Натали Ферги

Швейная машинка

Посвящается Гэвину

С искренней благодарностью Саре Сэндоу

~~~

Эта история началась в 1911 году, когда новенькая, сверкающая швейная машинка сошла с конвейера знаменитой фабрики «Зингер». Перед драматичным увольнением молоденькая работница Джин успела спрятать в шпульке крохотную записку.

Чего только не шили с помощью машинки с той поры! Распашонки и нарядные платья, мужские костюмы и верхнюю одежду — только и мелькали проворные руки мастериц, сначала Кэтрин, а потом ее дочери Конни.

Не всегда героиням романа сопутствовало счастье: войны, голод, безработица, потеря близких, все случалось в их жизни… Но как бы тяжело ни приходилось, они всегда верили и надеялись.

А когда спустя сто лет блогер Фред, внук Конни, решил избавиться от «этого ненужного хлама», старенькая, но верная швейная машинка успела раскрыть ему сокровенную тайну, и планы Фреда круто поменялись…

Подмастерье

Лето 2010 года. Эдинбург

Стены старой больницы хранят множество тайн, которые открываются ежедневно. Однако значение загадочных находок не всегда понимают те, кто их обнаруживает.

Подмастерье столяра устал и проголодался. Обед, который ему каждый день исправно заворачивает с собой мать, давно съеден, и сейчас парню хочется лишь одного: поскорее уйти домой. К сожалению, у мастера другие планы — весь день он изводит помощника мелочными поручениями, по большей части какой-то ерундой. Яркий пример — последнее задание на сегодня, и его опять придется выполнять в одиночку.

Когда подмастерье начинает думать о людях, которые когда-то умерли в этих стенах, по коже пробегают мурашки. Он и сам появился на свет здесь же, в родильном отделении, однако никакого сожаления по поводу того, что это здание предназначено под снос, молодой человек не испытывает. Остальные корпуса вскоре перепрофилируют, так что величественная викторианская больница превратится в элитный квартал с симпатичными кафе и магазинами, а также с жильем, которое он никогда не сможет себе позволить, если только не выиграет крупную сумму в лотерею.

Длинные палаты терапевтического отделения с видом на парк Медоуз переделают в квартиры; там, где сначала были подстриженные лужайки, а затем студенческие общежития факультетов клинической химии и медицинской физики, встанут небоскребы из стекла и бетона.

Каменные здания хирургического корпуса на Лористон-Плейс уже опустели. В башенках без окон, в которых прежде стояли ванны и мылись судна, по углам все еще ползают усатые чешуйницы. Запланированная реновация здесь только-только началась, и в коридорах с полами, выложенными в шахматном порядке черно-белой плиткой, стоит тишина: по ним больше не ездят ни каталки, ни инвалидные кресла, ни высокотехнологичные кровати, издающие тревожные сигналы, которые вызывают приступы паники у окружающих. Запахи утренней овсянки, дезинфицирующего средства и цветов, принесенных посетителями, сменились запахом пыли от штукатурки и вонью от разлагающейся тушки голубя.

В бывшем ортопедическом отделении пахнет старой древесиной: обшивку стен тут уже сняли. Подмастерью велели разобрать будку, где некогда размещался телефонный аппарат. Ему кажется, что это не работа для столяра — ведь ломать не строить, но он не собирается обсуждать задание. Еще до того, как его научили правильно держать стамеску, подмастерье усвоил, что задавать на этой работе лишние вопросы не имеет смысла.

На звуконепроницаемой стенке будки кое-как держится прикрепленная скотчем янтарного цвета карточка с напечатанными номерами:

ПОЖАР — 3333

РЕАНИМАЦИЯ — 2222

От этого недвусмысленного напоминания о смерти парнишка ежится.

Примерно на уровне его груди висит пустая полка, из которой торчат отсоединенные телефонные провода. Он бьет кулаком по ее деревянному дну, отчего поднимается пыль. Вообще-то, следовало бы надеть строительный респиратор, но уже скоро конец смены, так что идти за новым респиратором не хочется. Подмастерье просовывает гвоздодер молотка в щель между полкой и рамой, на которой первая держалась пятьдесят лет, и, используя рукоять в качестве рычага, с силой тянет вниз.

Шпунтовое соединение трещит под напором, и полка внезапно отрывается, так что приходится отскочить, чтобы не напороться на острые куски древесины. Кажется, что сейчас оттуда бросятся врассыпную в поисках нового укрытия маленькие мохнатые существа. Бог знает, как тут выживают мыши: еды-то вроде бы для них никакой нет.

Подмастерье поддевает деревяшки оббитым железом носком ботинка — ничего и никого. Мертвые грызуны едва ли не хуже живых, но, чтобы убедиться, он еще раз бьет ногой по куче обломков и уже потом наклоняется, чтобы рассмотреть все получше.

Среди мусора лежит конверт из манильской бумаги. Парень подбирает его и пытается прочесть адрес, но в коридоре стоит полумрак — лампы дневного света разбиты, так что ничего нельзя разобрать. Бросив недоделанную работу, подмастерье открывает соседнюю дверь с надписью «Кабинет врача».

Как и вся больница, эта комната, похоже, населена новыми формами жизни: в углу раздается какое-то шуршание. Высокие окна заросли паутиной, а жалюзи едва держатся на карнизе. Парень подносит конверт к тусклому свету и осторожно протирает зеленую марку большим пальцем. Двенадцать пенсов. Интересно, когда отправка письма стоила столько? Он снова всматривается в адрес, пытаясь разобрать почерк, но вдруг слышит, как открывается входная дверь в отделение. Мастер зовет его, спрашивает, закончена ли работа. Подмастерье цепенеет и инстинктивно зажимает рот ладонью. Забраться сюда — это нарушение правил, поэтому лучше не отвечать вовсе. Последнее, что ему сейчас нужно, — это лекция по охране труда и технике безопасности.

Паренек вслушивается и, убедившись, что остался один, берет стул и садится за стол. Кладет конверт перед собой и начинает выдвигать ящики, но в них, кроме пустых листов бумаги и засохших шариковых ручек, ничего нет. Разочарованный, он поднимает трубку кнопочного телефона и гордо выпрямляется:

— Да, доктор слушает.

Потом вспоминает встречу с консультантом по трудоустройству в школе и осторожно кладет трубку на место.

— Даже и не мечтай, парень. Никаких шансов, — говорит он сам себе.

Подмастерье встает из-за стола и принимается бродить по кабинету, рассматривая мебель и брошенное оборудование. Негатоскоп для просмотра рентгеновских снимков часто показывают в телесериалах, и парень подходит, чтобы получше изучить прибор. Щелкает выключателем — раздается громкое жужжание, и аппарат пробуждается к жизни. Выключить его быстро не получается.

На доске у двери кто-то написал белым мелом:

ДО СВИДАНИЯ, 1 МАЯ 2003 ГОДА

Подмастерье вынимает телефон и фотографирует это послание, чтобы потом показать матери.

Конверт все еще лежит на столе, парень берет его и стряхивает пыль, перед тем как засунуть в один из многочисленных карманов рабочих брюк. Бросив последний взгляд на кабинет, выходит за дверь и идет по коридору к выходу на свежий воздух. Молоток он оставил на месте, чтобы вернуться в понедельник и закончить работу.

Только на втором этаже автобуса подмастерье вспоминает о конверте. В самый первый день работы в больнице всех рабочих проинструктировали, что подобные находки необходимо сдавать в строительный штаб. Молодой человек выходит из автобуса у дома своей девушки, видит ее и громко окликает. Она оборачивается и улыбается. Совсем рядом — в шести шагах — стоит красный почтовый ящик. Парень быстро вынимает письмо из кармана, бросает в ящик, потом бежит к подруге и заключает ее в объятия.

Вечер пятницы начинается отлично, а впереди еще целые выходные…

Джин

21 марта 1911 года. Фабрика «Зингер». Клайдбанк

«Будет забастовка!» — Джин слышала, как эти слова негромко повторяли все вокруг, но сейчас стоило выбросить это из головы. Прямо на нее смотрел бригадир. Он то и дело вынимал из-за уха огрызок карандаша, что не очень-то вязалось с его солидной должностью, и делал очередную пометку в новеньком блокноте. Всего несколько недель назад этот парень был одним из них, и Джин задавалась вопросом, понимает ли он, насколько все для него изменится в связи с повышением.

Длинный зал цеха напоминал школьный класс на сто двадцать учеников со столами, рассчитанными на восемь — десять человек. Никто не знал, почему этот цех называли «Испытательным этажом», а цех по производству иголок — «Иголочным этажом». Просто так было всегда.

Многие работницы еще помнили нового бригадира маленьким мальчиком с торчащими ушами, который когда-то жил в самом бедном районе города. Он играл на улице с их собственными детьми, а эти женщины угощали его толстыми ломтями хлеба. От него всегда пахло застарелой мочой. Работницам было совершенно безразлично его недавнее повышение, но относиться к нему как к своему они больше не могли.

Бригадир прочистил горло и официальным, соответствующим положению тоном заговорил:

— Вы что, не можете проверить эту машинку, мисс Феррье? В чем дело?

Джин с трудом сопротивлялась желанию разогнуть спину и шею, чтобы дать телу отдохнуть после четырех часов непрерывного сидения на скамье в одной и той же позе. Она посчитала, что с утра это была уже седьмая машинка, которую не удавалось настроить простой подкруткой натяжного винта, и начала подозревать, что ей нарочно подсовывают проблемные.

Не поднимая глаз от стоящего перед ней механизма, Джин ответила:

— Дело в игле, ее нужно заменить.

Бригадир постучал указательным пальцем по своим новеньким часам.

— Вам необходимо работать быстрее. Так — неприемлемо! — Выдав данный вердикт, он двинулся дальше в поисках следующей жертвы.

Шепотки вокруг Джин продолжались, но она, не слушая, потянулась к ящику с инструментами, общему для всех работниц за ее столом. Слева от нее были окна, доходившие до потолка. Однотонность стен разбавляли лишь яркие пятна пальто и шарфов, висевших в оконных проемах.

— Конечно, игла, — пробурчала она себе под нос.

Вооружившись отверткой, Джин удалила дефектную деталь и, закрыв глаза, покрутила тонкий металлический стерженек между пальцами. Сталь была гладкой, как весенняя травинка, еще полная сладкого сока. Крошечный заусенец на кончике подтвердил первоначальный диагноз. Джин поставила новую иглу и убедилась, что на катушке достаточно нити для контрольного шва: не слишком много, не слишком мало. Наконец сделала нужное количество стежков на белой ткани с большей осторожностью, чем обычно, тщательно следя за тем, как игла проходит сквозь нити основы и утка[1], — один стежок следовал за другим. Она проверила длину стежков и ровность шва и, удовлетворившись результатами, обернула надкусанную нить вокруг катушечного стержня на верху машинки, тем самым показывая, что проверка закончена.

Только после этого Джин позволила себе прислушаться к тому, что творилось вокруг. Гул голосов, которые становились все возбужденнее, нарастал.

Восемнадцатилетняя Фрэнсис, ровесница Джин и ее соседка по столу в течение последних трех лет, энергично пихнула Джин локтем и кивнула в сторону противоположного конца цеха, где в дверном проеме высилась фигура мужчины. Судя по всему, он кого-то искал, оглядывая женские головки с туго заплетенными и подколотыми косами. Наконец он заметил Джин и застучал тяжелыми ботинками по деревянным половицам, двигаясь по проходу между стеллажами со швейными машинками с левой стороны и столами работниц — с правой.

Все здесь знали Дональда Кэмерона, который в свои двадцать пять лет выглядел на все сорок. Не обращая внимания на протесты бригадира, Дональд решительно шагал, производя при этом гораздо больше шума, чем нужно. Достигнув стола Джин, он подошел к девушке и склонился над ней так низко, словно собирался поцеловать.

— Решил меня навестить? — улыбнулась она, вдыхая его запах, чувствуя тепло кожи.

— Зашел ненадолго, — ответил он.

Она смотрела на Дональда, и все женщины, работавшие рядом, тоже не сводили с него глаз. Кожаный фартук, синие грубые парусиновые штаны, подпоясанные широким кожаным ремнем, тяжелые, как гранит, ботинки. Рубашка без воротника с пятнами пота, обтягивающая широкие плечи; рукава высоко закатаны в соответствии с требованиями техники безопасности и закреплены чуть выше бицепсов; обожженные рыжие волоски на руках там, где искры от расплавленного металла каждый день добавляли новые мелкие шрамы. Она бросила взгляд на выступающую мышцу между большим и указательным пальцем, натренированную благодаря ежедневной работе с тяжелым, трехфунтовым молотом. Джин всегда нравились его сильные руки. Вряд ли ее подруги обратили внимание на бурый треугольник на рубашке сзади: эта отметина появилась в прошлом декабре, в тот самый день, когда в своей съемной однокомнатной квартире Дональд, подхватив Джин на руки, сделал ей предложение; она сказала «да», и он так быстро закружил ее по комнате, что Джин совсем потеряла голову и забыла про утюг…

Ей пришлось напрячься, чтобы расслышать слова Дональда: мимо как раз проезжала тележка с новой партией машинок.

Он повторил то же самое, что Джин уже слышала от других:

— Будет забастовка.

Но его уверенность придала словам новый вес и смысл.

— Почему ты так решил?

— Трех женщин перевели из шлифовального цеха, а тем двенадцати, что остались, велели закончить их работу вдобавок к собственной.

— Опять сдельные работники страдают.

— Ну да.

— Как ты об этом узнал?

— Две из них пришли ко мне. Набрались смелости и заявились прямо в литейный цех.

Это было не совсем так: женщины долго жались у входа и собирались с духом, прежде чем войти в такое ужасное место. Но Дональд посчитал, что сейчас лучше назвать их при всех смелыми: пусть это знает и бригадир, который, находясь на другом конце цеха, читает его слова по губам.

Джин видела, что ее соседки прислушиваются к разговору.

— И что теперь будет?

Он показал на окна:

— Посмотри.

Она встала и, сопровождаемая десятками глаз, подошла к окну и выглянула во двор. Там уже собралось несколько десятков женщин, другие спускались по лестнице и присоединялись к ним.

— Началось?

Дональд стоял совсем близко.

— Да, — кивнул он. — После смены состоится митинг. Расскажи подругам. Расскажи всем. — Развернулся и направился к выходу.

Джин вернулась на место и молча села, чувствуя на себе взгляды. Начальник цеха — мужчина с прилизанными волосами и чистыми ногтями, с хорошей зарплатой и пахнущий одеколоном — вышел из своего застекленного кабинета и уставился на нее, как делал уже неоднократно. Девушка спокойно выдержала такое демонстративное внимание, а когда начальник вернулся к себе, решила выполнить просьбу Дональда. Она положила руки на колени и заговорила:

— После работы состоится собрание. Урезаются зарплаты, и профсоюз предлагает организовать забастовку. Приходите.

Джин боялась, что не сумеет подобрать правильных слов, но закипающий внутри протест помог найти именно те, что были нужны, так что ее короткая речь прозвучала четко и однозначно. Ей показалось, что воздух вокруг заряжается энергией.

Прозвучал заводской гудок, знаменуя окончание смены. Работники устремились вниз по широким каменным ступеням. Визг и грохот распиловочных и токарных станков сменился гулом голосов: теперь можно было поговорить о футболе, о детях, о новых платьях и арендной плате за квартиру. Джин хотелось забрать все эти разговоры с собой, чтобы дома, в тишине, спокойно их повспоминать.

Через огромные ворота поток людей выливался на улицу. Начинало смеркаться. В голове все еще стоял шум от заводских машин. Джин и Фрэнсис уверенно шли вперед, рука в руке, вместе с тремя поколениями столяров, печатников, мастеров-игольщиков и маляров. Солоноватый запах тяжкого труда разливался в прохладном вечернем воздухе.

Главное здание фабрики за их спиной с двумя прослойками «глазури» из более светлого камня напоминало торт в кондитерской. Обширная фабричная территория простиралась более чем на сотню акров. Вместе с Джин здесь работало множество ее школьных подруг и соседей. Совместными усилиями они каждую неделю превращали тонны чугуна и кубометры древесины в десять тысяч новеньких швейных машинок.

Теперь эти люди замерли в тревожном ожидании.

— Как думаешь, чем все закончится? — спросила Фрэнсис.

— Пока непонятно…

— Что скажет твой отец?

— Он будет на стороне компании, — Джин убрала за уши несколько выбившихся прядей темно-каштановых волос, — так как считает, что им виднее.

— А Дональд?

— Дональд уверен, что все мы должны быть членами профсоюза. — В голосе Джин прозвучала гордость.

— Это, наверное, сложно.

— Для меня в этом нет ничего сложного. Даже наоборот — воскресенья у нас стали проходить гораздо интереснее. Мы так шумим, что нас, наверное, слышно по всей округе!

Девушки почувствовали, что толпа зашевелилась и стала сдвигаться: сквозь море работников, прокладывая себе дорогу плечами, пробирались несколько мужчин. Выбрав место, они установили на земле большой деревянный ящик, и на него с удивительной легкостью для человека его габаритов запрыгнул Дональд. Он поднял руки, призывая к тишине, и разговоры тут же прекратились.

— Этим утром, товарищи, — медленно, взвешивая каждое слово, начал Дональд, — компания в очередной раз допустила несправедливость в отношении работников. Три женщины из шлифовального были переведены в другие цеха. — Он сделал паузу, чувствуя, как в толпе нарастает напряжение. — Теперь работу пятнадцати человек должны будут делать оставшиеся двенадцать.

Ропот становился все громче и почти заглушил последние слова Дональда. Он прервал речь, давая людям выразить недовольство, а потом продолжил:

— Товарищи, мы должны помнить, что ущемление прав одного из нас отражается на каждом. — Дональд раскинул руки, словно желая объять толпу. — Мы призываем к забастовке в поддержку наших коллег и просим к нам присоединиться. Пора выступить вместе, пора дать понять, что мы не хотим, чтобы с нами так обращались. Мы требуем справедливости! Компания не собирается на этом останавливаться, она планирует и другие изменения, которые затронут всех: нас самих, наших братьев и сестер, наших отцов и матерей. Пора действовать!

Джин обернулась к высокой башне с часами, хорошо видной за много миль отсюда, и заметила, как блеснуло в вечернем солнце окно конторы, когда его захлопнули. «Неужели начальство пыталось прислушиваться к тому, что здесь происходит?» — удивилась девушка.

Когда митинг закончился, молодые женщины, воодушевленные речами и планами, отправились по домам.

— Все это тянется уже много лет, — негодовала Джин. — Они сами вынуждают нас сопротивляться.

Фрэнсис согласно кивнула:

— Оставшимся женщинам нужно кормить детей и платить за квартиру. Как им выполнять увеличенную норму за то же время?

— Если мы сейчас ничего не скажем, то можем оказаться следующими. Вдруг от нас тоже решат перевести трех человек?

— Вот именно! Моя двоюродная сестра работала в этом цеху, прежде чем родила близнецов. Поиск дефектов очень сложен. Сначала нужно найти все щербинки, а особенно глубокие потом заполнить специальным составом и только потом отшлифовать. Это не та работа, где стоит торопиться.

— Чем дальше, тем все хуже и хуже. — Джин обогнула большую лужу на своем пути. — Теперь понятно, почему в январе они обходили все цеха и что-то записывали.

— То есть ты присоединишься к забастовке? — спросила Фрэнсис, и дрогнувший голос выдал ее нерешительность. — Это важный шаг.

— Мы им покажем! Как они будут производить швейные машинки, если на фабрике не останется рабочих? — Джин яростно пнула камень, который отлетел в траву. Спасаясь от него, как от пушечного ядра, из подлеска выскочил кролик. — Смотри, вот так они про нас и думают: мы кролики, испуганные кролики. Но они ошибаются!

Когда Фрэнсис свернула к себе, Джин ускорила шаги. Она почти бежала по улицам, застроенным в несколько рядов жилыми домами из песчаника цвета ржавчины. Запах овсяного пудинга и жареных свиных колбасок доносился из открытых окон. Новость о забастовке распространялась быстро, и девушка чувствовала, как от нарастающей тревоги начинает сводить живот, но она старалась не обращать на это внимания.

Джин толкнула тяжелую входную дверь и перед тем, как взойти на последний этаж, остановилась перевести дыхание. Подойдя к дверям своей квартиры, она услышала недовольные мужские голоса.

Спиной к ней стоял отец. Он обращался к шести своим товарищам по работе:

— Это просто горячие головы, они ничего не понимают в жизни. Те из нас, кто много лет проработал в компании, пользуются ее уважением. Я не собираюсь бастовать из-за каких-то трех баб! — Его негодование, казалось, переполняло комнату.

Следующим заговорил самый старый друг отца:

— Я тоже, Джордж, я тоже. Молодежь должна прислушиваться к нам, опытным мастерам. От нашего имени с компанией договаривается наш собственный профсоюз, а если появится еще один, более крупный, это вряд ли принесет пользу хоть кому-то из присутствующих здесь.

По их уверенным позам со скрещенными на груди руками было видно, что они считали себя рабочей элитой фабрики.

Слова вырвались у Джин сами собой:

— Речь не о каких-то трех бабах!

Отец обернулся к ней.

— Да ты-то что об этом можешь знать?! — В каждом его слове сквозило высокомерие.

Теперь все эти мужчины, знавшие Джин с детства, смотрели на нее. Она стушевалась и опустила глаза.

— Ясно же — ничего, — резюмировал отец.

Но тут Джин внезапно ощутила вспышку ярости и снова нашлась с ответом:

— Да, перевели только трех женщин, но это касается всех нас. Кто может сказать, что они сделают дальше?

Отец повысил голос, заглушая ее слова.

— Дело не в этом. Руководство лучше знает, как управлять фабрикой, уж гораздо лучше, чем десяток женщин.

— Просто потому, что они женщины? — Она прекрасно знала его взгляды на этот счет.

— Потому что проводились специальные исследования.

Теперь настала ее очередь насмехаться:

— A-а! Знаменитая научная организация труда, да?

— Именно. В результате все цеха станут работать эффективнее, это повысит доходы компании и зарплату рабочих.

Отец сделал шаг вперед: он был недоволен, что с ним так разговаривают, особенно в присутствии друзей.

«Что сказала бы сейчас мать?» — подумала Джин. Смогла бы она его переубедить? Наверное, нет, да и хорошо, что она не видит, как он осаживает родную дочь.

Джин попыталась снизить накал страстей, хотя и понимала, что это бессмысленно:

— Посмотрим. Пока что еще идет обсуждение. Вечером будет собрание.

— Твой Дональд, конечно, возглавляет крикунов? — Это был риторический вопрос: отец прекрасно знал, что его будущий зять не мог остаться в стороне. — Передай ему, что он понапрасну тратит время. От меня поддержки пусть не ждет. — Он обвел рукой комнату: — И ни от кого из нас. Ты, милая, через три месяца собираешься замуж. Если вы начнете бастовать, кто станет платить за квартиру?

— Надеюсь, к тому времени все кончится, компания пойдет нам навстречу и вернет этих женщин в их цех, — неуверенно произнесла Джин.

Отец выдержал длинную паузу, и когда уже казалось, что он никак не отреагирует на ее слова, произнес:

— Я бы на это не рассчитывал.

Мужчины, почувствовав себя неловко, начали собираться. Никто не хотел присутствовать при семейной сцене. Все потянулись за пальто и направились к выходу.

— Мне пора. До завтра, Джордж, — сказал один.

За ним стали прощаться и остальные.

— До завтра, — ответил отец. — Хотя я, пожалуй, спущусь с вами, подышать воздухом, пока готовится ужин.

Комната опустела. Джин обхватила себя руками и погрузилась в мрачные думы, которые прервал гудок соседнего завода, расположенного вниз по Клайду. Она подбросила в печь еще немного угля. Обычно Джин всегда подавала на стол, и ей было понятно, что, откажись она сейчас это делать, все станет только хуже. Об этой ее обязанности никогда не заходило речи напрямую, но с тех пор, как они с отцом остались вдвоем, дело обстояло именно так. Джин подвесила над огнем котелок с супом, дождалась, когда тот закипит, и принялась помешивать. Отца не было минут сорок, а когда он вернулся, от него пахло пивом. Было ясно, что он не собирается с ней ужинать. Джин осталась на кухне одна. Она села за стол на свое обычное место и стала гонять бульон ложкой по тарелке, чтобы он немного остыл, — не выбрасывать же еду!

Вымыв посуду и наполнив ведерко углем, Джин поспешила покинуть дом, где воцарилась гнетущая атмосфера. Она шла знакомым маршрутом по едва освещенным улицам. Добравшись до рабочего клуба, Джин поняла, что основную часть собрания пропустила — теперь оставалось просто высматривать Дональда в толпе. Лезть в самую гущу она не отважилась и решила подождать, пока люди не начнут расходиться. Но лишь когда зал почти опустел, а она почти потеряла надежду найти Дональда, у ее уха раздался его мягкий голос.

— Я рад, что ты пришла, — сказал он и взял ее за руку.

— Разве я могла не прийти?

— Я думал, что у тебя может не получиться выбраться.

— Не беспокойся, отец больше лает, чем кусается. — И как он?

Джин почувствовала, что напряжение внутри нее начинает спадать. Немного помедлив, ответила:

— Как и можно было ожидать. Отец — мастер литейного цеха, ему нужно думать о подмастерьях.

Дональд помрачнел:

— Выглядит как оправдание.

— Что бы ты ни думал, но дело обстоит именно так. Он этого, вообще-то, не говорил, но я знаю, что отец всегда беспокоится о ребятах. Он хочет для них лучшего, как когда-то хотел и для тебя, не забыл?

— Ну после всего, что произошло, думаю, я навечно останусь подмастерьем. — Дональд расправил плечи. — Забастовка набирает обороты. Две тысячи человек уже бастуют, а завтра будет намного, намного больше. Возможно, выйдут все.

— Кроме квалифицированных рабочих, которых не сагитировать. По крайней мере, пока. Ты бы их послушал, Дональд! Они не менее решительны, чем ты. — Она тут же поправилась: — Чем мы.

— Джин, то, что делает компания, неправильно. Они заставляют весь цех страдать из-за нескольких минут, которые существуют только на бумажном графике. Экономия просто крохотная. Им действительно удастся сэкономить несколько шиллингов на зарплате, но производство сильно замедлится. Как это говорят: назло маме отморожу уши?

— Так говорила моя мама, когда я была маленькой. — Джин посмотрела на него. — Я понимаю, и я с тобой.

— Точно? Звучит не очень убедительно.

— Я буду бастовать, обещаю.

Он улыбнулся:

— Я не должен был сомневаться, прости.

Они остались одни, и, когда Джин окинула взглядом пустые стулья, ей на мгновение показалось, что собрания и не было.

— Ты беспокоишься насчет завтра? — спросила она.

— Беспокоюсь? Нет, мы всё правильно делаем. Скоро все это увидят.

— Да, но убедить таких людей, как мой отец, тоже выйти на забастовку, будет непросто.

— А стоит ли оно того? — Дональд открыл перед ней дверь. — Пошли прогуляемся. Сегодня не очень холодно.

Она взяла его под руку:

— Ты когда-нибудь думал о них?

— О руководстве?

— Нет, о машинках. Ты думал, куда их отправляют?

Он покачал головой:

— Из литейного цеха вывозят всего лишь металлические чушки. Там слишком жарко и шумно, и нет времени стоять и думать о чем-то подобном.

— Представляю.

Они шли медленно, нога в ногу.

— А ты? — спросил он.

— Когда я только пришла в отдел проверки, считала каждую машинку. — Выражение удивления на его лице заставило ее рассмеяться. — Теперь ты, наверное, думаешь, что я дурочка.

— Джин, обещаю тебе, что никогда не буду так думать. У тебя в голове мозгов хватит на нас двоих.

— Это неправда! — запротестовала она.

— Ладно, давай каждый останется при своем мнении.

Перед тем как продолжить, она сжала его руку:

— Я бросила считать, когда дошла до пятисот, потому что на это ушло всего несколько недель.

Теперь засмеялся он:

— Сейчас, наверное, через тебя уже несколько тысяч прошло!

— Я думаю не о каждой швейной машинке — это было бы странно, но часы мне всегда подсказывают, которая станет последней за день.

— И что?

— Я замедляю работу, так что заканчиваю ровно с сиреной. После проверки нам нужно намотать нитку на катушку, и обычно мы ограничиваемся несколькими ярдами, но когда я беру последнюю машинку, то наматываю столько, что новому владельцу не придется жаловаться. А потом я начинаю представлять себе, что это будет за человек. Может быть, им окажется дама из богатого дома, которая шьет шелковые платья…

— По-моему, это маловероятно, — перебил ее Дональд. — У таких людей для подобной работы есть слуги.

— …или ее отправят в какую-нибудь далекую страну, одну из тех, что можно было отыскать на большой карте, висевшей на стене нашего класса, — продолжила Джин, не обратив внимания на его замечание. — Я ведь никогда этого не узнаю.

— Ну ладно, хватит мечтать, — улыбнулся он. — Я хочу праздновать!

— Не рановато ли?

— Я хочу отпраздновать то, что мы вместе, Джин: ты и я. И речь идет не о мороженом!

Дональд обхватил ее за талию и закружил. А потом он поцеловал ее, и ей было все равно, видит их кто-нибудь или нет.

Конни

Сентябрь 1954 года. Эдинбург

Подходя к дому, Конни увидела, как ее мать, сидя у эркерного окна, где было больше света, работала за швейной машинкой. Конни помахала ей, но Кэтлин продолжала трудиться, не обращая внимания на то, что происходит на улице: начав работу, она не прекращала ее до полного окончания.

Конни повернула ключ в замке и открыла дверь.

— Привет, я вернулась, — крикнула она матери.

— Ты как раз вовремя, чтобы кое в чем мне помочь, — последовал ответ.

— Сейчас, через две минуты.

Конни повесила пальто на деревянный крючок, прибитый к буфету, и даже застегнула пуговицы, чтобы оно выглядело аккуратно. Когда она вошла в гостиную, стрекотание швейной машинки на минуту прекратилось.

— Да, так что ты хотела?

— Я почти закончила с этой работой, мне нужно просто подмести и прибрать, так что не могла бы ты принести из чулана совок и веник? — попросила мать.

— Это все? — Конни подобрала подол своего бледно-зеленого рабочего платья и покрутилась на месте, словно ей было шесть лет. — Я-то думала, ты хотела сделать меня моделью для нового бального платья.

Кэтлин улыбнулась:

— Увы, нет. Думаю, что дни бальных платьев для меня давно позади. — Она поправила очки. — Я почти закончила, остался буквально один шовчик.

Машинка снова ожила, и игла быстро запрыгала по ткани. Такая скорость свидетельствовала об одном: катушка почти пуста. Кэтлин крутила ручку все быстрее и быстрее, надеясь растянуть последние несколько дюймов нити на пол-ярда ткани, но, конечно, когда до конца материи оставалось совсем немного, игла стала выдавать ряд бесполезных дырок вместо стежков — нить закончилась.

Конни рассмеялась:

— Ты никогда не выигрываешь эту игру!

— Неправда! — с негодованием возразила Кэтлин. — Иногда мне все-таки удавалось. — Она рассматривала незаконченный шов. — Нечасто, признаю, но все же несколько раз было.

— Тебе стоило заносить все случаи побед в одну из своих многочисленных записных книжек, чтобы были доказательства.

— Не смейся над этими записями, моя девочка, — ответила Кэтлин, а затем добавила, уже мягче: — Они очень важны. Ты просто не понимаешь.

— Ну, я так и не узнаю этого секрета, если ты его не собираешься выдавать. Ты постоянно говоришь, что со временем все мне расскажешь, но это ничем не заканчивается. Так что, пока этого не случится, я продолжу тебя дразнить.

Кэтлин распрямила спину и приподняла сначала одно, а затем другое плечо, чтобы размять шею.

— Я все объясню, когда передам машинку тебе. — Она вздохнула. — Но в одном ты права: эта рабочая лошадка трудится на меня уже больше сорока лет, и мне стоило бы знать, что я не в силах ее одолеть.

— Так что ты делаешь?

— Это просто юбочка для маленькой девочки с нашей улицы. Я подгибаю подол. Надеюсь, что так она будет носиться немного дольше.

Кэтлин открутила блестящую хромированную крышку швейного короба и вынула катушку с алой нитью.

— Ой! — воскликнула она. — Как жаль! Я была уверена, что белые нитки еще оставались. — Кэтлин порылась в шкатулке в поисках новой катушки и торжествующе улыбнулась, когда нашла, что искала. — Я тебе не говорила, что твой отец на прошлой неделе, поворачиваясь в кровати, прорвал ногой простыню? Когда я закончу с этим, простыня будет моей следующей задачей.

— Боже!

— Ну он, конечно, все отрицал, но от звука рвущейся ткани мы оба проснулись, и там застряла его нога, а не моя.

— И что, ты собираешься штопать простыню?

— Нет, я это уже делала. Боюсь, что дни ее сочтены. Я собираюсь вырезать все, что можно, для наволочек, а остальное пойдет на тряпки. — Кэтлин бросила катушку обратно в короб.

Ее бережливость была врожденной, и для нее выкинуть «еще хорошую» ткань было так же невозможно, как и сесть не на тот автобус.

— Ладно, мама, когда закончишь, я принесу совок и вскипячу чайник.

— Пока ты не ушла, вставь мне иголку, хорошо? Когда становится темно, мне уже сложно. — Кэтлин наклонилась, чтобы дочери проще было добраться до машинки.

— Конечно.

Конни зажала конец нити в губах, а другой вставила в игольное ушко. Нитка вошла справа налево с первой попытки.

— Спасибо. Твой папа уже ушел в библиотеку, так что мы вдвоем. Днем я сделала сэндвичи. Они в вощеной бумаге на холоде. — Кэтлин выглянула из окна. — По радио сказали, что вечером будет дождь, и мне кажется, как раз сейчас и польет.

— Интересно, кому из эдинбургских шахматистов не повезет сегодня стать жертвой отца?

— Он не сказал.

Первые капли простучали по оконному стеклу, и Конни предвосхитила следующий вопрос матери:

— Отец взял зонтик?

— По-моему, нет. И его шарф остался на вешалке.

— Не беспокойся. После чая я выйду размять ноги, а заодно отнесу ему вещи. Это недалеко.

Оставшись снова наедине со швейной машинкой, Кэтлин вынула из ящика стола небольшую записную книжку и открыла ее. Край чистой страницы она подложила под иглу, опустила прижимную лапку и твердо ухватила два конца нити левой рукой. Игла, резко протыкая бумагу, делала стежок за стежком, образуя шов по всей длине страницы. В дюйме от верхнего края Кэтлин остановилась и, подложив маленький белый лоскуток, сделала еще два стежка, затем добавила кусочек ажурной вышивки и еще прострочила, соединяя ткань с бумагой.

Наконец уверенным каллиграфическим почерком опытного учителя она сделала надпись:

Юбка для дочки Бетти Смарт — бесплатно (К).

Когда Конни покинула квартиру, дождь еще шел, правда не такой сильный, но она сдержала обещание и все-таки дошла до библиотеки. Открыв дверь здания в стиле ар-деко, девушка поняла, что мероприятие еще не закончилось. Некоторое время Конни прислушивалась, стоя у двери Нельсон-холла, где проходил шахматный турнир, а потом открыла ее и тихонько проскользнула внутрь. Это было впечатляющее помещение. По обеим его сторонам шел ряд высоких окон, доходивших почти до потолка. Благодаря им летними вечерами практически не возникало необходимости включать электричество, а от нагретого солнцем пола приятно пахло воском. Но сегодня свет горел. На длинных столах стояли шахматные доски — по четыре на каждом. Свободных мест не осталось. Несмотря на количество собравшихся, в зале было удивительно тихо. Тишина нарушалась лишь стуком шахматных фигур, которые передвигали боровшиеся за победу шахматисты.

Пока заканчивались последние партии, Конни стояла у двери. То, что ее отец все еще продолжал играть, было довольно необычно: чаще всего он управлялся с соперником за четверть часа. Как председателю Шахматного комитета, ему уже следовало бы готовиться к выходу на сцену для объявления результатов, но он все еще был погружен в яростную борьбу за победу. Конни знала большинство членов клуба по именам, но сегодняшний молодой противник отца был ей незнаком. Стоя у двери, Конни расслышала, как ее отец произнес: «Мат». Его оппонент наклонился вперед, изучая оставшиеся на доске фигуры, затем кивнул. Оба игрока встали — точнее, сначала быстро вскочил отец, а потом второй игрок медленно поднялся со стула. Конни не могла отвести от него глаз, хотя он стоял к ней спиной. Его волнистые волосы цветом напоминали карамельные ириски, а в его манере держаться чувствовалось нечто особенное. И дело было не только в том, что он казался на голову выше любого из присутствующих в клубе.

Она все еще смотрела на него, когда раздался голос отца:

— Добрый вечер, господа! Для тех, кто пропустил объявление в начале мероприятия, повторяю, что меня зовут Брюс Бакстер, и я, как председатель Шахматного клуба Фаунтинбриджа, хотел бы поблагодарить вас за то, что вы пришли сегодня сюда, особенно в такую неприветливую погоду.

Оглашение результатов турнира продолжилось, и Конни поймала себя на том, что, пытаясь узнать имя незнакомца, слушает внимательнее, чем обычно. К сожалению, в нужный момент приступ кашля стоявшего неподалеку пожилого мужчины не позволил ей расслышать то, что она хотела. Конни раздраженно покачала головой и села за один из освободившихся столов.

— Наконец, я хотел бы принести извинения налогоплательщику из Стокбриджа, который почти шестнадцать лет назад обратился через прессу с требованием приобрести каучук и подбить им шахматные фигуры, чтобы они не так сильно стучали во время наших соревнований в городских библиотеках. — Здесь, как обычно, раздались аплодисменты, хотя эту фразу Брюс произносил на каждом мероприятии. Он подождал, пока участники успокоятся. — Боюсь, однако, что посылку с этим заказом все еще не могут найти на почте.

Шутка была старой, но неизменно вызывала улыбку. Участники, в основном мужчины, до того старавшиеся не шуметь, чтобы не мешать коллегам думать, теперь убирали видавшие виды деревянные фигуры в шахматные доски, не беспокоясь о производимом шуме. Затем они направились к выходу, поднимая воротники перед встречей с августовским дождем, который снова стал барабанить в окна.

Конни взяла несколько досок и понесла их в шкаф. Она решила, что может помочь, раз уж все равно ждет отца. И это никак не было связано с тем фактом, что объект ее интереса все еще оставался в зале.

Брюс тем временем полностью погрузился в разговор с тремя другими членами комитета. На столе перед ними лежали письма и открытый гроссбух.

— Простите! — Конни хотела, чтобы ее услышали, но слова утонули в звуках дождя, барабанившего по стеклу. — Простите! — повторила она еще раз, и тут как раз дождь закончился, отчего в наступившей тишине ее слова прозвучали слишком громко. Все, включая незнакомца, повернулись к ней. Конни почувствовала, как краснеет. — Прошу прощения…

— Боже, Конни, я и не знал, что ты здесь, — с неодобрением посмотрел на нее отец. — Все в порядке? Что-то случилось с матерью?

— Нет, ничего. — Она покачала головой. — Но мама прислала меня сюда с твоим зонтиком и шарфом. Ты вышел из дома без них, а тут… — И она указала на окна.

— Да, вечер так себе. Спасибо за заботу, но мне нужно будет остаться сегодня подольше. Нам необходимо кое-что обсудить, так что, боюсь, тебе придется подождать.

Тут вперед выступил высокий незнакомец и обратился к Брюсу:

— Возможно, я мог бы помочь, сэр? Я остался, чтобы поблагодарить вас за игру, но мой зонтик при мне.

Конни старалась не смотреть на него и внимательно изучала свою обувь, почему-то кляня себя за то, что не начистила туфли перед тем, как пойти в библиотеку. Ей казалось довольно смешным, что она в тридцать три года краснеет, как девчонка.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Я — Брюс Бакстер, а это моя дочь Констанс. — Отец взглянул на незнакомца: — Кажется, я не записывал сегодня вашего имени.

— Моррисон, Альфред Моррисон. Обычно меня зовут Альфом.

— Вы неплохо прижали меня к канатам, мистер Моррисон. Где вы научились играть?

— В торговом флоте сразу после войны. На море часто выдаются свободные часы. Так что практики у меня было много. — Он посмотрел на Конни, стараясь встретиться с ней взглядом. — Я буду счастлив одолжить вам свой зонтик.

Она ответила вежливо, но твердо:

— Спасибо, но не стоит. Я подожду отца.

— Нет, Конни, я прошу тебя принять предложение. Ты же знаешь, твоя мать будет беспокоиться, если мы не придем домой к девяти. — Брюс кивнул в знак благодарности: — Очень мило с вашей стороны, мистер Моррисон, я очень ценю это.

Конни понимала, что должна согласиться.

— Хорошо, тогда до свидания, господа. — Она помахала на прощание друзьям отца и направилась к двери, не дожидаясь, пока непрошеный сопровождающий наденет пальто.

Когда они вышли на улицу, было уже темно. Дождь усилился, и потоки воды стекали с тротуаров в сточные канавки, уже и без того полные.

— Это необязательно, — сказала Конни, когда фигура с зонтом поравнялась с нею. — Я ведь не сахарная, не растаю.

— И тем не менее, — ответил Альфред.

Она шагнула вперед, полагаясь только на слух и не обращая внимания на машины, несущиеся сквозь бурный ливень. Через несколько секунд у нее перехватило дыхание: твердая рука хватанула ее за талию и оттащила с проезжей части под аккомпанемент орущих клаксонов.

Красное пальто — починка подкладки (Конни) — осторожнее переходи дорогу!

Зеленая юбка в мелкую клетку (Конни).

Фред

Конец июня 2016 года. Эдинбург

Пробежка, 4,2 км, вдоль старой железной дороги.

Я хотел прочистить голову перед завтрашними похоронами дедушки и подготовиться к натиску тех, кто придет на поминки или на то, что старики называют «пувэй»[2], когда всех приглашают домой выпить чая, виски и что-нибудь съесть. По-моему, все выходные я отмывал окна и вообще все — начиная с полов и заканчивая тарелками, чашками и ложками. Руки у меня выглядят как чернослив. Поскольку дедушка был сладкоежкой, то засохших сэндвичей с сыром не будет, планируются только пироги. И шотландские бисквиты, конечно.

Будут пироги от соседей по дому, пироги от соседей по участку, пироги от Евы из магазинчика на углу и даже разваливающиеся маффины с лимоном, шоколадом, кофе и вишней от детей из соседней квартиры. Будут пироги любого сорта — я смог бы открыть кондитерскую лавку.

Кроме того, нужно решить, что делать с кошкой. Мы с мамой даже не знали до прошлой недели, что она была у дедушки: он никогда нам об этом не говорил. Соседи (те, что с детьми) брали ее на время, но на следующей неделе они уезжают в отпуск. Мне же предстоит разбирать здесь вещи еще пару недель, так что придется взять животное к себе. Правда, мне она не нужна, поэтому, по всей видимости, я все-таки отвезу ее в приют для животных.

Мама выбрала идеальный момент, чтобы установить дома двойные стеклопакеты, и теперь у нее повсюду понаставлены коробки, а для меня места нет. Оставаться в квартире дедушки довольно странно, но выбор невелик: или тут, или в гостинице. Что ж, посплю пока здесь, на диване.

На обед я приготовил пасту (чтобы загрузиться углеводами перед бегом), а потом споткнулся о старую швейную машинку, которой подпираю дверь кухни, чтобы та не закрывалась. Разумеется, я растянулся на полу вместе с тарелкой, а спагетти и оливки разлетелись по всей комнате. Если бы у меня была собака, а не кошка, она бы могла помочь с уборкой, но теперь придется мыть пол снова, потому что скоро придет мама.

На экране появляется аккуратно отформатированный текст. Фред проверяет, по-прежнему ли на административной панели блога установлены настройки «Приватно, защищено паролем», и нажимает на кнопку «Опубликовать».

— Наверное, пора выпить кофе.

Когда он открывает холодную воду, о своем присутствии напоминает нежеланная кошка: она прыгает на сушилку и прижимается носом к его руке.

— Похоже, ты хочешь есть? — Фред хорошо знает, что полка в чулане, где еще утром стояла последняя банка кошачьего корма, теперь пуста. — Если ты думаешь, что я буду покупать тебе этот консервированный навоз, то ошибаешься. Никаких шансов, подруга. Он воняет, и я не собираюсь тратить деньги на роскошные обеды для кошек.

Они оба смотрят в окно. Проливной дождь переходит в моросящий, и Фред меняет планы.

— Выпью кофе потом — сейчас стоит сходить в магазин.

Он снимает со спинки стула спортивную куртку и надевает ее, осторожно застегивая молнию, чтобы не повредить бегунком тончайшую ткань. Из обуви в эту неожиданную поездку на север Фред взял только дорогие беговые кроссовки, которые еще не высохли, и черные броги, которые, как выяснилось вчера, дали течь. Он с неохотой засовывает ноги в носках в мокрую обувь и направляется к входной двери, захватив по дороге пакет, который обычно лежит в ящике стола в прихожей.

Фред никак не может понять, как всего за пару дней в этом месте он каким-то образом превратился в человека, который разговаривает со своей кошкой.

Магазин на углу хорошо ему знаком, но сейчас он выглядит немного иначе. Фред чувствует, что в помещении что-то изменилось, но никак не может понять, что именно. Зайдя в дверь, он приветственно машет Еве. Она сидит на табуретке за стеклянным прилавком. На витрине выставлен ассортимент мелких сладостей, который постоянно обновляется. Летающие тарелки, шипучие лягушки, мармеладки, лакричные ленты соседствуют с жирными белыми шоколадными конфетами — здесь представлены все цвета радуги. В детстве Фред проводил в этом магазине каждое субботнее утро, подолгу не решаясь сделать выбор. А когда наконец принимал важное решение, Ева упаковывала его сладости в бело-розовый полосатый бумажный пакет. Она достаточно давно владеет магазином и хорошо знает привычки всех покупателей.

Фред берет корзину. Ах вот оно что: они здесь теперь другие. Царапающихся проволочных ручек больше нет — их сменили гладкие желто-фиолетовые пластмассовые. Он ходит по проходам, отмечая, как много нового появилось на полках. Рядом с солодом стоит теперь бальзамический уксус, а дорогая безглютеновая кокосовая выпечка соседствует с замороженным шотландским печеньем. Фред не торопится и прислушивается к разговорам у кассы. «При желании, — думает он, — здесь можно узнать всю подноготную любой семьи, живущей в радиусе полумили».

Наконец, воспользовавшись тем, что поток покупателей несколько иссяк, Фред ставит корзину на стойку:

— Отличные новые корзинки, Ева.

Она улыбается и вынимает из его корзины пачку сухого кошачьего корма:

— Это для кошки твоего дедушки?

— Да, но это временно. — Он достает из кармана пакет.

— В смысле, кошка?

— Ну да.

Электронный сканер пикает, считывая штрих-коды: кошачий корм, хлеб, рыбные палочки, заправка для салата, газета «Ивнинг ньюс», молоко.

Ева смотрит на пакет молока.

— Им нельзя молоко, Фред. — Она разбирается в кошках, как и во всем остальном.

— Молоко не для кошки.

— Это вредно им для желудка. — Ева не опускает молоко, пока не убеждается, что ее слушают.

— Это мне для кофе.

— Я прочла в журнале. — Ева ослабляет хватку, и он быстро берет молоко, пока она, чего доброго, не передумала.

— Спасибо, я запомню.

— Как ее зовут?

— А? Что? — Фред озабочен тем, как правильно разложить покупки в сумке.

— Кошку. Как зовут кошку?

— Понятия не имею, дедушка не говорил.

Женщина, стоящая за ним в очереди, нетерпеливо вздыхает. Ева указывает на зеленые цифры на табло кассы. Он вынимает кучку мелочи и начинает набирать точную сумму, отсчитывая монеты.

— Кажется, сходится.

— Помни про молоко.

— Хорошо.

— Я буду там завтра, на похоронах.

Фред немного мнется.

— Спасибо, — говорит он так тихо, что она скорее догадывается, чем слышит.

Вернувшись, он высыпает корм со вкусом цыпленка в миску и обращается к животному:

— Я не собираюсь заводить кошачий наполнитель, кошачий лоток, кошачий дезодорант или совок. Я решительно отказываюсь!

Фред моет руки жидкостью для посуды, втирая пузырьки пены под ногти. В голове у него звучит голос бабули: «Перед ужином всегда мой руки, Фред». Потом он тщательно вытирает руки полотенцем, висящим на ролике, который прикреплен к двери. Вернувшись к компьютеру, Фред начинает печатать, произнося вслух то, что появляется в строке поиска:

Как часто коты…

В выпадающем меню выскакивают варианты:

Как часто коты какают

Как часто коты писают

Как часто коты должны проверяться на глистов

Он смотрит на экран.

— Глисты, — громко говорит он.

Кошка отрывает голову от миски и словно бы подмигивает ему.

— Может быть, лучше не читать?

Но он читает.

— Боже! Оказывается, есть животные, которые обучены пользоваться туалетом! Я не буду учить тебя этому. Ты можешь пойти погулять, как любая уважающая себя кошка.

Джин

Март 1911 года. Клайдбанк

Джин целый час пролежала без сна. Больше всего на свете ей хотелось притвориться больной и остаться под шерстяным одеялом. К сожалению, ее кровать находилась в нише на кухне, а это значило, что в любую минуту мог зайти отец и потребовать овсянку и чай — тогда ей придется встать и приготовить и то, и другое. Она в последний раз потянулась, достав пальцами ног до холодной штукатурки в изножье матраса, а руками — до стены за подушкой. Каждый день Джин с удовлетворением отмечала, что может так сделать, даже если ради этого приходилось извиваться ужом. Ее мать была небольшого роста, и в детстве Джин думала, что будет такой же, но, к счастью, она ее все-таки переросла.

Из соседней комнаты донесся натужный кашель отца, и Джин вскочила, чтобы привести себя в порядок, прежде чем он постучит в дверь. Вчерашняя одежда висела рядом с кроватью. Джин поежилась и обхватила себя за плечи, прежде чем поставить ноги на холодный пол. Надо вставать, нельзя терять ни минуты. Она сняла с крючка голубое платье и надела его через голову, чувствуя, как изрядно поношенная ткань скользит по ее теплому со сна телу. Из-за спешки она слишком долго возилась с пуговицами, и ей пришлось отвернуться от двери, когда отец постучал, а затем сразу вошел, не дожидаясь ответа.

«Он поест и уйдет, — подумала Джин. — Убирать придется мне, как всегда. Ну и ладно». Она бросила на кучку золы в камине немного угля, понадеявшись, что он еще будет тлеть, когда она вернется домой вечером.

По дороге на работу Джин чувствовала себя дезертиром. Народу сегодня было меньше, чем обычно, но от поездов на станции Зингер по-прежнему тянулся ровный поток людей, который вливался затем через ворота на территорию фабрики. Каждый день она поражалась возможностям владельцев производства, которые организовали не только собственную железнодорожную станцию, но и собственные поезда: они не останавливались на многих платформах, оставляя разочарованными ожидающих пассажиров, и везли рабочих прямо на фабрику. Это служило бесспорным доказательством авторитета компании.

Фрэнсис у ворот не оказалось. В надежде, что ее не узнают, Джин повыше натянула шарф и, опустив голову, прошла мимо их обычного места встречи. Вчера она была едва ли не самой храброй из всех, но сейчас не чувствовала в себе сил, чтобы противостоять отцу, который вечером будто бы впрыснул клея в ее вены.

Зайдя в мастерскую, Джин с недоумением огляделась вокруг: вместо сотни человек, обычно работавших здесь, на своем месте был едва ли десяток. И атмосфера царила странная — словно все присутствующие испытывали чувство стыда.

Бригадир со строгим видом придирался больше обычного, что не сулило ничего хорошего. Женщины не хотели, чтобы их разговоры подслушивали, и работали в полном молчании, пока фабричный гудок не известил о наступлении обеденного перерыва. Джин проглотила сэндвич с мясными консервами, спустилась по гулким ступенькам и направилась к воротам. Еще издали она увидела Дональда, который уже ждал ее, широко расставив ноги и засунув руки в карманы.

— Что случилось? — спросил он, когда она подошла.

— Ты злишься?

— Злюсь? Нет, я просто за тебя беспокоился.

Он обнял ее, и Джин прижалась к нему, вдыхая знакомый запах.

Пока обед не закончился, они решили немного пройтись.

— У меня не осталось сил для борьбы этим утром, — сказала Джин, беря Дональда за руку. — Отец был так зол вчера вечером. Когда я уже собиралась идти спать, он сказал, что, если я не пойду на работу утром, он вышвырнет меня на улицу. — Она помедлила. — И еще добавил, что его дочь не должна быть лентяйкой.

Джин почувствовала, как Дональд сжал пальцы, и ощутила грубые мозоли у их основания.

— Как думаешь, он бы это сделал?

— Не знаю. Я решила не выяснять.

— Переходи жить ко мне.

Дональд предлагал это уже много раз, и она всегда только смеялась над ним, в шутку обвиняя в том, что он хочет просто завести себе экономку. Но в этот раз ей было не до смеха.

— Я не могу. До свадьбы еще три месяца.

— Я уступлю тебе кровать, а сам могу спать в кресле.

— Нет, ты не можешь.

— Ну давай тогда скатаем валик посреди матраса, если тебя смущает только это.

Джин засмеялась:

— Нет, подобные вещи меня не волнуют.

— А что тогда?

— Я не хочу, чтобы было так. — Она вздохнула. — Я хочу настоящую свадьбу, хочу пригласить друзей, отпраздновать как положено.

— Я знаю, и я тоже хотел бы. — Дональд повернулся к ней. — Но сейчас все по-другому, Джин. Мы же не знали, что случится такое.

Она пожала плечами:

— Я думаю, отец успокоится.

Это была ложь, сама она ни секунды в это не верила.

— Ты пойдешь на работу после обеда? — задал он вопрос, когда они вернулись на место встречи.

— А нужно?

— Делай то, что хочешь сама, а не то, что говорит тебе мужчина.

— Даже если это ты?

— Особенно если я. В нашей семье такое будет не принято, ладно?

Джин молчала больше минуты. В конце концов она расправила плечи и посмотрела на него:

— Ну что ж, я схожу за пальто. Подожди меня.

Она поднялась по опустевшей лестнице. Бригадир сидел на одной из скамеек, обхватив голову руками. Услышав ее шаги, он повернулся к ней:

— И ты тоже?

— Да.

Джин чувствовала, что должна извиниться, но не могла найти нужных слов. Бригадир посмотрел на застекленный кабинет начальника.

— Он ушел на собрание. — Вся его уверенность куда-то делась, и он почти прошептал: — Я бы тоже…

Ей стало его жалко:

— Это тяжело.

— Я не могу. Я просто не могу, жена никогда мне не простит.

Джин понимала его состояние. Не было смысла причинять боль этому человеку, полному забот и дум о семье.

— Скоро все закончится. Они вернутся — ну то есть мы вернемся — через день-другой.

Она сняла с вешалки пальто и шарф, окинула взглядом длинное помещение с единственным оставшимся работником, который казался совсем потерянным, и поспешила вниз по лестнице — каждый пролет приближал ее к Дональду.

Он, конечно, ее ждал. Джин замотала шею от ветра синим шерстяным шарфом, вышла из здания с высоко поднятой головой и потребовала у Дональда рассказать ей обо всех текущих планах профсоюза.

Самая удивительная новость состояла в том, что готовился марш — с духовым оркестром и огромными плакатами. Такое событие невозможно будет не заметить. Когда они дошли до ее улицы, в животе у Джин появилось знакомое неприятное ощущение, но она нашла в себе силы проигнорировать его. Ей не очень-то хотелось идти домой, но это было необходимо. Дональд собирался на важное собрание в Глазго, да и не стоило ждать, что он всегда будет рядом и все станет делать за нее.

Попрощавшись с ним, она начала гадать, как станет объясняться с отцом, но, почти дойдя до двери, так ничего и не придумала. Джин прислушалась, стараясь уловить даже самые тихие звуки, но в квартире было пусто, что не могло не радовать. Она старалась избегать любых конфликтов, и теперь лучше всего это было сделать, притворившись, что вообще ничего не произошло.

Джин занялась мелкими домашними делами: она выбросила прогоревшие угли и подкинула к тем, что еще тлели, вощеную бумагу, надеясь пробудить огонь к жизни. Возможно, если отец вернется к готовому ужину, это ненадолго отвлечет его от мысли о забастовке. Она налила в кастрюлю воды и принялась чистить картошку: острый ножик срезал тончайший слой кожуры.

Но надежда жила недолго.

Стук тяжелых башмаков донесся с нижнего этажа и вселил в нее ужас. Отец вломился в квартиру и сразу помчался на кухню:

— Почему ты не на работе?!

Джин отступила к раковине в оконной нише. Она не знала, что сказать.

— Отвечай мне, девчонка! Они собираются вечером закрыть ворота, и те из нас, кто хочет работать, не смогут туда попасть. Это ты виновата! — Он сделал четыре широченных шага по направлению к ней. — Ты и твой бестолковый парень!

У Джин не было возможности скрыться, и ей пришлось прижаться к раковине. Холодный камень впился в спину, через платье начала просачиваться влага.

— Нечего сказать? Язык проглотила? — Отец подошел еще ближе. — Я видел этого Дональда Кэмерона — он стоял на ящиках и горланил свои лозунги. Но я сыт ими по горло!

Он наклонился еще ближе. Ей пришлось так вы гнуться назад, что ее голова прижалась к оконной раме. Отец глубоко вдохнул и резко исторг из себя всего одно слово:

— Хватит!

Она оказалась в ловушке, не могла двинуться и была слишком напугана, даже чтобы дышать. У нее закружилась голова, и когда Джин поняла, что уже не может стоять на ногах, отец отодвинулся. Она с трудом поймала воздух и сделала глубокий вдох.

Но он еще не закончил.

— Я знаю, что ты замешана. Вчера вечером я говорил тебе, что, если ты окажешься такой дурой, что примешь участие в забастовке, я тебя выгоню. — Его голос дышал тихой злобой. — Я принял решение и больше не хочу тебя видеть. Я не буду тебя кормить и предоставлять крышу над головой, если ты выказываешь такое неуважение. Собирай вещи и уходи.

— Уходить?

Отец явно не шутил.

— Тебя не должно здесь быть, когда я приду с собрания. Ты и тебе подобные — не единственные, кто может организоваться. Мы сформировали делегацию для переговоров с руководством.

Он ушел так же внезапно, как и пришел, и ее оглушила резко наступившая тишина.

Джин было плохо, ее тошнило, к горлу подступала кислота. Ее вырвало съеденным на обед сэндвичем — прямо в раковину, поверх всей посуды. Головокружение не отступало, на лбу выступили капельки пота; она схватилась за твердый край раковины. Каким-то образом ей удалось отвернуть кран, залить тарелки и миски холодной водой и смыть полупереваренный хлеб в сливное отверстие.

Сколько у нее времени? Даже если бы существовала вероятность того, что он успокоится, ей было уже страшно находиться с ним в одной квартире. Хватит!

Дональд сейчас, наверное, должен быть в центре города, в штабе бастующих. Ей придется справляться одной. Впрочем, забирать было почти нечего: три платья, рабочий фартук и нарукавники, нижнее белье, туфли и пальто, ночная рубашка. Она засунула все в саквояж, некогда принадлежавший матери, и оглядела комнату. Что-то еще? Да.

Она зашла в спальню отца, где стояла его высокая деревянная кровать, и остановилась перед маленьким шкафчиком. Джин знала, что где-то внутри, в простом хлопковом носовом платке с вышитым в углу розовым цветочком, лежало медное обручальное кольцо ее матери. Других дочерей и сыновей у нее не было, в живых осталась одна Джин, и она по праву заберет его. Возможно, в первые месяцы отец и не заметит этой пропажи. Девушка открыла нижний ящик и тщательно обыскала все, что там лежало, пока не нашла кольцо. Оно было завернуто в платок и в его рубашку, которая давно уже стала ему слишком мала. Джин достала кольцо, а платок засунула в рукав. Через несколько минут она была уже на улице, с саквояжем в руке и ключом в кармане. Соседи станут шушукаться, но ей было уже все равно. В жизни имелись проблемы поважнее.

Конни

Начало октября 1954 года. Эдинбург

Кэтлин слышала, как муж объясняет доктору, что несварение началось с утра, когда он встал с кровати. Она знала, что это неправда. Его больничная кровать была задернута шторами, и со своего стула в коридоре Кэтлин слышала его громкий учительский голос, гулко разносившийся по отделению. Сейчас он точно чувствует себя гораздо лучше, чем несколько часов назад, когда перед визитом врача с трудом натягивал на себя пижамную куртку. Как только она сможет поговорить с этим молодым человеком, обязательно сообщит ему все факты.

Кэтлин знала, что Брюс несколько раз вставал ночью, что было на него непохоже. Обычно он спал крепко и даже не ворочался, пока между шторами на темно-синий аксминстерский[3] прикроватный коврик не начинал падать утренний свет. Когда она проснулась, Брюс уже сидел на стуле у ее туалетного столика, держась за челюсть. Но это не было похоже на зубную боль, да и как одновременно могут болеть и зубы, и желудок? Кэтлин хотела сразу же выйти к телефонной будке напротив их дома, но муж настоял, что надо подождать, пока Конни не уйдет на работу, и Кэтлин согласилась.

И вот теперь он в Королевской больнице, в длинном терапевтическом отделении с видом на парк Медоуз, вместе с другими мужчинами с серыми лицами, сидящими в кроватях неестественно прямо, как на военном смотре. Туда-сюда сновали медсестры с подносами, прикрытыми полотенцами, и по звукам, доносившимся с закрытых шторами кроватей, Кэтлин предположила, что разносят по отделению вовсе не чай с тостами.

Деревянный стул тяжело скрипел под ней, к тому же она была уверена, что у нее поехала петля на чулке, зацепившемся за что-то острое. Но Кэтлин была рада хоть немного отдохнуть, после того как пришлось бежать в больницу. Медики скорой помощи очень извинялись, но не могли взять ее с собой, так что ей пришлось отправиться пешком, даже куска хлеба не съев на завтрак. Теперь утро уже заканчивалось, и из больничной кухни до нее доносился аромат пюре из репы, который ни с чем не спутаешь.

Наконец шторы раздвинулись, и появился дежурный врач с кипой бумаг. Судя по всему, он провел в больнице всю ночь, и на его подбородке уже показалась щетина льняного цвета.

— Миссис Бакстер?

— Да, это я.

— Я оформляю историю болезни вашего мужа, и мне нужно провести несколько исследований.

Кэтлин была поражена:

— Так он не может поехать домой?

— Боюсь, что нет. — Врач потер чернильное пятно на среднем пальце и поплотнее надел колпачок на ручку. — Вероятно, ему придется остаться у нас на несколько дней.

— Но он говорил, что это просто несварение. — Застигнутая врасплох новостью, Кэтлин не знала, что еще сказать, и забыла сообщить о том, что происходило до приезда скорой.

— Возможно, дело просто в проблемах с желудком, но нам следует в этом убедиться. — Врач посмотрел в сторону двойных дверей, ведущих в отделение, которые открылись перед группой людей в белых халатах. Ее возглавлял лысеющий мужчина. Он маршировал впереди всех с гордой осанкой, как на военном параде. — Мне нужно идти. Начинается второй обход. Медсестра расскажет вам о приемных часах.

Ссутулившись, он сделал шаг в сторону, пропуская процессию, после чего занял место в ее арьергарде.

— Папа в больнице? — Конни только что вернулась с работы и еще не успела снять пальто и шляпу. Она не могла поверить услышанному, но, судя по нервному состоянию матери, это было правдой.

— Да, в Королевской. — Кэтлин отказалась от идеи намазать масло на гигантский ломоть хлеба, который только что неловко отрезала от буханки, — аппетита все равно не было. — Мы можем навестить его вечером.

— Прекрати, иди сюда и сядь.

Конни выдвинула стул из-под кухонного стола и подтолкнула к нему трясущуюся мать.

— Утром он чувствовал себя хорошо. Расскажи мне все.

Кэтлин тяжело осела на стул. Она выглядела совсем разбитой.

— Он сказал, что у него изжога, я дала ему соды с теплой водой, но это не помогло, так что мне пришлось вызвать по телефону врача.

— Что-то еще?

— Не знаю. Приехала скорая.

— Скорая? Ты не говорила.

— Серьезно? — Она вспомнила, как у Брюса сильно заболело в груди за несколько минут до прихода врача, и помрачнела оттого, что забыла рассказать об этом в больнице. — Нам так повезло, так повезло, что есть Национальная служба здравоохранения. Теперь все не так, как раньше.

— Прости, мама, но прямо сейчас я не чувствую, что мне повезло.

— Давай без резкостей. Твой отец в хороших руках.

Конни сняла чайник с газовой плиты и залила чайные листья кипятком.

— Прости, я знаю, что ты беспокоишься. — Она помешала дымящуюся жидкость длинной ложкой, которая специально для этой цели всегда лежала у плиты, и закрыла заварочный чайник крышкой. — Это настоящий шок. Ты уверена, что мы не можем прийти раньше?

— Нет, старшая медсестра специально это уточнила. — Кэтлин встала со стула. — Наверное, я не хочу чая. Мне надо сложить для него бритвенные принадлежности, уложить его книгу, расческу и… — Она так и не закончила предложение.

— Все будет хорошо.

Кэтлин стояла посреди кухни с потерянным видом и осматривалась, не в состоянии сфокусировать взгляд.

— Мы не знаем. Мы не можем быть уверены. — В ее голосе появились отчаянные нотки.

— Ты хочешь пойти в больницу прямо сейчас?

— Да.

— Даже если придется ждать у дверей отделения?

— Да, я хочу пойти сейчас. Я должна быть там.

— Хорошо. Надевай пальто, и мы сразу же выходим.

— Ему понадобится кое-что.

— Я все возьму. Позаботься о себе.

— Его новая пижама сложена на моей кровати. Я ее подрубила днем.

— То есть при всем этом ты села за машинку и стала шить?

— Я понимаю, да, — пожала плечами Кэтлин. — Мне нужно было чем-то заняться, пока ты не придешь. Либо шить, либо ходить взад-вперед по коридору.

Когда они подошли к двери больницы, раздался звонок, возвещавший о начале приемных часов.

— Мы как раз вовремя, — сказала Кэтлин. Она сняла шляпу и привела прическу в порядок. — Давай посмотрим, не проводят ли ему исследования, о которых говорили утром.

Конни первой заметила старшую медсестру в коридоре и по ее лицу сразу поняла, что чистая пижама не понадобится. Она взяла мать за руку и приготовилась выслушать любую новость.

— Миссис Бакстер.

— Да, сестра?

— Это ваша дочь? — Медсестра не стала дожидаться ответа. — Зайдите, пожалуйста, в мой кабинет на пару минут. Думаю, доктор хотел бы сказать вам несколько слов.

— Брюс уже может вернуться домой? — Кэтлин с надеждой посмотрела на Конни. — Мы не взяли его одежду и пальто, но можем быстро дойти до дома и принести их.

— Мама, надо потерпеть и дождаться доктора.

— Когда он прибыл, на нем была пижама, понимаете? — продолжала Кэтлин. Она начинала догадываться, но еще отказывалась принять правду. — Просто его привезла скорая помощь.

— Я попрошу кого-нибудь сделать вам чашку чая, — сказала медсестра, — и найду доктора. Мой кабинет вон там, слева. — Она показала на маленькую комнату с окном, в которое были видны верхушки деревьев. — Я вернусь, как только смогу.

— У него и обуви-то нет, — тихо сказала Кэтлин, сев на стул. — Да и носков.

— Наверное, доктор уже скоро придет.

Они сидели и ждали. Вскоре пришла медсестра в сером платье и накрахмаленном переднике. В руках у нее был поднос с чайником, кувшинчиком молока и сахарницей. Сахар оказался комковатым: его брали мокрыми ложками. Она достала из застекленного шкафа у камина чашки и блюдца из твердого английского фарфора, расписанные розовыми бутончиками, и расставила все на столе. Затем, ничего не сказав и не посмотрев ни на одну из них, поспешно удалилась. Девушка так нервничала, что Конни показалось, будто сейчас она сделает книксен на прощание.

Они налили себе чаю, но тут появился доктор — тот же усталый молодой человек, который принимал Брюса утром, и сообщил новость, которую они боялись услышать.

— Мне очень жаль, — начал он. — У мистера Бакстера полчаса назад случился инфаркт. Мы сделали все возможное, но он скончался.

— Ох… — тихо произнесла Кэтлин. В руках она крутила носовой платок. — Я забыла сказать вам, что у него были боли в груди. Это моя вина?

— Конечно, нет, — ответил доктор. — Я же говорил вам утром, что нам нужно провести несколько исследований? Это было необходимо, исходя из того, что он мне рассказал, и сообщений от его домашнего врача.

— То есть он вам говорил?

— Да. — Врач помедлил. — Иногда инфаркт происходит совершенно неожиданно, без каких-либо предварительных признаков. Это и случилось с вашим мужем.

— Понятно… — Она крутила обручальное кольцо на пальце. Оно стало ей немного велико: с годами ее руки усохли, как и она вся. — Он…

— Он ничего не почувствовал. Никакой боли.

Кэтлин не была уверена, что врач говорит правду, но решила поверить, потому что больше ничего не оставалось.

Дома Конни не отходила от Кэтлин, пока та не закончила плакать и причитать, а потом пошла в чулан и вернулась с почти полной бутылкой виски:

— Пойдем со мной во двор, мама, выпьем.

— Уже темно.

— Неважно.

Конни налила две порции в старинные хрустальные стаканы и долила в каждый немного воды. Двор освещали огни квартир на верхних этажах; мать и дочь медленно шли по траве со стаканами в руках.

— За папу.

— За Брюса, лучшего мужа в мире, который был куда лучше, чем этот мошенник Филипп Райт.

Кэтлин осушила свой стакан и вернулась в квартиру, не проронив больше ни слова и оставив Конни в темноте с тысячью вопросов на языке.

Пижамные брюки, укорочены на два дюйма (Кэтлин).

Серое платье, покрашенное в черный. Ушито на два размера. Новая молния (Кэтлин).

Фред

Начало июля 2016 года. Эдинбург

Пробежка: 5 км, Крэмонд, ветрено, 25 минут.

Похороны прошли хорошо.

Ну, то есть настолько хорошо, насколько это возможно по отношению к похоронам.

Ему было девяносто.

Девяносто! Мне тридцать пять, и я даже не могу вообразить, каково это — жить так долго.

Мама попросила меня выступить, так что я постарался.

Я сказал, что его звали Альфред (конечно, они все это и так знали), а меня зовут Фред, поэтому я всегда ношу с собой его частицу.

Он работал садовником и был на несколько лет младше бабули. Каждый год дедушка выращивал у себя на участке для нее львиный зев, и перестал это делать после того, как она умерла. Когда это случилось, я был еще в начальной школе.

Он жил один около тридцати лет — почти столько же, сколько мне сейчас. Но вокруг него всегда было много людей. Я очень плохо запоминаю имена, но вспомнил некоторых его гостей, хотя и не был здесь уже много лет.

Я еще не свыкся с тем, что дедушка умер: это случилось так неожиданно. Еще накануне он чувствовал себя хорошо — звонил мне, чтобы напомнить о мамином дне рождения, а на следующий день умер. Его нашли газонокосильщики — он сидел на солнышке в парке, напротив дома. Мужчина, который управлял газонокосилкой, сказал, что еще за час до этого разговаривал с ним.

Я рад, что похороны закончились. Ненавижу выступать публично, но сделал это для мамы.

Она зайдет позже. Кажется, у нее НОВОСТИ. Наверное, это что-то про ее большие каникулы. Интересно, собирается ли она еще в поездку?

Заказать пиццу навынос оказалось плохой идеей. Они сидят за кухонным столом, перед ними лежат недоеденные куски пиццы, а расплавленный сыр превращается в резиновое нечто.

— И что за новость, мама? — спрашивает Фред после того, как все темы, на которые они могут поговорить, наконец-то заканчиваются.

Она берет кусок холодной корочки и макает его в плошку с чесночным соусом, но откладывает в сторону.

— Я хотела тебе сказать после того, как все документы будут проверены, но чем раньше ты узнаешь, тем лучше.

— Что сказать? Ты отменила поездку?

— Нет-нет, я все еще собираюсь. Дедушка бы очень расстроился, если бы узнал, что я отказалась от этого плана после всех приготовлений и расчетов. — Мать перестает расчесывать экзему на руке, которая выступает, когда она нервничает, кладет руки на стол и переплетает пальцы. — Четыре месяца путешествий на поезде по Европе — это именно то, что мне сейчас нужно.

— Но если не это, то что?

— Он оставил тебе свою квартиру.

— Эту квартиру?!

— Ну, Фред, а какая еще у него была, по-твоему?

Она лезет в сумочку, вынимает большой флакон со смягчающим средством и выжимает себе на руку немного белого крема.

— Дедушка оставил ее мне?

— Да. — Она аккуратно кончиками пальцев размазывает по руке белый крем. — Тебе.

— Но почему не тебе? Ведь ты же его дочь.

— То есть тебе она не нужна?

Фред отвечает слишком быстро, почти до неприличия:

— Нет, этого я совсем не утверждаю.

— Дедушка знал, что я до конца выплатила ипотеку, я ему сказала об этом на Рождество. И он знал, что мне не нужна еще одна квартира — от них одно беспокойство. Мы поговорили обо всем еще несколько месяцев назад, и дедушка сообщил, что пойдет к нотариусу и изменит завещание. Дедушка принял твердое решение — ты должен был наконец получить недвижимость.

Фред напряженно раздумывает, а потом произносит:

— Он поставил какие-нибудь условия?

Мать вздыхает:

— В смысле, можешь ли ты ее сразу продать?

— Ну да.

— Вряд ли бы ему это понравилось, но, думаю, он принял бы любое твое решение.

— Интересно, сколько она стоит?

— Фред!

— Что?

— Ты серьезно думаешь ее продавать?

— Ну, я хотел бы ее оценить и уехать.

— То есть ты все же можешь сюда вернуться?

— Домой? — Он хочет придать своим словам оттенок пренебрежения и превосходства. — Мама, я ушел из дома много лет назад. Очень маловероятно, хотя, конечно, все возможно. У меня все еще действует контракт с банком, так что пока это будет довольно сложно.

Но мать его почти не слышит.

Фред рассматривает кухонные обои — кремовые, имитирующие черепицу, декорированные коричневыми солонками и перечницами.

— За эту квартиру можно неплохо получить и купить что-нибудь на юге.

— Да, но ты же не будешь принимать поспешных решений, если у тебя не такая уж стабильная работа, правда?

— Ну работу-то я всегда найду, — заявляет он с уверенностью человека, который никогда не был безработным. — Вопрос только в том, как устроиться. Они сказали, что я нужен им еще по меньшей мере год, а в банковской сфере всегда есть и будут какие-то проекты.

Она крутит чашку с остатками уже холодного кофе и смотрит, как перемешивается взбаламученная гуща.

— Надо подождать официального оглашения завещания и вступления его в силу. Это может занять несколько месяцев. Я его душеприказчик и знаю, что еще там написано. Ничего сложного — пара пожертвований на благотворительность и эта квартира.

Ее телефон, лежащий на столе, начинает вибрировать, и она отвечает:

— Алло? Почти закончили? Да, спасибо, что сказали, я вернусь через двадцать минут.

— Это стеклопакеты?

— Да, я решила, что лучше будет уйти.

— Ты куда доверчивее, чем я.

Она берет сумку и обнимает сына со словами:

— Ты слишком много беспокоишься.

После того как мать уходит, кошка немедленно занимает теплый, только что покинутый стул. Фред делает себе еще кофе и стоит без движения в знакомой с детства квартире, прислушиваясь к визгу стиральной машины у соседей сверху, достигшей максимальных оборотов. Скоро он станет домовладельцем.

— Итак, ты все еще думаешь ехать? — Фред идет рядом с матерью по направлению к центру города. Тротуары заполнены прохожими, и сыну с матерью приходится обгонять людей, нагруженных пакетами, и медленно движущихся пенсионеров с палочками.

— Да.

— И поверенный не против?

Мать поплотнее запахивает ярко-зеленую куртку, купленную для поездки. Неизменный эдинбургский ветер дует даже в солнечный день.

— Мы точно узнаем это через полчаса, когда встретимся, но это мое решение, оно не имеет к ним никакого отношения.

— Да, но…

— Они ведь уже видели завещание — в конце концов, они его и составляли. Как я поняла по телефону, хотя они уже сделали все от них зависящее, разбирательство продлится еще долго.

— Я думал, там все очевидно. Ты же сама говорила.

— Но ускорить процесс нельзя, даже если наследство несложное и никем не оспаривается. — Она посмотрела на сына. — Утром я уже подписала все бумаги, и теперь они могут справиться самостоятельно, в мое отсутствие, так что нет смысла откладывать поездку.

— Я просто, понимаешь, думал… — тут Фред уворачивается от женщины с коляской, — …что ты, может быть, решишь остаться, пока все не уладится.

Она опережает его, и ему приходится ускорить шаг, чтобы поравняться с нею. Он замечает, что мать меняется. Всю его жизнь она была блондинкой, и с годами волосы становились все светлее и светлее. Фред думал, что она их подкрашивает, но сейчас, на ветру, замечает, что бледно-соломенные волосы тускнеют, потому что мама седеет.

— А в чем проблема?

— Да ни в чем.

Он не может сформулировать то, что его беспокоит: она стареет и может уйти следующей.

— Тогда я еду. Я много лет мысленно планировала это путешествие, — если уж говорить честно, то с момента твоего рождения.

Фред переключается и делает последнюю попытку ее разубедить:

— А в больнице не будут против?

— Ну, начальник не в большом восторге, но я беру перерыв в трудовой деятельности и решу, что делать, потом, когда вернусь.

— Погоди-ка: что именно ты решишь? — Все еще хуже, чем он думал. — Ты хочешь совсем перестать работать?

— Не знаю. Мне не так уж много нужно на жизнь, так что я подумываю раньше уйти на пенсию или перейти на частичную занятость, а в свободное время как-нибудь развлекаться.

— В поездке развлечений и так будет предостаточно, — говорит он себе под нос.

Она слышит его:

— Это да. Но я уже говорила, что ипотека выплачена полностью, ничто меня тут не удерживает, так что я собираюсь ухватиться за эту возможность. Даже дедушка говорил, чтобы я ехала: он не хотел, чтобы меня держала только необходимость за ним ухаживать. Он помогал мне планировать маршрут, раздобыв в библиотеке целую кучу путеводителей.

— Ты мне никогда не рассказывала, что дедушка участвовал в этом!

— А ты и не спрашивал.

— Гм…

— Я ничего такого не хотела сказать. Почему ты все принимаешь в штыки? — Она перепрыгивает через особенно крупную лужу с легкостью, которой позавидовали бы многие двадцатилетние. — Ты всегда был слишком поглощен своей жизнью на юге. А я приходила к нему каждую неделю, в пятницу вечером.

— Как мы обычно и делали…

— Да, как обычно. Дедушка наливал мне чаю, мы разворачивали на столе карты и строили планы. Вообще-то я хотела взять его с собой, но он говорил, что это мое путешествие, а не его.

— Ну и поездка бы была!

— Как говорится, лови момент, Фред. Лови момент.

— Хорошо, я понял, — улыбается он. — Ты немного… — Фред пытается подобрать слово, — немного необычная. У меня нет знакомых, у кого мать почти в шестьдесят лет могла бы собраться в поездку на несколько месяцев с одним рюкзаком и билетом на поезд.

Это правда, хотя все его немногочисленные знакомые находятся на расстоянии четырехсот миль отсюда, и их круг редеет с каждой неделей. Порой, когда разговариваешь с коллегами у кулера с водой, кажется, что существует какой-то иной мир.

— Вот нечего тут про почти шестьдесят лет! До пенсионного проездного мне еще пару лет надо протянуть!

Фред не отвечает под тем предлогом, что собирается перейти дорогу.

Мать продолжает:

— Я буду на связи. Я ведь не исчезаю совсем. У меня есть телефон, ты можешь позвонить мне, если будет такая необходимость, и у меня есть электронная почта, хотя не стану обещать, что смогу отвечать очень быстро. Хочу немного отдохнуть от мира современных технологий.

Ему кажется, что его бросают на произвол судьбы, хотя, если честно, он обычно сам так ведет себя по отношению к матери: эсэмэска — когда ему что-то нужно; звонок — раз в две недели. И это, по его мнению, совершенно нормально. Все его друзья так общаются с родителями. Но сейчас все кажется странным. Это он и его сверстники должны уезжать на поиски приключений, а не их ответственные и высоконравственные родители. Что-то здесь не так.

Фред меняет тему разговора:

— Я думал, ты успеешь повидаться с Самантой, прежде чем уедешь, но ты собираешься в среду, так что не получится.

— А когда она приезжает?

— В следующем месяце. В гости.

— Жаль. Но ты о ней мало рассказывал.

Собственно говоря, и возразить-то нечего. Фред понесся в Эдинбург сразу же после того, как ему позвонили и рассказали о смерти деда. Он думал, что Саманта поедет на север за ним, но этого не случилось. Она ответила, что ужасно занята и не хотела бы, чтобы проект, над которым они оба работали, выбивался из графика. Фред объяснял себе и всем остальным, что на работе ей не дали отпуска, и его мать хмурилась. Оправдание было ложью, и он это понимал. На самом деле ходили слухи о том, что Саманту собираются повысить, и Фред был уверен, что именно это стоит за ее нежеланием покидать на какое-то время офис. Он просто не чувствовал в себе смелости спорить.

— Сложно сказать. Она очень хорошая. Настоящий профессионал.

Едва ли это достаточное свидетельство в ее пользу, но Фред не знал, что тут еще добавить.

— Может, когда я вернусь? Пригласи ее сюда на чай.

Фред не мог представить себе, как Сэм сидит в доме его детства, полном всех цветов радуги, с мягкими диванами и набитыми книгами полками. Ее квартира — это сплошные металл, стекло и белая кожа.

— Да, конечно.

— И хорошо.

Мать останавливается у внушительного входа в юридическую контору. Он видит свое искаженное отражение в блестящей медной табличке на стене и открывает дверь, пропуская мать перед собой в холл с толстыми коврами. Дед научил его, что так принято поступать с дамами, и он до сих пор не забывает этого.

Фред сидит в квартире, которая вскоре будет принадлежать ему. На кухонном столе перед ним лежит конверт; буквы, написанные знакомым почерком, выдавили в бумаге глубокие бороздки:

Мой дорогой Фред!

Не знаю, стал ли для тебя сюрпризом тот факт, что я передаю эту квартиру тебе через поколение. Полагаю, что ты, скорее всего, думал, что квартира достанется твоей матери, но теперь у нее свой дом. Думаю, бабуля хотела бы, чтобы эта квартира стала твоей. Она уже долгое время принадлежит семье — собственно говоря, с тысяча восемьсот девяностого года, когда дом был построен. Ею владела твоя прабабушка, и она передала ее в наследство бабуле, так что теперь твоя очередь.

Я живу здесь около семидесяти лет, и эта квартира всегда была очень важна для меня. Ее называла домом твоя мать. Я помню, как она сказала нам, что ждет ребенка, и всегда надеялся, что когда-нибудь квартира станет и твоим домом тоже. Это сюда она привезла тебя новорожденного из роддома, здесь ты в раннем детстве часто прятался под столом. Помнишь?

Когда ты пошел в школу, здесь ты проводил вечера, пока мама работала. Стены и пол этой квартиры хранят нашу историю, Фред. Я не знаю, при каких обстоятельствах она перейдет от меня к тебе и в каком состоянии тебе достанется.

Я старался, чтобы она оставалась чистой и уютной, но забираться на стремянку в моем возрасте уже чересчур — твоя мать многое могла бы об этом сказать!

Сейчас этот дом твой, а не мой и не бабули, так что пройдись по шкафам и выброси все, что тебе не нужно. Или, наверное, лучше написать иначе: ОСТАВЬ только то, что тебе нужно. Нет ничего хуже, чем жить с чужим хламом. Многие вещи здесь уже давно, так что посмотри на них внимательно, прежде чем решить, что с ними делать. Под лестницей — мои садовые инструменты, они еще могут пригодиться. Рядом с моей кроватью — твоя фотография, тебе там четыре года: ты стоишь рядом с сараем, с морковкой в руке. Я знаю, что у тебя не было после переезда времени на сад, но лопаты и вилы всегда пригодятся. Второе, на что следует обратить внимание, — это швейная машинка бабули. Она не электрическая — эти штуки, на мой взгляд, слишком своенравные и годятся только в хлам, а старая — с крышкой из гнутой древесины. Она стоит рядом с моим гардеробом. Машинка принадлежала еще твоей прабабушке. Может быть, сначала стоит проверить, работает ли она, а уж потом решать, что с ней делать.

Во всем остальном нет ничего выдающегося — никаких антикварных предметов значительной ценности или важности. В прошлом году я отдал твоей маме на хранение коробку.

Не знаю, что ты собираешься делать; как я понимаю, ты, скорее всего, захочешь продать квартиру и переехать в какое-нибудь более интересное и подходящее для твоей работы место. Я не хочу, чтобы ты был прикован к этой квартире. Не оставайся здесь только из чувства долга. Честно говоря, будь я в твоем возрасте, я бы вызвал маляров уже через неделю после того, как получил бы ключи. Я не стал ничего делать сейчас, только чтобы не обеспокоить твою мать.

Этот дом всегда был полон друзей. Мои соседи по участку приходили сюда вместе с семьями на каждое Рождество: в квартиру влезало человек двадцать. Мы ели мясные пироги и пели рождественские песни. Сюда приходили поиграть и твои друзья — возможно, здесь опять раздадутся детские голоса, а может быть, и нет. Все мы знаем, что в этой жизни ничего нельзя гарантировать.

И последнее: окно на кухне может вылететь, когда поднимаешь раму, так что будь аккуратнее, а то стекло приземлится на нарциссы под домом.

С любовью, дедушка

Джин

Апрель 1911 года. Клайдбанк

Зал для собраний был переполнен, и со своего места на трибуне Дональд оглядывал ряды присутствующих. Все стулья оказались заняты, не осталось места и в проходах. Он отчаянно старался не подвести собравшихся, но понимал, что новостям, которые ему придется сообщить, никто не обрадуется. Стуча ботинками по доскам пола, Дональд вышел к краю сцены и стал дожидаться, когда утихнут все разговоры. Для него — и для всего движения — было важно, чтобы люди узнали все официально, от профсоюза, а не из слухов в очереди или на улице. По крайней мере, это он мог устроить.

Когда в зале наступила тишина, Дональд начал:

— Друзья, спасибо, что пришли сегодня. — Он замолчал, давая возможность еще нескольким опоздавшим занять места в конце зала. — Товарищи, состоялась встреча с руководством, и у меня для вас новости. — Дональд помедлил еще несколько секунд. Как же это сказать? — К сожалению, новости не те, на которые мы надеялись.

Он увидел, как собравшиеся качают головами, как поникают их плечи, услышал вздохи разочарования.

Из середины зала раздался глубокий мужской голос:

— Ну же, Дональд, не тяни. Что там?

Проще всего было сообщить новости честно и прямо.

— По вопросу забастовки пройдет голосование. Руководство отправило каждому из нас открытки с вопросом, вернемся ли мы на работу. — Он помахал в воздухе листком бумаги. — Их доставляют прямо сейчас, пока я тут с вами разговариваю. Вернувшись домой, многие из вас найдут их на пороге.

Послышалось шарканье.

— Откуда ты знаешь? — На этот раз голос был женский.

— У меня свои источники, лучше их не раскрывать. — А теперь предстояло худшее. — Если наберется шесть тысяч голосов за то, чтобы продолжать работу, компания откроет ворота и запустит машины. — Дональд стоял прямо, перебегая взглядом от одного лица на другое. — Важно не дать себя одурачить.

Ропот нарастал. Он подождал, пока не наступит тишина и внимание полностью не переключится на него.

— Они не хотят и не будут удовлетворять наше требование по поводу коллективного договора. — Дональд принялся ходить по левой стороне сцены.

Джин, сидевшая в переднем ряду, почувствовала, насколько люди вокруг нее сникли. Она перевела взгляд на свои туфли: подошвы были тонкими, и стопы ощущали каждую неровность пола.

Дональд повысил голос. Его никто не учил выступать, но им двигала страсть:

— Это значит, что ничего не изменится. — Он перешел с левой стороны сцены на правую.

Джин следила за ним глазами, как и все остальные.

— Каждый цех должен будет вести переговоры о зарплате от собственного имени. Они хотят, чтобы ты, ты и ты, — он указывал пальцем на присутствующих, — думали, что это и есть прогресс. — Дональд вернулся к трибуне и проговорил, ударяя по ней кулаком после каждого слова: — Ничего. Не. Изменится.

— Но это деньги в наши карманы, а мне надо платить за квартиру, — раздался голос из конца зала.

Дональд ответил сочувственно, но твердо:

— Нам всем нужно платить за квартиру. Мы уже далеко зашли. Не дайте себя запугать.

Непонятно было, какой эффект произвели его слова. Напоследок он обратился к собравшимся еще раз:

— Я очень прошу вас: если вы решите проголосовать, напишите на открытке слова: «Обратитесь к стачечному комитету». Они должны нас услышать!

Последовали жидкие аплодисменты, ободрительные и гневные выкрики, но Дональд понимал: почти все сломлены.

Зал опустел, а с людьми ушел и бойцовский дух. И это вселяло в него тревогу.

Джин медленно брела к своему прежнему дому. Она пыталась предугадать будущее, прислушиваясь к разговорам вокруг, но оптимизма это не прибавляло. Как же ей не хотелось снова оказаться в той квартире и встретиться с отцом! Даже на расстоянии она чувствовала его враждебность. К тому же сейчас он наверняка доволен тем, как развиваются события. Уйдя от отца, Джин радовалась, что избавилась от его гнева и его правил. Но она должна была сейчас вернуться: ее открытка для голосования придет на ту квартиру.

Дверь оказалась не заперта, и доставать ключ не пришлось. Хотя стояла ранняя весна и сияло солнце, в квартире было холодно, огонь почти погас. Угли в печи совсем не давали жара — можно было разве что вскипятить чайник. Она тут же напомнила себе, что теперь ей не нужно разводить огонь и подбрасывать уголь. Конверт с открыткой для нее стоял на тяжелой деревянной полке над печкой.

Джин не помнила, когда она в последний раз получала какую-то почту. Она взяла конверт. Под ним оказался другой, адресованный отцу той же рукой. И еще один — для матери.

Она услышала за спиной шаги и развернулась.

— Итак, ты здесь. Вовремя, — сказал отец, встав между ней и дверью. — Почтальон вот принес.

— Я вижу, — ответила Джин. Она снова взяла письмо в руки и провела пальцем по неровному краю, вскрытому ножом. — Когда оно пришло?

— Со второй почтой.

— И ты открыл? — Джин смотрела ему прямо в глаза, чувствуя прилив уверенности.

— Да. — На него это не произвело впечатления. — Какая может быть причина, по которой я не должен открывать письма, пришедшие на мой адрес?

Она поверить не могла, что отец считал это приемлемым, но потом поняла: ничего удивительного в этом нет.

— Но здесь мое имя.

— Это мой дом. На двери мое имя. На договоре об аренде мое имя. Здесь мои правила.

Спорить было бессмысленно: как бы она ни была возмущена, она проиграет.

— Ну и что там? — спросила Джин, притворяясь, что не знает. Она смирилась с тем, что никак не может повлиять на отношение к ней человека, считавшего, что ему принадлежит и квартира, и все в ней, включая собственную дочь.

— Это от руководства компании. Прислали всем работникам.

— Всем? — Она попыталась разыграть удивление.

— Насчет возвращения на работу. — Отец сказал об этом как о непреложном факте.

— Я не выйду, пока они не вернут в цех этих женщин и не поменяют свои методы.

Он прошел мимо нее к раковине и налил себе воды.

— Тогда придется долго ждать. Все будет по-прежнему.

Джин вынула открытку из конверта и прочитала. И тут она заметила, что не только конверт открыт, но и в открытке что-то не так.

— Здесь оторван кусок.

Он осушил чашку воды и оставил ее в раковине вместе с другой немытой посудой.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Где та часть, которую они хотят получить обратно? Должна быть часть, на которой нужно написать решение и отослать им… Я не собиралась, но ведь должна же она быть.

— Я уже отправил.

Она покачала головой:

— Но это письмо было для меня.

— Это к лучшему.

— К лучшему? — У Джин так пересохло в горле, что слова давались ей с трудом.

— Ты живешь под моей крышей, и я твой отец.

— Нет. Ты вышвырнул меня вон, помнишь?

— Ты сама так решила. Могла остаться.

— Поверить не могу, что ты отправил ответ от моего имени.

— Это мое решение. Ты сама не знаешь, что для тебя лучше. Чтобы понимать в делах, нужно быть мужчиной.

Джин решила еще раз убедиться:

— То есть ты отправил ответ от моего имени?

— Да.

— И что ты написал?

Спрашивать было бессмысленно: она и так знала ответ.

— Я написал, что ты хочешь вернуться на работу.

— Но я не вернусь!

— Ты — дура! — К нему возвращался прежний гнев. — Тебе заморочил голову этот Дональд Кэмерон, и ты не знаешь, что для тебя лучше. Есть соображения посерьезнее. Людям надо платить за жилье, надо кормить детей. Это не твоя смехотворная идеология. Это реальная жизнь и реальные люди, которые ложатся спать голодными.

— Я знаю, что это трудно, я понимаю. Ты не думал, что я понимаю? — Джин смотрела на него, такого уверенного в своей правоте, и внезапно поняла, что не собирается отступать. — Но профсоюз — это необходимость. Нужно отстаивать права всех, а не только твои и твоих друзей.

— Это дело компании. Наши позиции укрепились, и мы возвращаемся к работе. — Отец еще больше повысил голос и с вызовом посмотрел на нее. — Это мое решение. И ты подчинишься.

— А мамина открытка?

— Ее я тоже отослал. Она бы со мной согласилась.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

— Отец, мама на кладбище. — Джин скрестила руки на груди и посмотрела на него. — Даже без надгробия.

Он навис над нею, на лице его читалась ярость:

— Ты что же, думаешь, я не знаю? Да как ты смеешь! Ты понятия не имеешь, как сложно нам тогда было!

Джин сразу поняла, что зашла слишком далеко. Отец никогда ее не простит за это.

Она схватила свой конверт и двинулась к двери, пока еще было не поздно. Оказавшись на лестнице, Джин ринулась вниз по ступенькам, выскочила на улицу с колотящимся сердцем и побежала по брусчатке искать Дональда. Он должен точно знать, где ей взять новую открытку для голосования вместо бесполезной старой. Должны быть способы сообщить, что ответ отправлен ошибочно. Но на бегу что-то кольнуло ее в бок, и она остановилась, глотая слезы. Теперь все было бессмысленно. Все было без толку.

— Они не победят, — настаивала Джин, встретив Фрэнсис на углу улицы, но впервые в ее голосе чувствовались сомнение и нерешительность.

— Я уже не так в этом уверена, — ответила подруга. — Моя тетя знакома с одним из секретарей, и ей сказали, что вчера на столе была огромная кипа этих бюллетеней: три или четыре тысячи.

— Пошли на фабрику. Если будут новости, лучше узнать их там.

Они молча продолжили путь, но это была уже не дружеская прогулка: девушки были полны раздражения и мрачных предчувствий.

У фабрики собралась толпа, все отпихивали друг друга, силясь прочитать объявление, вывешенное на все еще закрытых воротах.

— Что там написано, Фрэнсис? Постарайся протиснуться поближе и прочитать.

Фрэнсис была повыше ростом, и она начала пробираться сквозь толпу, а Джин осталась ее ждать. По лицу вернувшейся подруги она поняла, что новости вовсе не те, которые ей хотелось услышать.

— Там написано, что больше шести тысяч человек решили вернуться, — сказала Фрэнсис.

— Интересное число, — с сомнением заметила Джин.

— Я тоже не верю. Слишком уж удобно.

— Я должна пойти и рассказать Дональду. Он сегодня собирался в Глазго, и я еще успею поймать его до отъезда.

— Я лучше тоже пойду домой. Мама захочет узнать, что происходит.

— Тогда увидимся позже.

Они обнялись на прощание, и Джин стала прокладывать себе дорогу через растушую толпу мужчин и женщин, которые все прибывали, чтобы узнать результаты подсчета. Она побежала по улицам в сторону дома, в ту квартиру, где кровать, как и обещал Дональд, была разделена длинным валиком. Джин взбежала по лестнице на верхний этаж — три пролета, шестьдесят шесть ступенек. Сердце, казалось, было готово выскочить из груди. Она успела как раз вовремя: он уже надел пальто и готовил мелочь на проезд.

— Посчитали!

— Мы победили?

Она должна была сказать ему:

— Нет.

Дональд словно бы уменьшился на глазах:

— Ты уверена?

— Более шести тысяч решили вернуться, так что нет. Мы проиграли.

— Ты уверена? Точно уверена?

— Если не веришь, сходи и почитай сам. На воротах объявление. — Джин понимала, что ее слова звучат довольно зло, но все-таки она не сдержала раздражение. Ему следовало бы знать, что врать не в ее обычае.

— Если ты говоришь, то так и есть, но люди нам говорили другое.

— Видимо, всем им теперь нечего есть.

— Еще неделя — и мы бы победили. Всего неделя!

— Ты правда так думаешь?

— Кто знает? Все говорили нам, что голосовали против возвращения. Но мы уже знаем, что некоторые открытки были отправлены ошибочно.

— Как, например, открытка моей матери. Она умерла десять лет назад.

— Вот именно. — Дональд потирал лоб, как будто у него резко разболелась голова. — И мы не присутствовали при подсчете голосов секретарями.

— И что теперь?

— Мы уступим мнению большинства. — Он расправил плечи. — Но все изменится. Компания должна понять, что мы — организованная сила и что им не дадут провести изменения без боя. Они выиграли битву, но профсоюзы выиграют войну.

Конни

Начало декабря 1954 года. Эдинбург

Конни в течение нескольких дней после приступа алкогольной откровенности матери надеялась больше узнать о загадочном Филипе Райте, но, судя по всему, эта завеса приоткрылась лишь ненадолго. Да и не до вопросов сейчас было — слишком многое на них навалилось. Первоначальный стоицизм, овладевший ими в больнице, отступил, открыв дорогу рекам слез, сменявшимся внезапными вспышками неконтролируемого хохота, когда они вместе вспоминали человека, который всегда и в любой ситуации мог найти смешные моменты.

Прошло несколько недель, и Кэтлин все еще хранила свое прошлое при себе. Конни решила больше не возвращаться к этой теме. На похоронах Брюса присутствовали его коллеги из отдела образования, а также многие его бывшие ученики, некоторые из которых уже сами стали учителями. Это сподвигло ее пересмотреть отношение к скучной работе в офисе, и в надежде найти что-нибудь поинтереснее она начала просматривать рубрику вакансий, выходившую в газете по четвергам. Конни не была склонна к риску, и ее работа, хотя и монотонная, не казалась ей такой уж неприятной, так что она не торопилась.

В первые недели после смерти отца было ощущение, что вместе с ним ушла и ее уверенность. Он всегда говорил, что она может достичь всего усердным трудом, но теперь ей казалось, что жизненные силы оставили ее: иногда требовались усилия даже для того, чтобы заставить себя выбраться из кровати утром, когда было еще темно. Конни разослала несколько писем потенциальным работодателям. Она аккуратно напечатала их на машинке в обеденный перерыв. Но приглашений на собеседования за ними так и не последовало. Наверное, думала Конни, ее воспринимают как особу средних лет, недостаточно гибкую, чтобы научиться чему-то новому.

Она отскребала кастрюлю от утренней овсянки, когда услышала, как громко звякнула крышка их почтового ящика. Ее пальцы были перепачканы в каше, которая так и норовила забиться под ногти. Сначала Конни хотела отряхнуть руки от мыльной пены и сразу же пойти за почтой — но так она бросит дело на пол-пути. Эмалированная кастрюля была последней в очереди, поэтому Конни продолжила энергично натирать ее щеткой, особое внимание уделяя саже с внешней стороны, оставленной газовыми конфорками. «Нет смысла, — думала она, — куда-то сейчас бежать, если потом все придется перемывать заново».

Конни тщательно вытерла руки тонким мягким полотенцем, висевшим на ролике: раздражение кожи было ни к чему. У нее замерзли ноги из-за того, что пол возле раковины всегда был холодным; не помогали даже тапочки из овчины, подаренные матерью на день рождения. Прежде чем вернуться на кухонный линолеум, Конни пошевелила пальцами ног, чтобы восстановить кровообращение. Блестящее желтое покрытие заскрипело у нее под ногами, когда она направилась через коридор к дверному коврику, где лежала целая россыпь конвертов. Она нагнулась и собрала их все. Мягкая бумага намокла из-за влажного передника.

В четырех письмах из пяти оказались рождественские открытки. Она положила их на столик в коридоре и обратилась к пятому — официального вида и с ее именем на конверте. Адрес был отпечатан на машинке, с ровными интервалами и без ошибок. Она закрыла глаза и представила, как уверенно бегающие по клавишам пальцы с силой вбивают каждую литеру в бумагу. Никакого намека на содержание не было: письмо выглядело тонким — возможно, там вообще единственный листок. Она заметила, что ярко-красная марка была наклеена не очень ровно — наверное, секретарша торопилась.

Что это значит: очередная ее заявка отклонена или ее наконец-то решили пригласить на собеседование? Она предполагала первое, потому что приглашение, наверное, содержало бы карту или какие-то другие указания, а в этом письме ничего такого явно не было.

— Мама! — крикнула она, обернувшись к спальне. Ответа не последовало, и через некоторое время она позвала громче: — Мама, ты там? Приходил почтальон.

Кэтлин стала туговата на ухо, хотя и отказывалась это признавать. Она находилась в спальне, в глубине квартиры. В субботу они обычно меняли постельное белье и просушивали матрасы. Пока Брюс был жив, Кэтлин занималась этим по понедельникам, но теперь ей больше не хватало сил справляться в одиночку, так что задачу перенесли на субботу, когда Конни могла ей помочь. В ее возрасте, как объяснил врач, проблемы со спиной были неизбежны, но сейчас та болела постоянно, и Кэтлин благодарила судьбу, что живет не одна. Она собрала белье для стирки и направилась в коридор, где столкнулась со спешащей к ней Конни.

— О господи! Девочка моя, не пора ли тебе уже обзавестись хорошими манерами?

— Ты не слышала, что я тебя звала? Мне кажется, ты глохнешь, мама. Смотри, мне пришло письмо.

Руки у Кэтлин были заняты простынями и пододеяльниками, и она смерила дочь тем раздраженным взглядом, которым матери тысячелетиями награждают своих отпрысков:

— Так что же ты его не открываешь?

Конни перевернула конверт и провела пальцами по краям, пытаясь представить, что ее ждет внутри.

— Честно говоря, я немного нервничаю. Я хотела бы получить именно эту работу, но, может быть, тут опять отказ.

— Ладно, давай посмотрим вместе, но мне нужны очки. Пойдем в кухню и почитаем, что там. Может быть, что-нибудь увлекательное, например что-то из управления по электроэнергии.

— И то верно. — Конни засунула конверт в карман фартука и освободила руки. — Давай сюда простыни.

Она отнесла белье в чулан и решила больше не медлить. Конни села за кухонный стол и в последний раз посмотрела на все еще запечатанный конверт, после чего наконец вскрыла его хлебным ножом.

Дорогая мисс Бакстер!

Благодарим Вас за интерес к вакансии в швейной мастерской Королевской больницы. Просим Вас прийти на собеседование во вторник, 11 января, в 10 утра.

Мастерская находится на верхнем этаже корпуса Даймонд-Джубили. Пожалуйста, не пользуйтесь лифтом.

Искренне ваша Г. Арчер

Конни посмотрела на мать:

— У меня собеседование.

— Хорошая новость! А когда?

— Одиннадцатого числа следующего месяца.

— То есть в следующем году.

— Интересно, хватит ли времени?

— Времени на что?

— Чтобы сделать себе что-нибудь новое. Давно у меня не было необходимости производить впечатление на кого-то.

Кэтлин наклонилась вперед, пытаясь прочитать текст вверх ногами:

— А что за работа?

— Да уж не стучать на печатной машинке в шумной конторе. Швейной мастерской в Королевской больнице требуется швея.

— Ты хочешь профессионально шить?

В памяти Кэтлин всплыли воспоминания о тех временах, когда еще не было ни Конни, ни Брюса: все, что у нее имелось, — эта квартира и швейная машинка «Зингер». Не одну сотню часов она провела за ней: шила и подшивала новые платья, шторы, постельное белье, и по большей части для других — для клиентов, которые к тому же не всегда вовремя платили. Она вдруг снова ощутила отчаяние, которое испытывала тогда, и так ясно, будто все это было вчера.

Конни не понимала чувств матери. Она сложила листок бумаги и убрала его в конверт.

— Шить не сложней, чем печатать. И это больница, значит, я буду чувствовать, что тоже помогаю, понимаешь? — Она шмыгнула носом и стала ощупывать карманы в поисках платка. Горе напоминало о себе в самые неожиданные моменты. — Я слишком стара, чтобы быть медсестрой, но хотела бы делать что-то важное.

— Понимаю. — Кэтлин подождала, пока дочь утрет слезы, и продолжила: — Думаешь, это оно и есть?

— Не знаю, но возможно. — Конни успокоилась. — Ты ведь мне поможешь?

— Да, конечно, но думаю, что ты вполне способна сама сшить себе милую юбку.

— Если морозы продолжатся, мне понадобится и зимнее пальто.

Кэтлин подошла к плите и зажгла спичку — газ под чайником заиграл голубыми язычками.

— Нужно просто убедиться, что это наилучшая возможность.

Ее длинные волосы были убраны этим утром в тугой узел, но после возни со сменой белья они уже начали выбиваться из него. Она вынула заколки, с трудом удерживавшие волосы на месте, и расчесала пальцами серебристые пряди, доходившие до талии. Привычным, отработанным десятилетиями жестом Кэтлин собрала их в пучок на затылке и принялась закручивать, как канат.

— Предоставь все мне, у меня есть идея, — сказала она, аккуратно вкалывая заколки в волосы.

2 полотенца на ролике для кухни (Кэтлин).

6 махровых салфеток для умывания, отороченных косой бейкой из короба (Кэтлин).

Фред

Середина августа 2016 года. Эдинбург

Сильный дождь, не прекращавшийся несколько последних дней, закончился; возвратилось летнее тепло. Стало не так грязно для утренних пробежек, и стирки поубавилось, чему Фред был рад, но у него появились сильные боли в колене, которые никак не проходили. Старинный футляр от швейной машинки продолжал прекрасно работать дверным стопором для дверей, ведущих из прихожей в комнату. Засохший лак на куполообразной крышке футляра расслоился, что придало ему сходство с корой старого дерева.

Руководствуясь шестым чувством, Фред обходит стороной эту груду из дерева и металла, когда по частям выносит старый ковер. Он уже выбросил в контейнер несколько скатертей в цветочек и потрепанных полотенец, но был не в восторге, когда там же утром обнаружил чужой пластиковый карниз и засаленную шторку для душа. Теперь он выносит в контейнер более современную, но, как оказалось, сломанную швейную машинку, и ставит ее на чье-то выброшенное одеяло в пятнах.

Включив на телефоне диктофон, Фред переходит из комнаты в комнату и описывает квартиру, как это мог бы делать агент по недвижимости:

— Прекрасная квартира для сдачи внаем. Кухня. Ванная комната с раковиной, ванной и душем. Туалет. Две спальни. Кладовка. Солнечная сторона. — Он делает паузу. — Нужна новая проводка, возможно, новая мебель для кухни, отремонтировать туалет — кто сейчас говорит «уборная»? С каждой стены нужно содрать обои и перештукатурить, так что требуется полностью новая отделка. А еще — новые окна и приличные батареи.

Фред вспыхивает — ему кажется, что он совершает акт предательства.

Из кухонного окна он видит, как его соседка на заднем дворе снимает с веревок детские носки и футболки, провисевшие там большую часть дня. Он включает краны и пускает горячую воду, щедро выжимая зеленую жидкость для мытья посуды и вспоминая, как он некогда стоял на стуле у этой же раковины, опустив руки по локоть в мыльную пену, а бабуля передавала ему посуду после полдника — по одной миске или чашке.

Вымыв единственную кружку и тарелку с хлебными крошками, Фред вновь садится за стол и возвращается к своему тайному блогу, скрытому от мира технологиями и выполняющему роль его доверенного лица и исповедника.

Вскоре на экране появляется текст:

Мама очень вовремя уехала в путешествие, и теперь все летит к чертям.

Я вернулся из Лондона две недели назад и настроен уже далеко не так оптимистично, как раньше.

Похоже, что проект, над которым я работал, реорганизуется, и я больше не подхожу под новые требования. Мне пришлось освободить комнату в квартире (впрочем, не так уж много у меня пожитков), нанять фургон и отвезти все в Эдинбург. Большая часть вещей все еще в коробках.

Будь здесь дед, он бы предложил мне рассматривать работу на участке как новый опыт. Все его советы всегда носили какой-то сельскохозяйственный характер. Они сводились к стандартной мантре: «Копай усердно, готовь почву, сажай семена и смотри, как они прорастают». Большую часть жизненных проблем — касались ли они отношений с друзьями или сдачи экзаменов — он советовал лечить именно таким образом. В постоянстве ему точно не откажешь.

Но я не уверен, что у меня хватит терпения ждать. Честно говоря, я в бешенстве.

Я подал заявку на местную биржу труда на прошлой неделе и ходил туда вчера. Парень двадцати с небольшим лет, который проводил собеседование, сказал, что очень важно иметь профили в социальных сетях. Дескать, работодатели регулярно проверяют их, оценивая кандидатов. Это довольно неприятно: последние десять лет я избегал присутствия в Сети, потому что Интернет — это настоящее минное поле. А теперь мне нужно притворяться трудолюбивым парнем с позитивным взглядом на жизнь, хотя все, чего я хочу, — скрыться от мира и пожирать в промышленных количествах чипсы и сыр, чтобы хоть как-то поправить себе настроение.

Через месяц такими темпами я буду размером с автобус.

Я сижу за столом на кухне дедушки, и мне кажется, что он вот-вот придет с участка и принесет редиску или, может быть, морковь. Он поставит ботинки на кухонный подоконник (за что бабуля на него немедленно накричит) и начнет отмывать грязь с рук, высыпав себе в ладони ложку сахара и полив их жидкостью для мытья посуды. И пока дед будет тереть ладони под струей горячей воды, он спросит меня, как дела, и мне станет ясно, что он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хочет это знать.

Но ничего этого не будет. Мне остаются только слезы, сопли и боль, да и вообще я сыт всем по горло.

Фред не замечает, что прошло много времени и начинает смеркаться. Сейчас в комнате светло только от экрана ноутбука. Рядом с ним стоит кружка давно остывшего и забытого чая, на поверхности которого уже образовались разводы. Не подумав, он делает глоток — и его язык съеживается от холодных танинов. Во рту Фред чувствует отвратительный вкус, на щеках еще не высохли слезы, — и он понимает, что лучше бы ему пойти умыться. Но внимание привлекает какое-то движение у его ног.

— Что за… — Фред замирает. — Ах, это ты! Почему бы тебе не мяукнуть сначала? — Он смотрит на часы в углу экрана. — Еда. Ты опять хочешь есть, да? Может, назвать тебя Павлов?

Кошка начинает мурлыкать, словно по сигналу, и Фред встает, чтобы насыпать ей корма, как и положено доброму хозяину.

— Хорошо, хорошо, я вернусь через минуту, когда ты от меня отстанешь. Кстати, можно бы приготовить еды и себе, раз уж я встал.

Он готовит ужин и анализирует текущее положение дел. На людей в белых малярных комбинезонах нет денег, а последние две недели, за исключением похода в агентство на собеседование, он все время проводит за яростной уборкой. Фред уже выбросил вытертые ковры из старой спальни, ожидая увидеть под ними деревянные половицы, а там оказался прибитый поверх половиц серовато-зеленый линолеум в цветочек — твердое, слегка поблескивающее покрытие, которое холодит ноги, когда встаешь ночью, и становится скользким от воды. За два дня Фред выдернул из половиц гвозди дедовским гвоздодером, а потом несколько часов резал линолеум ножом для гипсокартона и все-таки разделил его на куски поменьше, которые можно уже было выбросить в мусор.

Поставив еду в духовку, он возвращается к блогу.

Сегодня я начал разбираться с кухней. Если я собираюсь жить здесь, пусть даже недолго, мне нужно научиться пользоваться одной комнатой, не спотыкаясь о те вещи, по поводу которых нужно Принимать Важные Решения.

На выходные приедет Сэм, и мне надо сделать эту комнату обитаемой и приличной. Ее-то квартира практически безупречна.

Я немного переставил мебель, выдвинул кухонный столик из ниши в середину комнаты и попросил соседа помочь мне перенести диван из гостиной в кухню — так что сейчас я могу жить в одной комнате, не заходя в остальные, пока не буду к этому готов.

Мне казалось, я просто выброшу все, что здесь найду, в мусор, но пока дела обстоят иначе, так что есть время со всем как следует разобраться. Спешить некуда — видимо, я здесь останусь надолго.

Я думал, что разборка пройдет удачно, но оказалось, что это довольно сложно. Я вынул все кастрюли и сковородки с нижних полок в чулане, перемыл их и поставил обратно. Честно говоря, едва ли я решу испечь пирожные с джемом или рождественский пирог, но кто ж его знает. Потом я начал прибирать под раковиной. Металлические мочалки, губки для мытья посуды, кондиционер для ткани — все разложено по местам, по три штуки каждого предмета. Забавно, насколько здешняя еда напоминает ту, что я покупал на прежней квартире. Даже марка кетчупа та же самая. Первым, что я увидел в чулане, был мармайт[4]. У деда постоянно имелась большая банка (точнее, три банки), и он каждое утро намазывал его себе на тост. Два кусочка, разрезанных по диагонали, без масла. Закончив намазывать, он вытирал нож о хлеб, чтобы ничего не пропало. Я видел, как дедушка тайком от бабули облизывал нож — и тогда он театрально мне подмигивал.

Когда я изучал квартиру в июне, заметил кучу банок из коричневого стекла, где хранили мармайт. Они были повсюду: например, на кухонном подоконнике из них торчали саженцы. Наверное, они там находились несколько недель, потому что растения уже пустили мощные корни. Я сменил им воду и добавил сахара, как сделал бы дедушка. Я еще их не выбросил — по-моему, это герань.

О его уходе напоминают какие-то личные мелочи. На шкафчике рядом с телефоном стоит банка с ручками. А еще одну я нашел на комоде в его спальне: там хранятся запонки и пластмассовые косточки для воротничков.

Банки стоят даже на раковине в ванной: в одной хранится бритва, в другой, по соседству, — его зубная щетка. Их я, конечно, выкинул и сейчас собираю собственные банки, которые буду использовать. Надеюсь, что те, которые я оставил на старой квартире, кто-нибудь сдал в переработку.

В чулане я нашел банки из-под джема с ярлычками, подписанными бабулей: в основном там хранились всякие травы и то, что она называла бакалеей, — бульонные кубики и перловка. Наверное, дед так и не заставил себя отклеить бумажки с ее почерком.

Честно говоря, я не уверен, что и сам смогу их выкинуть, так что пока сохранил банки, вытряхнув их содержимое. Почерк тот же, что и на открытках к моему дню рождения, которые я до сих пор храню. Я держал их в коробке из-под обуви на верхней полке их гардеробного шкафа, и она все еще лежит там — я проверил. Нашел я и старую жестянку с какао. Наверное, сама жестянка древняя, ей по меньшей мере лет сорок: цена указана в шиллингах и пенсах[5]. Бабуля, а потом и дедушка, видимо, все время наполняли ее. Я открыл банку — она оказалась почти пустая, но запах очень знакомый и уютный. Это запах отхода ко сну, сказок на ночь и закутывания в одеяло. Я не могу смириться с приторной сладостью молочного горячего шоколада со всеми этими добавками, которые продают сейчас: сиропы, маршмеллоу, взбитые сливки. Как будто у тебя в чашке пудинг. А вот от настоящего какао я никогда не отказываюсь. Я вымыл жестянку, сейчас она сушится рядом с раковиной. Сегодня я собираюсь пойти в магазин и купить новую пачку, которой и наполню банку снова.

На телефоне включается таймер, напоминающий, что еда готова. Духовка источает резкий запах плавленого чеддера и горчицы — его любимая еда. Это цветная капуста в сырном соусе, покрытая толчеными сухарями и зелеными капустными листьями; она пузырится и шкворчит. Фред накладывает себе огромную порцию и несет к столу. «По крайней мере, я умею готовить», — говорит он себе.

Джин

Май 1911 года. Клайдбанк

Они вернулись к работе десятого апреля, и менее чем через неделю Дональда вызвали в контору. Не ему одному сообщили, что в его услугах больше не нуждаются: в том же положении оказались многие организаторы забастовки. Он начал работать на фабрике с четырнадцати лет, сразу после того, как закончил школу, но безупречный послужной список не спас его от увольнения. Конечно, они нашли чем объяснить свое решение: ему заявили, что с переходом на новые методы производства литейщиков стало слишком много и его охотно примут на другую должность, как только будут набирать новых работников.

Когда Джин вернулась со смены, Дональд уже был дома. Целый день он провел в поисках работы и, не дожидаясь вопроса Джин, только помотал головой, давая понять, что ничего не нашел. Она положила на стол свой конверт с зарплатой и опустилась рядом с ним на колени:

— Для тебя найдется работа. Нам надо просто лучше искать.

Денег на квартиру хватало, а вот на уголь и еду — почти нет. Заработок женщины не шел ни в какое сравнение с тем, что Дональд получал в литейном цеху.

— Я старался. — В его глазах стояли слезы отчаяния. — Я добрался аж до Гринока[6] с разносчиком рыбы, но там тоже не было работы.

— И ничего больше нет?

— Говорили, что страховая компания набирает агентов, но я человек практический, а не счетоводишка какой. — Он бессильно ударил кулаком по столу. — Нам нужно отсюда уезжать.

— Не хочу, чтобы тебе было плохо, но, наверное, ты прав.

Она погладила его по руке и почувствовала обжигающее тепло.

Джин устало поднялась на ноги и подошла к холодной плите. Рядом с ней, за коробкой со щепками для растопки, лежало письмо от двоюродного брата Дональда, пришедшее тремя неделями ранее. Они перечитывали его каждый вечер, и оно давало им какую-то надежду. Отвечать было уже поздновато, и она заметила, что адрес размыт свежими слезами, которых не было еще утром. Внутри конверта находился один из возможных вариантов их будущего.

Дорогой Дональд!

Нам жаль слышать, что твои обстоятельства не улучшаются.

Я поспрашивал в доках, и владелец сочувствует твоему положению. Он может найти тебе место. Это неквалифицированная работа, но хотя бы что-то. Ты можешь жить у нас с Ханной, пока не снимешь собственную квартиру. Мы справимся.

Напиши, что ты решил.

Твой двоюродный брат Том.

— Итак, Эдинбург, — сказала она с большей радостью, чем испытывала на самом деле.

Он изобразил улыбку:

— Похоже, что да.

— Я напишу им вечером.

— Джин, я должен тебе кое-что сказать, пока не потерял мужество. — Он глубоко вдохнул. — Дела у нас идут совсем не так, как я думал. На прошлой неделе тебе исполнилось восемнадцать, и есть мужчины, которые смогут обеспечить тебе жизнь получше, чем я. Если ты захочешь уйти и найти кого-то другого, я пойму.

Она знала, чего стоило ему это сказать.

— Ну раз уж мы говорим начистоту, ты тоже должен меня выслушать. Я с тобой, потому что хочу этого, даже не сомневайся. Мы пройдем через все вместе.

— Я надеюсь, — прошептал он.

— А я уверена.

Он вскочил на ноги и крепко обнял ее.

Перед тем как сесть за стол, Джин вымыла руки и умылась холодной водой в кухонной раковине. Из окна третьего этажа она видела, как дети на тротуаре играют в классики. Во всех домах на этой улице жили семьи, которые она знала всю жизнь. Уезжать будет непросто.

Дональд поставил на стол тарелки и положил ножи, отрезал толстые ломти хлеба, оставив ей свежую горбушку, а себе взяв высохший, вчерашний кусок. Он эффектно отодвинул ее стул и усадил Джин, как на самом важном и изысканном приеме. Плита давно остыла, поэтому они остались без чая, но никакого значения это сейчас не имело.

— Ну что, Джин, как прошел твой день?

Это была последняя ниточка, которая связывала его с местом, где он проработал одиннадцать лет. И она постаралась описать все как можно подробнее.

— В отделе выплат новый руководитель. Очень умный. Пахнет одеколоном и кокосом — честно говоря, они довольно плохо сочетаются. Волосы он густо смазывает макассаровым маслом[7], а выглядят они как нарисованные: абсолютно гладкие, с пробором посередине. Он носит костюм в тонкую полоску и белую рубашку, у которой так накрахмален воротничок, что на шее у него сыпь. Кажется, ему очень неудобно.

— Этот человек из Глазго?

— Нет, он американец, но не из того города, откуда был предыдущий. Говорит он очень медленно: кажется, что патока капает с ложки. Он присматривает за выдачей жалованья и выглядит таким обеспокоенным, как будто расстается с собственными деньгами.

— Удивительно, что здесь нет своего банка. Он явно нужен, а еще стоило бы построить тут электростанцию…

Джин не дала ему договорить и переключилась на другую тему, опасаясь, как бы Дональд еще больше не расстроился. Каждый вечер теперь ей приходилось фильтровать новости: ничего слишком хорошего или волнующего, и особенно никаких новостей из литейного цеха — конечно, она и так мало что о нем знала, но все-таки.

— Поговаривают, что опять перестанут выпускать машинки с длинными шпульками. Я точно не знаю, но слухи не утихают. И еще разрабатывают новые этикетки. Их называют «рококо».

Он улыбнулся в первый раз за вечер:

— По-моему, они переели мороженого в субботу.

— Да наверняка. А теперь мне лучше поторопиться с письмом, пока еще светло.

Джин собрала со стола хлебные крошки и завернула их в бумажку, прежде чем бросить в пустой камин — пусть они с Дональдом и собирались уезжать, она не хотела разводить здесь мышей.

Джин

Июнь 1911 года. Клайдбанк

Джин подтащила стол поближе к кухонному окну над раковиной, чтобы избавить себя от необходимости зажигать свечу или, что еще хуже, газ. Из крана на потрескавшуюся керамику капала холодная вода, но она этого не замечала: казалось, что так было всегда.

Ее отец вышел на тропу войны, и, после того как он заявил, что у Дональда «только одно на уме», ей стоило огромных усилий устраивать так, чтобы эти двое не встречались на улице даже случайно. Сегодня, например, ей удалось убедить Дональда зайти с друзьями в бар на углу: ему обещали поставить пинту пива.

«Наверное, так себя чувствуют шпионы», — думала Джин, проверяя все необходимое: шпулька для швейной машинки; перьевая ручка; чернила; ножницы (одолжены у Фрэнсис); пакеты, оставшиеся от скудных покупок в магазине; деревянная катушка белых хлопковых ниток; Библия.

Она никому не рассказала о своем плане. Во-первых, потому что ей не хотелось выслушивать рассуждения окружающих о ее беспечности и возможных рисках, во-вторых, ей хотелось их защитить. Если никто ничего не будет знать, то в случае ее разоблачения они смогут с чистой совестью все отрицать. Джин села на жесткий стул и пододвинула к себе бумажный пакет, разгладила его, стряхнув несколько крупинок сахара. Она отмерила кусок бумаги требуемой длины и прижала его краем доски для хлеба. Нужные слова уже несколько недель крутились у нее в голове. Джин взяла ручку, окунула ее в черные чернила, как их когда-то учили в школе, и начала писать, медленно и аккуратно. Если бы сейчас ей через плечо заглянула учительница, она осталась бы довольна ее почерком. Возможно, она бы даже не поверила своим глазам.

Слова дошли до края бумажного пакета и выплеснулись на вторую строчку. Джин почувствовала раздражение, но сумела подавить его. Следует писать еще мельче, иначе ничего не получится.

Помешкав, она сложила испорченный пакет по диагонали, скатала в плотную трубку и перевязала — слова теперь были спрятаны внутри. Джин резко бросила пакет в пустое ведерко для угля.

Таким же образом пришлось избавиться еще от трех бумажных пакетов, пока ее не устроил почерк.

Джин открыла Библию. Многолетнее посещение воскресной школы помогло ей легко найти искомое. Она тихо прошептала знакомые слова из третьей главы Книги Екклесиаста, особенно смакуя седьмой стих: «Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить».

Джин ненадолго застыла, устремив взгляд вверх, потом взяла ножницы и быстро, чтобы не успеть передумать, отрезала край страницы, стараясь не задеть текст. Миниатюрным каллиграфическим почерком она написала послание на полоске бумаги, выводя каждую букву легкими линиями снизу вверх и толстыми — сверху вниз. Когда чернила просохли, она зажала одну из шпулек швейной машинки между большим и указательным пальцем и стала наматывать на нее полоску бумаги: с каждым оборотом слова исчезали, пока вся бумажка не оказалась на металлическом стержне. Джин взяла хлопковую нитку, закрепила полоску и быстро сделала беседочный узел, затем оторвала нитку и проверила — держалось прочно. Наконец поверх бумаги она намотала хлопковые нитки: теперь идеальная белая спираль полностью скрывала тайное послание.

Джин закончила. Шпулька лежала у нее в руке, заполненная на треть и надежно завязанная полуштыком.

За десять минут до конца работы Джин вынула из коробки в середине рабочего стола пустую шпульку и заправила ее белыми нитками, как обычно. Если бы на нее сейчас смотрел кто-нибудь из отдела, он смог бы заметить, как у нее дрожат пальцы, и, возможно, сочувственно решил бы, что девушка разнервничалась в свой последний рабочий день.

«Ну что ты боишься!» — пристыдил ее внутренний голос.

Она положила пальцы на блестящую черную поверхность машинки и намеренно выронила шпульку на деревянный пол. Без паники, но с расчетом на то, что весь мир тщательно следит за каждым ее движением, она нагнулась, чтобы ее поднять, и подменила шпульку своей, с посланием, которую держала в глубоком кармане юбки. Это движение она много раз репетировала дома, добиваясь безупречности и естественности, чтобы не запутаться в складках ткани.

«Все нормально, все нормально», — стучало у нее в голове. Она снова села на стул, развязала узел-полуштык и тщательно установила новую шпульку.

Семь минут.

Руки предательски вспотели. Она начала вдевать нитку из верхней катушки, но у нее никак не получалось: пальцы дрожали, и хлопковая нить не попадала в игольное ушко.

«Успокойся! Вдох, еще вдох», — Джин молча следовала мысленным указаниям.

С пятой попытки белая нитка все-таки пролезла в крохотное отверстие, она затянула муфту, чтобы можно было опустить и поднять игольный стержень, позволяя механизму зацепить петлю шпульки.

Пять минут.

Время передумать еще было.

Часы на стене мастерской прямо над ней громко тикали, и она в сотый раз спрашивала себя, кому вообще могут быть интересны слова фабричной девчонки из Клайдбанка. Джин никому не рассказывала о своем плане, даже Дональду. Мало-помалу надежды гасли в нем прямо у нее на глазах. Казалось, что работа наполняла его жизнь смыслом, и теперь он терял всю уверенность, так что ей пришлось заниматься почти всем. Джин писала письма, общалась с арендодателем, продавала за гроши сковородки и столовые приборы и, наконец, подала заявление об уходе с фабрики. Скрытое послание было не просто актом вызова, оно было необходимостью.

Джин неслышно шептала слова при каждом движении, еле шевеля губами:

— Ткань. Свернуть. Под иглу. Опустить подошву. Держать концы. Крутить рукоятку. Стежок вперед. Поднять рычаг прижимной лапки. Повернуть. Опустить рычаг. Двадцать стежков. Поднять рычаг. Повернуть. Опустить рычаг. Подогнать большой винт под длину стежка. Стежок. Поднять рукоятку. Потянуть. Теперь осторожнее. Отрезать нитку от образца. Пожалуйста, пожалуйста, пусть все будет хорошо. — Она проверила стежки сверху и снизу и осталась довольна. — Отложить ткань к отгрузке.

Джин посмотрела на часы.

Осталась минута.

— Снять катушку. Отрезать часть нити, дважды отмерив от конца пальцев до запястья. Не тратить лишнего. — Тут она чуть не рассмеялась: кому все это надо? — Держать машинку заправленной. Намотать нить на катушечный стержень. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Полуштык. И еще один. Передать швейную машинку дальше.

Но передать она уже не могла. Прогудела громкая фабричная сирена — рабочий день закончился. Теперь машинка будет стоять на ее столе до утра понедельника, ожидая нового работника и защитной коричневой бумаги.

У Джин от напряжения кружилась голова. В то же время она понимала, что все уже кончено. Если бригадир или начальник цеха узнает, что она сделала, будет слишком поздно как-либо ей навредить. Она знала, что ее послание прочитают всего один раз (если прочитают вообще) и потом сразу же выбросят, но ей было наплевать. Достаточно уже того, что она высказалась.

Фабрика изрыгала из своих недр толпы рабочих, они толкали и обходили ее на широкой каменной лестнице, стремясь поскорее выйти наружу, где было еще светло. Солнце ослепило Джин, и она щурилась после тусклого электрического освещения в помещениях фабрики. На последней ступеньке она остановилась и так сильно сжала железные перила, что у нее побелели костяшки пальцев. Но сожалеть было не о чем: для Дональда в Клайдбанке не было работы. Пора начинать все заново.

В воротах Джин оглянулась, чтобы еще раз посмотреть на каменное здание, которое продолжало прирастать новыми этажами. Прогресс казался неостановимым, фабрика расширялась, и было странно больше не ощущать себя ее частью. Но Джин была уверена, что их решение правильное. Она шла домой не торопясь, обнимала подруг, спешащих к себе, и махала рукой не самым близким знакомым. Следующие несколько дней они будут готовиться к отъезду. Не нужно брать с собой очень много. Несколько недель, прожитых на ее небольшую зарплату, привели к тому, что им пришлось продать все лишнее. Джин уже избавилась от кастрюль и продала весь фарфор. Все, что не взяли в ломбарде, уходило за гроши любому, кто предлагал хоть какие-то деньги.

Инструменты и бумаги Дональда были уложены в его холщовую рабочую сумку: они могут понадобиться, если удастся найти работу в литейном цеху. Все остальное уместилось в двух маленьких чемоданчиках — с этим багажом они и сядут на поезд.

«Приключение скоро начнется», — подумала Джин. По крайней мере, она сделает для этого все возможное.

Конни

Второй день Рождества 1954 года. Эдинбург

— Мне кажется, пора.

Кэтлин стояла у двери небольшой спальни Конни. На улице, за парком, церковные колокола созывали соседей на утреннюю воскресную службу. Сама она не была в церкви с похорон.

— Пора? Что значит пора?

— Пора разобрать вещи твоего отца.

— В смысле, его одежду? — Конни отложила журнал и внимательно посмотрела на мать.

— Среди его вещей много хороших, некоторые он и вовсе не носил.

— Что-то я не очень хочу…

— Хочешь не хочешь, а не выбрасывать же.

— Ты что, собираешься распороть его одежду? — Казалось, что экономия зашла слишком далеко. — Ткани уже давно не выдают по карточкам, знаешь ли.

— Не дерзи.

— Извини. — Конни действительно стало стыдно за свои слова. Это был решительный шаг, ведь раньше Кэтлин отказывалась не только избавляться от старых костюмов и рубашек Брюса, но даже убирать их из его отделения в гардеробе куда-то в другое место.

— Его нет с нами уже три месяца, и я уверена, что он хотел бы помочь. — Голос Кэтлин смягчился — она вспомнила совместные дела отца и дочери: шкальную рождественскую пьесу; бассейн, который Конни удалось проплыть целиком; пирог, тайно испеченный ими на День матери в прошлом году. — Он всегда так тобой гордился!

— Ты уверена, что хочешь разобрать его вещи? — Конни встала с постели и расправила покрывало. — Ты ведь на них даже не смотрела с того времени, как… — Она не смогла договорить.

— Я поняла, что не могу их отдать. Мне неприятна сама мысль о том, что кто-то другой будет ходить в его костюмах или носить его галстуки. — Кэтлин передернула плечами. — Даже и думать об этом противно.

— Это нормально, я понимаю. — Конни обняла мать за плечи и вывела из комнаты. Они пошли на кухню. — Давай сначала что-нибудь поедим, а потом начнем. Не станем откладывать.

А далее Конни поразилась, услышав, как мать говорит ровно то, о чем думала она сама:

— Если ничего подходящего для твоего собеседования не найдется, у нас еще будет время купить отрез.

Кэтлин повернула ключик в замке гардероба. Хотя идея принадлежала ей, она совсем не была уверена в том, что готова снова увидеть одежду Брюса. Запах нафталина, который трудно было с чем-либо спутать, ворвался в комнату, когда она распахнула дверцы навстречу утреннему солнечному свету, наполнявшему комнату.

Столько воспоминаний!

Она отошла чуть назад и посмотрела на левые рукава рубашек, пиджаков и пальто. Шкаф напоминал ателье мужского портного. Брюс был человеком скрупулезным, и все вешалки смотрели в одном направлении, а рубашки были развешены по степени изношенности. На дне шкафа стояли его ботинки, натертые до блеска, сохраняющие форму благодаря распоркам.

— Насчет них я не переживаю, — сказала Кэтлин. — Они пойдут на благотворительность — кому-то наверняка эта обувь пригодится.

Она принялась вынимать из ботинка шнурок.

— Что ты делаешь? — Конни выхватила ботинок.

— Шнурки всегда пригодятся.

— Мама, тем, кому нужны ботинки, понадобится и то, что помогает этим ботинкам держаться на ногах. — Конни протянула руку за шнурком.

Кэтлин села на кровать и закрыла лицо руками:

— О боже! О чем я только думала?!

Конни терпеливо продела шнурок через восемь отверстий, поправляя его, чтобы концы были ровными. Она принесла из чулана картонную коробку и сложила туда все туфли, как тщательно начищенные, так и садовые.

— А его тапочки?

— Они под кроватью, там, где он их и оставил.

— Сиди, я возьму. — Конни наклонилась за тапочками. — Помнишь, как я ругалась, когда их шила? — Она постучала по грубой ковровой шерсти. — Я исколола себе все руки, пока закончила.

— Я помню. И помню, как ты стояла вся в снегу и ждала открытия магазина, чтобы найти что-то для их подошвы.

— Они такие… — Конни искала нужное слово, — такие прочные. Им, наверное, лет десять, не меньше. — Она перевернула их, чтобы изучить шов. — Не знаю, зачем он их все время берег. Вряд ли они такие уж удобные, к тому же у него были отличные тапки из твида, которые ты ему подарила на Рождество.

— Он не выбрасывал эти тапочки, потому что их сшила ему ты. Что тут удивительного?

Конни кивнула и положила тапки в коробку:

— Может, они еще кому-то послужат. Надо же!

После этого они принялись за одежду. Конни по одной вынимала деревянные вешалки из шкафа и складывала вещи на кровать. Первыми были извлечены два серых шерстяных костюма с жилетками, затем твидовый пиджак, темно-синий костюм, пальто такого же цвета, только темнее, потом макинтош и, наконец, рубашки.

— Ну что, давай разбираться. — Кэтлин помедлила, вспоминая школьные собрания, походы в театр, чай с ячменными лепешками, а затем взмахнула над кипой одежды рукой, как волшебной палочкой: — Можешь взять себе все, что понравится.

— Вообще все?

— Да. Если хорошенько подумать, то из этого можно нашить по меньшей мере несколько платьев, а может быть, и зимнее пальто, которое тебе тоже нужно.

Они осмотрели каждый предмет одежды и проверили все карманы. На довоенных костюмах было множество полезных пуговиц спереди и на обшлагах. Конни удивилась, обнаружив пуговицы и на брючных ширинках: она ожидала увидеть там молнии. Кэтлин задумчиво погладила костюм.

— Твой отец выбирал его у портного в Лите[8] сразу после того, как был назначен в Совет по образованию, — произнесла она. — Больше этого ателье нет. Его разбомбили в сорок третьем.

— Я помню.

— Знаешь, пока отец не заказал себе этот темно-синий костюм, он много лет носил в школу один и тот же простой серый, даже став директором школы. Он надевал поверх длинную черную мантию и держал в ее рукавах мел. Брюс всегда говорил, что нет смысла покупать что-то другое — дескать, ему не нужно следовать за модой. — Она помолчала, погрузившись в воспоминания, и затем перевела разговор на пальто: — Эх, жаль, что у этого пальто немного потертые рукава.

— Но шерсть хорошая. Уверена, что мы сможем ее для чего-нибудь приспособить. — Конни забрала у матери пальто и вывернула его наизнанку. — Да и подкладку тоже.

Кэтлин снова повернулась к опустевшему шкафу.

— Мы почти закончили, остались только рубашки. Одна, две… — Она пересчитала вешалки. — Одиннадцать, включая те, в которых он подстригал траву на заднем дворе. Твой отец всегда любил хорошие рубашки.

— Дай я посмотрю. — Конни брала рубашки в руки одну за другой и изучала их.

— Они не особенно интересные — обычный белый хлопок, но некоторые пуговицы перламутровые и будут хорошо выглядеть на блузке, а хлопок, может быть, получится покрасить.

— Может, покрасить и пуговицы?

— Может, но, по-моему, они и так красивые.

Во внутренних ящиках гардероба нашлась и остальная одежда: пижама, нательное белье и носки. Все это без тщательного осмотра проследовало в ту же коробку, что и туфли.

— Вроде бы все, остались его галстуки и домашний халат. — Конни взяла в руки зеленый шелковый халат с мелким красно-золотым узором, отороченный по воротнику перекрученным шнурком. — Не помню, чтобы он такое носил.

— А он, наверное, и не носил. Я сшила его перед войной, и отец сказал, что халат слишком хорош для дома, так что он так и пролежал в шкафу. Сколько было потрачено сил и времени! — Кэтлин сняла с вешалки галстуки. — Подойди-ка сюда и подай мне руку.

— Хорошо.

Кэтлин стала перечислять поводы для покупки галстуков:

— Новая школа, твое совершеннолетие, повышение по службе, Рождество, избрание в совет, день рождения… — Вдруг она замолчала и села на пуф у туалетного столика с алым шелковым галстуком в руках. — Наша свадьба.

— Этот папин галстук с вашей свадьбы?

— Он надевал его раз в год. Специально для меня.

— Ты никогда не говорила.

— Это был секрет. Ну, не совсем тайна, но то, что оставалось между нами двоими.

— А подвенечное платье у тебя сохранилось?

— Нет, его разрезали, чтобы сделать детскую одежду для тебя. — Она задумалась. — А вот кружевная тесьма, может, где-то и сохранилась.

Конни не хотела упустить возможность узнать подробности:

— Расскажи мне про вашу свадьбу. Я хочу знать об этом все!

— Было очень мило. Я надеюсь, что когда-нибудь ты познаешь, что такое свадьба, на собственном опыте.

— Может быть, но я не особо стремлюсь.

— Все случится тогда, когда меньше всего этого ожидаешь. У нас, по крайней мере, так и вышло.

Конни надеялась, что мать продолжит откровенничать, но Кэтлин захлопнула двери в прошлое и сменила тему:

— Надо все это перенести в кухню — там теплее, и подумаем, что будем делать. Я бы хотела начать шить как можно раньше. Для начала, например, мы можем отпороть все пуговицы прямо этим вечером, пока по радио будут передавать церковную службу.

Блузка, голубой крашеный хлопок, с красной оторочкой и пуговицами, обшитыми красной тканью (Конни).

Голубая хлопковая юбка (Конни).

Голубой платок с красным кантом (Кэтлин).

Фред

Начало сентября 2016 года. Эдинбург

На выходные приедет Сэм. Кажется, я не видел ее целую вечность. Наша переписка тоже изменилась. Я встречаю подругу вечером на вокзале. Она объехала весь мир — Флориду, Испанию, Нью-Йорк, даже Дубай, так что мне придется расстараться. Планирую показать ей город. Жаль, что закончился фестиваль[9], но вырваться с работы ей удалось только сейчас.

Я перешел к обустройству гостиной и начал сортировать вещи: в одну кучу складываю те, что пойдут на благотворительность, в другую — те, что планирую выбросить. Кое-что можно продать и на «Ибэй»[10], если я разберусь, как он устроен. Делать хорошие фотографии оказалось не так-то просто, но, к счастью, я перевожу не пленку, а пиксели.

Разборка продолжается. В кучку для благотворительного магазина я отложил очки, которые мне не подходят, и фарфор. Думаю, туда же отправится и вся одежда дедушки — конечно, после стиральной машины. Было странно засовывать сегодня его рубашки и брюки в барабан машинки. Наверное, я видел сотни раз, как это проделывает бабуля, — и вот я сам стою здесь, на ее месте.

Кучка для аукциона куда более разнородна: здесь, например, швейная машинка, на которую я натыкаюсь, наверное, раз десять в день. Но, честно говоря, я не совсем понимаю, что делаю. Решение дается мне не так просто, как я думал. Но надо продолжать, чтобы не провозиться допоздна.

Поезд опаздывает на час двадцать минут, и, когда Саманта наконец выходит на платформу, уже начинает темнеть. Она явно устала. Фред сразу понимает, что предложение поехать на автобусе через весь город будет воспринято не очень хорошо, и решает взять такси, хотя это ему не совсем по карману.

Когда они оказываются на месте, Саманта принимается разглядывать ряды многоквартирных домов, тянущихся вдоль улицы.

— Когда ты говорил о квартире, я представляла себе новый дом, а не памятник старины.

— Извини. — Фред не понимает, зачем оправдывается: не мог же он омолодить дом лет на сто.

— Я шучу. Просто слишком привыкла к своей квартире, вот и все.

Фред открывает дверь, и воздух наполняется знакомым запахом лавандового средства для мебели — это аромат его детства. Он провожает Сэм на кухню.

— Я бы сейчас убила за бутылочку охлажденного «Пино». — Она берется двумя пальцами за ручку холодильника, как будто та слишком грязная, но оживляется при виде знакомой зеленой бутылки. — Где стаканы? У меня совсем пересохло в горле.

— Давай я тебе сначала дом покажу.

— А это долго? — Саманта вздыхает и отставляет бутылку. — Мне правда необходимо выпить после этого адского поезда.

— Я просто хочу, чтобы ты посмотрела, и все. Здесь, понятное дело, кухня.

— Выглядит как в пятидесятые, причем не в хорошем смысле этого слова.

— Не думаю, что тут в последнее время что-то подновляли. Дедушка проводил больше времени на участке, чем здесь.

— Ты, кажется, говорил, что он был довольно пожилым? — Она произносит это так, будто говорит о каком-то постыдном факте. — Извини, что не попала на похороны: совсем заела работа, никак не могла вырваться.

Он не вполне уверен, что может ей верить, но не выпытывать же подробности.

— Дедушке было девяносто. Наверное, это старше среднего возраста.

Фред замолкает, ведь это его дед, а не голая статистика. Он научил внука рисовать машинки и помог запомнить названия созвездий в ночном небе. Но прежде чем Фреду удается подобрать нужные слова, Саманта уже выходит из кухни.

— Гостиная не очень большая, да? — раздается ее голос.

Потом она открывает и закрывает остальные двери, бросая беглый взгляд на каждую комнату.

— Я пока еще не закончил все разбирать, — извиняется Фред.

— Вижу, кровать завалена всякой всячиной. И где же я буду спать?

— Мы можем лечь на диване. Я купил его буквально несколько недель назад, он довольно удобный.

— Хм…

Фред никогда не видел, чтобы она себя так вела. Он решает продолжить:

— Ну как тебе? Уверяю, у него отличный потенциал. — Фред переходит к обороне и сам этого не замечает. — И можно тут кое-что переставить.

Саманта снова осматривается:

— Если ты не собираешься покупать квартиру в новом доме, как я, тебе стоит посмотреть на свою недвижимость глазами девелопера[11].

— Да, если я соберусь ее продавать, но пока не уверен. Сначала нужно уладить все юридические вопросы. Мы пока ждем вступления завещания в силу, так что до того я не могу ничего затевать.

Она продолжает говорить, как будто бы не слыша его слов:

— В первую очередь нужно снести внутренние стены, немного приоткрыть пространство.

— Я не уверен, что так можно: на это нужно разрешение соседей сверху.

— Но ведь эти стены не несущие? — Похоже, Саманта ему просто не поверила. — Здесь будет куда просторнее, это точно.

— Но мне нравится как есть. Очень традиционно. Расположение, по-моему, нормальное.

Однако Саманта не впечатлена:

— Да, если тебе нравится угольная печь на полстены и чулан, который продувается насквозь.

— Это еще с тех времен, когда не было холодильников — бабуля обзавелась им только в шестидесятые. Как и твоя бабушка, наверное. — Фред все больше и больше раздражается.

— Да, но сейчас-то у нас есть холодильники, так что можно было эти щели давно заделать. — Она смягчается. — Извини, Фред, я просто устала. Понятно, что ты не это хотел услышать, но я как будто во временную петлю попала.

Он чувствует, что это начинает его бесить:

— Это дом, а не дизайнерские апартаменты.

— Я знаю, но…

— Здесь нет ничего, что можно было бы исправить с помощью свежего слоя краски.

Саманта садится за стол и наливает себе вина, раз уж Фред явно не собирается сделать это за нее.

— Давай обсудим, насколько ты продвинулся. Например, выбрал ли ты уже новую кухню? Я очень хорошо умею выбирать такие вещи.

— Я подумал, что надо переставить мебель и провести замеры, может быть, организовать как-то пространство вокруг старой черной печи. Свободная расстановка, понимаешь.

Он часто заходил на винтажные сайты, чтобы найти подходящий дизайн, и, к своему удивлению, обнаружил, что полностью оборудованную кухню покупать не обязательно. В чулане достаточно полок, есть большой стол и приличных размеров раковина. Нужно купить новые кухонные приборы и поставить современную плиту, но в целом кухня и сейчас обладает определенным шармом. Нужно только как следует оттереть грязь.

Саманта осушает бокал:

— Все эти уголки да закоулки — совсем не мой стиль.

— Да, но ты и не собираешься здесь жить, так что это неважно. — Слова слетают с его языка прежде, чем он понимает, что сморозил.

— То есть мое мнение ничего не значит?

Сэм наливает себе второй бокал вина.

— Конечно, значит. — Фред слишком поздно осознает, что что-то капитально пошло не так, и отчаянно пытается это исправить. — Но пока правовой вопрос не решен, мне лучше тратить поменьше.

— По-моему, ты не понимаешь. Дела надо делать как следует. И тратить так, чтобы окупилось сторицей.

— Нет, не окупится.

— А с ванной что? Там даже душа нормального нет.

Это правда: с тех пор как Фред поселился в этой квартире, он вынужден принимать ванну, чего не делал много лет — возможно, с детства. Эмаль ванны загрубела после многих лет оттирания и чистки, так что именно это, а не идеальная кухня предмет его первоочередных забот.

— Да, нужна новая, — признает он.

— Да ну? Серьезно? Наверное, ты все это уже продумал. Когда приедет контейнер?

— Какой контейнер?

— Ты говорил, что заказал контейнер.

— Ах да, один уже уехал, а следующий приедет через две недели, так что, когда ты вернешься на следующие выходные, мы можем кое-что разобрать.

— Мы?

— Я думал, мы вместе будем разбирать.

Саманта вытягивает руки и принимается изучать маникюр.

— А почему ты решил, что я этого хочу?

— Ну, я думал, что тебе это интересно: изучать слой за слоем, открывать для себя историю.

Она качает головой:

— Слушай, Фред, если я приехала на выходные, то лишь потому, что хочу погулять с тобой и выпить кофе, а не ковыряться с утра до вечера в костюме химзащиты.

Как по заказу на подоконник вспрыгивает Крэбби и смотрит через стекло кухонного окна, мяукая и требуя, чтобы ее впустили.

— Скажи мне, что ты не завел себе кошку, — говорит Сэм и начинает копаться в сумочке.

— Это кошка моего дедушки. Ее зовут Крэбби. — Он тянется через сушилку к подъемному окну. — Она довольно дружелюбная.

— Не смей открывать окно!

Фред замирает:

— Ты не любишь кошек?

— У меня аллергия. — Сэм достает из сумочки голубой ингалятор. — Я начинаю от них хрипеть. Я еще гадала, чего это мне так нехорошо.

— Ох, понятно… — Он садится на место и пожимает плечами, словно извиняясь перед кошкой. — Я не знал.

Сэм вынимает из кармана телефон и открывает на нем браузер:

— Может, поищем гостиницу — или ты знаешь, где тут ближайшая?

— Гостиницу?

— Ну я не могу оставаться здесь и дышать кошкой, и если ты не хочешь, чтобы я провела эту ночь одна, то тоже не останешься.

Запись с телефона, ночью.

Все прошло не так хорошо, как я надеялся. Люди могут вести себя очень неожиданно вне привычной среды. Я не знаю, что делать.

Один из вариантов решения проблемы — сдать Крэбби на следующей неделе в приют для домашних животных. Может быть, Сэм передумает, когда увидит, какой красивой станет квартира после ремонта. А если она все-таки не хочет жить здесь со мной, я выставлю квартиру на продажу и вернусь на юг.

Вчера вечером, сразу после того, как мы заселились в гостиницу, ей пришло электронное письмо. Похоже, ее вызывают в офис для решения какой-то очень важной проблемы, так что наши романтические выходные закончились, не успев начаться. Она уезжает на поезде в одиннадцать.

Когда они идут на вокзал, Сэм ведет себя намного спокойнее. Их различия вроде бы стерлись, и она вновь становится собой — яркой и разговорчивой девушкой. Фред покупает ей латте в здании вокзала: неизвестно, когда в поезде появится тележка с напитками. Он стоит на платформе и смотрит, как она идет по вагону, ищет, куда сесть (у нее билет без места), а когда поезд трогается, Фред посылает ей воздушный поцелуй и машет рукой.

Поезд уходит, и через пять минут ему на телефон приходит сообщение. Он смотрит на экран:

Фред, мне очень жаль, но у нас ничего не выйдет. Я не была уверена, но теперь поняла окончательно. Все это очень мило, но мы так далеко друг от друга и такие разные. Надеюсь, ты кого-нибудь себе скоро найдешь.

Даже не попрощалась в конце сообщения…

Он останавливается и перечитывает послание.

— Ты хоть дождалась, пока следующую станцию объявят? — громко спрашивает Фред и засовывает телефон поглубже в карман пальто.

Теперь нужно чем-то заполнить длинный-длинный день. В холодильнике еда на двоих, шоколадный десерт, двойные сливки, а в чулане за большой коробкой хлопьев тщательно запрятана бутылка шампанского. Что ж, сегодня она ему не понадобится.

Через пять минут телефон опять вибрирует, он тянется за ним в надежде, что она передумала, но на экран выводится то же самое сообщение. Техника снова против него.

Фред не идет домой сразу, а направляется в обход, на запад, делая крюк вдоль канала: здесь ему запрещалось ходить, когда он был маленький. Сейчас склады закрыты, а некоторые перестроены в дорогие квартиры с видом на воду и небольшие суда, стоящие на якоре по всему каналу. Теперь Фред смотрит на все это другими глазами. Дорога под ногами ровная, без луж. Может, здесь стоит начать бегать? С этой мыслью он возвращается домой, к кошке и к соседским детям, которые ссорятся и бегают вокруг стоек для сушки белья на заднем дворе.

Обновление поста.

Все прошло невероятно хорошо.

Не успел я дойти до дома, как получил сообщение в жанре «спасибо, но нет». Я утешился, зайдя в лавку, где торгуют фиш-энд-чипс[12], и взял себе огромную порцию, да еще густо посоленную.

Холестерин?

Я СМЕЮСЬ вам в лицо, над всеми вашими жирами и бляшками!

Разбирая коробки в спальне бабушки, стоящие за трельяжем, Фред внезапно осознает, что у него редеют волосы. Стригся он последний раз пару месяцев назад. Это было в Лондоне, в Ислингтоне[13], где клиентам подавали еще и кофе по-итальянски с маленькими пирожными. Фред поднимается, идет в ванную и изучает свое отражение. Быстро, чтобы не передумать, он хватает с полки маникюрные ножницы и наклоняется над ванной.

Щелк — клок светлых волос падает на дно ванны. Теперь, понимает он, передумать уже не получится. Фред двигается снизу вверх: от шеи к макушке. Чем выше он поднимается, тем отстриженные волосы становятся все более редкими, что только укрепляет его решимость. Фред не собирается убирать волосы из ванны — с этим позже разберется астматический пылесос.

Он наполняет раковину горячей водой. Зеркало быстро запотевает, но Фред его не вытирает: то, что он задумал, все равно лучше делать на ощупь. Он выдавливает на руку прохладный гель для бритья и размазывает его по голове. На черепе образуется пышная пена.

С каждым взмахом бритвы Фред избавляется от Саманты, банковских контрактов и винных баров. На бритье уходит больше времени, чем он ожидал. В итоге Фред все-таки смывает остатки геля и с интересом следит за тем, как волосы, грязь и пена засасываются в сливное отверстие. Он повторяет ту же самую процедуру — выдавить гель, нанести, сбрить, смыть — еще раз, тщательно исследуя каждый сантиметр кожи.

— Так-то лучше.

В протертом начисто зеркале его отражение согласно кивает.

Джин

Начало июля 1911 года. Лит

Поезд прибыл на вокзал Уэверли[14] ранним июльским вечером. Джин и Дональд не торопились и ждали, когда выйдут остальные пассажиры, было ощущение, что здесь, в вагоне, все происходящее еще не стало окончательной реальностью.

Джин никогда не ездила дальше Глазго, и этот новый этап их жизни был одновременно и необходимым, и пугающим. На западе их больше ничего не держало. У Дональда не было работы, а у Джин, как несколько раз подчеркнул ее отец, — семьи.

Джордж был в дикой ярости. Конечно, он гневался и на нее, но в основном его возмущение было направлено на Дональда. Несмотря на все попытки объясниться, отец никак не успокаивался и ясно продемонстрировал, что не даст благословения.

Они незаметно уехали в разгар рабочего дня, так что никто их не провожал.

Дорога была неблизкой. Центральный вокзал Глазго казался закопченным от дыма, но его высокая крыша и внушительные ряды касс почему-то поднимали настроение. Было ясно, что это деловой город. Уэверли, напротив, казался небольшим и сдержанным, что соответствовало тому, о чем Джин знала еще со школы: столица более благородна, здесь меньше заводов, чем в ее западном собрате.

Они сошли с поезда последними. Спрыгнув на платформу, Джин ощутила внезапный прилив надежды. Она появилась словно бы ниоткуда, но Джин показалось, что тяготы последнего месяца отступили. Их накрыло облако копоти, смешанной с металлическим запахом тормозов.

Когда они были уже у здания вокзала, к ним подошел мужчина. Это был Том, который сдержал слово и пришел встретить поезд. Он кивнул Дональду, пожал ему руку и похлопал по плечу, как обычно делают мужчины на людях.

— А это моя Джин, — улыбнулся Дональд, обнимая ее за плечи и притягивая к себе. Настроение у него стало намного лучше, чем в последние несколько недель.

Том приподнял кепку:

— Рад с вами познакомиться.

Джин внезапно засмущалась и не нашлась что сказать, поэтому в ответ только улыбнулась.

— Хорошо, что мы приехали, — сказал Дональд.

Мужчины подхватили багаж, оставив ее с пустыми руками.

— Ханна давно говорила, что тебе нужно в Лит. — Том осматривал двоюродного брата. — А ты подрос с нашей последней встречи. Сколько нам тогда было? По девять лет?

— Как-то так.

Когда они поднимались по ступенькам возле мощных каменных стен отеля «Норт Бритиш»[15], их окутал запах жареного мяса, исходивший из его кухонь. Джин вдруг поняла, что после нескольких дней нервотрепки, когда ее не покидало чувство тяжести в желудке, она наконец-то проголодалась. Взобравшись по лестнице, они свернули направо, прошли мимо швейцара в цилиндре и пересекли Принсес-стрит. Весь путь занял около получаса. Сначала они двигались по Лит-стрит, затем по Лейт-уок, а потом свернули в маленькие улочки — к счастью, дорога все время шла вниз. Кто бы мог подумать, что путешествие на поезде, где были удобные сиденья, может оказаться таким утомительным!

Жилые дома здесь не отличались от тех, что привыкла видеть Джин. Ее окружали знакомые запахи и звуки: семьи жили обычной жизнью. Наконец они дошли до тяжелой черной двери. Том порылся в карманах в поисках ключа, но в итоге сдался и позвонил в дверной колокольчик. Они поднялись на три лестничных пролета и наконец оказались у цели.

Том толкнул незапертую дверь и позвал:

— Ханна!

— Я здесь, — последовал ответ, и в коридоре появилась невысокая женщина. От уголков ее глаз разбежались мелкие морщинки: — Наконец-то вы приехали! Мы так долго этого ждали!

Квартира состояла из комнаты и кухни, но была больше той, которую они с Дональдом снимали. Джин огляделась. Справа от входа располагался коридорчик с маленькой ванной. Дом был построен сравнительно недавно, на рубеже веков, и в каждой квартире имелись свои ванная и уборная. Больше никаких общих санузлов на несколько семей, никаких ночных горшков под кроватью!

Рядом с ванной комнатой, где сохло белье, была вторая дверь, которая вела на кухню. Плита здесь оказалась примерно такой же, как в доме, где Джин выросла. Аппетитный запах, исходивший от булькающей кастрюли, наполнял кухню и согревал сердце Джин. Под окном находилась раковина, а на другом конце, в нише, располагалась кровать с заправленной постелью. Рядом с ней, видимо извлеченная из-под нее, стояла раскладушка, на которой сидели двое детей шести-семи лет. Посреди кухни находился накрытый к обеду стол, на котором лежали буханка хлеба с хлебным ножом, а вокруг стола стояли четыре разномастных стула. Над плитой в шкафчике хранилась рабочая одежда, рубашки, школьная форма, носки и нательное белье.

Джин быстро поняла, что Ханна и Том собираются отдать им собственную спальню и ночевать на кухне с детьми. Этого она допустить не могла. Не желая становиться обузой, Джин стала прикидывать, как бы отказаться, никого не обидев. Но даже заговорить сейчас об этом казалось ей грубым и неприличным, и она с неохотой заключила, что пока надо просто с благодарностью принять предложение. Потом можно будет все обдумать. Она надеялась, что скоро, может быть через пару недель, они смогут снять собственную квартиру, а уж тогда она найдет способ отблагодарить их за доброту.

— Давай-ка пальто, — сказала Ханна. — У тебя такой вид, будто ты сейчас упадешь.

И действительно, когда Джин добралась до места назначения, ее стало ощутимо потрясывать. Последняя неделя выдалась сложной для них обоих. Дональда снедало чувство вины, и он постоянно каялся в том, что натворил. Прощание с друзьями эмоционально опустошило их обоих. Да и вещи паковать было непросто, хотя они взяли с собой только самое необходимое: одежду и кое-что ценное. Джин как-то утром, пока отец был на работе, проскользнула в квартиру, где прожила столько лет, и забрала из маминого шкафчика набор из шести чайных ложек. Они были ей обещаны, и она решительно не хотела без них уезжать. Помимо этих мелочей, они мало чем могли похвастаться: из Клайдбанка увозить было почти нечего.

Мужчины потащили чемоданы в спальню, и Джин услышала, как Дональд начал протестовать против того, чтобы поселиться там вместо хозяев. Он хотел продолжить этот разговор с Ханной, когда они вернулись на кухню, но Джин, поймав взгляд мужа, быстро помотала головой: сейчас не время.

Схватившись за спинку ближайшего стула, Джин приняла наконец-то устойчивое положение, а потом отправилась в ванную, где впервые за день провела пару минут в одиночестве. «Интересно, — подумала она, — многие ли женщины сейчас поступают так же: ненадолго прячутся от мира, который на них давит, и пытаются отгородиться от него дверью». Она помыла руки обмылком и насухо вытерла их тонким полотенцем, свисающим с крючка на двери.

На кухне миски уже были наполнены супом с картофелем и ячменем. В центре стола стоял коричневый фарфоровый чайник, из его носика все еще шел пар.

— Для начала надо найти вам работу, — сказал Том, умелой рукой разрезая хлеб. — Завтра пойдешь со мной в доки.

— Как думаешь, то, что случилось на «Зингере», может помешать?

— Честно говоря, не знаю, но я собираюсь поговорить с конкретным бригадиром. Он читает газеты и, помнится, что-то говорил про эту историю. По-моему, он человек разумный.

— Для начала неплохо, — сказала Джин.

Том улыбнулся:

— Конечно, поначалу он может заартачиться, так что нам нужно быть аккуратнее.

Они сидели за столом в освещенной газом кухне. Здесь же играли дети. Взрослые строили планы, пока не настало время мыть суповую кастрюлю, чтобы замочить в ней овсянку на утро. Детям пора было спать, а значит, придется ложиться и всем остальным. Джин понимала, что долго такой порядок не продержится.

В спальне она положила на стул рабочую одежду Дональда. В ремне ему требовалось проделать новую дырку, но пока сойдет и так. Платье она повесила в шкаф, заметив, что ей специально оставили свободные вешалки, а потом легла рядом с Дональдом, который уже засыпал. Вскоре послышалось его ровное сонное дыхание. В конце улицы раздавались трамвайные звонки и гудели провода над рельсами. Джин думала о том, станут ли эти звуки для нее родными и привычными, или же она всегда будет чувствовать себя чужой в этом городе.

Конни

Январь 1955 года. Эдинбург

— Мама, ничего не говори, а то сглазишь!

Утром, перед собеседованием, Конни придирчиво осматривала себя в зеркале, висящем в коридоре. Новая юбка и блузка были удобными, а зимнее пальто сидело на ней просто отлично. Она была довольна тем, как выглядела: не расфуфыренная, не претенциозная, но надежная, элегантная, чистая и аккуратная — все эти качества, как Конни предполагала, и требуются от персонала больницы. Осмотрев себя в последний раз, она почувствовала, будто отец где-то радом — а уж этого она совсем не ожидала.

— Я вообще молчу, — ответила Кэтлин, принимая обиженный вид.

— Лучше я положу туфли в сумку. По радио обещали снег, не хочу их испортить.

— Дома будешь как обычно?

— Наверное. Сразу после собеседования пойду в офис. Я отпрашивалась, но они не могли отпустить меня надолго, так что не получится зайти домой и переодеться.

— Ладно, увидимся. Вечером все расскажешь.

— Ну пока.

Конни в сотый раз посмотрела на часы и открыла дверь. Она сама удивлялась тому, как сильно нервничает перед собеседованием, но спешить не стоило — времени было еще много.

Четырехэтажное здание из красного песчаника стояло с западного края длинной дорожки, ведущей к другим медицинским корпусам. Конни отбросила в сторону воспоминания о том, при каких обстоятельствах в последний раз была в больнице, и решила несколько минут постоять на холодном ветру, глядя на высокие башенки и тянущиеся вверх по всему фасаду огромные окна. Сквозь стекла она видела, как одетые в голубую и серую униформу медсестры спешат вверх-вниз по лестнице; их яркие белые передники, казалось, излучали свет.

«Работать здесь, — подумала она, — значит быть частью огромного пазла, где у каждого свое место в законченной картине». Ее работа в совете была примерно такой же, но тут, по ее мнению, происходило нечто куда более важное. Она поднялась на третий этаж и остановилась, чтобы перевести дыхание и собраться с силами перед покорением верхнего этажа.

Было почти полдесятого. Вдоль стены рядом с дверью, на которой висела табличка «Контора», стоял ряд стульев. На одном из них уже сидела женщина, с волосами, собранными сзади в тугой узел.

— Здравствуйте. — Конни опустилась на стул, через один от нее. — Вы тоже на собеседование?

Женщина сильнее сжала ручки сумочки, которую держала на коленях, и смерила Конни взглядом, словно бы намекая на неуместность вопроса.

Конни решила сделать еще одну попытку и улыбнулась:

— У вас в девять тридцать? А у меня в десять.

Ответа не последовало.

Дверь конторы открылась, и оттуда вышла хорошо одетая молодая дама с переброшенным через руку дорогим пальто. Она уверенно прошла мимо них, оставляя после себя запах парфюма «Мисс Диор», и нажала на кнопку лифта.

Раздался лязг двери-гармошки, и в коридоре появилась небольшого роста женщина в платье стального цвета. Она постояла, провожая взглядом предыдущую кандидатку, на ее лице читалось явное сомнение. Покачав головой, она что-то пометила карандашом на доске-планшете.

— Мисс Расселл, вы следующая. Сюда, пожалуйста.

Конни сняла перчатки и понюхала запястья, надеясь, что ее одеколон выветрился. Она переобулась в туфли, а ботинки задвинула под стул, решив, что здесь их никто не украдет.

Ожидая очереди, она наблюдала за жизнью больницы. Мимо нее прошли носильщики с кипами белья, завернутыми в коричневую бумагу. Они занесли их в комнату дальше по коридору. Потом появились курьеры, которые доставили письма и несколько посылок. Конни прислушалась, пытаясь понять, как буквально в паре метров от нее проходит собеседование ее конкурентки, но из-за двери доносились едва слышные голоса.

Наконец настал ее черед.

— Доброе утро, мисс Бакстер. — Управляющая протянула руку. — Меня зовут мисс Арчер, и сегодня я буду проводить с вами собеседование. — Ее рука казалась сухой и холодной по сравнению со вспотевшей от волнения ладонью Конни. — Пройдемте ко мне.

Кабинет был небольшим, кремовые стены выглядели так, будто их не красили много лет; непонятно откуда исходил слабый звук какого-то работающего аппарата. На столе стояли миска с сухими лепестками роз и фотография мужчины в военной форме.

Лепестки были бледно-желтые, в розовых пятнышках.

— Пис, — сказала Конни, неожиданно для себя самой.

— Да.

— Извините, я не хотела это говорить вслух. — Она пришла в замешательство.

— Розы Пис — мои любимые. У вас есть сад?

— Их раньше выращивал отец. У нас все еще растет куст на заднем дворе.

— Понятно. Итак, мисс Бакстер, пожалуйста, садитесь, и мы начнем. — Мисс Арчер свела вместе руки и переплела пальцы, как девочка на общей молитве в школе. — Мне следовало упомянуть в письме, что собеседование будет состоять из двух частей. Мы начнем с первой, а потом перейдем ко второй.

Это было неожиданно и непохоже на те собеседования, которые Конни успела пройти; она постаралась не удариться в панику.

— Для начала расскажите, где вы работаете сейчас.

— Я машинистка. Работаю в конторе городского совета. С тысяча девятьсот сорок пятого года — получается, уже десять лет. — У Конни стало пересыхать во рту, и она поймала себя на том, что начинает тараторить. — Там очень много народу и всегда шумно. Нужно уметь сосредоточиваться и быть внимательной. — Она сделала глубокий вдох и заставила себя говорить медленнее. — Примерно такая же работа у меня была в войну — в отделе распределения пайков.

— Об этом я вас спрашивать не буду, не все могут рассказывать о своей работе. — Мисс Арчер посмотрела на руки Конни. — Вы не замужем, мисс Бакстер?

— Нет, я живу с мамой. Мой отец скончался в прошлом году. Во многом поэтому я и хотела бы получить эту работу: папа умер в вашей больнице.

— Как жаль. Наверное, вам непросто было прийти сюда.

— Иногда, если надо, приходится себя преодолевать.

Похоже, у этой женщины талант выуживать из нее то, что она предпочитала держать при себе.

— Это правда. — Мисс Арчер бросила быстрый взгляд на фотографию у себя на столе. — Наверное, это все, что мне пока нужно знать. — Она подалась вперед, как будто собиралась поделиться важным секретом. — Следующая часть собеседования — это практический тест, я познакомлю вас с рабочим процессом, и мы посмотрим, как вы справитесь.

Когда дверь из кабинета в мастерскую распахнулась, Конни поняла, что гул машин исходил именно отсюда. Оглядев рабочие столы, она поняла, что все швейные машинки здесь электрические. Внезапно она почувствовала себя идиоткой.

Мисс Арчер увидела ее реакцию:

— В чем дело? Вы ведь умеете шить, мисс Бакстер?

— Да, конечно. — Конни решила, что ей стоит быть честной до конца. — Меня научила мама, так что я шью всю жизнь. И даже сама сшила себе всю одежду, в которой сегодня пришла, если хотите каких-нибудь доказательств, но, к сожалению, я всегда шила на ручной механической машинке, даже не на педальной.

— Понятно.

— Так что, наверное, я попусту трачу ваше время.

— Давайте я буду судить об этом сама, мисс Бакстер. Продолжим, если вы не возражаете.

Когда Конни добралась домой, было уже шесть вечера, и она чувствовала себя полностью раздавленной.

— Ты так задержалась, я беспокоилась, — озабоченно сказала Кэтлин.

— Ну и денек был!

— Что случилось? Как все прошло?

Конни повесила пальто и сняла туфли.

— Все было просто ужасно, и ты не поверишь насколько.

— Давай лучше пойдем на кухню. Расскажешь мне все, пока я буду греть тебе суп.

— Чечевичный?

— Гороховый с ветчиной.

— Отлично.

— А еще пудинг с вареньем и заварным кремом.

— Если я все это съем, то больше не влезу в новую одежду. — Конни села за стол и медленно опустила голову на скатерть. — Это было самое постыдное собеседование за всю мировую историю.

— Кажется, ты слегка драматизируешь.

— А вот и нет. Подожди, я сейчас все расскажу, и ты поймешь.

Кэтлин налила две миски бледно-зеленого супа с нарезанной ветчиной.

— Очень горячо, осторожнее, не обожгись.

— Первая часть прошла хорошо. Очень быстро, всего несколько вопросов.

На поверхности густого супа Конни принялась рисовать ложкой восьмерки.

— А потом?

— А потом было тестирование на умение шить.

— Не понимаю, в чем трудность. Ты умеешь пользоваться швейной машинкой с начальной школы.

— Машинки были электрическими, мама. Абсолютно все.

— Ага. — Кэтлин ждала дальнейших объяснений, но Конни ела суп молча, не говоря ни слова, пока не доела последнюю ложку и не вытерла рот салфеткой.

— Не знаю, о чем я думала. Я предполагала, что если получу работу, то, прежде чем выйти в первый день, схожу в магазин и попробую там поработать на электрической машинке.

— И что же случилось?

Кэтлин забрала миски и отнесла в раковину. Она включила газ под маленькой кастрюлькой и стала методично помешивать заварной крем деревянной ложкой.

— Все пошло наперекосяк. Я попыталась сделать шов, но, поверь мне, эти электрические машинки только выглядят похожими на твою, а на самом деле они совсем другие.

— Я и не знала, что они настолько разные. Довольно странно.

— Я сидела там дура дурой и не могла сделать нормальный шов. Он прямо-таки убегал от меня со скоростью скаковой лошади. И строчка там прокладывается при движении и вперед, и назад, так что пришлось еще поштопать.

— Но ты же умеешь.

— Да, но не когда игла скачет вверх-вниз на бешеной скорости. Мне дали штопать покрывало. Там были маленькие дырочки, как будто прожженные сигаретой, и когда я закончила, стало еще хуже. — Она застонала и закрыла лицо руками. — Потом меня попросили разрезать зеленый хлопок на крупные квадраты огромными ножницами — они намного больше наших — и затем эти квадраты подрубить. Не уверена, что хорошо справилась и с этим.

— Это все?

— А тебе мало? Я минут двадцать пыталась сделать красивые уголки, но их сотрудница сказала, что времени больше нет, спасибо за готовность, и выпроводила меня.

— Да уж… Теперь понятно, почему ты так расстроилась. — Кэтлин разрезала пудинг на равные порции и принялась осторожно разливать заварной крем по периметру каждой тарелки, оставляя островок в центре. — Это тебе поможет. — Она положила по лишней ложке варенья сверху каждой порции пудинга.

— Но это не все. Когда я наконец вернулась на работу, оказалось, что я опоздала на час, так что мне сделали замечание и поручили всю самую сложную работу на сегодня — вот почему я так поздно вернулась домой.

— И когда будет ответ из больницы?

— Наверное, никогда, учитывая мои таланты. — Конни посмотрела в свою тарелку. — Выглядит очень аппетитно, и это именно то, что мне сейчас нужно. Так что я буду просто есть пудинг и постараюсь больше не думать о сегодняшнем дне.

Фред

Середина сентября 2016 года. Эдинбург

На рабочем фронте без перемен.

Пора начинать продавать вещи, чтобы платить по счетам.

Подперев входную дверь старой швейной машинкой, чтобы проветрить помещение, Фред с головой ныряет внутрь посудного шкафа в коридоре и вдруг слышит чей-то голос:

— Эй? Это Венди.

Его соседка пришла с двумя маленькими мальчиками — у одного в руках потертое шерстяное одеяло, другой крепко сжимает игрушечную машинку. Она замечает его свежевыбритую голову, но ничего не говорит по этому поводу.

— Надеюсь, вы не против. Конечно, мы немножко рано.

Он борется с желанием сказать, что «немножко рано» — это мягко сказано, что он еще не выпил три чашки кофе и не позавтракал и что лучше бы им прийти после одиннадцати, но Фред слишком хорошо воспитан и потому просто улыбается ей и мальчикам.

— Все нормально, — лжет он. — Я уже пару часов как встал.

Старший ребенок не может отвести от Фреда глаз:

— Что случилось с твоей головой?

— Майкл! — Венди краснеет. — Извините.

— Да неважно. Представляю себе, как взорвется мама, когда увидит.

— Неудивительно, это может стать для нее большим сюрпризом.

— Она точно не будет рада. — Он пожимает плечами. — Ну ладно, чем могу помочь?

— Мне нужно вас кое о чем спросить. — Венди переводит взгляд на сыновей. — Точнее, Джо и Майклу нужно. Надеюсь, мы не очень некстати. Должно быть, одному разбирать всю квартиру непросто.

— Вы не поверите насколько, — говорит он и тут же понимает, что она-то как раз может знать, что значит разбирать всякий ненужный семейный хлам, который в то же время связан с дорогими воспоминаниями.

— Ваш дед был таким хорошим человеком. Никогда не говорил, что ему трудно. Он получал наши посылки и иногда даже соглашался минут десять посидеть с детьми, чтобы я могла сбегать за молоком под дождем.

— Порой мне не верится, что его больше нет.

Дети начинают проявлять нетерпение.

— Спроси его, мама! — тянет ее за руку младший ребенок.

— Спросить меня о чем?

— О кошке, — отвечает она за них.

— О кошке?

Майкл, придирчиво рассматривая внезапно облысевшего соседа, кивает:

— Да. О кошке.

Фред оглядывается в поисках той самой кошки:

— Честно говоря, я даже не знал, что дед держал ее, пока не примчался сюда, когда он…

Венди понимающе кивает:

— Конечно, теперь это ваша кошка, но дети хотят знать, смогут ли они ее иногда навещать.

— Почему бы и нет.

— И они хотят спросить, собираетесь ли вы ее оставить. — Она замолкает, а потом продолжает: — Кажется, у них есть планы на приобретение в скором времени… представителя кошачьих.

Фред моргает, а потом понимает, что это своего рода разведка.

— Что ж, но, вероятно, было бы целесообразно провести общую встречу, чтобы оценить товар…

Венди поднимает брови:

— …домашнее животное? — Тут ее удивление сменяется улыбкой. — Чтобы оценить среду обитания и определить частоту посещений.

«Вот черт! — думает Фред. — Все становится намного хуже».

— Честно говоря, я даже не знаю, где она сейчас.

— Она у нас дома, — сообщает Джо. — Можешь зайти и убедиться.

Фред понимает, что, вообще-то, нужно было пригласить их в квартиру, а не вести разговоры в дверях, но тут ему делают опережающее предложение.

— У нас есть сок с шариками[16], — говорит Джо.

— С шариками?

— Да. Коричневый сок с шариками, белый сок с шариками и зеленый. — Он явно рад, что может предложить выбор.

— Наверняка Фред занят.

Он оглядывает кипы книг, которые не успел поставить на полку, и понимает, что сыт по горло необходимостью за одно-единственное утро разобраться со всеми своими детскими книгами.

— Сок с шариками — это отлично.

— Или кофе? — предлагает она.

— Еще лучше. Я бы предложил сам, но…

— Нет молока?

— Да, допил последнее.

Через несколько минут Фред оказывается в квартире, где едва ли не больше аккуратно подписанных коробок, чем у него самого.

— Это временно, — говорит Венди. — У нас строится дом в Файфе[17], так что мы продали квартиру неподалеку отсюда и снимаем эту, пока не закончатся строительные работы. Это был единственный способ избежать постоянной смены школ.

— Похоже, у вас масштабный проект.

— Уже почти заканчиваем, надеюсь, что въедем еще до Рождества. Мой муж там практически живет, он пытается сделать так, чтобы работы шли быстрее, пока не стало рано темнеть.

— Как в телепередаче про ремонт. На этом фоне мои сомнения насчет того, стоит ли брать жаростойкую столешницу, кажутся довольно жалкими.

Она пробирается вдоль стены из гипсокартона в сторону кухни.

— Это вообще ни в какое сравнение не идет. То, что выделаете, куда сложнее. — Венди улыбается. — Дети в передней развлекают кошку игрушечной мышью. Так что, вам действительно сок с шариками? Или все-таки кофе?

— Кофе, пожалуйста.

— Ага.

— Они серьезно насчет кошки? — Фред понимает, что задает вопрос, на который не очень-то хочет знать ответ.

— Совершенно серьезно, но вам не о чем беспокоиться. Я не намерена просить отдать ее нам, ни в коем случае. Уверена, что ее вполне устраивает тихо жить с вами.

Он берет у нее горячую кружку:

— Никогда не думал, что это скажу, но я рад. Все-таки я привязался к ней.

«Разобраться с тем, что осталось, то есть со швейной машинкой» — на сегодня это главный пункт в списке его дел. Но было бы куда проще решить, что с ней делать, если бы она не была закрыта. Фред уверен, что ключ от футляра где-то в квартире, но пока он не найден, придется спрашивать совета у всезнающего Интернета. Особенно компетентный сайт советует вооружиться «мягкой тряпочкой — например, старой футболкой» и отверткой, которой «нужно пользоваться осторожно».

У одиночества есть свои преимущества. Некому высмеивать его привычки, так что сушильный шкаф, очищенный от древних полотенец и выцветших байковых одеял, ныне вмещает выглаженные футболки, разложенные по цвету. Фред считает себя человеком организованным, но не помешанным на порядке. Футболки напоминают о его карьере бегуна, если можно так сказать. Он бегал по всей стране, включая один марафон в родном ветреном и влажном городе. После этого соревнования он поклялся больше так далеко не бегать — слишком много миль и слишком много холмов. На нижней полке в менее аккуратной куче футболки сложены в определенном порядке: от «новых» — к «хорошим», а затем «для бара», «помыть машину» и «покрасить стены».

Фред выбирает футболку с одного из самых первых забегов, взвешивает ее в руке и понимает, насколько она тонкая и невесомая. «Сейчас ты познакомишься с моющим биосредством», — думает он.

Расчистив кухонный стол, он водружает на него машинку в деревянном футляре и осторожно, как и советовали, вытирает влажной тряпкой многолетнюю пыль. Дерево рассохлось, старый лак облупился и осыпался. На передней части футляра потускневшими золотыми буквами написано легендарное название: «Зингер».

Кошка вспрыгивает на стол и начинает тереться о его руку.

— Крэбби, ну прекрати. Иди займись чем-нибудь полезным — поймай настоящую мышь, например.

Она как будто бы поняла, что он больше не собирается от нее избавляться.

Фред отходит включить чайник и бросает чайный пакетик в единственную чистую кружку на кухне. Его стандарты съезжают все ниже.

Погода на улице сырая и неприветливая. Он мысленно вычеркивает из списка дел пункт «побегать».

— Итак, моя пушистая подруга, что ты думаешь насчет нее? — Фред указывает на все еще закрытую футляром швейную машинку. — Она чего-нибудь стоит? Можно ее продать на «Ибэе»? И сколько за нее дадут? Должны же быть какие-то коллекционеры, которые ее с руками оторвут. Тяжеленькая. На почте меня за нее не полюбят.

Чайник выключается, и Фред заливает кипятком пакетик, а через полминуты вынимает его, чтобы потом использовать еще раз.

— Хорошо бы с кем-нибудь разделить чайный пакетик. Ты симпатичная, но поддержать разговор не умеешь.

Проигнорировав просьбы кошки о молоке и помня о наказе Евы, он наливает Крэбби воды в блюдечко, на которое кошка смотрит с отвращением.

Вернувшись к столу, Фред вынимает из ящика с инструментами отвертку и вставляет ее в замочную скважину. Маловата. Следующая отвертка, похоже, подходит, и он начинает ее медленно поворачивать, чтобы не нанести никакого ущерба. К его удивлению, в Интернете не наврали: замок легко открывается.

— Отлично, а сейчас посмотрим, что там внутри.

Немного усилий — и крышка снимается без особых проблем.

— О, очень мило! Правда мило!

Фред поправляет лампу и наклоняется, чтобы ближе рассмотреть знаменитую швейную машинку.

— Интересно, сколько тебе лет? Надо бы опять посмотреть в Интернете.

Блоги, форумы и новостные рассылки — это настоящая энциклопедия коллективного разума, и он перекапывает сайт за сайтом. На экране появляются сотни и сотни изображений. Тысячи. Фред чувствует себя как ребенок, которому нужно выбрать один предмет из множества подобных. «Птичку или автобус было бы распознать легче», — думает он.

— Наверное, можно узнать проще.

Фред снова смачивает тряпку, тщательно выжимает и вытирает медную табличку в передней части машинки. Проступает серийный номер — F1567 и что-то еще. Он снова возвращается к компьютеру и изучает даты выпуска.

— Вот это да! Тысяча девятьсот одиннадцатый!

Он водит пальцем по табличке с номером, чувствуя на ней небольшие вмятины.

— Ты весьма пожилая дама, но все равно очень красивая.

Фред возвращается к компьютеру с открытым сайтом аукциона и принимается изучать различные предложения. Найдя то, что искал, открывает черную записную книжку, куда вносит все — от покупок до эскизов расположения комнат — и начинает записывать.

— Итак, Крэбби, сколько стоят такие старинные машинки?

Страница мало-помалу заполняется номерами моделей и датами. Фред находит несколько аукционов, которые уже близки к завершению, и прикидывает ставки. Дело явно непростое: одни модели определенно более желанны, чем другие, а продавцы, готовые выслать товар по почте или с курьером, имеют заметное преимущество.

Закрыв одну вкладку браузера, он переходит к следующей, где приведен список местных агентов по недвижимости. Фред открывает нужную страницу и методично заносит их адреса в записную книжку, а затем один за другим заполняет столбцы: «Дата», «Цена» и «Итог». Это далеко не так интересно, как винтажные аукционы.

В квартире совсем тихо, лишь иногда включается и выключается компрессор старого холодильника. Время от времени с улицы долетает звук автомобильного гудка, но он едва слышен. По соседству играют дети, но и их крики приглушены.

Через пару часов, отдохнув на сложенном диване, Фред возвращается к аукционам, снова проверяет предложения и делает еще кое-какие заметки.

— Итак, много ли дают за такие вещи? Дорогая Крэбби, ответ: не очень!

Кошка прыгает на диван рядом с ним, и он чешет ее за ушами, гладит по холке.

— Если бы эта вещь была в первозданном виде, с оригинальным чеком о покупке и руководством, без царапин и с прижимными лапками, что бы это ни значило, то за нее дали бы максимум сотню. — Фред вздыхает. — Скорее всего, ее вообще не стоит пытаться продать.

Машинка оказывает на него какой-то магнетический эффект; он снова подходит к столу, чтобы взглянуть на нее. В третий раз сняв крышку, Фред пытается повернуть ручку, но снова терпит неудачу. Кажется, ее заклинило, и игла не двигается вверх-вниз.

— Не знаю, работает ли она вообще, а значит, ее не возьмут даже в благотворительный магазин. Может, если мне удастся ее запустить, она чего-то да будет стоить.

Фред еще на двадцать минут ныряет в бездны Интернета — просматривает ролики на «Ютьюбе» и наконец находит простую инструкцию «Как смазать швейную машинку». Правда, там строго-настрого велят использовать только специальное масло, а все, что у него есть, — это почти закончившийся баллончик распыляемой смазки, использовать которую явно нельзя — от этого может испортиться блестящая черная краска. Не утратив присутствия духа, он решает продолжить исследования и снимает машинку с основания, чтобы изучить механизм.

— А, вот оно что!

Сразу становится понятно, почему колесо заклинило: под машинкой, в том месте, где должны свободно двигаться стержни и зубчики, все основание заполнено каким-то предметом в коричневой упаковочной бумаге. Он выкладывает его на стол.

— Похоже, заворачивал специалист. Интересно, многие ли сейчас могут так профессионально упаковать сверток? — говорит он. — Я вот точно не могу.

Он подумывает о кухонных ножницах, но потом решает делать все как полагается и начинает развязывать веревочку — один тщательно завязанный узел за другим. Интересно, что же внутри?

«Деньги! Пусть это будут деньги», — думает он.

Но это не деньги.

В коричневой упаковке оказалось шестнадцать небольших блокнотов. У некоторых обложка самодельная. Фред замечает, что одна из них сделана из атласа автомобильных дорог, а на другой — изображение горошка из каталога семян. Есть обложка из школьной тетради и старого гроссбуха. Блокнот на дне кипы обернут в знакомые обои с автомобилями.

— Моя спальня, — тихо произносит он.

Фред открывает первый из блокнотов. Каждая его страница имеет вертикальный шов у внешнего края. На первой странице стежки желтые, потом идут белые, синие, черные. И каждый раз этим швом пришит кусочек ткани размером примерно два на один дюйм. Есть на страницах и записи, и он задерживает дыхание: почерк тот же, что и на первых шести открытках на его день рождения и на банках с джемом в чулане.

В другом блокноте Фред тоже видит стежки, а рядом — описания, сделанные другой рукой. На первой странице написано:

Платье. Грудь — 34 дюйма.

Широкая юбка. Белый воротничок.

4 ярда. Ширина — 36 дюймов.

Ткань покупательницы — Дж. Хардвик.

Начато 13 сентября 1949 года.

Закончено 27 сентября 1949 года (Кэтлин).

Он медленно проводит пальцами по шву абрикосового цвета. Стежками прикреплен прямоугольник хлопковой ткани с узором из цветочков и светло-зеленых листьев.

Джин

Апрель 1915 года. Лит

Каждый день, ожидая Дональда с работы, Джин выглядывала из окна верхнего этажа, чтобы не пропустить тот момент, когда муж покажется из-за угла. Как только он появлялся, она бежала ставить чайник, так что вода успевала закипеть еще до того, как Дональд заходил в квартиру. Чтобы все получилось вовремя, нужно было налить определенное количество воды. Казалось бы, мелочь, на которую он наверняка не обращал внимания, но ей все равно нравилось делать это для него. Горячий чай после долгой работы на воздухе — настоящее благословение.

Мужчины всегда возвращались из доков вместе: они маршировали по улицам, как солдаты, хотя в армию их не брали. Иногда ей удавалось услышать их раньше, чем увидеть: они громко приветствовали своих детей и требовали, чтобы те шли домой помогать матерям. Но в последнее время все стало по-другому: теперь им приходилось строить военные корабли, и они относились к этому очень серьезно. Дональд рассказывал, что они с товарищами стали меньше болтать, сократили перерывы, быстро съедали сэндвичи и сразу возвращались к работе.

Когда его ботинки загрохотали уже по последнему лестничному пролету, а чайник начал весело дребезжать на плите, Джин сняла с гвоздя плотную тряпку в клеточку и намотала на руку, чтобы не обжечься о металлическую ручку: ожог мог быть очень болезненным. Заварочный чайник уже ждал на столе, оставалось только залить чайные листья кипятком.

— Привет, любимая, — сказал Дональд, войдя в квартиру, и Джин не чувствовала никакой обиды оттого, что эти слова относились не к ней, а к шестимесячной Энни, которая лежала в колыбельке с набитым животиком — оставалось надеяться, что ближайшие пару часов она останется спокойной и довольной. Им повезло: кроха спала хорошо, и пока что всем им удавалось вписываться в новый распорядок дня.

— Тсс! — предупредила Джин. — Я ее только что уложила. Поиграете потом, когда поешь.

Он протянул к ней руки, привлек к себе, так что ее домашние туфли почти оторвались от пола, и закружил по квартире, как некогда делал в Клайдбанке.

— Тогда мне придется поиграть с тобой.

— Дональд, хватит. Вдруг она слушает. — Джин в шутку отпрянула от него, когда он поставил ее на пол, а потом снова быстро прильнула, обняла и поцеловала.

— Хорошо, мисс, — сказал он, — я буду вести себя прилично.

— Тогда помой руки и лицо, а я поставлю на стол ужин.

Он потянул носом:

— Чую кролика.

— Так и есть, но на тарелках не появится еды, пока эти руки не будут вымыты, так что, если ты пришел голодным, тебе лучше пойти в ванную и сделать то, о чем я прошу.

До нее донесся запах розовой карболки. Дональд начал мыть руки, тщательно натирая их по локоть мыльной пеной и смывая грязь. Затем он повторил всю процедуру, чтобы окончательно избавиться от крошечных частиц металла. Насухо вытерев руки, Дональд вернулся к колыбельке. Пока Джин стояла к нему спиной, раскладывая дымящееся рагу по белым тарелкам, он наклонился над спящей дочерью:

— Ты слышала, как меня третирует твоя мать? Может, я лучше съем на ужин тебя, мой кролик Энни?

Ребенок начал ворочаться. Ее пальчики сжались в кулачки, и она повернула к нему головку. Глаза ее щурились от еще яркого предвечернего света, заливавшего комнату.

Джин появилась у него за спиной и похлопала по плечу:

— И что ты сейчас делаешь?

Она положила руки ему на бедра. Впрочем, Джин понимала, что бесполезно его убеждать оставить Энни в покое: он никогда не мог удержаться.

— Просто здороваюсь.

— Вот сам теперь и разбирайся. Ее нужно будет держать, пока мы едим, и я уступаю эту честь тебе, Дональд Кэмерон!

— Да я и не возражаю.

— А будешь, когда она срыгнет тебе на рубашку.

Он вынул дочку из колыбели и удобно устроил у своего плеча.

Джин порезала для Дональда тушеное мясо из рагу.

— Только не думай, что я стану это делать для тебя в старости, — сказала она. — Тогда у меня будут дела поважнее, серьезно тебе говорю.

Конни

Сентябрь 1955 года. Эдинбург

Конни выглянула из окна верхнего этажа корпуса Даймонд-Джубил и, стены которого выложены красным песчаником. Внизу, между высокими зданиями отделений, садовники косили траву. Конни чувствовала ее аромат, и ей казалось, что это последние запахи лета: скоро начнется листопад. «Приятно, должно быть, работать на улице, когда светит солнце», — подумала она. Уж лучше, чем в мастерской, куда из расположенной этажом ниже кухни проникают запахи больничных обедов.

К концу дня в мастерской остались только Конни и миссис Арчер. Рабочий день уже закончился, но несколько комплектов формы нужно было срочно перешить, и Конни предложила остаться, чтобы все доделать.

Раздался нерешительный стук в дверь, но обе женщины его услышали.

Мисс Арчер посмотрела на часы и покачала головой:

— Идите домой. Мы уже почти все закончили, а остальное подождет до завтра. Мы много сделали.

— Вы слышали стук?

— Да, и я его игнорирую.

— Хотите, чтобы открыла я? — Конни взяла шерстяное пальто — слишком теплое для последних солнечных деньков в сентябре, — свернула и положила в свою корзинку.

— Скажите, чтобы приходили завтра. Режим работы указан на двери. Никакой уважительной причины быть не может.

— Что ж, тогда до завтра.

— До завтра. Спасибо за помощь.

Конни ожидала увидеть оставленную в коридоре тележку с кипой простыней или врачебных халатов. Но вместо нее увидела высокого человека, чье лицо было ей смутно знакомо.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Э-э… я надеюсь, — ответил мужчина.

Она готова была поклясться, что он покраснел до ушей.

— Вы заблудились?

— Это швейная мастерская?

— Да. — Она указала на табличку.

— Простите, не могли бы вы помочь мне с брюками?

— С брюками?

— Мне надо их починить, коленки прохудились.

— А вы кто?

— Альф Моррисон.

— Да…

Она была права: они раньше встречались — он играл в шахматы с ее отцом. Тот случай у библиотеки она до сих пор вспоминала со стыдом.

Он показал ей пару коричневых вельветовых брюк с дырками на коленях.

— Нельзя ли это починить?

Конни услышала, как мисс Арчер встает со стула и подходит к двери.

— Вы здесь работаете?

— Я садовник.

— Боюсь, мы этим не занимаемся. Мы чиним форму медсестер, шторы для отделений, покрывала. Одежду мы не ремонтируем.

— Жаль, извините, что побеспокоил. Я решил, что можно попробовать.

— Я провожу вас, — предложила Конни и тут же поняла, что это звучит смешно: ведь он как-то сюда попал, стало быть, и выбраться сможет. Она закрыла за собой дверь, и они направились вниз по широкой лестнице.

— Мы раньше не встречались? — Его вопрос звучал вполне невинно.

— В библиотеке. — Она избегала его взгляда. — В прошлом году. Боюсь, я убежала, не поблагодарив, а ведь вы тогда спасли меня от автобуса. Мой отец очень сердился, когда узнал, что я чуть не покалечилась.

— Конечно, Брюс Бакстер! Шахматный кубок Бакстера назван в его честь. — Он помолчал. — Очень прискорбно было узнать, что ваш отец скончался.

— Спасибо. Год был очень трудным. Мама, наверное, до сих пор не пришла в себя.

— Должно быть, тяжело, когда долго любишь кого-то — и вдруг его больше нет.

Они вместе вышли из больницы на Лористон-плейс. Конни думала, что сейчас он под каким-нибудь предлогом попрощается и пойдет в другом направлении, но Альф не отставал от нее.

— Вы идете домой? — спросила она.

— Пока не знаю, — ответил Альф. — Отличный солнечный вечерок, может, лучше пройтись.

Конни прекрасно понимала, чего он хочет, но была, скорее, польщена его вниманием, так что решила подыграть:

— Тогда мы можем пройтись вместе: я иду в Шандон.

Они шли по улицам с невзрачными жилыми домами и разговаривали о Яне Флеминге, шахматах и о розах Пис мисс Арчер. Когда они наконец дошли до ее дома, Конни задала тот вопрос, который готовила последние сорок минут:

— Так что насчет брюк?

— То есть?

— Могу их починить.

— Я охотно заплачу. Найти одежду впору мне очень трудно, так что я до последнего ношу ту, что есть… — До этого слова лились из него свободным потоком, а тут поток вдруг иссяк.

— Не глупите, я вовсе не собираюсь брать деньги. Просто отдайте мне брюки и возвращайтесь через пару дней. Я живу здесь, звонок с фамилией Бакстер. Приходите, например, в пятницу.

— Большое спасибо!

— Поблагодарите, когда сделаю. А сейчас мне пора, мама ждет.

Она проводила его взглядом. Он отбрасывал на тротуар длинную тень, и Конни подумала, что, наверное, в его гардеробе есть что заштопать или куда пришить пуговицы. Но времени, чтобы это выяснить, было предостаточно.

— С кем ты разговаривала на улице? — спросила Кэтлин, стоило дочери открыть дверь.

Конни вздохнула:

— Эх, ничего-то от тебя не скроешь.

— Если тебе нечего скрывать, ты мне скажешь.

— Даже если бы и было что, мне бы это не удалось. — Она закатила глаза. — Его зовут Альф Моррисон. Он работает садовником на территории больницы. Кажется милым. Достаточно?

— Знакомое имя. — Кэтлин прищурилась. — Дайка попробую вспомнить…

— Он играет в шахматы.

— Да, точно! Я была уверена, что слышала это имя раньше. Кажется, он принимал участие в турнире имени твоего отца.

— Да?

— Ну, он не выиграл и не попал в число призеров, но кто-то из комитета упоминал его имя, когда они заходили ко мне сообщить результаты. Кажется, он произвел неплохое впечатление.

— Ну раз уж ты знаешь про него не меньше моего, не могла бы ты их починить? — Конни поставила на стол корзинку и вынула пару рваных брюк.

Кэтлин подняла их и встряхнула плотный вельвет:

— Теперь мы чиним его одежду?

— Это всего один раз, мама.

— С этого все и начинается. Ты собираешься их зашивать прямо сейчас?

— Почему бы нет. Пойдем со мной, будем разговаривать, пока я шью.

Они пошли в гостиную. Место на стуле перед швейной машиной со временем перешло от матери к дочери. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как голубой платок с красным кантом был вписан в один из блокнотов.

Конни вывернула штанины наизнанку и тщательно изучила порванное место.

— Очень странно, что брюки порвались именно здесь, где меньше всего ожидаешь. — Она стала рыться в коробке в поисках коричневых ниток нужного оттенка. — А ткань с заднего кармана недостаточно плотная, чтобы поставить заплатку. Ничего, если я поищу среди лоскутков от папиной одежды?

— Давай, это может стать добрым знаком.

— Ну хватит, мама. Ты невыносима.

— Так я завоевала сердце твоего отца.

— Штопая?

— Я как раз вернулась к преподаванию после…

— Да-да? — Конни сосредоточилась на выборе самой подходящей заплатки и не очень слушала. — Наверное, можно взять этот кусок саржи, если сложить вдвое. Как думаешь?

— Да, подойдет.

— Извини, я отвлеклась, продолжай, пожалуйста.

— Он устраивал рождественский спектакль, и не хватало костюмов. — Кэтлин открыла ближайший к ее креслу ящик письменного стола и вынула оттуда какой-то пакет, обернутый малиновым шелком и перевязанный ярко-красной ленточкой. — Здесь мои старые записи, — объяснила она. Развязав узел, она стала исследовать содержимое. — Сейчас посмотрим. Это было Рождество тысяча девятьсот восемнадцатого года. — Она вынула один из блокнотов.

Конни отложила работу. Она никогда не просматривала эти старые записные книжки, которые велись, когда ее еще даже не было на свете. Их от нее не прятали, но ей всегда казалось, что это будет некрасиво, примерно так же, как и читать чужие письма.

— А зачем мы продолжаем хранить эти записи? — Она перелистала страницы. — Ну то есть я храню, потому что ты их не выбрасываешь, но ты ни разу не объяснила почему.

— История долгая.

— У меня весь вечер свободен, — улыбнулась Конни, — и я люблю хорошие истории.

— Тогда ты разочаруешься, потому что все началось не с этого. — Кэтлин отложила блокнот к остальным. — Все было не так.

— Я слушаю.

— Ну ладно. — Кэтлин помолчала, будто решая, что сказать дальше. Наконец она глубоко вдохнула и произнесла слова, которые могла бы унести с собой в могилу, если бы все сложилось иначе: — Я была замужем дважды. Первый брак был с человеком по имени Филипп Райт.

Кэтлин пропустила ленту между пальцами, как портняжный метр, оставив один конец свисать на пол, потом снова принялась сворачивать ее.

— Он был бухгалтером и вел все финансовые дела нашего семейного бизнеса. Мой отец считал его замечательным человеком: вежливый, эффективный — сплошные достоинства. Да и сам Филипп Райт считал себя совершенством, хотя я не сразу это поняла.

Рассказывая, она методично сворачивала ленту, аккуратно поправляя ее края.

— Мы поженились в тысяча девятьсот десятом году, после того, что ты, наверное, назвала бы бурным романом. Мой отец был очень рад тому, что я пристроена, и, конечно, мне пришлось уйти из школы, но это не казалось важным: ведь теперь я была замужем, и муж мог меня обеспечивать. Отец настолько обрадовался, что даже купил нам эту квартиру. — Кэтлин окинула взглядом комнату. — С тех пор она не очень-то изменилась: новые шторы, стены посветлее, новая плита на кухне рядом со старой печкой, но в целом квартира осталась почти такой же, какой была, когда я сюда въехала.

Конни не проронила ни слова. Она продолжала пришивать и отпарывать заплатку на брючине, приделывая ее то так, то эдак, и старалась ничем не отвлекать мать от воспоминаний.

— Филипп Райт захотел, чтобы мы купили швейную машинку. Он говорил, что это будет подарок на первую годовщину свадьбы. Я помню тот день, когда мы пошли за ней в магазин, словно это было вчера. Он настаивал, чтобы я купила самую большую и дорогую ножную машинку в самом красивом футляре.

— И как же ты взяла эту?

— Я не хотела такого монстра. Мне вообще, честно говоря, не нужна была швейная машинка. — Кэтлин улыбнулась своим воспоминаниям. — Я сказала продавцу, что педальные швейные машинки — это не для леди.

Тут уже Конни не сдержалась:

— Что ты сказала?!

— Тогда так считалось. Не знаю, откуда взялось такое мнение, но в то время оно широко обсуждалось. Некоторые женщины полагали, что пользоваться педалями неприлично. Я надеялась, что мы сможем уйти из магазина вообще без покупок, но Филипп Райт, — это имя она выговорила особенно четко и слегка передернулась при этом, — сказал, что я выгляжу усталой и бледной, и предложил мне посидеть в магазине, а сам зашел с черного хода, чтобы оформить покупку. — Кэтлин снова передернула плечами. — Я понятия не имела, что он там заказал, потому что он мне так и не сказал, но через месяц в дверь постучали — и доставили это. — Она указала на швейную машинку, стоящую перед ними.

— И тогда?

— И тогда Филипп Райт исчез.

Конни много раз читала о таком в романах и журналах, но никогда не имела с этим дела в реальности. Она потеряла дар речи.

Кэтлин перестала возиться с лентой и взяла в руки стопку блокнотов, как карточную колоду. Все они были разного размера — не было даже двух одинаковых. Она тасовала их и тасовала, каждый раз постукивая ими о колено, но никак не могла аккуратно разложить.

Наконец Конни смогла открыть рот:

— Как это исчез?

— Испарился. — Кэтлин сильнее сжала блокноты. — И забрал с собой все до пенни со всех банковских счетов нашего семейного бизнеса. Я была единственной дочерью вдовца, и теперь я понимаю, что все это было частью его плана. — Она выпрямилась в кресле. — Отец умер через два месяца.

Конни стало нехорошо.

Теперь, когда Кэтлин начала говорить, это словно бы приоткрыло крышку сундука с многолетними семейными тайнами.

— Наш поверенный сказал, что семейный дом придется продать, чтобы заплатить долги фирмы, и спасло меня только то, что документы на эту квартиру оказались на мое имя. Филипп Райт там даже не упоминался. Теперь я вспоминаю, как ходила к юристу с отцом и как он следил за тем, где я расписываюсь. Интересно, понимал ли отец уже тогда, что однажды это окажется очень важным.

— Мама, уже темнеет. Я доделаю эти брюки завтра. — Конни встала со стула. — Учитывая все, что ты рассказала, я не понимаю, как ты вообще можешь шить на этой машинке.

— Я очень долго об этом не вспоминала. А сейчас я устала. Может, мне лучше просто пойти лечь.

— Ты уверена?

— Да. Обещаю, что завтра все расскажу. Честно говоря, выговориться — это, оказывается, большое облегчение. Прошло столько лет.

Шторы для миссис Сандерсон из номера 81. ОПЛАЧЕНО.

Заплатка на коричневые вельветовые брюки. А. Моррисон. Бесплатно (Конни).

Замена воротничка рубашки (Конни).

Фред

Конец сентября 2016 года. Эдинбург

Вчера я отправил Сэм письмо, где написал, как мне жаль, что у нас ничего не вышло. Хотя через неделю после расставания я не очень в этом уверен. Но должен же я продемонстрировать хорошие манеры.

Утром пришли два письма. Во-первых, уведомление об увольнении — окончательное доказательство моей бесполезности. Во-вторых, квитанция о последнем начислении зарплаты. Я надеюсь продержаться еще несколько недель, прежде чем подам на пособие. Мне сейчас не так много нужно. Еще достаточно светло, так что примерно до восьми я не включаю электричество, а то счетчик крутится с устрашающей скоростью.

Меня беспокоит отопление. Пока все хорошо, но, наверное, стоит вызвать мастера для ремонта старого бойлера. Интересно, долго ли мне удастся просуществовать, на всем экономя?

Мне нужно составить список дел на зиму, которая уже не за горами.

Подумать о стеклопакетах и уплотнителе.

Перебраться жить в одну комнату? Раньше же так делали, а я живу один, так, что почему бы нет?

Покрасить стены белой краской, чтобы они лучше отражали свет. (Возможно, это уже чересчур.)

Заменить лампочки на энергосберегающие.

Не слишком ли я зациклен на всем этом? Возможно.

Хотя многие так и поступают, и десятки сайтов содержат советы, как жить экономно. К сожалению, большая часть рекомендаций относится, скорее, к тем, кто живет где-то в глуши, питается обильными плодами своего огорода и содержит фруктовый сад. А также может жечь дрова — но в моем случае, подозреваю, это все-таки запрещено.

Я подумываю начать продавать вещи, но эта идея кажется мне все менее привлекательной. То есть я все равно могу попытаться, но внезапно я понял, что очень, очень, очень этого не хочу. Дедушка писал, чтобы я не делал из квартиры музея, но мне не хочется избавляться от вещей, а потом жалеть об этом.

Однако стоит быть решительнее и отставить в сторону сантименты — надо ведь что-то есть.

А шампанское пока останется в чулане.

Фред уже собирается выключить компьютер, как вдруг знакомый звук извещает о получении электронного письма. Оно из агентства.

Вы были выбраны для первого собеседования сегодня в 16:00 на должность в отделе продаж. Пожалуйста, подтвердите, что придете.

Настроение немного улучшается, и Фред немедленно отвечает:

Да, я подтверждаю, что сегодня приду.

Фред Моррисон

Он улыбается при мысли о новой работе и отправляется в спальню, где теперь ночует: диван после визита Сэм получил отставку. Крэбби свернулась калачиком посреди кровати и дремлет — прямо на его лучших брюках, которые лежали там за неимением плечиков. Фред сгоняет кошку и идет в ванную бриться. Может быть, дела пойдут на лад.

Бритье занимает больше времени, чем обычно: сейчас ведь надо брить и голову, а он еще недостаточно поднаторел, чтобы делать это быстро. К тому времени, когда Фред заканчивает, кошка уже снова завладела кроватью, и ей явно не нравится, что ее сгоняют во второй раз. Когда он поднимает ее, она протестует и впивается когтями в его брюки. Фред замечает торчащие нитки и быстро отбрасывает кошку, но поздно: его лучший костюм для собеседования испорчен.

Постирать что-то другое Фред уже не успевает. В отчаянии он открывает гардероб и вынимает оттуда брюки деда. Они слишком длинные. Старик был ростом шесть футов пять дюймов, а Фред — едва пять футов девять дюймов[18]. Им овладевает паника, и он бежит на кухню, чтобы посмотреть, не высохли ли его черные джинсы, висящие над плитой.

Но нет, они все еще влажные.

Рядом с камином стоит швейная шкатулка бабули Он открывает крышку и видит там портновские ножницы. В мгновение ока Фред хватает их, несет дедовские брюки на стол и накрывает их сырыми джинсами.

— Прости, дедушка, — говорит Фред и отрезает нижнюю часть старинных брюк вместе с аккуратными отворотами.

Доставать гладильную доску из-за кучи коробок в гостиной уже нет времени, так что он просто включает утюг, выворачивает брюки наизнанку и кладет на них полотенце. Фред на глаз оценивает длину обеих брючин и надеется, что не ошибся. Рядом с ним на столе стоит швейная машинка, и ему даже на мгновение приходит в голову безумная идея ею воспользоваться, но он все же отвергает ее, берет ящик с инструментами, достает оттуда серебристую клейкую ленту и отрывает две длинные полоски.

Через десять минут Фред готов к выходу: на нем чистая рубашка, галстук, пусть и не совсем подходящего цвета, черные туфли. Единственный ремень, который подходит к пострадавшим от его вандализма брюкам, при ходьбе немного скрипит, но все это уже не важно. Вечером у него должна быть работа с зарплатой, и, может быть, он даже позволит себе отметить это бокалом шампанского.

Джин

Ноябрь 1915 года. Лит

Со своего наблюдательного пункта у окна Джин увидела мужчин, возвращающихся с работы. Сажа въелась в их одежду, машинное масло перепачкало лица и шеи, покрыло маслянистыми пятнами комбинезоны.

Дональда с ними не было.

Мысли в ее голове заметались. Несчастный случай — вряд ли: кто-нибудь сразу примчался бы из доков и сообщил ей. Все они были очень близки друг с другом и с уважением относились к женам товарищей.

Она баюкала дочку, у которой прорезались зубы. Повинуясь материнскому инстинкту, качала ее, держа часами на руках и стараясь хоть как-то облегчить страдания ребенка. Энни выглядела очень несчастной: с красными щечками, с раздражением на попке, с температурой, капризная и беспокойная. Не было ни минуты покоя: пеленки моментально заполнялись зловонным поносом, и от контакта кислых фекалий с потрескавшейся кожей малышка просыпалась. Крем, в эффективности которого убеждала реклама, ничем не помогал, так что Джин вернулась к старому доброму вазелиновому маслу, намазывая его толстым слоем на раздраженную кожу, потому что больше все равно ничего не помогало.

Когда Дональд наконец вернулся домой, было уже совсем темно.

— Где ты был?! Я так беспокоилась! Уже решила, что в доках что-то случилось.

— Ничего не случилось, — ответил он. — Как Энни?

— Только-только заснула, пожалуйста, не трогай ее. Я не выдержу, если она опять проснется.

— Если она отдохнет, это пойдет ей на пользу. Да и тебе тоже. Как думаешь, сколько это все у нее продлится?

— Понятия не имею, ну да ладно. Почему ты так поздно?

— Дай я переведу дух и умоюсь — потом все объясню, — ответил он.

Ей сразу же стало не по себе, но из Дональда нельзя было вытащить ни слова, пока он сам не решит рассказать. Годы после забастовки научили его держать язык за зубами и отвечать за каждое произнесенное слово. Но Дональд все еще не растерял своей непосредственности, и то, что он не бросился сразу рассказывать ей новости, вызывало беспокойство. В голове она перебирала наиболее вероятные варианты. Какие-то новости из Клайдбанка? Он заболел?

На этот раз Дональд выполнил ее просьбу и не пошел в спальню к Энни. Он направился прямиком к раковине и приступил к ритуалу смывания с себя накопившейся за день грязи.

Джин не могла больше терпеть и принялась засыпать его вопросами:

— Ты не потерял работу? — Она пододвинула ему тарелку с мясом и картошкой. — Что мы будем делать, если это случится?

— Сядь. — Дональд решительно отставил тарелку в сторону. — Я завербовался в армию, Джин. Я записался и иду на войну вместе с другими мужчинами, которые хотят сражаться.

Все слова, которые она была готова произнести, застряли в горле. Она смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, не в силах пошевелиться.

— Джин?

Наконец она обрела дар речи:

— Но зачем? Ведь ты нужен в доках!

— Я хочу исполнить свой долг.

— Тебя оскорбляли на улице?

Он отрицательно покачал головой.

— Но ведь тебе дали значок. — Джин попыталась вспомнить, когда в последний раз его видела. — Такой значок, с голубой каемкой, в подтверждение того, что ты работаешь на военном предприятии. Никто не может тебя оскорблять только из-за того, что ты не в форме. — Она встала, подошла к вешалке у двери и пощупала лацкан его куртки. — Его здесь нет! — Джин пришла в отчаяние. — Неужели ты его потерял? Наверняка его можно восстановить, если ты попросишь.

— Я его сегодня выбросил.

— Но зачем?! — вскипела она. — Почему?! Я не понимаю.

— Мы разговаривали об этом с ребятами…

— То есть ребята идут, и ты идешь с ними за компанию? Это безумие!

— Нет, Джин. Они остаются, иду только я.

Она села, крепко сжимая собственный передник, чтобы хоть за что-то держаться.

— Я не понимаю.

— Да, ты не понимаешь. Но я обязан идти. Когда Энни вырастет, я должен иметь право сказать ей, что исполнил долг перед моей страной.

Наконец до нее стало доходить. Внутри Джин поднималась скрытая ярость, грудную клетку сдавило так, что женщина не могла дышать. Гнев рвался наружу. Голову словно огнем охватило. Она не могла пошевелиться.

Дональд потянулся через стол и взял ее за руку:

— Я должен иметь право сказать дочери, что защитил ее.

Она посмотрела на него — он и впрямь верил в то, что говорил.

— На следующей неделе отходит поезд. Я едва успел записаться в эту группу.

Ее затрясло, как при лихорадке.

— И ты решил не обсуждать это со мной? — прошептала Джин, говорить громче она боялась.

— Я надеялся, что ты поймешь. Если бы я не успел сегодня, то упустил бы возможность.

— А твой значок? Вербовщик его видел? — Она не могла во все это поверить.

— Нет, не видел. — Дональд покачал головой и постарался больше не встречаться с нею взглядом.

До нее наконец дошло:

— Он не видел значок, потому что ты его выбросил, прежде чем идти записываться. Потому-то его и нет у тебя на куртке.

— Ты не понимаешь. Это важно.

— Как и работа в доках, — язвительно ответила она. — И ты это знаешь.

— После того как я вернусь, меня возьмут обратно. Когда я выходил сегодня с работы, видел владельца, мистера Джеймса, и спросил его.

— И о чем же именно ты его спросил?

— Я ведь не дурак. Я знаю, что, когда война закончится, мне будет нужна работа.

— Ты утверждаешь, что просто случайно наткнулся на владельца и поговорил с ним? — Ей не удалось скрыть сарказма. — Да он тебя не отличит от стенки! Чего стоят его обещания?

— Он записал мое имя в блокнот.

— Я тебе не верю!

— Я никогда в жизни тебе не лгал.

Она принялась мерить кухню шагами:

— Тебе нужно вернуться в центр вербовки и объяснить, что ты ошибся. Скажи им, что ты работаешь в доках. Возьми свой значок и покажи им.

— Я не могу, — покачал головой Дональд. — Все кончено.

— Скажи им, что у тебя есть я и Энни и что ты должен быть здесь и заботиться о нас.

Он устало опустил глаза:

— Я не могу.

— Ты не можешь? Или не хочешь?

— Я не могу. Я прочитал контракт и уже подписал его.

В первые секунды Джин была готова напомнить ему, что читать и писать он толком не умеет. Но все же она сдержала себя. Эти слова не должны вырваться наружу. Они останутся внутри. Она была в гневе и все-таки не могла позволить себе низость.

Но сегодня вечером она не собиралась допускать его к себе — к ним с Энни. Она обошла его стул и остановилась в дверном проеме:

— Энни ворочается. Я заберу малышку к себе, там будет проще ее успокоить. Ты можешь поспать в кресле у камина. Возьми одеяло.

Конни

Сентябрь 1955 года. Эдинбург

Когда Конни проснулась, Кэтлин, полностью одетая, сидела на кухне за столом.

— Привет, мама. Ты сегодня рано.

— Я не очень хорошо спала. Слишком много мыслей крутилось.

Рядом с нею лежала небольшая стопка бумаг.

— Ты не обязана мне все рассказывать, — проронила Конни. — Не хочу, чтобы ты думала, будто я насильно тяну из тебя информацию.

— Да, но раз уж я начала, то могу рассказать все до конца. Дальше будет куда веселее того, что я вспоминала вчера. Кстати, на чем я остановилась?

Конни мысленно вернулась к откровениям вчерашнего вечера.

— Ты рассказала, как подписывала документы на квартиру, — напомнила она.

— Ах да, документы. Так вот, после этого стали приходить счета. Оказалось, что их не оплачивали по нескольку недель, а некоторые были просрочены на пол-года. Филипп Райт никогда не разрешал мне вскрывать адресованные ему письма. Он всегда намекал, что тем самым я выказываю свое недоверие. — Кэтлин твердо посмотрела на Конни. — Обещай мне, что никогда не выйдешь замуж за человека, который держит свою переписку в тайне, Констанс. Это самый важный совет, который я могу тебе дать.

— Обещаю.

— Хорошо. — Кэтлин поправила кофту у себя на плечах. — Ты спрашивала насчет швейной машинки. Так вот, одно из писем было из магазина «Зингер»: с оплатой возникла проблема. — Она вынула из стопки фирменный бланк и положила его перед Конни. — Филипп Райт говорил мне, что купил машинку на месте и полностью расплатился чеком, поэтому я, естественно, пошла в магазин, чтобы заявить об ошибке. Только когда управляющий попросил зайти к нему в кабинет, я поняла, что не все так просто. И там он сообщил, что чек за первый платеж был возвращен банком.

Она указала на красные буквы в конце второго листа:

ПЛАТЕЖ ВОЗВРАЩЕН

— Господи!

— Ага. Когда я это увидела, лицо у меня стало цвета этого штампа. Я просто хотела избавиться и от машинки, и от всего, что было с ней связано. — Кэтлин опустила взгляд и уставилась на свои руки, погрузившись в воспоминания.

— И что было потом?

— Кажется, управляющий понял, как я потрясена. Он предложил мне воды и спросил, пользовалась ли я машинкой. Я ответила, что нет, и управляющий посоветовал мне подождать неделю и все обдумать. Если я захочу ее оставить, он составит платежный договор, а если нет, то кого-нибудь пришлет за машинкой.

— Но мы никогда ничего не покупаем в кредит, вообще никогда. Ты всегда учила меня откладывать, а уж потом тратить.

— Да.

— То есть ты все-таки решила оставить машинку, несмотря ни на что?

— Ну не сразу.

— А почему?

— Как ты помнишь, я вообще сначала не хотела машинку. Настолько, что даже ни разу не сняла крышку, чтобы на нее посмотреть.

— Но ведь ты любишь шить.

— Это пришло позже. А в тысяча девятьсот одиннадцатом году мне это совершенно не нравилось. Я вернулась после унизительного похода в магазин и нашла под дверью еще два счета. Я просто стояла и смотрела — даже не могла поднять их с коврика, потому что внезапно разучилась вообще что-либо делать, а попросить было некого.

Конни теперь видела мать в новом свете. Женщина, которая сидела перед ней и которая всегда имела собственное мнение по любому вопросу, сейчас казалась ей совершенно иной.

— И как ты поступила?

— Я понимала, что нужно со многим разобраться, но думать могла только о чем-то одном. Поэтому я решила сначала покончить с одним делом и уж потом переходить к следующему. И первой в этом списке как раз и стала швейная машинка. Когда-то она была очень красивая, хотя сейчас в это трудно поверить: золотые буквы потускнели, да и корпус слегка облупился.

— Я видела новые и вполне представляю.

— Я прочитала руководство, зарядила нить и попыталась сделать несколько стежков на старой салфетке. И тогда я поняла.

— Что поняла?

— Что, пока я занята тем, чтобы сделать как можно более ровный стежок, я не думаю о чертовом Филиппе Райте.

— Мама!

Кэтлин не обратила внимания на это восклицание.

— Я вынула из бельевого шкафа старую простыню, разрезала ее и сделала самые симпатичные тряпки для пыли, какие можно себе представить — с тонким кантом и идеальными стежками. И я наконец-то о нем не думала.

— Терапия.

— Что, прости?

— Это называется терапией — то, от чего тебе становится лучше.

— Да, так и было. — Кэтлин извлекла из стопки документов самодельный конверт, аккуратно сложенный в несколько раз. — Но когда нитка на шпульке закончилась, я снова обратилась к инструкции, ведь я не знала, что делать дальше. — Она стала разворачивать конверт. — И тогда я нашла вот это.

— Что это?

— Тайное послание.

Глаза у Конни расширились, точно блюдца:

— Давай же, рассказывай быстрее! Не могу больше ждать!

— Спокойно, всему свое время. Под ниткой, которая была там с момента отправки машинки с фабрики, оказалась полоска бумаги, намотанная на шпулю. Снять ее было очень сложно, потому что она была плотно прижата нитью, но я все-таки справилась.

Кэтлин наконец развернула конверт, извлекла из него узкую полоску бумаги и выложила на стол:

— Вот она.

Конни наклонилась вперед и прочла текст, шевеля губами:

Нам надо уезжать. Здесь нет работы для Дональда. Пожелайте нам удачи, Джин.

— И что это значит?

— Это мне и хотелось узнать. На следующий день я отправилась в библиотеку, где просмотрела архив газет и наконец нашла то, что искала. — Она взяла бумажную полоску и снова тщательно, почти с благоговением, сложила ее в несколько раз. — Примерно в то же время, когда Филипп Райт прибрал к рукам наши деньги, на фабрике, где делали швейные машинки, началась забастовка. Предприятие закрыли на несколько дней, а после этого некоторые потеряли работу.

— Звучит довольно серьезно.

— Так и было. — Кэтлин подалась вперед, чтобы полностью завладеть вниманием Конни. — И знаешь, что в этом было самое важное?

— Не знаю, но ты мне сейчас скажешь.

— Причиной забастовки стали женщины. Тысячи работников рискнули всем, чтобы поддержать пятнадцать женщин. Сейчас, когда у нас есть право голоса и все остальное, это не кажется чем-то из ряда вон выходящим, но в одиннадцатом году мир был немного другим, уж поверь мне.

— Ты когда-нибудь пыталась найти эту Джин?

— Нет. Да и какой смысл? У меня были только эти два имени. — Голос Кэтлин смягчился. — Но я многим ей обязана, кем бы она ни была.

— Обязана?

— Благодаря ей я оставила машинку и с ее помощью оплатила все счета. Я повесила на свое окно объявление, и в течение нескольких недель стали поступать заказы. Немного, но достаточно, чтобы платить за еду и уголь. Бакалейщик, например, разрешал платить за продукты работой.

— В каком смысле?

— Он был вдовцом. Я штопала ему одежду, шила новые фартуки и все такое. В итоге мне даже пришлось настаивать, чтобы снова платить деньгами за сухофрукты и муку. — Она помолчала, погрузившись в прошлое. — Да, на это ушло несколько месяцев, но я всем все вернула, до последнего пенса. Не осталось ни кусочка той швейной машинки, за которую заплатил Филипп Райт. Иначе я не смогла бы ее оставить. — Кэтлин открыла расчетную книжку. — Все платежи я вносила лично управляющему магазина. Когда я полностью выплатила сумму и машинка стала моей, даже не знаю, кто из нас двоих радовался больше.

— А я ничего об этом не знала. Почему ты мне не рассказывала?

— Некоторые вещи в этой жизни лучше держать при себе. Я продолжила шить, чтобы и дальше платить по счетам. Сейчас ты не поверишь, но я долго специализировалась на белом белье: наволочки, ночные рубашки, даже несколько крестильных рубашек сшила. В результате я могла покупать только белые нитки, и это очень сокращало расходы.

Конни вспомнила о катушках ярких хлопковых ниток, лежавших сейчас в коробке у швейной машинки.

— А потом, — продолжала Кэтлин, — выполнив все финансовые обязательства, я решила, что, если Джин смогла — отважиться и попробовать что-то новое, почему бы и мне не попробовать. Я написала в Совет по образованию и добилась, чтобы мне снова дали работу, хотя они и пытались настаивать, что раз я все еще замужем, то не могу работать. — Она ненадолго замолчала. — И в итоге, поскольку я выиграла битву с ними и смогла вернуться в класс, я встретила прекрасного человека — учителя в моей новой школе — и вышла за него замуж.

— Папу.

— Да. Твоего отца.

— Значит, ты записываешь все в блокноты из чувства благодарности?

— Честно говоря, я и сама не знаю почему.

— Правда?

— Просто это кажется важным.

Конни уже и так была перегружена информацией, но все равно решила задать еще один вопрос:

— Еще хочу спросить… этот Филипп Райт — почему ты все время называешь его по имени и фамилии?

— Я не произносила его имени сорок лет. Ни разу. Но если бы я назвала его сейчас Филиппом, могло бы показаться, что это друг, с которым я потеряла связь. И уж тем более я не хотела называть его своим мужем. — Кэтлин встала и начала собирать бумаги. — Не буду дожидаться твоего вопроса: я не знаю, что с ним случилось, и мне наплевать. Я слышала, что он уплыл на «Титанике» и пошел на корм рыбам. — Она сложила блокноты и документы в стопку и снова перевязала все ярко-красной лентой. — А теперь как насчет завтрака? Есть хочется.

Фред

Конец сентября 2016 года. Эдинбург

Похоже, я переживаю какую-то череду провалов.

1. Проваленные отношения. Я оказался недостаточно интересен, чтобы удержать свою девушку. В каком-то смысле мне было бы проще, если бы она бросила меня ради другого — тогда я знал бы, кого винить и на кого сердиться, но она просто ушла в пустоту. Я настолько скучен и жалок, что она предпочла быть одной, чем остаться со мной. Нужно признаться, что я это предвидел, но не смог предотвратить.

2. Провал в поисках новой работы. Похоже, с точки зрения работодателей, работа по контракту — это не всегда преимущество. Напротив, на собеседовании все поднимают брови и про себя отмечают: «Недостаточно надежен». Пока что я разослал сорок три резюме и сходил на четыре собеседования. Одно из них было в Абердине[19], а это не ближний свет.

3. Провал всех попыток, заработать хоть какие-то деньги.

4. Провал в попытках написать маме, наверняка счастливой и загоревшей, продолжающей свое Великое европейское железнодорожное путешествие, и сообщить ей, что у меня до сих пор нет работы. От этого мне, как ни странно, хуже всего.

Так что сегодня, чтобы как-то развеяться, я собираюсь отвлечься от бесконечного просмотра сайтов по поиску работы и заняться совершенно другими делами. Я отправляюсь на барахолку!

С моим везением обязательно польет дождь. Сильный.

Фред знает, что это соседка Венди просунула ему в почтовый ящик зеленую листовку, приглашающую на импровизированную благотворительную распродажу с багажников автомобилей. Надпись на обороте взывала к совести:

Надеюсь, вы придете: собранные средства пойдут в школьные фонды!!!

За последние несколько недель похолодало, но, к радости Фреда, обещанного дождя нет. Он кладет в карман куртки шапку и отправляется знакомой дорогой в свою старую начальную школу.

Народу здесь собралось много. На спортплощадке, по его оценке, припарковано машин тридцать. Они стоят «носом» к стене, а крышки их багажников подняты: такое впечатление, будто стадо голодных диких животных требует обеда. Машины закрыли собой нарисованную яркой краской сетку для игры в классики и размеченные гаревые дорожки.

Все вокруг Фреда бурлит: одни семьи расхватывают то, что разонравилось другим. Особенно много здесь книг, столовых приборов и старых игрушек. Он подозревает, что все тайно надеются принести домой бесценное и при этом недооцененное сокровище, которое потом будут обсуждать по телевизору. Пораженный эксперт констатирует, что вещь стоит невероятно дорого, а телезрители улыбнутся и посетуют, что не оказались на месте того счастливчика, который не пожалел пятидесяти центов за малопримечательную вазу цвета лимонной помадки.

— Вы пришли! — кричит ему Венди.

Она стоит за столом, на котором разложены подносы с пирожными и печеньем. Фред замечает, что соседка продает и домашний хлеб — это вполне укладывается в общенациональную увлеченность хлебопечением. Он осматривается, чтобы понять, насколько его школа изменилась за двадцать пять лет.

— Я не мог отклонить такое великодушное предложение. — Фред улыбается и шутливо кланяется. — А где ваши дети?

— А всё! Были дети — и нет! Отец забрал их на последний дневной сеанс, посмотреть диснеевский фильм.

— Значит, у вас есть возможность простоять весь день на холоде без помех.

— Ну да. Хотите осмотреться или вы пришли за имперскими бисквитами[20]?

— Наверное, надо взглянуть. К сожалению, работы у меня по-прежнему нет. — Фред строит преувеличенно жалобную рожицу. — Так что я не собираюсь ничего покупать. Надеюсь, вы не обидитесь.

— Что вы! Просто ходите смотрите. И никогда не загадывайте, может, уйдете домой с выгодной покупкой.

Венди поворачивается к покупателю, а Фред начинает прохаживаться вдоль машин. Некоторые продавцы достали складные столики и разложили на них товары — у одних это получилось более художественно, чем у других. Народу на удивление много, а у некоторых столов даже собрались небольшие толпы потенциальных покупателей.

От одной из машин на его пути только что отошла большая группа детей — и сразу стало тише. Среди коробок, стоящих под столом для поклейки обоев, он замечает обшарпанный чемоданчик с большим ценником на ручке:

ШВЕЙНАЯ МАШИНКА. НЕ РАБОТАЕТ. 10 ФУНТОВ

Он наклоняется, чтобы взглянуть поближе.

— Хотите, я вам ее достану? — предлагает продавщица. Она хорошо подготовилась к первым осенним морозам — на ней теплое пальто, шерстяная шляпа и перчатки без пальцев. Фред решает, что она не новичок на таких распродажах.

— Если можно, это было бы здорово.

Она вытягивает машинку в футляре на гаревое покрытие спортплощадки. Футляр обит имитацией крокодиловой кожи, частично уже порванной и открывающей приземистый деревянный каркас.

— Боюсь, ключа у меня нет, а закрыть ее можно, только защелкнув замки.

Он улыбается:

— Вы действительно продадите ее мне?

— Я очень хочу от нее избавиться. Мой муж вынул машинку из мусорного бака и притащил домой. Не знаю, о чем он при этом думал. Она уже несколько лет стоит у нас в квартире мертвым грузом.

Когда продавщица снимает крышку, Фред видит, что машинка очень похожа на ту, что у него дома, но находится в гораздо худшем состоянии. Черный корпус сильно поцарапан, золотые буквы превратились в серебряные, да еще и местами совсем выцвели, у шпульного челнока нет крышки, отсутствует и стержень, на который надевается катушка.

Фред уже собирается вежливо откланяться, как за его спиной раздается женский голос:

— Сколько вы за нее просите?

— Десять фунтов, — быстро отвечает продавщица, теряя всякий интерес к Фреду.

Он все еще сидит на корточках, изучая замки, но внезапно решает вмешаться в торги:

— Я даю пятнадцать.

— Пятнадцать фунтов? — уничижительно переспрашивает его соперница.

Он встает на ноги:

— Почему нет? Нужно просто немного любви — и она снова заработает.

— Если я вам дам шестнадцать фунтов, могу я ее забрать? — Женщина обращается к продавщице, но при этом гневно смотрит на Фреда.

— А вы точно оба понимаете, что она не работает?

Его конкурентка успевает ответить раньше него:

— И ладно. Я все равно ее беру на запчасти.

— Подождите, я был первым. — Фред шарит в карманах и вспоминает, что его возможности ограничены. — Вы победили. Поделом мне, я забыл дойти до банка. Так мне и надо.

Его конкурентка вручает продавщице десятифунтовую купюру и кучку мелочи:

— Лучше не мешкать, когда я рядом. — Хотя она выиграла торг, но все равно злится.

— Теперь она ваша. — Деньги перекочевывают в поясную сумку продавщицы. — Большое спасибо!

Покупательница закрывает машинку футляром и поднимает ее обеими руками, явно не собираясь доверять разболтанной ручке.

Фред решает достойно признать поражение:

— Она выглядит тяжелой. Может, донести ее до вашей машины?

— Я справлюсь, спасибо.

— А вы действительно хотите ее разобрать?

— Да, до последнего винтика.

— Может, продадите мне шпули? Ну если вы действительно не собираетесь на ней шить.

— Не знаю, есть ли они там вообще, но можем посмотреть.

Женщина направляется к выходу со спортплощадки и ставит покупку на одну из скамеек, предназначенную для пикника. Она снимает футляр, прежде чем Фред успевает понять, как она это сделала, и оказывается, что в боковом отделении есть четыре шпули, а в самой машинке — пятая.

— Давайте два фунта. На самом деле надо было взять с вас десять, но у меня приступ щедрости.

— Десять фунтов — это слишком много.

— А чего вы ожидали, когда задирали цену, даже не имея при себе денег? Я могла бы купить ее за полцены, может, даже за меньшие деньги, если бы вы мне не помешали. — Женщина с подозрением смотрит на него. — Да кто вообще повышает цену сразу на пять фунтов? Вы не в доле с продавщицей, случайно?

Фред шокирован:

— Конечно, нет! Даже не понимаю, почему вы могли так решить.

— Ну, сейчас на распродажах вообще творятся странные дела. — Она протягивает ему шпули. — Так вы берете или нет?

Он набирает серебро и медь:

— Извините, что мелочью, но вроде должно быть все правильно.

— Иметь с вами дело — одно удовольствие, — говорит она, вручая ему стальные катушки. На самом деле она явно так не думает.

— Я только не понимаю, зачем вы их разбираете, — пожимает плечами Фред.

— Мне нужны детали.

— А, вы их ремонтируете.

— Да нет же, я их разбираю и использую детали. — Женщина протягивает ему визитную карточку. — Вот, если вам понадобятся еще шпули.

Он, не глядя, кладет карточку в карман:

— Но почему бы их не починить? Кажется каким-то варварством.

— Никакого варварства, — резко возражает она. — Все, мне нужно идти. В любую минуту может появиться дорожная служба, а я не хочу получить штраф за парковку.

Она кивает Фреду, оставляет его на площадке и решительно направляется в сторону улицы.

— А, точно, — говорит он вслух и поворачивает к поредевшей ярмарке.

В заднем кармане Фред внезапно обнаруживает пятифунтовую банкноту, и это заставляет его по-новому взглянуть на представленные товары. Последовав совету женщины по поводу того, как правильно торговаться, он покупает за фунт красный пододеяльник с широкой черной полосой в углу, хотя его и предупредили, что это вечные чернила. Фред ловит взгляд, которым обмениваются продавцы — мужчина и подросток, — и понимает, что отстирывать это пятно пытались уже много раз. Тот же мрачный парень продает коробку с деталями от лего, за которую Фред явно переплачивает, вспомнив о том, как ему вечно не хватало в детстве карманных денег. Он возвращается к Венди, которая распродает за полцены последние несколько маффинов и булочек, и выкладывает оставшиеся деньги за помятый хлеб с оливками.

— Вам помочь с разборкой места? — предлагает он.

— Нет, все нормально, я тут пробуду еще час, да и мне помогут. Идите, хорошего вечера!

— Ну, если вы уверены…

— Нашли что-то ценное?

— Особенно ничего, только небольшой подарок для двух моих знакомых маленьких мальчиков.

— Ой, не надо было!

— Ладно, мне нужно идти.

Он уходит как раз вовремя: на выпечку за полцены слетаются и продавцы, и покупатели.

Джин

Сентябрь 1916 года. Лит

Очередь в мясную лавку на Грейт-Джанкшн-стрит растянулась от прилавка до улицы. Джин встала в конец и поправила импровизированную переноску — обернутую вокруг тела шаль, в которой располагалась не желавшая спокойно сидеть на руках Энни. Хотя девочка росла и становилась все тяжелее, носить ее таким образом все равно было намного удобнее, чем таскать по ступенькам взятую напрокат коляску.

Джин услышала, как стали оглашать список принятых и выполненных заказов: фарш, сосиски, окорок на кости, белый пудинг[21], черный пудинг[22], баранья грудинка. Непонятно, кто же съедал говяжью вырезку и баранью ногу: ее соседи по Литу почему-то их не покупали. Может, мясник сам забирал домой эти части туши и каждый день жарил себе и семье бифштекс с кровью?

Она заметила, что чем дольше шла война, тем больше менялась манера общения мясника. Вначале он всегда интересовался у покупательниц, приходили ли им письма от их мужей и сыновей, но мало-помалу перестал это делать. Джин предположила, что теперь мясник действовал по ситуации: если женщина покупала кусок подороже или просто брала больше мяса, что обычно сопровождалось и уменьшением темных кругов у нее под глазами, он вступал в более продолжительный разговор. Мясник избегал задавать прямые вопросы, но мог, например, сказать: «Рад видеть вас снова, миссис Смит» или: «Я слышал, в доках стали работать еще больше». У многих женщин мужья трудились клепальщиками и портовыми грузчиками, а сыновья ушли в армию или на флот. Эти дети росли у него на глазах, и он опасался интересоваться новостями, которые приносил почтальон.

В тот день Джин покупала колбасный фарш. Мясник отделил небольшую кучку розового мяса и заметил:

— Энни растет очень быстро. — Он запомнил имя девочки.

— Да уж.

— Сколько ей уже, миссис Кэмерон? — Он скатал в ладонях мясной шарик, взвесил его на весах, а потом завернул в бумагу.

— Почти полтора года. С трудом верится.

— Наверное, везде лазит? — Он взял у нее шестипенсовик и уложил пакет с мясом в ее корзинку.

Джин улыбнулась:

— Да, с ней нужны глаза на затылке, это точно. Подруга одолжила мне большую каминную решетку, чтобы закрывать печь, но эта штука огромная и неуклюжая, так что не знаю, как у меня с ней получится. Кажется, проблем от нее больше, чем пользы.

Мясник заметил, что женщина, стоящая в очереди за Джин, вздыхает и демонстративно шаркает туфлями.

— Уверен, вы что-нибудь придумаете, миссис Кэмерон. Спасибо за покупку.

Когда Джин вышла из магазина, все небо было затянуто тучами. Первые капли уже начали падать на тротуар. Она собиралась купить картошки, но ее еще нужно было найти, а сейчас у Джин не было сил таскаться по разным овощным лавкам, так что она ограничилась тем, что купила полбуханки хлеба в булочной на своей улице. Она обжарит пару кусочков в жиру, который останется на сковороде после фарша, и даст пожевать Энни — той понравится.

Подойдя к дому и подтянув повыше шаль, еще раз поразившись тому, как дочка потяжелела, Джин начала подниматься, считая ступеньки. Эта привычка была у нее с детства — так мать учила ее считать задолго до того, как девочка переступила порог школы. Джин успела насчитать восемнадцать ступенек и добраться до первой площадки, когда услышала, как на верхнем этаже звякнул почтовый ящик и почтальон начал спускаться. На втором пролете они поравнялись. Стараясь не встречаться с Джин глазами, он посторонился, чтобы дать ей пройти с корзинкой, а потом быстро сбежал вниз. Почтальон исчез раньше, чем она успела хоть что-нибудь ему сказать.

Джин остановилась у квартиры с ключом в руке. Пока она не открыла дверь, все еще было в порядке.

Что ж, подумала Джин, теперь не так, как несколько лет назад, когда Дональд, приходя домой, делился с ней всеми подробностями, будь то оброненная кем-то на работе заклепка или предстоящий субботний матч на Истер-роуд.

Сейчас все изменилось, настали другие времена. Она спала одна на широкой кровати и каждую ночь ложилась посередине, чтобы не чувствовать, что место слева пустует.

Энни заворочалась у нее на руках. Джин собралась с силами, вставила ключ в замок, открыла дверь и взглянула на половицы в коридоре.

Ничего.

Она вытерла ноги о дверной коврик и направилась прямо на кухню, чтобы поставить корзинку на стол. Если действовать осторожно, может повезти и Энни не проснется еще несколько минут. Джин аккуратно высвободила дочь из шали и положила ее во взятую напрокат кроватку, стоящую в углу комнаты. Та была уже тесной для ее дочурки, которая сильно выросла за последнее время. Внезапно Джин почувствовала, что задыхается, и ринулась к открытому окну, чтобы впустить немного свежего воздуха. На улице было тихо, только у подъезда разговаривало несколько женщин да продавец угля гремел своей тележкой. Она стояла и смотрела на привычную картину за окном, пока не услышала, как завозилась Энни. Повернувшись к дочери, Джин увидела конверт, который случайно оттолкнула в сторону, когда открывала дверь.

Квартира ей солгала.

Конни

Конец июля 1963 года. Эдинбург

— Я тут подумал, — сказал Альф, глядя на жену поверх газеты, — может быть, пора тебе уже купить новую швейную машинку? — Он несколько последних недель искал повод, чтобы сказать это.

— Новую? — Конни свернула последнее кухонное полотенце и положила на кучу белья, приготовленного для глажки.

— Да, самую новую.

Полотенца были жесткими: они слишком долго висели на веревке на заднем дворе и несколько раз намокали. Она понимала, что после того, как дождь пошел в первый раз, их следовало занести внутрь и развесить на кухне, но почему-то в тот момент ей это показалось сложным, и вот теперь они, скорее всего, будут царапаться. Может быть, стоит прополоскать их в уксусе и развесить сушиться заново?

Теперь нужно было заняться постельным бельем. Альф отложил газету, где только что прочел про полет американцев в космос, и встал, чтобы помочь: с простынями они всегда управлялись вместе, разводя и сводя руки, сходясь и расходясь, как будто танцевали медленный джайв. Когда этот танец с бельем закончился, он взял у нее простыню и еще раз сложил, перед тем как положить на стол.

— Мы можем себе это позволить: мне дали повышение, и я уверен, что видел, как ты посматривала на нее.

— Не знаю… — Это было правдой: она и впрямь не знала.

Он продолжал развивать свою мысль:

— Я слышал, как ты говорила про те машинки, которые были у тебя в больнице. Электрические ведь работают быстрее, правда?

— Понимаешь, скорость — это еще не все.

Он сменил пластинку:

— Пока ты там работала, какие машинки были у твоих коллег?

— В смысле, дома?

Он кивнул.

— Сейчас у всех электрические. Несколько недель назад я видела Пэт, она купила себе модель «Фазевейт». Стильная маленькая штучка, складывается в такой черный ящичек, наподобие косметички.

Альф не представлял, что такое косметичка, но решил продолжить:

— Ну и как насчет какой-то такой?

— Она не умеет делать стежки зигзагом, — сказала Конни. — Но вроде бы можно докупить для этого какие-то приспособления.

— Ну так и что? — не отставал он.

Она подумала о старой черной машинке, которую Альф засунул с глаз долой в глубь большого шкафа в коридоре — а ведь последняя работа даже осталась недоделанной.

— Я могу поискать подержанную. Наверняка, если поспрашивать, что-то подходящее найдется.

— Нет, Конни. — Он не собирался сдаваться. — Почти все, что у нас есть, когда-то принадлежало другим людям. Я хочу, чтобы у тебя было что-то свое, а не доставшееся в наследство от твоей или моей матери, упокой Господь их души.

И действительно, в квартире было полно мебели, столовых приборов, кастрюль и сковородок, оставшихся от прежних времен и еще слишком хороших, чтобы от них избавляться.

— Я смотрю, ты не отступишь, да?

— Думаю, тебе нужно купить новую машинку. — Альф выглянул в окно. Его взгляд упал на последние жухлые листья нарциссов, и он про себя отметил, что надо бы их в следующий раз убрать. — Я хочу купить ее тебе.

— Дорогой, нужно сначала как следует выбрать.

— Да, я понимаю, что спешить не нужно. Я уверен, что есть каталоги, по которым можно будет выбрать подходящую.

— Да ты же вообще про это ничего не знаешь! — засмеялась она. — За всю жизнь ты проявлял интерес только к каталогам с морковью и хризантемами.

— Ну, наверное, пора расширить круг чтения. В общем, я уже провожу собственные поиски.

— Серьезно?

— Да. Например, на прошлой неделе, возвращаясь с работы, я специально прошел мимо магазина и заметил, что все современные машинки оборудованы освещением. Это и заставило меня поразмыслить. На дворе шестидесятые, а не двадцатые. Если будет хороший свет, ты сможешь шить где угодно, а не только перед окном, как раньше. Это намного практичнее.

Она окинула взглядом кухню. Было бы и впрямь неплохо зимой сидеть здесь, за одним столом с Альфом, он будет читать газету и пересказывать новости, пока она работает.

— Посмотреть, наверное, стоит, — согласилась она. — Можем пойти в субботу, когда ты закончишь.

— Ты — эксперт, я на все согласен.

— Ну тебе же удается управляться со всеми твоими садовыми инструментами! — Конни посмотрела на кипу белья, лежавшего в корзине и требовавшего починки. — Мне, правда, надо бы с этим разобраться. Куча только растет, а подшивать руками очень долго.

— Тогда в субботу. И я серьезно. Не хочу, чтобы ты попыталась спустить все на тормозах. — Он поцеловал ее в кончик носа. — Помни: у меня теперь новый участок. Ты же не хочешь, чтобы мои соседи думали, что вся моя одежда — одни обноски!

Наступила суббота, Альф напомнил о ее обещании, и они отправились в центр города. Конни мало говорила и крепко держалась за его руку. Это был решительный шаг, ведь теперь они жили на одну зарплату, пусть Альфа и повысили. Но дело было не только в деньгах. В глубине души она понимала, что пора отбросить прошлое в сторону и начать все заново.

В магазине было людно, и Конни оставила мужа у двери в компании другого мужчины, перед которым, похоже, стояли те же задачи. Несмотря на широкий выбор, она твердо решила не тратить с таким трудом заработанные деньги, прежде чем тщательно не исследует все варианты. К этому делу следовало подойти со всей серьезностью, поэтому красноречие продавцов ее совершенно не интересовало.

Впрочем, все продавцы были пока заняты другими покупателями, так что она осталась в одиночестве, легко избежав навязчивых предложений. Она уже почти закончила первый обход магазина, как внезапно наткнулась на машинку, которая практически не отличалась от той, что сейчас стояла в шкафу у них дома, только была новой.

Альф, словно движимый шестым чувством, мгновенно вырос рядом и попытался направить ее к более современным моделям.

— Тебе что-нибудь понравилось? — спросил он.

— Может быть. — Ее голос дрогнул, и потребовалось немного времени, чтобы собраться с духом. — Все эти новые машинки выглядят очень сложными. Машинки в больнице совершенно другие: это большие промышленные агрегаты, они совсем не похожи на эти. — Она указала на одну машинку бледно-кремового цвета. — Только посмотри на все эти переключатели и рычаги. Я же не буду постоянно просить тебя доставать инструменты и чинить их. А ведь за ними нужен глаз да глаз. Это работа не для любителя, все это будет стоить денег.

— Уж я об этом позабочусь, — ответил он.

Конни осмотрела все, что хотела, и они покинули магазин, но перед этим продавец все-таки всучил им несколько рекламных буклетов.

— Возвращайтесь, когда все изучите, — сказал он. — Буду рад продемонстрировать вам товар.

Конни вежливо улыбнулась и, засунув яркие бумажки в сумочку, застегнула ее и надела на плечо.

— Погуляем еще? — Альф посмотрел на нее сверху вниз: его жена, в летнем пальто и шляпе, была не выше пяти футов[23].

— Почему нет, погода хорошая.

— Можем пойти к «Норт Бритиш» через сады.

— Хочешь посмотреть на цветочные часы?

— Да, с профессиональной точки зрения. — Он подмигнул ей. — Так сказать, оценить конкурентов, ну ты поняла.

Они перешли дорогу, уворачиваясь от машин и велосипедов, и по широким каменным ступенькам сошли в сады на Принсес-стрит. Конни взяла мужа под руку и обнаружила, что одна из пуговиц на его рукаве еле держится. Как же она это проморгала? Конни мысленно поместила его одежду поверх кипы белья для штопки. Да, это уж слишком, ей надо взять себя в руки. Это несправедливо по отношению к нему, она его подводит.

Когда они проходили мимо лотка с мороженым, голос Альфа отвлек ее от самокритики:

— Как насчет мороженого?

— Было бы здорово, я его не ела с тех пор, как… — Она замолчала.

— Что ж, самое время исправить это! — заявил он.

Они прошлись по дорожке сада, расположенной ниже уровня улицы, и наконец дошли до цветочных часов, где задержались на несколько минут, чтобы Альф мог их как следует изучить.

— Что ты думаешь? — спросила Конни. — По сравнению с прошлым годом стало лучше или нет?

— Мне кажется, да.

— Серьезно?

— В прошлом году они были фиолетовые и кислотно-зеленые, с красным в центре. Что-то геральдическое.

— Да, мне нравился фиолетовый цвет по краям.

— Ну да. — Он покосился на ее сиреневое платье. — Ты без ума от всего фиолетового. Но теперь, по-моему, гораздо лучше: сейчас тема — спасательные шлюпки, и, как бывший моряк торгового флота, я одобряю.

— Да уж конечно, — улыбнулась она. — Но, будь твоя воля, ты бы засадил здесь все латуком и редиской и сделал бы бордюр из свеклы.

— Ты слишком хорошо меня знаешь. Наверное, правильно, что я не работаю на муниципалитет: уверен, что они были бы не в восторге от моих идей.

Дома Конни разложила рекламные буклеты на столе и полчаса их внимательно изучала. Тогда-то Альф и понял, что эту конкретную битву он выиграл: несколько месяцев он не видел, чтобы она была на чем-то так сосредоточена.

— Можешь принести мне какую-нибудь бумагу, Альф?

Он вынул из ящика в коридоре старый конверт, достал из кармана перочинный нож и тщательно разрезал сгибы, чтобы лист бумаги получился побольше, затем положил его перед ней на стол, а рядом — только что заточенный карандаш.

— Будет очень сложно определиться? — спросил он.

— Не то чтобы очень сложно, но возможностей и правда довольно много.

— Тогда я тебя оставлю. Пойду подстригать траву: сейчас наша очередь. — Альф улыбнулся, увидев ее склоненную голову.

— Угу, — ответила она, на самом деле не услышав, что он сказал.

Конни начертила таблицу со столбцами и строчками и написала сверху «функции», а справа — «модель». Она начала заполнять таблицу галочками и знаками вопроса. Это заняло какое-то время. Закончив разбираться с буклетами из магазина, Конни подошла к полке с журналами и взяла последний номер «Вуманс викли»[24], чтобы поискать объявления от других производителей швейных машинок. Она загибала уголки на каждой странице, где таковые встречались. Конни решила, что новая швейная машинка ее переживет, так что тратить следовало разумнее, чтобы не лишиться всех сбережений. Кто знает, каким будет их доход в последующие годы.

Она подошла к бюро, стоящему в передней, и вынула голубую папку для корреспонденции, которую ей подарили на двадцать первый день рождения. Открыла ее и вдохнула запах кожи. Справа лежала пачка писчей бумаги — обычной белой, фирмы «Базилдон Бонд». Слева имелись кармашки для конвертов и марок. Ее перьевая ручка была вставлена в петлю в центре.

Она написала письма в три компании с просьбой выслать более подробную информацию, а потом приклеила марки на каждый конверт, поморщившись от неприятного вкуса клея. Конни положила конверты на стол в коридоре, чтобы потом отнести их в почтовый ящик, и несколько минут постояла у кухонного окна. Альф в одной рубашке водил газонокосилкой по траве туда-сюда. Потом он остановился и наклонился, чтобы извлечь из газонокосилки контейнер для травы. Рубашка на спине туго натянулась. Его длинные руки спокойно делали свою работу, и она вдруг поняла, насколько любит его и что никогда не сможет выразить эту Любовь словами.

Альф выпрямился и повернулся к их окнам. Его улыбка, предназначенная для нее одной, могла бы растопить сердце любой женщины.

Фред

Конец сентября 2016 года. Эдинбург

В дверь стучат как раз в тот момент, когда Фред садится завтракать. От громкого звука он вздрагивает и опрокидывает кружку. Горячая жидкость проливается в опасной близости от ноутбука, а затем по причудливой траектории ползет к краю стола и начинает стекать на пол.

— Секунду! Сейчас подойду!

Он убирает дорогую электронику подальше от лужи и застывает в нерешительности. Что сделать сначала: посмотреть, кто пришел, или убрать беспорядок? Фред хватает кухонное полотенце, останавливает льющуюся на пол струйку кофе и только потом идет открывать дверь, прямо с ноутбуком, опасно покачивающимся на руке. Дверь закрыта на все замки: он становится своего рода отшельником.

— Привет, Венди, — говорит он, посмотрев в глазок, на установке которого настояла несколько лет назад его мать, вопреки возражениям деда. — Подождите минутку. Мне надо найти ключи.

Он возвращается в кухню и роется свободной рукой в миске, где они всегда лежали. Но их там нет.

— Ключи, ключи, ключи… Крэбби, ты унесла мои ключи? Это смешно. Они должны быть либо в двери, либо в миске.

И тут Фред их видит рядом со старым ключом от футляра швейной машинки: он собирался добавить его в общую связку.

— Нашел! — кричит он.

Открыв наконец дверь, Фред замечает, что вид у его соседки совершенно измученный. Рядом стоит маленький мальчик, в каждой руке у него по машинке.

— Фред, простите, что прошу, но не могли бы вы присмотреть за Джо, пожалуйста? Мне нужно отвезти Майкла в больницу. Он только что упал с верхнего яруса кровати и как бы чего себе не сломал.

— Конечно! — Фред не задумывается с ответом. — Я могу пойти в больницу с вами, хотите?

Она качает головой:

— Джо сейчас не ходит в детский сад — оправляется от вируса. С вами я его оставить могу, но не думаю, что в больнице порадуются, если я возьму его с собой.

— Да, хорошо.

— Вас правда не затруднит? Муж на несколько дней уехал в Лондон, и я просто не знаю, к кому еще обратиться.

— Хорошо. У вас или у меня?

Венди виновато смотрит на него, качая головой:

— Лучше у вас. Я только что постирала, у меня вещи везде разбросаны. Мне стыдно вас приглашать…

— Да, хорошо, пусть остается тут. Уверен, мы что-нибудь найдем по телевизору.

Фред замечает выражение облегчения на ее лице. К ее глазам все еще готовы подступить слезы, но она явно приободрилась, мысленно поставив галочку напротив одного пункта в списке проблем и с чистой совестью переходя к следующему.

Он читает ее мысли:

— Как вы туда поедете?

— Возьму такси. Сейчас закажу. Большое спасибо. Вы и представить себе не можете, как сложно управляться с двумя мальчишками.

Фред оставляет дверь приоткрытой и идет вслед за Венди по лестничной клетке. Джо не сводит с него глаз. Его светлые волосы в полном беспорядке, как будто он только что проснулся. Фред опускается рядом с ним на колени:

— Хочешь узнать тайну, Джо? Мы не скажем Майклу.

Джо кивает.

Фред наклоняется к нему и шепчет на ухо:

— Я купил Крэбби новую игрушку, и она ее еще не видела. Давай посмотрим, будет ли она с ней играть?

Через пять минут жилище Фреда захвачено. Джо принес не только две машинки, но целый чемодан на колесиках, полный различных транспортных средств, а также одеяло и потрепанного плюшевого медведя. В течение получаса квартира превращается в очень сложный городской ландшафт с парковкой, шоссе и бургерной, где есть окно для автомобилистов. Крэбби поспешила спрятаться в спальне. Фред в равной мере ошеломлен и впечатлен гостем: он уже много лет не играл в машинки, но с готовностью вступает в игру и следует указаниям Джо.

— А где твои машинки? — спрашивает Джо, глядя на него чистыми голубыми глазами.

Фред не знает, что и ответить, но тут вспоминает:

— Они в доме моей мамы.

Он надеется, что это правда: будет жалко, если его коллекцию выбросили.

Джо решает сравнить автопарк:

— У тебя есть полицейская машина? — Он роется в чемодане. — А скорая помощь?

— Полицейская машина точно есть, а насчет скорой не уверен.

— Моя скорая помощь сломалась. — Джо вынимает игрушечный автомобиль. Выглядит тот печально: колеса отваливаются, одна из осей оторвалась — словом, нужен серьезный ремонт.

Фред внезапно чувствует себя так, как будто ему четыре года и он сидит у бабули под столом, а его машинки выстроены в ряд вдоль досок пола. Фред даже вспоминает зуд от ветрянки, как будто бы подхватил ее вчера.

— Джо, а может, сдать ее в автомастерскую и починить?

Фред встает и, стараясь не наступать на машинки, направляется к сушильному шкафу для белья. Красный пододеяльник, купленный на барахолке, готов вступить в игру:

— А это зачем? — спрашивает Джо.

— Хочу построить автомастерскую.

Джо сразу же проявляет живейший интерес:

— Отличная идея! — Малыш сгребает машинки в кучу. — Она нам очень нужна. Произошло ужасное происшествие.

— Да уж вижу.

— И как мы будем его строить?

— Для начала нужно убрать все машинки к тебе в чемодан, чтобы освободить место и сдвинуть стол.

Джо не очень уверен, что хочет это делать, и неохотно, по одной — из чувства протеста — начинает собирать машинки. Фред выдвигает стол на середину комнаты, театральным жестом расправляет алое приобретение и накидывает его поверх стола, прижимая свисающую ткань ножками.

— Это совсем не похоже на мастерскую. — Джо складывает руки на груди. Чувствуется, ему не нравится. — Ты сказал, что это будет мастерская.

— Ну да, надо ее еще построить. — Фред мешкает. Наверное, правильнее сейчас не брать лучшие ножницы бабули. Он подходит к плите, рядом с которой стоит горшок, наполненный всякими полезными вещами, достает оттуда кухонные ножницы и начинает ими щелкать.

— Итак, где сделаем дверь?

Глаза у Джо становятся как блюдца. Он теряет дар речи.

Фред берет инициативу в свои руки:

— Для начала нам нужно окно.

Он внимательно изучает пододеяльник, свисающий с одного края стола, и приступает к делу, вырезая в нем три стороны квадрата и оставляя его держаться на верхней стороне. Фред поднимает почти отрезанный лоскут и пришпиливает прищепкой.

— Вау! Ты сделал дырку! — восхищенно произносит Джо.

— Я сделал окно.

Джо поражен такими шалостями. Он начинает включаться:

— Должна быть еще дверь.

— Да, сэр. — Фред снова щелкает ножницами в воздухе, к восторгу своего четырехлетнего гостя. — Вот одна. — Он делает два глубоких вертикальных разреза и закатывает ткань вверх, закрепляя ее очередными бельевыми прищепками. — Хотите зайти, мистер автомеханик?

— Да, пожалуйста! — Джо вползает через дверь под стол и выглядывает из окна: — Привет!

Фред садится на пол напротив окна.

— Здравствуйте, мистер механик. У меня неполадки с машиной.

— Это скорая помощь?

— Да. Она издает очень странные звуки, мне нужен механик.

— Угу. Заезжайте в дверь, я посмотрю.

Фред молчит.

— И возьмите с собой бумагу, чтобы я вам выписал чек, когда закончу.

Через два часа Джо все еще не может покинуть новое рабочее место и настаивает на том, чтобы на полдник, прямо там, под столом, он съел сэндвич с рыбными палочками. Когда Венди наконец появляется вместе с Майклом, у которого рука упакована в ярко-голубой гипс, гараж уже полностью обустроен: к нему приделаны импровизированный почтовый ящик и картонная вывеска: «Автомастерская Джо». Майкл разрывается между гордостью за новенький гипс и завистью к младшему брату, которому тут явно было весело.

Когда его юный гость уходит домой, Фред лежит на полу, глядя снизу вверх на стол и снова вспоминая детство.

Позже, покончив с собственным сэндвичем, с рыбными палочками и каплей соуса тартар, и запив его бокалом холодного виньо верде[25], он снимает с полки швейные блокноты, которые положил туда, чтобы не потерять. Фред начинает просматривать их, в первую очередь обращая внимание на даты в начале каждого, и раскладывает на столе в хронологическом порядке. В последнем блокноте он находит то, что искал.

На одной странице Фред видит три ряда стежков — красных, зеленых и оранжевых — и подпись:

Февраль 1985 года.

Палатка для Фреда (ветрянка).

Огромный успех!

Фред

Начало октября 2016 года. Эдинбург

На прошлой неделе были еще два собеседования, и после одного из них меня попросили прийти снова, чтобы познакомиться с остальными членами команды. Впрочем, надежд у меня не так уж много. Честно говоря, я сыт всем этим по горло.

Я разослал шестьдесят три резюме и сходил на девять собеседований. Хороший ли это результат? Понятия не имею, но, вообще-то, не похоже, что хороший. И все-таки мне очень, очень нужно что-то побыстрее найти. А ведь некоторые не могут получить работу годами!

Майкл и Джо приходили вчера в гости к Крэбби, а когда Венди зашла за ними, то увидела старую швейную машинку. Она спросила, не могу ли я сделать сумку для спортивной обуви Майкла. Пройдет еще несколько недель, прежде чем роковой голубой гипс снимут у него с руки, но она не хочет, чтобы он чувствовал себя не таким, как остальные дети.

Не подумав как следует (ведь я такой хороший парень, ХА-ХА!), я ответил, что могу. Так что теперь придется сдержать обещание. Наверное, я с ума сошел. Понятия не имею, как заправить нитку в эту штуку, не говоря уже о том, как на ней шить.

Венди не теряет времени и сразу же выдает Фреду список указаний:

— Учительница сказала, что это отличный проект, который родители могут делать вместе с детьми.

— Да ну? — отвечает Фред, не скрывая скептицизма.

— Ну да. Она, похоже, думает, что все мы первоклассные специалисты по шитью с кучей свободного времени. — Венди с надеждой смотрит на него и улыбается. — Я пойму, если у вас не получится.

— Ну, едва ли это так уж сложно. — Он просматривает указания. — Вы знаете, я бы не возражал, если бы вы сами взяли эту машинку и сшили сумку с Майклом.

Она даже вздрагивает:

— Фред, у меня обе руки левые. Я никогда не смогу этого сделать.

— Ладно, я попробую. Нужен какой-то определенный цвет? — Он обдумывает ситуацию, медленно один за другим обходя все шкафы в квартире. — У бабули была большая коробка с обрезками тканей, но я не видел ее с тех пор, как вернулся сюда. Наверное, дедушка ее выбросил.

— Да все равно. Чем светлее, тем лучше.

Они оба слышат, как у нее в квартире звонит телефон.

— Идите ответьте. — Он проводит рукой по еще не отросшим волосам на голове. — Предоставьте это мне.

— Спасибо, Фред. Вы меня буквально спасаете.

Он закрывает дверь и направляется к ноутбуку.

— Ну, всемогущая Всемирная сеть, расскажи мне, что делать. — Фред касается тачпада — и на экране появляется сообщение:

ВАШ КОМПЬЮТЕР НЕ ПОДКЛЮЧЕН К ИНТЕРНЕТУ.

— Нет, подключен. — Он пытается снова.

ВАШ КОМПЬЮТЕР НЕ ПОДКЛЮЧЕН К ИНТЕРНЕТУ

Фред оборачивается к роутеру, включенному в розетку рядом с дедовской лампой. Знакомого бирюзового огонька нет. Кажется, он сломался.

— Блестяще, просто блестяще!

Он щелкает выключателями по всей комнате. Все остальное работает, даже радио, которое Фред еще ни разу не включал. Голос с сильным северным акцентом вещает: «Примесь вереска необходима для рододендрона…» Он с ужасом выключает радио. Даже обычно невозмутимая Крэбби, кажется, поражена.

— Передача деда по садоводству. — Фред смотрит на переключатель радиоканалов. — Черт возьми, как будто она меня ждала.

Он чувствует внезапную потребность уйти из квартиры. Его догнали непрошеные воспоминания. Фред снимает с крючка у входной двери флисовую куртку и выходит в дневную кутерьму города. «Пойду в библиотеку, — решает он. — Должна же там быть какая-нибудь книга по этому вопросу».

Джин

Ноябрь 1916 года. Лит

Как только Джин свернула за угол, сразу заметила мужчину. Она отступила в тень, чтобы он ее не заметил. Сначала нужно убедиться. Мужчина стоял у их подъезда и смотрел вверх. Дональд ли это?

Как только она с радостью поняла, что это действительно он, и уже набрала воздуха в легкие, чтобы изо всех сил выкрикнуть его имя, из дома напротив вышел сосед и направился к Дональду, чтобы его поприветствовать. Мужчины разговаривали пару минут, а потом Дональд — если это был он, в чем она опять стала сомневаться, остался один. Но он не сдвинулся с места. Чего он ждет? Джин никак не могла понять. Какое-то время он вглядывался в окна их квартиры, а затем пошел — нет, поковылял к подъезду и исчез в нем.

Итак, он повредил ногу, решила она, потому-то и писал так редко. Прошло десять недель со времени получения первого официального письма, которое перевернуло ее мир. Стандартная армейская формулировка «ранен» могла означать что угодно. И это письмо опередило все письма от самого Дональда. Почта приходила нечасто, что только усиливало ее беспокойство. В глубине души она понимала, что он немного стыдится того, что плохо умеет писать. Она старалась следить за новостями с фронта, которые поступали регулярно, и даже посмотрела фильм о битве на Сомме. Джин догадывалась, что, скорее всего, Дональд не хотел ей сообщать, что с ним случилось, чтобы не расстраивать, отчего ей становилось только хуже. Насколько же глупы мужчины, что не понимают этого, думала Джин. Не был исключением и Дональд.

Ее мысли обгоняли ее ноги, когда она шла по улице. Джин не спешила, ей надо было подготовиться к встрече — иначе он заглянет ей прямо в душу и она не сможет скрыть беспокойства. Она подумала, не забрать ли Энни от Ханны, чтобы девочка тоже разделила радость встречи. В немногих дошедших письмах Дональд постоянно интересовался дочкой. Было начало пятого, а Ханна не ждала ее до пяти, так что, наверное, лучше сначала прийти домой одной, без Энни.

В прохладном подъезде Джин ощутила, как сильно колотится сердце. Казалось, его было слышно и на верхнем этаже, где он уже ждал ее.

Есть ли у него ключ? Этого она не помнила. С каждым лестничным пролетом она обретала решимость. На последних ступеньках Джин наконец-то узнала его волосы песочного цвета: он прислонился к стене, утомившись от подъема. На колене, чуть ниже килта, виднелся шрам. Пусть Дональд сейчас хромает — это неважно, со временем он поправится. Больше всего ее обеспокоила его бледная кожа, запавшие щеки и болтающийся воротничок, который раньше тесно облегал крепкую шею.

Сейчас, когда она впервые за несколько месяцев увидела его, стало ясно, что Дональд скрывал от нее в письмах: рука, которую с такой готовностью пожал их сосед на улице несколько минут назад, была у него единственной. Пустой левый рукав свободно свисал. Память сразу же подсунула картинку нынешнего утра: она вспомнила, как Том протягивал обе здоровые руки, чтобы забрать у нее Энни на пороге своей квартиры, и она чуть не побледнела от гнева, жалости и зависти. Все внутри у нее задрожало, дыхание перехватило, и сразу же стало стыдно за такие чувства. Потом приступ прошел, и она почувствовала ненависть к себе.

— Джин… — Дональд посмотрел на нее добрыми серыми глазами и потянулся к ней. — Моя жена.

Она сразу вспомнила, как он обращался к ней в письмах: не «дорогая», не «милая Джин», а «Моя жена»: «Моя жена, у меня новости…», «Моя жена, я…» и наконец: «Моя жена, со мной все в порядке…».

— Да, — ответила она. — Твоя жена.

Она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его, и почувствовала, как поднимается в воздух.

Он мягко поцеловал ее, опустил на пол, прижал к себе и прошептал:

— Мне так жаль…

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Как я мог…

— Извинения принимаются.

— Принимаются?

— Да, Дональд. — Джин погладила грубую щетину на его лице. — Я принимаю твои извинения — не потому, что они были нужны, а потому, что ты хотел извиниться. Ты копил их несколько недель и вот сейчас наконец произнес. И я не хочу, чтобы ты их еще раз повторял.

Он замолчал. Поток слов, объяснений и сожалений был остановлен, не успев извергнуться. Наконец он кивнул в знак согласия и наклонился, чтобы поднять рюкзак, но она опередила, быстро схватив его и закинув на плечо.

— Я могу нести сам, — запротестовал он.

— Да, — ответила она. — Но если рюкзак понесу я, ты сможешь держать меня за руку, пока мы заходим в дом, а ведь так будет гораздо приятнее, правда?

Спустя несколько минут после того, как они открыли дверь, зашли, положили рюкзак и корзинку, сняли пальто и наконец снова закрылись от мира, ее внезапно накрыли воспоминания о проведенных вместе годах. Картины из прошлого замелькали перед ее мысленным взором. Вот Дональд запрыгивает на ящики на фабрике «Зингер». Вот они выносят вещи из поезда, на котором приехали в Эдинбург. Вот он смывает с себя грязь в раковине на кухне. Вот принимает у нее Энни через несколько минут после родов. Но ярче всего она видела, как водит пальцами по Библии в поисках того стиха, который и отправил их в путешествие:

Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить.

Джин поняла, что снова настало время говорить. Но говорить не словами, а любовью, благожелательностью и надеждой — именно в надежде он нуждался больше, чем во всем остальном, что она могла предложить.

Конни

Февраль 1964 года. Эдинбург

Готовя завтрак, Конни решила рассказать Альфу о вакансии. Она стояла у плиты и жарила квадратные колбаски[26]. На ней был фартук в цветочек, отороченный желто-золотой косой бейкой, — первое, что она сшила на новой машинке.

Горячий завтрак в воскресенье они оба очень любили.

— Я вчера утром встретила мисс Арчер в кооперативном магазине на Бред-стрит. Она сказала, что по мне очень скучают в швейной мастерской и до сих пор меня вспоминают, даже через семь лет.

— Серьезно?

— Она также сообщила, что скоро уходит на пенсию.

Конни еще минуту подержала на огне шкворчащую сковородку, достала из-под плиты подогретые тарелки и поставила на стол, а потом нашла в ящике ножи и вилки.

Она легко двигалась между шкафом и столом, где все лежало на тех же местах, что и в ее детстве, и могла бы это делать даже с закрытыми глазами. Ничего менять и переделывать ей не хотелось, несмотря на советы в женских журналах, которые она перелистывала в парикмахерской, куда каждые две недели ходила мыть с шампунем волосы и делать укладку. Постоянная тяга к изменениям и переделкам казалась ей утомительной.

— Подвинься, Альф. Мне надо накрыть на стол, а твоя газета мешает.

Он подчинился и отодвинул немного стул, хотя она вовсе не это имела в виду.

— На пенсию?

Конни слегка толкнула его, чтобы он отодвинулся с газетой еще подальше.

— Я не думала, что мисс Арчер уже предпенсионного возраста, видимо, она очень хорошо сохранилась.

— Ну и? — Альф отложил газету и стал внимательно слушать.

Конни вернулась к своему месту у плиты. Подцепляя щипцами розоватое мясо, она переворачивала колбаски одну за другой, следя за тем, чтобы не забрызгать жиром эмалированную плиту.

— Мисс Арчер сказала, что мне нужно предложить себя на ее место.

— И что ты думаешь? — Он встал, взял заварочный чайник и поставил его на стол.

— Не забудь грелку, — напомнила она.

— Да-да, помню, я просто внимательно тебя слушаю.

Он водрузил на теплый чайник связанную вручную грелку.

Конни полила яйца расплавленным жиром от колбасок — яркие желтки и белок сразу потускнели.

— Не знаю, что и думать.

— Ты же не видишь себя в конторе с бумагами и не хочешь проводить собеседования с новыми сотрудниками?

— Наверное, я бы справилась, но не уверена, что хочу этого.

Она вынула из духовки рогалики, купленные в булочной на углу, и выложила их на большое овальное сервировочное блюдо, расписанное ивами, — оно было у них в семье, сколько она себя помнила.

— Почему?

— Потому что я люблю быть в команде. — Она говорила в настоящем времени, сама того не понимая. — Я люблю шить и решать проблемы. Брать порванную тряпочку и зашивать ее, пытаться заставить вещи прослужить как можно дольше. Это постоянные новые маленькие вызовы. — Она помолчала и продолжила: — Ну то есть мне это подходит. Такой уж у меня характер.

— Я думал, что мисс Арчер шила тоже.

— Да, она шьет, но не наравне со всеми — только когда работы слишком много и ее надо делать быстро. — Конни намазала на рогалики соленое масло. — Между теми, кто сидит за машинками в мастерской, и управляющей в конторе никогда не было особой связи. И я не уверена, что хочу переступить черту.

— Ну ты могла бы попробовать — возвращайся и посмотри, как справишься.

Конни взяла лопатку:

— Все остынет, если мы не начнем есть.

— Да, давай.

Альф протянул тарелку. Яичница была такой, как он любил: с хрустящими краями и мягким, дрожащим в середине белком, который лишь слегка растекся по сковородке. Альф разрезал ножом первый желток — и желтое море разлилось по белому фарфору.

Конни не нравились яйца, которые напоминали ей каких-то жутких слизняков, но она научилась их готовить именно так, как нравилось мужу. Она никогда не говорила ему, что от одного запаха яиц ее подташнивало. Были вещи, которые ему просто не следовало знать.

— Мне кажется, руководящая должность не для меня. Я люблю играть в одной команде с девочками, — сказала она, несмотря на то что самой младшей из «девочек» в их мастерской было тридцать восемь лет.

Он опустил в желток мякиш булки:

— Понятно.

— Но мне кажется, что если одна из швей получит место миссис Арчер, то ее собственное место освободится. Им всегда будут нужны люди, чтобы штопать простыни, подшивать униформу и шить шторы для операционной. — Она поддела на вилку кусок бекона. — Больница старается не выбрасывать вещи, которые еще можно починить, и ускорить этот процесс нельзя. Это не завод, где новые детали делаются на конвейере. Логики в появлении новых дырок на простынях можно не искать. Курильщики постоянно прожигают их сигаретами. Давно пора запретить курить в палатах.

Она уже собиралась оседлать любимого конька, но Альф отвлек ее:

— Кто-то еще хотел бы получить это место?

— Не знаю. Может быть, Пэт: она моложе нас всех. — Конни уже мысленно совершила переход от «них» к «нам». — И с цифрами управляется хорошо. Наверное, ей это даже нравится.

— То есть человеку со стороны оно не достанется?

— Едва ли.

— Ну так что, хочешь попробовать? — Альф попытался задать этот вопрос как можно более непринужденно, как будто бы он вообще не имел никакого значения.

— Руководящую работу? Нет.

Конни доела завтрак, погрузившись в свои мысли, а Альф вернулся к газете и больше не касался этой темы, решив, что жена сама может принять решение, все хорошенько взвесив. Когда они закончили завтракать, Альф счистил остатки еды с тарелок и сложил посуду в раковину. Так было каждое воскресенье: она готовила, а он убирал со стола под звуки радио.

Конни потянулась к газете и стала листать ее в поисках страницы с кроссвордом.

— У тебя карандаш есть?

Альф порылся в кармане домашнего кардигана мокрыми, покрытыми мыльной пеной руками и нашел огрызок карандаша. Осмотрев грифель, она осталась им недовольна:

— Этот тупой.

— Извини, минуточку. — Он вытер руки, вынул перочинный нож и стал точить карандаш.

— Альф! — покачала она головой. — Не над столом же! Не на кухне!

Он вышел из кухни, помедлил и продолжил ритуал заточки карандаша:

— Итак, если Пэт станет новой начальницей, она сама будет подбирать себе замену?

— Наверное.

— Что ж, уверен, что она сделает правильный выбор.

Конни очень хотелось вернуться к работе, но она сама должна была принять решение. Когда он возвратился, она уже с головой погрузилась в кроссворд.

— Быстрее давай карандаш, дорогой. Я уже придумала четыре слова.

Фред

Начало октября 2016 года. Эдинбург

Фреду не удалось обогатить себя знаниями в области техники шитья, хотя он и обнаружил в библиотеке целых пять книг на эту тему. У него с собой не оказалось удостоверения личности, которое позволило бы ему записаться и брать книги на дом, так что пришлось вернуться с пустыми руками.

Магазин у дома был открыт, как всегда в это время, и Фред решил зайти. Может быть, шоколадка вознаградит за чувство утраты, нахлынувшее на него с новой силой, когда он услышал, как по радио специалист давал советы по поводу компоста.

— Привет, Фред, — говорит Ева, распечатывая коробку жевательной резинки и высыпая ее в автомат у стойки.

Он молча кивает.

— Все нормально? Ты как будто что-то потерял.

— Так и есть.

«Только не что-то, а кого-то», — мысленно поправляет он ее.

— Здесь? Мы вроде ничего не находили.

— Нет, не здесь. Неважно. — Фред останавливается у полки со сладостями. — Хочу шоколадку.

— А, понятно. День такой, да?

Он проводит рукой по соблазнительным упаковкам.

— Эти штуки надо бы назвать «Сплошной вред», заявляет он. — Отличный бренд был бы. — Фред выбирает три большие фиолетовые плитки и кладет их на стеклянный прилавок.

— Это все?

— Да, — отвечает он и тут же спохватывается: — Точнее, может, вы могли бы мне кое с чем помочь?

— Может, и могла бы, — говорит Ева, сканируя штрих-коды вредных шоколадок.

— Вы шили в школе?

Она морщится:

— Это было довольно давно, но да, конечно. Все девочки шили. Мальчики работали по дереву, а мы занимались шитьем и готовкой. Я научилась делать очень хороший яблочный пирог, надо сказать. Спасибо мисс Янг.

Он воодушевляется:

— Допустим, что мне — совершенно гипотетически — надо кое-что сшить. Как к этому подступиться?

— Ты имеешь в виду — на машинке?

— Да.

— Твоя бабуля тебе не показывала?

— Мне очень стыдно, но я не помню.

— Ну, я могу рассказать, как нас учили в школе, но портниха из меня так себе.

— Давайте.

Она достает два бумажных пакета веселенькой бело-розовой расцветки и кладет их перед собой.

— Мы брали ткань и скалывали ее булавками, намечая шов. — Она берет шариковую ручку, которая всегда лежит на прилавке рядом с лотерейными билетами, и делает отметки. — Здесь и здесь.

— Ага.

— А потом мы наметывали шов ниткой другого цвета, чтобы он лучше был виден. — Она замолкает, мысленно переносясь в школьные годы. — Длинными стежками, вот такими. — Она рисует аккуратные черточки вдоль розовой полоски на пакете.

Звенит дверной колокольчик, и в магазин входит дородный мужчина. Он направляется прямо к ним.

— Простите, — говорит он.

Ева продолжает объяснения:

— И потом мы делали шов поверх наметки…

— Простите! — вмешивается мужчина. — Там на улице дорожная служба, и мне нужна мелочь для парковочного счетчика.

Он явно не собирается ждать, когда Ева закончит, и намерен получить то, что ему требуется.

— Да-да. — Фред отходит, забирая шоколадки. — Я уже услышал все, что хотел, большое спасибо.

Она качает головой:

— Нет, Фред…

Но он уже выходит и не слышит ее.

Мужчина протягивает ей десятифунтовую банкноту:

— Разменяйте, пожалуйста.

— Простите, касса не открывается без покупки, — лжет Ева.

Она разрезает целлофан на очередной коробке с мятной жевательной резинкой и начинает заполнять второй автомат, не спеша закидывая в него по одной упаковке.

Роутер сломан.

Я печатаю с телефона, косясь на график объема передачи данных. Похоже, беда не приходит одна. Роутер у меня меньше полугода, так что я не очень-то доволен.

Я пожаловался — ГРОМКО — компании-провайдеру. Сначала звонил в кол-центр, потом — в техническую поддержку. Наконец меня связали с сотрудником, который уполномочен что-то решать, так что они согласились заменить роутер.

Во всем этом должна быть какая-то светлая сторона, но пока я ее не вижу.

Минусы:

Электронная почта — раньше я старался не отправлять электронные письма ни с одного из смартфонов, которые у меня были. Но сейчас, видимо, все-таки придется. Я просто отключу все уведомления, а то это жужжание и гудение скоро заставит меня выбросить телефон в ближайший канал.

Замена — как обычно: «в течение двадцати восьми дней». Так что, видимо, я буду устраиваться в кофейне и целый день пить единственную чашку американо без молока, как и все остальные.

А новой модели, на которую они собираются менять мою, сейчас нет в наличии.

Плюсы:

Никаких плюсов не нахожу. Серьезно.

Фред методично планирует проект «Сумка для обуви». Он выкладывает на кухонный стол все, что, по его мнению, понадобится ему для начала работы: ранец-рюкзак, инструкции из школы, портняжный метр, ножницы.

Подумав, он решает, что одиннадцатидюймовые портновские ножницы из швейной коробки — это некоторый перебор и вообще инструмент опасный, так что откладывает их в сторону.

За свои тридцать пять лет Фред никогда не переступал порог благотворительного магазина. Впервые он купил подержанные вещи, когда посетил несколько недель назад барахолку. Тогда ему удалось удачно приобрести шпули, и теперь ему кажется, что через полчаса он уже вернется домой с аккуратно сложенным отрезом ткани, подходящей для детской сумки. Терпение не входит в число его добродетелей, и ему еще предстоит открыть то чувство удовольствия, когда, зайдя в букинистический магазин за книгой, которую давно искал, выходишь еще с тремя только потому, что они показались интересными.

Ближайший благотворительный магазин выглядит совершенно пустым, и Фред только укрепляется в убеждении, что все, что продается в таких местах, никому не нужно. Он бродит по помещению, не зная, что предпринять. Может, подождать продавца?

Чтобы занять время, Фред изучает стойку с мужскими рубашками и куртками. Пара толстых шерстяных пальто выглядит многообещающе, на одном из них даже осталась бирка, но размер не тот. Перебрав рубашки и свитеры, он добирается до галстуков. Здесь представлена мода различных десятилетий, с шириной на любой вкус: от едва заметных шнурков до внушительной рыбины. Фред снимает с вешалки несколько штук и изучает их: если он снова устроится на работу туда, где нужно носить галстуки, здесь, похоже, можно будет ими разжиться. Фред уже начинает думать, что в магазине вообще нет сотрудников, как вдруг из подсобки раздается голос:

— Доброе утро. Отличная погода, не правда ли?

Он не видит, кто говорит, пока продавщица не выпрямляется: это высокая женщина с очень длинной седой косой, достающей ей до талии. Она немного напоминает ему ведущую передачи про садоводство, вроде той, что любил смотреть дедушка. В руках у нее желтый, как подсолнух, заварочный чайник.

— Да. — Поддерживать беседу он не очень умеет.

Продавщица пытается найти чайнику место на полке, которая и без того переполнена.

— Очень милый, только вчера пришел. Если вам нравится, я бы на вашем месте сразу брала. К обеду его уже купят.

— Я на самом деле не это ищу, — отвечает он. — Но цвет отличный.

Неужели вся его социальная жизнь свелась к разговорам с дамами возраста его матери об особенностях посуды?

— Веселенький, — соглашается она.

— Мне нужна ткань.

Она отодвигает несколько мисок и разрисованный цветами кувшин, после чего все-таки находит чайнику место на полке.

— Хотя, наверное, можно выставить его в окне, кто-нибудь наверняка сразу заметит и возьмет.

Она снова забирает чайник с полки и направляется к кассе. Фред идет за ней.

— Так насчет ткани? Чтобы шить?

— Ну, у нас вообще нет тканей как таковых.

— А…

— Но можно разрезать какую-нибудь одежду. Это для пэчворка?

— Мне нужно сшить сумку. — Он лезет в карман куртки за бумажкой с указаниями. — Вроде такой…

Женщина пододвигается ближе к свету и надевает очки, висящие у нее на шее на блестящем зеленом шнурке. Она берет у него бумагу.

— В эту школу ходит моя внучка.

Он понимает, что она старше, чем ему сначала показалось, хотя это не так уж важно.

— И что вы думаете?

— Много времени это не займет. Максимум час.

— Да, но мне нужно то, из чего шить.

Все эти походы по магазинам очень отличаются от того, к чему он привык: обычно Фред быстро выбирает конкретные товары и сразу уходит.

— Вам надо чем-то выделиться, чтобы отличаться от других детей.

Фред об этом не задумывался, но, похоже, она права. Он слишком хорошо помнит, как в суматохе переодевался в школьном спортзале и в результате несколько раз приходил домой в чужой одежде. Майкл должен легко находить свою сумку среди трех десятков других.

— Да, логично. Что у вас есть?

Она подходит к вешалкам с одеждой.

— Мальчик или девочка? — Женщина пронизывает его взглядом. — Или это неважно?

— Не знаю, честно говоря. — Фред не совсем понимает, что она имеет в виду. — Это для мальчика, который живет рядом со мной. Его мама попросила меня сшить ему сумку, потому что у меня есть швейная машинка, и я был так глуп, что обещал попробовать.

— У вас есть швейная машинка?

— Да, бабушкина, старая.

Эта незнакомая женщина как будто заколдовала его: обычно он не так разговорчив.

— Ну, честно говоря, у нас не такой большой выбор практичных тканей. Есть несколько платьев, но как-то нехорошо разрезать их на кусочки всего лишь для сумки. — Женщина снимает с вешалки горчичного цвета юбку в черную полоску. — Она тут уже довольно долго висит.

Фред мотает головой:

— Я немного не это ищу.

— Мне казалось, вам нужно что-то особенное… — Женщина вешает юбку обратно. — А она точно особенная.

Он чувствует себя не в своей тарелке. Видимо, при таких покупках надо соблюдать определенные правила, первое из которых — не рассказывать продавцу о планах на их сокровища.

— А шторы? — спрашивает он. — Они у вас есть?

— Нет, такие товары продаются в нашем магазине в Стокбридже.

— Ладно, я дойду и посмотрю там.

Он снова надевает рюкзак.

— Подождите, я проверю, открыты ли они. — Она возвращается к прилавку, открывает потрепанную папку на кольцах и начинает водить по странице ногтем, покрытым белым лаком с блестками. — Сегодня они закрыты до обеда.

— Эх…

Фред смотрит, как она медленно поворачивает за ручку чайник, стоящий на прилавке, — точно так же, как это делала бабуля, — и вдруг уносится воспоминаниями в детство, когда он приходил из школы и пил сок, а она чай.

Продавщица оставляет чайник в покое.

— Сколько он стоит? — спрашивает Фред.

— Три фунта. Был кувшин из того же комплекта, но уже продан.

Он роется в карманах в поисках мелочи и выкладывает ее на прилавок:

— Я возьму.

Похоже, проект обойдется ему дороже, чем он рассчитывал.

Фред

Начало октября 2016 года. Эдинбург

Вместо того чтобы сидеть дома и зависать в Интернете, я решил сменить обстановку: поехать в центр и пройтись по магазинам. Раньше я всегда делал покупки только по мере необходимости. Мне никогда не нравилось бродить по городу и заходить во все магазины подряд. Чередовать арктические ветра с атмосферой тропического острова — не самое любимое мое дело. Иногда в Лондоне я ходил за покупками с Сэм, но потом, похоже, она махнула на меня рукой и предпочла мне подружек (что, как я теперь понимаю, вбило очередной гвоздь в крышку гроба наших отношений).

Итак, спешу сообщить, что вчера я вышел на поиски ткани, из которой можно было бы сшить сумку для Майкла, и вернулся шесть часов спустя вполне довольный. Одно из преимуществ — должно же быть хоть какое-то! — ведения блога с телефона состоит в том, что так легче загружать фотографии, поэтому впервые в этом дневнике/блоге/журнале появляются фотки.

I. Желтый заварочный чайник: 3 фунта. Вообще-то мне не нужен заварочный чайник. У дедушки был отличный эмалированный, который он хранил в сарае на участке, а бабулин, полосатый бело-голубой, все еще стоит на полке рядом с обычным чайником. В любом из них прекрасно можно заваривать чай, к тому же я все равно обычно пользуюсь пакетиками, так что покупки еще одного чайника точно не было у меня в списке дел. И зачем же я его купил? Просто решил, что мне надо что-то купить — знаете, для благотворительных целей. А желтый цвет очень позитивный, мне его недоставало.

2. Перчатки: 1,5 фунта. Я уже привык держать в каждом кармане пальто по шапке, но все равно как-то недооценил вчера, насколько холодно на улице. Я направлялся в Морнингсайд, но не успел пройти по Лотиан-роуд и полдороги, как ветер начал завывать просто зверски. Итак, одна пара перчаток из красной шерсти. Похоже, они связаны вручную. Во всяком случае, у них такой вид.

3. Один хлопковый фартук: 2 фунта 50 пенсов. Из него я и собираюсь сшить Майклу сумку. На нем темно-зеленые, белые и красные полосы, как на итальянском флаге, и он, похоже, никогда не использовался. Через весь фартук идет вышитая надпись «Пицца „Совершенство“». Ее можно отпороть и пришить куда-нибудь еще. В конце концов, дети ведь любят пиццу.

4. Пять катушек хлопковых ниток. По 30 пенсов за штуку. Не уверен, что фотографии хорошо передадут цвета, так что перечислю: «брэкен» (цвет медовых сот), «фиеста пинк» (очень розовый), «мид гобелин» (зелено-голубой), «банана» (похож на чай, где много-много молока, но не имеет ничего общего с известными мне бананами) и «дарк нэйви» (действительно темно-синий).

5. Слегка потрепанная книга «Как делать ириски и другие кондитерские изделия для вашей семьи» в бумажной обложке: 40 пенсов.

6. Две белые хлопковые наволочки: I фунт.

У меня было ощущение, что я должен что-нибудь купить в каждом из этих магазинов, и пусть я чувствовал себя при этом немного глупо, надеюсь, что собакам-поводырям достанутся пушистые одеяла или что-нибудь в этом роде.

Итого: 9 фунтов 90 пенсов.

Передник — для сумки.

Нитки — пригодятся.

Перчатки — потому что я идиот.

Чайник и наволочки — потому что я тряпка.

А книга про ириски — потому что… Потому что я сладкоежка, что тут скажешь.

Такими темпами, если я продолжу что-нибудь покупать в каждом благотворительном магазине, куда попаду, к Рождеству я вылечу в трубу.

Итак, с чего начать — с шитья?

Или заварить себе чаю в новом чайнике?

Или узнать, где ближайшая стоматология?

Из кухонного окна видно, как в кормушке суетится лазоревка, а три зяблика клюют ячменные зерна, которые просыпались на землю. Дерево, саженец которого высадили здесь более сотни лет назад, тянется вверх и отмечает собой границу между квартирой Фреда и соседней. Задний двор, общий для одиннадцати квартир, с раннего утра до сумерек наполнен птичьим пением. Изначально он должен был служить для сушки белья и использоваться всеми по очереди, но сейчас почти у всех есть сушильные машины, так что задний двор пустует. Только жители двух квартир на нижнем этаже по-прежнему оставляют тут мокрое белье, используя веревки, натянутые между семифутовыми чугунными шестами. Фред замечает, как Венди учит Джо и Майкла развешивать одежду — так же делала и его мама, когда он был маленьким.

Фред сидит перед швейной машинкой и пытается вспомнить, куда же вставлять нитку, периодически справляясь с инструкцией, закачанной в телефон. Вставить удается не с первой попытки: рычажки давно не использовались, а натяжение нити в шпульке приходится подкручивать отверткой. Он делает пробные стежки по старому кухонному полотенцу, пока результат не начинает устраивать.

Перед тем как отрезать, Фред четыре раза отмеряет нужный кусок ткани и делает пометки карандашом. Ножницы бабули — вещь опасная. Они гораздо острее, чем он предполагал. Наконец Фред готов начать шить и пытается вспомнить указания Евы.

Сколоть.

Сметать.

Прострочить.

Получится ли у него?

Перед началом работы он заваривает себе чай в новом чайнике. Женщина из первого благотворительного магазина сказала ему, что на работу над сумкой должно уйти около часа. Фред уверен, что у него все получится.

Фред

Начало октября 2016 года. Эдинбург

Ева была неправа.

Ну совершенно неправа.

Я сделал все так., как она сказала.

Я отмерил и отрезал, как она и говорила, и сколол все булавками.

Потом соединил лоскутки на живую нитку. Теперь, после того как я погуглил на телефоне, чтобы понять, почему у меня вместо сумки вышел такой ужас, я знаю, что американцы называют это «наметкой». Это еще одно доказательство того, что мы — одна нация, разделенная общим языком.

Я точно следовал инструкциям Евы и использовал контрастную нитку — оранжевую, цвета «красный лосось», которую легко заметить на фоне основной ткани фартука. Я никогда ничего не шил руками с восьми лет (разве что пуговицу на брюки иногда пришивал) и уж точно никогда не пытался сделать красивый стежок.

Чтобы линии получились идеально ровными, я взял карандаш и линейку и стал наметывать точно по проведенной линии. Очень неплохо получилось, должен отметить.

А потом я заправил в машину нитки цвета «веселый зимородок», сверху и снизу, и стал шить поверх наметанных стежков.

Теперь я не могу понять, почему мне сразу не пришло в голову, что это абсолютно идиотская идея. Я очень тщательно прошил всю сумку.

А потом попытался вынуть нить наметки.

Не получилось.

Тогда я достал из швейной коробки бабули распарыватель для швов и начал — не могу подобрать другого слова — ВЫКАПЫВАТЬ оранжевые нитки буквально по частям из-под строчки, куда они намертво пришились «зимородком».

Это у меня заняло три часа. Я был ТАК близок к тому, чтобы выхватить ножницы и раскромсать всю ткань на мелкие клочки! Не знаю, охотятся ли зимородки на лосося в дикой природе, но сегодня утром они победили в упорной борьбе.

Я усвоил урок.

Сумка сшита, к тому же, как я и собирался, мне удалось спасти надпись про пиццу. Теперь я собираюсь показать сумку Еве и сказать, что, вопреки ее прогнозам, у меня все получилось. Ей наверняка понравится!

В магазине людно. Настало время обеда, и образовалась небольшая очередь из тех, кто пришел за куском шотландского пирога и соком. Фред углубляется в проход между стеллажами, делая вид, что рассматривает представленный выбор зубной пасты и детского шампуня. Когда рабочие покидают магазин и расходятся с обедами по своим белым фургонам, он чувствует себя довольно глупо.

— Привет, Фред. Что интересует сегодня?

— Помните, я спрашивал, как нужно шить?

— Да-да, конечно, и ты убежал тогда, прежде чем я закончила.

— Да?

— Да, ты ушел, и я так тебе и не успела досказать остальное.

— Действительно.

Она смотрит на него, и в уголках ее губ зарождается улыбка.

— Ты же сделал, как я сказала, да? — Она заливается краской, как девчонка, которую застигли целующейся с мальчиком у школьной велосипедной парковки.

— Да, именно.

— Мне так жаль.

— Я сделал ровно так, как вы говорили. Тщательно следовал инструкциям.

— О боже!

Он радостно ей улыбается:

— А теперь я принес показать, что получилось, хотя вы сознательно пытались мне помешать.

С довольным видом он достает из-под мышки результат своего труда и выкладывает его на стеклянный прилавок, поверх змеек и летающих тарелок.

Она берет сумку в руки и осматривает ее:

— Здорово, Фред! Очень впечатляет. И сколько ты работал?

— Полчаса — чтобы выкроить, час — чтобы вручную наметать красивой оранжевой ниткой, двадцать минут — прострочить на машинке, а три часа — чтобы вынуть ту нитку, которой я наметал ткань по вашему совету.

— Три часа?

Ее всегда выразительное лицо кажется сейчас невозмутимым, но голос выдает: в нем слышится едва сдерживаемый смех.

— Да. Вас правда так учили?

— Да, в средней школе. Моя учительница шитья была просто помешана на том, чтобы все было идеально — настолько идеально, что, закончив школу, я больше ни разу ничего не шила.

— Теперь понятно почему.

Ева достает из-под прилавка конфеты и накладывает в бумажный кулек.

— Возьми, пожалуйста, в знак моих извинений.

— Это был сущий кошмар, — говорит он, однако принимает ее предложение о мировой. — И несколько раз я уже думал о том, — Фред делает в воздухе характерное движение, — чтобы взять ножницы.

— Но все-таки удержался. И молодец!

Он разглаживает ткань и сворачивает свое творение.

— Мой первый проект в жизни. Честно говоря, я им горжусь.

— Твоя бабуля была бы рада.

— Думаете?

— Да, несомненно.

Фред не находит что ответить, а потому только кивает и машет на прощание. Он идет по знакомому тротуару домой — потому что теперь его дом здесь, хотя, если бы его спросили, в какой именно момент он стал считать эту квартиру своим домом, Фред не смог бы ответить.

Сумка для спортивной обуви Майклу (Фред).

Цена: ткань — 2,50 фунта (старый фартук).

Нитки — «веселый зимородок», «красный лосось».

Пять часов!

Записные книжки разложены на кухонном столе.

Среди них нет двух одинаковых. Сначала Фред делит их на отдельные группы: одну — с почерком бабули, другую — с более изящным почерком его прабабушки.

После этого остается только найти даты и разместить записные книжки в хронологическом порядке в одну длинную линию — с одного края стола до другого. Однако это занимает у него больше времени, чем казалось, потому что он постоянно отвлекается.

1918. Подшивала жилетку мистеру Уокеру ОПЛАЧЕНО.

1919. Пальто из серой шерсти миссис Хардиман. Потом нужно еще обшить пуговицы. ОПЛАЧЕНО.

1919. Переливчато-синее шелковое платье, кайма вручную. Шарф в тон для миссис Джонс. ОПЛАЧЕНО.

1919. Малиново-розовое платье для себя. Малиновый галстук для Б.

1920. Простыни для роддома.

1920. Пеленки (20 штук).

1921. Сиреневый фартук на платье.

1921. Ремонт пальто (для Брюса).

Каждая записная книжка — словно окошко в прошлое не только его семьи, но и сотен других людей. И хотя ему очень интересно, Фред чувствует себя немного неловко, как будто он подглядывает.

Джин

Август 1917 года. Лит

— Я ухожу, — крикнула Джин с кухни.

Она слышала, как Дональд в спальне одевает Энни, застегивая белые пуговички на ее платье.

— Ты готова? — спросил он.

— Да, папа.

— Посмотрим, сколько раз ты сможешь сегодня поймать луну.

Наступило недолгое молчание.

— Одна луна, сквозь облака и…

— Поймала!

— Еще луна, сквозь облака и…

— Поймала!

Джин подождала, пока игра не закончится.

— Пять лун! Энни Кэмерон, ты лучше всех на этой улице ловишь луну!

— Пять лун! — пропищала она.

— А теперь волосы…

— Не-ет! Не волосы, не волосы!

В этот момент Джин закрыла за собой дверь.

Эдинбургская резиновая компания не терпела опозданий — особенно сейчас, когда с фронта шли заказы на тысячи пар обуви, так что ей нужно было успеть отметиться вовремя.

Джин никогда не говорила Дональду, как ей там не нравится. Она с трудом терпела серную вонь, но это была какая-никакая работа, а они очень нуждались в деньгах, так что Джин скрывала свои чувства от него и старалась выглядеть веселой. Проверка швейных машинок теперь казалась ей плевым делом — порой ее даже одолевала ностальгия. Джин могла бы сесть на трамвай и не идти домой пешком в течение часа, но, чтобы сэкономить заработанные тяжким трудом деньги, она стойко противостояла этому искушению, если только не шел сильный дождь. Перед самым домом она почувствовала, как сильно натерла ноги — туфли давно следовало сдать в починку, молотком и гвоздиками тут было не обойтись. Однако, поднявшись на последний этаж, она натянула на лицо улыбку. Дональд был жив и здоров, и хотя в глубине души Джин все еще испытывала ярость из-за того, что война сделала с ним, она научилась это скрывать.

Он широко распахнул дверь, и Энни, проскочив у него между ног, кинулась к ней. Дурное настроение тут же улетучилось. Джин взяла малышку на руки и расцеловала.

— Ты хорошо вела себя с папой?

Энни энергично закивала:

— Хорошо, и у нас есть секрет!

— Секрет?

Дональд в притворном отчаянии покачал головой:

— Энни, девочка моя, шпиона из тебя не выйдет.

Джин подняла брови, пристально посмотрев на него:

— Какой секрет?

— Сначала зайди и налей себе чай. Я скажу, когда ты сядешь и дашь ногам отдохнуть.

— Что на ужин?

Она сняла пальто и повесила его на крючок в прихожей, смахнув с воротника несколько длинных волосков.

— Тушеное мясо с морковью и большие жирные клецки.

Она не могла поверить своим ушам:

— Что, прости?

— Что слышала. Теперь садись и делай, что я сказал.

— Это как-то связано с твоим секретом?

— Может быть. — Он не собирался сдаваться.

— Дональд, ты же не играешь в карты? Ты проиграешь больше, чем выиграешь!

Отец Джин был игроком, и она до сих пор вспоминала те времена, когда им приходилось жить только на ее зарплату.

— Конечно, нет. — Он явно обиделся. — Как ты вообще подумать могла!

Она подошла к плите и подняла крышку кастрюли. Комната заполнилась чудесным ароматом, который, кажется, проникал в каждую клеточку ее тела.

— Ладно, я больше не буду ничего спрашивать. Скажешь, когда захочешь.

Дональд выложил в маленькую миску немного морковного пюре с подливкой и стал дуть, чтобы еда остыла.

Пока Энни ела, Джин рассказывала о баржах на канале, который проходил рядом с фабрикой; о чайке, которая пыталась украсть ее обед; она махала руками, показывая, как быстро птица спикировала на нее, нацелившись на сэндвич желтым клювом. Дональд слушал и ничего не говорил. Им и так было хорошо.

Когда Энни переодели в пижаму и уложили спать, они наконец сели за стол и начали ужинать сами.

— Итак, у тебя от меня какой-то секрет? — спросила Джин.

Дональд положил мясо и густую подливку на тарелки с голубыми каемками.

— Это хороший секрет. Ну то есть надеюсь, что тебе понравится.

— Ммм… Тебя кто-то учит готовить, пока я весь день на работе? — Она тут же спохватилась: — Ой, я не это имела в виду.

— Я знаю, неважно.

— Правда очень вкусно!

— Так что, сказать тебе?

— Ну хватит уже секретов! Рассказывай.

Он улыбнулся. Это была настоящая улыбка, а не вымученная усмешка, и она подумала, что давно уже не видела его таким радостным.

— Я был в доках.

— Ты брал Энни в доки?

— Не сегодня. Я ходил туда в начале этого года.

— Ты ходил в доки восемь месяцев назад и брал Энни с собой?

— Да не хмурься, я оставлял ее у Ханны, — ответил Дональд. Он разрезал ножом одну из трех огромных клецек на своей тарелке. Мясная подливка сразу же стала заливаться во все дырочки и бороздки в тесте. Отложив нож, он взял вилку.

— Я ходил в доки, чтобы сказать мистеру Джеймсу, что не смогу работать.

— Работать?

— Помнишь, он говорил, что работа будет меня ждать, когда я вернусь?

— Боже, я начисто об этом забыла.

— А я — нет. — Дональд похлопал себя по тому, что осталось от его левой руки: длина культи как раз позволяла закрепить на ней протез. — Я решил, что мне нужно сходить и объяснить, почему я не стану требовать, чтобы он сдержал обещание.

— Ты ходил в январе, а я об этом слышу только сейчас?

— Я не хотел, чтобы ты расстроилась из-за новостей, которые я тогда узнал.

Он встал и пошел к раковине налить себе воды.

Джин поняла, что будет дальше:

— Ох нет… Его сын?

— Да.

— Но разве его сын не был в университете?

— Был, но его призвали, когда он закончил. Он собирался стать инженером.

— Собирался?

— Его убили через восемь дней после того, как он попал на фронт.

Дональд вернулся за стол.

— Сколько молодых людей погибло…

— Это было в прошлом августе. С тех пор мистер Джеймс почти не ходит на работу; всем заведуют управляющие, а он приходит только подписать бумаги.

— И зачем ты мне это сейчас рассказываешь?

— Я говорил же тебе, что ходил в январе и узнал про его сына.

— Это и есть твой секрет?

— Нет, наверное, я плохо объясняю. — Дональд еще глотнул воды. — Через несколько недель я оставил ему записку. Написать ее нормально мне стоило большого труда. Я писал, что мне жаль было узнать о его сыне и что я не могу вернуться на работу на ту же должность. И сказал, что если я могу чем-то помочь, то пусть даст мне знать. Я не думал, что мистер Джеймс ответит, но хотел обязательно ему написать. Чтобы он знал, что я понимаю.

С тех пор как Дональд вернулся из Франции, Джин стала замечать, что между ними постоянно возникают какие-то недомолвки. О чем-то он не хотел рассказывать, а она научилась не спрашивать. Но в некоторых случаях Дональд поступал удивительным, неожиданным образом, так что у нее дыхание перехватывало.

Дональд перевернул последнюю клецку и смешал с морковным пюре. Он хорошо наловчился есть одной рукой.

— Думаешь, он получил твою записку? — Джин заключила, что подгонять его не имело смысла, так что она просто доела последний кусок мяса и терпеливо выжидала.

— Видимо, да. Но я точно этого не знал, пока на прошлой неделе не получил от него письмо. Он просил меня прийти к нему, вот я и пошел этим утром. — Дональд отложил вилку. — Я взял Энни с собой, потому что ее мистер Джеймс тоже хотел увидеть.

— Так…

— Был такой человек, я забыл, как его зовут… — Дональд нахмурился, пытаясь вспомнить. — Нет, точно забыл. Так вот, он сказал, что с фронта вернется много солдат с ранениями. Вроде меня. — Дональд посмотрел на нее и продолжил: — И он знал, что этим людям и их семьям нужно где-то жить, поэтому построил для них дома под Норт-Бериком. Такие сельские домики, со свиньями и курами. — Дональд наклонился к ней через стол. — Мистер Джеймс хочет сделать так же — и он хочет чем-нибудь помочь нам.

Она покачала головой:

— Так не бывает.

— Я бы согласился с тобой, но не в этот раз. Он хочет сделать что-то для нас с тобой. И для Энни.

— Свиньи, куры? Я понятия не имею о курах, только яйца варить умею.

Дональд не обратил внимания на ее замечание.

— И вот сегодня мы с Энни пошли к нему. Клянусь, Джин, я не знал, о чем пойдет речь, иначе я бы тебе сказал. — Он заговорил так быстро, что слова наползали друг на друга. — Но я хотел сначала узнать, хорошие ли будут новости.

— Пока не знаю, что сказать.

— Мистер Джеймс встретил нас рядом с университетом и отвел в квартиру в Марчмонте. Раньше она принадлежала его сыну: он жил там, когда был студентом. — Дональд глубоко вдохнул. — И мистер Джеймс предлагает ее нам. Мы можем жить там, сколько захотим.

Джин недоверчиво спросила:

— Зачем это ему? Он ведь о нас совсем ничего не знает.

— Он запомнил меня и записку, которую я ему написал. Он сказал, что показывал ее жене и дочери и они сами ему предложили. Они не пользуются квартирой, а продавать не хотят, потому что с нею связано много хороших воспоминаний.

— Но…

— Это не бесплатно — мы будем вносить арендную плату.

— А сколько?

Она отказывалась верить, что все это возможно, пока не получит все факты.

— Мистер Джеймс спросил, сколько мы платим за эту квартиру, и я ему ответил. Он сказал, что готов брать две трети от этой суммы. Он просто не хочет сдавать квартиру совсем незнакомым людям.

— Понятно.

Он взял ее за левую руку — ту, где на пальце было надето обручальное кольцо ее матери.

— Что ты думаешь? Свиней и кур не будет, но мы сможем жить там до скончания нашего века, если захотим. Это запишут прямо в договор аренды.

— Дональд Кэмерон, скажи честно: эти сказки ты мне рассказываешь, чтобы ободрить после трудного рабочего дня?

— Нет, все это правда.

— Ну ладно. — Она откинулась на спинку стула. — Но у меня один вопрос.

— Всего один? — улыбнулся он. — Не похоже на тебя.

— Квартира большая? Комната и кухня, как здесь?

— Две спальни, гостиная, кухня. А в чем дело?

— Дело в том, — она обошла стол, встала позади него, взяла его руку и положила себе на живот, — дело в том, Дональд, что скоро нас будет четверо.

Рут

Конец июня 1980. Эдинбург

Рут закрыла за собой дверь квартиры. Она ненавидела ночные дежурства.

После недолгого ожидания на улице показался красно-белый даблдекер и стал взбираться в горку к автобусной остановке. Она заплатила за проезд и села в конце нижнего этажа, где было свободно. Автобус тяжело, скрипя передачами, поднимался от Кэнон-миллс к Джордж-стрит. Перед ней сидел мужчина средних лет с аккуратно подстриженными седеющими волосами. Вдруг он принялся ковырять мизинцем в ухе. «Интересно, — подумала Рут, — поступали бы так люди, если бы знали, что на них направлены камеры, отслеживающие каждый их шаг?» Мужчина вышел у подножия Маунда[27] и приветственно помахал рукой женщине в вишнево-розовой курточке. Они обнялись. «Теперь, — подумала Роуз, — у женщины на рукаве может остаться его ушная сера».

Автобус снова тронулся, с усилием взбираясь по крутым изгибам Маунда, мимо банка и библиотеки, направляясь к Лористон-Плейс и Королевской больнице. Она взглянула на окна отделений, где шторы были задернуты неплотно, и сердце у нее забилось еще сильнее. Водитель заглушил двигатель на Арчибалд-Плейс, и из автобуса вместе с Рут вышли еще с полдюжины таких же, как она, работников ночной смены.

Маленькая раздевалка с единственной голой лампочкой, с множеством шкафчиков для хранения, располагалась на первом этаже старого сестринского корпуса, и там сильно пахло дезодорантом для ног и накрахмаленным бельем. Рут никак не могла справиться с замком шкафчика: тонкий ключ отказывался становиться в нужное положение. Наконец ей удалось открыть дверцу. На верхней полке горкой были сложены серые платья, которые выглядели так, будто были сшиты из выцветшей джинсовой ткани. Но как только она их коснулась, всякие ассоциации с небрежной повседневной одеждой, которую носят любители музыки и солнца, мгновенно исчезли.

В больничной прачечной за последние три года из этой одежды выбили всю жизнь, и, хотя ткань уже не казалась такой жесткой, удобней платья от этого не стали. Поверх них надевались передники, хрустевшие от крахмала. Манжеты рукавов ни в чем им не уступали, а жесткими белыми воротничками, казалось, можно было резать хлеб, да так, что любой точильщик гордился бы.

Рут здесь уже третий год. И он почти закончился.

Она собрала униформу, прикрепив воротничок к платью тремя булавками и пристегнув пуговицами манжеты. После этого Рут надела через голову платье, закрепила передник английскими булавками, так чтобы они не были видны, и подпоясалась. Черные кожаные туфли уже хорошо разносились и были мягкими, но ей никогда не забыть тех ужасных волдырей, что она заработала в первые недели дежурства.

Рут захватила необходимые мелочи: карманные часы, ножницы, бумагу, ручки, антацидные таблетки. После этого она поправила на себе накрахмаленную шапочку, застегнула ее сзади и приколола к прическе обязательными белыми невидимками. Заставить шапочку выглядеть опрятно никак не удавалось, особенно в ортопедическом отделении, где каркасы кроватей сбивали ее с головы раз по двадцать за смену. По ее мнению, одноразовые бумажные шапочки, которые носили молодые медсестры, были гораздо разумнее, как и платья на молнии и без передников. Традиция — это хорошо, но все же она отнимает много времени. Рут накинула красный шерстяной плащ и вышла на улицу. Пройдя мимо неприметного морга, она поднялась по лестнице, ведущей в длинный операционный коридор. В ближайшие двенадцать часов глотнуть свежего воздуха ей не удастся.

Ортопедическое отделение располагалось на первом этаже — там же, где и приемное. Рут не знала, случайно так вышло или нет, но была рада, что ей не придется подниматься по бесчисленным пролетам на самую верхотуру, сейчас ей хватало и одного. Оставалось лишь пройти через высокие двойные двери отделения, и она вспомнила, как раньше они казались ей последним барьером между спокойствием и паникой. Но это было очень давно.

Она повесила плащ и направилась к медицинскому посту, минуя кухню, бельевую и комнату, которую непосвященные могли принять за хранилище не то строительных лесов, не то оборудования для поднятия тяжестей. Помещение казалось мечтой любого мальчишки: болты, гайки, ключи, сверла — и все в одном месте.

Что ж, это, возможно, ее последние ночные дежурства — потом она вернется в дневную смену, мысль об этом не могла не радовать. Нужно пережить только сегодняшнюю и завтрашнюю ночь, а если учесть, что первая ночная смена уже началась, оставалось выдержать завтрашнюю.

После передачи смены Рут двинулась другим маршрутом, тщательно избегая главных кухонь с их тошнотворными запахами вареной капусты и подливки. Она прошла мимо огромных черных панелей главного входа больницы, где золотой краской на медных табличках были написаны имена жертвователей — крупных торговцев, лордов, леди и писцов Сигнета[28]. Тысяча фунтов тут, двести там, еще пятьдесят — в 1846-м или в 1862 году — это были крупные суммы. Над многими кроватями в самых разных отделениях висели маленькие таблички с надписями: «Эта кровать — дар леди такой-то» или: «В память о мисс такой-то». Рут казалось, что такие свидетельства щедрости, которую проявляли в те времена, когда еще не существовало Национальной системы здравоохранения, — важный факт истории, но кое-что из этого может серьезно травмировать пациентов.

Напротив столовой девушка свернула к лестнице, освещенной солнцем. Она направлялась в швейную мастерскую, где не была с тех пор, как в первый день в больнице получала там униформу. Подойдя к широкой лестнице, она заметила, что лифт пустует, и по привычке нажала кнопку, отправляя его в главный коридор — на тот случай, если он срочно понадобится команде реанимации. А вот санитары, разносящие завтрак по отделениям на верхних этажах, ее бы за это точно не поблагодарили.

Рут медленно поднялась по ступенькам на третий этаж, а затем одолела и последний лестничный пролет на самом верху здания.

Судя по объявлению на стене, она пришла слишком рано.

Сжав пальцы, Рут решила постучать.

Через несколько секунд дверь широко распахнула маленькая седовласая женщина, которая явно не слышала стука и очень удивилась, увидев ее у входа. На шее у нее висел сантиметр, а за ухо был заткнут карандаш.

— Мы еще не открылись, — сказала она. — Начинаем в полдевятого.

— Ох… — Усталость начинала брать свое. — Тогда зайду потом?

Женщина посмотрела на нее поверх очков без оправы:

— Вам бы уже спать ложиться. Ночное дежурство?

Рут кивнула.

— Заходите, садитесь. Что вам нужно? Снять мерку для голубой формы? Уверена, вы ждете не дождетесь, когда вас избавят от этих серых платьев.

— Не совсем. Мне нужно перешить платье.

— Перешить? А когда вы заканчиваете?

— Через шесть недель.

— И вы не можете подождать шесть недель?

— Боюсь, что нет. — Рут закусила губу, в ее глазах от утомления и отчаяния выступили слезы. — К тому времени платье будет еще теснее. Я беременна. — Она еще ни разу не произносила этого вслух.

— Понятно. — Женщина посмотрела на ее натянутый передник и левую руку без кольца. — Ваша старшая знает?

Рут покачала головой.

— И вы не хотите, чтобы она узнала?

Девушка кивнула.

Женщина села за стол, где лежал открытый журнал учета.

— Девочки будут здесь с минуты на минуту, вас измерят и все внесут в журнал подгонки формы. Но потом нам придется известить колледж, потому что они получат чек за работу.

Когда она закончила, открылась дверь и вошла другая женщина.

— Привет, Конни, — сказала она. — Ты опять так рано, что все остальные на твоем фоне выглядят лентяйками.

— Привет, Пэт. — Конни захлопнула журнал. — Будь добра, включи чайник, пока я выдаю сестре новый передник.

Она скрылась в соседней комнате и вернулась с пакетом, который и вручила Рут:

— Вот здесь два передника, сестра. Надеюсь, хватит.

— Спасибо.

Вряд ли передники ей помогут, но разговор был окончен. Рут спустилась и направилась в Западный корпус. Суета утренней смены прошла, а задержавшиеся сотрудники ночной смены уже ушли. Она молча посидела рядом со своим шкафчиком. Никаких срочных вызовов, никакой суматохи за задернутыми вокруг кровати шторами.

Рут почувствовала, что клюет носом, и быстро встала. Засыпать здесь она не собиралась. Достав из шкафчика аэрозольный баллончик, она задержала дыхание, пока снимала туфли, не расшнуровывая их, и прыснула ландышевым спреем на сильно пахнущую кожаную обувь.

Теперь можно выдохнуть.

В коридоре загремели колеса бельевой тележки.

— Что-то забрать? — спросила сестра-хозяйка, заглянув в раздевалку.

Рут не повернулась:

— Нет, на этот раз ничего.

— Хорошо, сестра. Приятных снов.

— Да, спасибо.

Она решила не переодеваться полностью — сняла только передник, воротничок и манжеты, а потом, нарушая все правила, касающиеся передвижения в униформе, надела плащ прямо на серое платье и вышла. Идти было всего полчаса и все время под гору, так что ей удастся сэкономить. Теперь она откладывала каждый пенни для будущего ребенка.

Фред

Начало ноября 2016 года. Лит

Швейная машинка стала барахлить.

Я смазал ее и поправил что мог, но, видимо, проблема где-то внутри, так что мне нужен специалист.

Я нашел человека, который может помочь, пойду к нему сегодня, после того как отправлю очередное резюме.

Даже в огромной голубой сумке из «Икеи» модель Singer 99К нести неудобно, и она бьет Фреда по ногам, пока он идет к автобусной остановке по оживленной улице. «Завтра, — думает он, — на ногах будут шрамы». Фред решает ехать на автобусе только в одну сторону, а обратно идти пешком, хотя тем самым он лишит себя возможности сесть на верхнем этаже и подглядывать в окна квартир таких же горожан, как он сам.

Через сорок минут Фред приезжает в Лит и идет по незнакомым улицам. Пропустив свой поворот из-за упорного нежелания достать телефон и свериться с картой гугла, он в конце концов оказывается рядом с бывшей начальной школой, превращенной в ремонтную мастерскую. Над входом в каменной кладке можно прочитать слово «девочки».

Здесь Фред чувствует себя привычно и в то же время странно. Застекленный купол пропускает свет в общую зону в центре здания, а вдоль стен коридоров тянутся ряды вешалок, установленных на доступной для детей высоте. Но теперь вместо курток и полупальто здесь красуются яркие материи, мотки толстых ниток, а из висячих горшков во все стороны лезет хлорофитум. В открытых дверях бывших классов виднеются разнообразные механизмы и краски. Он следует в глубь здания кружным путем, и по дороге его сопровождают то Моцарт, то хип-хоп, то передача «Дневная драма», идущая по «Радио-4».

Ярко-зеленая дверь кабинета 18В закрыта, и Фред стучит. В ответ доносится что-то неразборчивое.

Когда дверь открывается, он сталкивается лицом к лицу с той самой женщиной с распродажи.

— Да? — Она, кажется, начинает его припоминать.

— Привет. — Фред указывает на голубую сумку, которую поставил на пол. — Мне сказали, что вы можете мне помочь.

— Это вы вчера звонили?

— Наверное. Я действительно звонил и разговаривал с каким-то мужчиной, он дал мне этот адрес.

— Это был мой отец. Заходите.

Комната разделена пополам высокими стеллажами. Квадратные полки пусты, а рядом со стеллажами стоит большая коробка с пенопластовыми шариками и чем-то упакованным в пузырчатую пленку.

— Пока я работаю, расскажите, что у вас, — говорит она, нагнувшись над коробкой. — Мне нужно все это к вечеру доделать и вернуть. Меня ждет покупатель.

— Мне правда нужен совет. Не уверен, что туда обратился…

Она выпрямляется. В руках у нее подставка из плексигласа.

— Зависит от того, что вы хотите узнать.

— Вы чините швейные машинки?

По ее лицу он сразу же понимает, что это очень неудачный вопрос: оно мгновенно меняет выражение с «я занята, но слушаю» на «боже мой, опять какой-то идиот!».

— Кажется, я объясняла в прошлый раз?

— Да, на той распродаже. Вы оставили мне карточку. — Фред понимает, что начинает нести вздор. — А потом я ее потерял…

— Я разбираю старые машинки, так что хорошо понимаю, как они работают, но вообще-то их не чиню. — В ее тоне он улавливает снисходительные нотки. — Если вам нужен мастер, посмотрите в «Желтых страницах».

— Наверное, мне лучше объяснить?

Она поворачивается к нему спиной и продолжает распаковывать ящик, вынимая из него свертки и выкладывая их на длинный стол, который, судя по всему, служит еще и верстаком.

— Я слушаю, просто мне правда надо работать.

— Да, так вот… — Довольно неловко говорить с человеком, который всерьез намерен вас игнорировать, но Фред упорствует: — У меня есть старая швейная машинка — ручная, модель 99К. — Женщина не отвечает, и он продолжает: — Я решил, что мне нужно кое-что в ней заменить, я посмотрел в Интернете. — Тут Фред явно слышит усталый вздох, но решает не обращать внимания. — Думаю, что нужны широкая лапка для подгиба и, может быть, лапка для подрубки.

Она начинает разворачивать свертки и раскладывать их содержимое на столе. У окна стоит старинный портновский манекен, и она вешает ему на шею серебряную цепочку. От нее, как лучи от солнца на детском рисунке, расходятся длинные шпули, покрытые красной, черной и фиолетовой эмалью. Она выкладывает на верстак с десяток брошек, декорированных, насколько он может судить, частями механизма намотки. Следующим на стол отправляется поразительное ожерелье: на толстой серебряной цепочке болтается круглая крышка с задней части более крупной машинки.

— Интересные штуки. — Они действительно его поразили.

— Рада, что вам нравится.

— Все запчасти идут в дело?

— Я стремлюсь. А гайки и шайбы я завтра расплавлю в горне.

— Может, мне стоит вернуться, когда вы будете не так заняты?

— Я почти закончила.

— Хорошо. — Ему не по себе от таких ярких доказательств ее творческого подхода.

Она поворачивается к нему:

— Так что вам, собственно, нужно? Ну то есть кроме деталей.

— Я довольно много пользуюсь машинкой, и, похоже, ей требуется не просто смазка механизма. Рукоятка ходит немного туго, и вот я думаю, что ее, может быть, нужно смазать изнутри, куда я не могу добраться. — Он явно взволнован. — Я понял, что вы не механик, но, может, у вас будет время посмотреть?

— Если она старая, я могу вас от нее избавить.

— Ну я не хотел бы, чтобы ее разбирали на части.

— Я найду ей хорошее применение. Как говорится, в дело пойдет все, кроме скрипа, — улыбается она. — Судя по тому, что вы говорите, ей, возможно, пора на покой.

— Я точно не хочу ее продавать. Это исторический предмет, и мне нравится ею пользоваться.

Она качает головой:

— Всю эту винтажную моду я совсем не понимаю. Сама бы я просто купила новую.

— Так вы не можете помочь? — Он чувствует, что выхода нет.

— Я эмалировщица и ювелир, а не механик.

— А-а…

— Но, наверное, я могу посмотреть, — смягчается она. — Хотя ничего не буду обещать. Может, там, внутри, что-то так сломано, что уже не починить.

— Но у вас же есть запчасти, правда?

— Да, но они мне нужны вот для этого. — Она обводит рукой стол и указывает на манекен. — Так что, возможно, у меня как раз нужной детали и не найдется.

— Так я могу оставить ее у вас? Посмотрите? — Фред уверен, что она хочет от него отделаться, но предпринимает последнюю попытку. — Пожалуйста.

Она идет к двери и возвращается с метлой, которой начинает сметать пенопластовые крошки.

— Да, наверное, но ни завтра, ни на этой неделе я не смогу посмотреть. У меня сейчас самая горячая пора — последние шесть недель перед Рождеством.

— Спасибо, я очень вам благодарен. — Он понимает, что буквально пресмыкается перед нею.

— Оставьте вон там, в углу. — У нее звонит телефон, и она смотрит на экран. — Я должна ответить, это важно. Запишите свой номер на доске. Там слева внизу лоток, в нем лежит мел. Я позвоню, когда посмотрю ее, и скажу, что думаю.

Она нажимает на кнопку «Ответить»:

— Алло, это Эллен, чем могу помочь? — И отворачивается от него к окну.

Он понимает, что аудиенция закончена.

Джин

Середина июня 1980. Эдинбург

Джин не любила приходить первой, но она привыкла каждое утро являться в библиотеку Фаунтинбриджа к десяти, чтобы час провести за газетами. Сегодня в зале периодики тише обычного, подумала она, кивнув постоянным посетителям, которые подняли головы, когда она зашла в зал. Иметь информацию — это хорошо. Сначала она читала «Скотсмен», потом «Глазго геральд», а когда заканчивала с ними и оставалось время, переходила к «Манчестер гардиан», если эту газету удавалось заполучить. Газеты размещались на наклонных стендах, которые можно было опускать и поднимать под свой рост, и ей нравился этот процесс. Во многом поэтому она продолжала ходить сюда, а не в другую библиотеку, которая была ближе к дому. Ей нравились такие физические упражнения, и Дональд, хотя его уже не было на свете много лет, наверняка одобрил бы то, что она каждый день выходит из дома: сам-то он терпеть не мог сидеть в четырех стенах. С годами его перестало волновать, что кто-то смотрит на его пустой рукав, и неудобный протез он надевал только в случае крайней необходимости. Они с Джин вместе с детьми обошли весь Эдинбург и ели обернутые в жиронепроницаемую бумагу сэндвичи и в ботанических садах, и в Блэкфорд-Хиллс, и вообще где угодно. Они часто ездили на автобусе в Портобелло, где заказывали фиш-энд-чипс, смотрели в сумерках на огни прибывающих в Форт судов и пытались угадать, из какого порта они пришли, а потом возвращались домой с кучей песка в туфлях.

Даже когда Дональд стал плох, а дети выросли и сами завели семьи, они продолжали приезжать каждое воскресенье. Они вместе гуляли в парке Медоуз и по дорожке за Королевской больницей. Он всегда радовался, когда внуки бегали наперегонки, соревнуясь, кто быстрее принесет ему конский каштан или цветущую веточку вишни. В последний год его жизни маршрут длиной в милю все сокращался, но все гуляли вместе с ним, пока ему наконец не стало совсем сложно преодолевать короткое расстояние от квартиры до парка. Он умер буквально через несколько недель, оставив в доме каждого из своих детей наследство в виде грязных высоких сапог и шерстяных шапок.

В этот день Джин обратилась к «Глазго геральд» в первую очередь. Из Клайдбанка сообщали — она слышала об этом по радио накануне вечером, — что фабрика «Зингер» закрывается двадцать седьмого июня. Джин подалась вперед и ладонью расправила страницу, позабыв о темно-серой типографской краске, которая немедленно испачкала ей пальцы. Хотя со времени отъезда Джин прошли десятилетия, она постоянно держала руку на пульсе и следила за новостями родного города, но при этом не делилась своим интересом ни с Дональдом, ни с кем-либо еще. И вот сейчас фабрика окончательно закрывалась. В войну ее бомбили, потом модернизировали, затем ее даже посещала королева, но постепенно производство сокращалось. Слухи о закрытии ходили уже несколько месяцев. Несомненно, если бы она все еще жила в Клайдбанке, то слышала бы, как это обсуждают во всех укромных уголках: такие новости никогда не остаются секретом для людей, которых они затрагивают в первую очередь. Джин знала, что должна сделать. До станции Хеймаркет она сможет добраться примерно за полчаса. Но она не спешила узнавать расписание: Джин ждала уже шестьдесят девять лет, так что еще несколько дней погоды не сделают.

Джин

Конец июня 1980 года. Клайдбанк

Джин подождала на платформе, пока поезд не уйдет. Теперь она была ниже ростом сантиметров на пять: содержание кальция в старых костях постепенно уменьшалось, и позвоночник сжимался. Но внутри она была в десять раз сильнее, чем та восемнадцати — летняя девочка, а еще в сотню раз решительнее. Джин вдохнула знакомый запах железа и стали, поднимавшийся от рельсов. Она знала, что станция с шестью тупиковыми путями должна была измениться, но все-таки не была готова к тому, что здесь окажется так безлюдно.

Последний раз, когда Джин стояла на этом же месте, с нею рядом был Дональд. А вот теплый свет и голубое небо, казалось, были прежними — история повторялась.

С того дня ей больше всего запомнились страх и стыд. Страх она тщательно прятала за маской уверенности. Именно она была в те дни движущей силой, она принимала решения, но так и не смогла признаться ему, как тогда боялась, что все пойдет неправильно. И Джин никогда не забывала, как Дональду было стыдно за то, что он подвел ее. Он лишился храбрости и смог обрести ее снова гораздо позже, без нее, когда оказался на фронте.

Джин взглянула на станцию с платформы, откуда все было хорошо видно.

Хаотичное сочетание старых зданий и новых пристроек казалось одновременно и знакомым и чужим. Она подумывала вернуться еще в прошлую пятницу, в последний день работы, после того как увидит все своими глазами, но не смогла заставить себя отправиться в путешествие. Это было бы подло, так что стоило несколько дней подождать. Джин знала, каково терять работу, каково быть изгнанным. Дональда это просто разрушило, и ей не хотелось видеть сейчас, почти семьдесят лет спустя, такую же пустоту на лицах других мужчин и женщин.

Джин порылась в сумочке в поисках конверта, который захватила из дома, нащупала его и сформулировала для себя новый план. Она пойдет к воротам, если только они еще существуют, — к тем самым воротам, на которых когда-то висело объявление о результатах голосования после забастовки. Она собиралась войти в них, вступить в логово драконов и встать там, чтобы защитить их всех.

А потом она вернется в город, пройдет по улицам с рядами жилых домов, многие из которых были разрушены в результате бомбардировок[29], дойдет до своего старого подъезда — просто чтобы посмотреть. И купит мороженое — как напоминание о том, что случались тут и счастливые моменты.

Но в итоге ничего из этого Джин делать не стала. Никакой радости во всем этом не было. Она вдруг поняла, что все, что ей необходимо было доказать, уже доказано в другой жизни, когда она стояла на освещенной солнцем платформе, держала за руку любимого мужчину и собиралась уехать вместе с ним несмотря ни на что.

Джин села на следующий поезд до центрального вокзала Глазго. Там она пересела на пассажирский до Эдинбурга, выбрав некурящий вагон.

Сидевший напротив нее молодой человек в сером костюме листал ежедневник на кольцах. Пощелкивая ими, он делал записи, планируя свою жизнь прямо у нее на глазах. Джин видела, как ее попутчик черными жирными чернилами выводит крупные буквы:

ОТКРЫТКА НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

ШНУРКИ

М. О. Т.

ДЕТСКИЙ ЛОСЬОН

Дописав последнее слово, он открыл кожаную папку и достал фотографию женщины с маленьким ребенком, погладил ее пальцем и улыбнулся, потом захлопнул папку и застегнул на ней кнопку. После этого молодой человек порылся в портфеле и вынул какие-то бумаги.

— Как жаль, что вам приходится работать в поезде, — сказала Джин. — Из окна такие прекрасные виды открываются.

Он удивленно посмотрел на нее:

— В любой другой день я бы полюбовался вместе с вами, но мне надо готовиться к собеседованию, прошу прощения.

Она кивнула:

— Да, конечно, не буду вам мешать.

Пейзаж за окном был куда интереснее, чем журнал, который она купила на вокзале и отложила после нескольких первых страниц. Все оставшееся время Джин просидела, сложив руки на коленях и наблюдая за проплывающими за окном видами, которые менялись по мере того, как поезд двигался все дальше на восток. Через полтора часа он прибыл на станцию Хеймаркет. Оставалась еще одна остановка.

Она начала собирать вещи: убрала очки для чтения в чехол, на котором одна из ее внучек вышила крестиком голубые буквы:

БАБУШКА

Джин погладила неровные стежки, которые любила еще больше за детскую неумелость.

Раздался свисток, и поезд снова тронулся. Почти сразу стало темно: они въехали в туннель, а через несколько минут прибыли на вокзал Уэверли — огромный, закопченный, пахнущий соляркой. Ее попутчик вышел из поезда первым, а затем предложил ей руку.

— Спасибо, — поблагодарила Джин.

Она похлопала себя по сумке и поискала в карманах билет.

— Что-то забыли?

— Да просто журнал.

— Хотите, я за ним схожу?

— Нет, но спасибо за предложение. Оставлю его следующим пассажирам.

— Вы знаете, куда идти?

— Да-да, я здесь живу. Я знаю.

— Вы уверены?

Сам он уверен не был. Сейчас, на платформе, она казалась ему довольно хрупкой и болезненной.

— Все будет хорошо, — заверила она. — У меня есть трость.

— Осторожнее, пожалуйста.

— Конечно. Удачи вам на собеседовании!

С легкой улыбкой молодой человек пошел прочь от нее, но в конце платформы обернулся и помахал ей рукой, как будто они были давнишними друзьями, а не просто незнакомцами, которые случайно встретились на миг перед тем, как вступить в очередной этап жизни.

Джин постояла, переводя дыхание. Тем временем на другую сторону платформы прибыл еще один поезд. Из его дверей вышли десятки людей в деловых костюмах и с кожаными портфелями, бесцельно шатающаяся молодежь с рюкзаками и женщины с детьми. Она отошла к колонне, чтобы не оказаться ни у кого на пути, а потом направилась в вестибюль вокзала, радуясь, что у нее с собою только сумочка.

Джин повернула налево и, вспомнив, какие крутые ступеньки у гостиницы, решила не спеша подняться к улице по длинному пандусу, помогая себе тростью. Запах города нельзя было перепутать ни с чем. Угольной пыли от паровых двигателей больше не было, зато остался аромат, который доносил ветер, колышущий ранние летние цветы в садах. А еще в воздухе города чувствовалось нечто, намекающее на присутствие денег.

На Принсес-стрит она поняла, что с тех пор, как позавтракала, прошло уже много времени. Стоило где-нибудь заказать чашечку чая.

Джин решила зайти в «Дженнере».

Через десять минут она уже стояла в отделе косметики крупнейшего универмага Эдинбурга и представляла, как в этот же самый момент женщины по всему миру вдыхают сотни ароматов дорогого парфюма в магазинах, подобных этому, и их мозг вынужден обрабатывать миллион посланий одновременно. Но она прошла дальше, отказавшись от предложений познакомиться с новыми образцами, и поднялась по ступенькам в атриум. Лифт был крошечным — всего на четверых человек, но зато здесь в углу стоял стул, абсолютно лишний, по мнению молодежи. Однако Джин никогда бы не позволила себе сидеть в лифте, поэтому она только покрепче сжала медный поручень. Кабина двинулась вверх.

Ресторан находился в передней части здания. Джин выбрала место у окна и стала ждать, когда у нее примут заказ. Со своего наблюдательного пункта она могла видеть почти всю Принсес-стрит — с одного конца до другого. Автобусы, такси, автомобили стояли в длинных пробках, и над всем этим возвышался Эдинбургский замок.

Ей принесли чай и теплый скон[30] с малиновым джемом и несоленым маслом. Она изучала выпечку с профессиональным интересом. Недурно, разве что слишком плотное тесто. Жир смешивался с мукой машинным способом, а не вручную, но вполне приемлемо. И джем определенно не домашний: цельных ягод не было. Джин улыбнулась сама себе: не так-то легко бороться с предрассудками, которым следовала всю жизнь.

Она потянулась за сумочкой, которую убрала под стул, чтобы та не мешала проходу. Почувствовала запах пудры. Защелка на ее пудренице опять раскрылась — может быть, стоило вернуться в ароматный отдел косметики и все-таки выбрать новую. Дональд наверняка уговаривал бы ее так поступить: он всегда хотел, чтобы у нее было все лучшее.

Джин вынула из сумочки драгоценный конверт и, прежде чем положить его на край стола, смахнула с него пудру. Конверт содержал обрывки ее прошлого. Чай уже должен был завариться. Она заглянула в чайник и, увидев крупные листья, поняла, что ей потребуется ситечко. Джин пила чай, ела скон и смотрела на улицу. Чаевые она оставила щедрые.

Вернувшись в косметический отдел, Джин направилась к стенду любимого бренда и стала его изучать. Рассыпчатая пудра была бы лучше всего, но пользоваться ею можно было только за собственным туалетным столиком, а носить такую в сумочке — верный путь к катастрофе. С тем же успехом можно было носить там розоватую сахарную пудру.

— Чем могу помочь, мадам?

Безупречного вида юная продавщица склонила голову набок, оценивая очередную потенциальную покупательницу.

— Мне нужна новая пудреница. Моя сломалась после многолетней службы.

— И пудра тоже?

— Да, и пудра.

— Прекрасно, пудреницы у нас тут. Самые популярные — фирмы «Страттон», но вы наверняка знаете.

Джин подумала, что девочке нет и двадцати.

— Честно говоря, не знаю, что и выбрать. Что вы посоветуете?

Уже давно никто не уделял ей такого внимания как покупательнице: обычно девушки из косметических отделов без особой заинтересованности продавали ей то, о чем она просила, и быстро переключались на более молодых и, на их взгляд, более состоятельных клиенток.

— Может, попробуете пару пудр?

— Попробовать?

— Да. Вот тут у меня есть стул, и если вы не очень торопитесь, я вам предложу несколько вариантов, и вы сможете выбрать.

Похоже, она действительно хотела помочь, так что Джин села на стул перед стойкой и откинулась на спинку. Сначала появилось средство для очистки кожи — прохладная кремовая жидкость, за ней последовал ватный шарик, смоченный как будто бы в розовой воде, а за ним легкий увлажнитель.

— Как мило с вашей стороны.

— Это моя работа, — сказала девушка. — Как считает моя начальница, я обязана что-нибудь продать каждой покупательнице, оказавшейся в нашем отделе. Но это же невозможно! Поэтому я делаю макияж людям, которым это может понравиться. Теперь нанесем немного основы, чуточку румян — и вот уже можно выбирать пудру.

Она закончила и поднесла к лицу Джин зеркало. Та потянулась за очками и посмотрела на свое отражение:

— Дорогая моя, вы просто волшебница! Я выгляжу почти элегантно.

Девушка помогла ей встать со стула и подвела к стойке, где были выставлены пудреницы. Джин казалось, что у нее вдруг появилась еще одна внучка. Она выбрала простую золотистую пудреницу — ту, что подарил Дональд, ничто не заменит.

— Хотите, чтобы я вам сразу засыпала туда пудру?

— Да, пожалуйста. Пальцы у меня уже не такие умелые, как раньше.

— Я могу выбросить вашу старую пудреницу? — спросила девушка.

— Нет-нет, не нужно. Это подарок моего мужа, ей много-много лет.

— Хорошо, тогда пойдемте к кассе.

— Спасибо вам большое, вы очень милы. — Джин немного качнуло, и она оперлась на трость.

Когда оплаченные покупки были уложены в фирменный пакет, внимание девушки-продавщицы отвлекли на себя три дорого одетые женщины, нюхавшие пробники духов и проводившие образцами губной помады по тыльной стороне ладони. Джин помахала продавщице и направилась к выходу на улицу, навстречу солнцу.

Она остановилась перед тяжелой стеклянной дверью и перевела дух, набираясь сил перед тем, как ее толкнуть. Джин уже вышла из дверей и стояла на верхней ступеньке, как в магазине началось какое-то движение. Она обернулась и увидела, как на нее несется незнакомый парень.

— Стой! — закричал швейцар. — Вор!

Парень подлетел с такой скоростью, что Джин не успела отступить. Она почувствовала, как ее что-то потащило вперед: преступник отчаянно хватался за все подряд, чтобы не споткнуться и не упасть. Пробегая мимо, он схватился и за ее сумку, отчего Джин еще крепче сжала ручки. Ее потянуло к лестнице, но она не собиралась отпускать сумку.

Она удержала ее.

Она победила.

Падая, Джин инстинктивно выбросила вперед руку.

Послышался резкий, отчетливый хруст: рука сломалась чуть выше запястья. И после воцарившейся на мгновение тишины люди вокруг хором выдохнули:

— Ох!

Рут

Конец июня 1980 года. Эдинбург

Рут повесила красный плащ в раздевалке и стала внимательно рассматривать себя в зеркало над раковиной. Она плохо спала, а утро следующего дня наступит еще нескоро.

Девушка раскрыла косметичку в поисках тонизирующей губной помады.

— Не знаю, зачем я это делаю, — произнесла она в пустоту, но все равно накрасила губы. Затем закрепила накрахмаленную шапочку еще двумя белыми невидимками, чтобы лишний раз защититься от разрушительного воздействия балканских рам для лежачих больных[31], превращавших каждую кровать в отделении в высокотехнологичное ложе с балдахином.

Рут сделала глубокий вдох и, натянув на лицо улыбку, открыла дверь.

На сестринском посту медсестра вечерней смены чертила какой-то график.

— Вы выглядите усталой. Плохо спали? — спросила она.

— У меня под окнами дорогу перекапывают, — ответила Рут, убеждаясь, что помада оказалась бесполезной.

— Беруши, хотя, наверное, вы и сами знаете.

— Я пробовала, но они вылетают.

— Ох, ну ладно, у вас последняя ночь, так что осталось всего несколько часов. — Она отколола от внутренней стороны передника ключи, которые предназначались для шкафчика с лекарствами, и передала Рут. — Вторая сестра опаздывает, но придет до того, как я уйду. Ничего, если я сразу отдам вам ключи? А то еще случайно домой унесу.

— Да, конечно. — Рут приняла ключи, став участником короткой церемонии, которая повторялась в больнице изо дня в день.

Медсестра сложила вдвое карту наблюдений и написала на обратной стороне дату.

— Я составлю отчет о смене. Он мне помогает лучше уложить все в голове.

— Сколько вам еще тут?

— Всего несколько недель.

— Уже нашли работу?

— Еще нет. Что-то да подвернется.

Медсестра взяла металлическую картотеку «Кардекс», положила ее на колени и склонилась над ней.

Нового пациента вкатили на тележке в отделение, как раз когда заканчивалась передача смены. Санитар и сестры изо всех сил старались переложить женщину на кровать как можно осторожнее, но это было не так-то легко. Рут сверилась с медкартой из приемного отделения и наклонилась, чтобы поговорить с пациенткой:

— Вы можете назвать свое имя и дату рождения? Я знаю, что вас уже спрашивали, но мне нужно перепроверить.

— Джин Кэмерон. Двадцать первое мая тысяча восемьсот девяносто третьего года. — Женщина помолчала и продолжила: — Мне восемьдесят семь лет.

Рут посмотрела на синий листок бумаги:

— Джин Кэмерон?

— Да, сестра.

— У меня записано не так, но дата рождения правильная. Вы назвали в регистратуре другое имя?

— Не знаю, мне задавали вопросы — я отвечала. — Она поморщилась от боли, попытавшись повернуть голову к Рут.

— Извините. Я понимаю, что вам очень больно. — Рут знала, что должно быть какое-то логическое объяснение. — О чем именно вас спрашивали?

— Дату рождения. Потом — замужем ли я. Потом — мое имя.

Она крутила простое обручальное кольцо на пальце левой руки.

— Наверное, кто-то что-то перепутал. Здесь написано, что вы не замужем, а ваша фамилия Феррьер.

— Ох, наверное, это я виновата, сестра.

— Что вы, ничего страшного, мы легко все исправим.

Рут вынула из нагрудного кармана черную ручку.

— Феррьер — моя девичья фамилия. Когда меня спрашивали в регистратуре, то хотели узнать фамилию в моем свидетельстве о рождении, — прошептала она. — После того как я сказала, что не была замужем.

Рут ничего не понимала. Она сделала новую попытку:

— А как вас называет семейный врач?

— Ну он зовет меня миссис Кэмерон, конечно. — Джин внимательно посмотрела на Рут. — Кэмерон — это фамилия моего Дональда. Вы же не скажете моему врачу, что мы жили во грехе? Не хотелось бы, чтобы он узнал.

— Думаю, что вашему врачу нет до этого дела, но хорошо, я ему не скажу.

— Спасибо. — Джин, казалось, немного успокоилась. — Вы можете связаться с моим сыном и сказать ему, что случилось. В регистратуре пообещали, что обязательно свяжутся, но они там так заняты — не знаю, нашлось ли у них время.

— Конечно. — Рут задернула шторы вокруг кровати.

— Вы не забудете?

— Обещаю.

У Джин дрогнул голос: она явно с трудом сдерживала слезы:

— Он очень забеспокоится, когда узнает, что меня нет дома. Сын звонит мне каждый вечер.

— Я вернусь через минуту, нужно просто кое-что проверить.

Сестра из вечерней смены все еще сидела за столом в центре отделения, заканчивая отчеты при свете настольной лампы.

— У меня проблема.

— Так?

— Мисс Феррьер оказалась миссис Кэмерон, но в приемном отделении назвалась девичьей фамилией, так что теперь она у нее на табличке.

— А зачем? Она не в себе?

— Вроде бы нет. Просто перемкнуло. Бывает.

— Но мы не можем выписать ей обезболивающее, пока детали не совпадут, и все ее медицинские записи, судя по всему, будут под другим именем.

— И еще операционный лист, — сказала Рут, подозревая, что это новое осложнение будет воспринято без радости, хотя ее вины в этом не было.

Медсестра встала и поправила шапочку:

— Я так и знала, что сегодня не попаду домой вовремя. Начинайте ее обследовать, а я позвоню в регистратуру. Когда мы с этим разберемся, сможете оформить ее бумаги.

Рут вернулась к кровати Джин:

— Миссис Кэмерон, как вы себя чувствуете? Мне нужно измерить вам давление, хорошо?

Она аккуратно обернула серую ткань вокруг здоровой руки Джин, стараясь не повредить тонкую, как бумага, кожу, накачала манжету и подкрутила клапан. Серебристая жидкость подпрыгнула и с каждым стуком сердца начала медленно спускаться по тонкой трубке.

Женщина открыла глаза и тихо произнесла:

— Зовите меня Джин.

Наклонившись над кроватью, чтобы поправить подушки, Рут поняла, что униформа ей совсем тесна и шов вот-вот разойдется. Она задержала дыхание. Только бы платье продержалось еще несколько недель…

Ночное дежурство всегда казалось ей ужасным, и особенно плохо становилось в четыре утра. Через час, налив себе чашку чая и положив пару горячих тостов с маслом, Рут начала заполнять карточку. Закончив, она еще раз прошлась по отделению, чтобы проверить все диаграммы перед тем, как начнется обычная утренняя суета.

Джин уже проснулась.

— Доброе утро, сестра, — прошептала она.

— Здравствуйте, как самочувствие?

— Неплохо. Я немного поспала.

— Сильно болит?

— Все в порядке. Укол мне помог.

— Вам что-нибудь нужно сейчас?

— Если у вас есть минутка, можете передать мне сумочку?

Рут посмотрела на карманные часы. Вообще-то, времени не было.

— Конечно, — сказала она, забрала сумку из шкафчика и положила на кровать. — Ищете что-то конкретное?

— Я просто хочу удостовериться, что все на месте. — Джин теребила пряжку здоровой рукой, но никак не могла открыть. — Можете мне помочь, сестра?

— Да, только скажите, что искать.

— Там должно быть письмо — очень важное письмо.

Рут выудила коричневый конверт. В воздух взметнулось небольшое облачко пудры.

— Вот это?

— Да.

— Оно выглядит так себе.

— Это очень важно, — прошептала Джин.

— Может быть, тогда его просто спрятать и закрыть на ключ? Хотите?

— Это письмо важно только для меня — всего несколько листов. — Она внимательно посмотрела на Рут. — Сестра, я вижу, что вы заняты. Ничего, не беспокойтесь.

— Несколько минут у меня есть. Что мне с ним сделать?

— Надо отправить его на мой адрес.

Бумага была потертая и истончилась — ее явно носили с собой много лет.

— Честно говоря, мне кажется, этот конверт не переживет отправку по почте. Подождите-ка. — Она отошла к шкафу с канцтоварами, вернулась с новым конвертом и вложила в него старый, пыльный и тонкий. — Так-то будет лучше.

Джин кивнула:

— И еще одно, сестра. Можете написать мой адрес и наклеить марку?

Рут не понимала:

— Но разве ваша семья не придет и не заберет его?

— Ах, — прошептала Джин, — понимаете, они не знают, что он у меня.

— Я отправлю его по больничной почте, а там уже переправят к вам.

— Нет, не надо!

Рут даже удивила та решимость, с которой ответила старая дама.

— Никаких проблем, в экспедиции и не заметят лишний конверт.

— Национальное здравоохранение уже достаточно для меня делает. У меня в сумочке, в переднем кармане, найдется марка. — Рут принялась искать, и Джин сказала: — Нет, не в этом кармане, а в том, что с молнией.

Рут нашла марку и наклеила ее на конверт.

— Боюсь, миссис Кэмерон, мне нужно идти, но я загляну к вам, когда сдам смену, а письмо отправлю по дороге домой.

Джин поудобнее расположила голову на подушке:

— Спасибо, сестра. Я устала. Попробую поспать.

Фред

Середина ноября 2016 года. Лит

Спешу.

Только что пришло сообщение, что машинка готова.

Надеюсь, выйдет не слишком дорого.

Работы так и нет.

Когда Фред приезжает, Эллен что-то фотографирует. Она жестом приглашает его войти.

— Мне немного осталось, — говорит она.

Он видит, что женщина размещает брошку на куске твида, намотанном на портновский манекен, и поправляет угол прожектора.

— Я не спешу.

— Я тоже. Мне надо закончить большой заказ на Рождество. До вашей машинки руки у меня дошли только на выходных.

Эллен неплохо управляется с фотоаппаратом: снимает и с расстояния, и крупным планом, после каждой серии снимков рассматривая получившиеся кадры на компьютере. Похоже, ее все устраивает.

— Спасибо.

Фред надеется, что за работу в выходные Эллен не потребует доплаты.

— Она на скамейке, на дальнем конце. Сходите посмотрите.

Его машинка стоит рядом с тремя другими, в черных чехлах разной степени потертости. Фред снимает со своей машинки крышку. Эллен не просто починила механику — она сделала куда больше.

Старая машинка сияет в лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие окна.

— Отлично выглядит, — говорит он. — Металл гораздо ярче, чем раньше.

— Очень хороший образец, — нехотя отвечает Эллен. — Не особенно обветшавший. Если соберетесь от нее избавиться, дайте мне знать.

— Боюсь, она не продается, но спасибо, что сделали всю грязную работу. Я просто не понимал, с чего начать.

Над длинным столом к стене привинчен кусок ДСП, где развешены клещи и молотки — от мелких до самых крупных. Каждый инструмент обведен мелом, как будто жертва на месте преступления. На краю стола стоит старая квадратная жестянка с внушительной паяльной лампой и полудюжиной газовых баллонов. Банки из-под варенья заполнены отвертками, рабочие концы которых направлены вверх.

Фред смотрит на паяльную лампу:

— Серьезные у вас агрегаты. Видно, что вы ими не крем-брюле взбиваете.

Эллен корчит гримасу:

— Да это ладно, вы бы видели то оборудование, которое я только что заказала!

— Я так и не понимаю, зачем вы их уничтожаете.

— А я не понимаю, почему вам хочется их сохранить. Просто зафиксируем несогласие по этому вопросу.

Он решает сменить тему:

— Вы говорили, что нашли для меня какие-то детали?

Она открывает шкаф и достает оттуда типичный столовский поднос.

— Ой, я такой не видел со школы.

— Пастуший пирог и лазанья?

Фред кивает, вспоминая детство.

Эллен пускает поднос по столу в его сторону:

— У меня в школе то же самое было.

— В следующий раз будем говорить: «когда мы были маленькими».

— Точно! Мой племянник ходит в ту же школу, где я училась, и очень странно в таком возрасте снова иметь дело с рождественскими пьесами и тому подобным.

— Тут надо разобраться?

— Наверное. В общем, смотрите — это все, что есть. Мне не до конца понятно назначение некоторых деталей, если честно. Я ведь их просто разбираю. Но вы, наверное, должны знать больше — вы же у нас специалист по антиквариату.

Фред не обращает внимания на подколку и начинает вынимать мелкие детали из огромной кучи.

— У меня есть идея. Некоторые выглядят очень знакомо. — Он выбирает наиболее сохранившиеся экземпляры и выкладывает их в ряд. — Ничего, если я возьму вот эти?

— Конечно. — Эллен переворачивает вверх дном керамическую кружку со сколотым краем, и на стол вытряхиваются пять шпулек. — Я нашла еще вот это. Поверхность металла немного повреждена, так что мне они не пригодятся, но работать вроде должны. Если хотите, берите.

— Отлично, это сильно сэкономит мне время.

— Каким образом?

— Я использую много белых, черных и серых ниток, а если шпулек будет больше, то мне не придется складывать нитки других цветов штабелями.

Ею все сильнее овладевает любопытство:

— Да что вы со всем этим делаете?

— Длинная история, но если коротко, то я потерял работу и пытаюсь занять время, пока не найду новую.

— Жаль.

— Я посылал резюме на все вакансии в моей отрасли, да и на разные другие тоже. Думаю, меня не берут, потому что я раньше был фрилансером и постоянные работодатели боятся, что я их брошу, как только подвернется что-то более интересное. Шитье — это временное развлечение.

Эллен смотрит на часы, которые висят здесь еще со школьных времен:

— Смотрите, который час!

— Извините, что я вас задерживаю.

— Нет, я не это имею в виду. Я просто проголодалась, вот и все. — После паузы она продолжает: — Хотите сэндвич? Отец принес мне обед буквально перед вашим приходом, а он всегда делает слишком много.

— Вы уверены? Вам самой может не хватить.

— Вы мне поможете справиться. Так что вы шьете на этой машинке?

— Да что угодно. Честно говоря, просто то, что кажется интересным. Никакого плана, ничего подобного. Моя бабуля очень много шила, а мне сейчас совершенно нечего делать.

— И как оно?

— Да вроде нормально. — Фред не понимает, зачем все это рассказывает ей, но тем не менее продолжает: — Например, по соседству живут два маленьких мальчика, и я слышу, как они играют во дворе. Они все время спорят, чья это игрушечная машинка.

— О, это очень знакомо.

— А однажды я был в благотворительном магазине, и там продавалась шторка, без пары, с изображениями автомобилей, я ее и купил.

— Ну и?

— Я собираюсь ее разрезать и сделать каждому из них по сумке с машинками. Скоро они переедут в Файф, так что получится такой прощальный подарок.

— Мои братья, наверное, могли бы тоже чем-то таким заняться. — Эллен раскрывает пластиковую коробку с сэндвичами. — Отец — большой гурман. Что предпочитаете: хумус с руколой или горгонзолу с грецким орехом?

— Пахнет потрясающе! Он каждый день такое ест?

— Да. — Она направляется к старой раковине в углу класса и наливает из-под крана два стакана воды. — Мой отец — обладатель завидного сочетания: ранней пенсии и квартиры в двух шагах от «Валвона и Кролла»[32]. Хочу быть им, когда вырасту.

Фред берет у нее стакан воды и пожирает сэндвичи взглядом.

— Серьезно, угощайтесь. Расскажите о своей бабуле.

— Она была очень милая, но умерла, когда мне было восемь.

— Как жалко.

— Инфаркт. До того я никогда не видел, чтобы дедушка плакал, и это, наверное, потрясло меня едва ли не больше, чем ее смерть. — Он делает глоток из стакана. — Когда я был ребенком, бабуля сшила мне маленькую палатку, чтобы я мог играть прямо в доме. Это была такая огромная скатерть с окнами, и я сидел под столом, словно в домике.

— Звучит круто.

— Я помню, что каждое утро там завтракал — под столом, скрестив ноги. Бабуля не могла меня оттуда выудить.

— Может, она не особенно-то и пыталась?

— Не исключено. — Фред указывает на швейную машину: — Это ее.

— А-а-а, — доходит до нее. — Теперь понятно, почему вы не хотите ее продавать.

Он откусывает от сэндвича:

— М-м-м! Невероятно вкусно. Мне надо будет на обратном пути зайти в этот магазин.

— Только не оставьте там все деньги!

— Спасибо за предупреждение. Правда, сначала надо заплатить вам, а уж потом покупать собранные вручную маслины. Вы мне так и не сказали, сколько я вам должен за ремонт.

Эллен называет явно заниженную цену:

— Двадцатки хватит. — А потом и лжет вдобавок: — Много времени это не заняло.

— Вы уверены? — Фред дает ей фиолетовую банкноту. — Большое спасибо.

Только в автобусе Фред понимает, что Эллен ничего не взяла с него за детали. Он ищет в списке контактов «ЕС Винтаж» и начинает набирать сообщение:

Остался должен за детали, простите.

Через несколько минут приходит ответ:

Не беспокойтесь. Заплатите, если они подойдут, а если нет — занесите обратно.

Фред продолжает:

Спасибо еще раз за обед.

Приходит ответ:

Не за что.

Он набирает на телефоне то, о чем думает, нажимает «Отправить» и только потом понимает, что сделал:

В следующий раз принесу бисквиты.

Ответа нет.

Фред молча клянет себя за то, что выставил себя идиотом. Но тут экран пробуждается к жизни:

Предпочитаю морковный торт.

Дедушкино пальто. Отпорол подкладку от рукава, укоротил рукава, перестрочил. Угольно-черная ткань.

Римские шторки для ванной. Серый хлопок в полоску. Больше никогда!

Рут

Начало июля 1980 года. Эдинбург

Рут проспала до четырех дня и проснулась только по звонку будильника. Она застонала и натянула на голову одеяло, хотя понимала, что это временное решение. Если сейчас она не встанет, то никогда не вернется к обычному режиму дня. Отбойные молотки на улице вроде бы наконец угомонились — ну хоть что-то хорошее. Она отлежала себе все, а мочевой пузырь, казалось, готов был разорваться.

— Еда, — сказала она пустой квартире, направляясь из туалета на кухню и забирая по дороге из-под двери почту. Один счет и открытка с изображением Ибицы: пляж под невероятно голубым небом. Она перевернула открытку — та оказалась для Урсулы, которой не было дома.

Отлично проводим время!

Жаль, что ты не с нами.

Иветта

— Опять ничего. — Рут засунула почту за банку с чаем. — Никто меня не любит, все меня ненавидят. Пойду заморю червячка, например, хлопьями.

Семестр в университете закончился, и ее соседка-тусовщица уехала, так что больше некому будет красть молоко из холодильника. И не придется беспокоиться о том, выключен ли кипятильник.

Пакет, который дала ей женщина из швейной мастерской, все еще лежал на столе. Рут не трогала его, сомневаясь, что передники смогут как-то ей помочь. Однако, съев две миски хлопьев, она решила, что больше не может откладывать, и достала передники из сумки. Расправив первый, она примерила его — коротковат. Второй выглядел точно так же, но, когда Рут прикладывала его к груди, из складок ткани на пол выпал листок бумаги. Она наклонилась и подобрала его:

Конни Моррисон, 496 0243. Позвоните.

Почерк был убористый, а заглавная «М» в начале фамилии имела забавную старомодную петельку. Сообщение написали карандашом.

Она подумала о женщине из швейной мастерской. Это и была Конни Моррисон? Бейджик с именем она не заметила, но ведь, кажется, так ее окликнула другая женщина?

В желудке у Рут забурчало, и, понимая, что, кроме хлопьев, дома есть нечего, она стала собираться на улицу. На углу была телефонная будка. Скоро она узнает, что значит это послание.

Через два дня Рут медленно шла из Ботанического сада в сторону центра, в руке у нее был пластиковый пакет с чистой формой. Она провела в саду час — слушала пение птиц, обедала на свежем воздухе и получала удовольствие от того, что снова смогла выйти наружу после недели ночных дежурств и дневной спячки. Фестиваль еще не начался, но туристов, прибывших насладиться эдинбургским летом, уже было полно. Каждый день они собирались в начале Касл-стрит и наводили объективы фотоаппаратов на возвышавшуюся над Принсес-стрит огромную скалу и замок на ее вершине. Рут протиснулась сквозь толпу и двинулась к Маунду. Если повезет, можно будет найти свободную скамейку в садах у Национальной галереи, а если нет, она просто сядет на траву и будет смотреть, как продавцы мороженого бойко торгуют товаром с ярких фургончиков. Как отличалась эта погода от зимней, когда ветер со свистом проносился по зеленому коридору между долеритовой[33] скалой и магазином «Долсис»!

Она просидела на солнце минут сорок. Стрелки часов на отеле «Норт Бритиш» показывали половину шестого. Пора шевелиться: у нее была назначена встреча. Туристы расползались по гостиницам, откуда вскоре снова выйдут в кафе и рестораны. Рут слышала, что индийская забегаловка на Хеймаркете хороша, но при одной мысли об остром карри у нее начиналась сильная изжога, так что она прошла мимо и поспешила дальше по Долри-роуд к Фаунтинбриджу и потом — на запад в поисках нужного адреса.

Дом, который она искала, оказался последним на улице. Рут немного помешкала. Тяжелая наружная дверь была не заперта, и девушка все же толкнула ее и шагнула в прохладу подъезда. Сквозь купол над пролетом третьего этажа просачивался солнечный свет, который падал на перила, гладко отполированные многими поколениями жильцов. Нужная дверь оказалась справа от нее. Она была так отлакирована черной политурой, что сам премьер-министр мог бы ею гордиться. На обшивке не было ни пылинки, чего нельзя было сказать о двери в жилье Рут. И внутри доносился едва уловимый запах обеда — и вся ее смелость куда-то улетучилась. Рут еще не позвонила в дверь, так что никто не узнает, что она была здесь. Но когда она уже собралась уходить, дверь неожиданно распахнулась.

Высокий стройный мужчина с седеющими волосами, в очках без оправы, сказал ей:

— Наверное, вы Рут.

Она кивнула, внезапно онемев от застенчивости.

— Тогда заходите. Моя жена вас ждет, а картошка разварится, если ее хоть на минуту дольше варить. — Он отступил в сторону, пропуская девушку на кухню.

— Спасибо. Я сомневалась, что пришла куда надо.

— Это она? — раздался откуда-то из глубины квартиры голос Конни, более приветливый, чем на работе.

— Да, — мужчина улыбнулся Рут. — Садитесь за стол, а мы пока все организуем.

В дверях кухни появилась Конни.

— Что же ты не сказал? — посмотрела она на мужа, а потом перевела взгляд на Рут: — Наверняка вы голодны. Я же знаю, что на ночных сменах вам достается только тост и больше почти ничего.

Рут показалось, что она совершила путешествие во времени. С каминной полки над старой черной печью, которая занимала почти всю кухню и была полностью заставлена комнатными растениями, свисал хлорофитум. Под окном стояла тяжелая фаянсовая раковина с яркой занавеской в горох; рядом была стиральная машина с фронтальной загрузкой — так и не отклеенный магазинный ярлык гордо сообщал: «Сверхбыстрая, восемьсот оборотов в минуту». Газовая плита с двумя небольшими столешницами из красной огнеупорной пластмассы словно бы попала сюда в последний момент.

— Ну вообще-то были еще хлопья и шоколадка, — ответила она.

— Я Альф Моррисон, — протянул руку мужчина. — Мы не были представлены должным образом.

— Рут Уоткинс. Я работаю в больнице.

— Да, я так и подумал.

— Конечно.

Она почувствовала себя дурой, но он не заметил ее смущения и сдвинул вбок вазу с цветами, стоявшую в центре стола.

— Это львиный зев? — спросила она.

— Да.

— Я так и подумала. У нас эти цветы были дома, но мне не разрешали их трогать.

Он нахмурился:

— Да. Так вот, у нас по средам на ужин всегда картошка с мясом.

— Всегда? — Рут надеялась, что вопрос не прозвучал грубо.

— Да — с тех пор как мы поженились. По понедельникам доедаем остатки с воскресенья, по вторникам я хожу играть в шахматы, так что мы обходимся сэндвичами с холодным мясом, по средам у нас картошка с фаршем…

Альф с совершенно непроницаемым лицом излагал их режим питания. Конни открыла дверцу духовки и вынула оттуда эмалированный глубокий противень с золотисто-коричневым песочным печеньем.

— Ну хватит, Альф. Уверена, что эта молодая леди не хочет знать, что мы едим на ужин каждый вечер.

Рут подумала, что имя подходит ему просто идеально.

— Вы действительно каждую неделю едите одно и то же?

Конни повесила рукавицы на крючок рядом с печкой.

— Мы женаты уже много лет. Иметь устоявшиеся привычки довольно удобно. Это держит в тонусе.

— Достаточно долго, чтобы не беспокоиться о еде и не спорить, — сказал Альф.

У Рут на душе стало спокойнее. Ей хотелось есть, и запах домашней пищи согревал ее: такого эмоционального тепла она не испытывала уже много месяцев.

После обеда, мороженого и персиков из банки Альф отмахнулся от всех предложений помочь и стал убирать со стола.

— Мне кажется, дамы, вам есть чем заняться, — заметил он.

Конни привела Рут в маленькую комнатку в другом конце коридора, где стояла швейная машинка. Посреди комнаты был установлен портновский манекен, задрапированный мягким розовым атласом.

— Это подвенечное платье для дочери моей соседки.

— Очень милое.

— Да, но ткань ужасная. С ней вообще нельзя допустить ни одной ошибки. — Конни отодвинула манекен к стене. — Ладно, давайте закроем дверь и посмотрим на ваши платья.

— Спасибо. Они чистые. Но я не знала, надо ли их гладить, и все равно погладила. Надеюсь, это было правильно.

Рут протянула Конни пластиковый пакет:

— Вы просто не представляете, как много это значит.

Конни вынула из корзинки еще два платья и выложила на стол:

— Контрабандный вынос униформы оказался делом непростым, но мне удалось спереть два рваных, так что, если получится, мы добавим немного спереди и спрячем вставки под передником.

— Спасибо.

— Да хватит вам уже. На моем месте так бы поступила любая.

— Спа…

— И давно вы…

— Около трех месяцев. Но из-за всех этих шоколадок, которые в благодарность оставляют нам на сестринском посту, платье, наверное, все равно скоро стало бы мало.

Конни кивнула:

— И сколько еще осталось работать?

Теплого живота Рут коснулся холодный сантиметр, и она вскрикнула:

— Ой!

— Извините.

— Шесть недель, но одна из них — отпуск.

— В самом конце?

— Да, так что эти серые платья носить еще пять недель.

— Наверное, мне удастся перекроить так, что вы сможете проносить их все это время и швы не разойдутся. — Конни делала какие-то пометки на листе бумаги. — Вы не собираетесь получать значок с пеликаном?[34]

— Наверное, нет. Я собиралась — значок-то я всегда хотела, но сейчас мне кажется, что мы с ним не подружимся.

Конни принялась натягивать на Рут через голову чистую униформу, заглушив ее слова. Затем поправила платье. Хотя пуговицы совпадали с петлями, понятно было, что запаса у ткани нет.

— У вас передник свисает ниже подола платья?

— Вроде бы да.

— Тогда я разрежу.

— Прямо на мне?

— Я осторожно, не волнуйтесь. — Конни взяла портновские ножницы и разрезала платье спереди от подола до талии, а потом начала подкалывать под разрез новый клин. — Цвет не совсем такой, как у вашего платья, но под передником никто не заметит.

Она работала быстро, зажав булавки губами.

Рут молчала, не желая прерывать процесс.

Закончив возиться с юбкой, Конни вколола оставшиеся булавки в подушечку клубничного цвета, лежащую на столе.

— Так, теперь посмотрим на бюст. Здесь понадобится тоже расширить, но я не хочу делать вставки по бокам, потому что тогда придется снимать рукава, а если менять линию шеи, то перестанут подходить воротнички. — Она разговаривала не столько с Рут, сколько сама с собой. — Может, вставим еще один клинышек — и все получится. В любом случае стоит попробовать.

Рут переоделась в халат, который дала ей Конни, и села в углу, пока та работала над платьем.

— Я закончу через минуту, и вы примерите, до того как я его прошью как следует, — сказала Конни и без паузы спросила: — Так вы выходите замуж?

— Нет, — еле-еле прошептала Рут. Она скорее выдохнула это слово, чем произнесла вслух. — Он американец, работает на нефтяной вышке в Северном море. Я познакомилась с ним в прошлом году в Абердине, где навещала подругу, и на дискотеке он просто вскружил мне голову. Мы были знакомы семь месяцев, но с его вахтами и моими сменами виделись раз пять. А потом он сказал, что ему надо уехать на несколько недель домой. — Ее голос снова дрогнул. — И больше я о нем ничего не слышала.

Конни посмотрела на нее:

— Совсем ничего?

— Нет, ни слова. — Голос Рут напрягся из-за подступивших слез. — Я такая глупая. Как я могла быть такой идиоткой?

— Очень странно.

— Я написала ему письмо по единственному адресу, который у меня был, но он так и не ответил. И это случилось раньше, чем я узнала о ребенке, то есть очень давно. У него было много времени на ответ. — По ее щекам покатились крупные слезы. — Я даже не уверена, что адрес правильный. Может, он вообще женат, откуда мне знать.

— А ваши родители? Они помогут?

— Я им не сказала. — Рут взяла хлопковый платочек, который появился перед ней словно бы из ниоткуда. — Они будут в ярости.

— По моему опыту могу сказать, что иногда люди удивляют. Уверена, что они помогут, когда узнают, что случилось.

— Мне бы вашу уверенность.

Конни отложила шитье в сторону и коснулась руки Рут:

— Поверьте, надежда есть всегда.

— Ну раз вы так говорите…

— Да. — Она сменила тему — Вроде я все заколола, на сегодня достаточно. Сначала я перешью платье и проверю замеры.

— Сколько времени, как вы думаете, это займет?

— Ну, сегодня четверг, а Альф по пятницам после работы всегда ходит на участок, так что первое я сделаю завтра. И если оно меня устроит, то за выходные справлюсь с оставшимся.

— Спасибо.

— Я бы не хотела, чтобы у вас были в голове какие-нибудь глупые мысли.

— Что вы имеете в виду?

— Если бы больница не требовала бумажных отчетов по любому поводу, это можно было бы сделать прямо там. — Она посмотрела на Рут очень пристально, добиваясь ее внимания. — Я хочу, чтобы вы знали: я буду очень, очень рассержена, если вы попытаетесь мне заплатить.

— Но ведь это большой труд.

— Вовсе нет. Я большую часть недели сижу за шитьем, так что могу это делать не просыпаясь, — сказала Конни и добавила: — И Альф тоже будет очень расстроен, так что даже не пытайтесь.

— А, ну конечно.

— Я просто хотела уточнить, — улыбнулась Конни. — А если у вас в понедельник утренняя смена, может, придете к нам на чай?

— С остатками еды, — сказала Рут, промокая глаза.

— Вот именно. Из них получается лучший ужин.

Конни

Начало июля 1980 года. Эдинбург

Альф вернулся домой уже на закате. Он пах потом и сырой землей после того, как весь день полол траву на летнем солнце. В квартире было темно. Даже окно над входной дверью, из которого обычно на лестницу лился теплый свет, не было освещено.

— Конни! — позвал он, поставив на пол сумку с тщательно отобранным латуком и ранней свеклой.

Он принялся искать ключи в кармане старых коричневых вельветовых брюк и в спешке выронил их — пришлось тратить драгоценные секунды на то, чтобы найти ключи среди холодных листьев и перистой морковной ботвы. Когда ему наконец-то удалось их обнаружить, вставить в замок и открыть дверь, сердце у него ходило ходуном.

— Конни! — снова закричал он, заходя в коридор.

Нет ответа.

Он опять позвал, чувствуя, как им овладевает паника:

— Конни! Где ты?!

— Здесь я, — ответила она наконец. — На кухне.

Ее голос звучал как-то необычно. Всего несколько размашистых шагов — и он оказался рядом с ней, почти в полной темноте. Последний луч дневного света проскользнул в кухню через высокое окно над раковиной.

— Что случилось? Почему нет света?

Она сидела за столом, перед ней была разбросана серая форменная одежда из денима.

— Я выбила пробки.

— Бедная девочка. Как так вышло?

— Я подключила машинку — и тут раздался хлопок, и весь свет в доме погас. Все лампочки, холодильник — вообще всё.

— И ты с тех пор так тут и сидишь?

— Я не знала, что делать, это случилось минут десять назад.

— Любимая, но тут темно. Почему ты не вышла посидеть, например, на задний двор?

— Еще не очень темно, Альф. Недостаточно.

— Я уверен, что в шкафу должны быть свечи, ну или ты могла пойти к соседям, пока я не приду.

— Я не знала, что делать. — Ее голос звучал неестественно, будто она плакала. — В голове был полный туман.

— Но все в порядке? Ты не пострадала?

— Я очень испугалась, но жить буду, — вздохнула она. — А вот насчет швейной машинки не так уверена. На конце штепселя была какая-то вспышка.

Он взял кухонный стул — самый старый, с царапиной на сиденье, чтобы не так жалко было вставать на него садовыми ботинками.

— Будем решать проблемы по мере поступления. Сначала я проверю щиток, а потом посмотрим, как включить свет.

— Да, но ведь я обещала…

— Позже, любимая. С машинкой разберемся позже.

Он подошел к шкафу в коридоре, достал фонарик оттуда, где он обычно лежал, и направил луч света наверх — к электрическому счетчику рядом с входной дверью.

— Это просто проводок, легко чинится.

Через несколько минут свет зажегся, холодильник заурчал, и Альф заключил жену в объятия.

— А с этим что делать? — Конни указала на стол, заваленный серыми форменными вещами в различной стадии разрушения.

Он наклонился над машинкой и почувствовал едкий запах расплавившегося пластика.

— Похоже, мотор сгорел.

— Ты можешь его починить?

— Боюсь, что нет. Я могу завтра отнести ее в мастерскую, но ведь это выходные — вряд ли кто-то будет смотреть машинку до понедельника, а если понадобятся запасные части, то их, наверное, придется заказывать. — Альф налил в чайник воды и включил его. Теперь он дома и может за ней присмотреть.

— Так долго?

— Может быть, придется полностью менять мотор.

Конни провела рукой по ткани:

— Но мне надо переделать эти платья для Рут.

— Девочка наверняка поймет. Подождет пару недель.

— Она не может, — ответила Конни почти шепотом.

— Это так срочно?

Она посмотрела на него и сказала:

— Альф, ты не должен говорить ей, что знаешь.

— Что я знаю?

Конни взяла портняжный сантиметр и начала сворачивать его кольцом, дюйм за дюймом. Она не отвечала, пока не закончила.

— Ты не должен говорить, что знаешь, что у нее будет ребенок.

Теперь настала его очередь сесть. Чайник выключился, громко щелкнув в наступившей тишине. Конни залила кипятком чайные листья и поболтала жидкость в чайнике.

Альф долго молчал.

Она ждала, надеясь, что он пытается придумать способ побыстрее починить машинку — может быть, кто-то из его друзей может помочь. Она разлила чай по их обычным кружкам. Когда Альф наконец заговорил, то сказал совсем не то, что она хотела услышать:

— Ты можешь взять старую машинку.

— Нет, — ответила она, недоверчиво глядя на него.

— Ты можешь взять старую машинку, — повторил он.

— Я не могу.

— Но ты должна.

Она покачала головой:

— Невозможно, я просто не смогу.

Он взял ее руки в свои, погладил золотое обручальное кольцо, которое надел ей на палец много лет назад, и мягко заговорил:

— Завтра я схожу в мастерскую, посмотрим, что они скажут, но, похоже, старая машинка — единственное решение.

— Я могу сшить их вручную, — возразила она, — иголкой и ниткой.

— Конечно можешь, но ты ведь говорила, что платья нужны как можно быстрее? — На этот раз он даже не стал ждать ответа. — Я пока что уберу эту бесполезную груду металла в коридор. Обещаю тебе, что завтра понесу ее в мастерскую с раннего утра, но боюсь, что нужен новый мотор.

Теперь был черед Конни взять его руки, которые все еще были перепачканы землей. Она поднесла их к лицу и вдохнула запах:

— Я сомневаюсь.

— Ты перестанешь сомневаться, — ответил он. — Утро вечера мудренее.

Рут

Начало июля 1980 года. Эдинбург

Рут не повезло: вскоре после ночных смен пришлось выходить на дневную в понедельник. Большинство медсестер старались ставить интернов после ночных смен, но в этот раз что-то не сложилось с графиком. Держа наготове бумагу и ручку, она села на жесткий пластиковый стул рядом с сестринским постом в торце отделения и стала ждать отчет.

Ночная медсестра извиняющимся тоном произнесла:

— Сегодня утром умерла Джин Кэмерон. Это было неожиданно. Всю ночь к нам поступали пациенты, и мы перевели ее в боковую палату, чтобы она могла нормально поспать. Но когда мы в пять утра пришли к ней, она уже скончалась. Ее осмотрел ординатор, я позвонила ее семье. Они пришли, но оставались недолго. Очень жаль, но мы не могли передать смену, пока они не ушли. Они вернутся за ее вещами.

Старшая медсестра кивнула.

— Не волнуйтесь, такое случается. — Она оглядела персонал. — Санитарки могут заниматься завтраком. И к нам на помощь на некоторое время пришла сестра Смит из девятого отделения.

Рут знала, что сейчас произойдет.

— Сестра Уоткинс, — обратилась к ней старшая медсестра, — вы вместе с сестрой Смит должны позаботиться о миссис Кэмерон.

— Да, сестра.

Все поднялись и отправились выполнять свои ежедневные обязанности.

— Ты раньше это делала? — спросила Рут.

Девушка в голубом платье без передника (такая униформа теперь встречалась все чаще) отрицательно покачала головой:

— Меня просто послали помочь в начале смены, потому что у вас очень много работы.

— Сестра должна была разобраться, — сказала Рут, обводя взглядом отделение. Но все медсестры уже активно разносили лекарства и занимались другими неотложными делами.

— Мне очень жаль. — Бумажная, с единственной полосой шапочка девочки-студентки, казалось, подчеркивала ее неопытность.

— Это не так страшно, — попыталась приободрить ее Рут. — Я буду объяснять по ходу дела, просто смотри на меня.

Они подошли к бельевому шкафу, чтобы взять коробку для ухода за скончавшимися. Каждый раз, когда в отделении кто-то умирал, Рут поражалась тому, насколько не соответствует моменту эта коробка. Точно такие же имелись почти у каждой молодой матери в стране: их можно было купить в «Мазекеа»[35], а хранили в них вату, детский лосьон и пеленки. В больнице же в них держали бирки для морга, мыло, таблички с именами и документы. В такой коробке заканчивалась жизнь.

В боковой палате горел только прикроватный свет. Рут протянула руку за задернутые шторы и приподняла опускное окно сантиметров на пять.

— Зачем ты это делаешь?

— Некоторые верят, что это позволяет душе покинуть тело.

— Да ладно? — со скепсисом произнесла студентка.

— Не знаю, правда ли это, но хуже-то не будет.

Рут откатила прикроватную тумбочку на колесиках, чтобы освободить место в изголовье.

— Это не сложнее, чем мыть лежачих больных: нас всему этому учили. Но обычно я начинаю с ними разговаривать. Наверное, по привычке.

— Я справлюсь. Просто говори, что мне делать.

— Хорошо. Сначала мы сравниваем медицинскую карту и табличку с ее именем. Должны совпадать. Видишь: Джин Кэмерон тут и Джин Кэмерон там. Затем заполняем два новых документа — дополнительная информация понадобится в морге.

— А потом?

— Начинаем ее обмывать, полностью, — сказала Рут, немного помолчав. — Мы со всех сторон моем тело, как если бы она все еще была с нами.

Рут набрала тазик теплой воды в раковине и повернулась к фигуре, распростертой на кровати.

— Джин, — сказала она, — меня зовут Рут, и я сейчас вас помою.

— А что с ее обручальным кольцом? — спросила студентка, когда они закончили.

— Мы оставляем его на пальце, если семья не попросит снять. Неправильно что-то убирать без разрешения. — Рут подняла руку Джин и осмотрела кольцо. — Кажется, оно спадает у нее с пальца. Передай мне пластырь, я его закреплю.

— Прямо как в операционной.

— Именно так. Я причешу ее, и мы почти закончим.

Они перекатили Джин с одного бока на другой, чтобы поменять простыню, и подсунули ей под плечи и бедра белую пеленку, чтобы зафиксировать конечности. Потом они закрыли ей лицо, тщательно обмотали все тело простыней и заклеили скотчем. Рут заполнила листок бумаги с черной рамкой и прикрепила его к простыне.

— Все прошло не так плохо, как я думала, — сказала студентка.

— Хорошо. Важно все делать с уважением. И ты справилась.

— Что еще остается?

— Ее вещи. Мы должны составить список ее имущества и подготовить его, чтобы семья могла забрать.

Рут не хотела вставать на колени, чтобы не подвергать опасности швы на форме, и поэтому попросила:

— Вынь все из тумбочки, и я это занесу в список.

— Хорошо. Ты готова?

— Да, начинай.

— Одна пара панталон, одна нательная рубашка, одно платье, одна пара коричневых босоножек, один кардиган, три ночные рубашки, одна пара тапочек.

«Наверное, ее навещала семья», — подумала Рут. Через плечо студентки она видела, что вся одежда чистая, отглаженная и аккуратно сложена на полке.

— Туалетные принадлежности отдельно можно не расписывать. Оставь в косметичке.

— А что с сумочкой?

— Ее придется открыть.

— В сумочке один платок, один кошелек, в нем… — Сестра подсчитала купюры и мелочь. — Три фунта сорок семь пенсов. И что-то еще.

— Передай мне.

Новая пудреница и пудра остались лежать нераспакованными, а на самом дне сумочки нашлась еще одна пудреница, покрытая облачком бледно-персиковой пыли.

— Две пудреницы из желтого металла, одна из них сломана.

У Рут внезапно закружилась голова, и ей пришлось опереться на стол.

— Да, когда ее увезут, мы сможем тут прибрать, но было бы здорово, если бы ты смогла все переложить в пакет и оставить в кабинете старшей сестры. А я пока верну тележку. Приду через минуту.

На обратном пути Рут нырнула в раздевалку, умылась холодной водой и только потом вернулась к Джин.

Студентка держала в руке конверт:

— Он был в глубине ее тумбочки, вот мы и пропустили.

— Ой… — Рут узнала конверт, и ее тут же накрыло чувство вины. Она дала обещание и не сдержала его. — Ничего страшного. Давай мне, я положу его к другим вещам в кабинете старшей сестры.

Чтобы не упасть, ей пришлось прислониться к стене. В голове у нее все плыло.

— Теперь осталось позвонить на санитарный пост. Если хочешь, сделай это сама.

— А что сказать?

— Я сейчас объясню.

Они вместе пошли к телефонной будке за постом сестры-хозяйки.

— Смотри, это список номеров. Мы звоним санитарам, называем номер отделения и говорим, что нужно забрать карточку.

— Карточку? — с удивлением переспросила студентка.

— Это карточка трупа, там разные данные. Санитары должны забрать ее с собой вместе с телом.

— Понятно.

— Дело в том, что ты никогда не знаешь, кто стоит у будки, даже если дверь плотно закрыта. Это может быть старшая медсестра или, хуже того, родственники. Поэтому ты никогда не говоришь, что нужно забрать тело — это неправильно.

К ним подошла дежурная медсестра:

— Сестра Смит, я думаю, мы справимся. Вы можете идти в свое отделение. Сестра Уоткинс дальше закончит сама. Пожалуйста, поблагодарите вашу дежурную медсестру от меня за то, что она прислала вас на помощь.

— Да, сестра.

— Спасибо, — сказала Рут студентке, после того как фигура в отделанной рюшами шапочке удалилась в сторону главного отделения. — Я не уверена, могу ли расписаться у тебя в журнале учета за последние обязанности, но через несколько недель я уже заканчиваю испытательный срок и получаю квалификацию, так что, наверное, сойдет. Спроси у своего руководителя практики.

— Хорошо. Тогда я пойду.

Рут зашла в телефонную будку, снабженную небольшим стеклянным окошком, и плотно закрыла за собой дверь. Она набрала номер и зажала трубку между плечом и ухом. В ожидании ответа Рут теребила конверт, водя им взад-вперед по краю телефонной полки.

Дверь без предупреждения открылась, и она резко повернула голову, чтобы посмотреть, кто пришел. У нее снова закружилась голова, и Рут изо всех сил вцепилась в полку, чуть не оторвав ее от стены. Конверт выпал у нее из рук.

— Простите, сестра. — На нее поверх очков смотрела сестра-хозяйка. — Я вас не заметила. Вы надолго?

— Я закончу через… Ой, алло. Это санитарный пост? — Дверь за ее спиной захлопнулась. — Заберите карточку в четвертом отделении. Спасибо.

Положив трубку, Рут увидела, что над полкой торчит только уголок конверта. Она попыталась подцепить его, но, как ни старалась, он проваливался все глубже в щель между полкой и стеной, а затем и вовсе исчез за обшивкой.

Дверь будки снова отворилась:

— Сестра, вы закончили? Мне нужно поговорить с кухней насчет обеда.

— Э, — зарделась Рут. — Да, закончила. Просто…

— Отлично, тогда, если вы не возражаете, я займу ваше место, чтобы мы обе занялись своим делом.

Через двадцать минут в отделении появились санитары с тележкой для вывоза тела, накрытой розовым хлопковым одеяльцем. Они забрали карточку, и Рут перекрыла вход в палату переносным экраном на колесиках. Все пациенты понимали, что происходит, но санитарки продолжали убирать тарелки после завтрака, а сестры заполняли и проверяли графики в ожидании врачебного обхода.

Позже Рут села за стол и нашла карточку Джин в картотеке. Она внесла туда последнюю запись:

«Умерла в 05:25. Семья извещена. Имущество описано. Да упокоится она с миром».

Фред

Середина ноября 2016 года. Эдинбург

Мне сегодня позвонили.

Я совсем забыл про того мужчину, которого встретил на похоронах дедушки. Кажется, я тогда его узнал, но день был очень трудный, так что я не очень разбирался, кто есть кто. Он подошел ко мне поздороваться в конце похорон — так обычно делают, когда выражают соболезнования. Я не совсем понимаю, как это работает: кажется, это что-то противоположное свадебному завтраку, когда все счастливы и родня жениха и невесты делает вид, что они не поругались насмерть из-за того, вино какого сорта подавать на стол. В тот раз, конечно, все были печальны, что выглядело слегка сюрреалистично, потому что дедушка, вообще-то, указал, что панихида должна проходить под ту безумную музыку из «Жития Брайана»[36].

Мужчина сказал, что ему надо бежать, но у него есть кое-что для меня с дедушкиного участка. Я тогда подумал, что он имел в виду садовый совок, лопату или еще что-то в том же духе, но он, похоже, считал, что это нечто более важное, так что я дал ему свой номер… И вот вчера он позвонил.

Его зовут Стэн.

Сегодня днем он зашел ко мне — прямо с участка. Он даже кудрявой капусты мне принес. Стэн был соседом деда по участку более пятидесяти лет!!! Ему семьдесят два (чем он весьма гордится). В общем, когда дедушка постарел и больше не мог справляться с тяжелой работой, другие владельцы заключили между собой неофициальное соглашение и взяли на себя его участок, не говоря об этом совету, так что ему не пришлось отказываться от своего надела. А ведь очередь на участки растягивается, похоже, на годы, и я не знаю, как им это вообще удалось — но каким-то образом у них получилось все замести под ковер.

Я помню, как ходил туда в детстве, — наверное, Стэну было тогда лет сорок с небольшим, но я его все равно не запомнил.

Мы сели на кухне, я сделал ему кофе, и мы поговорили об участках и о том, какими они были раньше, когда многие мужчины попросту убегали туда отдыхать от дома и работы.

Я думал, что он принесет эту Очень Важную Вещь с собой. Но Стэн сказал, что она хранится у него дома и он захватит ее завтра.

Стэн пригласил меня на участок, чтобы я познакомился с соседями. Надо будет сходить.

Что же до моих швейных занятий, то я рассмотрел дополнительные шпульки, которые взял у Эллен. На каждой намотаны слоями разноцветные нити — эдакая геология портняжного дела. На одной все нитки зеленые, разных оттенков — от бутылочно-зеленого до цвета горохового супа. Интересно, это для школьной формы или еще для чего-то? На второй нитки белые, с небольшой вставкой кремового цвета. А на двух других все цвета радуги — от кислотно-розового до сиренево-синего.

Кажется, теперь я замечаю цвета повсюду, где бываю, особенно в неожиданных местах — на кирпичных стенах и крышках канализационных люков.

Все это очень интересно.

Я получил электронное письмо от мамы: она собирается вернуться на следующей неделе и извиняется, что так долго не выходила на связь.

Сейчас машинка занимает постоянное место в передней комнате, рядом с окном, выходящим на улицу. Фред незаметно для себя влился в местное общество. Он оказался очень полезным человеком для водителей из службы доставки, которые постоянно просят его присмотреть за чем-нибудь — от пачек книг до ящиков с вином, а это, в свою очередь, направляет к его дверям поток благодарных соседей, возвращающихся после работы. Его немного удивляет, что некоторые соседи уже начали покупать рождественские подарки — внезапно он стал хранителем множества секретов.

Дети по дороге домой из школы останавливаются у его окна и смотрят, как Фред шьет. Сейчас он знает всех соседей, а они знают его. Всю жизнь ему мешала неспособность запоминать имена, но теперь это делать гораздо легче: они написаны на посылках. Заходя к Еве в магазин за продуктами, Фред неизменно встречает хотя бы одного знакомого, который ему улыбается.

Шитье стало для него настоящей терапией: оно полностью занимало его мысли, но было не настолько трудным, чтобы вызвать стресс. Сегодня он чинит рубашку в бело-голубую полоску, которую приобрел на распродаже в выходные. Ткань сильно вытерлась из-за моющих средств, а годы машинной стирки оставили свой след на воротничке. Фред вынимает из постоянно растущей груды катушек одну, с белыми хлопковыми нитками, и надевает ее на катушечный стержень. Он берет шариковую ручку и ставит метку на нить, которая намотана на шпулю, чтобы, глядя на шов, вовремя понять, что катушка почти пустая. Этой идеей Фред весьма гордится и считает, что придумал такое первым в мире. Зарядив полную шпулю, он возвращается к деревянной катушке на стержне и протягивает гладкую нить, заводя ее за пружину, продевая в глазок рычага — такой извилистый путь Фред проделывает по нескольку раз в день, поэтому хорошо в этом поднаторел. Шестерни и коленчатые валы вибрируют внутри черного корпуса при каждом стежке, мало-помалу успокаивая его.

Фред раскладывает старую рубашку на столе, делает несколько фотографий и начинает орудовать распарывателем швов — своим новым любимым инструментом. Ничто не может сравниться с удовольствием от разрезания швов и распарывания ниток, так что он работает не спеша и с улыбкой добирается до внутренней стойки воротника, которая была скрыта от мира со дня изготовления этой рубашки. Она гораздо ярче, так как ее не обесцветило ни солнце, ни стиральные порошки. Фред представляет себе, как владелец выбирал эту рубашку в магазине «Форсайт» (ярлык до сих пор сохранился) и впервые надевал ее на танцы, на свадьбу или на новую работу. Он откладывает воротничок в сторону для следующего проекта и, памятуя о конфузе с сумкой для обуви, вставляет булавки под нужными углами для нового шва.

Старая швейная машинка не прокладывает строчку на обратном ходу, так что приходится двигать все вперед-назад, прежде чем он будет готов сделать первый медленный поворот ручки. Под кончиками его пальцев начинает формироваться шов, Фред ослабляет ткань под иглой, от чего стежки слегка изменяются. Наконец он заканчивает и подносит рубашку с новым дедушкиным воротником ближе к окну, чтобы как следует ее рассмотреть.

Глядя в зеркало, Фред пару раз закатывает рукава, чтобы спрятать их потертые края. «Возиться с манжетами, — думает он, — намного сложнее, так что пока сойдет и так».

Рубашка, сшита из переработанного материала.

Коричневое твидовое пальто дедушки — распорол боковые швы, перетачал.

Флисовая шапка — люминесцентная оранжевая (в процессе).

Рут

Начало июля 1980 года. Эдинбург

Когда Рут зашла за униформой, Альф выдергивал худосочные сорняки из грядок на небольшом клочке земли перед домом.

— Заходите, она ждет, — улыбнулся он.

Рут вошла в прохладный подъезд и постучала в дверь. Она была приоткрыта и подалась под ее пальцами, но Рут решила, что вежливее будет подождать и не переступать порог.

— Здравствуйте!

Из мастерской вышла Конни:

— Заходите, заходите.

— Это вам, — сказала Рут, преподнося ей букет фрезий. — Я подумала, что вам понравится, у них такой приятный аромат.

— Право же, не стоило, но спасибо, они прекрасны, — сказала Конни, вдыхая запах. — Вазы у меня стоят на кухне, на верхней полке.

— Я возьму стул и достану.

— Нет, что вы! — испугалась Конни. — Они прекрасно постоят в банке, пока Альф не придет. Что же вы, хотите, чтобы меня удар хватил?

— Извините.

— Давайте лучше примерим платья, и если они подойдут, то перейдем к чаю.

Кухня была наполнена ароматом какого-то пирога.

Платья с новыми вставками посередине висели на плечиках в мастерской.

— Я знаю, что выглядит довольно странно, — сказала Конни, — но мы так надставляем форму медсестер, когда они в положении, и получается отлично.

Рут сняла через голову летнее платье и надела первое форменное.

— Вы уверены, что с ними все будет в порядке?

— А почему нет? Повезло, что вы еще не перешли на новые голубые платья с молнией спереди.

— Да уж, раз в жизни повезло.

— Я просто понятия не имею, что бы мы придумали, если бы вы ходили в таком. Наверное, просто ничего бы не вышло. Видимо, беременные сестры должны будут носить накидки поверх таких платьев. — По лицу Конни было ясно, что подобная перспектива не приводит ее в восторг. Она жестом попросила Рут повернуться, чтобы осмотреть платье сзади. — Да, вот так отлично. А сейчас подождите немного.

Она вынула из корзинки накрахмаленный белый передник и протянула его Рут.

— Новый фартук? Как вам удалось его найти?

— Ой, и не спрашивайте!

Рут надела фартук и приколола его к платью на уровне груди.

— Еще раз, пожалуйста, медленно повернитесь, я посмотрю на бока и спину, — сказала Конни, продолжая тщательно оценивать свою работу. — По-моему, отлично. На случай, если этих вставок не хватит, я сделала вытачки в средних швах, так что, если станет тесновато, просто распорите их, и это прибавит еще два дюйма. Возможно, этого и не понадобится, но на всякий случай имейте в виду.

— Спасибо большое.

Конни покачала головой и прижала палец к губам:

— Тсс.

— Я помню, что вы отказывались, но мне кажется, я просто обязана вам заплатить.

— Я вам уже сказала: об этом не может быть и речи. Многие люди в моей жизни были ко мне добры, а с этими платьями все оказалось совсем несложно.

Конни не стала упоминать ни о сломавшемся моторе электрической машинки, ни о решении, которое ей пришлось принимать на выходных.

Когда Рут снова переоделась в свое платье, Конни достала из шкатулки новую маленькую записную книжку, отклеила с задней обложки ценник и хрустнула корешком, открывая книжку на первой странице. Она положила бумагу под иглу и очень медленно стала вращать ручку машинки. Появилось несколько серых стежков, которые расположились параллельно краю страницы. Через пару дюймов она подняла прижимную лапку и подсунула под нее маленький кусочек мягкого серого денима, а потом закончила шов.

Рут наблюдала за этим как зачарованная. Конни закрепила ткань и записала что-то рядом со стежками.

— Вы не будете возражать, если я спрошу, что вы делаете?

Конни передала ей записную книжку:

Перешивка униформы. Пять платьев.

— Зачем это?

— Старая привычка. Я записываю все, что шью на этой машинке. Моя мама тоже так поступала, когда работала на ней. Вон на той полке, в обувной коробке, таких записных книжек множество. Альф считает, что это забавно, но он делает то же самое со своими семенами в саду, так что у нас один диагноз.

— А разве на прошлой неделе машинка была эта же? Для той машинки вы тоже все записываете?

— Нет, та совершенно другая — просто рабочая лошадка, она сейчас в ремонте. На самом деле эти дневники — давнишняя обязанность. Мы всегда их вели.

Рут внимательно оглядела комнату. Дверь шкафа была открыта, и на полках внутри расположились аккуратно подписанные коробки с выкройками: «Вог дизайна», «Симплисити», «Баттерик»[37]. На других коробках виднелись надписи: «ленты», «драп», «тесьма-зигзаг» и «косая бейка». Казалось, все было тщательно организовано. Куски ткани разложены по цвету: шелковый принт с розовыми цветами покоился на толстой твидовой ткани цвета малинового варенья. Два с половиной десятка потенциальных предметов одежды лежали на полке в ожидании своего часа.

— Вы очень много шьете, — сказала Рут, констатируя очевидное.

— Да, я научилась у матери. Это ее машинка.

— Фамильная ценность?

— Примерно так. Хотя я никогда об этом не думала. Их ведь делали тысячами, а то и миллионами. Они до сих пор часто встречаются, в антикварном магазине за такие много не дадут.

— Наверное, ваша мама была хорошей наставницей.

Конни пожала плечами:

— Я смотрела на нее и научилась. Я шью всю жизнь.

— И как вы попали в нашу швейную мастерскую?

— Я работаю там двадцать пять лет с небольшим перерывом, хотя могла туда и вовсе не попасть.

— Серьезно?

— Я пошла на собеседование и не очень хорошо себя показала, если честно.

Конни начала сворачивать сантиметр, наматывая его себе на пальцы.

— Да, могу понять.

— Сначала было обычное собеседование, а потом — практическая часть. — Конни улыбнулась, припоминая историю, которая случилась как будто бы вчера. — Только намного позже я поняла, что управляющая просто хотела посмотреть, как я справлюсь со сложной задачей.

— Немного нечестно, мне кажется.

— Да, наверное. Но в итоге мне предложили работу, так что, видимо, я прошла испытание.

— Вы сейчас работаете только с униформой?

— Нет, мы шьем белье для операционных — помните те бело-зеленые пеленки?

Рут кивнула.

— Покрывала и простыни мы тоже чиним, а иногда попадаются и более крупные вещи — например, шторы для конференц-зала. Но большая часть работы приходится на униформу медсестер, это точно. Подгибаем края одежды, подгоняем по фигуре, но не так чтобы очень хорошо, — улыбнулась Конни. — Я знаю, чего хотят молодые медсестры, но со временем они понимают, что при их работе о моде думать некогда.

— Я помню, что моя форма показалась мне ужасной, мешковатой и безвкусной, и я очень расстроилась, когда в колледже нам сказали, что перешивать ее нельзя.

— Это всегда так было. Если бы мне давали хотя бы пенни каждый раз, когда поступала просьба укоротить или отпустить платье, я была бы уже богата.

— К счастью, теперь я могу об этом особенно не думать — на прошлой неделе выяснилось, когда у меня будет последний день работы.

— Останетесь в том же отделении до конца?

— Да. Это довольно удобно. В ортопедии тяжело — много приходится таскать, зато никто не будет ко мне присматриваться. Я немного беспокоилась из-за того, что сразу все заметят. — Она погладила живот. — У нас все будет хорошо.

Аромат выпечки Рут не обманул: на ужин были сэндвичи с холодным мясом и яблочный пирог. После еды Конни отказалась от помощи Рут в уборке со стола и настояла, чтобы Альф отвел ее во двор. На заднем дворе располагались небольшие садовые участки, отгороженные друг от друга разделительными стенами: одни были десяти футов в высоту, другие — гораздо ниже.

Конни стояла у раковины на кухне и мыла тарелки. Она видела, как Рут задает вопросы, а Альф что-то объясняет, попутно обезглавливая увядшие цветы на клумбах.

Они остановились там, где в войну было бомбоубежище Андерсонов, и Конни видела, как Альф рассказывает истории военного времени, жестами показывая, какими глубокими были воронки, как жители квартир после работы рыли канавы и как много лет спустя он помогал засыпать четыре камеры бомбоубежища, чтобы сад вновь стал безопасным для игравших здесь детей.

Перед окнами их квартиры было место, которое Альф фактически захватил, засадив плетистыми розами, сладковатой жимолостью и львиным зевом. Другие жильцы не жаловались на это: ведь теперь нужно было подстригать меньше травы — кому такое не понравится?

Прогулка наконец подошла к концу, и Рут с Альфом сели на лавочку у окна, продолжая разговаривать. Теплый день сменялся сумерками. Конни знала: он признается ей, что ему известно о ребенке, и постарается убедить написать родителям — возможно, даже предложит, в каких выражениях это можно сделать.

Фред

Середина ноября 2016 года. Эдинбург

Сегодня я пошел на участок к Стэну. Я думал, что там будет тихо, но, похоже, сейчас туда ринулись все, чтобы спастись от телевизионной рождественской рекламы: ее крутят уже несколько недель.

Когда я был маленьким, участок казался мне пугающим местом. Там было полно стариков, которые только и говорили что об окучивании, всходах и тяпках — всех этих слов просто не знал пятилетка, который увлекался главным образом черепашками-ниндзя. После смерти бабули дедушка иногда забирал меня из школы и отводил на участок, где я оставался, пока мама была на работе. Если шел дождь, я сидел в сарае и делал домашнее задание, пока дед мок снаружи, а если было сухо, мне иногда доверяли поливать что-нибудь. Я помню прекрасную клубнику — она была куда лучше той, что сейчас продают в супермаркетах. Когда я ее ел, по всему языку разбегались маленькие волны сладости.

Я взял с собой печенье «Джемми Доджерс», и Стэн представил меня всем. Вот Энди — он здесь сравнительно новенький и расчищает землю довольно заросшего участка. Как Энди пошутил, ему здесь, скорее, нужен огнемет. Может, стоит познакомить его с Эллен — хотя нет, лучше не нужно.

У парня по имени Зак участок по другую сторону от дедушкиного. Он увлекается органическим земледелием и выращиванием так называемого наследия: разводит старые сорта, которые уже нигде не купишь.

Участок дедушки выглядит не так, каким я его помнил. Конечно, сейчас ноябрь, но на нем нет никаких цветов. Семья, которой достался участок, покрасила сарай зеленой краской. Новую владелицу (можно ли это назвать владением?) зовут Оливия, и она очень благодарна деду за высокие клумбы, которые он устраивал здесь годами.

После того как меня провели по участкам, мы пошли в сарай Стэна попить чаю. У него там есть газовая плитка — крайне современно! И внезапно — может быть, от свежего воздуха или запахов — я вспомнил, как сидел тут на скамейке в шесть лет, каким-то субботним утром, и болтал ногами, потому что просто не доставал до земли. Дедушка всегда брал с собой термос с какао. Он варил его дома, заливал в термос, который клал в холщовую сумку, а потом мы шли на остановку и ждали автобус. Хотя наверху было накурено, дед поднимался со мною на второй этаж, чтобы я мог смотреть на окна домов, мимо которых мы проезжали.

И потом, после прополки или занятий по чистописанию, дедушка доставал старый термос (он до сих пор стоит у меня в чулане), открывал его и разливал какао. Помню, что он приносил маленькую баночку, похожую на те, в которых продают мармайт, но из прозрачного стекла. Дедушка доливал мне из нее сливок, а себе добавлял немного коричневой жидкости. Сейчас я понимаю, что это был ром, но тогда понятия об этом не имел. Потом он открывал коробку с печеньем и вынимал оттуда «шоколадные пальчики»: они всегда были там и никогда не заканчивались, потому что это была волшебная коробка.

Я спросил Стэна, как сейчас можно получить участок. Задний двор нашего дома разделен между всеми квартирами, и я мог бы выращивать какие-нибудь травы или экзотическую капусту, но я не понимаю, как там можно сажать картошку или ставить сетку для защиты урожая от птиц.

Но, похоже, мне не повезло: Стэн говорит, что очередь на участки длится годами. Пока он этого не сказал, я даже и не подозревал, что хочу завести участок, но теперь я в этом уверен, так что внесу свое имя в очередь, как только допишу этот пост. А пока он предложил приходить к нему, если у меня появится желание помахать лопатой. И знаете, я, пожалуй, приму предложение.

Чай оказался черным и перестоявшимся, ну и ладно.

Много лет дедушка делился с соседями по участку растениями, которые он выращивал, и сейчас их следы можно найти повсюду: где-то это малинник, где-то ревень. Думаю, дедушка был бы этому рад.

Как будто он все еще жив.

Рут

Конец июля 1980 года. Эдинбург

Первые недели беременности, когда приходилось вставать в несусветную рань, чтобы сходить в туалет, миновали, и сегодня Рут проснулась, когда было уже почти десять часов. Солнечный свет устремлялся в брешь между тяжелыми шторами. Она продолжала лежать, не испытывая никакого желания двигаться. По графику у нее выдались девять тяжелых смен подряд, так что не было ничего стыдного в том, что она до сих пор оставалась в постели. Наконец ей надоело лежать, и она отбросила цветастое одеяло. Розовый оттенок постельного белья ей не очень нравился, но это была хоть какая-то связь с домом.

Ее мать упаковала домашнее белье в машину, на которой родители привезли ее в Эдинбург, объяснив, что покупать новое белье, в то время как ее домашнее будет без дела лежать в комоде, — пустая трата денег. Довольно странно, что о подростковых годах ей теперь напоминали нелюбимые простыни, но бережливость была у Рут в крови, поэтому она так и не собралась избавиться от старого комплекта. Та же семейная тяга к экономии явилась причиной того, что эта поездка на север стала для ее родителей единственной. Хотя сама Рут несколько раз приезжала домой, проделав долгий путь на поезде Они же ее так больше и не навестили.

Рут отбросила все эти мысли: сейчас стоило подумать о планах на день. А они были самые неотложные. Джинсы стали ей тесноваты, а летнее платье, купленное на распродаже в прошлом сентябре, когда ей было на кого производить впечатление, явно растянулось в груди. Она порылась в гардеробе и вынула последнюю вещь, которая оставалась удобной: платье из мягкого льняного батиста от «Лауры Эшли» с оборками на подоле. К ней с удвоенной силой вернулся аппетит, а это значило, что нужно сходить через дорогу в пекарню. Рут надела платье, завязала шнурки на эспадрильях и вышла на улицу.

Огромный фартук никак не маскировал расползающуюся талию пекаря, а его волосы, как обычно, были присыпаны мукой. Рут слышала, как он говорил удивленно таращившимся на него детишкам, которые приходили в пекарню с матерями, что это защитная пудра от облысения.

— Доброе утро. — Она открыла кошелек, чтобы понять, сколько у нее денег, а уж потом заказывать.

— Сегодня выходной?

Она кивнула:

— Да, и не один, а два. Ну не повезло ли мне?

Не успела Рут сделать заказ, как пекарь уже потянулся к лежавшему перед ним большому подносу с круассанами:

— Вам как обычно?

— Наверное, возьму два. — Пекарня, как всегда, словно накладывала на нее чары. — И буханку белого пшеничного, пожалуйста.

Рут перешла дорогу и повернула к дому. На лестнице она встретила седовласого почтальона, скрюченного от многолетнего ношения тяжелой сумки, но она не стала спрашивать, есть ли для нее какая-нибудь почта: скоро она это и так узнает. Сердце у нее забилось быстрее, и не только из-за того, что она одолела два лестничных пролета. Открыв дверь, Рут не обнаружила на коврике никаких писем и даже вздохнула с облегчением: теперь ее выходной не омрачат ни счета, ни что-нибудь похуже.

Она съела первый круассан сразу же, наклонившись вперед, чтобы крошки падали на стол, а не в сумку. Ей пришлось сдержать себя, чтобы не полезть тут же за вторым.

Список дел на день казался не очень длинным, но все пункты были важными:

1. Составить список.

2. Мешковатые футболки.

3. Юбка (может, «Коттон филд»?).

4. Зубная паста.

5. Бри.

6. Картошка.

7. Побрить ноги.

8. Стир…

Составление списка прервал лязг почтового ящика. Она вышла в коридор и нашла письмо. Конверт был больше, чем обычно, поэтому сразу бросался в глаза. Наверное, его по ошибке опустили к соседям и они любезно передали его по назначению.

Рут стояла и смотрела на письмо. На расстоянии оно казалось довольно безобидным, так что она решила пока оставить его на месте и сначала допить чай со вторым круассаном.

Хлебным ножом она быстро вскрыла конверт. Внутри был единственный листок почтовой бумаги с водяными знаками:

Дорогая Рут,

мы сделали все возможное, чтобы вырастить тебя ответственным и уважаемым гражданином.

Ты явно не оправдала ожиданий.

Не пиши нам больше.

Мы не будем отвечать.

Николас Уоткинс

Он даже не смог заставить себя подписаться «папа».

Рут прочла письмо второй раз и аккуратно его свернула. А потом прямо в одежде легла в постель и натянула на голову одеяло, чтобы укрыться от этих слов, но они плыли у нее перед глазами.

Она так и представляла себе, как он сидит за столом с шариковой ручкой в руке и тщательно выписывает большие петли и заглавные буквы. Все восхищались его почерком, и он не без тщеславия при каждой возможности доставал на публике свою великолепную ручку, подписывая чеки, заполняя разрешения от родителей для школы и скаутской организации, составляя рождественские поздравления от имени всей семьи и, конечно, подписывая конверты: он всегда представлял себе, как люди улыбаются и радуются, видя четко написанный адрес и аккуратно наклеенную марку.

Семь месяцев обещаний и порвавшийся презерватив зачеркнули двадцать один год жизни в семье — и все по ее вине.

Рут

Конец июля 1980 года. Эдинбург

Рут ждала до пятницы, а потом пошла домой к Конни. Она была в таком отчаянии, что даже подумывала зайти в швейную мастерскую в больнице, но решила, что такой визит только смутит их обеих.

— Надеюсь, вы не против, что я пришла. Просто хотела сказать, что получила ответ от родителей, — проговорила она, когда дверь открылась.

— Рада это слышать. Заходите. Я как раз обед готовлю. Покушаете с нами?

— Честно говоря, я не очень голодная.

— Ерунда. Вы должны поесть, я быстренько почищу еще картошки. Нам на троих хватит. — Конни подняла мокрые руки: — Одну минутку, я закончу — и все расскажете.

Рут села за стол в теплой кухне и вынула из сумочки великолепный конверт с адресом, причудливо написанным темно-синими чернилами. Она передала его Конни, которая собиралась вернуться к чистке моркови овощным ножом.

— Я не знала, что написать, и спросила Альфа. Он мне и посоветовал.

— И они ответили.

— Да — точнее, отец ответил.

— Прекрасно. И что пишут?

— Лучше прочитайте сами.

Конни принялась резать морковь на весу (при каждом движении ножа Рут морщилась), бросая оранжевые диски один за другим в кипящую воду.

— Вот видите, я знала, что все уладится.

Она потянула на себя полотенце на ролике, висевшее рядом с раковиной, и насухо вытерла руки. Ни капли крови.

Рут молчала.

— Так, где мои очки? Овощи-то чистить я могу и без них, но для чтения они мне нужны. Альф всегда говорит, что надо привязать к ним шнурок и вешать себе на шею, но от этого я буду казаться себе старой.

— Вам помочь в поисках?

— Нет-нет, они точно где-то здесь. — Конни похлопала себя по фартуку. — Да вот же они, все время были в кармане. Итак, посмотрим.

— Много времени это не займет.

Конни взяла конверт и уселась на свое обычное место за столом. Она оценила вес и текстуру дорогой канцелярии и обратила внимание на отделку шелковой бумагой.

— Какой милый почерк, приятно на такой смотреть. Я всегда считала, что это признак хорошего образования.

Кастрюля на плите начала плеваться кипятком. Брызги с шипением испарялись на кремовой эмали.

— Я разберусь, пока вы читаете. — Рут подошла к плите и стала изучать ручки регуляторов конфорок, чтобы понять, где убавить газ.

Она не видела, как Конни, пробежав глазами письмо, в ужасе прикрыла рукой рот. Когда Рут нашла крышку кастрюли и убавила газ, листок бумаги был уже вновь сложен и засунут обратно в конверт.

— Отец никогда не любил деликатничать.

— Я вижу. — Конни бросила письмо в карман фартука и посмотрела на часы. — Боже мой, уже скоро придет Альф, а я забыла купить молоко. — Она открыла сумочку и вынула кошелек. — Если я дам вам денег, сможете купить бутылку молока на углу, у Евы? Вы не возражаете?

— Конечно, нет. Только молока?

— Еще немного бекона. — Она открыла дверь почти полностью забитого холодильника и ненадолго задумалась. — Но вам придется зайти в кооперативный магазин, потому что мясник, наверное, уже закрылся.

— Бекон с жиром или без? — спросила Рут, отчаянно пытаясь вернуться к нормальной жизни, где просто покупают продукты.

— Возьмите, пожалуйста, эрширский. — Она протянула Рут пятифунтовую купюру. — Этого должно быть более чем достаточно.

На покупки ушло минут двадцать, потому что магазины находились в противоположных направлениях, но это дало возможность Рут сбежать из квартиры, атмосфера которой внезапно показалась ей холодной. Она решила отдать покупки и, стараясь не выглядеть грубой, уйти как можно быстрее под каким-нибудь предлогом.

Когда Рут подходила к дому Конни, из открытого окна до нее донесся голос Альфа. Он был явно чем-то рассержен. Она еще сильнее пала духом и никак не решалась войти. Рут постояла несколько минут и наконец собралась просто оставить молоко и бекон на лестничной клетке в надежде на то, что в какой-то момент Конни о них вспомнит. Но как только она поставила продукты на пол, дверь отворилась, и она оказалась лицом к лицу с Альфом.

— Извините, мне надо бежать. Пожалуйста, передайте Конни, что я забыла дооформить документы об уходе, а завтра мне нужно отнести их на работу. Так что мне пора идти… — Слова извергались из нее потоком.

— Завтра суббота. Никого во всей вашей больнице не будет до утра понедельника. — Он широко раскрыл дверь, приглашая ее зайти. — Кроме того, с обеда вы явно ничего не ели, так что вам надо подкрепиться сейчас, а то ребенку это не пойдет на пользу.

Рут повиновалась и пошла на кухню, все еще не уверенная, что поступает правильно.

— Конни показала вам письмо?

Он расправил плечи и выпрямил спину, отчего показался Рут еще выше.

— Да. — И впервые почти за четверть века он принял важное решение, не поговорив предварительно с женой: — Мне кажется, вам нужна настоящая семья, и я думаю, что мы можем вам помочь.

Конни не возражала.

Энни

Октябрь 1980 года. Эдинбург

В квартире в Маримонте было очень тихо, пока они не вломились в нее.

Энни зашла первой, за ней последовали ее муж и брат с женой, все их дети, кроме одного, и два внука в колясках. Всего их было тринадцать человек. Они собрались на кухне и совершили семейный ритуал, разложив стол во всю его длину, после чего стали рыскать по квартире в поисках стульев и табуреток. Все сели на свои привычные места. Место же в торце стола, ближайшее к плите, осталось пустым.

Энни посмотрела через стол на Джима, который был почти шести футов ростом и всегда возвышался над нею, но в ее глазах он оставался маленьким младшим братом. Она приподняла брови, предлагая ему начать, но Джим покачал головой:

— Нет, говори ты. Тебе же пришлось оформлять все бумаги и тому подобное.

— Ну как хочешь.

Хлопнула входная дверь: вошел сын Энни с обедом — двенадцать коробок с рыбой из лавки фиш-энд-чипс на углу. Он поставил сумки на стол.

— Я взял соль и соус на всех, чтобы было проще. Надеюсь, попить принес кто-нибудь?

Не успел он закончить, как родственники стали разбирать упаковки с едой, и комната наполнилась уксусным запахом.

Джим встал.

— Я собираюсь предоставить слово моей сестре. — Он открыл банку лимонада. — Но прежде всего я хотел бы поднять тост за моих родителей: Джин и Дональда Кэмерона, без которых мы бы не стали тем, кем стали.

Все принялись открывать банки с газировкой, повторяя тост.

— Никаких разговоров, пока все не поедят, — объявила Энни, откидывая назад седые волосы стального оттенка. — Я не собираюсь есть холодную картошку, спасибо большое.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли. Я знаю, что многим из вас пришлось проделать долгий путь. — Энни посмотрела на лица собравшихся: все они были одной большой семьей. — Я попросила вас всех приехать по очень важной причине. Как вы знаете, эта квартира, которую многие из нас считают домом, на самом деле не наша. И это никогда не было тайной. Ее предоставил маме и папе в тысяча девятьсот семнадцатом году трастовый фонд, учрежденный семейством Джеймсов, и условия найма состояли в том, что они могут жить здесь, сколько сами захотят.

Все согласно закивали.

— Молодежь, однако, может не знать, что после смерти отца в тысяча девятьсот пятьдесят втором году все несколько осложнилось. Мама довела себя до ужасного состояния, потому что думала, что ей придется съехать. Дело в том, что она была больше всего обеспокоена тем фактом, который известен лишь самым старшим из нас: они с отцом никогда не были официально женаты.

После этих слов все младшие члены семьи дружно выдохнули от удивления.

Энни подняла руку:

— Все вопросы после, когда я закончу.

Она отхлебнула имбирного пива и продолжила:

— Это так. За все эти годы, пока она приходила на наши свадьбы и плакала от радости за нас, составляя букеты, они с отцом так и не удосужились связать себя узами брака. И беспокоилась она из-за того, что фонд может узнать правду и выставить ее на улицу. При этом она сама стала себе худшим врагом. Она ничего не говорила нам, пока не довела себя почти до сумасшествия, поскольку еще и никак не могла найти договор после смерти отца. — Энни обвела присутствующих глазами, задержав взгляд на младших членах семьи. — И пусть это послужит всем уроком. Никогда нельзя держать проблемы в себе.

Джим постучал пальцами по столу:

— Энни совершенно права. Если что-то идет не так, об этом обязательно нужно рассказать. Прости, — обратился он к сестре, — я зря тебя перебил, продолжай.

Она начала с того, чем закончила:

— Когда наконец она все же решилась нам сказать, мы просто пошли в трастовый фонд и получили новый экземпляр, но тогда мы не знали, что именно там написано. Как это часто бывает, тревожиться оказалось вообще не о чем: условия аренды сохраняли силу, пока кто-нибудь из них не захочет уехать или они оба не умрут. И Джим, и я всегда говорили маме, что она может переехать к кому-то из нас в любой момент. Мы предлагали ей это много-много раз, но она всегда отказывалась. — Энни улыбнулась. — Упрямство — это наша фамильная черта, но сейчас я все это рассказываю, чтобы вы понимали, что будет дальше.

В дальнем углу стола поднялась рука, но Энни помотала головой:

— Понятно, что у вас масса вопросов, понятно, что я никому не даю и слова вставить, но если вы еще немного потерпите и послушаете меня, то не пожалеете. Сейчас будет более сложная часть. — Она набрала побольше воздуха в легкие. — Мы с Джимом несколько раз встречались с представителями фонда. И сейчас угроза гораздо серьезнее. Квартира эта когда-то принадлежала молодому человеку, который погиб на Сомме в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Его семье никогда не требовалась арендная плата, которую вносили мама с папой, так что эти поступления, наряду с некоторыми другими средствами, они использовали для покупки следующей квартиры. А потом несколько раз повторяли ту же процедуру. Сейчас все эти квартиры сдаются за чрезвычайно низкую плату ветеранам — на тех же условиях, что и маме с папой. Это не самая известная организация, ее недвижимость разбросана по всей Шотландии: в Глазго, в Стерлинге и даже в Абердине, где квартиры, наверное, можно продать за кругленькую сумму сейчас, когда в Северном море нашли нефть.

— Пока всем все понятно? — спросил Джим.

За столом согласно закивали.

Энни снова отпила из банки.

— И вот сейчас начинается самое важное. Мамина поверенная предлагает нам попытаться купить эту квартиру. В условиях нет ничего о том, что мы имеем право это сделать, но она думает, что можно уточнить это у фонда.

Она стала переводить взгляде одного лица на другое.

— Мы с Джимом поговорили и в итоге решили собрать вас всех здесь и сообщить, что такая возможность есть, но сами мы так поступать не хотим. Мы даже не собираемся задавать фонду этот вопрос и точно не хотим, чтобы начались какие-то семейные слухи или тайные переговоры на эту тему. — Она усмехнулась. — Надо сказать, поверенная считает, что мы сошли с ума, потому что квартира сейчас стоит довольно дорого. Но мы с Джимом думаем, что мама и папа были здесь так счастливы во многом потому, что знали: квартира досталась им на всю жизнь, даже несмотря на то, что они жили во грехе у нас под носом. Мы думаем, что эта квартира должна перейти другому ветерану, такому, как папа, и стать домом для его семьи — может быть, еще на шестьдесят лет. Все мы, находящиеся сейчас в этой комнате, извлекли выгоду из того, что мама и папа жили здесь. Мы ходили в школу буквально через дорогу, нам не приходилось переезжать каждый год из-за того, что квартирный хозяин все время повышал арендную плату. Я ходила отсюда в колледж, а Джим — в университет. Сейчас у всех нас есть собственное жилье, и, хотя большинству из нас все еще приходится выплачивать ипотеку, нам во много раз легче, потому что мы могли в детстве жить здесь и знать, что нас отсюда никто не выгонит. Технически решение принимаем только мы вдвоем с Джимом, потому что мы — мамины душеприказчики, но наши родители так никогда не поступали. Важные решения они принимали сообща, посоветовавшись со всеми, так что мы, — она снова перевела дух, — пригласили вас сюда, чтобы проголосовать.

В комнате повисла тишина.

— Это очень важно. Если у кого-то есть вопросы, самое время их задать.

Но никто не заговорил.

— Никаких вопросов? — Снова молчание в ответ. — Тогда давайте поднимать руки. Что делать: последовать совету поверенной или как можно быстрее передать квартиру трастовому фонду? Кто за то, чтобы порадовать поверенную?

Никто не поднял руку.

— Кто за то, чтобы отдать квартиру? Единогласно.

— Отлично! — Все вздохнули с облегчением. — Нам осталось заполнить последние бумаги и все отсюда забрать. Фонд захочет получить квартиру пустой, чтобы она была готова для заезда следующей семьи. Мы с Джимом уже многое сделали, забрали часть бумаг и семейных ценностей, но крупную мебель вывезут на следующей неделе и отправят в благотворительный магазин на Горги-роуд.

Дочь Энни задумчиво потерла живот: она была беременна.

— Если никто не возражает, я бы забрала этот стол; у нашего ужасная пластиковая столешница, а я бы хотела, чтобы вы все приехали ко мне на это Рождество.

Она обвела взглядом сидящих и не встретила возражений.

— Большое спасибо. И надо сказать, что я просто потрясена: бабушка шестьдесят лет хранила свою тайну. Это невероятно! — Она усмехнулась. — И при этом она злилась на то, что мы с Каллумом стали жить вместе до брака, уж этого я ей не забуду!

Джим прочистил горло:

— Спасибо всем. Мы надеялись, что с нами все согласятся, но должны были для порядка спросить. — Он встал. — И последнее. У нас пропал конверт. Мама хранила его у себя в тумбочке у кровати. Мы не знаем, что там, но много лет назад она взяла с нас обещание хранить его — и вот он пропал. Итак, если когда-либо чьи-то маленькие пальчики, — Джим посмотрел на сидевших за столом, — случайно его утащили, или если вы вдруг обнаружите его в какой-нибудь книге, я буду очень благодарен, если вы мне об этом скажете. Едва ли там внутри выигрышные облигации, но она явно считала конверт важным, и очень жаль, что он пропал.

Когда они уже собрались уходить, Энни, сказав, что кое-что забыла, вернулась, чтобы бросить прощальный взгляд на квартиру. Она ходила из комнаты в комнату, запоминая все потертости и царапины. Отметки на кухонном дверном косяке, где фиксировался их рост, никуда не делись, а вот вместо семейных фотографий на стенах остались уже пустые бледные прямоугольники.

Энни в последний раз закрыла за собой красную входную дверь.

— Прощай, девятая квартира. Позаботься о новых жильцах, ладно? — прошептала она и поспешила к ожидавшей ее семье.

Конни

Октябрь 1986 года. Эдинбург

На выходных перед Хэллоуином перевели часы. После этого вечера стали для Фреда еще более мрачными и зловещими, а его одержимость предстоящими приключениями росла день ото дня. Все мальчишки во дворе были полны этих ожиданий. Как-то бабуля отправила его в школу, положив с собой обед с сюрпризом: между ломтиками ветчины она намазала слой кетчупа. Стоило ему откусить от сэндвича, как красный кетчуп начинал вытекать у него из уголка рта, вызывая одновременно и ужас, и неописуемый восторг у одноклассников.

Днем в понедельник, когда Конни забирала его из школы, раздевалка была полна возбужденных детей. Отовсюду слышались разговоры о привидениях, сладостях, тыквах и свечах.

— Бабуля, мне нужен костюм на Хэллоуин.

Она наклонилась, чтобы застегнуть длинные деревянные пуговицы на его черном полупальто.

— И какой костюм ты хочешь, Фред?

— Я должен быть страшным. — Он скорчил гримасу, продемонстрировав дыру от трех отсутствующих зубов, что добавило эффекта. — Очень, очень страшным! Кровь и все такое черное.

Они дошли до пешеходного перехода перед школой, и Конни взяла его маленькую ручку в свою:

— Это чтобы гулять переодетым в пятницу?

— Это и для школы, и гулять. Моя учительница, миссис Браун, объявила, что на праздник мы можем нарядиться в костюмы, если захотим. — Фред замолчал, пока они переходили дорогу. — А я очень хочу.

— Ты спрашивал маму, можно ли тебе гулять на Хэллоуин?

— Я буду не один, — ответил он, предвидя возражения.

— А скажи, кто еще будет?

— Нас четверо, и у двоих есть старшие братья, так что… он начал загибать пальцы, — довольно много.

— Кажется, мама в пятницу вечером работает, так что надо спросить дедушку, сможет ли он помочь.

— Хорошо. А у тебя есть из чего сделать плащ?

— Хочешь плащ?

— Да! Плащ длинный и плотный, чтобы тянулся за мной, когда я буду бежать по улице. Красный — как кровь!

— Хочешь посмотреть у меня в шкафу, когда придем домой?

Фред засиял:

— Да! Когда поем.

Заморить червячка после школы все равно было самым важным делом.

— А мы зайдем к твоим маме и папе, бабуля?

— Да, можем. Это самый быстрый путь домой, а у тебя уже в животике бурчит, как я слышу.

Его слегка липкие пальцы крепко держались за ее высохшую руку, пока они, обсуждая события дня, не дошли до ворот кладбища. Конни, как обычно, предпочла идти по гравийной дорожке, и, когда они дошли до места назначения, Фред присел на край одного из мраморных надгробий. Они приходили сюда раз в неделю, днем в понедельник, и только вдвоем. Это был их общий секрет, и они делали так всегда, сколько помнилось Фреду.

Конни коснулась верхушки могильного камня, погладила ее кончиками пальцев и смахнула несколько вето-чек, упавших с деревьев. Черный дрозд и его невзрачная самка свили гнездо в ветвях и вырастили здесь уже два выводка — эта мысль показалась ей утешительной. Но за последние несколько недель гнездо опустело, а кленовые листья пожелтели и облетели на могилу.

— Помоги мне немного прибрать, Фред, — сказала Конни.

Он встал и начал сметать листья, все в черных точках, пока не показался поросший травой могильный холмик. Это была единственная опрятная могила в своем ряду.

— А где мой папа?

— А? Что? — спросила Конни, поглощенная уборкой последних листьев.

— Я сказал, что не знаю, где мой папа.

— А зачем тебе это?

— Просто хочу знать, а ребята в моем классе сказали, что мне надо спросить маму.

— Ну, — осторожно сказала Конни, — наверное, ее можно спросить, но я знаю, что она от этого расстроится.

— Я не хочу ее расстраивать.

— И я не хочу, Фред. Так что, может, лучше и не спрашивать, пока ты не вырастешь.

Он подобрал крылатку клена и покатал между пальцами.

— Ладно. — Фред подбросил семечко в воздух и проследил за тем, как оно медленно падает на землю. — А знаешь, я так всегда делаю с мамой. Рядом с ее работой есть такое дерево, мы пускаем вертолетики.

— Ты наловчился.

— Моя учительница, миссис Браун, говорит, что в Эдинбурге растет самое высокое в Шотландии дерево с вертолетиками. Ты знала, бабушка?

— Нет, я не знала.

Ему стало скучно, и он взял ее за руку.

— Бабуля, мне надо в туалет, — соврал Фред. — Можно мы пойдем?

— Хорошо.

Перед уходом она, как всегда, поклонилась могиле. Фред видел, как она закрыла глаза и, протянув руку к выгравированным на камне словам, потрогала каждое из них, двигаясь сверху вниз — туда, где буквы были другой формы и не так сильно поросли мхом.

— А можно мне чипсов?

— Пожалуйста, — привычно поправила Конни.

— Чипсы, пожалуйста, бабуля, — попытал он еще раз счастья. — А лучше «Монстр Манч»[38] — те, что в голубой пачке.

— Ну, наверное, можно, но маме не говори. Ей не нравится, что ты ешь чипсы: она говорит, они у тебя в зубах застревают.

— Обещаю, что ничего не скажу, — ответил Фред. Это относилось и к еженедельному посещению кладбища, и к вопросам об отце.

Плащ. Хэллоуин.

Черный с красной атласной подкладкой.

Фред

Конец ноября 2016 года. Эдинбург

Для Фреда услышать мать по телефону было далеко не то же самое, что увидеть ее во плоти.

— Давненько не встречались, странница! Я уж не думал, что ты приедешь до Рождества! — говорит он, открывая дверь.

Выражение счастья на ее лице тут же сменяется ужасом.

— О боже, что ты сделал с волосами? — Мать окидывает его придирчивым взглядом. — Ты заболел? Все нормально?

Она проходит в прихожую и смотрит на него еще более пристально и оценивающе.

— Все хорошо. Просто мне пришлось смириться с тем, что я лысею, вот и все. — Фред заключает ее в объятия. — Добро пожаловать домой!

Она высвобождается:

— Честно? Ты бы сказал мне, если бы что-то было не так, правда?

— Конечно, я же не совсем дурак.

Она все еще сомневается.

— Гм, ну ладно. Хотя мог бы и предупредить. — Мать шутя тычет Фреда в живот. — У меня чуть сердечный приступ не случился, когда я тебя увидела.

— Да, мама, я тоже по тебе скучал.

Она пожимает плечами:

— Ты меня правда напугал.

— Прости, — отвечает Фред.

— Я смотрю, соседняя квартира продается.

— Да. Семья, которая там жила, построила дом в Файфе. На выходных они переехали, и владелец, похоже, хочет избавиться от этой квартиры.

Он сгоняет Крэбби со стула.

— Ты оставил кошку?

— Да, я так и не решился ее отдать. С ней уютно.

— Она внимательно слушает и не отвечает?

— Что-то наподобие. — Фред складывает руки на груди в шутливом раздражении. — Кстати, я думал, что ты приедешь завтра. Я уже перенес все дела и собрался встречать тебя с поезда.

— Да, но у меня в последнюю минуту изменились планы. У старой подруги, у которой я собиралась остановиться в Лондоне, начались какие-то семейные неурядицы, и я предпочла не мешать.

— Итак, как все прошло?

— Восхитительно! — Широкая улыбка подтверждает ее слова. — Я больше не хочу работать!

— Этого я и боялся.

— По крайней мере, какое-то время.

— Я хочу узнать все!

— Серьезно? — Она осматривается в комнате, подмечая в ней перемены: подвесной блок с одеждой, ярко-желтый заварочный чайник на столе и подушечку для кошки в выступе для дымохода старой черной печи. — Если я начну говорить, то не закончу и за неделю.

— Хочешь есть? У меня, правда, почти ничего нет: я собирался по магазинам завтра в твою честь.

— Доставка? — с надеждой спрашивает она. — Я бы слопала роган джош[39].

— Звучит неплохо.

Через два часа, рассказав ему все о работе шведских железных дорог и трамвайной системы Хельсинки (в рассказе о том и другом очень часто встречается имя Лукас), она начинает расспрашивать его, какой провел последние четыре месяца.

— В последнем письме ты говорил, что еще не нашел работу.

В ответ Фред тяжело вздыхает:

— Так и знал, что ты об этом вспомнишь.

— Никак не получается?

— Я решил больше не работать по контракту и присматриваюсь к чему-нибудь другому.

— Так…

— Я знаю, ты хотела, чтобы я пошел в университет, а не сразу в банк после школы. — Он водит по столу пальцем, повторяя узоры на древесине. — Но через несколько недель мне исполнится тридцать шесть, может быть, стоит попробовать.

— Давно пора.

— Что?

— Говорю, давно пора.

— Думаешь, идея хорошая?

Она кивает:

— Что ты хочешь изучать?

— Я подумываю об истории. — Фред открывает ящик стола, вынимает черную записную книжку и снимает с нее резинку. — Я разговаривал с подругой и делал записи. Она говорит, что поможет составить заявление о приеме, если потребуется. Но сначала мне нужно будет пойти в колледж на подготовительные курсы, потому что школьные выпускные экзамены я сдавал в прошлом столетии.

— Подруга?

— Ее зовут Эллен.

— А что случилось с Самантой?

Фред переносится мыслями в прошедшее лето.

— Оказалось, что я герой не ее романа. — Будто бы, они расстались еще в прошлой жизни. — Или она — не героиня моего. В общем, видимо, это и к лучшему.

— А Эллен?

— Мама, Эллен — просто подруга, — твердо говорит он. — Хорошая подруга — и все.

Она решает сменить тему:

— Да. Итак, с планами на будущее ты определился. А теперь расскажи о квартире. Я вижу, ты уже почти обжился и все тут обустроил. И сколько контейнеров мусора ты выбросил?

Фред смеется:

— Два маленьких.

— Ты еще довольно сдержанно себя повел. Я думала, что вернусь в белые стены, к современному простому дизайну.

— Я настолько предсказуем?

— Я вижу, ты повесил в передней комнате красивые новые шторы. Вот уж не думала, что ты склонен к мягкой мебели и драпировкам.

— Эй! — Он выпячивает грудь. — Нечего издеваться. Должен тебе заявить, что эти шторы — моя работа, целиком и полностью. — Фред поднимает ее со стула и ведет к окнам. — Я сшил вот эти занавески в спальне и шторку для ванной. А если ты заглянешь в кухонные шкафчики, то найдешь там набор новых полотенец и два фартука.

— Впечатляет!

— И я еще не закончил. — Он разматывает веревку на блоке для одежды и медленно спускает его на уровень глаз. — Один банный халат, одна винтажная рубашка, шесть наволочек и… — Фред тянет на себя веревку, чтобы снова поднять блок и зацепить его за крюк, — два пальто деда, которые я нашел в шкафу и перешил на себя.

— Много же у тебя было дел. Ты поменял бабулины швейные машинки на новую?

— Одна отправилась в мусорку, — признается он. — Я собирался туда же выбросить и вторую, но у меня было мало денег, потому что расчет запаздывал, и я решил ее продать.

— И продал?

— В итоге нет. Я ее оставил, потому что она полна тайных историй.

— Я не понимаю.

— Сейчас покажу. Подожди минутку. — Фред выходит в гостиную и забирает оттуда записные книжки, лежащие рядом со швейной машинкой. — Видишь? — Фред кладет одну из книжек перед ней на стол.

— О боже! — Она берет книжку в руки.

— Погоди, мама, ничего не говори. — Он начинает раскладывать их по порядку на столе, как крупье в казино раскладывает карты из колоды. — Так, все на месте, осталась моя. — И Фред добавляет собственный блокнот.

— Где ты их нашел?

— В бабулиной машинке.

— Я понятия не имела, что их так много.

— А, так ты их уже видела?

— Давно. Я думала, их уже выкинули.

Она берет самую первую записную книжку и изучает четкий учительский почерк:

— Это мама бабули. Ее звали Кэтлин.

Фред мысленно возвращается в те дни, когда ребенком в последний раз ходил на кладбище, и силится вспомнить имена на надгробиях, но не может — слишком давно это было.

— То есть моя прабабушка. Да, наверное. После каждой записи здесь стоит «Кэтлин». Ты еще что-то про нее знаешь?

— Не так много. — Она держит записную книжку обеими руками. — Твоя прабабушка была замужем дважды, и бабуля родилась от второго брака. Кажется, Кэтлин была школьной учительницей, но тут я до конца не уверена.

— Что ж, я провел кое-какие исследования, давай попробуем заполнить пробелы.

Она наклоняется к столу и сосредоточивается.

— Машинка была куплена в рассрочку: смотри, вот книга учета. С первыми несколькими платежами что-то странное, не совсем понимаю, в чем дело, но они вносятся еженедельно. Если посмотреть в записную книжку, можно заметить, что шьется огромное количество белых вещей: например, ночных рубашек на порядок больше, чем может износить один человек. Детские юбочки, даже крестильные рубашки. И если бабуля родилась в тысяча девятьсот двадцатом году, все это шилось намного раньше, так что это не ее вещи.

— То есть она шила, чтобы свести концы с концами?

— Похоже на то.

— И что потом?

— Дальше есть пробелы, шилось не так много — несколько платьев, детские сарафанчики и все такое. Но для взрослых почти ничего, так что, видимо, у них дома появились деньги и в двадцатые годы она шила в основном для бабули.

Фред берет следующую книжку:

— А тут снова появляются платья и другая одежда, кроме того, на некоторых страницах уже почерк бабули. Кое-где указан номер выкройки, его можно проверить в Интернете. Вот, например, здесь совпадает. — Он показывает ей распечатанный лист бумаги. — Я не портной, но выкройка кажется действительно очень сложной.

Его мать внимательно смотрит на ткань и выкройку.

— Она мне рассказывала как-то, что начала работать в швейной мастерской в Королевской больнице в пятидесятые и сшила для собеседования новую одежду.

— А, тогда это все объясняет. Наверное, бабуля хотела произвести хорошее впечатление, раз уж собиралась работать швеей.

— А потом что в этих книжках?

— Довольно много стандартного шитья. Ремонт, переделки, шторы, еще какие-то сарафанчики. — Фред закрывает записную книжку. — А потом как отрезало.

— Совсем?

— Да. Вообще ничего с тысяча девятьсот шестьдесят третьего по тысяча девятьсот восьмидесятый год. Бабуля что-то шила для тебя, не помнишь?

Она скрещивает руки на груди:

— Не то чтобы я помнила, Фред, но у нее тогда была новая машинка, электрическая — видимо, как раз та, которую ты выкинул.

Он не замечает, что ее голос подрагивает.

— Гм, да, наверное.

— А что было в тысяча девятьсот восьмидесятом году?

— Тут написано: «Перешивка униформы. Пять платьев». А потом измерения и числа. Это твои?

— А после этого в книжках что-нибудь было еще?

— Только детские вещи. Понимаешь?

Она берет записную книжку и читает:

Ноябрь 1980 года.

Разрезала одеяло в дырочку на четыре части, прострочила кайму.

Простынки в детскую кроватку — шесть штук.

Одеяльце для кроватки.

Полотенца с капюшоном — 3.

— Фред, можешь подать мне стакан воды?

— Конечно.

— И пару таблеток парацетамола, если есть. — Она с трудом подавляет зевок. — Прости, еда была отличная, и я рада наконец-то увидеться, но мне правда нужно домой. Может, разберемся с этим в следующий раз?

— Конечно. Ты выглядишь совершенно измученной.

— Так и есть. Я вызову такси, пожалуй.

Фред

Начало декабря 2016 года. Эдинбург

Мама вернулась — и это прекрасно. Она выглядит прямо-таки счастливой, но собирается пару дней провести дома в одиночестве, чтобы разобрать и постирать вещи, а потом уже отправится к поверенному и узнает, как сейчас обстоят дела. Наверное, мы увидимся на выходных.

Вчера заходил Стэн. Он принес вещь, которую хранил для меня. Я понятия не имел, что это может быть. Оказалось — старый ящичек для денег.

Он закрыт. Стэн думал, что у меня есть ключ, но увы.

И потом он рассказал очень странную историю. Стэн сказал, что дедушка отдал ему этот ящичек на хранение в шестидесятые, на следующий год после того, как Шон Коннери сыграл Джеймса Бонда в фильме «Доктор Ноу»[40], который Стэн смотрел три раза и отмечал, что дедушка вел себя как агент 007!!!

Дедушка, похоже, был тогда новичком на участках. Он перебрался туда из другого места, и о нем мало что знали. Стэн рассказал, как однажды пришел на участок спозаранку и, когда курил там и пил кофе, вдруг заметил высокого незнакомца с ящиком под мышкой. Они кивнули друг другу, пожали руки, после чего дедушка ушел в сарай и запер дверь. Он оставался там больше часа.

Когда дедушка вышел, Стэну показалось, что он натер себе лицо крапивой — такое оно было красное.

Через несколько месяцев, когда наступила дождливая осень, дедушка снова пришел к Стэну на участок и спросил, нельзя ли дать ему на хранение этот ящик. Судя по всему, его беспокоила сырость внутри сарая.

Конечно, я поинтересовался, что было дальше, и Стэн ответил, что потом они обсуждали, как принялись у деда саженцы лука-порея, так как родительские растения были перенесены с его старого участка. Этот разговор Стэн хорошо запомнил, потому что он сохранил несколько семян и продолжает выращивать их и сейчас.

Понятно, что я вовсе не это имел в виду: я хотел знать, спрашивал ли он деда о содержимом ящика. Когда я задал ему этот вопрос, Стэн посмотрел на меня как на инопланетянина и спросил: «Но зачем, сынок?»

С тех пор Стэн хранил ящик и даже забрал с собой, переехав в новый дом.

Это все очень странно.

Итак, теперь у меня есть закрытый ящик, внутри которого точно что-то спрятано: я слышу, как оно там двигается, когда я трясу ящик. Но я понятия не имею, что это.

Фред

Начало декабря 2016 года. Лит

Неделя была довольно безумной. На следующий день после того, как мама вернулась, древний холодильник наконец-то сломался: морозильная камера разморозилась, и по полу растеклась лужа растаявшего мороженого. Чудесно!

Я мыл полы, покупал новый холодильник с морозилкой — в общем, был очень занят, поэтому разгадка тайны ящика опускалось в моем списке дел все ниже. Но этим вечером я решил, что все-таки открою его и посмотрю, что внутри. У дедушки среди инструментов было несколько отверток, а также молоток с деревянной ручкой и расшатанным бойком, но всего этого не хватило. Так что, увы, как я ни старался, задача оказалась неразрешимой.

Утром я собираюсь сесть на автобус и поехать в мастерскую — может быть, Эллен мне поможет. У нее целая стена пил, клещей и напильников — наверное, вообще любых инструментов, какие только бывают. Уверен, что где-нибудь у нее и отмычки припрятаны.

Фред приезжает в здание бывшей школы, когда нет еще одиннадцати, и прихватывает с собой липкие пончики с карамелью из пекарни через дорогу. Дверь в мастерскую Эллен раскрыта настежь, и он громко стучит:

— Есть кто дома?

— Фред, надо было мне позвонить, а то я уже почти ухожу.

Она выглядит не так, как обычно. Вместо футболки и рабочих джинсов со множеством карманов и петличек на ней жгучее красное платье и ботинки «Доктор Мартенс». Волнистые волосы стянуты в тугой пучок, а из каждого уха свисает покрытая эмалью шпуля от швейной машинки. Стараясь не слишком пялиться на нее, Фред достает бумажный пакет из пекарни.

— Извините, я забыл вчера вечером зарядить телефон, а мне нужно было заехать и кое о чем попросить.

— У меня встреча в галерее.

— Понятно.

— А это быстро?

— Я не уверен. — Фред выкладывает на верстак содержимое небольшого рюкзака. Сначала появляется разряженный телефон вместе с зарядкой, важная черная записная книжка с ручкой. Наконец показывается и ящик для мелочи — его он вынимает более осторожно и ставит перед нею.

Эллен смотрит на часы на стене:

— Фред, папа приедет сюда через одиннадцать минут и даже двигатель не будет глушить.

— Извините, — второй раз говорит он. — Я просто хочу открыть этот ящик — он заперт, а ключа у меня нет.

— И это так важно, что нужно сделать прямо сегодня?

— Я не знал, что вам надо уйти.

— Вы и не спрашивали.

— Я пытался, — Фред кивает на телефон, но понимает, что оправдание довольно слабое. — Да, вы правы, я могу и подождать.

Эллен качает головой, словно мать, чей маленький ребенок только что сообщил, что они приглашены на день рождения и их ждут через час, но он забыл предупредить об этом.

— Ладно уж, вы ведь уже приехали. — Эллен берет ящик и встряхивает его. — Что там?

— В том-то и дело, что я понятия не имею.

— Вообще?

— Это моего дедушки. Там могут быть документы на право наследования замка или несколько старых пакетиков с семенами.

— Звучит интригующе.

— Очень.

Она изучает замок:

— Наверное, у меня нет ключа, который может подойти. Придется сверлить. — Эллен снова смотрит на часы. — Все, мне правда нужно бежать.

— Я могу прийти в следующий раз, все нормально.

— Наверное, я сошла с ума, но… — продолжает она после паузы, — если вы пообещаете не трогать все остальные инструменты — подчеркиваю: все…

— Обещаю, — тут же говорит Фред.

— Тогда можете взять мою маленькую дрель и рассверлить замок. Она красная, лежит в ящике под верстаком. Но ни в коем случае не берите новую, синюю, а то я вас пристукну.

— Спасибо.

— Можете мне отплатить — дождитесь меня и расскажите секрет. — Эллен берет жесткий черный портфель с серебряными буквами ЕС DESIGNS. — Я вернусь к двум часам.

— Спасибо, я очень ценю ваше доверие.

Уходя, она еще раз внимательно на него смотрит:

— Надеюсь, в пакете что-то вкусное: у меня не было времени позавтракать.

Вставив телефон в розетку и еще раз сходив в пекарню за морковным тортом, Фред предпринимает новую атаку на ящик. Дрель действительно маленькая, но мощная; пронзительный запах металла, превращаемого в порошок, напоминает ему о детских походах к стоматологу, благодаря которым он стал фанатичным поборником ежедневного использования зубной щетки.

Замок рассверливается удивительно быстро, и Фред тщательно сметает металлические опилки и пыль, полагая, что раз уж ящик был заперт более полувека, то можно подождать и еще несколько минут.

Он аккуратно устанавливает его на край стола и пытается поднять крышку, но она плотно прилегает к основанию, так что ему приходится изо всех сил надавливать обоими большими пальцами. Когда Фред наконец преуспевает, его настигает разочарование: в ящике оказывается только заклеенный конверт. Поверх печати идет подпись дедушки — во избежание постороннего вмешательства.

— Ну ладно. Я же говорил, что люблю загадки, вот я и подобрался к ним.

Он ищет, чем бы вскрыть конверт, не решаясь просто зацепить пальцем край и порвать его. Рядом с компьютером Эллен в большом цветочном горшке стоят ручки и карандаши. Он роется там в поисках чего-нибудь маленького и острого. В итоге пальцы нащупывают шестидюймовую черную пластмассовую линейку, украшенную надписью: «Войны роботов».

— Прекрасно, — говорит Фред.

Он подсовывает линейку под клапан конверта и начинает медленно и осторожно его открывать. В голову ему приходит множество вариантов: может быть, это деньги, отложенные на черный день, или любовное письмо. Но все оказывается совсем не так, как он ожидал.

Фред вслух читает заголовок:

Выписка из реестра смертей Шотландии.

Он внимательно изучает документ, откладывает его в сторону и возвращается к дрели. Очень медленно и аккуратно он начинает наматывать провод на ручку, так что каждая петля плотно прилегает к предыдущей. Фред противится искушению еще потянуть время, вытряхнув на пол все содержимое рабочего ящика Эллен и тщательно сгруппировав по размеру все сверла и насадки на отвертки. Только покончив с дрелью и аккуратно уложив ее под верстак, он возвращается к бумаге и читает ее во второй раз. У него трясутся руки.

Лилиан Джин Моррисон.

Родилась 3 июля 1957 года.

Умерла 18 июня 1963 года.

Отец — Альфред Моррисон, садовник.

Мать — Констанс Моррисон.

Причина смерти — корь.

Сообщил отец.

Фред с трудом подбирает слова:

— Всего пять лет.

С сертификатом в руках он меряет шагами мастерскую. Все это кажется бессмысленным.

В итоге Фред вкладывает документ обратно в конверт и отключает телефон от розетки, чтобы позвонить. Ответа нет, но включается голосовая почта.

— Мама, мне надо с тобой поговорить. Я заеду вечером.

Он ждет Эллен.

Когда примерно в половине второго она заходит в мастерскую, Фред сидит за ее столом.

— Я вернулась.

— Я вижу.

— Я принесла сэндвичи. Торт еще остался?

Он не отвечает.

— Фред? Все в порядке?

— Мне надо с кем-то поговорить.

— С кем-то конкретным или я тоже подойду?

— Извините, это было грубо.

— Принимается. — Эллен ждет, что он продолжит, но Фред молчит, так что она мягко спрашивает: — Это как-то связано с содержимым ящика?

Фред вздрагивает:

— Случилось кое-что ужасное, и я не знаю, что с этим делать.

— Очень неприятно.

— То есть случилось это много лет назад, но… в общем, все сложно. — Он встает из-за стола и начинает ходить по комнате взад-вперед. — Я не знаю, с чего начать. Похоже, это какой-то семейный секрет, о котором я до сегодняшнего дня ничего не знал.

— Так.

— Моя мама родилась в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, так что она должна знать.

— О чем знать? — Эллен хватает его за рукав, когда он в очередной раз проходит мимо. — Фред, сядьте и успокойтесь, я ничего не понимаю.

— Должна же она знать, что у нее была сестра. — У него на глазах слезы, а в горле ком. — У нее была сестра, и она умерла.

— Господи боже мой… — Теперь ее черед поражаться. — Простите. То есть продолжайте…

— Она умерла от кори. Я не знаю, насколько корь заразная. У меня нет детей, но у меня не идет из головы картинка: я вижу, как мой ребенок — нет, моя дочь — умирает. — Фред начинает говорить быстрее: — А ведь сейчас никто не беспокоится насчет кори. Я уверен, что был привит от нее еще в детстве; мама все еще хранит мою медицинскую карту. — Он смотрит на Эллен, словно ища поддержки. — Вы примерно того же возраста, что и я, так что, наверное, у вас тоже есть прививка.

— Честно говоря, я никогда не спрашивала, но наверняка есть.

Фред снова берет в руки конверт и вынимает сертификат:

— В ящике было вот это. Я ничего не понимаю. Все это чертовски странно.

Эллен читает страшные подробности и качает головой:

— Фред, мне так жаль. Я тоже ничего не понимаю.

— Мы с мамой часто шутим на тему того, что оба были единственными детьми и что поэтому такие особенные — типа: «Господи, мы были так ужасны, что родители не захотели больше никого заводить». Я, мама, бабуля и моя прабабушка — все были единственными детьми. — Он замолкает. — Только оказывается, что это не так. И никто из них никогда, никогда мне ничего не говорил.

— И что вы собираетесь делать?

— Я позвонил маме и оставил ей на телефоне сообщение, что вечером заеду, но не уточнял, в чем дело. И теперь у меня много вопросов.

— Какие, например?

— Если Лилиан Моррисон похоронена где-то в Эдинбурге, то где ее могила? Стоит ли найти ее, чтобы отдать дань уважения, что бы это ни значило? — Фред чувствует, как в горле образуется комок, а голос вот-вот сорвется из-за подступающих слез, и, чтобы этого избежать, он быстро продолжает: — Понимаете, Эллен, мне нужно знать, что именно случилось. Но никого это, похоже, уже давно не интересует, так ведь?

Он стоит в мастерской женщины, которую едва знает, по его щекам катятся слезы, он не может пошевелиться и ждет, что она поддержит его и поможет хоть что-то понять.

Фред

Начало декабря 2016 года. Эдинбург

Фред не хочет ждать до вечера. Немного придя в себя и зарядившись быстрыми углеводами в виде пончиков со сливочной помадкой, он выходит из мастерской и направляется прямо к Рут. Когда Фред подходит к дому, она как раз выгружает покупки из машины.

— Привет. Извини, я была за рулем, когда звонил телефон. — Она тянется за коробкой молока, отбеливателем и красным вином на заднем сиденье машины. — Как ты вовремя.

— Тогда отойди, я возьму. Это вроде самое тяжелое.

Он старается говорить как можно меньше, потому что не доверяет собственному голосу.

— Спасибо. Я только что прослушала твое сообщение. Что такое срочное?

Фред идет по дорожке к дому.

— Мне нужно тебя кое о чем спросить, — говорит он.

— Звучит загадочно.

— Так и есть.

Достав и разложив продукты, Фред вынимает из кармана конверт и кладет перед нею:

— Расскажи мне вот про это.

Рут берет конверт в руки.

— Что это? — спрашивает она.

— Открывай.

Она поправляет очки и читает.

— Итак?

Рут качает головой, снова и снова перечитывая бумагу.

Фред скрещивает руки на груди:

— Почему ты мне не сказала?

Повисает долгая пауза — ему кажется, что прошло несколько минут. Наконец она отвечает еле слышно:

— Я не знала.

— Но это же чушь!

— Я не знала, — повторяет она.

— Ты должна была знать. Я не самый умный парень в мире, но на таком уровне арифметику знаю.

— Я говорю тебе правду.

Фред старается сохранять спокойствие, но ему это не очень-то удается:

— Тебе было три года, когда твоя сестра умерла. Ты должна была играть с нею, видеть, как она идет в школу.

— Нет, Фред. Я же говорю тебе, я понятия не имела. Я вижу это впервые.

— Неужели у тебя такая ужасная память, мама? Очень сомневаюсь.

— Мне нужно немного подумать.

Он начинает расхаживать по комнате, считая про себя шаги.

Наконец она готова:

— Наверное, мне надо тебе рассказать. Их обоих уже нет, и никому это не повредит.

— Что рассказать?

— Не дави на меня. — Рут откидывается на стуле, обдумывая, что именно сказать и какими словами. — Ну ладно, только слушай внимательно.

Фред с трудом сдерживает сарказм:

— Я весь внимание.

Она показывает на бумагу, которая лежит между ними на столе:

— Прежде чем начать, я должна тебе кое-что объяснить.

— Если хочешь.

— Ты видел свое свидетельство о рождении.

— Конечно, даже в двух экземплярах.

— Мне не очень просто об этом говорить. — Рут кладет руки на колени, чтобы они не так тряслись. — Если не возражаешь, я бы предпочла, чтобы ты сел. Меня несколько раздражают твои постоянные хождения.

Не глядя на нее, он демонстративно отодвигает стул.

— В тысяча девятьсот семьдесят девятом году я встречалась с американцем.

— С американцем? Ты мне никогда не рассказывала.

Она продолжает:

— Мы были сильно влюблены и поговаривали о том, чтобы пожениться.

— Это был мой отец?

— Да.

— Я всегда думал, что он англичанин из Йорка, а не американец.

Рут смотрит на него с удивлением:

— Кто тебе такое сказал?

— Я не знаю. Наверняка бабуля. — Фред пытается припомнить. — Мне тогда было шесть или семь. Мы делали какое-то домашнее задание про вторжение викингов, и она велела мне не говорить тебе, потому что слово «Йорк» портит тебе настроение.

— Боже мой, это у тебя все перепуталось! Твоего отца звали Гарри Йорк, — внезапно улыбается она. — Точнее, Гарри С. Йорк.

— Вот это имя! — Фред пробует его произнести: — Гарри С. Йорк.

— Да, неплохо. Его назвали в честь одного из президентов США[41], но он никогда не пользовался этой «С». Для меня он был просто Гарри.

— Бабуле и дедушке он нравился?

— Все не так просто. — Рут снова замолкает, подыскивая нужные слова. — Они просили тебе не говорить, я и не говорила.

— Ничего не понимаю.

— Ох, Фред…

— Что «ох, Фред»?! — возмущается он. — Все это просто смехотворно. Все, что ты говоришь, кажется полным бредом. Перестань приукрашивать правду и просто расскажи все, наконец.

— Ладно. — И она медленно и четко, чтобы не допустить никакого недопонимания, произносит: — Бабуля и дедушка — не родные тебе.

Фред не отвечает.

— Я говорила, что все сложно. — Ее голос так тих, что некоторые слова ему с трудом удается расслышать. — Я обучалась сестринскому делу в больнице, и у меня был последний год. Однажды Гарри встретил меня после работы и совершенно неожиданно объявил, что ему нужно вернуться в Чикаго, потому что его мать заболела, но он мне напишет. — Рут потирает пятна экземы на руке. — Я ему доверяла и все приняла за чистую монету.

— Он написал?

— Нет.

Фред не знает, что сказать.

— А потом я поняла, что беременна. Я писала ему несколько раз и ждала письма, открытки — хоть чего-нибудь. Я даже думала, что он может внезапно прилететь и оказаться у меня на пороге. — Не дожидаясь его реакции, Рут продолжает: — Я понятия не имела, что мне делать. Форма медсестры становилась все теснее, а мне нужно было проработать до получения лицензии еще шесть недель. Я была уверена, что, если в колледже узнают, скандал будет очень шумным. Мне нужно было просто закончить курс и потом найти работу, чтобы позаботиться о нас и не отвечать на неловкие вопросы. — Она смотрит на него. — Я старалась как могла, ради тебя.

Фред молчит.

— И я придумала план. Однажды, возвращаясь с ночного дежурства, я зашла в швейную мастерскую. Я надеялась, что там мне дадут пару новых платьев, если я скажу им, что набрала несколько килограммов, потому что ела слишком много шоколада. — Рут грустно улыбается. — Я была тогда в отчаянии.

Фред внимательно слушает и старается вникнуть в ее слова, пытаясь хоть что-нибудь понять.

Она крутит серебряное колечко на пальце правой руки.

— Конни — то есть бабуля в то утро рано пришла на работу. Это была чистая случайность. Она оказалась одна в мастерской и рассказала, что вся униформа отпускается под роспись и фиксируется в документах со всеми измерениями и причинами замены. — Рут замолкает, вспоминая то утро. — А потом пришли ее коллеги, и она полезла куда-то в шкаф и дала мне пластиковый пакет с новыми передниками.

— Но как это могло помочь?

— Никак, но к тому времени я слишком устала, чтобы ясно мыслить, поэтому просто поблагодарила и ушла. Только через пару дней я увидела, что в пакет она вложила записку со своим телефоном.

— И что было потом?

— Я позвонила по этому номеру и пришла к ней домой. Сейчас это твой дом. И она перешила мне платья.

— И ты закончила курс?

— Да.

— И… — Фред не знает, как задать следующий вопрос.

— Дедушка сказал, что я должна написать родителям и рассказать им все, хотя я не хотела. Он говорил, что они поймут и все будет хорошо. Я и написала.

Он ждет продолжения.

— Но все оказалось не так. — Рут снова ненадолго замолкает. — Ты всегда знал, что я была единственным ребенком — так вот: это правда. Моих родителей никогда не устраивало то, что я делала. Я была единственной — и потому они хотели видеть меня лучшей. Будь то стометровка на школьных стартах или девяносто один балл на экзамене — они всегда спрашивали, почему я не могла бежать быстрее и почему не набрала девяносто три балла.

— И что они сказали, когда ты им написала?

— Отец ответил, что они больше не хотят меня видеть и что я ни при каких обстоятельствах не должна пытаться с ними связаться.

— Ничего себе!

— Вот именно.

— А твоя мать?

— Это было явно их совместное решение: она была еще хуже, чем он. — Рут складывает очки и кладет их на стол. — Я почувствовала себя совершенно одинокой.

— И что случилось потом? — Он должен выяснить все.

— Когда я принесла бабуле письмо, дедушки не было дома. Она прочла его и послала меня в магазин — купить сыра или чего-то такого. Я уже забыла. Понимаешь, Фред, я подумала, что она тоже хочет от меня избавиться. Когда я вернулась в квартиру, то поняла, что она рассказала дедушке, потому что услышала, как он кричит. — Рут впервые с момента его прихода широко улыбнулась. — Это был единственный раз, когда он ругался.

— Да, дедушка никогда не ругался.

— Ну вот тот раз был исключением. Дедушка кричал так громко, что я услышала его еще на лестничной клетке. Он орал что есть мочи. Вообще-то это сейчас кажется довольно смешным, но тогда мне так точно не казалось. Дедушка был просто в ярости. — Ее голос смягчается. — А потом он понял, что я стою за дверью, вышел за мной, провел в кухню и усадил за стол, тот самый, что стоит там сейчас. — Слезы катятся по лицу Рут, голос становится высоким и сдавленным. — Дедушка сказал, что они станут для меня семьей, если я хочу, а потом, когда все немного успокоились, дедушка добавил, что у них есть свободная комната и я могу там жить.

— А ты что сказала?

— У меня не было сил говорить, я просто кивнула Вот и все. — Рут показывает на записную книжку, лежащую перед ней на столе. — Здесь все вещи, которые бабуля сшила для нас с тобой: платья для беременной, простынки и одеяльца для детских кроваток — в том числе то, которое ты везде таскал, отчего оно все порвалось — рубашечки, комбинезоны… Кажется, я за много лет не купила никому из нас ни одного предмета одежды.

— Но почему, — Фред скрещивает руки на груди, — ты никогда не говорила мне, что у меня есть другие родственники?

— Ты звал их бабулей и дедушкой, они и были твоими бабушкой и дедушкой, так зачем говорить? Ты, похоже, никогда не замечал, что я всегда зову их Конни и Альф. — Рут вздыхает и опять начинает расчесывать руку. — Наверное, мне не хотелось расшатывать ситуацию. В шестьдесят лет бабуля вышла на пенсию — это было всего за неделю до того, как ты родился, и она присматривала за тобой, чтобы я могла вернуться на работу. Жизнь повернулась счастливым образом. — Рут снова смотрит на него. — Это все было из лучших побуждений, уверяю тебя.

Фред пытается все же увязать концы с концами:

— А твои родители?

— Вообще не знаю, что с ними.

— Совсем?

— Я полностью их разочаровала.

— Ты никогда не хотела все-таки с ними связаться?

— Нет. Никогда. Я недавно узнала, что они рассказали соседям, будто я умерла от лейкемии — чего только не узнаешь в соцсетях! — Она решительно качает головой. — Мне нечего было им сказать, и я точно не хотела бы видеть их рядом с тобой.

— Но ты Моррисон. Мы оба носим фамилию Моррисон, как дедушка.

— Ты хочешь узнать все до конца, да?

— Мне нужно понять.

— Наверное, это правильно. — Рут закрывает глаза, вспоминая разговор, который случился за много лет до этого. — Примерно в то же время, когда происходило то, о чем я говорила, у меня была пациентка — очень пожилая дама. Она рассказала, что они с мужем на самом деле никогда не были женаты — она просто сменила фамилию. Я даже не знала тогда, что это возможно, но чем больше я задумывалась об этом, тем больше понимала, что не хочу быть Уоткинс, вот и спросила бабулю и дедушку, что они думают об этом. И, как сейчас помню, дедушка сказал: «Если ты станешь Моррисон, это будет для меня большая честь». И за несколько недель до того, как ты родился, я сменила фамилию. Поэтому ты тоже Моррисон.

— То есть на самом деле я Уоткинс. — Он смотрит на нее. — Или, может быть, Йорк.

— Нет, Фред. Ты Моррисон.

Он пытается уложить все это в голове. Ему всегда говорили, что он очень похож на деда. В конце концов, его назвали в его честь. Внезапно у Фреда начинается приступ гнева, направленный неизвестно на кого:

— То есть ты лгала мне всю жизнь. Вы все мне лгали. Каждый из вас.

— Я старалась сделать как лучше.

— Почему ты мне не рассказала? Почему? — Фред снова меряет шагами кухню, пока ему в голову не приходит новая мысль: — Если ты солгала мне насчет этого, то чего еще ты мне не рассказала?

— Что ты имеешь в виду?

— Мой отец — что с ним случилось? — Фред снова принимает вызывающую позу, складывая руки на груди. — Много лет я думал, что он ушел от нас и сбежал на север Англии. Это было бы забавно, если бы не оказалось абсолютным враньем.

— Прости.

— Что значит «прости»?! — Фред чувствует, что сейчас сорвется. — Откуда я знаю, что он мертв? Как я могу быть уверен в том, что это правда?

— Я тебе уже сказала, что писала ему в Америку.

— И что?

— И я не получила ответа.

— То есть он может быть еще жив?

— Нет, Фред, он умер. Дедушка тоже написал ему письмо. Оно вернулось с пометкой синим карандашом: «АДРЕСАТ УМЕР».

— А если это неправда?

— Я тоже подозревала, что так может быть, так что несколько лет назад провела расследование и нашла его в Интернете. Он погиб в автокатастрофе в Чикаго почти сразу после того, как вернулся домой. В газете была заметка. Он так и не получил моих писем.

— А что случилось с тем письмом с синей пометкой? — Фред цепляется за каждую ниточку, пытаясь сложить все факты, чтобы понять, нет ли в семье еще каких-то тайн.

— Дедушка сжег его у себя на участке, как и то, которое я получила от отца. Он сказал, что если я оставлю их у себя, то они будут похожи на струпья, которые постоянно расчесываешь, отчего раны не заживают. Наверное, в этом он был прав.

— И все? Это совершенно точно все?

— Да, кроме…

— Кроме чего?

— Я никогда не знала, что у них была дочь. Они ни разу о ней не заговаривали.

— И ты никогда ничего не подозревала?

В ее глазах стоят слезы:

— Никогда.

Фред снимает со спинки стула свой дождевик:

— В таком случае, если у тебя все, я пойду домой. Я устал, и мне есть о чем подумать.

Рут встает, чтобы обнять и поцеловать его на прощание, но Фред уходит, громко хлопнув дверью. Она остается одна, и только вибрирующие стекла книжного шкафа в коридоре напоминают о его недавнем присутствии.

Фред

Начало декабря 2016 года. Лит

Коридоры бывшей школы украшены мишурой и бумажными гирляндами, но Фреду меньше всего на свете хочется сейчас праздновать Рождество.

Дверь мастерской открыта, а на верстаке в ряд выложено множество серебристых шпиндельных головок, очищенных от черной краски. Они полностью лишились винтажного вида.

— Это опять я, — говорит он знакомой фигуре с фотоаппаратом в руках.

Эллен продолжает фотографировать, но все же отвечает:

— О, привет. Я почти закончила.

— Они как будто только что с конвейера сошли.

Она откладывает фотоаппарат в сторону и поворачивается к нему.

— Я знаю. Разве они не восхитительны? — В ее голосе звучит театральный пафос.

— Не уверен, что восхитительны, но впечатление производят.

— В таком состоянии они не были с тех пор, как вышли из литейного цеха. — Эллен определенно очень довольна. — Я так рада.

Фред касается блестящей металлической поверхности.

— И что вы собираетесь с ними делать? — спрашивает он.

— Шить в голом виде!

— Что-что?

Эллен смеется:

— Да ладно, я издеваюсь. Это последний кусочек головоломки. Я могу использовать все запчасти: покрываю эмалью, изгибаю, а из маховых колес делаю дверные молотки. Корпуса идут к краснодеревщику, а все, что остается после него, раскалывается на дрова. Но шпиндельные головки всегда приходилось выбрасывать — до сегодняшнего дня.

Он улыбается, заметив ее энтузиазм.

— Это как-то связано с новым оборудованием, о котором вы говорили в прошлый раз?

— О, вы запомнили! Да, в одной из мастерских появилась новая художница, и она предлагает мне по двадцать фунтов за каждую, если я смогу довести их вот до такого вида.

— Похоже, возиться с этим долго.

Эллен улыбается:

— Да, но на самом деле это не моя работа. У моего двоюродного брата автомастерская, а в ней есть пескоструйный аппарат. Он счищает с них краску, а прибыль мы делим пополам.

Фреда поражает внезапный приступ зависти: он пытается представить себе, каково иметь братьев, тетушек, двоюродных сестер. От этого Фред злится на себя и пытается вновь включиться в разговор:

— И что художница собирается делать с ними во всем их обнаженном великолепии?

— Она будет раскрашивать их вручную и превращать в бижутерию.

— И думает, что сможет их продать?

— С другими предметами у нее получается — со старыми велосипедами или садовыми инструментами. Кроме того, у нее уже есть почитатели, а это наполовину выигранное дело, если вы хотите кормить себя своим искусством.

— Сейчас даже трудно представить, что они не всегда так выглядели.

— Я знаю. Кроме того, это единственные запчасти, для которых я не смогла найти применения, так что все сложилось идеально.

— То есть все идет в дело, кроме визга — как на свиноферме.

— Эй! — Эллен строит рожицу. — Не могли бы вы пощадить мои вегетарианские чувства? Но да, вообще-то всё. Для меня придумать, куда деть шпиндельные головки, было просто необходимо.

— Будь вы скаутом, вам достался бы почетный значок за вторичную переработку.

— Вы не первый так шутите. Как ваши портняжные занятия?

— Нечего глумиться. Вы уже вторая, кто их высмеивает.

— Я и не высмеиваю, я серьезно.

— Правда хотите знать?

— Да.

— Ну тогда сообщаю, что занятия идут неплохо. Я успешно перешил старые вещи дедушки. — Фред указывает на жилет и картинно поворачивается вокруг своей оси. — А сейчас подумываю приобрести выкройку и сшить что-нибудь с нуля.

— И что это будет?

— Не знаю. Может, ночная рубашка.

— Мне кажется, вы увлеклись винтажными вещами, — быстро говорит она.

— Просто продолжаю семейные традиции.

— Осталось еще только найти ночной колпак — и вы будете выглядеть, как в экранизации «Рождественской песни в прозе»[42].

— Моя прабабушка шила их на той же машинке сотню лет назад. Все, что она делала, она заносила в записную книжку, — так мне и пришло это в голову. Надеюсь, что прабабушка гордилась бы мною.

Эллен улыбается:

— Забавно, что вы так говорите: я про свою прабабушку думаю так же.

Он вздыхает:

— Только она мне не прабабушка.

— Что?

— Она мне на самом деле не прабабушка, бабуля мне не бабуля, а дедушка не дедушка.

— Это имеет какое-то отношение к тому свидетельству о рождении?

— Да, — кивает Фред.

— Думаю, вам лучше объяснить.

— Если коротко, то мой отец исчез, когда мама была беременна мною. Позже она узнала, что он погиб, но в то время считала, что ее просто бросили.

— Это ужасно.

— Я знаю. Много лет я о нем не спрашивал, потому что мне говорили, что она очень расстроится. — Фред берет с верстака винт и катает его между пальцами. — Мама связалась со своими родителями, но те попросту отказались от нее. И после этого бабуля и дедушка предложили ей пожить у них в свободной комнате.

— Почему они так поступили?

— Я думаю, что она даже не спрашивала; мама была просто благодарна за то, что кто-то о ней заботится — да и обо мне тоже. Когда я увидел свидетельство о смерти, я подумал, что это какой-то жуткий семейный секрет, который она по неизвестным причинам от меня скрывает. Но оказалось, что мама и сама ничего не знала о Лилиан. — Он пожимает плечами. — Я думаю, что, может быть, бабуля и дедушка относились к ней как к дочери, которая так и не выросла.

— Как-то это странно.

— Наверное, со стороны оно так и выглядит, но на прошлой неделе я много об этом думал и, честно говоря, Эллен, пришел к выводу, что они были просто обыкновенными людьми, которые сделали что-то необыкновенное. Когда мама мне наконец рассказала обо всем, я был просто в ярости, но потом, когда я переварил всю информацию, понял, что она была потрясена не меньше моего.

— Да уж, вот это новости!

— Вот именно. И чем больше я об этом думаю, тем чаще спрашиваю себя: а зачем им было говорить ей о Лилиан? Они хотели маме помочь, а не заставить ее думать, что она заменила им умершую дочь.

— Да, наверное.

— И, конечно, теперь все, что мне в детстве казалось довольно естественным, получило более сложные объяснения: например, в доме не было ни одной фотографии мамы в детстве. Дедушка говорил, что их ограбили и вор унес все фотоальбомы. Это смехотворно, но ведь ребенком ты веришь всему, что говорят?

— И как вы теперь это воспринимаете?

Прежде чем ответить, он собирается с мыслями:

— Дедушка написал мне письмо, которое я получил уже после его смерти, и вчера вечером я его перечитывал. Там написано, например: «Эту квартиру называла домом твоя мать». Конечно, она называла ее домом, но это не значит, что она действительно жила здесь с детства. Похоже, все подсказки были у меня перед носом, а я их просто не увидел.

— Я думаю, ваш мозг теперь заполняет пробелы.

— Да-да. Кроме того, все эти записные книжки…

— Как раз хотела о них спросить.

— Там записано все, что было сшито на этой машинке, — с самого первого стежка. Есть несколько пробелов, но теперь, когда я подобрал все остальные кусочки головоломки, они отлично подходят друг к другу. Нет данных примерно за двадцать лет — я раньше думал, что часть записных книжек просто потерялась.

— Как жаль!

— Нет, вы не понимаете: пропущенный кусок приходится на время между смертью Лилиан и тем, когда бабуля начала перешивать мамину форму. Она не подходила к машинке почти двадцать лет.

— Она просто бросила шить?

— Нет, не думаю. Когда я вселился в квартиру, там осталось две машинки: одну вы видели, а вторая была электрическая, шестидесятых годов. У нее сгорел мотор, это показалось мне небезопасным, и я просто ее выбросил. Теперь я думаю, что записные книжки принадлежали не какому-то конкретному человеку, а машинке, если вы понимаете, о чем я.

— Я бы хотела на них посмотреть, если вы не возражаете.

— Конечно, я их в следующий раз захвачу. Но осторожнее: от них можно расчувствоваться и начать хлюпать носом.

— А что насчет ваших «настоящих» бабушки и дедушки? — Она изображает в воздухе знак кавычек. — Они еще живы? Сейчас, наверное, они должны быть уже совсем пожилыми.

— Не знаю.

— И ваша мама тоже?

— Да, и она точно не собирается это выяснять или пытаться с ними связаться. Я уже спрашивал.

— Может, если бы вы навели справки вместе…

— Ее это не интересует. Недавно она узнала, что они рассказали всем, даже ее школьным подругам, что она умерла от рака.

— Какая гадость! — Эллен даже не пытается скрыть отвращения. — И никому не пришло в голову проверить?

— Она же не вернулась, а к тому времени и фамилию сменила. Кто поставит под сомнение слова скорбящих родителей?

— А вы? Не хотите о них что-нибудь узнать?

— Даже не знаю. Мама сказала, что я могу попытаться, если захочу, но она точно не желает иметь к этому никакого отношения, что осложняет дело. Действовать за ее спиной мне не хочется.

— А что насчет семьи вашего отца?

Фред пожимает плечами:

— Я не знаю. Кажется, все, что я много лет считал правдой, перевернулось вверх тормашками.

— Но вы все-таки докопаетесь до истины. Просто потребуется немного времени.

— Наверное, вы правы. Но сейчас мне нужно подумать о чем-нибудь другом. Отведите меня к этой женщине, которая раскрашивает детали. Мне надо купить подарки на Рождество, а мама любит поддерживать людей, которые делают необычные вещи. — Он открывает дверь мастерской. — Что за…

На полулежит огромная, мармеладного оттенка куча шерсти — как раз там, куда Фред собирался поставить ногу. Куча начинает шевелиться.

— А-а… — Эллен замечает, в чем дело. — Познакомьтесь с Данди, нашим официальным мышеловом. Только его все подкармливают, так что он не очень мотивирован.

Она наклоняется и щекочет кота. Тот не двигается, и Эллен просто через него перешагивает.

— Нет смысла ждать, пока он уйдет: Данди считает, что все здание принадлежит ему.

Фред выходит за ней в коридор и закрывает дверь.

— Да, так часто бывает, — соглашается он.

Фред

Середина декабря 2016 года. Эдинбург

Мы нашли еще один кусочек головоломки Моррисонов. Точнее, мама нашла.

Вчера она приехала ко мне с каким-то свертком, похожим на тот, в котором лежали записные книжки. Когда мама их увидела, сразу вспомнила, что в прошлом году дедушка дал ей на сохранение коробку. Дело было примерно тогда же, когда она готовила квартиру к установке двойных стеклопакетов, так что мама убрала коробку в шкаф в коридоре, чтобы никто об нее не споткнулся. И после всего, что случилось, да еще после железнодорожных приключений — и знакомства с Лукасом, который, кажется, скоро (!!!) приедет, — она совсем о ней забыла.

В коробке оказались два коричневых бумажных свертка. В первом был альбом с черно-белыми семейными фотографиями. На одной фотографии пожилая дама держала на руках младенца, а рядом с ней сидела молодая бабуля. Сзади дедушкиным почерком было написано: «Кэтлин, Конни и Лилиан, сентябрь 1957 года».

На другой фотографии, датированной тысяча девятьсот пятьдесят восьмым годом, маленькая девочка в платье-сарафане сидела на траве на моем заднем дворе. На третьей та же девочка, но уже постарше, держала за ботву большую репу: на заднем плане я заметил сарай на участке, но не тот, который я помнил. Наш участок был квадратным и открытым, а этот — длинным и узким и заканчивался ограждением. Я вспомнил, как Стэн говорил, что, когда они познакомились, дедушка только появился на их участках, так что, наверное, он отказался от предыдущего и решил начать все с нуля — там, где никто не стал бы задавать вопросов.

Последняя фотография была сделана у моей старой школы. Лилиан стоит на ней в школьной форме, с широкой улыбкой на лице и без переднего зуба, и держится за руку дедушки.

Второй сверток оказался мягким и гибким. Внутри было детское платьице цвета батата, имбиря или осенних листьев, усеянное вишнево-красными лепесточками, а с талии свисали два пояска, которые должны были завязываться сзади. Тут же лежала и выкройка — на 5–6 лет.

Подол не подрублен. Платье так и не было закончено.

Когда Фред и Рут подходят к школе, по доносящимся оттуда звукам они понимают, что наступила перемена. Дети прыгают через скакалку, которая периодически задевает гаревое покрытие: «Сорок ОДИН, сорок ДВА, сорок ТРИ — ВСЁ».

Дети носятся с одного конца площадки на другой. Кто-то падает лицом вниз и кричит, но тут же встает и ковыляет за другими.

Ворота кладбища кажутся меньше, чем помнится Фреду, а вот деревья, наоборот, больше. Легкий ветерок гоняет неубранные упавшие листья перед ними, когда они идут по дорожке.

— Ты уверен, что нам сюда? — спрашивает Рут.

— Да, это в самом конце, рядом с забором, — отвечает он. — Я просто не знал, что ты никогда не бывала здесь.

— Бабулю и дедушку кремировали, а Кэтлин умерла задолго до того, как мы познакомились. И если ты прав, то бабуля меня все равно сюда не привела бы — слишком много было бы вопросов.

Фред замедляет шаг и озирается в поисках знакомого места.

— Вертолетики, — говорит он, подбирая семечко клена и запуская его в воздух. — Значит, где-то рядом.

Мать указывает на надгробие:

— Не то?

Гранитная глыба мало-помалу зарастает лишайником, а в выгравированной надписи обосновался мох.

Фред снимает перчатки и проводит пальцами по буквам:

Брюс Бакстер

1887–1954

Любящий муж

Кэтлин Бакстер

1886–1958

А ниже, в самом низу камня, почти закрыта листвой морозника еще одна надпись:

Лилиан Джин Моррисон

Их внучка

1957–1963

Фред и Рут смотрят друг на друга, и Фред прерывает молчание:

— Бабуля приводила меня сюда каждую неделю, когда мы возвращались из школы.

— Каждую неделю? Когда ты вчера мне об этом сказал, я думала, что ты был здесь пару раз.

— Каждую неделю, по понедельникам.

— Почему ты ничего не говорил?

— Она сказала, что это наш с ней секрет, вот я и молчал. Видимо, я просто думал, что это другая дорога домой. Бабуля говорила, что мы навещаем ее маму и папу, — улыбнулся он. — Но меня все равно куда больше интересовали чипсы, которые она потом покупала мне у Евы.

Рут смахивает скатившуюся по щеке слезу:

— Наверное, они хотели, чтобы Лилиан лежала с теми, кого должна была бы знать.

— Похоже на то. Наверное, дедушка тоже сюда приходил, но мы об этом никогда не узнаем. — Фред осматривает ряды могил. — Если сравнить наш участок со всеми остальными, то он совсем не кажется заросшим. Я думаю, дед приходил сюда до самой смерти.

Облака сгущались с того самого момента, как они вышли из дома, и сейчас дождь начинает барабанить по надгробиям и покрытой гравием дорожке.

Когда они собираются уходить. Рут берет сына под руку и притягивает к себе.

— Мы можем в следующий раз прийти и немного здесь прибрать, — говорит она. — Но сейчас все, что я хочу, — это попасть домой. Я сварю нам по большой кружке какао, и мы повнимательнее посмотрим на эти фотографии из альбома.

Фред

Канун Рождества 2016 года. Лит

Фред приезжает в мастерскую. В открытую дверь видно, как Эллен у верстака разбирает очень старую швейную машинку. Из колонок доносится голос Билли Холидея, и Эллен покачивается в такт музыке. Фред не спешит войти. Похоже, сегодня она не собирается в галерею и не ожидает клиентов, потому что сейчас она в рабочей одежде. Волосы покрыты платком, который заколот спереди, над самым лбом. «Если бы это был черно-белый фильм, — думает он, — она в своем комбинезоне, внимательная и сосредоточенная, могла бы сойти за фабричную работницу военного времени». Тут же ему приходит в голову, что если бы кто-нибудь застал его за шитьем, то мог бы подумать примерно о том же. Они — два полюса одного и того же магнита — старых швейных машинок. Фред громко стучит в дверь и входит.

Эллен оглядывается и улыбается ему, но продолжает работать. Он не хочет прерывать песню и потому встает перед ней, рисует в воздухе букву «К» и шепчет:

— Кофе?

— Можете говорить. Знаете, Билли не будет возражать.

— Я не хотел прерывать работу. Заканчивайте, я приготовлю.

Когда вода закипает, она наконец выпрямляется и слегка откидывается назад, чтобы размять позвоночник.

— Я думаю, вашей спине это не идет на пользу.

— И вам доброе утро.

Фред пожимает плечами:

— Когда у вас все будет болеть, меня прошу не винить. Старость одна не приходит, знаете ли.

Эллен, не обращая внимания на его реплику, спрашивает:

— И какие радости вы принесли из кондитерской на этот раз?

— Два мясных пирожка и кусок рождественского торта.

Ее лицо вытягивается:

— Да ладно?!

— Видели бы вы себя. — Он смеется и ставит пакет из кондитерской на стол, но подальше от нее. — Нет, просто, как всегда, ваш любимый.

— О! Морковный торт! Вы так хорошо меня знаете. — Она тянется к пакету, открывает его и выкладывает на противоположные края листа бумаги кусок торта и бугристую сырную лепешку, которую он взял для себя, а потом наклоняется, чтобы внимательнее рассмотреть глазурь: — Неплохо. Я бы сказала, семь из десяти.

— Вы знаете, продавщица в кондитерской больше не спрашивает меня, какой кусок торта мне дать, а уже сама выбирает тот, где больше орехов.

Эллен игнорирует эту шпильку и хватает густо покрытый глазурью кусок торта, а другую руку держит чашечкой под ним, чтобы в случае чего поймать крошки.

— И молодец.

— Вы просто невозможны!

— Я знаю. И поскольку у меня все равно нет фарфоровых тарелок и красивых вилочек для торта, я слопаю его прямо сейчас, — говорит она и откусывает от торта.

Фред понимает: он только что поставил очередную галочку в списке «что мне нравится в Эллен», но пытается не думать об этом на тот случай, если она читает мысли так же хорошо, как умеет делать многое другое.

— Я принес вам записные книжки, — говорит он. — Но не буду их вынимать, пока вы не доедите торт и не вымоете руки.

Она отвечает с набитым ртом:

— Вы прямо как моя мама.

— Наверное, как чья угодно мама.

— Кстати, о вашей маме — уверена, она прекрасна. Как у вас дела?

— Да, забыл: я рассказал, что вы мне помогаете с университетом. Эти планы ее вполне устраивают.

— Я не это имела в виду, вы же понимаете.

— Да, конечно. С ней все хорошо. — Он корчит рожицу. — А вот насчет себя я пока не уверен.

— Понятно.

— Я вроде успокоился, но мне пришлось слишком многое переварить. Все, что я вроде бы знал о себе, внезапно изменилось.

Эллен тянется через стол и слегка сжимает его руку:

— Нужно просто немного времени — вот я все.

Фред кивает и откладывает в сторону нетронутую лепешку:

— Да, но я не шутил. Идите помойте руки.

Пока она возится у раковины, он вынимает из сумки пакет с блокнотами и выкладывает его на стол.

Эллен возвращается и протягивает ему руки: ладонями сначала вверх, потом вниз, как маленький ребенок.

Он внимательно их изучает, подыгрывая ей:

— Хорошо, подойдет.

Она тянется к пакету с блокнотами.

— Подождите минутку, я подготовлю почву. Сначала нужно вернуться немного назад — за несколько недель до того, как я выставил себя полным идиотом на той распродаже. Я потерял работу и подумывал продать бабулину старую швейную машинку, потому что нужны были деньги. В то время я был готов распродать вообще все содержимое квартиры, но машинка, как мне казалось, попросту не работала. Я провел расследование, и выяснилось, что этот пакет был спрятан в деревянном основании и мешал двигаться приводному валу — или как там называются эти длинные стержни.

— Так у вас и правда не было денег на машинку, которую продавала та женщина?

— Именно в тот день у меня оставалось меньше десяти фунтов, так что я говорил правду. Выходное пособие с последней работы долго не приходило, а я оказался слишком гордым, чтобы записаться на биржу труда. В общем, денег не было совсем. — Фред указывает на упаковку. — Примерно таким я его и нашел: та же веревочка, та же коричневая бумага.

— Как захватывающе!

Он начинает развязывать истрепавшуюся бечевку.

— Стыдно признаться, но я надеялся, что там будет пачка банкнот, однако вместо них я нашел вот это. С того времени прибавилась еще одна записная книжка — моя собственная. — Фред выкладывает записные книжки в длинный ряд. — Они восходят к тому времени, когда машинкой впервые воспользовалась Кэтлин, моя прабабушка. Насколько я могу судить, здесь зафиксирована полная история всего, что было сшито с ее помощью.

— Вот это да! Когда вы упомянули про записные книжки, я думала, что их будет две или три. И никак не предполагала, что их окажется столько.

Он берет кассовую книгу тридцатых годов и протягивает ей:

— Посмотрите.

— Вы уверены?

— Да-да. Это настоящие капсулы времени.

Эллен открывает книгу, и глаза у нее расширяются: на каждой странице она видит ряды стежков и лоскутки ткани.

— Фред, это поразительно!

— Я сказал примерно то же самое. Здесь сотни проектов, в каждой книжке — больше тридцати. Я изучил все. Тут есть пара свадебных платьев, пальто для жениха и многое другое. Насколько я понимаю, и Кэтлин, и бабуля зарабатывали шитьем на жизнь — или, по крайней мере, это был источник дополнительного заработка.

— Наверное, это было не такое уж редкое явление. — Эллен внимательно, не отрывая глаз, рассматривает записную книжку.

Фред берет в руки школьную тетрадку:

— Несколько раз упоминаются дедушкины садовые брюки: он явно был не из тех, кто выбрасывает вещи. Одна из последних записей, сделанная почерком бабули, — это плащ, который она изготовила, когда мне было пять. Он предназначался для Хэллоуина. С тех пор она почти не шила.

— А самое первое что было?

— Тряпки для пыли, прабабушка их сшила в тысяча девятьсот одиннадцатом году.

— Тряпки?! — смеется Эллен. — Серьезно?!

— Мне кажется, логично было начинать с чего-то простого.

— Можно посмотреть самую первую книжку?

— Конечно.

Фред передает ей книжку: в ней двадцать четыре страницы, грубо обрезанные и переплетенные.

Эллен открывает ее и медленно проводит кончиками пальцев по шву на первой странице:

— То есть эти стежки сделаны больше века назад.

— Да, иногда это меня вгоняет в дрожь. Как будто прикасаешься к истории.

— А это что?

Между последними страницами вставлен самодельный конверт. Бумага обветшала: его явно часто открывали.

— Посмотрите.

Эллен осторожно вынимает кусочек бумаги и разворачивает его. Это тонкая полоска, сложенная вчетверо по длине, как дюймовик столяра. Она читает:

Нам надо уезжать. Здесь нет работы для Дональда. Пожелайте нам удачи. Джин.

Эллен отбрасывает от себя записку, как будто та обожгла ее.

— Боже мой! Ох, боже мой! Это…

— Что такое? — Фред не понимает ее реакции. — Она была…

— …накручена на шпулю, — завершает она его фразу.

— Да, — хмурится он. — Откуда вы это узнали?

Она смотрит на бумагу.

Фред открывает конверт и расправляет его так, чтобы слова, написанные на его внутренней стороне, можно было прочесть.

— Смотрите, это почерк Кэтлин, он отличается от того, которым написана записка.

Он читает вслух:

Найдено на шпуле, сентябрь 1911 года.

И тут Фред видит, что она плачет, и он совершенно не понимает почему.

— Эллен? — говорит он как можно мягче. — Что случилось?

Она наконец-то находит слова:

— Эта записка.

— А что такое?

— Ее написала моя прабабушка. — Эллен вытирает слезы футболкой. — Надо купить платков, а то это уже входит в привычку.

— То есть… — Фред пытается понять смысл ее слов, но у него не получается.

— Это старая семейная легенда, одна из тех, которые передаются из поколения в поколение, но без особых доказательств. Эта полоска бумаги была вырезана из Библии. У моей тети до сих пор она сохранилась, и там части одной страницы не хватает. — Эллен тяжело вздыхает и осматривает мастерскую: инструменты, полуразобранные машинки, фотоаппаратуру. — Потому-то я этим и занимаюсь. — Она обводит рукой всю комнату.

— Не понимаю.

— Джин — та, что написала эту записку, — была моей прабабушкой. Она работала на фабрике «Зингер». А мой прадед Дональд тоже работал там, в литейном цеху. В тысяча девятьсот одиннадцатом году произошла массовая забастовка. Почти все прекратили работу и вышли из ворот фабрики. Их было более десяти тысяч. Сейчас такого и представить нельзя, но тогда… В то время в профсоюзах состояли немногие, и это вообще была одна из первых забастовок.

— Наверное, на «Зингере» не понимали, что происходит.

— Видимо, да. Они решили закрыть ворота и не пускать вообще никого.

— Реакция большого бизнеса?

— Как-то так. Через две недели, когда забастовка все еще продолжалась, компания решила отправить открытки всем работникам. Там было написано, что, если шесть тысяч человек подтвердят свое желание возвратиться, ворота откроют. К тому времени все наголодались, нужны были деньги на арендную плату. Так что после трех недель забастовки они вернулись к работе.

— И тогда?

— Некоторые активисты обнаружили, что их услуги больше не требуются — либо из-за реструктуризации отделения, либо по каким-то другим сомнительным причинам: от людей, которые, по мнению руководства, были источником неприятностей, решили избавиться. Одним из организаторов забастовки как раз и был мой прадед. И вот у Джин и Дональда, еще даже не женатых, оказалась одна работа на двоих, да и та, наверное, очень неустойчивая.

— И что они сделали?

— Джин ушла с работы, и, чтобы найти новую, они переехали в Лит. Они жили в нескольких кварталах отсюда.

— Хэппи-энд?

— Более-менее. Отец Джин больше никогда с ней не разговаривал и через несколько лет умер. А потом Дональд в тысяча девятьсот пятнадцатом году отправился добровольцем на фронт и был серьезно ранен во Франции. Он потерял руку.

Фред не знал, что сказать.

Эллен наклонилась вперед, чтобы снова посмотреть на узкую полоску бумаги.

— Он выжил, но времена были тяжелые. Судя потому, что говорили мне родители, он был еще и контужен. Джин работала тогда в резиновой компании, которая делала сапоги. Но когда война закончилась и мужчины возвратились домой, они потребовали вернуть им их рабочие места — и ее уволили.

— Наверняка такое бывало часто. И как она поступила?

— К тому времени они переехали. Джин нашла работу в пекарне, а Дональд сидел дома и воспитывал детей.

Эллен встает и снимает со стены за рабочим столом четыре небольшие рамки.

— Наверное, вы их не заметили. — Она раскладывает рамки на столе одну под другой. — Первые две — это те самые почтовые открытки с фабрики. Там была отрывная часть — ее надо было отослать, чтобы подтвердить, что хочешь вернуться на работу.

Фред берет две первые рамки с открытками и тщательно их изучает:

— На одной отрывная до сих пор сохранилась.

— Дональд не стал ее возвращать. Почему этот фрагмент оторван от открытки Джин, мы не знаем. Мы даже не знали о существовании этих открыток до ее смерти.

— И как вы их нашли?

— Это сама по себе целая история. По части семейных секретов вы не одиноки. Они жили в квартире в Марчмонте, которой владел трастовый фонд. Этот фонд предоставлял — нет, до сих пор предоставляет — жилье ветеранам войны. Когда люди въезжали в такую квартиру, они оставались в ней надолго. Прабабушка прожила там с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот восьмидесятый год, до самой своей смерти.

— Это очень долго для одного места… шестьдесят три года.

— Ну да. — Эллен смотрит на открытки в рамках. — И вот лет шесть назад в ту же квартиру внезапно пришло письмо. Там была старая марка, но, к счастью, какая-то добрая душа на почте все же доставила конверт по назначению. Нынешний квартиросъемщик понял, кому это предназначалось, и отправил его в штаб-квартиру фонда, а уже они переправили письмо нам.

— Провидение.

— Можно и так сказать. Открытки были внутри очень потертого старого конверта, и кто-то вложил его в еще один конверт — для надежности. Если бы этого не сделали, думаю, бумага бы не дожила. — Эллен развязывает платок на голове и запускает руки в волосы. — Письмо попало к нам как раз тогда, когда меня уволили со скучной офисной работы. Я стала читать о забастовке и составлять генеалогическое древо. И вот однажды я шла по Лит-уок и увидела среди мусора, выброшенного после уборки, швейную машинку. К счастью, коммунальщики не успели ее вывезти. Я притащила машинку домой, одолжила у папы отвертки и разобрала ее на части, до последнего винтика и гайки.

Он бросает взгляд на бижутерию на стендах в комнате:

— Остальное — уже история.

— Примерно так. Я записалась на вечерние курсы ювелирного дела, и… мне пришлось это по душе.

— То есть ваша работа — это своего рода политическое заявление?

— И да и нет. Меня часто спрашивают, не свожу ли я таким образом счеты, но нет, ни в коем случае. Хотя я никогда не видела своих пращуров, но то, через что они прошли — забастовка, необходимость начинать с нуля, увечье на войне, — вдохновляет меня и заставляет изыскивать любые возможности. Я уверена, они были бы в ужасе, если бы решили, что я делаю это из ненависти к швейным машинкам.

— Но я все равно не понимаю.

— Хотите, процитирую мою заявку на финансирование?

— Давайте.

— Вкратце она звучит так: «Я создаю произведения искусства, которые воплощают собой кривую опыта работы, используя в качестве источника материала старые швейные машинки».

— Я перестал что-либо понимать после слова «кривая».

— К сожалению, чтобы найти финансирование, нужно сформулировать краткую заявку, и вот эта неожиданно сработала. Хотите услышать расширенный вариант?

— Да, пожалуйста.

Она берет с верстака шпулю, зажимает ее пальцами и передает ему:

— Швейная машина дает работу на фабрике, облегчает домашнюю работу и позволяет кормить себя, если работы нет вовсе. Имея дело с отдельными деталями разобранной машины, я чувствую контакт с теми, кто создавал ее на фабрике, и теми людьми, кто шил на ней дома. Тем самым я отдаю должное тем, чей опыт и решимость проложили дорогу современной жизни.

Фред осматривает лежащую в его ладони шпулю: — Знаете, очень впечатляет.

— Спасибо. — Она кланяется.

— Так вот, если вернуться к записным книжкам. Получается, что мы с вами в каком-то смысле родственники.

— Не родственники, но между нами определенно есть связь.

— Странное дело — семьи, правда?

— И не говорите. Вы еще моих братьев не видели!

Фред обращает взгляд на две оставшихся рамки:

— А здесь что?

— Конверты. Если я выну из рамки тот, что с почерком Джин, вы сможете почувствовать запах макияжа старой дамы.

Фред изучает эти свидетельства истории ее семьи и чувствует, что ему оказали скорее честь, нежели доверие. Старый конверт кажется довольно потрепанным, надписи потускнели, а уголки истрепались. Он откладывает его в сторону и берет последнюю рамку.

— Этот конверт я тоже сохранила, потому что он — неотъемлемая часть истории. Это тот, который доставил почтальон. В нем все и хранилось.

Он переворачивает конверт, ожидая чего-нибудь совершенно обычного. И тут на него смотрит уверенный почерк с причудливыми заглавными буквами. Фред не перепутал бы его ни с чем, ведь это почерк его матери.

Эллен завязывает на голове платок и не замечает растерянности на его лице.

— Фред, так что вы решили?

Из-за бесчисленного множества вопросов, роящихся у него в голове, он реагирует не сразу:

— Простите, что вы сказали?

— Я говорю: что вы решили? С вашей другой семьей?

— Решил, да. — Фред радуется возможности сменить тему.

— Что вы собираетесь делать?

— Пока что каждый раз, когда я думаю, что уже со всем разобрался, происходит что-то новенькое, но насчет этого я, по крайней мере, уверен. — Он начинает раскладывать записные книжки в хронологическом порядке, сравнивая даты. — Я ничего не собираюсь предпринимать.

Она видит, что он поглощен работой, и не вмешивается. Наконец Фред заканчивает раскладывать яркие блокноты по собственной системе и говорит ей:

— Эти люди меня совершенно не интересуют, потому что у меня уже есть дедушка и бабушка. Их зовут Альфред и Констанс Моррисон. И другие мне не нужны.

Эллен обходит верстак и обнимает его:

— Я думаю, ты прав.

Он поворачивается, чтобы впервые в жизни поцеловать ее, но в этот самый момент раздается стук в дверь, и в мастерскую, не дожидаясь ответа, входит широкоплечий мужчина с сединой в песочного цвета волосах.

— Эллен, ты забыла обед, так что я решил… — Тут он замолкает.

— Папа!

— Прости, я не знал, что у тебя гости.

— Я ведь уже говорила, что у меня могут быть клиенты, нельзя заходить просто так.

Мужчины смотрят друг на друга.

Неловкое молчание прерывает Фред:

— Мы не представлены, но я имел удовольствие есть ваши сэндвичи с Эллен. Фред Моррисон, — протягивает он руку.

Мужчина без промедления отвечает:

— Да, Эллен много раз о вас говорила. — Он пожимает Фреду руку с уверенностью, унаследованной от отца и деда. — Я — Дон Кэмерон, и я очень рад познакомиться.

Благодарности

Довести проект со стадии сырой идеи до законченного романа, который вы держите в руках, мне помогало множество людей.

Я неоднократно звонила одним организациям и рассылала бесчисленное количество электронных писем в другие. Все без исключения люди, с которыми я связывалась, загорались моим энтузиазмом и давали мне разнообразные исторические и технические консультации и советы.

Я благодарю персонал библиотеки Клайдбанка и музей «Зингера» за разрешение воспользоваться публичным архивом фотографий и документов. Кроме того, на сайте Национальной библиотеки Шотландии есть прекрасный фильм о фабрике «Зингер» — «Рождение швейной машинки» (Birth of a Sewing Machine). Его можно посмотреть по адресу: http:// movingimage.nls. uk/film/1592.

Благодарю персонал Медицинского архива Лотиана (Lothian Health Service Archive), в особенности Элис Дойл, которая помогла мне прояснить многие вопросы.

Шотландская ассоциация ветеранов «Гарден Сити» (Scottish Veterans Garden City Association) предоставляет жилье ветеранам-инвалидам, некоторые их дома расположены в деревне недалеко от моего дома. Я хотела бы поблагодарить сотрудницу этой ассоциации Энн Хэмилтон, предоставившую ценную информацию о ее работе, что нашло отражение в моей книге.

Джессика Ховарт, дизайнер-ювелир из Лита, работающая с текстилем и эмалью, любезно предложила мне показать мастерскую и объяснить некоторые рабочие процессы.

Я хочу поблагодарить Лесли Скотт из Королевских ботанических садов Эдинбурга за информацию о долговременном хранении семян и бумаг.

Благодарю персонал библиотеки Фаунтинбриджа в Эдинбурге, где мне показали архивные материалы об этом районе, а также о самой библиотеке — это совершенно чудесное здание!

Спасибо Скотту Пэку с сайта Unbound, который одобрил мой запрос, и Ксандеру Кэнселлу, с чьей помощью я прошла через лабиринт книгоиздания. Бесценным для меня оказалось редакторское мастерство Селин Келли, Лины Лейн и Аннабель Райт, а также терпеливая помощь Молли Пауэлл.

Любой книге нужна обложка, и Марк Экоб разработал прекрасный дизайн и советовался со мной на каждом этапе работы. Спасибо, Марк!

Я хочу поблагодарить Энн Кэрриер, Мэри Уайтхаус и Дебби Томкис, которые читали и первые черновики рукописи, и последние, когда работа уже близилась к концу. Их отзывы были бесценными.

Я хочу поблагодарить Клэр Аскью и команду женских писательских курсов, известных как Write Like a Grrrl: они вселили в меня уверенность.

Спасибо всем, кто поддерживал меня — слушал, подбадривал, делился информацией и проявлял энтузиазм. Без вас я бы не справилась.

Спасибо моей маме Саре Сэндоу, сшившей куда больше экзотической одежды, чем когда-либо смогу я.

Наконец, огромное спасибо моему мужу Гэвину, который сказал мне, что все возможно, и заставил меня в это поверить.

Об авторе

Натали Ферги — энтузиаст текстиля. Последние десять лет она владеет небольшим бизнесом по окраске тканей: сама делает всю работу и сама же отправляет по всему миру посылки с уникальной пряжей и нитками. До того Ферги работала медсестрой. Живет под Эдинбургом.

Швейная машинка Singer 99К, вдохновившая ее на написание этого романа, сменила по меньшей мере четырех владельцев. Машинка была куплена за двадцать фунтов у одной семьи из Клайдбанка, недалеко от той фабрики, где она была произведена сотню лет назад.

Вполне вероятно, что в доме Натали найдется еще восемь швейных машинок.

Автор ведет блог на сайте www. nataliefergie. com и в Twitter — аккаунт @theyarnyard.

Примечания

1

Утóк — поперечные нити ткани, переплетающиеся с продольными (основой). — Примеч. ред.

2

Purvey (англ.) — буквально: снабжать, поставлять, быть поставщиком. — Примеч. ред.

3

Аксминстерский ковер — имитация восточного ковра, производится с 1835 г. в городе Аксминстер в графстве Девон. — Примеч. пер.

4

Marmite — пищевой спред из дрожжевого экстракта с очень соленым вкусом. — Примеч. пер.

5

Десятичная монетная система была введена в Великобритании в 1971 г. — Примеч. пер.

6

От Клайдбанка до Гринока 6 километров. — Примеч. пер.

7

Смесь растительных масел, популярная у английских мужчин конца XIX — начала XX в. в качестве кондиционера для волос. — Примеч. пер.

8

Лит — небольшой портовый город в Шотландии, который с 1920 г. стал районом и портом Эдинбурга. — Примеч. ред.

9

Эдинбургский фестиваль (Fringe) — общее название для ряда культурных мероприятий в области театра, музыки и литературы, проходящих в Эдинбурге в августе. — Примеч. пер.

10

«eBay» — крупнейший сервис интернет-торговли. — Примеч. ред.

11

Предприниматель, занимающийся созданием новых объектов недвижимости или разрабатывающий стратегии развития. — Примеч. ред.

12

Рыба и картофель фри — традиционное английское блюдо. — Примеч. ред.

13

Район Большого Лондона. — Примеч. ред.

14

Центральный вокзал Эдинбурга. — Примеч. пер.

15

North British Hotel, открылся в 1902 г. как «железнодорожный отель», сейчас это пятизвездочный отель The Balmoral и одна из достопримечательностей Эдинбурга. — Примеч. ред.

16

Напиток на основе чая с прессованными шариками из крахмалистой муки, внутрь которых залиты различные сиропы. — Примеч. пер.

17

Файф — один из округов Шотландии. — Примеч. ред.

18

Рост деда 196 см, рост Фреда 175 см. — Примеч. пер.

19

Город на северо-востоке Шотландии, в 206 км от Эдинбурга. — Примеч. ред.

20

Традиционные шотландские глазированные бисквиты с малиновым джемом. — Примеч. пер.

21

По сути — разновидность колбасы. Вычищенная свиная кишка, набитая смесью заваренной овсяной крупы, говяжьего почечного жира, лука, соли и пряностей. — Примеч. ред.

22

Напоминает кровяную колбасу, готовится из смеси свиной крови, сала, сухарей и пряностей, положенных в кишку. — Примеч. ред.

23

Рост Конни 153 см. — Примеч. пер.

24

Woman’s Weekly (англ.) — женский еженедельник. — Примеч. ред.

25

Молодое белое португальское вино. — Примеч. пер.

26

Квадратные колбаски, или колбаса Лорна, — традиционное шотландское блюдо из фарша, сухарей и специй. — Примеч. пер.

27

Искусственный холм в центре Эдинбурга, соединяющий Старый город с Новым. — Примеч. пер.

28

Традиционное наименование членов привилегированной эдинбургской коллегии адвокатов. — Примеч. пер.

29

Весной 1941 г. бомбардировщики люфтваффе атаковали Клайдбанк. Эти события известны в истории как Блиц Клайдбанка. Были разрушены дома, местные верфи, нефтехранилище и фабрика швейных машин «Зингер». — Примеч. ред.

30

Традиционная шотландская булочка. — Примеч. ред.

31

Подвесная рама для лечения вытяжением переломов конечностей. Изобретена в 1911 г. хорватским хирургом Ватрославом Флоршютцем. — Примеч. пер.

32

Итальянский ресторан и лавка деликатесов в Эдинбурге. — Примеч. пер.

33

Долерит — крупнокристаллический базальт, из которого сложена Замковая скала в Эдинбурге. — Примеч. пер.

34

Значок выдавался Королевской больницей Эдинбурга младшим медсестрам, проработавшим в ней полгода. — Примеч. пер.

35

Mothercare — торговая компания, которая специализируется на реализации товаров для будущих мам и детей от 0 до 10 лет. — Примеч. ред.

36

«Житие Брайана по Монти Пайтону» — фильм, снятый участниками британской комик-группы «Монти Пайтон» (1979). — Примеч. пер.

37

Vogue Designer, Simplicity, Butterick — известные журналы мод. — Примеч. пер.

38

Monster Munch — кукурузные чипсы в форме следов ног чудовищ, очень популярные у британских детей. — Примеч. пер.

39

Карри из баранины, распространенное индийское блюдо. — Примеч. пер.

40

Фильм вышел в 1962 г., так что события, о которых говорит Стэн, имели место в 1963 г. — Примеч. пер.

41

Гарри Трумэн — 33-й президент США (1945–1953) — Примеч. пер.

42

Повесть Чарльза Диккенса. — Примеч. пер.

Content

Натали Ферги
Швейная машинка

~~~

Подмастерье

Джин

Конни

Фред

Джин

Конни

Фред

Джин

Конни

Фред

Джин

Джин

Конни

Фред

Джин

Конни

Фред

Джин

Конни

Фред

Джин

Конни

Фред

Джин

Конни

Фред

Фред

Джин

Конни

Фред

Фред

Фред

Джин

Рут

Фред

Джин

Джин

Рут

Фред

Рут

Конни

Рут

Фред

Рут

Фред

Рут

Рут

Энни

Конни

Фред

Фред

Фред

Фред

Фред

Фред

Фред

Благодарности

Об авторе

Примечания