал, разревелся.

— Я никогда больше тебя слушаться не буду! — крикнул он матери.

— Успокойся, Аличек, успокойся, миленький. Ты весь дрожишь. Наверное, простыл в реке?! Еще заболеешь.

— Ну и пусть, — крикнул он, — пусть! Я нарочно сам простыну, чтоб умереть. — И хотел куда-то бежать.

Веля перехватила его. Алик вырывался из рук, но она его не выпускала. Когда он успокоился, она подняла его и унесла на кровать, укутала одеялом. Хотела лечь рядом, но Алик крикнул:

— Уходи! Я не хочу с тобой спать. Не хочу.

Веля поднялась, сердитая вернулась из сеней в избу.

— Это вы мне испортили мальчика, — сказала она.

Степан ничего не ответил. Он отправился курить, а Ольга, виноватая и притихшая, ушла в кухню утирать слезы.

— Вы слышите, испортили, — внятно сказала Веля.

Степан сделал вид, что не слышит.

Нынче деревня просыпается поздно, не то что в прежнее время, когда все делали вручную да на лошадях. В семь часов, как в городе, оживает Лубяна. А Степан и в это время встает с опаской. Босиком выходит на крыльцо с сапогами в руках. Сноха опять сделала выговор за то, что вчера он разбудил топаньем. Вот, сундук, сорок грехов, стукнуть нельзя!

Утром звуки гулкие, так сапоги Степан обувает с обережью. Рукомойником боится шеборчать, одной рукой штырь держит, а второй воду в горсть да на лицо. Смех и грех!

Встает Веля, когда уж он наработаться успеет, прикатит на обед. Пройдет сноха мимо него сонная, растрепанная, недовольно бросит:

— Опять, папаша, мне ваш петух спать мешал, — и потянется. Знать, еще не выспалась.

Степан глаза отведет: тьфу, сундук, сорок грехов, халат не застегнут у нее.

Но гостье он угождал, создавал тишину. Петуха в подполье посадил. Может, не расчухает тот в темноте, не поймет, когда рассвет займется. Да, видно, не одним зрением петухи зарю чувствуют, потому что в положенное свое время так рявкнул под полом, что Степана с постели сбросило. Выпустил поскорее петьку на волю. Тот не спеша выпрыгнул из западни, огляделся.

«Ко-ко-ко», — постукал шпорами, опять поглядел: что, мол, съел?

Вот какой хитрован этот петух.

Попробовал Степан приспособить аптечную резинку. Клюв петуху замотал. Не откроет клюв — не запоет. Ночь прошла тихо, а на следующую снова петух заорал. Пришлось посадить его в дальнюю кроличью клетку. Слышно, что орет, но не так ясно, сноху не будит.

Не нравилось Веле, что все время у Ольги и Степана проходило в работе. Прибежит Ольга из своей столовой — тяпку в руки и впробеги окучивать картошку. Уж вдругорядь подгребает. Веля тоже сходила раз. На первых двух рядах выдохлась, сбросила платье, в одной рубашке стала работать. Не помогло, в трусах осталась. Все равно жарко. Быстрехонько мозоль себе набила. Большущую, с рыбий пузырь, и ушла под старую березу, в холодок, отдыхать. Не ожидала, что такая работистая картошка. Обиделась.

Но отдых не помог. Вернулась домой неразговорчивая. А как подкопилось еще побольше этого недовольства, начала высказывать Степану.

Села — нога на ногу, ногти напильничком обихаживает и говорит:

— Скучно и некрасиво вы живете. В огород выйдешь — ни одного цветочка. Гладиолусы, тюльпаны надо развести.

— А зачем их? — с простой души спросил Степан. Он и вправду ценил только те растения, которые на дело шли, лук, огурец, к примеру. А цветов коль надо, заскочи в лес или в любую канаву, всяконьких наберешь: и ромашки, и колокольчики разные. Зачем ими огород занимать?

— Красоту не понимаете, — осудила сноха Степана.

Он это проглотил, не поперхнулся. Не понимает, так не понимает.

Разошлась Веля. Задает вопрос:

— А зачем вам, папаша, столько картошки?

— Ну как, сами едим, поросенку надо, корове.

— А еще?

— Да вся, считай, расходится. Останется — продадим.

Тут Веля разошлась еще пуще:

— Частник в вас, папаша, сидит. По-украински куркуль, по-старому кулак, а по-современному накопительская натура.

Да со злостью сказала, будто вправду он классовый враг, кулачина. У Степана кусок в горле застрял.

— Я частник, сундук, сорок грехов? Я кулак? — удивился он, а больше и не сообразил, что сказать. Ну и отлила пулю сношенька. Однако воли словам не дал. Собрался с мыслями. — Дак ты што хочешь, чтобы я, мужик, тоже у государства на шее сидел и картошку в городе покупал? Теперь и так у нас в совхозе в среднем ртов-то больше, чем рабочих рук. А у меня поросенок, телушка и курицы. Если я сельский житель, так неужели мясо в лавке брать стану?

Велю это нисколько не охладило. Она своей гордой головой кивала, будто эти слова были как раз в поддержку ей.

— А зачем вам двоим поросенок и телка? Продавать будете мясо? Вот это и есть частнособственнический инстинкт.

Ольге хорошо, она будто ничего не слышала, заменяла на столе эмалированные блюда и молчала. Еще Степана же и поддела:

— Вот ты кто. Кулак! А я думаю — с кем это живу?

Степан вскипел, по столу бухнул ребром ладони, картошка жареная на колени посыпалась со сковороды.

— Чо это ты городишь! Чо городишь! Кулак я? Да я, может, сам бы от этой второй-то смены отказался, дак нельзя мне: и у меня мяса не будет, и у вас, у городских, его на прилавке убавится. Вот и частник я, гну горб.

Вроде вразумил сноху. Опять начал картошку уписывать.

Не тут-то было. Она с другого боку. Ласково, реденько, будто он вовсе дурак какой:

— Я зачем об этом говорю? Вот мамаша на сердце жалуется: к чему столько картошки садить, мучить себя? Если потребуется, мы вам будем помогать. Сережа получит майорское звание, у него прибавится зарплата.

Степан отвернулся: говори, говори… Помогать! Што он, без рук, без ног, штоб на сыновом иждивенье быть? Вон сама-то Веля приехала всего с одним рублем, набрала каких-то купальников, корзинок, шляпок. На другой день к Ольге:

— Мамаша, такой чудный крепдешин в вашем магазине. Он в моду входит, дайте двадцать пять рублей.

Вот тебе и помогать. Хоть бы не толковала, чего не надо. Как же без огорода в деревне?

Степана захлестнула обида. Вспомнил он еще один разговор. По весне его соблазнил Егор Макин поехать в город на базар продавать картошку. В гулком высоком павильоне надели халаты, весы взяли. Все честь по чести. Обошел Степан ряды, цену узнал и пошел катать-продавать за тридцать копеек килограмм. Подходили люди, качали головами — дороговато, но картофелины были чистые, плотные — с песка. Покупали. Вдруг проталкивается мужичонка в старой шинели. Лицо небритое. То ли пьян, то ли с похмелья.

— А-а, барыга! Мы за вас… Я вот руку потерял. А ты меня обираешь!

Степан на него прикрикнул:

— Я тоже дома не сидел, — и показал шрам на руке, — не хочешь — не бери, а лаяться нечего.

— Вешай, барыга! — не сбавлял свой тон мужик в шинели и деньги бросил на чашку весов.

Степан с чашки деньги стряхнул.

— Я тебе барыгу покажу!

А тут из очереди подпели:

— Конечно, втридорога дерете.

— Базар цену установил! — крикнул Степан.

— Вешай, барыга!

Расстроился Степан: продавать не стану. Тут же весы сдал, мешки на трактор и домой, даже Егора не дождался.

Сказал Ольге, что картошки на базаре задешево полно, не берут. Потом узнала она, что Егор свою картошку раскатил, стала Степана посылать. Как ни гнала его, больше не поехал. Да пусть она сгниет, эта картошка, только бы не слышать обидных слов.

И вот теперь сноха, почитай, то же говорит. Вот как смотрит: кулак он, барыга.

Знала бы, какие настоящие-то кулаки были. Вон Тюляндин, в дому у которого теперь медпункт, по три мужика в батраках держал. По улице шел, никого не замечал. Когда раскулачивать стали, сам и маслобойку, и мельницу сжег. Вот этот за свою копейку мог задушить.

Сама сноха навела его на ссору.

Выпил Степан с Егором Макиным, явился домой навеселе. Егор дожал ржаное поле, выдали ему премию — пятерку. Само собой, на поллитру намек.

Веля опять начала Степана частником подшивать. Кулак да частник.

Он взял и грохнул табуреткой о пол. Посильнее, чем прежде. И, чтоб приструнить сноху, строго сказал:

— Штоб этого больше, сундук, сорок грехов, не слышал я. Ишь моду взяла, сикуха! Усеки язык. В гостях живешь, и нечего со своим уставом лезть.

Вот этого и не надо было говорить: раскаивался Степан, да не тут-то было. Сноха в слезы, в стоны:

— Алик, мы здесь чужие. Уезжаем, Алик!

Притащила чемоданы, ревет и бросает вперемешку со слезами свои кофточки да купальники. Степану впору хоть на колени перед ней падать. Ольга туда же, на него насела.

— Ишь, расходился! Да я тебя, старого, — и полотенцем по спине, — чтоб не видела эдакого бедокура. Убирайся куда хошь.

У самой глаза смеются, а до смеху ли.

Степан ушел от греха подальше. Сел в дверях хлевушки на порог. Вот дал бог сношеньку. Вон как его чихвостит, вон как величает: кулак! А чего он бесплатно взял, чего заарканил? А ничего! Все свои руки! Он себе мешков с посыпкой не выпрашивает у совхоза для откорма личных свиней, не норовит даром урвать. Дак за что такая обида?

В клетке, шевеля губой, белый пушистый кролик спокойно ел траву. «Хорошо вот ему, — позавидовал Степан. — А я, сундук, сорок грехов, страдай!»

Долго не мог успокоиться Степан. Потом вроде полегче стало. Взял дерюжку, постелил около хлева. Ни в клеть, ни в избу не пошел. Там вдесятером кашу не расхлебаешь.

Проснулся он из-за дождя, который шуршал по крыше, где-то в углу лился через щель меж досок. Было уже темно. Степан обрадовался: давно не мочило. Пахло смородиновым листом, пылью, спрыснутой дождиком. «Это хорошо, — подумал Степан, — может, овес вытянется еще, отава подрастет».

Он вспомнил ссору, и радости поубавилось, вздохнул. Тотчас же услышал рядом Ольгин голос:

— Ну чо, бедокур, вздыхаешь небось? Сноху прогнал…

Степан испугался: неужели вправду уехала? Но виду не подал, что беспокоится. Сердито сказал:

— Пускай в двадцать четыре часа выметается, коли так.

Но Ольга поняла, что ему не по себе, что боится снохиного отъезда.

— Не казнись, — успокоила она его, — уехала с печи на полати. Со слез-то слаще тебя спит… Пойдем уж в избу, хватит дуреть-то. Связался с кем.

— Не пойду, — заупрямился он. Не уехала сноха — вернулась обида. — Да за такое, знаешь, ремнем надо отходить по толстому месту.

Ольга сидела на порожке. Он поднялся и сел рядом.

— А чо расходился-то? — упрекнула она его. — Промолчал бы, и все. У нее язык на полом месте, дак мелет. Ну, и слово сказала, дак не по лбу дала.

— Ишшо по лбу, — опять разгорячился Степан. — Да какой я кулак! За это, знаешь…

— Ладно уж, Степан, — попросила его Ольга, — не расстраивайся. Пойдем-ко в клеть, пойдем. Плюнь на все. Рано тебе ведь завтра.

Она его понимала. Может, больше, чем он сам себя. Степан встал и побрел в клеть досыпать недоспанное.

Дожили до середины августа. После военных лагерей вырвался в Лубяну Сережа. Загорелый, подтянутый, в новых майорских погонах, так что недалек был от правды Тимоня-тараторка, когда назвал его полковником.

Веля, веселая, ласковая, крутилась перед ним, вскидывала руки.

— Щоколадненькая я стала, шоколадненькая?

— Да, конечно, чистый шоколад, — смущаясь при отце того, как ластится жена, соглашался Сергей.

Сыном Степан гордился. У кого еще майоры-то в Лубяне есть? Редко у кого.

С Аликом Серега на полянке перед домом затеял борьбу.

— Да ты смотри, — нахваливал Алика, — ну и сила у тебя, ну и хватка!

А тот старается. Сергей поддается, падает. Алик старался вовсю: силы и вправду у него прибавилось.

Не дав Сергею позавтракать, потащил его Алик на конный двор, показать, как он умеет ездить на Волге. Вернулся гордый.

— Ну, пап, — рассказывал Сергей, — настоящим кавалеристом Алик стал, ей-богу, я так не могу ездить.

Алик радовался и все хотел показать отцу еще какое-нибудь свое умение.

Самой нарядной одеждой считал Степан военную. По праздничным дням и торжественным случаям надевал китель, брюки и хромовые сапоги, подаренные сыном. Ходил неловкий, непривычный сам себе в этом костюме.

— Генерал, вылитый генерал, — подтрунивала Ольга.

В такие дни наплывали воспоминания об особенном военном времени, хотелось говорить, сколько лиха пришлось принять, смертей перевидеть.

Сергей любил работу. С утра до вечера возился в огороде.

— Ма, ты сиди, я полью, — протягивая между грядок шланг, кричал он.

А через полчаса уже прилаживался с бензопилой резать кругляши. Когда в школе учился, чуть ли не в одиночку вырыл колодец. Тогда они из деревни Сибирь только-только в Лубяну переехали, а колодца не было. Силу развивал, потому что задолго, еще в восьмом классе, решил, что пойдет в военное училище. Как-то в отпуск приехал — водопровод провел в дом.

— Мне жиреть нельзя, — повторял он. А сам жила да кость. Ох, Серега, Серега, смешной мужик!

Решил Степан похвалить Алика, вынес маленькую косу-литовку. Веля опять схватилась за сердце:

— Ой, папаша, вы меня уморите.

Сергей взял косу, попробовал лезвие пальцем, подмигнул Алику:

— Отличная литовочка. А ну, Алик…

— Нет, нет, только не косить! — закричала Веля.

Степан подумал, что Сергей оборвет жену. А тот остыл.

— Ну ладно, завтра, Алик, покажешь, как косить, — сказал он. Видно, не хотел размолвки с женой. Видно, в Ольгу характером был.

— Эх, Серега, Серега, военный называется, а жены боится. Я воевал, дак редко такое большое начальство видел.

— Ну, па, — смехом отделался Сергей. — Жен-то, поди, и маршалы боятся, не то что новоиспеченные майоры. У женщин великая сила. Они без обеда нас могут оставить.

В такие дни хотелось Степану показать своего сына Лубяне.

Смущенно и торжественно шли они на берег реки, то и дело останавливаясь со встречными знакомыми. Направлялись они в самое людное место, к перевозу. В аллее, заросшей акациями, с треском лопались над головой стручки. Сильно пересушило их. Горошки куда-то раскатились, а скрученные штопором створки хрупали под ногами, будто сухари.

На зеленом спуске к воде стоял грачиный гвалт. Желтоклювые подлетки пробовали свои неловкие мягкие крылья.

Река то серебрилась на гальке, то покойно отдыхала в омутах. Около перевоза визжала от студеной жути лубянская ребятня, хотя по всем приметам не полагалось уже купаться: прошел ильин день, медведь в воду лапу опустил.

Алику страсть как хотелось сбросить рубашку, кинуться к посиневшим от стужи деревенским приятелям, попрыгать, повизжать, показать, как он ловко умеет плавать.

— Ну, пап, ну, мама, — упрашивал он родителей.

— Я сказала — нельзя, — недовольно проговорила Веля.

— А я люблю в холодной воде купаться. После студеной воды какое-то облегчение чувствуешь. Как на крыльях мчишься после этого. Ты позволь нам, мать-командирша, — сказал Сергей. — Мы разок только окунемся.

— Нельзя, — надулась Веля, но Алик уже бултыхался в воде. Веля, зажимая платком рот, кинулась домой. Будто несчастье какое случилось. Вот те на!

Вернулись домой, она лежит под пологом лицом к стене. Сидели Степан с Сергеем на крыльце, смотрели на закат.

— Вот ведь, державы договариваются меж собой, а тут сложность, — сказал Степан.

— Ничего, — ответил Сергей, — пройдет.

— Оно так, пройдет, — согласился Степан и начал рассказывать сыну о самом больном, о том, как с Кириллом Федоровичем поругался. И все из-за этого Редькина, который под себя гребет, да из-за Тараторки.

Сергей послушал, положил руку ему на плечо.

— Ну, па, это мелочи. Редькин твой, конечно, крохобор, но стоит ли так переживать тебе? Сам Зотов и ответит, если на таких штуках попадется.

Нет, не так понимал все Сергей. Конечно, ему там, у своих ракет, кажутся маленькими отцовы хлопоты. Ну, а ему-то, Степану, как быть, если он всю жизнь в таких вот мелочах живет?

Степан даже обиделся было на сына. Непонятны, выходит, ему отцовские страдания? Как-то холодно Сергей все рассудил.

На прощанье сноха пошла на примирение. Поди, Сергей ее уговорил. А может, и сама чего поняла.

— Ну, папаша, надоели мы нынче друг другу. Не поминайте лихом, уезжаем, — сказала она.

— Чего сердиться-то? — ответил он, отворачиваясь.

— Ты мне, дедушка, о Волге напиши, — крикнул Алик из вагонного окна.

— Да, пап, помнишь, говорили. Мелочью-то я назвал. Неверно я сказал. Работа, жизнь — разве это мелочь! — проговорил Сергей. — Молодец ты!

Степан ответить не успел. Замелькали окна вагонов, будто кадры в телевизоре. Отшумел, унесся поезд, подняв для себя попутный ветер, который снежным вихрем следом понес пух татарника. Но недалеко унес. Повис пух на елках, запутался в кустах шиповника. Снова все улеглось. И они с Ольгой поехали в Лубяну, домой.

Вроде вот только что было и шумно, и тесно, и даже обида какая-то теснила сердце. А теперь опустело около них, тоскливо стало. И обида уже одна. Оттого, что вот опять вдвоем только они с Ольгой остались. И баламутку Велю эту жалко вроде стало. Пойми вот сам себя. Нет, не поймешь.

Алика жалко. Тоскливо им без него станет.

ГЛАВА 14

Ольга до поры до времени молчала, а потом вдруг объявила Степану, что поедет к Сереже.

— А я-то как? — сказал Степан.

— Смотри-ко, робеночек нашелся. Титечки, поди, тебе еще надо? — тут же его просмеяла Ольга.

Степан решил, что ничего не стрясется дома, если он отпустит ее в гости. Предзимье — время беззаботное для тех, кто осенью да летом себя не жалел, работу ломал. «Останусь один в дому, так хоть на свободе поживу, а то все у Ольги на язычке: выпьешь на гривенник, а разговоров на десятку. Натоскуется она вдали, так пуще ценить станет», — рассудил он.

Ремонт тракторов теперь в мастерских. Как городской, будет Степан в пять домой возвращаться, поросенка, телушку да куриц покормит — и отдыхай себе: хоть телевизор смотри, хоть в окошко гляди, хоть спи-катай, пока не опухнешь.

Корову и они продали. Куда с ней? Двое ведь теперь.

Ольга наготовила гостинцев, выставила на стол закатанные жестяными, закрытые капроновыми крышками пол-литровые и литровые банки. Целый магазин: тут и соленые огурцы, и помидоры — дамские пальчики, и варенье, и мелкие, в пуговицу, рыжики. Где-то осенью по дождю-бусенцу спроворила, набрала она их. Сергей рыжики сильно уважает. Обрадуется.

Степан посмотрел на гостинцы и решил над женой подшутить: взял в руки по банке и сделал вид, что несет обратно в подполье.

— Кулак ведь я, помнишь, сноха летом так меня подшивала? Вот и нечего кулацкое возить, — сказал он.

Но шутка обернулась на серьез, хоть и помнила Ольга, как сноха, умаявшись на окучке картошки, назвала их кулаками. Ольга Степана не одобрила, шутку не приняла.

Составил он все банки к западне и на этом было остановился, но Ольга вдруг на него озлилась:

— Вот-вот, кулак и есть ты, Степан. Сущий кулак!

Поди, тоже она в шутку это сказала, но раз так его назвала, и у него нервы заиграли: составил все банки обратно в подполье. Видно, урос такой на него нашел. Потом клял себя: дурак, старый дурак, да кураж мешал все по-ладному исправить.

Ольга, а это с ней не часто случалось, вдруг поднесла передник к глазам. Вот ведь как бывает. Не из-за чего довел бабу до слез.

— Сам-от на гости ездишь, дак, как трактор, банки прешь, хочешь снохе поглянуться, а я пустая-то чо поеду? — давясь слезами, сказала она и завсхлипывала.

— А я кулак!

— Кулак и есть! Вот уеду и не вернусь к тебе. Останусь у Сережи. Много ли мне надо? Уборщицей али судомойкой устроюсь в столовую.

Степан, конечно, такой угрозе не поверил, но банки выставил обратно и даже лишних прибавил. Жалко, что ли! Только пусть зря обидных слов не бросает. А то собственник, кулак!

Никакой не кулак. Всем это понятно, кроме его снохи. А Ольгу он зря обидел. Потом целый вечер ходил виноватый, искал способ, чем бы угодить, пока она ему ложкой по лбу не съездила.

— Чо ты все шныряешь, как шпиён?

Он лоб потер, обрадовался, прошла у жены злость. И у него душа встала на место.

Перед самым Ольгиным отъездом прикатила из города Даша. Весь вечер они тайно от него о чем-то перешептывались, потом бегали по избе с головами, замотанными полотенцами. Глаза хитро да весело поблескивают. Видно, против него чего-то замыслили.

А поутру невиданное он увидел. Жену свою не узнал: волосы у нее стали, как в молодости, без сединочки, и немного даже срыжа. Степан посмотрел и плюнул: даже старухи ныне свихнулись, сходить начали с ума, стареть не желают, красят свои сивые косники под молодую черноту и рыжину. И его Ольга рехнулась. Степан еще раз сплюнул и хлопнул себя по коленям от удивления. А Ольга бровью не повела и будто Степана не видела, взадор ему:

— Там я, Даш, перед маёрами покрасуюсь, а может, и полковник какой на меня поглядит.

— Генерал, не иначе, поглядит, — с досадой сказал Степан. Что-то эта перекраска была ему не по нутру.

Прогромыхал к дому автофургон с проступающими через брезент железными ребрами. Из кабины выскочил бригадир Афонька Манухин, помог чемодан и сумку погрузить, будто Степан не мог на «Беларуси» отвезти. Конечно, на машине лучше, все сразу поместятся, не по себе было Степану оттого, что Афоня Манухин их повезет.

Пропала у Степана к бригадиру былая доброта. И не за что к нему добрым-то быть. Бессовестный он человек! Женатый, дети есть, а за Дашкой волочится. И эта-то загниголовая. Нет чтоб сразу от ворот поворот, так толкует: разве не может быть дружбы? Тьфу, не смотрел бы. Молча полез Степан в кузов. А Даша улыбалась. Ольга тоже весело поглядывала, хотя радоваться нечему было. Обе нарядные, смешливые. Не подумаешь, что мать и дочь: старшая да младшая сестры — и только. Это он вот сивый от седины. Пока умом не тронулся, не красится. Степан отвернулся от них, смотрел, как вихрится за машиной поземка, как уменьшается и тает в белесой дали Лубяна. Кручина на него напала, будто сам он уезжал.

На станции, пока ждали поезд, что-то защемило у Степана в груди. Может, от «посошка», а может, оттого, что понял: теперь долго с Ольгой не увидится, ладошкой вытер глаза.

— Ты там смотри, это самое, мало ли, — сказал он.

Дашка загниголовая захохотала.

— Ты что это, пап? А?

А Ольга опять по-модному головой покачала. Все ему взадор.

— Пошто-то расквасился ты у меня, Степа? Вовсе дыроватой стал. Гли-ко, уж не ревешь ли? Мужик большой, как не стыдно.

Он отвернулся, высморкался и уже потвердевшим голосом сказал:

— Может, Алика-то отпустят, привози тогда. Пускай у нас поживет.

А потом с Ольги вся модность соскочила. К вагону заторопились, всего-навсего две минутки осталось. На ходу наставляла Степана, чтоб поросенка кормил сытенько. Коли сам пол не сумеет вымыть, дак позвал бы Раиску или Нинку. Раиске она наказала, чтоб следила за ним. Да чтоб к бутылке-то часто не прикладывался, ругаться-то теперь некому станет.

Степан успокаивал ее:

— Да чо я, махонькой але чо?

Прощальные слезы утирала Ольга уже в вагоне.

Вернувшись домой, Степан вроде даже с облегчением вздохнул. Неплохо, пожалуй, одному. Без опаски допил вино, поел, посуду вымыл. Ничего, и соломенным вдовцом проживет без нужды. Лег спать. Скорехонько и легко уснул.

А часа в три пробудился, и хоть глаз коли — не спится. Чего только в голову не полезло.

Ни с того ни с сего вспомнилось, как ухаживал за Ольгой. Давным-давно это было, задолго до войны, наверное, в тридцать шестом, а ясно все представилось. Нет, наверное, в тридцать пятом, а каждая мелочь вспомнилась.

Когда идут в рост травы, полон видений сон. У Степана все то лето было вроде сновидения. Крадучись пробирался он домой под утро, боясь задеть ведро или уронить коромысло в сенях, прихватывал час-полтора торопливого отдыха. Казалось, только закрыл глаза, а уже над ухом голос матери:

— Степанко, вставай-ко. У Андрея-то Дюпина уж трактор шумит.

Андрюха Дюпин был аккуратнее его, раньше на работу приходил.

— Эт-то где ты пропадаешь? — спрашивал сердито отец, держась за желудок: язва к тому времени вовсе извела его.

— Трактор, — врал Степан. И ведь так же ему Даша говорила, когда в Лубяне жила и когда началась у нее эта самая дружба с Афоней Манухиным.

— Мотри, парень, не к худу ли забегал? — предупреждал его отец. И он дочери говорил почти так же. Видно, в этом отцы и матери во всем одинаковы.

«Эх, Дашка, Дашка, навязался этот Афоня…»

Степан вздыхал, рука тянулась к вытершемуся портсигару. Курил, ложился опять в постель, а сон к нему не шел. Мешал то ли тягучий скрип старого тополя, то ли тоненько посвистывающий в трубе ветер. При Ольге ничего такого он не замечал. А тут каждый шорох и скрип слышит.

Степан стоял босиком на студеном полу, не чувствуя холода, глядел в окошко: снегу сколь намело, планки забора торчат из сугроба, как зубья поперечной пилы.

Ох, Даша, Даша!

Когда поезд увез Ольгу, спросил Степан дочь, как у нее идет в городе жизнь.

— Работаю, пап. Новый троллейбус дали. Тройные двери. Приезжай, покатаю.

Вроде говорили ладом, но замечал Степан, что нет-нет да взглянет Даша в сторону. Конечно, его, Афоньку Манухина, поджидает. И хоть сердит был Степан и на Манухина, и на Дашу, сказал, что ее городскую электричку ждать не станет: поросенка да телушку кормить надо. И потому, что не отговаривала его дочь, понял: обязательно встретит Манухина, который бродит где-нибудь около.

И опять поднялась в груди тревога.

— Мотри, Дашка, — предостерег он.

— Что «смотри»? — откликнулась та, будто не понимала.

— А то смотри… Семья у него. Да и тебе…

— Опять ты, пап, про старое. Иди уж. — И поцеловала в щеку. Видно, за то, чтоб не обижался. Получалось, будто она его гонит.

О дочери Степан думать боялся. Страшновато было ему за нее. Доброго от этой ее любви с Афонькой Манухиным он ничего не ждал.

Надо было спать, а по ночам сон покидал Степана. Лучше и безопаснее было думать о своей молодости. Тут все прошлое. Но вдруг и за Ольгу он почувствовал тревогу.

Началось это после того, как навестили его Раиска и Егор.

Пришлось Степану раскошеливаться, добывать бутылку. Как же, в гости сам Макин пришел, хотя за час до этого виделись они с ним в мастерских и никакой радости от встречи не почувствовали.

Раиска сразу взялась перемывать посуду да за заборкой, у печи, убирать мусор.

— Ой, Степан, — то и дело выкрикивала она, — ты чо это, одними яйцами кормишься или чо?

И вправду он больше все на глазунью налегал. Скорлупу яичную складывал в грудку на шесток. Порядочная грудка получилась уже. Все собирался выбросить, да не успел.

Раиска хорошо запомнила Ольгин наказ заботиться о Степане, поэтому много из-за заборки советов он слышал. Однако Егору надоело это, и он оборвал жену. Он любил говорить сам.

— Ты вот што, Раис, не болтай-ко лишнее. У нас дело тут.

Раиска умолкла, и они занялись бутылкой. Пили под огурцы и смотрели телевизор. Разговор был культурный, потому что смотрели они фигурное катание на льду.

— Вот ты, Степан, как думаешь, у этих, которые на коньках ездят, ихние мужики ревнуют их или нет за то, что в обнимку они с чужими парнями при всем народе катаются? — спросил Егор.

— Я дак думаю, они все холостые, потому что вовсе еще молодяшки, — сказал Степан. — В степенном-то возрасте не видно ни одной, не катаются. Кость не такая гибкая в степенном-то возрасте.

А потом Егор взял да и начал подначивать Степана. Поначалу Степан находил отговорки, а потом осерчал. И уж стало ему не до шуток. Разобидел его Макин.

— Ты думаешь, пошто Ольга-то накрасилась? — спросил Егор и глаза свои желтые выставил, а в них этакое подозрение.

— Ну, все красятся. В город ведь поехала, — рассудительно объяснил Степан, понимая, что Егор нащупал самое слабое его место.

— Эх ты, темнота! Там, в военном-то городке, у Сергея сколько полковников и генералов, знаешь?

— Ну и што!

— А у нее прическа знаешь как прозывается? Нет? «Офицеры, за мной!» — вот как она прозывается. Я как увидел ее с такими волосами, сразу тебе хотел сказать, да, думаю, острижешь ишшо ее. Как она стриженая в гости поедет? Смолчал, а теперь думаю: зря смолчал, потому что это может сделать у тебя разлад жизни на ревнивой почве. Смекай, как все обернуться может. Вот подкатит к ей вдовой полковник и скажет: «Даю вам руку и сердце. Вы бабочка еще приглядная, и в волосах ни сединочки». И на колено падет.

Егор даже хотел показать, как падет на колено полковник, но Степан крикнул:

— Да ты чо! От живого-то мужа?

— И от живого, — подтвердил Макин. — Полковник спросит: «Какое звание у твово Степана?» Она ответит: «Кажись, он никто, простой рядовой». — «Ну, солдату я прикажу, — скажет полковник, — штоб мужик твой, простой рядовой, налево кру-у-гом! И шагом марш! Сначала строевым, а потом марш-броском до Лубяны. Пусть благодарит ишшо, што не в противогазе бежать».

— Дак я ведь не на службе, — понимая, что на болтовню Егора отвечать не надо и сердиться не след, все-таки ввязался Степан в этот разговор.

Егор, поняв, что его слова Степана задели, разошелся еще пуще:

— А все едино, хоть ты и не на службе, полковник может тебе приказать.

— А вот и не все едино, не может, — отстаивал себя Степан.

Егор только головой покачал: эх, темный, мол, ты человек, Степан. Да как ишшо может!

На Степана напало сомнение: и вправду, может ему приказать полковник или нет?

— Силен ты заливать, сундук, сорок грехов, — еле сдерживаясь, чтобы не употребить два или три слова посильнее, миролюбиво сказал он Егору. Через силу так сказал.

— Э-э-э, ты брось, не уходи от прямого разговора, — не желая никак расстаться с возможностью подзавести Степана, крикнул Макин, — ты скажи-ко лучше, писала тебе Ольга?

— Писала, — твердо сказал Степан, хоть ни телеграммы, ни письма не получал.

— А вот и не писала. Я доподлинно знаю, — возликовал Егор.

— А пошто ты знаешь? — Теперь уже у Степана появилась зацепка, чтоб подзавести Егора.

— А пото…

— Нет, пошто? Скажи-ко по правде. От Марьки, значит, выведал?

Разговор о Марьке Егор Макин не выдерживал и раньше, а тут совсем рядом, за тонкой заборкой, находилась Раиска. Она перестала стучать сковородками. Видно, навострила уши.

— Што мне Марька, — сказал шепотом Егор и приложил к губам палец. Теперь бы Степан мог довести Егора до белого каленья, да не стал. Поболтали, и хватит.

Вроде баламут Егор, пустомеля, а разбередил Степанову душу. «Што уж это она, даже не напишет?» — думал он с обидой о жене, хотя знал, что прошло всего пять дней и писем от Ольги ждать рано. Пока она обживется, пока новости накопятся…

И все равно обида не проходила. Почувствовал вдруг себя Степан осиротелым! С поросенком Борькой только и можно поговорить, больше не с кем. Пока чешешь у него за ухом, он будто чего-то и понимает.

А там, в военном-то городке, и вправду мужиков пруд пруди. И представлялась Степану невозможная картина: сидит Ольга среди полковников, церемонно пьет вино и заедает его шоколадными конфетами из коробки.

«А Сергей-то на што?» — охлаждал себя Степан, но успокоиться не мог. Почему невозможное дело? Случилось же с ним, закрутила ему голову буфетчица Сима. Даже возле Ольги, когда домой вернулся, вспоминалась ему.

Уехал он тогда от Сергея, и туман этот прошел. Даже обрадовался, что отъезд избавил его от такого соблазна. А потом Ольга еще лучше ему показалась. Даже не верилось, что он на ту буфетчицу заглядывался. Вроде ничего в ней, кроме капитальности, не было. Умная, конечно, обходительная. Да Ольга-то своя, проверенная.

А вдруг судьба вздумала отплатить ему за ту скоротечную любовь к буфетчице? Или вдруг Ольга вспомнит все свои обиды и угрозу исполнит — не вернется к нему?

Степан стал вспоминать разные случаи, когда он доводил Ольгу до слез. Вот ведь, сундук, сорок грехов, ни за что ни про что иной раз обижал. То, что иной раз и ему доставалось, он в расчет не брал: и поделом!

Целый муравейник кишел в голове у Степана.

«Говорила ведь Ольга, что у Сергея в случае чего осядет, станет обеды готовить, а его в наказание оставит одного».

И хоть понимал Степан, что такого никогда не случится, все равно чего-то опасался. Старость, что ли, к нему пришла? Почему он боится так одинокого житья? А может, та любовь, которая есть у него к Ольге, всколыхнулась? Имеется же такая любовь, доподлинно имеется и в степенном возрасте, не только в молодости. Вот он, поди, из-за нее мучается.

На улице завьюжило. Лепил в лицо сырой снег, но Степан дома сидеть не смог. Пошел на почту к Марьке. Почти у самого дома наскочил на Егора Макина. Тот шел с отдувшимся по известной причине карманом и даже для убедительности, отогнув полушубок, показал горлышко в серебристой шапочке.

— Да нет, — отказался Степан, — надо мне…

— Ну-ну, — обиделся Макин на некомпанейский ответ.

На почте Степан долго писал телеграмму. Даже стол скрипел. Рука устала, так он долго сочинял. Слова выбирал такие, чтоб Марька ни о чем не догадалась, а то разнесет по Лубяне: затосковал Семаков-то Степан, жену из гостей требует. Телеграмма была короткая и непонятная: «Надо домой. Степан». А тут что угодно можно подумать: то ли сам Степан прихворнул, то ли поросенок занедужил, а может, его посылают за какой-нибудь машиной, дом оставить не на кого.

— А чо домой-то ей надо? — спросила Марька, подняв голову от книги. — Корову вы продали. Ты не хвораешь вроде.

— Тебя это не касается. Надо и надо, — недружелюбно ответил Степан.

— Ведь она только две недели там живет. Расходы одни на дорогу получаются.

Поговори вот с этой Марькой.

— Дак это твое или мое дело-то? — рассердился Степан.

— Ваше, Степан Никитич.

— Ну и отбивай телеграмму.

Он сидел на почте до тех пор, пока Марька не пропела в телефон иготинским телеграфисткам его телеграмму. Не удержалась и добавила свое:

«Жду нетерпением приезда. Целую. Степан».

— Тьфу ты, — плюнул он несердито, — загниголовая же ты. Тебе кто так-то велел передавать?

— Так положено, Степан Никитич, чтоб культурно, — ответила Марька и поправила кудряшки надо лбом.

А Степану вдруг показалось, что по такой телеграмме Ольга не приедет. Не отпустит ее Сергей. И на другой день на станции он отправил еще одну. Гнал домой свой юркий тракторок и представлял, как Ольга, получив сразу две телеграммы, качает головой и говорит Сергею:

— Придется ведь ехать. Вовсе как маленький стал старик-то. Не может без меня. Вишь, какая у него любовь ко мне образовалась, — и улыбнется.

— Оставайся, мам. Еще поживи. Ну что ты всего десять дней погостила, мы даже не почувствовали этого, в театр ни разу не сходили. Оставайся! Я папаню к телефону вызову, уговорю. Взрослый человек, потерпит без тебя.

— Нет, поеду, Сереженька. Чо он один-то? Тоскует и вправду, поди, — ответит Ольга. Должна так ответить.

И Степан стал ждать жену.

1975

Content

Летние гости

18-Я ВЕСНА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

РУССКАЯ ПЕЧЬ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ЛЕТНИЕ ГОСТИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14