Александр Анатольевич Васькин

Тверская улица в домах и лицах

© Васькин А.А., 2015

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

* * *

Знаем ли мы тверскую?

«Ну, Тверскую вы знаете?» – такой вопрос задал булгаковский Мастер поэту Ивану Бездомному, рассказывая ему о первой своей встрече с Маргаритой. Именно Тверскую улицу Михаил Булгаков выбрал как место для знакомства главных героев романа «Мастер и Маргарита»: «По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. Я свернул в переулок и пошел по ее следам. Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, вообразите, в переулке ни души».

Переулок ни Мастер, ни Булгаков не называют, но, видимо, это Большой Гнездниковский. Он, собственно, не слишком изменился с того момента, когда автор романа поставил в нем последнюю точку в 1940 г. И как прежде, на Тверской всегда множество людей: и самих москвичей, и гостей столицы, которые по числу своему, наверное, скоро приблизятся к жителям города.

А вот о том, какой была улица в XIX в., можно судить по фрагменту из другого романа – «Евгений Онегин». Слова Александра Пушкина по праву могут послужить эпиграфом к нашей книге, и не только потому, что жизнь самого поэта тесно связана с Тверской улицей и ее домами. Пушкину удалось вполне конкретно и лаконично составить портрет улицы, на которой в его времена можно было увидеть и лачужки, и львов на воротах и даже монастырские постройки:

…Вот уж по Тверской

Возок несется чрез ухабы.

Мелькают мимо будки, бабы,

Мальчишки, лавки, фонари,

Дворцы, сады, монастыри,

Бухарцы, сани, огороды,

Купцы, лачужки, мужики,

Бульвары, башни, казаки,

Аптеки, магазины моды,

Балконы, львы на воротах

И стаи галок на крестах.

Без малого два века прошло с того времени, но все же кое-что на Тверской осталось. Это прежде всего те самые львы у бывшего Английского клуба, затем Музея революции, а ныне Музея современной истории России. А вот Страстного монастыря уже нет, улетели навсегда и галки, потому что кресты вместе с церквями пропали. Дворцы уступили место тяжеловесным доминам в стиле так называемого сталинского ампира. И уже само строительство таких зданий подразумевало исключительную парадность улицы, поэтому и будки, и лавки с огородами постепенно исчезли с Тверской.

Зато магазинов моды здесь сегодня предостаточно, наверное, это единственная достопримечательность, которая с пушкинских времен не только не исчезла, но и с удивительной быстротой размножилась и распространилась по улице.

Не испытать нам, к сожалению, и всех прелестей езды на санях по ухабам вдоль генерал-губернаторского особняка, так как ухабы давно уже замостили и заасфальтировали, кстати, одними из первых в Москве.

А бульвар, запримеченный поэтом, остался и явился впоследствии местом, приютившим памятник Пушкину. Часто проезжая мимо, Александр Сергеевич и не думал, наверное, что вот когда-то здесь будет стоять его бронзовое изваяние, признанное потомками поэта почти что эталоном для всех последующих его изображений.

Не забудем, однако, что Тверская еще недавно была известна как улица, названная в честь другого писателя, Максима Горького. Но на волне переименований она вновь обрела свое прежнее имя. И наверное, это справедливо, так как нынешнее название улицы гораздо в большей степени соответствует ее прошлому.

Тверская улица. Начало XX в.

А прошлое это – самое древнее из всех улиц Москвы. Как и следует из названия, улица поначалу была дорогой на Тверь, именно по ней въезжали в Москву великие князья, цари, императоры и прочие высокопоставленные лица, не говоря уже о чинах поменьше. «Тверь – в Москву дверь», – говаривали в старину.

В прошлом веке, а это, по московским меркам, было совсем недавно, при строительстве подземного перехода в районе Тверской площади были раскопаны археологические древности времен Дмитрия Донского. В этой земле нашли четыре слоя древних деревянных мостовых. Первая мостовая на Тверской появилась, по предположениям археологов, в XI в. На глубине 1,5 метра обнаружился бревенчатый настил с выбоинами от колес карет и телег. Это и была первая улица, называющаяся лежневой дорогой. Выглядела она следующим образом: снизу находились продольные дубовые бревна, на них сосновая мостовая, а сверху толстые доски. По краю мостовой шел частокол, окружавший стоявшие вдоль улицы дома.

Тверская улица на карте Москвы середины XIX в.

Мостовая эта формировалась поначалу из небольших бревенчатых отрезков, которые каждый хозяин дома укладывал перед своим владением. Эти кусочки мостовых и слились постепенно в общее целое, образовавшее замощеную улицу.

Уже позднее, в середине XVII в., при царе Алексее Михайловиче, Тверская получила более конкретные очертания. Она простиралась уже от Воскресенских ворот Китай-города до Земляного города, и потому ее называли Большой мостовой улицей.

Тверская на ночь закрывалась воротами. Делали это специальные люди – воротники, охранявшие вход в город (о них сегодня напоминает Воротниковский переулок). Ворота на Тверскую находились в двух местах: в Белом городе и Земляном.

Для большей безопасности улицу перегораживали еще и поперек, толстыми бревнами-решетками. И если вдруг супостаты пробрались бы через ворота на улицу, то тогда полагалось стоявшим у решеток сторожам немедля трещотками оповещать местное население и созывать всех на помощь. Решетки начали охранять Москву по царскому указу Ивана III еще в 1504 г., а просуществовали они до 1750 г.

До того, как на Тверской установили освещение, в темное время суток горожане обходились фонарями, которые они носили с собой. Но лишний раз на улицу старались не ходить. Того же, кто встречался воротникам и стражникам с фонарем, пропускали дальше только за специальную мзду. А если фонаря при путнике не было, то его могли запросто заподозрить в желании остаться незамеченным и, следовательно, совершить что-то дурное. Таких не пропускали, а задерживали и сажали в острог «предварительного заключения» до выяснения личности.

Подобные меры предосторожности предпринимались в связи с большим количеством «шальных людей», коих в Москве во все времена было в избытке. Известно, например, что еще в 1722 г. Петр I посоветовал гостям, которые приехали в Кремль 1 января, чтобы поздравить царскую семью с Новым годом, разъехаться по домам засветло «во избежание какого-либо несчастья, легко могущего произойти в темноте от разбойников».

Тверская улица. 1900‑е гг.

А темнота, надо сказать, была повсеместная. Ведь во всем городе освещалось лишь Красное крыльцо перед Грановитой палатой Кремля, да и то по праздникам. Только в 1730 г. на улицах Москвы появились первые фонари, которые зажигали лишь в те вечера, когда в Кремле принимали гостей, чтобы последним было безопасно добираться восвояси. С конца XVIII в. фонари стали освещать улицу постоянно. Но поскольку с ними был связан риск пожара, то в лунные ночи и летом их не зажигали.

Главной улицей города Тверскую сделало и то, что на ней находилась резиденция московских властей, последние двести тридцать лет известная как дом генерал‑губернатора. В то же время, будучи центральной улицей Москвы, Тверская первой переживала и все нововведения. Ее первой, например, замостили круглыми бревнами в XVII в. В 1860 г. на ней установили газовые фонари перед домом генерал‑губернатора, здесь же впервые в 1896 г. было проведено электрическое освещение. В 1876 г. Тверскую начали асфальтировать.

В 1820 г. по ней пустили первый дилижанс, направляющийся в Санкт‑Петербург. В 1872 г. опять же впервые в Москве здесь была пущена конно‑железная дорога, а в 1933 г. – первая троллейбусная линия. А ехать было куда, ибо улица не такая уж и маленькая, на ней, как на бельевой веревке, висят аж три площади – Тверская, Пушкинская и Триумфальная. Именно последняя площадь завершает улицу и дает начало ее ближайшей родственнице – Первой Тверской‑Ямской, ведущей к Белорусскому вокзалу, где некогда была Тверская застава Камер‑Коллежского вала. Этот вал являлся границей города в XVIII в. Вокзал сменил более чем за сто лет своего существования пять названий: в 1870 г. он был открыт как Смоленский, затем именовался Александровским, Брестским, Белорусско‑Балтийским и, наконец, Белорусским. С этого вокзала и по сей день отправляются составы на Запад. Сюда же приходили и поезда с советскими солдатами‑победителями в 1945 г.

Значение Тверской улицы еще более возросло в советский период. Тогда‑то она и получила имя Горького, это случилось в 1932 г. Особо памятных мест, связанных с жизнью и творчеством великого пролетарского писателя, на Тверской улице не было (ну, жил он в одной из ее многочисленных гостиниц – так что из этого? В них кто только не останавливался). Но этот пустяк не являлся преградой для инициаторов переименования. Так как писатель был признан великим, то и мелочиться не следовало. Желание Сталина «умаслить» Горького, опутать его крепкими нитями всенародной славы и почета достигло своей цели. Правда, практически в это же время сам Горький обратился к вождю всех народов с предложением увековечить его светлое имя в названии государственных премий. Мол, если премии будут называться Сталинскими, то это заставит «инженеров человеческих душ» трудиться с большей сознательностью над созданием лучших образцов новой советской литературы. Но Сталин в этот раз поскромничал, и предложение Горького отклонил.

А вот именем Горького стали называть колхозы, предприятия, театры, парки культуры и даже города. В ноябре 1932 г. писатель Борис Лавренев так выразился по этому поводу: «Беда с русскими писателями: одного зовут Мих. Голодный, другого Бедный, третьего Приблудный – вот и называй города».

Улица Горького. 1934 г.

Горькому же было не очень удобно – ведь его имя появилось на картах еще при жизни, но его мнение, наверное, учитывалось в последнюю очередь. Вся беда в том, что Сталин именно его выбрал в великие пролетарские писатели (как уже позднее утвердил Маяковского в роли великого поэта нашей эпохи). Зато когда Горький тяжело заболел и захотел лечиться за границей, его почему‑то из СССР не выпустили.

По улице Горького по советским праздникам двигались колонны демонстрантов, здесь встречали челюскинцев и Валерия Чкалова в 1937 г. Вот как вспоминал об этом друг Чкалова, летчик Г.П. Байдуков: «Поезд плавно подошел к перрону Белорусского вокзала. В дверях показался весело улыбающийся Чкалов, увидев забитый тысячами людей перрон, услышав восторженные овации. Нас каждого вместе со своими родными усадили в увитые гирляндами цветов открытые автомобили. Медленно выехали на улицу Горького, эту уже традиционную магистраль героев. Люди плотными шпалерами стояли от Белорусского вокзала до самого Кремля. По мере продвижения по Горьковской магистрали сильнее становилась пурга листовок (их бросали с балконов и из окон домов)».

Магистраль героев – это, пожалуй, наиболее точное определение. Журналист Ефим Зозуля писал в «Огоньке»: «1 мая 1935 г. я пролетал на самолете‑гиганте «Максим Горький» очень низко над Тверской. Она была залита людьми, знаменами, цветами. Казалось, люди были неподвижны. Сплошной поток как бы застыл на месте. И в прилегающих переулках застыли черные фигурки людей. Так часто кажется с самолета. В двенадцать часов, после полета, я приехал с аэродрома на Пушкинскую площадь. Дальше нельзя было ехать. Сошел с машины и влился в густую двигающуюся, поющую, играющую, танцующую массу. Стояли люди – изумительные люди, не изученные, не описанные, не зарисованные». Мы не раз еще обратимся к московским заметкам Е. Зозули, они помогут нам воссоздать атмосферу тех лет.

В соответствии с Генеральным планом реконструкции Москвы 1934 г. узкую Тверскую предполагалось значительно расширить (с 20 до 40 метров). В ее тогдашнем виде она не годилась под «дорогу героев и демонстраций», коей должна была стать после перестройки. Такая причина, как неприспособленность к всенародным шествиям, была в 1930‑х гг. достаточно серьезным основанием для переустройства улицы. Несносный Лазарь Каганович снес уже к этому времени Воскресенские ворота на Красной площади и замахнулся на храм Василия Блаженного и торговые ряды ГУМа. И все по одной причине – они мешали входить и выходить с Красной площади сразу трем колоннам демонстрантов‑трудящихся. Интересно, что были у Кагановича союзники и среди всемирно известных архитекторов, например Ле Корбюзье – он всячески настаивал на сносе здания Исторического музея.

Работы по «выпрямлению» некоторых участков Тверской улицы начались еще в 1923 г. под руководством архитектора А.В. Щусева. В 1930‑х гг. этот процесс получил серьезное развитие. После реконструкции улицу выпрямили, проезжую часть расширили. Причем участок до Триумфальной площади сделали шире, а отрезок от Триумфальной до Белорусского вокзала остался узким.

Улица Горького. Конец 1930‑х гг.

Отдельным этапом стала прокладка метрополитена, рыли его открытым способом, найдя немало интересного. Одна из первых шахт метро была на углу Тверской и Охотного ряда. Очевидец вспоминал: «В шахту спускались по узкой вертикальной лестнице. Я спускался в тридцать втором году в брезентовом костюме. В этом месте, под Тверской и под Охотным, было чумное кладбище XVI в. Человеческих костей нашли немало. Вообще, где бы ни рыли в Москве, особенно под церквами, – множество скелетов. Одни лежат, другие стоят или находятся в наклонном положении. Находили и находят стоящих вниз головой. Отчего это? Может быть, от подпочвенных сдвигов, напора вод, а может быть, тут были и счеты господ купцов, бояр и попов с неугодными и неудобными людьми».

Эпоха 1930-х гг. вообще стала поворотным моментом в градостроительстве Москвы, этот период по своему разрушительному влиянию на памятники архитектуры можно сравнить с 1812 г., когда пожар уничтожил немало исторических зданий. А план реконструкции Тверской справедливо было бы назвать планом уничтожения или ликвидации, ибо старую Москву буквально утюжили, пытаясь сровнять с землей.

«Сейчас на Тверской стало немного темнее, – читаем мы репортаж Ефима Зозули 1938 г. – Поднялся ряд домов. Поднялся, принарядился и смотрит на стоящих против: – Ну, друзья, когда же и вы подниметесь с колен, выпрямитесь и отодвинетесь – надо же расширить улицу, мы же должны стать наконец приличной улицей!

Здание телеграфа преобразило эту часть Тверской. Оно главенствует днем и особенно вечером и ночью, всегда освещенное, с трудовым человеческим муравейником, хорошо видным из окружающих домов и улиц на большом пространстве. Оно имеет трудовой вид, это здание, и вызывает аппетит к работе.

Недалеко от телеграфа маленькая лавочка, в которой в девятнадцатом году иногда продавали молоко. Мы с товарищем по очереди спешно покупали здесь молоко, чтобы почти бегом нести его на Арбат, в пустую квартиру, где лежала в тифу Надя, домработница. «Добросердечный» хозяин, когда она заболела, переселился к товарищу и оставил ее одну в большой холодной квартире. Мы, квартиранты, занимавшие одну из комнат, чудом выходили ее, и выздоровевшая Надя долго плакала потом и произносила речи на тему о черствости и бездушии хозяев.

Тверская значительно расширяется в этой части. Сейчас снимается дом, заслонявший новую гостиницу Моссовета[1]. Днем и ночью гудят грузовики, подъезжающие, поворачивающие и увозящие камни и доски снимаемого здания. Скоро широкая, радостная улица будет заключать Тверскую или начинать ее и вести на Красную площадь».

В прошлом веке любили писать о том, как эффектно закончилась реконструкция: новые многоэтажные здания возводились в глубине дворов, поэтому улица до поры до времени сохраняла свой обычный вид, и вот в назначенный день и час старые дома были взорваны и, когда осела кирпичная пыль, открылся широкий проспект.

Улица Горького после войны

В результате реконструкции исчезли или изменились до неузнаваемости дома, с которыми было связано немало исторических событий. Помимо того что это были памятники архитектуры, в них в разное время жили выдающиеся представители русской культуры. Снесли дома:

Дом 3 – гостиница «Франция», здесь часто останавливался Н.А. Некрасов в последней четверти позапрошлого века;

Дома 5 и 8 – здесь в 1829 и 1833 гг. соответственно жил В.Г. Белинский;

Дом 12 – в 1830–1860 гг. гостиница Шевалдышева, где в январе и ноябре 1856 г. проживал Л.Н. Толстой; здесь также проживал Ф.И. Тютчев;

Дом 15 – в этом доме жил писатель А. Погорельский; в 1835 г. у него останавливался художник К.П. Брюллов;

Дом 17 – здесь находилась квартира певца Московской частной оперы А.В. Секар-Рожанского, у которого в 1899 г. бывал композитор Н.А. Римский-Корсаков; в 1909–1913 гг. здесь жил еще один певец – артист Большого театра Л.В. Собинов; в этом же доме прошли молодые годы актрисы В.Ф. Комиссаржевской;

Дом 26 – здесь в 1846 г. скончался поэт Н.М. Языков;

Дом 34 – здесь находилась первая студия Художественного театра.

Но, слава богу, кое-что на Тверской улице еще осталось. Так отправимся же скорее на прогулку по той, старой и патриархальной Тверской улице Москвы.

Тверская ул., дом 1

«Национальная гостиница»

Здание гостиницы «Националь» было построено в 1901–1903 гг., архитектор А.И. Иванов‑Шиц.

Майоликовые панно верхнего этажа изготовлены на заводе «Абрамцево». Автор современного панно в угловой части здания – И.И. Рерберг, 1932 г. Роспись плафонов залов № 6 и 7 второго этажа гостиницы – И.В. Николаев, 1974 г.

В конце XIX в. на месте гостиницы стоял дом, известный еще с допетровских времен. Принадлежал он некоему Фирсанову и славился своим трактиром «Балаклава» на первом этаже. Сюда частенько приходили купцы‑охотнорядцы с близлежащего торжища, заключавшие здесь же сделки. «Балаклава» состояла из двух низких, полутемных залов, а вместо кабинетов в ней были две пещеры: правая и левая.

Захаживал в трактир завсегдатай и ценитель подобных заведений Владимир Гиляровский, бывавший в пещерах: «Это какие‑то странные огромные ниши, напоминавшие исторические каменные мешки, каковыми, вероятно, они и были, судя по необыкновенной толщине сводов с торчащими из них железными толстыми полосами, кольцами и крючьями. Эти пещеры занимались только особо почетными гостями».

О баснословной стоимости строительства «Национальной гостиницы» (таково ее первое название) ходили легенды. Один из героев писателя Евгения Замятина поразился увиденным: «Богомолов поехал в город, остригся, надел городское платье. Все ничего, ходил, но против гостиницы «Националь» остановился, ахнул и стал пальцем окна считать. Пересчитал, помножил в уме, сколько стекол и сколько стоит» (Е.И. Замятин. «Блокноты»).

«Национальная гостиница». 1900‑е гг.

Деньги, затраченные на этот дорогущий проект, должны были вернуться сторицей сразу после открытия гостиницы, состоявшегося в 1903 г. Это стало большим событием в жизни Первопрестольной. Отныне петербургским чиновникам в старую столицу можно было ехать спокойно, не опасаясь потерять здесь время и нервы на поиски приличного жилья для временного проживания. Готовы были принять самых взыскательных постояльцев все 160 гостиничных номеров, оснащенных по первому слову бытовой техники. Все везли из‑за границы – и лифты, и мебель, и люстры, и ванны, и даже ватерклозеты. Да, чуть не забыли телефонный аппарат, стоявший в каждом номере, – признак небывалой роскоши и чудо цивилизации!

Приезжая в Москву, в «Национале», как правило, селились очень большие люди – председатели Совета министров Российской империи и их заместители, генерал‑губернаторы, члены царской семьи. Порой и сами состоятельные москвичи снимали номер в гостинице. В 1910 г. 3 октября в «Национале» скоропостижно скончался первый председатель Государственной думы С.А. Муромцев. Смерть наступила от паралича сердца. Странное дело – за неделю до этого Муромцев переехал сюда жить со своей московской квартиры, уступив ее приехавшим погостить родственникам. Поговаривали об отравлении Муромцева, якобы сделали это его политические противники. Но дело замяли. Похоронили его на кладбище Донского монастыря.

Вид на гостиницу со стороны часовни Александра Невского. 1900‑е гг.

Но не только царские чиновники, а также и их убийцы жили в «Национале», причем нелегально. Террорист Борис Савинков вспоминал, что, приехав в Москву весной 1906 г. с целью подготовки покушения на московского генерал‑губернатора Федора Дубасова (его приговорили к смерти за подавление восстания 1905 г.), члены террористической группы поселились как раз в гостинице на Тверской: «Я вернулся в Москву и встретил одобрение этому плану также со стороны всех членов организации. Мы стали готовиться к покушению. Борис Вноровский снял офицерскую форму и поселился по фальшивому паспорту в гостинице «Националь» на Тверской. В среду днем я встретился с ним в «Международном ресторане» на Тверском бульваре. Наше внимание обратили на себя двое молодых людей, прислушивавшихся к нашему разговору. Когда мы вышли на улицу, они пошли следом за нами».

Главный вход в гостиницу. 1915 г.

Соратник Савинкова попросил подобрать ему гостиничный номер, окна которого выходили на Тверскую улицу, чтобы следить за проезжавшим по ней Дубасовым. Дубасов жил в генерал‑губернаторском доме на Тверской, но выезжал редко. Трудно было установить точное время. Ездил он по‑разному: то с эскортом драгун, то в коляске со своим адъютантом графом Коновницыным. Не раз и не два выходил Борис Вноровский из «Националя» с красивой коробкой конфет в руках, таящей в себе смертельную начинку – там была бомба для градоначальника. Обычно бомбометатель подстерегал Дубасова на подступах к его резиденции, но судьба никак не улыбалась террористам. Так шел день за днем.

Гостиница в 1939 г.

Наконец 23 апреля 1906 г. Вноровский, как обычно, вышел из гостиницы и пошел вверх по Тверской улице, заняв свое место напротив генерал-губернаторского дома. Когда коляска с Дубасовым поравнялась с ним, Вноровский кинул в нее бомбу: «Упав под коляску, коробка произвела оглушительный взрыв, поднявший густое облако дыму и вызвавший настолько сильное сотрясение воздуха, что в соседних домах полопались стекла и осколками своими покрыли землю. Вице-адмирал Дубасов, упавший из разбитой силой взрыва коляски на мостовую, получил неопасные для жизни повреждения, граф Коновницын был убит. Кучер Птицын, сброшенный с козел, пострадал сравнительно легко, а также были легко ранены осколками жести несколько человек, находившихся близ генерал-губернаторского дома. Злоумышленник, бросивший разрывной снаряд, был найден лежащим на мостовой, около панели, с раздробленным черепом, без признаков жизни. Впоследствии выяснилось, что это был дворянин Борис Вноровский-Мищенко, 24 лет, вышедший в 1905 г. из числа студентов императорского московского университета» (из материалов следствия). В тот день постоялец «Националя» в свой номер не вернулся.

В «Национале» случались и события иного рода. В декабре 1908 г. в гостинице поселились приехавшие в Москву Владимир Мережковский и Зинаида Гиппиус. Известная поэтесса Серебряного века снискала заслуженную популярность читающей аудитории, среди ее поклонниц была и юная москвичка Мариэтта Шагинян, незадолго до этого, в ноябре 1908 г., написавшая очаровавшей ее поэтессе письмо, полное восторга и даже экстаза. Гиппиус пригласила Шагинян к себе в номер, и они кратко побеседовали о стихах, о любви и о погоде.

Девятнадцатилетняя Мариэтта Шагинян страдала глухотой, и это обстоятельство, как известно, сопровождало ее всю долгую жизнь (а прожила она без малого век). Но с памятью у нее было все в порядке. Она хорошо помнила ту первую встречу со своим кумиром в гостинице и в особой шкатулке хранила это письмо, написанное на особой фирменной бумаге с маркой и посланное ей в конверте «Национальной гостиницы»:

«Москва, 7 декабря 1908. В город. Мариэтте Сергеевне Шагинян. Мал. Дмитровка, Успенский, д. Феррари, кв. 5. Я сегодня уезжаю, милая Мариэтта. Я думала, что напишу вам из СПб., где, во всяком случае, у меня будет скорее свободная минутка. Конечно, я не сержусь на вас и ваше отношение ко мне не считаю смешным… я только считаю его опасным для вас. Вы так хорошо писали о фетишизме, а теперь вдруг у меня является чувство, что вы можете сделать меня фетишем. Я вам говорю это резко, потому что мне кажется – вы достойны моей откровенности. Любите мое больше меня, любите мое так, чтобы оно было для вас, или стало ваше – вот в этом правда, и на это я всегда отвечу радостью. Любить одно и то же – только это и есть настоящее сближение. Я не люблю быть «любимой», тут сейчас же встает призрак власти человеческой, а я слишком знаю ее, чтобы не научиться ее ненавидеть. Я хочу равенства, никогда не отказываюсь помочь, но хочу, чтобы и мне хотели помочь, если случится. Я хочу равенства. И боюсь за других там, где для меня уже нет соблазна. Пишите мне все, как обещали. Не сердитесь на меня за мою прямоту, а поймите ее. Правда, вы пишете стихи? И в 20 лет, и теперь, уже издаете книжку? Может быть, вы пишете очень хорошо, а все-таки, может быть, торопитесь. Какие люди разные! Я печаталась 15 лет прежде, чем меня уговорили издать мою единственную книгу стихов. И как теперь, так и в 17 лет я писала 2–3 стихотворения в год – не больше. Не было в мое время и того моря поэтов, в котором утонет ваша книжка, как бы она хороша ни была. Впрочем, разны люди. Буду ждать вашего письма в СПб. (Литейный, 24). Я стану отвечать вам иногда длинно, иногда кратко, как сможется. Но всегда прямо, не потому, чтобы не умела иначе, а потому, что с вами иначе не хочу. Ваша З. Гиппиус».

«Националь» во время войны

Через год Шагинян бросила Москву и устремилась в Петербург, чтобы быть рядом с объектом своего поклонения. «Люблю Зину на всю жизнь, клянусь в этом своею кровью, которою пишу», – переживала Шагинян в феврале 1910 г. Но любовь, как известно, слепа, и потому постепенно Мариэтта пришла к противоположному выводу: «Какая же я была дура, что не понимала эту старую зазнавшуюся декадентку, выдающую себя за «саму простоту!».

После 1917 г. пути двух поэтесс не могли не разойтись: Гиппиус эмигрировала, а Шагинян стала известной пролетарской писательницей, классиком советской литературы и даже Героем Социалистического Труда. Но ту памятную встречу в «Национале» запомнила она на всю жизнь.

В 1918 г. в связи с переездом большевистского правительства из Петрограда, а с ним и большого числа партийной номенклатуры, лучшая московская гостиница была отдана под 1‑й Дом Советов. Жилищная проблема остро стояла в Москве во все времена, а тогда тем более. Сразу найти столько хороших квартир для ленинских наркомов представлялось весьма проблематичным. Они ведь не простые смертные – в коммуналках со всем народом жить не могут, а потому их временно поселили в «Национале». Сам Ильич вместе с Крупской занял люкс на третьем этаже.

Лишь в конце 1932 г. зданию вернули его первоначальное предназначение. Это была одна из немногих московских гостиниц, сохранивших свои комфортные условия проживания и в годы развитого (и не очень) социализма. Именно в «Национале» стремились поселиться приезжавшие в Москву иностранные туристы, уже имевшие ранее возможность насладиться небогатым «сервисом» новых советских гостиниц. Выбирая между «Москвой» и «Националем», они, не скрывая, отдавали предпочтение последнему. В этом негласном соревновании, развернувшемся между двумя гостиницами, стоявшими друг напротив друга, огромная серая «Москва», выстроенная как образец передовой социалистической гостиницы, проигрывала нарядному четырехэтажному «Националю» в стиле модерн.

Андрей Белый в книге «Москва под ударом» писал: «И стремительно прочь от профессора ноги несли самодергом японца – в «Отель‑Националь», чтоб пасть замертво: в сон. Вот мораль: не ходите осматривать с крупным ученым достопримечательностей городских; Москва – древний, весьма замечательный город».

9 мая 1945 г.

Полюбили «Националь» классики мировой литературы – Анатоль Франс, Джон Рид, Герберт Уэллс, Анри Барбюс и другие. Культовым местом стал и ресторан отеля, где всякий раз можно было встретить представителей московской богемы – актеров, художников, писателей, пропивавших очередной гонорар в окружении всегда голодных коллег.

В частности, завсегдатаем ресторана был поэт Михаил Светлов, живший в писательском доме напротив, в Камергерском переулке. Чтобы пообедать в «Национале», ему достаточно было перейти улицу, тем более что автомобильное движение (мы это видим на старых снимках) было не такое интенсивное.

Приятельница поэта Ю. Язвина вспоминала: «В мае 1932 года я приехала в Москву на майские торжества. Тогда в Москве я прожила девять волшебных дней. М. Светлов и поэт М. Голодный водили меня по всей Москве, по театрам, музеям, ресторанам. Знакомили с ночными красотками Москвы. Для провинциальной девочки это море впечатлений было настолько велико, что я потеряла счет дням. Вместо трех дней, на которые была отпущена, пробыла девять. Помню наш поход в ресторан «Националя». В то время посетителями ресторана были в основном иностранцы, которые расплачивались валютой. Швейцар в ливрее, украшенной галунами, весьма презрительно осмотрев нас, отказался пропустить в зал, так как М. Голодный был в косоворотке. Этот отказ вызвал возмущение обоих Мишей, и они учинили там просто скандал, говоря, что «вот, мол, нас, советских поэтов, не пускают в наш ресторан, в то время как там упиваются нашей водкой иностранцы». Скандал не возымел действия, и мы вынуждены были уйти».

Светлов особенно ценил пироги и торты, которые пекли повара ресторана «Националя». Он заказывал их для своих друзей и сам разносил по адресам, подобно Деду Морозу. Таким он и появился на пороге квартиры Язвиной в 1943 г. с огромным тортом в руках – яблочным паем. «Принимай этот пай, – сказал мне Миша. – Он испечен по заказу в ресторане «Националя», куда нас с тобой не пропустили в 1932 г.».

После войны Светлов водил сюда своих студенток из Литинститута, одна из них, Ирина Ракша, пишет: «И вот уже сидим, как оказалось, в его любимом кафе гостиницы «Интурист», вернее даже, в европейском ресторане «Националя». Совершенно закрытом, куда с улицы, конечно, никого не пускают. Посетители – лишь иностранцы, всякие интуристы заморские, а если наши – то совсем уж блатные, номенклатура. Но поэту Светлову в Москве двери всех ресторанов открыты. И все швейцары на улице Горького – пузатые и дородные, в «генеральских» кокардах и униформах (прямо «хозяева жизни») – сгибаются в три погибели, лебезят перед ним – сухоньким еврейским старичком – и щедрым на руку завсегдатаем».

Светлов любил сидеть в «Национале» за своим столиком, который всегда оставляли для него свободным знакомые официантки; стол стоял слева от входа у второго окна.

Они уже заранее знали, что принести – хрустальный графин с коньяком, граммов на двести. Поэт, еще не пригубив рюмку, начинал повествование о тех, с кем он когда-то сидел за одним столом, о своих встречах с Валентином Катаевым, Михаилом Зощенко, Андреем Платоновым, Борисом Пастернаком, Виктором Шкловским и Владимиром Маяковским. Светлов называл эти застолья в «Национале» мальчишниками.

Переводчица «Карлсона» Лилиана Лунгина также сталкивалась здесь со Светловым и его вечным собутыльником Юрием Олешей: «Иногда по воскресеньям, если удавалось немного разбогатеть, мы отправлялись с близкими друзьями в «Националь». Легендарное место, где, когда ни придешь, за столиком сидели Юрий Карлович Олеша и Михаил Аркадьевич Светлов. Они были людьми замечательного остроумия, их шутки и афоризмы передавались из уст в уста».

Лучшую характеристику дал Олеше сам Светлов. Как-то увидев его в «Национале», он сказал: «Юра – это пять пальцев, которые никогда не сожмутся в один кулак». Нелегко поверить, но коллеги по перу рассказывали, что официантки не брали денег с Юрия Олеши, зная его бедственное положение (о себе он говорил: «Старик и море… долгов»). А когда после смерти кто-то из его друзей попытался отдать долг, его осадили: «Не надо! Разве мы не знаем, кто такой Олеша?».

Да и как можно было брать деньги с такого человека, который мог сказать официантке из «Националя»: «У вас волосы цвета осенних листьев» или «На моих часах время остановилось, с тем чтобы полюбоваться вами». Олеша часто повторял: «Я – акын из «Националя». А на вопрос: «Что вы больше всего любите писать?» – отвечал: «Сумму прописью».

А вот Михаил Светлов действительно оплачивал ресторанные счета своих знакомых, и не только Олеши. Писатель Юз Алешковский привел в «Националь» компанию в пять человек. Когда пришло время рассчитываться, выяснилось, что денег нет ни у кого. Как это иногда случается, каждый из пришедших надеялся, что заплатит сосед.

В поисках знакомых Алешковский оглядел зал. И о чудо! За одним из столиков сидел Светлов: «Михаил Аркадьевич! Не одолжите ли вы нам до завтра 219 рублей, нам до счета не хватает». Светлов спросил: «219 не хватает? А какой же у вас счет?». Юз ответил: «219 рублей». Светлов сказал: «Босяки!», но денег дал, к счастью, они у него на этот раз были», – с благодарностью вспоминала одна из участниц того вечера в ресторане.

Еще один завсегдатай ресторана «Националя» – композитор Никита Богословский. Он полюбил эту гостиницу еще до своего переезда в Москву, где жил в одном доме с композитором Сергеем Прокофьевым в Камергерском переулке. Как писал остроумный композитор, «в молодые годы я был абсолютным пижоном. Шиковал. Если заказывал номер в гостинице, то не ниже трехкомнатного люкса. Когда я жил еще в Ленинграде и приезжал в Москву на съемки, то останавливался в гостинице «Националь».

В «Национале» Богословский обычно завтракал, а обедал в «Метрополе», для чего вызывал интуристовскую машину «Линкольн». Таковы были заработки популярного песенника, автора таких хитов, как «Спят курганы темные» и «Шаланды, полные кефали».

Как рассказывал Богословский: «Однажды в ресторане я впервые увидел Фаину Раневскую. Она сидела с каким-то господином и смотрела в мою сторону, а потом указала на меня пальцем и рассмеялась. Я тогда был сильно озадачен. И когда через несколько лет благодаря съемкам познакомился с ней лично, напомнил ей этот эпизод. Оказалось, на вопрос своего спутника: «Что вы будете на десерт?» – она ответила: «Вон того мальчика».

Как-то в ресторане «Националя» Богословский сидел вместе со Светловым, а за соседним столиком оказался сверхпопулярный тогда певец и актер Марк Бернес. Богословский, ранее рассказавший Светлову, что Бернес любит его стихи, сказал: «Смотрите, Миша, какое совпадение. Бернес сидит за соседним столиком». «Это вон тот крашеный блондин?» – спросил Светлов и подошел к Бернесу, который уже готовился дать поэту свой автограф. Но Светлов опередил его, пока Бернес нехотя вынимал из припасенной на всякий случай пачки одну из своих фотографий, поэт огорошил его: «Нет, вы меня не поняли. Это я хочу вам дать автограф!» И буквально всучил ему свою книгу, которую, как выяснилось, он носил с собой специально для такого случая.

«Националь» в 1947 г.

«Националь» в период хрущевской «оттепели»

А бывало и так. Утром часов в девять Никите Богословскому звонил Александр Вертинский, живший на улице Горького, и предлагал: «Что делаешь? Пошли прогуляемся?» «Пошли», – отвечал Богословский.

Встречались они в «Национале», завтракали. Затем шли выпить кофе с коньячком в «Коктейль‑холл», что в доме 6 по улице Горького. Оттуда – обедать в «Метрополь». Заканчивалась прогулка за ужином в Доме актера. Вот такой любопытный маршрут. Можно себе представить, до какой кондиции доходили его участники к моменту возвращения домой.

Ну а о сегодняшнем значении «Националя» для Москвы и говорить не приходится.

Тверская ул., дом 5

Долгоруковы, Румянцевы и Мейерхольд

Высокий статус Тверской улицы, престижность проживания в ее пределах определили и родословную этого дома. Когда-то, еще при Петре Великом, владение принадлежало князьям Долгоруковым, происхождение которых отличалось куда большей знатностью, чем императорский дом Романовых. Один из самых известных представителей рода – князь Юрий Долгорукий, по преданию основавший Москву в 1147 г. А где тогда находились Романовы? Вот именно, нигде. Да такой княжеской фамилии еще и в помине не было.

До своей смерти в 1723 г. дворцом на Тверской владел известный деятель Петровской эпохи, сенатор и российский посол в Польше Григорий Федорович Долгоруков. Интересы своей страны он защищал так усердно, что поляков буквально трясло при одном лишь упоминании его фамилии, ибо «князь Григорий Федорович, муж ума обширного, ума тонкого и острого, души самой возвышенной, был одним из замечательнейших русских дипломатов», как оценивали его потомки.

Чуть менее удачливым оказался сын князя – Алексей Григорьевич, унаследовавший дворец своего отца. Это был тот самый Долгоруков, что сумел добиться огромного влияния на малолетнего Петра II. Юный император назначил своего бывшего воспитателя членом Верховного тайного совета. Алексей Григорьевич интриговал против Меншикова, добившись ссылки того в ставший впоследствии знаменитым город Березов Тобольской губернии.

Сын Алексея Григорьевича Иван беспрестанно проводил время с императором, спаивая и развращая несчастного юношу. Таких в царском окружении было немало. Долгорукову удалось и вовсе невозможное – он обручил с малолетним царем свою великовозрастную дочь Екатерину (будущая императрица на три года была старше своего четырнадцатилетнего суженого). Все шло отлично, можно себе представить, какую силу заимел бы Алексей Григорьевич, став царским тестем. Да и не он один – его братья Сергей и Иван также рассчитывали на свой кусок пирога. Как коршуны накинулись бы на Россию.

Но незадолго до свадьбы случилось непоправимое – Петр II смертельно занедужил, скончавшись 19 января 1730 г. Алексей Григорьевич успел составить завещание в пользу своей дочери, чтобы подсунуть его умирающему императору. Но у постели больного было в тот момент немало и других, желавших высшей власти. Завещание так и осталось неподписанным.

Воцарившаяся на троне Анна Иоанновна, разорвав кондиции, не забыла о Долгоруковых. Алексея Григорьевича сослали с семьей в тот же Березов, где князь и умер. Ему не довелось узнать об ужасной участи сына Ивана и двоих своих братьев. В 1739 г. их обвинили в измене и казнили.

А конфискованная усадьба на Тверской улице с 1745 г. принадлежала уже другому обласканному властью вельможе – графу Александру Ивановичу Румянцеву, дипломату и военачальнику (в России эти две профессии, как видим, часто совмещались). Он сыграл большую роль в возвращении на родину царевича Алексея в 1718 г., был членом Верховного суда, позже приговорившего его к смертной казни. Петр I, отметив заслуги Румянцева, наградил его тогда чином генерал-адъютанта и деревеньками. Политическая карьера Румянцева была полна зигзагов. Например, при Анне Иоанновне он стал жертвой приснопамятной бироновщины: «Человек петровского закала, любивший все русское, чуждый роскоши и изнеженности, деятельный, преданный отечеству, каким был Румянцев, не мог соответствовать порядкам, водворявшимся при дворе, где господствовал герцог Бирон и прочие немцы, и потому весьма естественно, что он имел скоро столкновение с братом всесильного временщика, навлекшее на него печальные последствия и по другому совсем делу. Императрица возымела намерение предложить Румянцеву место президента Камер-коллегии. Румянцев отказался, сказав, что, с ранних лет будучи солдатом, ничего не смыслит в финансах, не умеет выдумывать средств для удовлетворения роскоши и т. д. и, конечно, высказал при этом сгоряча много неприятного для императрицы о новых порядках при дворе, вследствие чего она приказала ему удалиться и затем отдала приказание его арестовать и предать суду Сената, который 19 мая 1731 года приговорил его к смертной казни. Царица из милости сохранила ему жизнь, заменила казнь ссылкою в пределы Казанской губернии, лишив чинов и ордена Св. Александра Невского и отобрав пожалованные ему ранее 20 000 руб. Румянцев со всем семейством своим был отправлен в село Чеборчино, Алатырской провинции, где и прожил более трех лет под строгим присмотром капитана Шипова, который, по данной ему инструкции, должен был неотлучно при нем находиться, никого к нему не допускать, читать все получаемые им письма и списывая с них копии, присылать в Петербург, вести дневные записки о всем происходящем в доме Румянцева, следить за его расходами, даже за мелочными и по хозяйству, которые последний не мог производить без разрешения Шипова. Не получая ничего от казны, Румянцев существовал на средства, имевшиеся у него и у его супруги, которая для насущных потребностей продавала свое имущество. В таком уединении Румянцев прожил более трех лет и только в конце июля 1735 года, вероятно, по ходатайствам родственников и близких графини Матвеевой, состоялся указ 28 июля о том, что Александр Румянцев пожалован был в астраханские губернаторы, на место престарелого Ивана Измайлова, причем Румянцев жалуется прежним чином генерал-лейтенанта и кавалером ордена Св. Александра Невского. Румянцев едва успел послать 20 августа благодарственное письмо Анне Иоаннов-не, как состоявшимся тем временем новым указом 12 августа был назначен правителем Казанской губернии и главным командиром войск, определенных к прекращению башкирских замешаний», – читаем в словаре Половцова. В 1738–1740 гг. Румянцев управлял Малороссией, затем отправился чрезвычайным и полномочным послом в Константинополь. Елизавета Петровна в 1744 г. возвела Румянцева в графское достоинство и даже предполагала назначить его государственным канцлером, но передумала. В памяти потомков Александр Румянцев остался «бескорыстным и самоотверженным исполнителем приказаний и предначертаний свыше, которые вел не щадя своих сил и всегда горячо отстаивая интересы отечества; он не уклонялся от возлагаемых на него дел и всегда оказывался верным и точным исполнителем», в то же время «он обладал большим умом, был тонкий человек, с большою придворною и дипломатическою ловкостью. Он был приятный собеседник, очень любезен и предупредителен, имел удивительную память, доставлявшую его разговору большую занимательность. Он обладал добрым сердцем – и это уменьшало число его врагов и обезоруживало его соперников».

А. Румянцев. Художник В. Боровиковский

А еще Румянцев оставил на свете трех дочерей и сына Петра, ему‑то и перешел дворец на Тверской улице в 1768 г. Но это было не самое главное приобретение Петра Александровича Румянцева. На Тверской он бывал нечасто, причиной тому – его легендарная биография.

Граф Петр Александрович Румянцев‑Задунайский – полководец, дипломат, почетный член Академии наук, генерал‑фельдмаршал с 1770 г. Нынешние украинские историки Румянцева‑Задунайского особенно не жалуют, в своих учебниках клеймят его как ярого крепостника, душителя «свободолюбивой украинской самостийности». Такая оценка ученых соседнего государства делает фигуру полководца еще более привлекательной для рассмотрения.

Как свидетельствуют исторические источники, Петр Румянцев «с детства отличался пылким темпераментом, живым воображением и быстрым умом». Он получил домашнее образование и первый военный опыт под руководством своего отца. В 1731 г. шестилетнего Петю по обычаям того времени записали в гвардию, в 1740 г. произвели в офицеры. Во время Русско‑шведской войны 1741–1743 гг. он находился в действующей армии. Молодой капитан Петр Румянцев доставил императрице Елизавете в Петербург мирный договор со Швецией, подписанный при непосредственном участии его отца, и был повышен в звании сразу через три чина. За мирный договор отец получил графское достоинство «со всем нисходящим потомством», начиная с сына. Составленный отцом графский герб имел девиз: «Не только оружием». А новоиспеченный молодой граф Петр Румянцев в 1744 г. в чине полковника был назначен командиром Воронежского пехотного полка. Было ему тогда восемнадцать лет.

П. Румянцев‑Задунайский. Художник Д. Левицкий

Румянцев отличился и во время Семилетней войны 1756–1763 гг. Став генерал-поручиком в 1758 г., Петр Александрович получил под свое начальство дивизию, с которой он доблестно воевал в сражении под Кунерсдорфом в августе 1759 г. По плану дивизия Румянцева заняла оборону в центре, на высоте Большой Шпиц. Прусские войска, опрокинув левый фланг русских, атаковали Большой Шпиц, но были отброшены. Тогда Фридрих II ввел в бой свою лучшую конницу. Русские отбили и этот штурм. А затем полки Румянцева нанесли контрудар штыковой атакой, опрокинули прусскую пехоту, заставив ее бежать с поля боя. За Кунерсдорф Румянцев был удостоен одной из высочайших наград России – ордена Святого Александра Невского. Но помимо орденов и званий для военного нет лучшей характеристики, чем та, что дается противником. Неудачнику Кунерсдорфа – прусскому королю Фридриху II приписывают слова: «Бойтесь собаки Румянцева. Все прочие русские военачальники не опасны».

В 1761 г. Румянцев успешно руководил осадой и взятием крепости Кольберг, за что был произведен в генерал-аншефы. Корпус Румянцева во взаимодействии с эскадрой Балтийского флота блокировал Кольберг на побережье Балтийского моря. Подступы к крепости прикрывал укрепленный лагерь, где находился 12-тысячный отряд принца Вюртембергского. В августе 1761 г. Румянцев атаковал лагерь и взял его, а в начале сентября осадил Кольберг. Невзирая на рекомендации главнокомандующего А. Бутурлина снять осаду и отойти на зимние квартиры, Румянцев своими настойчивыми действиями уже в декабре заставил гарнизон крепости капитулировать. В ходе осады Кольберга впервые в истории русского военного искусства были использованы элементы тактической системы «колонна – рассыпной строй». Прибавилось и число наград полководца – новый император Петр III, сменивший на троне скончавшуюся Елизавету, наградил Румянцева орденом Святой Анны 1-й степени.

После вступления на престол следующей государыни, Екатерины II, Петр Александрович не принял присягу, пока не удостоверился в смерти Петра III. Екатерина с недовольством отнеслась к поступку генерала, вызвала его к себе, долго беседовала. Румянцев объяснял свое поведение тем, что не может присягать новой государыне при живом императоре.

Екатерина II, получив все атрибуты царской власти, активно занялась «усилением властной вертикали». Одним из направлений ее кипучей деятельности стала Малороссия – нынешняя Украина, где необходимо было отменить гетманство и ввести генерал-губернаторство. Таким образом ликвидировалось более независимое положение Малороссии по сравнению с другими российскими землями. Ни о каком «разграничении полномочий» больше не могло быть и речи. Необходимость активизации внутренней российской политики на Украине (а не в Украине!) Екатерина II обосновывала и экономическими причинами: «От этой плодородной и многолюдной страны Россия не только не имеет доходов, но вынуждена посылать туда ежегодно по 48 000 рублей».

Но кто бы мог возглавить столь трудное дело? Императрица вспомнила о Румянцеве, и вполне обоснованно, недаром на его гербе красовалась надпись «Не только оружием». К тому же его отец уже управлял этой провинцией в свое время. Петр Румянцев зарекомендовал себя не только талантливым полководцем, но и умелым организатором. В 1764 г. он был назначен президентом Малороссийской коллегии и генерал-губернатором Малороссии и в этой должности состоял до конца своей жизни.

Являясь главнокомандующим всеми военными силами Малороссии (главным командиром малороссийских казацких полков, запорожских казаков и Украинской дивизии), Румянцев внес большой вклад в укрепление обороны южных границ России, комплектование и обучение войск, строительство военной флотилии на Азовском море. При нем на Украине было оформлено законом установление крепостного права (1783 г.). Вот за это и не любят сегодня Румянцева на Украине. Ибо он, являясь одним из крупнейших помещиков своего времени, «проводил имперскую политику упорядочения управления и ликвидации автономии», руководил проведением так называемой Румянцевской описи Малороссии.

Но в истории России Румянцев занимает достойное место. Одержав безоговорочные победы в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг., он наиболее ярко и полно проявил свой блестящий талант полководца. Наградами за победы стало производство Румянцева в генерал-фельдмаршалы и награждение орденом Святого Георгия высшей, 1-й степени. Не считая Екатерины II, возложившей на себя этот орден в качестве учредительницы, он стал первым кавалером высшей степени военного ордена Российской империи. Неутомимый Фридрих II писал тогда Румянцеву: «Полная победа, которую одержали вы над турецкой армией, приносит вам тем более славы, что успех ее был плодом вашего мужества, благоразумия и деятельности».

Саму эту войну зачастую называют «румянцевской», поскольку главные победы русских войск в ней связаны с его именем. Особо громкую славу Румянцеву принесло сражение у реки Кагул в июле 1770 г., в котором была одержана одна из самых крупных побед русской армии в XVIII в. В этом сражении русским войскам (38 тысяч человек) противостояла турецкая армия великого визиря Халиль-паши (150 тысяч человек). Успех был достигнут благодаря группировке сил на направлении главного удара, применению расчлененных боевых порядков, искусному маневру огнем и войсками. В критический момент, когда русские дрогнули перед неожиданной контратакой турецких янычар, Румянцев со словами «Теперь дело дошло и до нас» бросился в гущу отступавших солдат и скомандовал: «Стой, ребята!» Его появление и призыв в один момент изменили обстановку, и русские, восстановив порядок, устояли, отбили натиск противника и пошли вперед, к победе. Вскоре его армия очистила от неприятеля левый берег нижнего течения Дуная. А в 1771 г. был отвоеван и правый берег реки.

Успешно проведя военную кампанию 1774 г., заблокировав главные силы турок, Румянцев вынудил Турцию заключить Кючук-Кайнарджийский мир на выгодных для России условиях. Именно на празднование этого мира и приехала в Москву императрица в 1775 г., остановившись в Пречистенском дворце. Основные торжества были устроены на Ходынском поле.

Екатерина II пожелала, чтобы по примеру римских полководцев Румянцев въехал в Москву через Триумфальные ворота на Тверской улице, но Румянцев из скромности отказался от этой почести. В этом же году генерал-фельдмаршал Румянцев был осыпан наградами. В специальном указе Сената говорилось:

«Господину генерал-фельдмаршалу Румянцеву жалуется:

похвальная грамота… с прибавлением к его названию проименования Задунайского;

за разумное полководство – алмазами украшенный повелительный жезл;

за храбрые предприятия – шпага, алмазами обложенная;

за победы – лавровый венец;

за заключение мира – масленая ветвь;

в знак монаршего на то благоволения – крест и звезда ордена Святого апостола Андрея Первозванного, осыпанные алмазами» и прочее…

А еще императрица велела в честь фельдмаршала выбить специальную медаль на Санкт-Петербургском монетном дворе. Вряд ли в России в то время нашелся бы другой военачальник, чьи заслуги были бы признаны так щедро и достойно.

Вскоре триумфатор Румянцев был назначен командующим кавалерией русской армии. Но, как это часто у нас бывает, «недолго музыка играла». Фортуна в лице императорского благоволения изменила свое расположение к фельдмаршалу. Как известно, императрица не всегда руководствовалась при принятии кадровых решений исключительно интересами государства. Были у Екатерины II и другие стимулы…

Когда началась следующая Русско-турецкая война, 1787–1791 гг., Румянцев был назначен командующим второстепенной армией, в то время как командование главной ударной силой русских войск было поручено фавориту императрицы Г.А. Потемкину. Это воспринималось современниками как незаслуженное понижение. Тяготясь зависимым от светлейшего князя Таврического положением, Румянцев вскоре передал ему свою армию.

В 1794 г. Екатерина II вновь оказала Румянцеву высокое доверие – вверила ему главное начальство над войсками, собираемыми для похода в Польшу для подавления восстания Костюшко. Старый фельдмаршал много сделал для подготовки похода и его материального обеспечения, но лавры победителя поляков он уступил А.В. Суворову, руководившему военными действиями (Александр Васильевич был на пять лет младше Румянцева).

В декабре 1796 г., через месяц после кончины императрицы, ушел из жизни и фельдмаршал Румянцев-Задунайский, столько сил положивший для расширения границ России и укрепления государства согласно планам Екатерины II. Успел воздать должное фельдмаршалу новый государь Павел I, объявивший в русской армии трехдневный траур «в память великих заслуг фельдмаршала Румянцева Отечеству».

Петр Александрович Румянцев был женат на Екатерине Михайловне Голицыной. Из его сыновей в Москве хорошо известен Николай Петрович Румянцев. Канцлер, председатель Государственного совета, коллекционер, граф Н.П. Румянцев завещал свое собрание государству, благодаря чему и открылся в Москве в 1862 г. в доме Пашкова на Моховой знаменитый Румянцевский музеум, а затем и публичная Румянцевская библиотека.

Деятельность Петра Румянцева как военачальника в существенной мере обусловила развитие русского военного искусства Екатерининской эпохи, идеи полководца были использованы при выработке уставов и реорганизации русской армии. Наверное, из полководцев один лишь Суворов может соперничать с Румянцевым по степени военного таланта и пользе, принесенной России в XVIII в. В Москве есть памятник и площадь в честь Суворова. Справедливым было бы увековечение и памяти Румянцева в столице, поэтому не зря в этой книге так подробно о нем рассказывается.

С 1756 г. хозяином дворца на Тверской стал генерал-аншеф Иван Иванович Костюрин, комендант Петропавловской крепости в 1756–1764 гг.

С 1793 г. усадьба переходит в собственность графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, крупнейшего российского библиофила и собирателя древностей. У него было немало званий и наград: президент Академии художеств, обер-прокурор Святейшего синода, действительный тайный советник и т. д. Но известность ему принесло «Слово о полку Игореве».

Как рассказывал сам Мусин-Пушкин, рукопись «Слова о полку Игореве» попала к нему из рук бывшего архимандрита Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле в конце 1780-х гг. Правда, уже в наше время появились предположения, что Мусин-Пушкин, будучи обер-прокурором Синода с 1791 г. и пользуясь служебным положением, банально присвоил себе ценную рукопись, хранившуюся в Кирилло-Белозерском монастыре.

В России впервые «Слово» было издано в 1800 г., в примечании говорилось: «Подлинная рукопись, по своему почерку весьма древняя, принадлежит издателю сего (гр. Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину), который, чрез старания и просьбы к знающим достаточно российский язык, доводил чрез несколько лет приложенный перевод до желанной ясности, и ныне по убеждению приятелей решился издать оный на свет». С этого времени имя графа стало широко известно и за рубежом.

«Слово» являлось одной из жемчужин собрания Мусина-Пушкина. А кроме того, были там и Никоновская летопись, и Лаврентьевская летопись, и документы эпохи Ивана Грозного, и собственноручные записки Петра I, и еще немало ценнейших памятников и исторических источников различных эпох.

А. Мусин‑Пушкин. Неизвестный художник

Вполне вероятно, что часть собрания (а граф коллекционировал еще и живопись) хранилась не только в доме на Тверской, но и во дворце Мусиных-Пушкиных на Разгуляе. Его не раз уговаривали пожертвовать свое книжное и рукописное собрание Архиву Коллегии иностранных дел. Но Мусин-Пушкин раздумывал.

Пока он думал да гадал, в 1812 г. началась Отечественная война. Незадолго перед сдачей Москвы граф успел вывезти в свои загородные имения предметы искусства, а вот рукописи почему-то оставил. Быть может, для эвакуации коллекции ему не хватило подвод и лошадей – это была одна из главных проблем в августе 1812 г.

Грандиозный пожар Москвы уничтожил все, что такими усилиями собирал граф. Сгорели и московские дома Мусиных-Пушкиных. В огне пропало и «Слово». Лишь по изданию 1800 г. мы можем теперь судить о его содержании. И в этом заслуга Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, тяжело переживавшего потерю своего древлехранилища. Ему было суждено прожить еще пять лет, в течение которых он пытался восстановить собрание по крупицам. Но сил и возможностей уже не было. В 1817 г. он скончался.

Еще до Отечественной войны граф обратился к архитектору Матвею Казакову с просьбой о перестройке здания – оно было значительно увеличено в масштабах, почти в два раза. До неузнаваемости преобразился и фасад. Дом пришлось заново восстанавливать после пожара.

Вдова графа Екатерина Алексеевна Мусина-Пушкина слыла человеком деловым и расчетливым, дом на Тверской она распорядилась сдать в аренду. На этом тему «Исторические личности и дом 5 на Тверской» можно было бы и завершить. Но не кончается биография дома. Известно, что в 1835 г. в этом здании были меблированные комнаты некогда богатого откупщика Михаила Тимофеевича Гонцова.

В течение второй половины XIX в. малоизвестные, но богатые фамилии постепенно вытеснили с Тверской былую знать. Музыку на главной улице Первопрестольной стали заказывать купцы. Начинали они свою предпринимательскую карьеру, как правило, с торговли в лавках на московских базарах. Природная смекалка и деловитость постепенно выдвигали из торговой среды лучших. И вот, глядишь, через каких-то лет десять бывший лавочник уже не кто иной, а владелец фирмы, «поставщик двора его императорского величества» и ставит на свою продукцию государственный герб. Он непременный гость на балах у московского генерал-губернатора, всеми уважаемый меценат и благотворитель. Знакомством с ним дорожат высшие чиновники да министры.

Таковы были и московские купцы Постниковы, владельцы крупнейших ювелирных фабрик Москвы второй половины XIX в. Их драгоценную продукцию, золотые, серебряные и бронзовые изделия высоко ценили не только члены царской семьи, но и английские короли. Так где же им продавать свою продукцию, как не на Тверской улице? Вот и прикупили они бывший княжеско-графский особняк, чтобы превратить его в магазин.

Можно себе представить выражение лиц Долгоруковых и Румянцевых, узнавших бы о том, что в их покоях, овеянных славой легендарных побед и сражений, будет вестись отныне бойкая торговля. Но то, что казалось святотатством в веке XVIII, стало нормальным в период бурного развития капитализма в России.

Так в 1887 г. во всей красе предстал на Тверской улице Постниковский пассаж. В модном тогда слове «пассаж» скрывалось и новое наполнение здания – оно превратилось в крытую галерею с магазинами и несколькими выходами на улицу, в общем, как в Париже. В Москве были известны Петровский пассаж, пассажи Солодовникова и Попова.

Владелицей пассажа на Тверской была купчиха первой гильдии Лидия Аркадьевна Постникова, заказавшая полную перестройку здания архитектору С.С. Эйбушитцу и инженеру В.Г. Шухову. Они надстроили здание, которое подразумевалось использовать еще и под гостиницу и конторы. Это был типичный торговый комплекс той поры. Само же здание стало одним из первых полностью электрифицированным в Москве. Вторично пассаж пережил перестройку в 1910–1913 гг. по проекту архитектора И.П. Злобина. Фасад дома украсился четырьмя атлантами, а крыша – изящным металлическим куполом.

Постниковский пассаж. 1900‑е гг.

Христос выгнал торгующих из храма. Аналогичный процесс произошел после 1917 г. и в Постниковском пассаже. Вместо магазинов здесь возник храм театрального искусства. Каких только театров здесь не было. Театр обозрений, Театр миниатюр, наконец, знаменитый театр Всеволода Мейерхольда, созданный им в 1920 г. и открывшийся сначала в доме 20 на Большой Садовой улице.

Роль Мейерхольда как реформатора мирового театра огромна и не менее важна, чем «метод Станиславского». А быть может, даже и больше последнего, особенно с высоты сегодняшнего дня. Спектакли Мейерхольда легендарны, это и «Баня», и «Клоп», и «Горе уму», и «Ревизор», и «Лес», и многие другие. В доме на Тверской увидела свет и одна из последних премьер театра, поставленная по рассказам Чехова.

Мейерхольд умел не только ставить спектакли, но и взращивать таланты. Из-под его крыла вышли Игорь Ильинский, Михаил Жаров, Эраст Гарин, Сергей Мартинсон, Валентин Плучек, Михаил Царев, Евгений Самойлов.

Искусство режиссера не укладывалось в рамки соцреализма, получив обидный ярлык «мейерхольдовщина». Его критиковали в советских газетах за безыдейность, «антиобщественную атмосферу, подхалимство, зажим самокритики, самовлюбленность». Писали о том, что театр «окончательно скатился на чуждые советскому искусству позиции и стал чужим для советского зрителя», что «в угоду левацкому трюкачеству и формалистическим вывертам даже классические произведения русской драматургии давались в театре в искаженном, антихудожественном виде». А современные пьесы в постановке Мейерхольда создавали «извращенное, клеветническое представление о советской действительности, пропитанное двусмысленностью или даже прямым антисоветским злопыхательством». Оказывается, что «к 20-летию Октябрьской революции Театр им. Мейерхольда не только не подготовил ни одной постановки, но сделал политически враждебную попытку поставить пьесу Габриловича («Одна жизнь»), антисоветски извращающую известное художественное произведение Н. Островского «Как закалялась сталь».

И вот при такой «критике» мастер надеялся получить для своего театра новое здание, которое строилось на Триумфальной площади. Собственно, по этой причине труппа и переехала с Большой Садовой на Тверскую в 1936 г. Сам режиссер жил неподалеку – в Брюсовом переулке, его часто можно было увидеть идущим домой по улице Горького.

А 7 января 1938 г. приказом Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР «О ликвидации Театра им. Вс. Мейерхольда» театр был закрыт. Прощальным спектаклем стал «Ревизор», показанный в помещении на Тверской 8 января 1938 г.

Тучи над режиссером сгущались. Он поставил столько спектаклей, а конец своей собственной жизни так и не смог предугадать. Арестовали Мейерхольда 20 июня 1939 г. в Ленинграде сразу после выступления на Всесоюзной конференции режиссеров.

А в июле 1939 г. у себя на квартире в Брюсовом переулке была убита актриса театра и супруга Мейерхольда Зинаида Николаевна Райх (она же бывшая жена Сергея Есенина). Убийство случилось через три недели после ареста режиссера.

В. Мейерхольд в тюрьме. 1939 г.

Убийство Райх вызвало в обществе немалый резонанс, вызванный прежде всего отсутствием информации об истинных причинах трагедии и ее виновниках. Лишь через несколько лет, в 1943 г., за это преступление были осуждены солист Большого театра заслуженный артист республики Д.Д. Головин и его сын. Сам Головин, по версии следствия, в убийстве не участвовал, он лишь покрывал своего сына и прятал награбленное.

Естественно, что арест Мейерхольда и обвинение его в шпионаже не могли не сказаться на отношении к Райх, с которой многие приятели мужа и коллеги по театру сразу же разорвали всякие отношения. А смерть ее еще сильнее оттолкнула бывших знакомых от всякого участия в судьбе родных и близких семьи Мейерхольд‑Райх, которых сразу же после похорон выселили из квартиры. Отец Зинаиды Райх, обратившийся по этому поводу к известному актеру МХТ Ивану Москвину, услышал от него: «Общественность отказывается хоронить вашу дочь. И по‑моему, выселяют вас правильно».

На Лубянке арестованного Мейерхольда зверски пытали: «Меня здесь били – больного шестидесятишестилетнего старика, клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам, боль была такая, что казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток», – из письма Вячеславу Молотову.

2 февраля 1940 г. Мейерхольда расстреляли. Могилы режиссера не существует, его прах ссыпали в общее захоронение на Донском кладбище Москвы. На месте его театра на Триумфальной площади теперь Концертный зал имени Чайковского.

Театральная жизнь бывшего пассажа на Тверской вновь забила ключом в 1946 г., когда здесь обосновался Театр имени М.Н. Ермоловой. Вот уже семь десятков лет он с попеременным успехом радует своих зрителей. А здание недавно пережило капитальный ремонт, позволивший открыть еще одну, Новую сцену театра.

Долгое время над домом нависало стеклянной громадой здание гостиницы «Интурист», прозванной в народе гнилым зубом Москвы. В настоящее время на его месте возведен новый пятизвездочный отель меньшей этажности, что значительно снизило архитектурную «напряженность» на Тверской улице.

Тверская ул., дом 6

Саввинское подворье, «Ханжонков и Ко» и Сдвинутый дом

Архиерейский дом построен в 1907 г. в распространенном тогда в Москве «ложнорусском стиле» по проекту архитектора И.С. Кузнецова. Здание предназначалось для подворья звенигородского Саввино-Сторожевского монастыря. Само подворье возникло здесь еще в 1651 г. по указу царя Алексея Михайловича. Через три года, в 1654 г. монастырь прикупил к подворью еще и три соседних двора.

Известно, что первые каменные постройки – церковь с кельями – возникли на этом участке в последней трети ХVII в. Церковь Воскресения Христова имела два придела, в честь иконы Божией Матери Всех Скорбящих Радость и во имя преподобного Саввы Сторожевского. С 1799 г. подворье служило местом пребывания викариев Московской епархии, дмитровских и можайских епископов.

Немало паломников приходило на подворье, чтобы поклониться находившейся в домовом храме иконе XVII в. преподобного Саввы Сторожевского, имевшей следующую надпись на доске у киота: «Сия икона была поставлена над самым местом могилы, в коей святые мощи Угодника Божия покоились 245 лет». Среди почитаемых святынь были и 56 частиц святых мощей, находившихся в деревянном киоте, и 49 частиц, вложенных в икону.

Одно из тех важных дел, которому насельники подворья отдавали свои силы, была забота о сиротах. Здесь с начала 1900-х гг. под эгидой Московского епархиального общества Святителя Алексия существовало Братство призрения и воспитания бесприютных и нравственно покинутых детей. В церковно-приходской школе занималось до тридцати ребят, была устроена и своя переплетная мастерская, в которой мальчиков учили этому ремеслу.

Благие дела требовали и немалых затрат, часть которых и призван был компенсировать новый Архиерейский дом. Он строился как доходный. На первых двух этажах и в подвале должны были находиться магазины и конторы, а на верхних этажах – квартиры, сдаваемые внаем.

При закладке фундамента дома было обнаружено старинное кладбище: «Во дворе дома Саввинского подворья, по Тверской улице, при сломке здания и выемке земли вырыто 100 человеческих скелетов. На одной из вырытых здесь же надгробных плит имелась надпись на древнеславянском языке. На этом месте в царствование Алексея Михайловича был Воскресенский монастырь с кладбищем при нем», – писали «Московские ведомости» в 1903 г.

Вскоре после постройки здания одной из первых справила здесь новоселье редакция иллюстрированного журнала «Душеполезное чтение». Несмотря на то что среди авторов издания были весьма солидные люди, представители московского духовенства, он приобрел завидную популярность среди самых разных слоев населения.

О товарах, продаваемых в магазинах Архиерейского дома, ходили разные мнения. Так, архитектор И.Е. Бондаренко сетовал: «В начале девятисотых годов открылся на Тверской в доме Саввинского подворья японский магазин, где продавался товар невысокого качества, далекий от подлинного японского искусства. Веера, шарфы, шторы из бусинок и камыша, лаковые изделия были для Москвы новым явлением, культивирующим дурной вкус. Возможно, что этот магазин был маскировкой для шпионов, каких засылала Япония перед Русско-японской войной 1904 г.».

Ну что же, точка зрения интересная, тем более что прецедент подобный существует. Известная немецкая фирма «Зингер» буквально наводнила Россию своими мастерскими по ремонту швейных машин накануне Первой мировой войны. Как потом оказалось, сотрудники «Зингера» еще и шпионили. А главный резидент сидел в Петербурге на Невском проспекте, в знаменитом доме Зингера.

В 1908 г. в одной из квартир дома поселился Александр Алексеевич Ханжонков, участник Русско-японской войны, потомственный казак и будущий выдающийся деятель отечественной кинематографии. Во дворе дома он организовал съемочный павильон акционерного общества «Ханжонков и Ко».

Но разрешение на строительство киноателье Ханжонков получил не сразу. Местный архиерей с подозрением отнесся к цели предпринимателя. Не слишком ли греховное дело? Тогда Ханжонков уговорил его прийти хотя бы на один киносеанс. Священнослужитель с удовольствием посмотрел детский фильм «Нил ночью» и другие кинообозрения, после чего дал согласие. Крыша павильона была стеклянной, а потому летом превращалась в огромную теплицу. Жара была несусветная, неудивительно, что спустя два года павильон сгорел.

А. Ханжонков

По легенде, посетив однажды в молодости в Ростове-на-Дону синематограф, Ханжонков навсегда решил связать свою судьбу с кино. Поэтому, получив выходное пособие, полагавшееся после военной службы, в сумме пяти тысяч рублей, он сразу же пустил его на закупку фильмов во Франции. Не обошлось и без обмана. Дело в том, что сперва Ханжонков решил приобрести проекционный аппарат для кинопоказа, для чего отправился в лавочку братьев Пате, располагавшуюся на Тверской в доме Бахрушиных. Там он познакомился с французом Эмилем Ошем, набившимся в компаньоны и нарисовавшим захватывающие перспективы перед малоопытным еще Ханжонковым. Ош предложил скинуться по пять тысяч рублей, поехать в Париж и накупить там кинолент для проката в России.

Но скинулся один Ханжонков, выяснилось это уже в поезде по пути во Францию. Тогда он рискнул взять фильмы в кредит. Вернувшись в Москву, Ханжонков сумел все реализовать и рассчитаться. Впоследствии он не раз прибегал к такому методу. Тот самый детский фильм «Нил ночью» также был взят им на реализацию у англичан и с успехом продан в России гигантским тиражом порядка ста копий.

Таким же образом, заняв в очередной раз денег, Ханжонков и открыл в Саввинском подворье свою фирму «Ханжонков и Ко», целью которой было производство и торговля «кинематографическими лентами, волшебными фонарями, туманными картинами, различными машинами и приборами и другими товарами для фабрикации всех этих предметов». По сути это было первое российское предприятие по производству кинофильмов.

В подвале Архиерейского дома Ханжонков организовал лабораторию для монтажа русскоязычных титров к зарубежным фильмам, чего не имели его конкуренты. К 1907 г. им было получено высочайшее императорское разрешение на съемки «Обороны Севастополя», все морские и батальные сцены фильма он режиссировал лично, бесстрашно управляя многотысячной массовкой. Реквизит и обмундирование для съемок были предоставлены бесплатно по причине патриотического подтекста ленты, ставшей первым полнометражным кинофильмом в России.

Бывший кинотеатр Ханжонкова на Триумфальной площади. 1930‑е гг.

«Вчера в Кремле производились снимки для синематографа. Антрепренером этого предприятия является есаул Ханжонков, получивший разрешение на производство ряда снимков в Кремле для картин исторического содержания» – так писала московская газета «Утро России» в августе 1911 г.

Современники запомнили Ханжонкова на редкость корректным, мягким и остроумным человеком. Актер и режиссер Иван Перестиани, будущий постановщик «Красных дьяволят», также открытый Ханжонковым, так вспоминает атмосферу, царившую на съемочной площадке: «Выпуск каждой картины был общей радостью, и дружелюбие в производстве было таким светлым и чарующим, что я буквально не верил глазам и ушам. Могу с гордостью засвидетельствовать, что рубли, платившиеся весьма щедро, были где‑то далеко, на заднем плане, разговоров о них не вели, во главу дела их не ставили, и никто им не молился. Равно как никто не шептался по углам и никто не зло словил друг о друге».

Современников поражали фантастическая работоспособность и предпринимательский дар Ханжонкова, его умение привлекать людей в те проекты, которыми пренебрегали конкуренты. А их было немало, в том же Саввинском подворье по соседству работала масса прокатных контор: «Глобус» Абрама Гехтмана, контора Осипова, контора общества «Гомон», французская фирма «Эклер» и даже «Наполеон» со своим синематографом. Можно сказать, что в те годы в Архиtрейском доме на Тверской был штаб по развитию российской кинематографии. А ведь фильмы тогда покупали рулонами, как ткани, – метр пленки стоил от 45 до 75 копеек.

Ханжонкову удалось оставить конкурирующие фирмы далеко позади. Годовая прибыль его компании к началу Первой мировой войны превышала 150 тысяч рублей. К 1917 г. он уже стал известным киномагнатом, владевшим своей кинофабрикой, павильонами и штатом работников; капитал его акционерного общества составлял два миллиона рублей серебром. На Триумфальной площади в 1913 г. открылся самый большой в стране «Электротеатр» Ханжонкова (в советское время – «Москва»). В 1912 г. он создал объединение кинопроизводителей, издавал два популярных журнала о проблемах кино.

Ханжонкову принадлежало более трети всего кинопроката России. Векселя, подписанные им, учитывались во всем мире, честному купеческому слову доверяли западные компаньоны, а русские банки открывали любые кредиты. Он собирал талантливых литераторов для написания сценариев, в научном отделе его компании работали ученые в качестве консультантов, цвет его кинотруппы тех лет составляли Чардынин, Мозжухин, Холодная, Бауэр, Старевич, Кулешов и многие другие.

А вот чего не хватало Ханжонкову, так это здоровья. Еще во время Русско‑японской войны он заболел хроническим полиартритом. С годами ходить ему было все труднее. Порой и костыли не помогали. Его жизнь протекала в инвалидной коляске. И здесь большим подспорьем ему была супруга Антонина Николаевна Баторовская, также пробовавшая себя в режиссуре.

Тем не менее энергия Ханжонкова била ключом. Он задумал основать в Крыму российский Голливуд. Только вот время выбрал неудачное – на дворе запахло революцией. Но не побоялся, рискнул открыть весной 1917 г. в Ялте филиал своей фирмы.

Власть в Крыму менялась, но кино любили смотреть при всяких режимах. Ханжонков умудрялся не только снимать новые ленты, но и получать прибыль, и все это в условиях политической нестабильности, чреватой для деятелей культуры всевозможными неожиданностями. Как тут не вспомнить сюжет фильма «Раба любви», действие которого разворачивается именно на юге России.

Конец наступил, когда Красная армия добралась и до Ялты, и до Ханжонкова, а вся его кинопромышленность была национализирована. В 1920 г. Ханжонковы покидают Россию, надеясь продолжить за границей свою кинематографическую деятельность. В 1922 г. в немецком Баден‑Бадене он занялся экспериментами по созданию звуковых фильмов, закончившимися его полным банкротством.

В 1923 г. неожиданно (как это не раз бывало с русскими эмигрантами) пришел привет из Советского Союза – большевики озаботились необходимостью создания собственной кинопромышленности. Отобрать‑то фирму и киностудии они у Ханжонкова смогли, но вот запустить это в работу никак не получалось. И Александр Алексеевич решает вернуться.

Ханжонкова назначили заведующим производством в «Пролеткино», занимавшимся выпуском агитационных фильмов. А в 1926 г. его же как начальника и посадили за растрату вместе со всей верхушкой «Пролеткино». Но чего взять со старого больного человека, у которого и так отняли все, что можно? Продержав несколько месяцев в тюрьме, Ханжонкова выпустили. Вместе со второй женой Верой Дмитриевной Поповой он уезжает в Ялту, туда, где мечтал создать свой Голливуд.

О том, как бедно жил основатель российского кинематографа, рассказывает его письмо советскому киночиновнику Борису Шумяцкому. «Мое положение и в моральном и в материальном отношении стало настолько невыносимо, что я решился обратиться с просьбой помочь мне найти выход из такового. Прошу своим авторитетным словом поддержать мой труд и помочь мне войти в рабочую семью советской кинематографии полноправным ее членом. Вне этого предо мною остаются лишь перспективы на дальнейшее ухудшение моего здоровья, вызываемого постоянной нуждою, и в конечном итоге – смерть от недоедания, на которую я здесь оказался обреченным вместе со своею женою», – жаловался Ханжонков в 1934 г. В ответ ему дали персональную пенсию. Он так и жил в Крыму, немецкая оккупация прошла у него на глазах – куда он мог эвакуироваться на инвалидной коляске? Скончался Ханжонков 26 сентября 1945 г. в Ялте.

Биография Ханжонкова не только крайне увлекательна, но и кинематографична. Она буквально ложится на кинопленку. Будем надеяться, что отечественные кинодеятели, в конце концов, уделят внимание человеку, основавшему в нашей стране важнейшее из искусств.

А монастырское подворье и братство закончили свое существование в 1922 г. Последним священником домовой церкви подворья был протоиерей Владимир Медведюк, расстрелянный в 1937 г. Он прославлен в лике святых Архиерейским собором Русской православной церкви в 2000 г.

Что касается дальнейшей истории подворья, то это был первый «сдвинутый» дом в целой серии переездов зданий, затронувших улицу Горького в 1930‑х гг. Здание состояло из нескольких строений, образовывающих внутренние дворы, соединенные арками. Поэтому в плане оно напоминало цифру восемь и весило более 23 тысяч тонн. Для переезда использовали две пятнадцатитонные лебедки. Фундамент здания превратили в огромную металлическую раму, стоявшую на специальных катках.

Ночью 4 марта 1939 г. начался переезд дома по заранее проложенным рельсам. Коммуникации не пришлось резать – для этого в трубопроводы и кабели вставили гибкие раструбы, чтобы жильцы не почувствовали никаких неудобств. Да их и не хотели беспокоить, многие безмятежно спали, так и не узнав, что перемещаются в московском пространстве вместе со своими кроватями и буфетами. А наиболее нервным гражданам сообщили иную, более позднюю дату переезда. Так что паники не было.

Здание двигалось со скоростью 50 метров в час. И за ночь переехало на новое место, освободив старое для вновь построенного сталинского дома на улице Горького (по проекту архитектора А. Мордвинова).

«Против гостиницы «Националь» тоже снимается дом, его также окружает маленький деловой заборчик. Ах, этот московский заборчик! Лишь только он появляется, как за ним творятся большие дела: либо снимается в несколько дней старый дом, либо очень скоро и буйно вырастает новый», – писал в те дни журнал «Огонек».

Человек, организовавший переезд бывшего Архиерейского дома, – это главный инженер Треста по передвижке и разборке зданий Эммануил Матвеевич Гендель, крупнейший специалист в этой области. Коллеги называли его капитальным инженером и архитектурным передвижником. Чего он только не передвигал в различных городах Советского Союза за свою долгую жизнь (а прожил он девяносто лет, скончавшись в 1994 г.). До сих пор с теплотой вспоминают о нем в Самарканде, говоря спасибо за выпрямленные минареты Улугбека и Биби‑Ханум. Сотни лет стояли эти памятники мировой архитектуры, постепенно теряя устойчивость и накреняясь. И никто не решался их выпрямить, лишь Генделю удалось невозможное. За это ему подарили квартиру в Самарканде.

Вот какой удивительный дом, сколько интереснейших историй и людских судеб с ним связано. Очень жаль, что сегодня он не виден с Тверской. Как бы он украсил ее нынешний фасад!

Тверская ул., дом 7

Благородный пансион: здесь Лермонтов учился

На этом месте сейчас Центральный телеграф, построенный в 1925–1927 гг. по проекту архитектора И.И. Рерберга, инженера С.З. Гинзбурга и при участии сына архитектора, художника Ф.И. Рерберга. Это типичный памятник эпохи конструктивизма, отличительной особенностью которого является вращающийся стеклянный глобус на фасаде. Но нас в данном случае интересует не этот дом с глобусом, а то, что стояло раньше, – Благородный пансион.

Здание Московского университетского благородного пансиона было широко известно в Первопрестольной. Возникновение пансиона неразрывно связано с историей Московского императорского университета. Его и создали в том же году – 1755‑м. Правда, сперва это была университетская гимназия, готовившая студентов к поступлению в первое в России высшее учебное заведение.

В «Проекте об учреждении Московского университета» говорилось: «В обеих гимназиях учредить по четыре школы, в каждой по три класса. Первая школа российская, в ней обучать: в нижнем классе грамматике и чистоте штиля, в среднем – стихотворства, в вышнем – оратории. Вторая школа латинская, в ней обучать: в нижнем классе первые основания латинского языка, вокабулы и разговоры, в среднем толковать нетрудных латинских авторов и обучать переводам с латинского на российский и с российского на латинский язык, в верхнем толковать высоких авторов и обучать сочинениям в прозе и в стихах. Третья школа первых оснований наук: в нижнем классе обучать арифметике, в среднем геометрии и географии, в вышнем сокращенную философию. Четвертая школа знатнейших европейских языков. В двух нижних классах обучать первые основания и разговоры с вокабулами немецкого и французского языков, в двух верхних классах обучать чистоте стиля помянутых языков».

Михаил Васильевич Ломоносов, всю душу свою вложивший в дело создания университета, так писал в 1754 г.

И.И. Шувалову о гимназии: «При университете необходимо должна быть гимназия, без которой университет, как пашня без семян».

Только вот «семена» эти должны были взращиваться порознь друг от друга: отдельно дворяне и отдельно разночинцы. Кроме поступления в университет, гимназия готовила и будущих чиновников для государственной службы.

Гимназия несла в себе не только учебную, но и воспитательную функцию, и это одно из тех свойств, что роднило ее с будущим Царскосельским лицеем, основанным в 1811 г. Ученики жили в самой гимназии сначала в здании главной аптеки на Красной площади (ныне здесь Исторический музей), а потом в университетском корпусе на Моховой улице.

Из первой сотни учеников одна половина принадлежала к дворянскому сословию, другая – к разночинцам. Учили их за казенный счет. Многие богатые родители, узнав об учреждении гимназии, открывавшей перед их выпускниками такие широкие возможности, спешили пристроить туда своих чад. Спрос рождает предложение, а потому вскоре была предусмотрена такая возможность, как учеба «за свой кошт».

Все это и дало возможность в 1778 г. образовать отдельный Благородный пансион, статус которого был существенно повышен по сравнению с гимназией. Благородный пансион можно также еще назвать и дворянским пансионом. К 1787 г. в пансионе насчитывалось 1010 учеников (из них обучение лишь 150 человек оплачивалось из казны). Годовую плату установили в 80 рублей.

Принимали в пансион детей от 9 до 14 лет на шестилетний срок обучения, включающий изучение десятков дисциплин по университетской программе (кроме медицины). Нередко в пансион определяли сразу нескольких отпрысков из одной семьи, что было довольно удобно родителям.

Университетские профессора преподавали и словесность, и мифологию, и иностранные языки, и артиллерию, и богословие, и географию, и фортификацию, и архитектуру, и математику, а еще фехтование и верховую езду.

Выпускник пансиона должен был выйти из него энциклопедически образованным человеком, обладающим весомым багажом знаний и разносторонним кругозором.

Интересно, что окончание пансиона давало право на те же чины табели о рангах, что и диплом Московского университета, а также право на производство в офицеры. Лучшие воспитанники могли без экзаменов зачисляться в университет.

Среди выдающихся выпускников пансиона следует назвать имена В.А. Жуковского, А.С. Грибоедова, Ф.И. Тютчева, Н.П. Огарева, Н.И. Гнедича, В.Ф. Одоевского, С.П. Шевырева, А.П. Ермолова, Д.А. Милютина и, конечно, М.Ю. Лермонтова. Михаилу Лермонтову суждено было пробыть в стенах пансиона с 1 сентября 1828 по 16 апреля 1830 г. Сохранился интересный документ той эпохи:

«1828 года, сентября 1‑го дня, суббота, в правление Университетского благородного пансиона, прибыв господа присутствующие: директор Петр Александрович Курбатов, члены: от совета – Ефрем Осипович Мухин, Инспектор – Михайла Григорьевич Павлов в 12 часов.

Слушали:…Статья 3‑я. Прошения нижеписанных особ об определении в Университетский благородный пансион детей:

1) войска донского подполковника Пантелеймона Номикосова, сына его Константина – 13 лет,

2) того ж войска отставного генерал‑майора Ивана Андреевича Селиванова, сына его Александра – 12 лет,

3) строительного отряда путей сообщения майора Павла Граве 2‑го, родственника его Петра Вяземского – 15 лет, сына титулярного советника Александра Вяземского,

4) гвардии прапорщика Павла Смирнова, сына его Александра – 15 лет,

5) гвардии прапорщицы Ели заветы Арсеньевой, родного внука ее Михайлу Лермантова – 13 лет, сына капитана Юрия Лермантова и 6) профессора Московского университета статского советника Христофора Бунге, по препоручению доктора медицины, надворного советника Льва Руанета, сына его

Петра – 13 лет, прося включить трех первых в число полных пансионеров, а последних в число полупансионеров; следующие же на содержание их в оном пансионе с 1 июля сего 1828 года по 1 генваря 1829 года, всего 2250 р., представили при своих прошениях, равно и положенные на столовые приборы 144 р., также свидетельства о дворянском их происхождении, кои просят возвратить.

Определено: Означенных ма лолетних: Константина Номикосова, Александра Селиванова, Петра Вяземского, Александра Смирнова, Михайлу Лермантова и Петра Руанета, приняв в пансион, включить первых трех в число полных пансионеров, а последних в число полупансионеров, представленные же на содержание их с 1 июля сего 1828 года по 1 генваря 1829 года деньгами, всего 2250 р., представить принять г‑ну инспектору, свидетельства о дворянстве возвратить, оставя при делах копии, внесенные же ими на покупку столовых приборов всего 144 р., представить также принять г‑ну инспектору».

Лермонтова зачислили сразу в четвертый класс полупансионером, что давало право ученику, живя дома, находиться в пансионе с 8 часов утра и до 6 часов вечера, пользуясь при этом еще и казенным обедом. Михаил ходил на занятия в новенькой, с иголочки, форме, состоящей из «синего мундира или сюртука с малиновым воротником и золоченым прибором». Эта одежда была близка по внешнему виду мундиру студентов университета, отличаясь лишь тем, что студенты носили на своих воротниках по две золоченые петлицы, а пансионеры – по одной. Преподаватели же ходили в синих фраках с малиновыми суконными воротниками.

21 декабря 1828 г. Лермонтов по итогам экзаменов был переведен в пятый класс. А на торжественном акте 6 апреля 1829 г. в присутствии генерал‑губернатора князя Д.В. Голицына и поэта И.И. Дмитриева его награждают двумя призами за успехи при переходе из четвертого в пятый класс. В отчете говорится:

«В сем собрании происходило следующее: читали…

в) выписку из определения правления пансиона о награждении и переводе воспитанников в высшие классы вследствие бывших прошлого года в декабре месяце испытаний.

…Переведенные из 4‑го в 5‑ый класс с двумя призами: книгу и картину – Николай Венкстерн, Михаил Лермонтов и Григорий Безгин; книги: Дмитрий Ножин».

А во время одного из публичных испытаний, когда Лермонтов демонстрировал свои успехи в науках и искусствах, он исполнил отрывок из скрипичного концерта Л. Маурера. На торжественном акте 29 марта 1830 г. Лермонтов был отмечен как первый ученик, выступив с чтением элегии Жуковского «Море»…

Один из однокашников Лермонтова вспоминал, что «в последнем, шестом классе пансиона сосредоточивались почти все университетские факультеты, за исключением, конечно, медицинского. Там преподавали все науки, и потому у многих во время экзамена выходил какой‑то хаос в голове. Нужно было приготовиться, кажется, из тридцати шести различных предметов. Директором был у нас Курбатов. Инспектором, он же и читал физику в шестом классе, М.Г. Павлов. Судопроизводство – старик Сандунов. Римское право – Малов, с которым потом была какая‑то история в университете. Фортификацию читал Мягков. Тактику, механику и проч. и проч. я уже не помню кто читал. Французский язык – Бальтус, с которым ученики проделывали разные шалости, подкладывали ему под стул хлопушки и проч.».

«Миша учился прекрасно, – отмечал его преподаватель Зиновьев, – вел себя благородно, особенные успехи оказывал в русской словесности. Первым его стихотворным опытом был перевод Шиллеровой «Перчатки», к сожалению утратившийся. Каким образом запало в душу поэта приписанное ему честолюбие, будто бы его грызшее; почему он мог считать себя дворянином незнатного происхождения, – ни достаточного повода и ни малейшего признака к тому не было. В наружности Лермонтова также не было ничего карикатурного. Воспоминанье о личностях обыкновенно для нас сливается в каком‑либо обстоятельстве. Как теперь смотрю я на милого моего питомца, отличившегося на пансионском акте, кажется, 1829 года. Среди блестящего собрания он прекрасно произнес стихи Жуковского «К морю» и заслужил громкие рукоплесканья. Он и прекрасно рисовал, любил фехтованье, верховую езду, танцы, и ничего в нем не было неуклюжего: это был коренастый юноша, обещавший сильного и крепкого мужа в зрелых летах.

В начале 1830 года я оставил Москву, раза два писала мне о нем его бабушка; этим ограничились мои сношенья, а вскоре русский наставник Миши должен был признать бывшего ученика своим учителем. Лермонтов всегда был благодарен своей бабушке за ее заботливость, и Елизавета Алексеевна ничего не жалела, чтобы он имел хороших руководителей. Он всегда являлся в пансионе в сопровождении гувернера, который, однако, нередко сменялся. Помню, что Миша особенно уважал бывшего при нем француза Жандро, капитана наполеоновской гвардии, человека очень почтенного, умершего в доме Арсеньевой и оплаканного ее внуком. Менее ладил он с весьма ученым евреем Леви, заступившим на место Жандро, и скоро научился по‑английски у нового гувернера Винсона, который впоследствии жил в доме знаменитого министра просвещения гр. С.С. Уварова. Наконец, и дома, и в Унив. пансионе, и в университете, и в юнкерской школе Лермонтов был, несомненно, между лучшими людьми. Что же значит приписываемое ему честолюбие выбраться в люди? Где привился недуг этот поэту? Неужели в то время, когда он мог сознавать свое высокое призвание, и его славою дорожило избранное общество и целое отечество? Период своего броженья, наступивший для него при переходе в военную школу и службу, он слегка бравировал в стихотворении на стр. 194‑й первого тома, написанном, разумеется, в духе молодечества:

Он лень в закон себе поставил,

Домой с дежурства уезжал,

Хотя и дома был без дела;

Порою рассуждал он смело,

Но чаще он не рассуждал.

Разгульной жизни отпечаток

Иные замечали в нем;

Печалей будущих задаток

Хранил он в сердце молодом;

Его покоя не смущало,

Что не касалось до него,

Насмешек гибельное жало

Броню железную встречало

Над самолюбием его.

Слова он весил осторожно,

И опрометчив был в делах;

Порою, трезвый – врал безбожно,

И молчалив был на пирах.

Характер вовсе бесполезный

И для друзей и для врагов…

Увы! читатель мой любезный,

Что делать мне – он был таков!»

Зиновьев цитирует стихи из поэмы Лермонтова «Монго», написанной в 1836 г.

Лермонтов любил учиться, недаром весной 1829 г. он отметил: «Вакации[2] приближаются и… прости! достопочтенный пансион. Но не думайте, чтобы я был рад оставить его, потому учение прекратится; нет! дома я заниматься буду еще более, нежели там».

Учившийся в одно время с поэтом Дмитрий Милютин, так же как и Лермонтов, был зачислен сразу в четвертый класс полупансионером. В дальнейшем он опять же выбрал военную карьеру и воевал на Кавказе, достигнув в итоге высшей должности военного министра, которую занимал с 1864 по 1881 г. Не лишенный литературных способностей, Милютин оставил любопытные и подробные мемуары:

«Заведение это пользовалось в то время прекрасною репутацией и особыми преимуществами. Оно помещалось на Тверской и занимало все пространство между двумя Газетными переулками (Старым и Новым, ныне Долгоруковским), в виде большого каре, с внутренним двором и садом. Пансион назывался университетским только потому, что в двух старших его классах, V и VI, преподавали большею частью университетские профессора; но заведение это имело отдельный законченный курс и выпускало воспитанников с правами на 14‑й, 12‑й и 10‑й классы по чинопроизводству. Учебный курс был общеобразовательный, но значительно превышал уровень гимназического. Так, в него входили некоторые части высшей математики (аналитическая геометрия, начала дифференциального и интегрального исчисления, механика), естественная история, римское право, русские государственные и гражданские законы, римские древности, эстетика… Из древних языков преподавался один латинский; но несколько позже, уже в бытность мою в пансионе, по настоянию министра Уварова, введен был и греческий.

Наконец, в учебный план пансиона входил даже курс «военных наук»! Это был весьма странный, уродливый набор отрывочных сведений из всех военных наук, проходимый в пределах одного часа в неделю, в течение одного учебного года. Такой энциклопедический характер курса, конечно, не выдерживает строгой критики с нынешней точки зрения педагогики; но в те времена, когда гимназии у нас были в самом жалком положении, Московский Университетский Пансион вполне удовлетворял требования общества и стоял наравне с Царскосельским Лицеем. При бывшем директоре Прокоповиче‑Антонском и инспекторе проф. Павлове он был в самом блестящем состоянии. В мое время директором был Курбатов, а инспектором – Иван Аркадьевич Светлов, – личности довольно бесцветные, но добродушные и поддерживавшие, насколько могли, старые традиции заведения.

…Преподавание хороших учителей, приличное отношение их к воспитанникам, благовоспитанность большей части товарищей составляли резкую противоположность с порядками и нравами, присущими гимназии. Как в классное время, так и вне классов, воспитанники были под наблюдением особых лиц, называвшихся «надзирателями» и дежурившими поочередно. Это были люди весьма порядочные, хотя, конечно, и не без слабых сторон. В числе их было четверо русских: Ив. Ник. Данилевский (впоследствии служивший в Синоде, а в старости пристроенный мною в библиотеке генерального штаба), Зиновьев, Победоносцев и Попов, и трое иностранцев: француз Фэ (Fay), немец Мец и англичанин Соваж. Из них менее всех пользовались любовью воспитанников последние двое».

Упомянутый Милютиным университетский профессор российской словесности Петр Васильевич Победоносцев впоследствии экзаменовал Лермонтова при поступлении в университет, подписав соответствующее донесение о том, что поэта «нашли… способным к слушанию профессорских лекций». Однако затем отношения преподавателя и студента не сложились (рассказ об этом – в главе, посвященной университету).

«Перед Рождеством, – продолжает Милютин, – в пансионе проведены были экзамены выпускные и переводные. Я перешел в 5‑й класс, братья мои в 4‑й и 3‑й. На торжественном «акте», происходившем в январе, я получил два приза[3].

…В 5‑м классе, в который я перешел с начала года, преподавателями были уже все профессора университета. Математику, механику и физику преподавал Дм. Матв. Перевощиков, который был вместе с тем директором астрономической обсерватории (впоследствии был академиком); Мих. Александр. Максимович – естественную историю; Лев Алекс. Цветаев – римское право; русское же законоведение в 5‑м классе преподавал Кольчугин, а в 6‑м – проф. Сандунов; латинскую словесность и римские древности – проф. Кубарев; русскую словесность – поэт Раич, а в 6‑м классе – проф. Мих. Троф. Каченовский, который читал и курс эстетики. Священник Терновский преподавал как закон Божий, так и греческий язык.

Из всех преподавателей наиболее выделялись Перевощиков, Сандунов, Цветаев и Каченовский. Первый отличался своею строгою требовательностью от учеников; он имел обыкновение каждый год, при начатии курса в 5‑м классе, в первые же уроки проэкзаменовать всех вновь поступивших учеников и сразу отбирать овец от козлищ. Из всего класса обыкновенно лишь весьма немногие попадали в число избранных, т. е. таких, которые признавались достаточно подготовленными и способными к продолжению курса математики в высших двух классах; этими только избранными профессор и занимался; вся же остальная масса составляла брак; профессор игнорировал их, никогда не спрашивал и заранее обрекал их на самую низшую аттестацию – нулем. Так, из 60 учеников, перешедших вместе со мною из 4‑го класса в 5‑й, Перевощиков отобрал всего четверых, с которыми и занимался исключительно во все продолжение двухгодичного курса. В число этих счастливцев попал и я; только мы четверо и выходили поочередно к доске, так как Перевощиков следовал своей, совершенно оригинальной методе преподавания: он заставлял учеников доходить последовательно до выводов собственною работою мысли; сам же только помогал им, руководил этою гимнастикою мозга, не сходя со своего седалища на кафедре. Таким путем успевал он, занимаясь только немногими учениками, пройти в два года весь курс математики от первых начал арифметики до дифференциального исчисления. Правда, такой путь был весьма нелегкий, он требовал большого напряжения внимания и силы мышления; понятно, что таким путем не могли следовать юноши, худо подготовленные в младших классах, так что большинство учеников должно было сидеть в классе, хлопая ушами и не принимая вовсе участия в уроке. Зато путь этот был несомненно самый твердый и надежный; знание, приобретенное самостоятельною работою, врезывается глубоко и неизгладимо. Те немногие ученики, с которыми занимался Дмитрий Матвеевич, привязывались и к нему лично, и к науке. В числе моих товарищей были такие, с которыми случалось мне просиживать по несколько часов, в праздники и в каникулярное время, над решением какого‑нибудь нового вопроса, или придумывая доказательство какой‑нибудь теоремы. С одним из них (Ив. Петр. Шенгелидзев) даже после выхода из пансиона я был долго в переписке по занимавшим нас вопросам такого рода. В свободное время мы с ним хаживали к проф. Перевощикову на обсерваторию (близ Трехгорной заставы), чтобы посоветоваться с ним или просить разрешения какого‑нибудь нашего сомнения и т. п. – Перевощикову считаю я себя обязанным столько же, сколько в детстве был обязан влиянию Заржицкого».

Дмитрий Матвеевич Перевощиков – выдающийся русский ученый, астроном и математик, преподавал в университете с 1818 г., а с 1848 по 1851 г. был его ректором. У Лермонтова имелись все основания войти в число отбираемых Перевощиковым «овец», а не «козлищ», поскольку он серьезно интересовался математикой, в четвертом классе имея по этой дисциплине высший балл. В дальнейшем, учась в школе гвардейских подпрапорщиков, он часто читал книгу Перевощикова «Ручная математическая энциклопедия». Современники утверждали, что «одно время исключительно занимавшийся математикой, приехавши (из Петербурга) в Москву к [А.А.] Лопухину, заперся в комнату и до поздней ночи сидел над разрешением какой‑то математической задачи. Не решив ее, Лермонтов, измученный, заснул. Тогда ему приснился человек, который указал ему искомое решение; проснувшись, он тотчас же написал на доске решение мелом».

«Другая личность, глубоко врезавшаяся в моей памяти, – пишет Милютин, – был проф. Сандунов – маленький старичок, ходивший по‑старинному в ботфортах, а в холодное время надевавший сверх форменного вицмундира синюю суконную куртку. Сандунов в прежнее время служил в Сенате обер‑секретарем и славился как опытный и ловкий делец; достигнув чина действительного статского советника, он держал себя гордо, с достоинством относительно начальства и товарищей по университету; с учащимися обращался с некоторою саркастическою взыскательностью, – почему все: и ученики, и преподаватели, и начальство относились к нему с каким‑то особенным «решпектом». У нас в пансионе он преимуществен но занимался практически судопроизводством и делопроизводством, т. е. заставлял нас знакомиться с сенатскими делами, писать деловые бумаги и т. п. Занятия эти могли бы приносить пользу в применении на службе и в жизни, если б на них уделялось несколько более времени, – что было совершенно невозможно при многопредметности и разнообразии нашего учебного курса.

Проф. Цветаев в молодости своей считался одним из передовых ученых; он был из числа тех профессоров, которые в начале царствования императора Александра I прошли через германские университеты и первые внесли в русский учебный мир новейшие приобретения европейской науки. Но мне довелось слушать лекции Цветаева только на склоне его жизни, когда уже не оставалось никаких следов бывшего некогда блестящего профессора: он обрюзг до безобразия, одевался (как и Сандунов) по‑старинному, говорил невнятно, захлебываясь, и в своих лекциях держался буквально изданного им весьма поверхностного учебника.

Также и знаменитый Каченовский в описываемое время был уже на своем склоне. Затрудняюсь объяснить, почему Михаил Трофимович, специально подвизавшийся на поле русской истории, взял на себя читать в университетском пансионе эстетику, в виде дополнения к курсу словесности, читанному в 5‑м классе сладким и нежным поэтом Раичем. Мы слушали с уважением лекции старого профессора, пользовавшегося авторитетом в ученом мире, но в сущности мало извлекали пользы из его толкований о красоте, грации, изящном и прочем, столь же мало поддающемся догматическому определению и законам теории.

Из прочих преподавателей наиболее симпатичным был М.А. Максимович, бывший впоследствии профессором в Киевском университете Св. Владимира; он читал нам естественную историю, хотя этот предмет не был главною его специальностью и проходился у нас поверхностно, по краткости времени. Прочие преподаватели (в том числе Ал. Мих. Кубарев, заставлявший нас переводить Корнелия Непота и Цицерона и объяснявший нам жизнь древнего мира, преподаватель статистики Изм. Ал. Щедритский и др.) оставили мало впечатлений в молодежи. Упомяну, в виде курьеза, об отставном майоре Мягкове, преподававшем все военные науки в совокупности. По краткости уделяемого на этот предмет времени он довольствовался тем, что каждый из учеников должен был к экзамену заучить один вопрос программы по выданной ему тетрадке. Такому курсу, конечно, никто не придавал серьезного значения.

Преобладающею стороною наших учебных занятий была русская словесность. Московский университетский пансион сохранил с прежних времен направление, так сказать, литературное. Начальство поощряло занятия воспитанников сочинениями и переводами вне обязательных классных работ. В высших классах ученики много читали и были довольно знакомы с тогдашнею русскою литературой – тогда еще очень необширною. Мы зачитывались переводами исторических романов Вальтера Скотта, новыми романами Загоскина, бредили романтическою школою того времени, знали наизусть многие из лучших произведений наших поэтов. Например, я знал твердо целые поэмы Пушкина, Жуковского, Козлова, Рылеева (Войнаровский). В известные сроки происходили по вечерам литературные собрания, на которых читались сочинения воспитанников в присутствии начальства и преподавателей. Некоторыми из учеников старших классов составлялись, с ведома начальства, рукописные сборники статей, в виде альманахов (бывших в большом ходу в ту эпоху) или даже ежемесячных журналов, ходивших по рукам между товарищами, родителями и знакомыми. Так, и я был одно время «редактором» рукописного журнала «Улей», в котором помещались некоторые из первых стихотворений Лермонтова (вышедшего из пансиона годом раньше меня); один из моих товарищей издавал другой журнал: «Маяк» и т. д. Мы щеголяли изящною внешностью рукописного издания. Некоторые из то варищей, отличавшиеся своим искусством в каллиграфии (Шенгелидзев, Семенюта и др.), мастерски отделывали заглавные листки, обложки и т. д. Кроме этих литературных занятий, в зимние каникулы устраивались в зале пансиона театральные представления. По этой части одним из главных участников сделался впоследствии мой брат Николай – страстный любитель театра.

Все эти внеклассные занятия, конечно, отнимали много времени от уроков; зато чрезвычайно способствовали общему умственному развитию, любви к науке, литературе, чтению; а такой результат едва ли даже не плодотворнее одного формального школьного заучивания учебников, особенно при том уровне, на котором в то время стояла вообще педагогика, при тогдашних жалких руководствах и поверхностном преподавании большей части предметов. Тогда учащееся юношество вообще не подвергалось мономании «классицизма», не притуплялось пыткою греческой и латинской грамматики; тогда не было «вопроса о школьном переутомлении».

В средине курса к числу наших товарищей присоединился Константин Булгаков – сын московского почт‑директора, переведенный в наш пансион из царскосельского лицейского пансиона по случаю закрытия этого заведения. Это был бойкий и даровитый юноша, впоследствии получивший в Петербурге известность в числе гвардейских офицеров как остроумный шалун, остряк, карикатурист и забавный собеседник».

Заметки Милютина позволяют нам, за отсутствием свидетельств самого Лермонтова, четко представлять себе обстановку, в которой формировался великий русский поэт. Особенно обращает на себя внимание такая фраза: «Преобладающею стороною наших учебных занятий была русская словесность». Это очень важная особенность пансионской повседневности.

Литература была для учеников пансиона одним из непременных занятий, что и дало России столько знаменитых писателей. А те из пансионеров, кто избрал жизненной стезей иные области деятельности, проявляли свои недюжинные литературные способности в мемуарах и воспоминаниях, к которым мы не раз еще обратимся на этих страницах.

Литературное общество существовало в пансионе еще в те годы, когда в его стенах учился Василий Андреевич Жуковский, с 1797 по 1801 г. Называлось оно «Собрание воспитанников университетского благородного пансиона» и даже имело свой устав. Кроме Жуковского, ставшего его председателем, общество объединяло братьев Тургеневых, Дмитрия Дашкова и других пансионеров. Воспитанники пансиона публиковались в издаваемых с 1791 по 1807 г. журналах «Чтение для вкуса, разума и чувствований», «Приятное и полезное препровождение времени», «Иппокрена, или Утехи любословия», «Новости русской литературы», «Минерва». А еще выходили и альманахи: «Распускающийся цветок», «Полезное упражнение юношества», «Утренняя заря», «И отдых в пользу», «Чертеж науки и искусства» и «Каллиопа».

Учившийся с Лермонтовым журналист и критик Василий Межевич вспоминал: «С именем Лермонтова соединяются самые сладкие воспоминания моей юношеской жизни. Лет десять с лишком тому назад, помню я, хаживал, бывало, в Московский университет (я был в то время студентом) молодой человек с смуглым, выразительным лицом, с маленькими, но необыкновенно быстрыми, живыми глазами: это был Лермонтов. Некоторые из студентов видели в нем доброго, милого товарища; я с ним не сходился и не был знаком, хотя знал его более, нежели другие. Лермонтов воспитывался в Московском университетском пансионе и посещал университетские лекции как вольно приходящий слушатель. Между воспитанниками Университетского пансиона было у меня несколько добрых приятелей: из числа их упомяну о покойном С.М. Строеве. В то время (в 1828, 1829 и 1830 гг.) в Москве была заметна особенная жизнь и деятельность литературная. Покойный М.Г. Павлов, инспектор Благородного университетского пансиона, издавал «Атеней»; С.Е. Раич, преподаватель русской словесности, издавал «Галатею»; пример наставников, искренне любивших науку и литературу, действовал на воспитанников – что очень естественно; по врожденной детям и юношам склонности подражать взрослым воспитанники Благородного пансиона также издавали журналы, разумеется, для своего круга и рукописные; я помню, что в 1830 году в Университетском пансионе существовали четыре издания: «Арион», «Улей», «Пчелка» и «Маяк». Из них одну книжку «Ариона», издававшегося покойным С.М. Строевым и подаренного мне в знак дружбы, берегу я по сие время как драгоценное воспоминание юности. Из этих‑то детских журналов, благородных забав в часы отдохновения узнал я в первый раз имя Лермонтова, которое случалось мне встречать под стихотворениями, запечатленными живым поэтическим чувством и нередко зрелостию мысли не по летам. И вот что заставляло меня смотреть с особенным любопытством и уважением на Лермонтова, и потому более, что до того времени мне не случалось видеть ни одного русского поэта, кроме почтенного профессора, моего наставника, А.Ф. Мерзлякова.

Не могу вспомнить теперь первых опытов Лермонтова, но кажется, что ему принадлежат читанные мною отрывки из поэмы Томаса Мура «Лалла‑Рук» и переводы некоторых мелодий того же поэта (из них я очень помню одну, под названием «Выстрел»)».

Поэт и профессор Московского университета Алексей Федорович Мерзляков неоднократно встречается в воспоминаниях однокашников Лермонтова, что говорит в том числе и о его влиянии на учеников пансиона. Мерзляков преподавал пансионерам литературу, более того, Лермонтову он давал уроки на дому.

Соученик Лермонтова по пансиону и юнкерской школе Андрей Михайлович Миклашевский припомнил через полвека интереснейший случай:

«Лучшие профессора того времени преподавали у нас в пансионе, и я еще живо помню, как на лекциях русской словесности заслуженный профессор Мерзляков принес к нам в класс только что вышедшее стихотворение Пушкина:

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя…

и как он, древний классик, разбирая это стихотворение, критиковал его, находя все уподобления невозможными, неестественными, и как все это бесило тогда Лермонтова. Я не помню, конечно, какое именно стихотворение представил Лермонтов Мерзлякову; но через несколько дней, возвращая все наши сочинения на заданные им темы, он, возвращая стихи Лермонтову, хотя и похвалил их, но прибавил только: «молодо‑зелено», какой, впрочем, аттестации почти все наши сочинения удостаивались. Все это было в 1829 или 1830 году…»

Впрочем, можем ли мы утверждать, что Лермонтов не оставил воспоминаний о пансионе? А как же отрывок из поэмы «Сашка»:

Шалун был отдан в модный пансион,

Где много приобрел прекрасных правил.

Сначала пристрастился к книгам он,

Но скоро их с презрением оставил.

Он увидал, что дружба, как поклон –

Двусмысленная вещь; что добрый малый –

Товарищ скучный, тягостный и вялый;

Чуть умный – и забавней и сносней,

Чем тысяча услужливых друзей.

И потому (считая только явных)

Он нажил в месяц сто врагов забавных.

И снимок их, как памятник святой,

На двух листах, раскрашенный отлично,

Носил всегда он в книжке записной,

Обернутой атласом, как прилично,

С стальным замком и розовой каймой,

Любил он заговоры злобы тайной

Расстроить словом, будто бы случайно;

Любил врагов внезапно удивлять,

На крик и брань – насмешкой отвечать,

Иль, притворясь рассеянным невеждой,

Ласкать их долго тщетною надеждой.

Отношения Лермонтова со своими однокашниками были разными, как это обычно и бывает в таком возрасте, – с кем‑то он дружил постоянно, с иными ссорился, а затем вновь мирился. В этой связи вспомним, что, живя в Тарханах, Лермонтов нередко в детских играх отводил себе первую роль, а потому и в пансионе он мог столкнуться с некоторого рода конкуренцией в части определения неформального лидера в юношеском коллективе. И он вполне имел на это право, будучи одним из лучших пансионеров.

Вот почему в иных воспоминаниях его соучеников встречаются и такие: «Всем нам товарищи давали разные прозвища. В памяти у меня сохранилось, что Лермонтова, не знаю почему, прозвали лягушкою. Вообще, как помнится, его товарищи не любили, и он ко многим приставал. Не могу припомнить, пробыл ли он в пансионе один год или менее, но в шестом классе к концу курса он не был. Все мы, воспитанники Благородного пансиона, жили там и отпускались к родным по субботам, а Лермонтова бабушка ежедневно привозила и отвозила домой».

Или: «Вообще в пансионе товарищи не любили Лермонтова за его наклонность подтрунивать и надоедать. «Пристанет, так не отстанет», – говорили о нем. Замечательно, что эта юношеская наклонность и привела его к последней трагической дуэли!»

Но образы некоторых однокашников, особенно близких Лермонтову, он действительно запечатлел, создав их поэтические портреты, посвятив им стихи… Вот, например, один из друзей Лермонтова – его однокашник по пятому и шестому классам Дмитрий Дурнов, окончивший пансион в 1831 г. и служивший впоследствии в Московском архиве Министерства иностранных дел. Ему посвящены стихи «К. Д…ву» («Я пробегал страны России»), «Романс» («Невинный нежною душою»), «К Другу», «К Дурнову». А стихотворение «Русская мелодия» Лермонтов даже сопроводил надписью: «Эту пьесу подавал за свою Раичу Дурнов – друг – которого поныне люблю и уважаю за его открытую и добрую душу – он мой первый и последний».

Еще один друг Лермонтова, Михаил Сабуров, учился с ним с четвертого по шестой класс, а затем и в Школе юнкеров. Посвятив ему ряд стихотворений, поэт еще и снабдил их приписками, позволяющими отследить развитие их дружбы в пансионе. Например, рядом со стихотворением «Посвящение N.N.» написано: «(При случае ссоры с Сабуровым)». Стихотворение «Пир» сопровождает надпись «К Сабурову (Как он не понимал моего пылкого сердца?)», а «К N.N.» – «(К Сабурову – наша дружба смешана с столькими разрывами и сплетнями – что воспоминания о ней совсем не веселы. – Этот человек имеет женский характер. – Я сам не знаю, отчего так дорожил им)». О Сабурове Лермонтов писал так:

Я знаю все: ты ветрен, безрассуден,

И ложный друг уж в сеть тебя завлек,

Но вспоминай, что путь ко счастью труден

От той страны, где царствует порок!..

Еще одна интересная и близкая Лермонтову личность – Дмитрий Петерсон, англичанин, уже в пятнадцать лет узнавший, что такое карцер. Еще до поступления в пансион, осенью 1827 г., он был арестован за «предосудительные поступки», посажен на две недели «на хлеб и воду» и выслан в Калужскую губернию. В конце года ему разрешили вернуться, но с условием, чтобы за ним «был строгий надзор известных учителей». В пансион он поступил одновременно с Лермонтовым, в четвертый класс. Петерсону в 1829 г. Лермонтов посвятил стихотворение:

Забудь, любезный Петерсон,

Мои минувшие сужденья;

Нет! недостоин бедный свет презренья,

Хоть наша жизнь минута сновиденья,

Хоть наша смерть струны порванной звон…

Но итоги творческой деятельности Лермонтова в период его обучения в пансионе гораздо богаче. В эти годы были написаны «Кавказский пленник», «Корсар», создан набросок к либретто оперы «Цыганы» (по поэме Пушкина), закончена вторая редакция «Демона» (на автографе так и начертано: «Писано в пансионе в начале 1830 года») и почти шестьдесят стихотворений, среди которых есть и утерянные «Индианка», «Геркулес» и «Прометей».

Помимо выдающихся литераторов пансион дал России и немало будущих декабристов. В его стенах учились Н.М. Муравьев, И.Д. Якушкин, П.Г. Каховский, В.Д. Воль‑ховский, Н.И. Тургенев, А.И. Якубович. «Московский университетский пансион приготовлял юношей, которые развивали новые понятия, высокие идеи о своем отечестве, понимали свое унижение, угнетение народное. Гвардия наполнена была офицерами из этого заведения», – писал декабрист В.Ф. Раевский.

Неудивительно, что наконец‑то «дошло до сведения государя императора, что между воспитанниками Московского университета, а наипаче принадлежащего к оному Благородного пансиона, господствует неприличный образ мыслей».

Процитированные слова содержатся в специальном предписании начальника главного штаба Дибича флигель‑адъютанту Строганову от 17 апреля 1826 г. Строгонов должен был, в частности, выяснить, до какой степени неприличным является образ мыслей учеников пансиона:

«1) Не кроется ли чего вредного для существующего порядка вещей и противного правилам гражданина и подданного в системе учебного преподавания наук?

2) Каково нравственное образование юных питомцев и доказывает ли оно благонамеренность самих наставников, ибо молодые люди обыкновенно руководствуются внушаемыми от надзирателей своих правилами».

То, что вредного в пансионе было много, можно догадаться не только по мемуарам Милютина. Уже одно лишь подпольное чтение стихов казненного в 1826 г. декабриста Кондратия Рылеева способно было ввергнуть петербургского ревизора в ужас. Лермонтов, несомненно, читал в эти годы Рылеева, о котором он мог часто слышать от бабушкиного брата Аркадия Алексеевича Столыпина. Исследователи творчества поэта указывают на плоды влияния поэзии Рылеева в лермонтовских стихах «10 июля (1830)», «Новгород», «Опять вы, гордые, восстали» и других.

Николай Огарев вспоминал о той эпохе (он учился в старшем классе) в стихотворении «Памяти Рылеева»:

Мы были отроки…

Везде шепталися. Тетради

Ходили в списках по рукам.

Мы, дети, с робостью во взгляде,

Звучащий стих, свободы ради,

Таясь, твердили по ночам.

А уж существование в пансионе рукописных журналов и альманахов и вовсе можно трактовать как расцвет самиздата, не подконтрольного никакой цензуре, даже университетской. Вот почему Николай I, как говорится, «точил зуб» на пансион. Гром грянул неожиданно.

Именно в лермонтовское время произошло памятное посещение пансиона императором Николаем I, о чем поведал Милютин:

«В начале сентября возобновилось учение в пансионе. Но вот вдруг вся Москва встрепенулась: 29 сентября неожиданно приехал сам император Николай Павлович. Появление его среди зараженного народа ободрило всех: государь со свойственным ему мужеством показывался в народе, посещал больницы, объезжал разные заведения. В числе их вздумалось ему заехать и в наш Университетский пансион.

Это было первое царское посещение. Оно было до того неожиданно, непредвиденно, что начальство наше совершенно потеряло голову. На беду, государь попал в пансион во время «перемены», между двумя уроками, когда обыкновенно учителя уходят отдохнуть в особую комнату, а ученики всех возрастов пользуются несколькими минутами свободы, чтобы размять свои члены после полуторачасового сидения в классе. В эти минуты вся масса ребятишек обыкновенно устремлялась из классных комнат в широкий коридор, на который выходили двери из всех классов. Коридор наполнялся густою толпою жаждущих движения и обращался в арену гимнастических упражнений всякого рода. В эти моменты нашей школьной жизни предоставлялась полная свобода жизненным силам детской натуры; «надзиратели», если и появлялись в шумной толпе, то разве только для того, чтобы в случае надобности обуздывать слишком уж неудобные проявления молодечества.

В такой‑то момент император, встреченный в сенях только старым сторожем, пройдя через большую актовую залу, вдруг предстал в коридоре среди бушевавшей толпы ребятишек. Можно представить себе, какое впечатление произвела эта вольница на самодержца, привыкшего к чинному, натянутому строю петербургских военно‑учебных заведений. С своей же стороны толпа не обратила никакого внимания на появление величественной фигуры императора, который прошел вдоль всего коридора среди бушующей массы, никем не узнанный, – и наконец вошел в наш класс, где многие из учеников уже сидели на своих местах в ожидании начала урока. Тут произошла весьма комическая сцена: единственный из всех воспитанников пансиона, видавший государя в Царском Селе, – Булгаков узнал его и, встав с места, громко приветствовал: «Здравия желаю вашему величеству!» Все другие крайне изумились такой выходке товарища; сидевшие рядом с ним даже выразили вслух негодование на такое неуместное приветствие вошедшему «генералу»… Озадаченный, разгневанный государь, не сказав ни слова, прошел далее в 6‑й класс и только здесь наткнулся на одного из надзирателей, которому грозно приказал немедленно собрать всех воспитанников в актовый зал. Тут наконец прибежали, запыхавшись, и директор, и инспектор, перепуганные, бледные, дрожащие. Как встретил их государь – мы не были уже свидетелями; нас всех гурьбой погнали в актовый зал, где с трудом, кое‑как установили по классам. Император, возвратившись в зал, излил весь свой гнев и на начальство наше, и на нас, с такою грозною энергией, какой нам никогда и не снилось. Пригрозив нам, он вышел и уехал, а мы все, изумленные, с опущенными головами, разошлись по своим классам. Еще больше нас опустило головы наше бедное начальство».

Сцена, надо сказать, гоголевская – это как же чтили государя в пансионе, если никто из пансионских шалунов‑дворянчиков даже не узнал его в лицо? А ведь наверняка портрет его венценосной особы висел в пансионе на самом почетном месте, и не один.

Возмущение Николая Павловича отчасти можно понять, к тому же его самого воспитывали гораздо строже. В записках 1831 г. он так рассказывает о своем тяжелом детстве. «Мы поручены были, – писал он, – как главному нашему наставнику генералу графу Ламздорфу, человеку, пользовавшемуся всем доверием матушки <…> Граф Ламздорф умел вселить в нас одно чувство – страх, и такой страх и уверение в его всемогуществе, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно счастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор. Беспрестанная перемена окружающих лиц вселила в нас с младенчества привычку искать в них слабые стороны, дабы воспользоваться ими в смысле того, что по нашим желаниям нам нужно было, и, должно признаться, что не без успеха. Генерал‑адъютант Ушаков был тот, которого мы более всего любили, ибо он с нами никогда сурово не обходился, тогда как граф Ламздорф и другие, ему подражая, употребляли строгость с запальчивостью, которая отнимала у нас и чувство вины своей, оставляя одну досаду за грубое обращение, а часто и незаслуженное. Одним словом, страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум. В учении видел я одно принуждение и учился без охоты. Меня часто и, я думаю, без причины обвиняли в лености и рассеянности, и нередко граф Ламздорф меня наказывал тростником весьма больно среди самых уроков».

Вот как. Будущего императора нещадно били в детстве, и не только тростником и линейкой, но и даже ружейным шомполом! Больно и часто получал он за свою строптивость и вспыльчивость, коих у него было не меньше, чем у Лермонтова. Однажды граф Ламздорф в припадке ярости и вовсе позволил себе невиданное: схватил великого князя за воротник и ударил венценосной головой его об стену.

Николая Романова и Михаила Лермонтова, как видим, роднило и отсутствие материнской ласки. Но если у поэта матери не было как таковой, то у великого князя мать была и знала о жестоких наказаниях, заносимых в педагогический журнал, но в процесс воспитания не вмешивалась. И хотя в те годы о царском будущем Николая Павловича ничего не было известно (в очереди к трону он стоял отнюдь не первым), кто знает, быть может, Мария Федоровна таким образом готовила будущего российского императора?

Представляем себе, что думал Николай Павлович, наблюдая за творящейся в пансионе свободой передвижения «ребятишек» (а по его мнению – сущим беспорядком и бардаком): сюда бы этого Ламздорфа! Уж он бы навел порядок в два счета! Его, графа Матвея Ивановича, не пришлось бы искать по коридорам, чтобы спросить: что у вас тут происходит? Но дело в том, что к тому времени, когда император зашел в пансион, граф уже два года как скончался.

Уместным будет вспомнить об одной легенде, согласно которой Павел I, назначая в 1800 г. генерала Ламздорфа воспитателем своих сыновей Михаила и Николая, напутствовал его: «Только не делайте из моих сыновей таких повес, как немецкие принцы!» Уж не знаем про немецких принцев, а Николая Павловича можно было назвать повесой гораздо меньшим, чем Лермонтов.

Еще с 1822 г. Благородный пансион вошел в число военно‑учебных заведений, а это значит, что и дисциплина здесь должна была царить армейская. «Чтобы создать стройный порядок, нужна дисциплина. Идеальным образом всякой стройной системы является армия. И Николай Павлович именно в ней нашел живое и реальное воплощение своей идеи. По типу военного устроения надо устроить и все государство. Этой идее надо подчинить администрацию, суд, науку, учебное дело, церковь – одним словом, всю материальную и духовную жизнь нации», – писал российский историк Чулков.

А восемнадцатилетний пансионер Константин Булгаков, единственный, кто узнал царя и выразил ему свои верноподданнические чувства (это даже могло быть воспринято как издевательство, что в некоторой степени роднило его поступок с выходками бравого солдата Швейка), приятельствовал не только с Лермонтовым, но и с Пушкиным. Он был сыном широко известного в Москве Александра Яковлевича Булгакова, чиновника генерал‑губернаторской канцелярии и при Ростопчине, и при Голицыне. Но главным призванием Булгакова‑отца стала работа в почтовом ведомстве: он служил московским почт‑директором четверть века, с 1832 по 1856 г. (интересно, что его брат был почт‑директором в Санкт‑Петербурге). Но сын Александра Булгакова не пошел по стопам отца и дяди, выбрав военную карьеру. А известность в свете ему принесли остроумие и веселость характера, иногда переходящая в шутовство. Вот почему Лермонтов удостоил его следующей эпиграммы:

На вздор и шалости ты хват

И мастер на безделки,

И, шутовской надев наряд,

Ты был в своей тарелке;

За службу долгую и труд

Авось наместо класса

Тебе, мой друг, по смерть дадут

Чин и мундир паяса.

Кто знает, быть может, в этих строках автор отразил и свое отношение к выразительному «выступлению» своего однокашника перед императором.

«На другой же день, – рассказывает Милютин, – уже заговорили об ожидающей нас участи; пророчили упразднение нашего пансиона. И действительно, вскоре после того последовало решение преобразовать его в «Дворянский Институт», с низведением на уровень гимназии; а между тем последовала перемена начальства: директором вместо добродушного Курбатова назначен дейст. ст. сов. Иван Александрович Старынкевич; инспектором классов, вместо Светлова, Запольский. Впрочем, перемена была только в именах; по существу же все осталось по‑прежнему. Новые начальники мало отличались своими качествами от прежних; только показались нам менее симпатичными, менее добродушными. Самое же преобразование заведения совершилось гораздо позже, уже по выходе моем из пансиона.

Таков был печальный инцидент, внезапно взбаламутивший мирное существование нашего Университетского пансиона. Вскоре по отъезде государя из Москвы прерваны были наши уроки, так же как и во всех вообще учебных заведениях в Москве, по случаю все усиливавшейся холеры.

После рождественских праздников возобновились прерванные холерой уроки наши в пансионе. Перерыв этот имел последствием перемену срока ежегодных экзаменов выпускных и переводных. Те и другие были перенесены с декабря на май месяц. Перемена эта, в связи с ожиданиями закрытия или преобразования нашего Университетского пансиона, побудила некоторых из моих товарищей по классу покинуть пансион и избрать себе другую дорогу. Так, Перовский и Булгаков отправились в Петербург и поступили в Школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров».

Добавим, что и герой нашего повествования также не окончил Университетский пансион, выйдя из шестого класса и получив по прошению увольнение от 16 апреля 1830 г. И хотя после этого он еще успел поучиться в Московском университете, в дальнейшем Лермонтов все равно, как и многие его однокашники (например, тот же Константин Булгаков), оказался в Школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров.

На решение Лермонтова покинуть пансион, безусловно, повлиял царский указ от 29 марта 1830 г., преобразовывавший Университетский благородный пансион во вполне рядовую гимназию по уставу 8 декабря 1824 г. на том основании, что существование пансиона с особенными правами и преимуществами, дарованными ему в 1818 г., противоречило новому порядку вещей и нарушало «единство системы народного просвещения, которую правительство ставило на правилах твердых и единообразных».

Понимал ли Николай, что ликвидация пансиона не будет принята большинством дворянства? Конечно, ведь он был далеко не глуп. Но для царя важнее было поставить пансион обратно в строй, из которого он ненароком выбился, причем поставить по команде «смирно», а не «вольно», к коей он привык. И то, что он прочитает уже в следующем году, нисколько не смутит его, а даже, наоборот, вдохновит: «Уничтожение в Москве Благородного университетского пансиона и обращение оного в гимназию произвело весьма неприятное впечатление и по общему отзыву московского и соседних губерний дворянства лишило их единственного хорошего учебного заведения, в котором воспитывались их дети», – из отчета Третьего отделения за 1831 г.

Преобразование пансиона в гимназию расширяло и полномочия воспитателей, обладавших правом применять такой вид наказания, как розги. Все становилось на свои места, так как в Николаевскую эпоху «для учения пускали в ход кулаки, ножны, барабанные палки и т. д. Било солдат прежде всего их ближайшее начальство: унтер‑офицеры и фельдфебеля, били также и офицеры… Большинство офицеров того времени тоже бывали биты дома и в школе, а потому били солдат из принципа и по убеждению, что иначе нельзя и что того требует порядок вещей и дисциплина». В этом был убежден и сам император. Он помнил шомпол своего воспитателя Ламздорфа и, по‑видимому, склонен был думать, что ежели он, государь, подвергался побоям, то нет основания избегать их применения при воспитании и обучении простых смертных.

Мы же скажем так: если бы не визит царя, свалившегося как снег на голову ничего не подозревающим воспитанникам пансиона, и последующие за этим оргвыводы, то Лермонтов мог бы доучиться до конца и окончить пансион…

Но внимательный читатель спросит: как же так? Указ о преобразовании пансиона в гимназию вышел в марте, а государь приехал в Москву 29 сентября. А все дело в том, что престарелый мемуарист Милютин перепутал даты визита государя. В том судьбоносном для Лермонтова 1830 г. Николай осчастливил своим приездом Первопрестольную по крайней мере дважды. И первый его визит в марте как раз и содержал в себе посещение Благородного пансиона со всеми вытекающими последствиями.

Кстати, когда Николай I приехал в холерную Москву осенью 1830 г., он также решил зайти в пансион (который уже стал к тому времени гимназией), чтобы проверить выполнение своего указа. И в этот раз его впечатления оказались куда более положительными. «В субботу государь был в Университетском пансионе и остался очень доволен против последнего разу; спросил о Булгакове. Вызвали Костю, он подошел и сказал смело: здравия желаю, ваше императорское величество!» – писал Александр Булгаков своему брату Константину 2 ноября 1831 г.

А 16 апреля 1830 г. выдано было свидетельство из Благородного пансиона «Михаилу Лермантову в том, что он в 1828 году был принят в пансион, обучался в старшем отделении высшего класса разным языкам, искусствам и преподаваемым в оном нравственным, математическим и словесным наукам, с отличным прилежанием, с похвальным поведением и с весьма хорошими успехами; ныне же по прошению его от пансиона с сим уволен».

Будто вослед Лермонтову полетел обзор, подготовленный Третьим отделением за 1830 г., в котором бывшему пансиону отводилось особое и почетное место: «Среди молодых людей, воспитанных за границей или иноземцами в России, а также воспитанников лицея и пансиона при Московском университете, и среди некоторых безбородых лихоимцев и других праздных субъектов мы встречаем многих пропитанных либеральными идеями, мечтающих о революциях и верящих в возможность конституционного правления в России. Среди этих молодых людей, связанных узами дружбы, родства и общих чувств, образовались три партии, одна в Москве и две в Петербурге. Их цель – распространение либеральных идей; они стремятся овладеть общественным мнением и вступить в связь с военной молодежью… Кумиром этой партии является Пушкин, революционная ода «Вольность» переписывается и раздается направо и налево». К тем, кто переписывал, относился и Лермонтов…

Тверская площадь.

От генерала Скобелева до князя Долгорукого

По сравнению со всеми остальными площадями, пересекающими Тверскую улицу, одноименная площадь более древнего происхождения. Известна она еще с конца XVI в. Как водилось раньше на Руси, на городских площадях нередко стояли кузницы. В районе Тверской площади их было более шестидесяти, и простирались они аж до современного Кузнецкого Моста. Постепенно кузницы исчезли с территории площади, что было вызвано расширением границ Москвы.

Свое законное место на карте Первопрестольной Тверская площадь обрела в тот момент, когда на ней появилась официальная резиденция генерал‑губернатора, тогда, в 1790 г. она и была официально спланирована для ежедневного развода караула перед домом. А уже в 1861 г. здесь произошло первое столкновение с полицией студентов Московского университета, требовавших у генерал‑губернатора П.А. Тучкова освободить из тюрьмы своих сокурсников. Однако наиболее серьезные и ожесточенные бои развернулись на площади в октябре 1917 г. между стремившимися захватить власть большевиками и противостоящими им юнкерами.

С началом перестройки площадь стала любимым местом проведения митингов и пикетов демократической общественности. И опять же в октябре, только уже 1993 г. перед балконом тогда еще Моссовета собирались возмущенные происходящими событиями граждане, требующие «раздавить гадину!». Именно такой призыв бросили к руководству страны отдельные представители российской интеллигенции. Обращен этот призыв был против тех, кто находился в это время в здании Верховного Совета РФ на Краснопресненской набережной.

Следует отметить, что в эти тревожные октябрьские дни и ночи вся Тверская улица была перегорожена наспех построенными самодельными баррикадами и заграждениями. Вернувшиеся неожиданно из XIV в. московиты, наверное, очень удивились бы тому, что современные москвичи так же, как и они, ограждаются от врагов: с помощью выставленных поперек улицы бревен.

Нас, конечно, интересует занимательная история памятников Тверской площади, будто про нее сложена поговорка, что «свято место пусто не бывает». А ведь и правда – в прошлом веке она почти никогда не пустовала. Сначала на площади в июне 1912 г. установили памятник генералу Михаилу Скобелеву работы П.А. Самсонова.

Михаила Дмитриевича Скобелева любили в народе, непререкаемым авторитетом он пользовался в армии. Его называли «полководцем, Суворову равным». На памятник генералу деньги собирали «всем миром», по подписке, как было принято. Это выражало высокую степень уважения и почтения к нему со стороны народа. Как и тогда, Скобелев и сегодня известен как герой Шипки. Его называли Белым генералом, но совсем не потому, что он служил в Белой армии, а за то, что в самые трудные моменты сражений Скобелев появлялся на поле боя на белом коне и в белом кителе.

Неудивительно, что сразу же после неожиданной кончины молодого тридцатидевятилетнего генерала в 1882 г. начались мероприятия по увековечению его памяти. На второй день после его смерти приказом по морскому ведомству корвет «Витязь» переименовали в «Скобелев» (впрочем, довольно скоро, в 1895 г., далеко не новый корабль «за совершеннейшей неспособностью к дальнейшей службе» был исключен из состава российского флота).

К 25‑летней годовщине смерти Скобелева появляются статьи о нем, издаются воспоминания соратников. Во время Русско‑японской войны сестра Скобелева княгиня Белосельская‑Белозерская учреждает комитет его имени для оказания помощи увечным воинам. Шестнадцатой дивизии, которой некогда командовал Михаил Дмитриевич, присваивают название Скобелевской. В 1907 г. город Новый Маргелан переименовывают в Скобелев (с 1923 г. – Фергана).

Генерал М.Д. Скобелев

Появляются и памятники генералу. Но Москва стала не первым городом, где была увековечена память о генерале. Тем не менее история этих памятников оказалась недолговечной. Первый памятник М.Д. Скобелеву был открыт 25 июня 1886 г. на территории военного лагеря в Трокском уезде Виленской губернии (ныне город Тракай в Литве): чугунная резная колонна, увенчанная бронзовым орлом с распростертыми крыльями, держащим в клюве лавровый венок. Надпись гласила: «Михаилу Дмитриевичу Скобелеву, непобедимому вождю и незабвенному начальнику».

В 20‑ю годовщину со дня смерти Белого генерала в Минске на доме Юхновича, что на Скобелевской улице, установили мемориальную доску с надписью: «В этом доме жил командир 4‑го армейского корпуса генерал‑адъютант Михаил Дмитриевич Скобелев в 1881–1882 гг.».

В 1911 г. появились еще два памятника: в Варшаве, поставленный гусарами Гродненского полка и представлявший собой бронзовый бюст с надписью: «Скобелеву – однополчане. 1864–1872», и в селе Уланове Черниговской губернии при Скобелевском инвалидном доме для нижних чинов. Ни один из этих памятников до наших дней не дошел. Даже бюст в селе Уланове в 1917 г. выбросили в выгребную яму, засыпав землей. А дом, открытый в свое время Скобелевским комитетом, специально созданным для увековечения памяти героя, переоборудовали сначала под школу, а затем музей.

Обратимся теперь к судьбе московского памятника Белому генералу. К 1907 г. московская общественность все же удосужилась наконец поднять вопрос о необходимости установки в городе памятника Скобелеву. В том же году гласный городской думы Н.А. Шамин подал в Комиссию о пользах и нуждах общественных заявление, в котором говорилось: «26 июня текущего года исполнилось 25 лет со дня кончины незабвенного народного героя и великого полководца «Белого генерала» М.Д. Скобелева. Биография его всем известна, славные подвиги его оценены историей. Русские люди твердо уверены и теперь, что, будь жив Скобелев, жива была бы и слава русского оружия. Одно имя его способно творить чудеса. Москве, сердцу России, где скончался Михаил Дмитриевич, первой следует стремиться к увековечению памяти великого русского полководца: учредить музей его имени или же заложить ему памятник. Необходимо немедленно озаботиться прибитием мраморной доски к дому, где скончался Михаил Дмитриевич. Таких редких героев, каким был Скобелев, забывать нельзя. Ими народ воодушевляется, и на них возлагает свою надежду».

Позаседав и подумав, высокая комиссия вынесла резолюцию: «Обсудив вопрос об увековечении памяти М.Д. Скобелева, Комиссия вполне соглашается с тем, что в умах народа живет представление о Скобелеве как о народном герое и великом полководце. Тем не менее для московского городского управления нет достаточного основания брать инициативу увековечения памяти в свои руки. Скобелев не был постоянным жителем или общественным деятелем Москвы. Он явился для нее случайным гостем. Деятельность его носила военный, следовательно, общегосударственный характер. Браться за оценку заслуг этого рода – не дело городского управления. К тому же в распоряжении города нет таких способов увековечения, которые были бы достойны подвигов народного героя. Возможной будет в данном случае лишь постановка памятника, требующая громадных средств, каковыми город не обладает. Представляется на первый взгляд еще один выход, именно открытие на этот предмет подписки. Однако, по мнению Комиссии, это значит разрешить вопрос чисто формально, так как если на памятник Гоголю пришлось ждать необходимых средств долгие годы, то теперь подписка на памятник Скобелеву останется совершенно безрезультатной. Делать же простые попытки этого рода без уверенности в положительности исхода не отвечает достоинству городского общественного управления».

Таким образом, вопрос об увековечении памяти Скобелева в Москве так и оставался нерешенным. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь 26 февраля 1908 г., когда начальник Главного управления Генерального штаба представил императору доклад, по рассмотрении которого на самом высоком уровне вышла резолюция о сооружении памятника Белому генералу. Была образована комиссия под руководством генерал‑лейтенанта Щербачева, объявлена подписка, проведены кружечные сборы. Всего разослали 176 тысяч подписных листов, в основном по армии. Сбор денег взяли на себя Скобелевский комитет и петербургская газета «Русский инвалид». Организационные вопросы возложили на Николаевскую академию Генерального штаба.

Как пишет М. Зайцев, поступления вначале шли очень вяло. К январю 1909 г. собрали чуть более 7500 рублей.

Это можно объяснить тем, что одновременно проводились сборы на устройство в Москве музея 1812 г. и в помощь жертвам последней войны. Тем не менее к началу 1910 г. фонд создания памятника насчитывал уже свыше 60 тысяч рублей.

Тем временем в Москве разгорелись жаркие дебаты по поводу места установки памятника. Московская городская управа выбрала длинный и узкий Лубянский (Ильинский) сквер, один из самых тихих и спокойных уголков Москвы, служивший местом игр окрестной детворы. В верхней точке сквера, близ Политехнического музея, стояла и сегодня стоит плевненская часовня, сооруженная в 1887 г. в память подвигов московских гренадеров во время войны 1877–1878 гг. От нее шел довольно заметный скат до церкви Преображения, а дальше еще более крутой – до грязной и тесной Варварской площади, являвшейся биржей ломовых извозчиков. Справа тянулся необитаемый и безлюдный Китайгородский проезд, над которым нависала Китайгородская стена. Единственное приличное место занимала часовня. Варварская площадь отпадала. Середина сквера из‑за резкого перелома здесь рельефа – тоже…

Столичная общественность взволновалась. Посыпались протестующие письма в редакции газет, большей частью от военных. Решение городской управы выглядело тем более странным, что большинство площадей Москвы тогда пустовало.

Но были и другие предложения. В частности, предлагалась Лубянская площадь, в районе которой Скобелев останавливался, приезжая в Москву; да и скончался он в гостинице неподалеку. Интересно, что в 2005 г. общественность внесла предложение установить наконец‑то памятник выдающемуся сыну земли русской (имеется в виду Скобелев) на Лубянской площади. Как и тогда, сейчас это место пустует.

Другие называли сто лет назад и Театральную площадь, тем более что бывший плац стоял пустым; но площадь принадлежала дворцовому ведомству, и городские власти не распоряжались ею. Говорили и о Тверской площади – напротив генерал‑губернаторского дома; предполагаемые размеры памятника хорошо вписывались в сравнительно небольшое пространство, а разводы караула (по соседству находилась гарнизонная гауптвахта) привлекали сюда тысячи москвичей и приезжих.

Все решила краткая резолюция императора на докладе военного министра, посвященном выбору места установки памятника: «В Москве, на Тверской площади». По высочайшему повелению Скобелев «должен быть изображен верхом на лошади». В конце января 1910 г. объявили всероссийский конкурс на лучший проект памятника. Назначили срок представления проектов – до 25 мая.

Но время было выбрано крайне неудачно, ибо буквально только что прошли четыре подобных конкурса. Из них два не дали результата – на памятники Александру II в Петербурге и Т.Г. Шевченко в Киеве. С большим трудом удалось утвердить модели памятников Александру II в Киеве и М.Ю. Лермонтову в Петербурге (как все это похоже на сегодняшний день!). И вот, наконец, пятый многострадальный конкурс.

Скульпторы спешили; странным, если не сказать больше, оказался состав конкурсного жюри: девять военных, шесть архитекторов, от Академии художеств – Р. Бах, скульптор, известный, по словам современников, исключительно своими неудачами. Конкурс интриговал своей закрытостью: до решения жюри модели не выставлялись и сколько‑нибудь широко не обсуждались.

Два дня заседала комиссия под председательством начальника Николаевской военной академии генерал‑лейтенанта Щербачева. Тайным голосованием она выбрала четыре модели из двадцати семи. Имена победителей были практически никому не известны: С.А. Евсеев, И.И. Лавров, П.А. Самсонов, М.М. Страховская. Первую премию (11 голосов за и 3 против) присудили автору проекта под девизом «За царя и Родину». Им оказался скульптор‑любитель Петр Александрович Самсонов, подполковник Елизаветградского гусарского полка. В свое время он получил художественное образование за границей, но жизнь свою посвятил военной службе. Как скульптор он работал, естественно, в батальном жанре. У него неплохо получались сценки из военной жизни – изящные миниатюры в бронзе; некоторые из них удостаивались высочайшей похвалы, что, видимо, существенно повлияло на выводы конкурсной комиссии.

В пояснительной записке автор писал: «Памятник представляет конную фигуру Скобелева, несущегося стремительно впереди своих солдат и этим олицетворяющего главную идею полководческого военного гения… Нижний постамент изображает как бы абрис долговременного форта, в амбразурах которого вставлены барельефы истории его походов».

Барельефы предполагалось выполнить по картинам известных художников‑баталистов – «в силу того, что вдаваться в область фантазии – это не соответствовало бы действительности, так как моменты боев, равно как и самые места, где таковые происходили, художниками зарисованы и сфотографированы в бытность их на театре военных действий».

По окончании конкурса все двадцать семь моделей выставили на всеобщее обозрение. Москвичи единодушно отвергли выбранный проект. Опять пришлось вмешаться императору. 10 августа проект был высочайше утвержден, а автору предложено изготовить памятник. Поскольку ход дела контролировал сам Николай II, оно продвигалось быстро. На литейном заводе Морана в Петербурге построили мастерскую, и в ноябре Самсонов приступил к работе.

Пока в Петербурге трудились над памятником, в Москве готовились к закладке. Церемония состоялась 5 июня 1911 г. в присутствии высших военных и гражданских лиц. Митрополит Московский Владимир возглавил крестный ход к Тверской площади и положил первый камень в основание постамента. Все присутствующие получили памятки с изображением модели будущего памятника.

К ноябрю был готов фундамент, в феврале 1912 г. закончили сооружение пьедестала и гранитные работы. Тем временем Скобелевский комитет принял у автора готовую скульптуру.

Наступило 24 июня 1912 г. С раннего утра Тверскую площадь, украшенную цветами, гирляндами, национальными флагами, заполнили москвичи. На торжество приехала сестра М.Д. Скобелева княгиня Белосельская‑Белозерская, его племянники Шереметевы; со всех концов страны собрались сподвижники Белого генерала – от генералов до рядовых ветеранов. Под звуки «Коль славен» совершили крестный ход. После молебна провозгласили «вечную память» М.Д. Скобелеву; все опустились на колени. В этот момент сдернули покрывало…

Автор памятника М. Скобелеву подполковник П. Самсонов

На пьедестале из светло‑серого финляндского гранита – генерал Скобелев, вздыбивший коня. Слева – семи‑фигурная композиция, изображавшая сцену защиты знамени во время Среднеазиатской кампании; справа – эпизод войны 1877–1878 гг.: группа солдат, бегущих в атаку. В нишу пьедестала вмонтировали одиннадцать бронзовых барельефов, тоже напоминавших о былых сражениях: на лицевой стороне – штурм Геок‑Тепе, атака Зеленых гор, сражение при Шипке‑Шейново; на тыльной – сражение под Хивой, штурм Андижана, переход через Балканы, взятие Ловчи; по бокам – переход через Дунай у Зимницы, взятие приступом редута под Плевной, опять Шипка‑Шейново и Скобелев под Плевной. Вокруг памятника установили четыре канделябра с пятью стильными фонарями на каждом.

Открытие памятника М. Скобелеву 24 июня 1912 г. на Тверской площади

Открытие вызвало много споров и противоречивых суждений. Москвичи долго не расходились, обсуждая монумент. Генерал Нилов, командир 1‑го Сумского гусарского полка сказал: «Впечатление очень, очень благоприятное». Ему вторил стоявший рядом офицер: «Господа модернисты пытаются очернить автора. Еще бы, какой‑то неизвестный подполковник, совсем даже не художник, не скульптор, вдруг обскакал всех, хотя и было много проектов известных ваятелей».

Военных поддержали некоторые «отцы города». Член городской управы В.Ф. Малинин заявил: «Памятник живой, живые фигуры. В глазах простого смертного он, во всяком случае, больше отвечает своему назначению, чем, например, этот модернистский памятник Гоголю на Пречистенском бульваре».

Думские деятели, одобряя монумент в целом, все же находили отдельные недостатки. Городской голова Н.И. Гучков отмечал, что памятник, хотя и не является высокохудожественным произведением, все же очень хорош. Депутат Н.А. Муромцев высказался более откровенно. Ему пьедестал напомнил печь, а бронзовые доски – заслонки («русская печь с заслонками» – так и стали называть пьедестал московские остряки).

Полемика перекинулась в прессу. Художник А. Моргунов (между прочим, сын живописца А.К. Саврасова) возмутился: «Постамент неважный, и место не совсем удачное, ограниченное со всех сторон; памятник получился замкнутым, точно в коробочке между отелем, домом генерал‑губернатора и пожарной частью, это портит впечатление. Следовало бы поместить этот памятник на более широком пространстве. И все же из всех московских памятников, как поставленных за последние годы, так и существующих давно, я его отмечаю как самый лучший».

Совершенно не приняли памятник известные деятели искусства. Академик Ф.О. Шехтель выразился прямо и резко: «Если не кривить душой, то и со скульптурной и с архитектурной точки зрения памятник не выдерживает никакой критики. Архитектурная масса его слаба, неприятное впечатление производят темные пятна барельефов на светлом граните. Скульптурные фигуры – жидки, нет форм, нет мощи».

Художник‑бубнововалетовец М.Ф. Ларионов не скрывал своего разочарования: «Скобелев был большой человек, это был военный гений, и потому на памятнике надо было создать героя, и создать его в скульптуре, художественным путем. Если посадить человека с саблей в руке верхом на лошадь, – это еще не есть военный герой. Должно создать художественный образ гения войны, а не просто фотографию… Скверный памятник, совсем, вдребезги скверный».

Ему вторил коллега, художник И.И. Машков: «Очень уж по‑военному, по‑дилетантски все это сделано. Фуражка с кокардой. Конь мчится. Внизу целое сражение. Это скульптурная фотография, а не монумент. Вся лепка безвкусная. Не принята во внимание площадь, на которой он помещен. Отчего это в старину каким‑нибудь простым кондотьерам воздвигали такие памятники, которые навсегда останутся чудом искусства… Я думаю, что Скобелев заслуживает лучшего памятника».

Скульптор В.Ф. Фишер: «Судя по тому, что были забракованы такие великолепные проекты, как проект талантливого Обера или проект Паоло Трубецкого, следовало бы ожидать от памятника чего‑то чрезвычайного. Между тем он преотвратительный. И эта уродливая, плохо сделанная рука с саблей, и группы солдат, чуть ли не целиком взятые с какой‑то верещагинской картины, – все это производит безотрадное впечатление».

Известный коллекционер И.С. Остроухов: «Мне этот памятник напоминает те группы из серебра, которые часто выставляют в витринах Кузнецкого моста по поводу разных полковых празднований, чествований. Для этой цели соответственно уменьшенная группа на Тверской площади была бы не менее подходящей, чем и многие другие подобные им, красующиеся на письменных столах и подзеркальниках. Площадь – другое дело. Размер обязывает, создавая другие требования. Простым увеличением маленькой настольной группы этих требований не удовлетворить… Но где Скобелев, где герой? Я вижу только генерала на площади с поднятой саблей; вижу солдатиков вокруг с ружьями и барабанами, но не вижу ни мощи героя, ни идеи восторга или подвига. Взгляните на петербургского Петра, на наш памятник Минину и Пожарскому. Как жутко далеко до них».

Претензии «художественной элиты» подытожил живописец М.В. Нестеров: «Государство, народ, общество, увековечивая людей выдающихся, гениальных, своих героев, полагаю, должны вручать создание памятников своим избранникам тоже избранным художникам, богом отмеченным, ярко выразившим силу своего гения или таланта, и никак иначе».

Как это обычно бывает у нас, если деятелям культуры памятник не нравится, то в народе к нему отношение совсем противоположное. Памятник привлекал толпы москвичей и приезжих. Простым людям, далеким от художественных изысков, он, безусловно, приглянулся. Свидетельствовал В.А. Гиляровский: «Только и слышу о памятнике Скобелеву, что это лубок, а не произведение искусства. А толпы народа, окружающие ежедневно памятник, восторгаются им, видят в нем «Белого генерала», своего народного героя. Он на памятнике изображен так же, как на картинах Верещагина. Картины Верещагина послужили материалом для лубков, которые производили огромное впечатление на народ. Произведение грубое и сильное. Народ не поймет то, что требуют новаторы искусства, больше говорящие, чем созидающие, больше ищущие, чем дающие. Еще раз говорю: памятник Скобелеву производит и будет производить впечатление сильное на народ, который в нем видит только одно: героя Скобелева, «Белого генерала».

Эпитет белый сослужил Скобелеву в дальнейшем недобрую службу, когда народ, по утверждению Гиляровского, видевший в генерале героя, в один присест снес его, но об этом дальше… После установления памятника площадь стала именоваться Скобелевской.

Недолго простоял памятник генералу: в апреле 1918 г. рабочие завода «Серп и молот» (тогда завод Гужона) взобрались на постамент и свергли скульптуру, варварски разбив при этом фигуру всадника. Постамент памятника стали использовать как трибуну, а площадь отныне именовалась Советской.

Со дня Октябрьской революции не прошло и года, а большевики задумались: что бы такое поставить на место генерала Скобелева? И придумали: а соорудим‑ка мы к первой годовщине революции памятник советской конституции. И быстренько изваяли трехгранный столб с прибитыми внизу досками с текстом первой конституции. А вскоре в Москве появилась и своя статуя Свободы, перед обелиском. Автором скульптуры стал Н.А. Андреев, создатель памятника Гоголю на одноименном бульваре. В 1927 г. изображение памятника украсило герб Москвы.

Советская площадь. Художник М. Стриженов. 1927 г.

Почти два десятка лет площадь пребывала в относительном спокойствии, ее покрыли асфальтом. «Советскую площадь асфальтировали, кажется, в 1932 году. В полтора или два дня. По новому способу: клали асфальт прямо на булыжники. Площадь была прекрасна во время работ, особенно ночью (работали без перерыва): много людей, факелы, синий дым, машины. Один из рабочих, пожилой, с седенькой щеголеватой бородкой, работая, явно рисовался перед любопытными, стоявшими у аптеки. Он работал упоенно, точно играл на сцене: щеголевато ворочал лопатой, ухарски закуривал», – писал Е. Зозуля.

В апреле 1941 г. под предлогом опять же реконструкции улицы Горького памятник советской конституции взорвали. Это, наверное, один из немногих случаев того времени, когда снесли памятник не «царям и их слугам», а вполне реальной советской конституции. Сам памятник давно нуждался в обновлении, ибо изготовлен был из недолговечного цемента. Его изображение осталось лишь на перилах Большого Москворецкого моста.

В настоящее время на Тверской площади стоит памятник князю Юрию Долгорукому, считающемуся основателем Москвы. Монумент воздвигли к 800‑летию столицы в 1947 г. по проекту скульпторов С.М. Орлова, А.П. Антропова, Н.Л. Штамм и архитектора В.С. Андреева.

Памятник советской конституции, на заднем плане дом Варгина. 1920‑е гг.

Автор замысла памятника, скульптор Сергей Михайлович Орлов не был к тому времени известен как автор монументальных творений, поскольку работал в области декоративно‑прикладного искусства, создавая различные фарфоровые миниатюры.

Однажды посол США в Москве А. Гарриман на одном из кремлевских приемов поведал Сталину о том, какую замечательную фарфоровую статуэтку приобрел он по случаю в московском магазине. Скульптурная группа была выполнена на тему русских народных сказок. Вождь заинтересовался – что же это за самородок? Автора немедленно разыскали и доложили лучшему другу советской интеллигенции: мол, есть такой человек, и работает он на Дмитровском фарфоровом заводе. Тогда Сталин приказал наградить умельца Сталинской премией. Было это в 1946 г. Скульптор Орлов удостоился такой высокой награды за фарфоровые миниатюры «Сказка», «Мать» и «Александр Невский».

А тут как раз и необходимость возникла в создании памятника. И ведь кому – представителю угнетательских классов! Перед войной такой монумент вряд ли вообще мог бы появиться. Но во второй половине 1940‑х гг. воззрения генералиссимуса изменились ровно на 180 градусов.

Пропилеи, оставшиеся от полицейской части. 1920‑е гг.

Советская площадь в ожидании очередного памятника. 1940‑е гг.

И Сталин лично выбрал среди прочих претендентов скульптора Орлова. А прочими были между тем весьма заслуженные и авторитетные мастера. Например, академик Вера Мухина, предложившая свой вариант памятника основателю Москвы. Но и ее скульптура была отвергнута. На редкой фотографии можно увидеть, каким бы мог быть памятник основателю Москвы, если бы выбрали вариант Мухиной. А в июне 1954 г. памятник было решено открыть. И вот наступил торжественный день. На Советской площади собрали массу народа. Ораторы произнесли свои речи, и, когда огромное полотнище соскользнуло вниз, взору восхищенной публики предстал князь‑основатель, простирающий свою длань по направлению к Моссовету.

Памятник советской конституции на гербе Москвы. 1924 г.

Вот сказал о нем оратор слово.

И как будто ветерка рывок

Белое полотнище покрова

С памятника

Вдруг сорвал, совлек.

И как будто бы в секунду эту

Вдруг из древности

С мечом, в броне

Сам торжественно к нам,

К Моссовету

Долгорукий въехал на коне.

Смотрит как живой,

Хоть скован бронзой.

Чудится:

Он повод только тронь –

И помчит его Москвою

Борзый

Богатырский конь.

Видит всю красу Москвы,

Всю славу.

И до слез он, основатель,

Рад,

Что Москва могучую державу

Возглавляет

Как великий град.

Вдруг он видит:

Что за чудо? Знамя

С молотом, с серпом.

Дивится князь

И такому знамени над нами,

И всей радости такой, что в нас.

И хоть радостью мы разны с князем,

И хоть нас

Держала в рабстве знать,

Я готов,

Когда б сошел он наземь,

Руку Долгорукому пожать.

Мы не можем полностью согласиться с поэтом В. Казиным, что Долгорукий так бы уж обрадовался серпу и молоту, так как он был как раз из той знати, которая «нас держала в рабстве». Тем более что, по мнению некоторых современных историков, свое прозвище Долгорукий получил за привычку присваивать чужое добро. Если исходить из этой версии, то поза, в которой восседает на коне князь, вполне характерна для него.

Скульптор Орлов «одел» князя в богатырские одежды, снарядив его кольчугой, шлемом, щитом и мечом. На щите красуется уже упомянутый нами Георгий Победоносец, убивающий дракона.

Присутствовавший на открытии памятника среди прочих представителей творческой интеллигенции композитор Сигизмунд Кац, автор широко известной песни «Шумел сурово брянский лес», увидев скульптуру, немедленно отреагировал: «Не похож!»

Прошло пять лет, и над памятником возникла угроза уничтожения. Дело в том, что в Москву со всех концов страны полетели письма возмущенных старых большевиков. «Как же это посреди пролетарской столицы может стоять памятник представителю эксплуататорского класса!» – негодовали они. И обращения достигли своей цели. На этот раз уже Н.С. Хрущев лично решил судьбу памятника: «Будем снимать!» А на его место решили вернуть прежде стоящий там монумент.

Вера Мухина работает над моделью памятника Юрию Долгорукому для Советской площади в Москве. 1946 г.

Вполне возможно, что нехорошая традиция разрушения памятников перед домом генерал‑губернатора могла бы продолжиться, если бы не сняли самого Хрущева. И с этого времени памятник оставили в покое.

В 1954 г. Сергей Михайлович Орлов был избран в Академию художеств СССР, а в 1958 г. получил уже международное признание – его камерная скульптура «Соловей‑разбойник» удостоилась серебряной медали на международной выставке в Брюсселе. Работы Орлова ныне представлены в Музее декоративно‑прикладного искусства в Москве.

Юрий Долгорукий работы Веры Мухиной

Памятник Юрию Долгорукому

С началом переименований в 1990‑х гг. площадь, на которой стоит памятник Юрию Долгорукому, стала называться Тверской. И это верно. Мы же продолжим прогулку по Тверской улице.

Тверская ул., дом 10

Филипповская булочная

Здание капитально перестроено по проекту архитектора М.А. Арсеньева в 1897 г. из дома более раннего происхождения (1830‑е гг.). Принадлежало Д.И. Филиппову, владельцу булочной и находившейся здесь же пекарни.

Примерно в то же время, когда на Тверской процветали ювелиры Постниковы, эта часть улицы деятельно обживалась хлебопеками Филипповыми. Как‑то генерал‑губернатор Москвы Арсений Андреевич Закревский откушал на завтрак изделие Филипповых – булку или пирожок, сейчас уже установить трудно. И вдруг на зуб градоначальнику попалось что‑то твердое и черное, отдаленно напоминающее таракана. Губернатор немедленно вызвал к себе предприимчивого булочника. Тот, немея от страха, на вопрос его сиятельства «Что же это, братец, у тебя такое в булках?» тем не менее нашелся что ответить: «А изюм это». – «Тогда ешь!» И с этого времени, как утверждают старожилы, в булочной Филиппова стали продаваться булки с изюмом.

Красивая легенда свидетельствует если и не об отсутствии должных санитарных условий выпечки хлеба, то уж точно о смекалке и хитрости делового человека. Известно, что наибольшего успеха в бизнесе добиваются варяги, а не коренные москвичи. У последних не хватает, вероятно, упорства, напора и нахальства, а также той самой хитрости. У родоначальника династии хлебопеков Максима Филиппова всех этих качеств было в избытке, и многих других, впрочем, тоже.

Калужский уроженец, он сам себя выкупил из крепостной зависимости (кстати, подавляющее число миллионеров Российской империи имели крепостные корни), и в 1803 г. пришел завоевывать Первопрестольную. Нанялся работать хлебопеком, откладывал понемногу, а затем выкупил дышащую на ладан пекарню на Мясницкой улице.

Через полвека у Филипповых было уже три пекарни: одна на Тверской, а две другие на Пятницкой и Сретенке. Ассортимент был богатый: пироги обычные и с начинкой, сайки, ситники, булки, калачи, баранки, сухари, и все это в различном исполнении. Пекли хлеб и для простого люда, и для царской фамилии. За отменное качество хлеба Филипповы стали поставщиками двора его императорского величества.

Дело Максима Филиппова развивал его сын Иван, купец второй гильдии, кавалер ордена Святой Анны 2‑й степени. «Пойти к Филиппову» стало на многие годы своеобразным московским паролем, означавшим покупку вкусного и свежего хлеба в магазине на Тверской. И не только на Тверской, а и в Петербурге, где в середине 1860‑х гг. открылось две филипповские булочные, разумеется на Невском проспекте.

Иван Филиппов хотел открыть свои магазины и пекарни в Сибири, да только ездить туда постоянно было далеко и накладно, и потому он решил возить в те далекие края свою продукцию. Едва выпеченный хлеб с пылу с жару замораживали как‑то по‑своему, по‑филипповски, заворачивали в полотенца, а затем отправляли в неблизкий путь. Например, в Иркутск. Самое удивительное, что при разморозке хлеб нисколько не терял своих качеств, производя впечатление только что вынутого из печи.

В чем причина популярности филипповского хлеба, перешагнувшей далеко за границы Садового кольца? И до Филипповых пекли хлеб. Еще с петровских времен эта отрасль в Москве была отдана на откуп выходцам из неметчины. Были и свои, русские, пытавшиеся конкурировать с варягами. Иван Филиппов – первый, кто не только заткнул немцев за пояс, но и потеснил их на рынке. Кое‑что, полезное и выгодное, он перенял у них, а чего же пренебрегать опытом соперников.

Главное, что Филиппов контролировал процесс производства начиная с самого начала. Пшеницу и рожь он выбирал сам, предпочитал закупать ее в Тамбовской губернии. Пристально следил за чистотой помола, поэтому и мельницы были свои, проверенные, выдававшие муку высшего сорта. В муку он не добавлял ничего – ни примесей, никаких тебе улучшителей и консервантов. Все натуральное, природное, свое. Да и цена была существенно ниже, ибо удавалось обходиться без посредников. Сами произвели продукт, сами продали.

Хлеб в филипповских пекарнях пекли два раза в день, что обеспечивало свежесть продукции. Изучали спрос, чего народ хочет – кому булку с маком, кому с кунжутом, а кому и с вареньем. Ну чем не пример для современного отечественного производителя, работающего в условиях санкций? Так булочная и пекарня на Тверской стали образцом для развития хлебопекарного дела в России.

Московские старики рассказывали о несусветном богатстве Ивана Филиппова: «Человек это был необычный. Его кабинет был оклеен «катеньками» (денежными купюрами). По городу филипповских лошадей все узнавали по тому, что они были подкованы чистым серебром, по‑царски. Когда из двора пекарни на Тверской выезжала телега с именинным пирогом, который заказывали Ивану Максимовичу богатые люди, то приходилось снимать ворота, так как пирог был таких размеров, что не входил в них. Зрелище это было удивительное. Вся Москва сбегалась посмотреть».

Иван Филиппов, скончавшийся в 1878 г. пятидесяти четырех лет от роду, оставил своим сыновьям не только кабинет, обклеенный деньгами, но и солидное наследство: по четыре магазина в обеих российских столицах. Дело отца продолжил самый смекалистый его сын Дмитрий: не прошло и двух десятков лет, как во дворе булочной на Тверской заработала фабрика с многочисленными цехами. Каждый специализировался на производстве отдельного вида продукции: сухарный, бараночный, пирожно‑кондитерский, стародубского, рижского, петербургского столового, черного, белого и шведского хлебов, а также калачный и расстегайный цеха. Даже слюнки текут от одного перечисления.

Объем филипповской продукции вырос в разы, а потому и магазинов требовалось больше. Телефонный справочник конца XIX в. называет адреса: на Сретенке, на Мясницкой, на Покровке, у Серпуховских ворот, на Пятницкой, на Долгоруковской. А самый главный свой магазин на Тверской Филиппов надстроил двумя этажами. Непрерывное производство (фабрика работала в три смены) обеспечивала собственная электростанция.

Рядом с фабрикой во вполне сносных условиях жили и ее работники, пользовавшиеся безвозмездным жильем, тут их и кормили, давали бесплатную спецодежду, мыло. Обязательно водили мыться в баню. Было и медицинское обслуживание. Всего на фабрике трудилось более тысячи человек.

Дмитрий Филиппов с благодарностью вспоминал своего деда Максима, основателя семейного бизнеса. Не скупился, заказывая поминальные панихиды в храмах на день его рождения и день смерти, ставил дорогущие свечи перед иконами. Да, выгодный продукт для производства выбрал дед когда‑то. Не зря говорят в народе: «Хлеб – всему голова!» А для нас хлеб – это еще и основной продукт питания, который едят и на первое, и на второе, и на третье. И так было всегда.

«Ржаной хлеб и до сих пор составляет если не исключительную, то главнейшую пищу не самых зажиточных слоев населения Москвы, а потому выпечкой этого хлеба занято 334 хлебопекарни с 4503 рабочими, причем в 242 из них работало по 15 человек», – сообщала московская статистика в 1896 г. А уж простой люд и вовсе в трудные времена питался одним лишь хлебом.

Есть и другая поговорка: «Не хлебом единым жив человек!» Да, не хлебом, а еще и чаем и кофе. Вот Дмитрий Филиппов и задумался о расширении сферы предоставляемых услуг. Почему бы не устроить на первом этаже дома на Тверской фирменную кофейню, да еще и шикарно ее отделать на европейский лад? Для этого Филиппов позвал архитектора Николая Эйхенвальда, художника Петра Кончаловского и скульптора Сергея Коненкова.

После открытия кофейни в 1907 г. она быстро завоевала признание. А вот Владимиру Гиляровскому это место «с зеркальными окнами, мраморными столиками и лакеями в смокингах» не нравилось и упоминалось им как «вшивая биржа».

Если в булочной «вокруг горячих железных ящиков стояла постоянная толпа, жующая знаменитые филипповские жареные пирожки с мясом, яйцами, рисом, грибами, творогом, изюмом и вареньем, публика – от учащейся молодежи до старых чиновников во фризовых шинелях и от расфранченных дам до бедно одетых рабочих женщин», то завсегдатаями «вшивой биржи» были совсем иные люди:

«Их мало кто знал, зато они знали всех, но у них не было обычая подавать вида, что они знакомы между собой. Сидя рядом, перекидывались словами, иной подходил к занятому уже столу и просил, будто у незнакомых, разрешения сесть. Любимое место подальше от окон, поближе к темному углу.

Эта публика – аферисты, комиссионеры, подводчики краж, устроители темных дел, агенты игорных домов, завлекающие в свои притоны неопытных любителей азарта, клубные арапы и шулера. Последние после бессонных ночей, проведенных в притонах и клубах, проснувшись в полдень, собирались к Филиппову пить чай и выработать план следующей ночи.

У сыщиков, то и дело забегавших в кофейную, эта публика была известна под рубрикой: «играющие». В дни бегов и скачек, часа за два до начала, кофейная переполняется разнокалиберной публикой с беговыми и скаковыми афишами в руках. Тут и купцы, и чиновники, и богатая молодежь – все заядлые игроки в тотализатор.

Они являются сюда для свидания с «играющими» и «жучками» – завсегдатаями ипподромов, чтобы получить от них отметки, на какую лошадь можно выиграть. «Жучки» их сводят с шулерами, и начинается вербовка в игорные дома.

За час до начала скачек кофейная пустеет – все на ипподроме, кроме случайной, пришлой публики. «Играющие» уже больше не появляются: с ипподрома – в клубы, в игорные дома их путь.

«Играющие» тогда уже стало обычным словом, чуть ли не характеризующим сословие, цех, дающий, так сказать, право жительства в Москве. То и дело полиции при арестах приходилось довольствоваться ответами на вопрос о роде занятий одним словом: «играющий».

Вот дословный разговор в участке при допросе весьма солидного франта:

– Ваше занятие?

– Играющий.

– Не понимаю! Я спрашиваю вас, чем вы добываете средства для жизни?

– Играющий я! Добываю средства игрой в тотализатор, в императорских скаковом и беговом обществах, картами, как сами знаете, выпускаемыми императорским воспитательным домом… Играю в игры, разрешенные правительством…

И, отпущенный, прямо шел к Филиппову пить свой утренний кофе.

Но доступ в кофейную имели не все. На стенах пестрели вывески: «Собак не водить» и «Нижним чинам вход воспрещается».

Вспоминается один случай. Как‑то незадолго до японской войны у окна сидел с барышней ученик военно‑фельдшерской школы, погоны которого можно было принять за офицерские. Дальше, у другого окна, сидел, углубясь в чтение журнала, старик. Он был в прорезиненной, застегнутой у ворота накидке.

Входит, гремя саблей, юный гусарский офицер с дамой под ручку. На даме шляпа величиной чуть не с аэроплан. Сбросив швейцару пальто, офицер идет и не находит места: все столы заняты… Вдруг взгляд его падает на юношу‑военного. Офицер быстро подходит и становится перед ним. Последний встает перед начальством, а дама офицера, чувствуя себя в полном праве, садится на его место.

– Потрудитесь оставить кофейную, видите, что написано? – указывает офицер на вывеску.

Но не успел офицер опустить свой перст, указывающий на вывеску, как вдруг раздается голос:

– Корнет, пожалуйте сюда!

Публика смотрит. Вместо скромного в накидке старика за столиком сидел величественный генерал Драгомиров, профессор Военной академии.

Корнет бросил свою даму и вытянулся перед генералом.

– Потрудитесь оставить кофейную, вы должны были занять место только с моего разрешения. А нижнему чину разрешил я. Идите!

Сконфуженный корнет, подобрав саблю, заторопился к выходу. А юноша‑военный занял свое место у огромного окна с зеркальным стеклом».

Даже странно, что среди посетителей «вшивой биржи» наш «оберзнайка и король московских репортеров» (так Гиляровского аттестовал Чехов) не заметил Владимира Маяковского, в молодости любившего полакомиться филипповскими пирожными.

В это время поэт поступал в Училище живописи, ваяния и зодчества и брал уроки у художника Петра Келина, вспоминавшего:

«Осенью в 1911 году Маяковский второй раз держал экзамен в Школу живописи. На экзаменах обычно рисовали обнаженную фигуру и гипсовую голову. Давали по три часа на каждую работу. Экзамены продолжались шесть дней. Я всегда в эти дни очень волновался за своих учеников, не спал ночей. И вот приходит с экзамена Маяковский:

– Петр Иванович, ваша правда! Помните, как вы учили делать обнаженную натуру? Я начал от пальца ноги и весь силуэт фигуры очертил одной линией, положил кое‑где тени и вот – в фигурном классе!

Его действительно приняли сразу в фигурный класс, так что он (как я ему и говорил) года не потерял. После его поступления в Школу живописи я часто встречался с ним в кафе Филиппова. С ним всегда было интересно беседовать. Он был очень интуитивный человек. Всегда говорил:

– Ах черт, факты! Что вы мне факты суете, вы должны сами чувствовать, что правда, а что неправда. Придумайте что‑нибудь сами, и это будет правдиво».

Интерьер филипповской кофейни даже более ценен, чем само питейное заведение. А история создания его такова. Скульптор Сергей Тимофеевич Коненков в очередной раз приехал в Москву в августе 1905 г., и тут же получил выгодное предложение известной московской фирмы Гладкова и Козлова выполнить декоративно‑оформительские работы по созданию скульптурных изваяний, лепнины и живописных украшений в новой кофейне Филиппова.

Коненков предложил своему другу Петру Петровичу Кончаловскому принять участие в выполнении живописных работ, а сам сразу принялся за разработку эскизов декоративного убранства кафе. Он отгородил себе угол в будущем помещении кафе и решил лепить на месте.

Но работал Коненков не один. Ему помогали форматоры из московского союза лепщиков, которые делали формы из слепленных Коненковым глиняных фигур. Вначале нужно было изготовить эскиз, для которого позировали училищные натурщики. Эскиз на темы вакханалии (празднества древнегреческих вакхов и вакханок) показали самому Филиппову и нанятому им архитектору Эйхенвальду. Им понравилось. И Коненков стал работать над скульптурами «Вакханка», «Вакх», а также наиболее выразительной – «Пиршество вакхов».

Филипповская булочная. 1900‑е гг.

Однажды, чтобы позировать Коненкову в образе соблазнительной вакханки, к нему на Тверскую пришла красивая молодая натурщица.

«– Я из Училища живописи, ваяния и зодчества. Меня зовут Таня… Таня Коняева.

Погруженный в себя скульптор не сразу понял, что девушка, неслышно вошедшая в помещение, где среди бочек с зеленоватой глиной и пыльных ящиков с гашеной известью он колдовал над лукавым солнцеликим Вакхом, обращается к нему. Оторвался от станка хмурый, раздосадованный. Мгновение назад он был наедине с озорным, разудалым богом вина и веселья. Воображение унесло его в оливковые рощи Пелопоннеса: ему представлялось шумное пиршество. Пьяные глаза Вакха словно светлые прозрачные виноградины. Вокруг бога веселья – сатиры и сатирессы, козлоногий Пан, стройные нимфы, крепкие загорелые фавны, опьяненные вином и весельем вакханки, фавненок в венке из винограда. Секунды длилось замешательство.

– Простите великодушно… Я тут замечтался и не слышал, как вы вошли.

С. Коненков. Художник П. Корин

Скульптор, будто невзначай, взглянул на девушку, неторопливо протер влажным вафельным полотенцем длинные сильные пальцы, узкие, словно две ладьи, ладони. Легкими пальцами и ладонью ото лба к подбородку он провел по лицу, секунду‑другую подержал в кулаке короткую густую бороду и улыбнулся. Затем он протянул руку девушке, дружески представился:

– Сергей Коненков.

Таня в ответ сказала:

– Хотя вы и творите здесь богов, – она оценивающе рассматривала в этот момент Вакха, которого застигнутый врасплох скульптор не успел закрыть, – но сами вы, мне кажется, человек земной, к счастью, на божество нисколько не похожий.

Довольные друг другом, они рассмеялись. Коненков при этом не сводил с нее смеющихся, все примечающих глаз. По‑русски курносая, милые ямочки на нежных девичьих щеках, полуоткрытый от радостного удивления рот, высокий чистый лоб. Гладко зачесанные волосы подчеркивают скульптурность девичьей головки.

– А я, признаюсь, – вдруг посерьезнев, сказал скульптор, – в вас вижу богиню. Именно такой представляется мне богиня, выросшая на нашей, русской земле.

Между тридцатилетним, много пережившим скульптором и его моделью – юной натурщицей скульптурных классов Московского училища живописи, ваяния и зодчества – в эти несколько минут установились теплые, романтические отношения, в которых роль ведущего взяла на себя Татьяна. Она была талантливой натурщицей: наперсница Вакха – вакханка с ее появлением начала чудодейственно оживать», – писал биограф Коненкова Ю. Бычков.

А в это время в Москве назревали революционные события. И однажды натурщица Таня доверительно поведала Коненкову: «Не сегодня завтра может начаться». Впоследствии выяснилось, что она, оказывается, была не только натурщицей, а связной Московского Совета рабочих депутатов и Пресненско‑Хамовнического районного комитета РСДРП. И что прибыла Коняева к Коненкову главным образом для того, чтобы разведать революционную обстановку внутри трудового коллектива булочников и, говоря современным языком, мобилизовать протестный электорат на борьбу с антинародным режимом.

А причины для недовольства у тех, кто работал на Филиппова, были. Дело в том, что он, не слишком балуя своих пекарей повышением зарплаты, регулярно заказывал к себе цыганский хор из ресторана «Стрельня», устраивал с ними песни и пляски и прочие нехорошие излишества, а потом платил им за это до пяти тысяч рублей зараз. Это и возмущало пролетариев, видимо завидовавших своему хозяину. А то, что Филиппов еще и водил своих рабочих бесплатно в баню, кормил и лечил, этого им было мало.

В результате в сентябре 1905 г. пекари взбунтовались. В этот день Коненков, как всегда, находился на рабочем месте. Он стал свидетелем того, как пекари пришли к хозяину и потребовали повышения зарплаты и улучшения условий труда. Филиппов же не захотел вступать с ними в переговоры и вызвал на помощь войска.

Но и кондитеры не оплошали: они стали с четвертого этажа дома на Тверской бросать камни и кирпичи на прибывший на подмогу Филиппову отряд казаков. Это им не помогло – на противоположной стороне Тверской в это время уже стояла шеренга солдат с винтовками, направленными на булочную. Послышалась громкая команда: «Пли!»

Солдаты начали стрелять по окнам дома, и в том числе по мастерской, где Коненков ваял своих вакхов и вакханок. Скульптор был вынужден немедленно покинуть здание. И сделал он это вовремя. Жандармы подавили стачку. И около двухсот пекарей арестовали. Но, слава богу, никого не убили, а только ранили.

Коненков же сразу после срочной эвакуации из кофейни пересек Тверскую улицу и направился в Леонтьевский переулок. И тут ему неожиданно встретился другой выдающийся художник – Василий Иванович Суриков. Собственно, ничего удивительного в этом не было, так как Суриков жил в одном из домов по Леонтьевскому переулку и часто встречался с Коненковым. Суриков ведь был еще и тестем П.П. Кончаловского, друга и коллеги Коненкова. Удивительно было другое, в какой обстановке они встретились. Когда Коненков бежал мимо его квартиры, Суриков спросил:

– Революция началась?

– Да, революция! – радостно ответил Коненков.

Побежал Сергей Тимофеевич прямиком в свою мастерскую, служившую ему заодно и квартирой, находившейся на Арбате.

Появился он там не один, вместе со своей будущей женой Т. Коняевой и рабочим‑форматором М. Корольковым. Коненков решил для начала создать боевую дружину для вооруженной борьбы с эксплуататорами. В эту дружину вошли, помимо него, сыновья известного скульптора С.М. Волнухина Владимир и Дмитрий, паровозный машинист Добролюбов, телеграфист Овсянников, студент Ермолаев, поэт Клычков, друг С.А. Есенина, бронзолитейщик Савинский. Для выполнения поставленных целей Коненков купил несколько браунингов в оружейном магазине Биткова на Сретенском бульваре. Оружие он прятал на чердаке своего дома.

Коняевой он поручил связаться с руководством и выяснить, не пора ли начинать боевые действия. На другой день девушка пришла к Коненкову и сообщила, что выступать пока рано и надо готовить оружие.

Как известно, наиболее активные революционные события развернулись в Москве в декабре 1905 г. Коненков очень активно участвовал в них. Под его руководством была сооружена баррикада на Арбате, нашли применение и браунинги, зарытые на чердаке. Однако баррикада просуществовала недолго. Передовые части Семеновского полка достаточно быстро ее разрушили. Подавлен был и весь московский майдан.

Прошла неделя после боевых столкновений, в течение которой Коненков таился в своей мастерской. И вот он вновь появился в кофейне, чтобы продолжать работу над заказом эксплуататора Филиппова. Сыновья булочника Николай и Борис встретили его в веселом настроении. Молодые люди с радостью и увлечением стали показывать Коненкову гильзы и пульки, которые они выколупали из штукатурки и приделали к цепочкам карманных часов, как брелоки.

«Молча, споро работает Коненков со своими помощниками. Вокруг ходят развязные сыновья Филиппова. Архитектор Эйхенвальд, до декабрьских событий представлявшийся поборником свободы, обзавелся браунингом, клянет революционеров‑экспроприаторов. Коненков спешит. Ему тягостно находиться под покровительством пошлого богача, палача рабочих – Филиппова. Но дух его светел. Под его резцом рождаются образы, навеянные далекой Грецией, согретые любовью к Тане Коняевой», – читаем мы в советской биографии скульптора.

Наконец работа была закончена. И мраморные фигуры «Вакха» и «Вакханки», два барельефа, изображающие вакханалии, украсили вестибюль кофейни. И как не противен был Коненкову «пошлый богач», он вынужден был просить его ускорить выдачу солидного вознаграждения за труд. Получив расчет, Коненков сразу же обвенчался с Т. Коняевой в церкви на Капельках. Затем молодые отправились в свадебное путешествие на Смоленщину, родину Коненкова.

Незадолго до революции Сергея Тимофеевича выбрали действительным членом Академии художеств. По табели о рангах это соответствовало генеральскому званию. Но своих радикальных взглядов на переустройство мира он не поменял. Не порвал скульптор отношений и со «сподвижниками» по революционной борьбе.

Однажды ему на хранение должны были привезти из подпольной типографии прокламации, но жандармы повысили бдительность и обыскивали всех подозрительных. «Сподвижники» задумались: как же быть?

– Ах, ну в чем же дело! – рассерчал Коненков. – Отправьте их по почте посылкой на мой адрес, только надпишите: «Его превосходительству, члену императорской Академии».

– Вы с ума сошли! А вдруг это «превосходительство» вас выдаст! – сказали «сподвижники».

– Не выдаст, – засмеялся Коненков. – Ведь я и есть это самое «превосходительство».

С приходом новой власти, которую Сергей Тимофеевич горячо приветствовал, материальное положение его даже немного ухудшилось. Как вспоминал скульптор гораздо позднее, как‑то году в 1920‑м, приснился ему сон: из всех щелей в доме к нему сбегаются тараканы – черные, желтые, какие‑то сливовые.

Что бы это значило? – задумался скульптор. Единственным, кто смог объяснить Коненкову значение сна стал знакомый сапожник. Сапожник‑вещун сказал ваятелю, что тараканы снятся к деньгам. Но деньги вроде ниоткуда не ожидались. Ведь богатые заказчики Коненкова (вроде буржуя Филиппова) давно уже дали деру из страны победившего пролетариата. Тогда Коненков вместе с сапожником пошли к друзьям‑мраморщикам, те подтвердили, что тараканы во сне – верный признак обогащения.

После этого друзья отправились к нынешнему ГУМу, на Красную площадь. Когда‑то он сделал деревянную скульптуру, которую поставили в текстильном отделении магазина. И вот в этот день они повстречали у ГУМа заказчика – он‑то и торопился к скульптору отдать деньги!

На радостях Коненков с другом отправились в единственный работающий в то время в Москве ресторан – «У Автандилова». Изрядно выпив и отметив чудесный факт сбывшегося сна, они, выйдя из ресторана, пошли гулять и стали приставать с дурацкими вопросами к красноармейцу, стоявшему на посту.

– Скажите, – заплетающимся языком спросил Коненков, – а по‑вашему, к чему такой сон: тараканы?

– Какие тараканы? – насторожился часовой.

– Черные и желтые.

Бдительный красноармеец решил, что подобные разговоры отдают явной контрреволюцией, и арестовал приятелей.

Скульпторов повели куда следует. От серьезных неприятностей их спасло только то, что Коненков тогда был профессором Высших техническо‑художественных мастерских, а его друг имел документ, удостоверяющий, что он – сапожник, то есть пролетарий. Дальнейшая судьба Коненкова представляется достаточно интересной, о ней мы расскажем в следующих главах.

Но вернемся в булочную. После событий 1905 г. Дмитрий Иванович Филиппов все же пошел на мировую со своими пекарями, повысив им оклад и дав еще по одному выходному в праздники. Хотя уже тогда он испытывал определенные финансовые проблемы. Он задумал после успешного дела с кофейней открыть в своем доме большую гостиницу, для перестройки здания пригласив того же Эйхенвальда. Это вызвало необходимость привлечения кредитов. А отдать их Филиппов не смог. Итогом стало банкротство.

В 1905 г. Московский коммерческий суд передал управление фирмой администрации, набранной из представителей кредиторов. Но хлеб по‑прежнему выпекался по фирменным филипповским рецептам. В 1908 г. Дмитрий Иванович скончался, прожив меньше, чем его отец, всего пятьдесят три года.

И уже его сыновья продолжили дело «Торгового дома братьев Филипповых». В 1915 г., когда судебная опека кончилась, и все сызнова пошло на лад, в Москве насчитывалось уже более двадцати филипповских булочных. А еще открывались магазины в Туле, Саратове, Ростове‑на‑Дону, Царском Селе.

Все поколения Филипповых занимались благотворительностью, жертвовали на приюты, богадельни, храмы. Пекли хлеб и развозили его по тюрьмам, не беря за это ни копейки. А если им заказывали хлеб с этой целью (была такая традиция у московских купцов – по праздникам заказывать хлеб для арестантов), то выручку от таких заказов Филипповы также жертвовали.

А филипповская гостиница «Люкс» открылась в 1911 г. В ней в 1913 г. после своего возвращения в Россию из‑за рубежа поселилась актриса МХТ Мария Андреева. Она родилась в 1868 г. в артистической семье: отец ее был главным режиссером Александринского театра в Петербурге, мать служила там же актрисой. В 1886 г. Андреева окончила драматическую студию и стала выступать на сцене, сначала на провинциальной, а потом уже и на московской.

С 1898 г. Андреева – актриса Художественного общедоступного театра, куда пришла из Общества искусства и литературы вместе с К.С. Станиславским и М.П. Лилиной. К первой годовщине театра она сыграла шесть разнохарактерных ролей и показала себя актрисой широкого диапазона, создав образы Оливии в «Двенадцатой ночи» Шекспира, Ирины в «Трех сестрах» Чехова, Наташи в «На дне» Горького.

Но Андреева была не только актрисой, она активно вращалась в большевистских кругах, за что Ленин придумал ей партийную кличку Феномен и тем самым «подчеркнул необычность подобного явления в среде русской художественной интеллигенции».

В 1900 г. Мария Федоровна Андреева стала женой Максима Горького, познакомившись с ним во время гастролей Художественного театра в Крыму. В 1906 г. супруги вы ехали за границу, сначала в Германию, потом в Италию, на Капри.

Осенью 1913 г. Андреева приехала на родину, Горький же остался на Капри. По возвращении Андреева сразу же увлеклась идеей создания киностудии. Собственно, для этого она и вернулась. Она «мечтала выпускать реалистические, идейные кинофильмы. Она хотела создать подлинно художественный кинематограф – перекинуть мост между театром и кино», – писал один из старейших русских кинематографистов М.Н. Алейников.

К воплощению своей идеи Андреева привлекла Шаляпина, Горького, ряд актеров Художественного театра, а также большевика Л.Б. Красина, по старой памяти.

Вот что писала по этому поводу сама Андреева в декабре 1913 г.: «Относительно синема дело обстоит так: есть договор, еще не подписанный, но обещанный, есть обещание Шаляпина играть исключительно для этого синематографа; есть тысяч двадцать пять – тридцать денег, данных двумя‑тремя человеками; есть сочувствие Алексея Максимовича. Рук я не складываю, духом не падаю, но – трудно». К сожалению, мечтам Андреевой не суждено было сбыться.

С. Есенин

Здесь в гостинице «Люкс» в 1919 г. жил Сергей Есенин. Он проживал вместе с журналистом Г.Ф. Устиновым. Имя Устинова сегодня прочно забыто, а тогда он был достаточно известным журналистом, часто выступал со статьями на литературные темы во многих газетах и журналах. Устинов был большим другом Есенина и очень положительно повлиял на духовное формирование поэта. В воспоминаниях Устинова читаем: «В начале 1919 г. Сергей Есенин жил у меня в гостинице «Люкс», бывшей тогда общежитием НКВД, где я имел две комнаты. Мы жили вдвоем. Во всех сутках не было ни одного часа, чтобы мы были порознь… Около 2 часов мы шли работать в «Правду», где я был заведующим редакцией. Есенин сидел со мной в комнате и прочитывал все газеты, которые мне полагались… Потом приходили домой и вели бесконечные разговоры обо всем: о литературе и поэзии, о литераторах и поэтах, о политике, о революции и ее вождях».

Впоследствии Устинов и Есенин разошлись, но Есенин всегда с теплым чувством вспоминал своего друга и даже посвятил ему экспромт, в этом экспромте упоминается О.С. Литовский, еще один знакомый поэта:

Пусть я толка да не таковского,

Пью я в первый раз у Литовского.

Серый глаз мне дорог из‑за синего.

Вспоминаем мы с ним Устинова.

К началу 1930‑х гг. обстановка в бывшем филипповском доме резко изменилась. Ефим Зозуля писал: «Вдоль тротуаров зимою снег лежал кучами. В доме было какое‑то общежитие. В нем жил знакомый. С семьей. Жгли ящики из комодов. Есть почти нечего было. Приятель заходил напротив, в кафе поэтов, и смачно ел картофельные пирожные. Я его смутил однажды. Нечаянно спросил, почему он не отнесет пирожное домой, жене, детям. Покраснел. На губах жалко выглядели крошки. Но облизнулся и продолжал есть. «Свинство», – сказал я – не для того, чтобы еще более смутить его, а наоборот, чтобы резкой, чересчур преувеличенной оценкой факта мелкого эгоизма смягчить чуть упрек, нивелировать его. Вход в бывшее кафе Филиппова теперь с Глинищевского переулка. А был – с Тверской. Со времени нэпа, когда кафе это открылось, с этого входа классически выталкивали пьяниц и буянов. Много было драк. Запомнился высокий, с белокурой наивной хулиганской физиономией. Его вытолкнули, и он бил нещадно двух швейцаров, милиционера, извозчика, еще кого‑то в зеленой шляпе. Исполинская сила. Что он вымещал с такой яростью? Ему, по‑видимому, пришлось «большой ответ держать» за столь большую «прелесть бешенства», как говорил Лев Толстой. Из этих дверей часто выталкивали. Пьяницы традиционно упирались – ногой в косяк. Еще запомнился один. Еле держась на ногах, деликатно грозился пальцем. Теперь мрачную дверь сняли. Вход с переулка».

Общежитие, о котором пишет Зозуля, в 1930‑х гг. принадлежало уже не НКВД, а Коминтерну – специальной организации, распространявшей идеи коммунизма по всему миру. Здесь в тесноте, но не в обиде жили будущие президент Чехословакии Клемент Готвальд, руководитель Восточной Германии Вальтер Ульбрихт, итальянский коммунист Пальмиро Тольятти, широко известный прежде всего тем, что его имя дало название городу на Волге, и, наконец, генеральный секретарь французской компартии Морис Торез и другие.

В 1930‑х гг. по адресу ул. Горького, дом 10 жил Герой Советского Союза Рихард Зорге. Имя Зорге стало известно советским людям только во времена оттепели. Н.С. Хрущев, посмотрев западный художественный фильм, заинтересовался судьбой отважного разведчика и дал указание наградить его посмертно. Зорге неоднократно сообщал в Москву о дате нападения на СССР. Он был разоблачен и погиб в застенках японских милитаристов в 1944 г. Несмотря на то что члены семьи Зорге находились в это время в Советском Союзе, их постигла не менее печальная участь. По указанию Л.П. Берии их арестовали и отправили в лагерь.

Тверская улица, дом 12

Тверская ул., дом 12, строение 1

Братья Бахрушины

Здание сооружено в 1902 г. по проекту архитектора К.К. Гиппиуса для промышленников Бахрушиных.

А вы бывали в Московском зоопарке? «Что за вопрос!» – ответит читатель. Действительно, каждый москвич хотя бы раз в жизни побывал в этом царстве зверей и птиц. А что вам больше нравится в зоопарке – обезьянник, «Турья горка», «остров зверей» или «Полярный мир»? Вы спросите – при чем же здесь все перечисленные сооружения? Ведь речь идет о доме 12 на Тверской, строение 1. А дело в том, что связующим звеном здесь является фамилия архитектора – Карла Карловича Гиппиуса, талантливого московского зодчего, творившего в стиле эклектики и модерна. Большую часть своей долгой жизни Гиппиус прожил при царе – строил для московских купцов Бахрушиных и Перловых. Но и после 1917 г. зодчий был востребован, работая главным архитектором Московского зоопарка и спроектировав в середине 1920‑х гг. перечисленные объекты.

Какой разносторонний был человек! Только такой архитектор и мог выстроить на Тверской улице столь изящное здание, широко известное в архитектурных энциклопедиях как яркий образец раннего декоративного модерна. А строилось оно как доходный дом.

Как жаль, что многие проходящие по Тверской улице не обращают внимания на этот удивительный памятник архитектуры. Так и хочется сказать: люди, остановитесь! Поднимите голову, и вы увидите и выразительные изгибы фасада, и богатую игру света и тени, и поразительный по своей протяженности балкон четвертого этажа, обнимающий все здание. А каков рисунок металлического ограждения балконов второго этажа, сплетенного из букета причудливых цветов с крупными лепестками. Недаром Гиппиус был еще и увлеченным натуралистом и аквариумистом! Едва прикрытыми глазами с высоты второго этажа кокетливо взирают на нас и женские маски, обрамленные пышными копнами волос, будто живые пристально наблюдают они за вечно оживленной Тверской.

Вообще‑то Гиппиус – уроженец Северной столицы, но образование он получил в нашем, Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Окончив училище с большой серебряной медалью, он стал художником‑архитектором, работал у известного архитектора Р.И. Клейна. Именно Клейн помог Гиппиусу создать образ одного из самых причудливых московских зданий – знаменитого «китайского» чайного магазина Перлова на Мясницкой улице (№ 19, 1895–1896).

Почти два десятка лет, до 1917 г., Карл Карлович был штатным архитектором при Московской городской управе, спроектировав и построив за эти годы множество оригинальных зданий, среди которых, например, фабрика электрической развески чаев Торгового дома «С.В. Перлов и И.И. Кузнецов» на Каланчевской улице (№ 28, 1905–1906), а еще особняк Н.И. Казакова в Староконюшенном переулке (№ 23, 1898–1901), доходный дом Общества для пособия нуждающимся студентам Императорского Московского университета на Малой Бронной улице (№ 4, 1902), доходный дом Е.Н. Свешниковой в Большом Чудовом переулке (№ 5, 1902–1903), доходный дом на улице Тимура Фрунзе (№ 20, 1901).

Но больше всего Гиппиус проектировал и строил для Бахрушиных, являясь в буквальном смысле их семейным архитектором, – особняки на Зацепском валу (№ 12, 1895–1896, ныне Государственный центральный театральный музей имени А.А. Бахрушина) и Воронцовом Поле (№ 6, 1903), дом на Новокузнецкой улице (№ 27, 1895–1896), сиротский приют в Первом Рижском переулке (№ 2, 1899–1901), комплекс доходных домов в Козицком переулке (№ 2, 1901–1904). Ну и, конечно, доходный дом Товарищества Алексея Бахрушина сыновей на Тверской улице (№ 12, строение 1).

Покупка земельных участков и строительство на их территории доходных домов, предназначенных для сдачи находящихся в них квартир в аренду, стало основным направлением вложения средств состоятельных московских предпринимателей конца XIX – начала XX в. Бахрушины выдвинулись в число наиболее активных деятелей этого процесса. Они покупали землю в самых разных концах Москвы: в центре (на той же Тверской улице, на Чистых прудах, на Софийской набережной) и в промышленных районах, на Серпуховке и в Кожевниках.

И ведь что интересно – москвичи того времени были не в восторге от выраставших как грибы после дождя доходных домов, сетуя на то, что понаехавшие богатеи оптом скупают бывшие дворянские усадьбы, на свой лад перекраивая сложившийся патриархальный образ Москвы (к 1917 г. доходные дома составляли до 30 процентов жилья!). В центре, на Тверской, аренда квартир была высокой, по сравнению с оплатой за жилье в доходных домах, построенных, например, на Садовом кольце. Чем больше был дом – тем дешевле были в нем квартиры.

Вот что вспоминал о той эпохе уцелевший московский дворянин Владимир Долгоруков: «Безудержная предприимчивость подрядчиков и мастеров‑каменщиков воздвигала в Москве все новые и новые так называемые доходные дома. Эти дома с «барскими» квартирами в пять‑шесть комнат редко были в пять этажей. Строительство их концентрировалось преимущественно в Садовом кольце Москвы. Почти все эти дома представляют собой своеобразный образец эпохи быстрого роста капитала и русской буржуазии… Архитектурный стиль этих домов не поддается определению, в каждом отдельном случае – это пошлый стиль безвкусного, малокультурного подрядчика, привлекшего к работе такого же как он, архитектора. То на крышу сажалась ничем не оправданная фигура дамы с роскошной прической, то ставился весьма реалистический лев, то ниши фасада украшались огромными обливными вазами, то фигурами средневековых рыцарей, неизвестно зачем установленных на фоне модернистских загогулин отделки».

И далее Долгоруков пишет совсем уж для нас непривычное: «Образцы этого рода зодчества в течение пяти‑шести лет разукрасили собою улицы и переулки Москвы, придав им колорит пошлой пестроты и никчемности… Городская дума не заботилась о каком‑либо планировании городского строительства, об архитектурных ансамблях не было и мысли. Никак не охранялись и не ремонтировались старинные здания, представлявшие редкие памятники русского зодчества, и к 1914 г. Москва сильно изменила свой внешний облик, обезображенный постройками доходных домов».

Нам, сегодняшним москвичам, даже трудно поверить, что все это написано в том числе и о доме 12 на Тверской улице. Ведь и его тоже украшают «дамы с роскошной прической». Тем не менее слов из песни не выкинешь. Одно можно сказать точно – время все расставило по своим местам, и сегодня без доходных домов в стиле модерн мы представить наш город никак не готовы. А потому и признаны они памятниками архитектуры и охраняются государством. И кто знает, может быть, через сто лет те здания, что строятся сегодня и вызывают своим внешним видом гнев современников, будут признаны шедеврами архитектуры. Время покажет (жаль, что мы об этом уже не узнаем). А на Тверской улице доходных домов было и вправду немало. Часть из них была перестроена еще в 1930‑х гг. при реконструкции улицы Горького, а вот дом Бахрушиных – один из немногих, доживших до наших дней.

Так что же представляли собой Бахрушины – владельцы этого дома, художественный вкус и пристрастия которых подвергались сто лет назад такой уничтожитель‑ной критике? Далекий предок Бахрушиных, принявший православие касимовский татарин, в конце XVI в. поселился в Зарайске Рязанской губернии. Он‑то, испросив на то разрешения у русского царя, и стал именоваться первым Бахрушиным (по мусульманскому имени Бахруш).

Семейным делом Бахрушиных стало прасольство – они зарабатывали деньги тем, что перегоняли гуртом скот в большие города. Из прасольства постепенно выросло и новое дело – кожевничество (кожи сдирали с падшего по дороге скота).

В Москве Бахрушины впервые появились почти триста лет назад, пригнав и сюда скот на продажу. А окончательно перебрались они в Первопрестольную в 1821 г. Как выяснили биографы семьи, весь неблизкий путь до Москвы Бахрушины добирались пешком, следом за подводой, на которой громоздился нехитрый домашний скарб. Впереди шел глава семьи – тридцатилетний Алексей Федорович Бахрушин.

Обосновались Бахрушины на Таганке, где издавна селились выходцы из Зарайска, и стали жить тем же, что и раньше, – торговали скотом и сырой кожей. Постепенно объем торговли стал расширяться, а мошна расти, и Бахрушины стали поставщиками в казну сырой кожи (на изготовление солдатских ранцев). Тем более что ранцев требовалось все больше и больше – в XIX в. военные кампании с участием России шли друг за другом.

Как известно, куда больший доход приносит не продажа сырья, а его переработка. Понимал это и деловой человек Алексей Бахрушин. И вскоре Бахрушины сами занялись выделкой кожи для перчаток, открыв новое небольшое дело в Кожевниках, где они тогда уже обитали. Затем прикупили небольшую кожевенную фабрику, затем еще… В итоге в 1835 г. хозяин большого кожевенного завода Алексей Бахрушин официально вошел в число московских купцов второй гильдии.

Как и многие богатые люди тех лет, нажившие свое состояние собственным трудом, Алексей Бахрушин был человеком малообразованным, но прижимистым и экономным. Недостаток образования компенсировался у него прирожденными смекалкой и предприимчивостью. «Копейка рубль бережет» – так звучит своеобразное жизненное кредо Бахрушина, которому он учил и троих сыновей – Петра, Александра и Василия (младшему сыну отец нанял учителя французского языка). Чего же удивляться той скорости, с которой стало прирастать семейное дело. Бахрушины прочно заняли место среди лучших русских купцов‑кожевенников.

Одним из первых среди московских купцов Алексей Бахрушин избавился от бороды. Долго раздумывая, как это лучше представить, чтобы не быть обвиненным в нарушении святых устоев, он решил сделать это на спор. Он поспорил с одним купцом, что сбреет бороду или заплатит 100 рублей. Спор, разумеется, он проиграл. Но приглашенный парикмахер испугался брить пьяного купца – слишком необычным и радикальным было его требование сбрить бороду. Тогда Бахрушин взял ножницы и лишил себя бороды.

Московские власти всячески поддерживали частную инициативу. Так, на открытие заново, по последнему слову техники оснащенного сафьяново‑кожевенного завода в декабре 1845 г. в Кожевники приехал сам московский генерал‑губернатор князь Щербатов, продемонстрировавший таким образом уважение и внимание власти к Бахрушиным. А ведь было на что посмотреть – просторные цеха, новые станки и оборудование для выделки кожи, а самое главное – самая высокая заводская труба. Конкуренты злословили: как бы в эту трубу не вылетел сам Бахрушин (чтобы переоснастить завод, ему пришлось прибегнуть к большим заемным средствам и даже заложить часть имущества). Но отдать долги он не успел.

В 1848 г., заразившись холерой, Алексей Бахрушин скончался. Беда не приходит одна – трудные времена начались и для семейного дела Бахрушиных. Кредиторы осаждали их. Лишь твердая рука вдовы Бахрушина, Натальи Ивановны, наведшей порядок в финансовых делах семьи, позволила вылезти из долговой ямы. А завод, открытый ее мужем, постепенно стал приносить немалую прибыль, да и государство помогло, завалив Бахрушиных заказами (а точнее, помогла Крымская война 1853–1856 гг.).

С еще большим размахом стали Бахрушины торговать своим сукном и кожей по всей России. Олицетворением общественного признания стало присвоение Бахрушиным высокого звания потомственных почетных граждан в 1851 г. (не стоит путать это звание с другим – почетным гражданином Москвы). Отныне все последующие Бахрушины с честью носили это редкое звание, дававшее право принадлежать к тонкой прослойке между купцами и дворянами. Члены этого сословия освобождались от рекрутской повинности, ряда налогов, телесных наказаний и т. д. В России число потомственных почетных граждан насчитывалось менее одного процента от всего населения!

Все три брата Бахрушиных в дальнейшем значительно расширили дело отца. После смерти матери дело возглавил старший сын – Петр. Любопытно, что его младшие братья обращались к нему не иначе как на «вы», называя его «Батюшка‑братец Петр Алексеевич». Первыми за стол без него никогда не садились. Так было принято у Бахрушиных: на первом месте стояло прежде всего уважение к старшим. Сказалось и строгое воспитание, которое дали своим детям отец и мать. В таком же духе воспитывали Бахрушины и своих наследников, имущество не делили, жили большими семьями.

В отличие от других московских купеческих династий (взять хотя бы тех же Морозовых) деньгами Бахрушины не сорили, а вкладывали их в расширение своего дела. За рубежом, где их продукцию хорошо знали и успели оценить, Бахрушины перенимали все самое лучшее, привозя в Россию новые технологии и оборудование. Благодаря этому сильно расширился ассортимент выпускаемой предприятиями Бахрушиных продукции – не только кожа, но и различные виды сукна, шерсти, шерстяной ваты…

П.А. Бахрушин с женой и сыновьями

Все свои предприятия в 1875 г. они объединили в Товарищество Алексея Бахрушина сыновей, которому и принадлежал дом на Тверской улице, а еще кожевенный завод и шерстопрядильная и ватная фабрики. Вновь начавшаяся Русско‑турецкая война 1877–1878 гг. обеспечила Бахрушиных новыми заказами.

Семейной традицией стала благотворительность Бахрушиных. Так, в конце каждого года, считая полученные за год барыши, Бахрушины определенную часть своих доходов непременно направляли на помощь нуждающимся – больным, неимущим, детям. Это Бахрушины выстроили в 1887 г. на Стромынке больницу на двести коек для неизлечимых больных (дом 33 или Остроумовская больница, названная в честь А.А. Остроумова, домашнего врача Бахрушиных, бывшего и главным врачом больницы). Но этого им показалось мало, и вскоре, в 1893 г., при Бахрушинской больнице они построили дом призрения для неизлечимых больных, ставший первым московским хосписом на двести человек. В 1903 г. открыли родильный приют, в 1910 г. – амбулаторию с рентгеновским кабинетом. Многие десятки тысяч рублей жертвовали они и на содержание больницы и ее персонала.

А построенный в 1895 г. Бахрушиными в Сокольнической роще городской сиротский приют! Он стал одним из лучших в Москве детских домов, воспитанники которого жили в нем до наступления совершеннолетия. Их не только учили в школе, но и обучали различным ремеслам в созданных для этого мастерских.

Жертвовали Бахрушины на храмы и монастыри, на именные стипендии в Московском университете, в Духовной академии и семинарии… При этом зачастую они не стремились к огласке своих благодеяний, о которых современники нередко узнавали уже после смерти жертвователей. В общей сложности сумма пожертвований Бахрушиных превысила 5 миллионов рублей!

Высокой оценкой благотворительной деятельности Александра и Василия Бахрушиных стало присвоение им званий почетных граждан Москвы в 1900 году. Александру Алексеевичу – «за создание целого ряда выдающихся по своему высокополезному значению благотворительных учреждений города Москвы», а Василию Алексеевичу – «за многолетнюю благотворительную деятельность на пользу беднейшего населения города Москвы». В этой связи внук А.А. Бахрушина писал: «Мой дед, с чисто буржуазным пренебрежением относившийся к выпадавшим на его долю орденам и другим знакам отличия, истинно гордился званием. Художественно исполненная грамота о пожаловании ему такового, вставленная в массивную раму, украшала стену его кабинета».

Портрет Александра Алексеевича Бахрушина, бывшего гласным Московской городской думы с 1872 по 1901 г., в ознаменование его заслуг перед городом висел в зале заседаний думы вплоть до Октябрьского переворота. Про его работу в думе газеты писали, что мануфактур‑советник А.А. Бахрушин «никогда не говорит в думе, но совместно с братьями сделал для города столько, сколько не сделают десятки говорящих гласных».

Стоит ли удивляться, что в роду Бахрушиных появились и коллекционеры, и меценаты, и ученые. Большой вклад в изучение истории Москвы внес Сергей Владимирович Бахрушин, историк, член‑корреспондент Академии наук СССР, один из организаторов краеведческого движения, редактор первого тома «Истории Москвы» и т. д. А разве можно забыть знаменитого мецената и покровителя искусств Алексея Александровича Бахрушина, собирателя коллекций по истории русского театра, еще в 1894 г. открывшего в Москве частный литературно‑театральный музей?

Много, очень много сделали для развития Первопрестольной Бахрушины, недаром сегодня в Москве есть и улица Бахрушина, и Театральный музей имени Бахрушина. И хотя названы они в честь уже упомянутого Алексея Бахрушина, но увековечивают память о всей династии русских предпринимателей и благотворителей (а были в Москве когда‑то и Большая и Малая Бахрушинские улицы, и Бахрушинский проезд). В конце концов, и доходный дом на Тверской улице, о котором мы вели рассказ в этой статье, также возник благодаря неутомимой предпринимательской деятельности Бахрушиных. Остается лишь надеяться, что вся жизнь Бахрушиных послужит примером для нынешних российских богатеев, не всегда спешащих поделиться с ближними частью нажитого ими добра.

Первый этаж доходного дома Бахрушины сдавали в аренду. В этом здании с 1909 по 1913 г. располагалось московское представительство известнейшей кинематографической фирмы Pathé, основанной в 1898 г. братьями‑французами Пате. Кинокомпания выпускала исторические и документальные ленты, кинохронику, а также торговала киноаппаратурой. Главой московского офиса фирмы был тот самый Эмиль Ош, что «кинул» Александра Ханжонкова. Впоследствии между ним и «Братьями Пате» развернулась острая конкуренция.

На Тверской улице французы повесили яркую и кричащую вывеску «Синема». Они не только привозили в Россию прокатывать свои фильмы, но и снимали здесь собственные киноленты. В частности, фильм о похоронах Льва Толстого, документальный фильм «Донские казаки», снискавший огромный успех не только в России, но и за рубежом. Если Ханжонкову удалось отвоевать треть кинорынка, то остальные 70 процентов принадлежали «Братьям Пате», выстроившим за Тверской заставой свою киностудию. Что они там только не снимали: «Москва в снежном убранстве», «Ухарь‑купец» (первый цветной фильм), «Вий», «Эпизод из жизни Дмитрия Донского», «Петр Великий», «Поединок», «Марфа‑посадница», «Княжна Тараканова», «Цыгане», «Анна Каренина» и т. д.

Когда Ханжонков выпустил фильм из жизни насекомых, снятый методом объемной мультипликации режиссером Старевичем, то французы в ответ наняли дрессировщика Дурова с его животными и выпустили свою ленту «Война зверей. XX век». Соперничество продолжалось бы и дальше, если бы фирма Пате не прекратила производство художественных фильмов в 1913 г. Для Ханжонкова наступили золотые времена.

Затем «Братья Пате» вновь стали снимать художественное кино. Они, быть может, и рассчитывали вернуться в Россию. Только их кинофабрика уже использовалась для другого – на ней записывались грампластинки с речами Ленина и прочих вождей. Называлась новая советская контора «Центропечать».

Говорят, что на закате жизни глава фирмы Шарль Пате (он скончался в 1957 г. в Монте‑Карло в девяносто четыре года) частенько вспоминал Москву 1910‑х гг. – филипповские булки, вкуснейшее масло и сыр от Елисеева и огромные прибыли, которые получала в предреволюционной России его киностудия.

Что же касается «Центропечати», то о ней сохранились колоритные воспоминания:

«В доме на Тверской была «Центропечать». Работало много народу. Была девушка – веселая, жизнерадостная. Бешено неслась по лестницам со второго этажа на третий.

Добрая. Всем оказывала услуги. Удивленный носик. Тоненькая. Голубые глаза. В двадцать третьем году на глазах у всех резко и прямо забрал ее угрюмый какой‑то человек. Именно забрал. Когда он приходил, она немела. Увез. О ней долго помнили.

Она иногда наведывалась. Рожала каждый год по ребенку. Когда встречалась с товарищами – смущалась. Семь человек детей. Не много ли? Пыталась «оправдываться». Широкое зеленое провинциальное пальто. В тридцать пятом году встретил ее на вокзале: толстая, цветущая, уверенная. Теперь хвастает количеством детей. Весело смеется – уверенная баба. Около стояли двое ребят – голубоглазые, чудесные, как она в молодости.

В той же «Центропечати» работал Иван Терентьевич, который всегда начинал разговор с середины. Какие‑то кусочки стен около Козицкого переулка, где он меня останавливал, до сих пор напоминают его: «Они говорят, что футуризм исчезнет… Ну, конечно, исчезнет… Ну, что собою представляют эти треугольники из кумача, которыми они украшают площади? Конечно, это чепуха. Не в этом дело» или: «Выдавать деньги… Ну ясно, что здесь нужны две подписи… С одной подписью неудобно. А он говорит, что необходимо еще иметь какую‑то визу… Какую еще визу?» Такого человека, который всегда начинает разговор с середины, можно вставить в комедию, в драму – это может быть смешно. Но Иван Терентьевич никогда не был смешон. Он не был ничем замечателен, а чем‑то запомнился. Где он сейчас – неизвестно, но лик его живет около стен Козицкого переулка», – писал Ефим Зозуля в книге «Моя Москва» восемьдесят лет назад.

Тверская ул., дом 12, строение 2

Александр Вертинский

Дом этот не слишком выделяется среди своих соседей по Тверской улице, особенно рядом с роскошным Елисеевским магазином. Но ведь он не всегда был таким. Свой нынешний облик здание получило в 1930‑х гг., обретя черты популярного тогда архитектурного стиля конструктивизм. Вглядитесь в его четкие прямые линии, перпендикуляры больших окон, и вы увидите романтику первых пятилеток, громадье грандиозных планов переустройства Москвы…

Тверская улица, дом 12, строение 2

Как мы помним, в эти годы происходила коренная реконструкция улицы Горького: старую Тверскую выпрямляли, какие‑то дома перевозили (нередко вместе с жильцами), а какие‑то надстраивали. Сия участь постигла и этот дом – он вырос на два этажа, как, например, и бывший Дом актера (на углу с Пушкинской площадью).

А ведь когда‑то здесь стояло совершенно иное и по стилю, и по назначению здание – усадьба московского генерал‑губернатора графа Петра Семеновича Салтыкова, удостоившегося посмертной чести быть изображенным среди наиболее выдающихся государственных деятелей на памятнике «Тысячелетие России», открытом в Великом Новгороде в 1862 г. За что? Фельдмаршал Салтыков до своего назначения в 1763 г. в Москву прославился во время Семилетней войны: под его началом русская армия разбила под Пальцигом и Кунерсдорфом прусские войска Фридриха Великого.

Заслуга графа Салтыкова – появление первых почтовых учреждений в Москве, хотя почта как официальный городской институт появилась в Москве только в 1845 г. При нем открылся и первый дом призрения для сирот. Генерал‑губернатором Салтыков был до 1772 г. Интересно, что в роду Салтыковых генерал‑губернаторство стало семейным делом: отец фельдмаршала, Семен Андреевич Салтыков был московским главноначальствующим еще при Анне Иоанновне, в 1732–1735 гг. А сын, Иван Петрович Салтыков, в 1797–1804 гг.

Именно при Иване Петровиче Салтыкове в доме на Тверской улице родился известный русский историк и литератор Михаил Петрович Погодин, отец которого, будучи крепостным, служил здесь домоправителем. Погодина не зря называют «русским самородком»: поднявшись из самых низов, он окончил Московский университет, защитил там же диссертацию, став впоследствии академиком по Отделению русского языка и словесности. Добавим также, что Погодин – истинно московский, коренной житель, а кому из нас не известна Погодинская изба на Девичьем Поле!

Следующей известной личностью, связанной с этим домом, был уже не русский, а французский писатель Фредерик Стендаль. Быть может, спросит читатель, следует сей факт увековечить памятной доской? Нет, не стоит. Ведь будущий сочинитель «Красного и черного» приехал к нам в 1812 г. в обозе французской армии. И мы его не приглашали. А звали его тогда Анри Бейль, и о писательской карьере он еще не помышлял. Москва очаровала армейского интенданта Бейля. Жаль, недолго удалось ему наслаждаться московскими красотами, потому как буквально через несколько часов после въезда наполеоновских солдат в Москву 2 сентября 1812 г. город загорелся, да еще как!

Свои впечатления от великого пожара Стендаль доверил дневнику, из которого мы узнаем о посещении дома на Тверской: «В четвертом часу мы отправились в дом графа Петра Салтыкова. Он показался нам подходящим для его превосходительства. Мы пошли в Кремль, чтоб сообщить ему об этом. По дороге остановились у генерала Дюма, живущего в начале переулка. Из Кремля явились генерал Дарю и милый Марсиаль Дарю. Мы повели их в дом Салтыкова, который осмотрен был сверху донизу. Дом Салтыкова Дарю нашел неподходящим, и ему предложили осмотреть другие дома по направлению к клубу».

Итак, генерал Дарю счел дом московского главнокомандующего не подходящим для себя, направившись к Английскому клубу, который в то время находился на Страстном бульваре. А что же Стендаль? Он вновь принялся за дневник. Читая его сегодня, мы вправе сказать, что московские записки Стендаля есть не что иное, как зафиксированный процесс превращения писателя в мародера и обратно. Как и все боевые товарищи, он грабил, тащил, что плохо лежит, короче говоря, мародерствовал. Но иногда в нем просыпалась все же тяга к сочинительству. Мы не слишком преувеличим, если скажем, что так и не покорившаяся французам Москва весьма серьезно поучаствовала в формировании прозаика Стендаля – слишком глубоки были раны, нанесенные наполеоновским воякам Русской кампанией, вызвав непроходящую, ноющую боль в сердце впечатлительных галлов. Недаром Лев Николаевич Толстой как‑то признался: «Я больше, чем кто‑либо другой, многим обязан Стендалю. Кто до него описал войну такою, какова она есть на самом деле?» Вероятно, написать войну «такою» Стендалю позволил и бесценный личный опыт, полученный им в Москве во время Отечественной войны 1812 года.

Кстати, Лев Толстой тоже бывал в этом доме, останавливаясь в знаменитой гостинице купца Шевалдышева, номера которой находились здесь в 1830–1880‑х гг. А при гостинице была контора дилижансов, откуда можно было отправиться сразу в Санкт‑Петербург.

Стендаль. Художник Й. Олаф

Гостиницу Шевалдышева в 1881 г. хвалил Михаил Евграфович Салтыков‑Щедрин: «Я знаю Москву чуть не с пеленок… На Тверской, например, существовало множество крохотных калачных, из которых с утра до ночи валил хлебный пар; множество полпивных («полпиво» – кто сейчас помнит об этом прекрасном, легком напитке?), из которых сидельцы с чистым сердцем выплескивали на тротуар всякого рода остатки. По улице свободно ходили разносчики с горячими блинами, грешневиками, гороховиками, с подовыми пирогами «с лучком, с перцем, с собачьим сердцем». Воняло от гостиниц Шевалдышева, Шора, а пониже от гостиниц «Париж» и «Рим». В этих приютах останавливались по большей части иногородные купцы, приезжавшие в Москву по делам, с своей квашеной капустой, с соленой рыбой, огурцами и прочей соленой и копченой снедью, ничего не требуя от гостиницы, кроме самовара, и ни за что не платя, кроме как за «тепло». А нынче пройдитесь‑ка по Тверской – аромат! У Шевалдышева – ватерклозеты, в «Париже» – ватерклозеты…»

А вот еще одно свидетельство минувшего. Как писал историк В.А. Никольский (почти век тому назад), «в двадцатых годах часть салтыковского владения принадлежала московскому обер‑полицмейстеру А.С. Шульгину. Он женился на богатой, сам выстроил себе дом и славился кухней, где провизия хранилась под хрустальными колпаками, а хозяин каждое утро производил осмотр ее, своего рода гастрономический парад. Однако к концу жизни Шульгин пропил и проел тверской дом и жил где‑то на Арбате в дрянном домишке, сам рубил себе капусту и колол дрова».

Именно этот дом на Тверской улице стал последним прибежищем и одного из богатейших людей царской России, издателя книг и газет Ивана Дмитриевича Сытина. На Тверской улице когда‑то находилось его «Товарищество печатания, издательства и книжной торговли И.Д. Сытина и Ко». Сытин выпускал буквари и азбуки, учебники для школ и самообразования, книги по педагогике, истории, философии, естествознанию, экономике, сочинения классиков мировой литературы, религиозные издания. А также целые серии: «Библиотека для самообразования», «Детская энциклопедия», «Народная энциклопедия научных и прикладных знаний» (для крестьян и кустарей), народные книжки серии «Правда», «Военная энциклопедия», популярный журнал «Вокруг света», а еще яркие лубочные издания и календари. К 1914 г. Товарищество стало крупнейшим издательско‑полиграфическим и книготорговым предприятием, выпускающим четвертую часть всей печатной продукции Российской империи.

Жизнь Ивана Сытина – пример того, как многого может достичь предприимчивый и деловой человек, думающий не только о личном обогащении, но и о пользе для своей страны. Родившись в 1851 г., сын волостного писаря из Костромской губернии, окончивший всего два класса сельской церковно‑приходской школы, в 1866 г. приехал он покорять Москву. А было ему тогда пятнадцать лет. Нанявшись «мальчиком для всех надобностей» в книжную лавку купца П.Н. Шарапова на Никольской улице, вскоре Сытин стал его деловым партнером. А уже через десять лет он открыл и собственное дело – литографию на Ворону‑хиной горе, близ Дорогомиловского моста. Сам Иван Дмитриевич позднее вспоминал: «Наша маленькая литография, открытая в 1876 году, росла, как молодое деревце».

Как приятно нам, москвичам сознавать, что деревце это вросло своими мощными корнями в нашу, московскую почву, напитавшись его соками и превратившись в мощное дерево, ставшее опорой российского книгоиздания на многие десятилетия вперед.

Предприятие Сытина не было первым в своем деле, в Москве было достаточно типографий, печатавших и книги, и лубок. Но товары Сытина выгодно отличались от изделий его конкурентов своей невысокой стоимостью и высоким качеством. Доходы Сытина росли. В 1882 г. на Всероссийской промышленной выставке, проходившей в Москве, в Петровском парке, печатная продукция типографии Сытина впервые была отмечена медалью. И это было только начало, впоследствии немало медалей самых различных достоинств было присуждено книгам Сытина на выставках в России и за рубежом. В 1883 г. вместе с четырьмя компаньонами Сытин организовал издательское товарищество «И.Д. Сытин и Ко», издававшее календари, учебники, наглядные пособия. Положительное влияние на Сытина оказал Л.Н. Толстой, помогая ему в организации издательства «Посредник», поставившего своей целью выпуск дешевых и популярных книг для широкого круга читателей, качественных по форме и содержанию. В течение пятнадцати лет выходили книги под маркой издательства «Посредник» и сыграли весьма заметную роль в просвещении народных масс.

В 1916 г. Москва торжественно отмечала полувековой юбилей деятельности книгоиздателя. Многие представители интеллигенции приняли участие в торжестве, посвященном этому событию. На празднике выступали Мамин‑Сибиряк, Горький, Куприн, Гиляровский и другие. Выступавшие говорили о том чрезвычайно важном значении, которое имела деятельность Сытина для русской культуры, о его просветительской миссии, распространившей свое влияние в основном на небогатые слои населения.

К этому времени Сытину действительно было чем гордиться, но было и что терять: в Москве Товариществу принадлежали две самые крупные типографии, оборудованные по последнему слову техники, шестнадцать книжных магазинов в различных городах страны, школа технического рисования и литографского дела. После 1917 г. все это, естественно, было национализировано, как и его типография на Пятницкой улице, которая в дальнейшем была преобразована в Первую Образцовую. Биография же ее бывшего владельца в последующие годы не блистала яркими красками, да и возраст брал свое. Но все же Сытин не отошел окончательно от дел: до своей смерти в 1934 г. Иван Дмитриевич официально числился консультантом Госиздата РСФСР.

И. Сытин

В доме, о котором мы сейчас ведем рассказ, престарелый издатель провел свои последние семь лет жизни. Переезд сюда для него был связан с некоторыми осложнениями. Сытина хотели всячески «уплотнить». Дело в том, что до того, как Сытин переехал в квартиру № 274, ее занимало издательство. Сохранилось письмо Ивана Дмитриевича от 22 марта 1928 года. Он писал в издательства «Правда» и «Беднота» (название‑то какое! И вряд ли бывшего миллионера могли там понять): «В ответ на Ваше письмо от 21/11 за № 7235 сообщаю Вам, что Вас неправильно информировали о договоренности с нами о переезде нашем в кв. 274, д. 38 по Тверской ул. на площадь 115,61 кв. м. Из всей жилплощади кв. № 274 в 137 кв. м (5 комнат) нам предлагают занять 115,61 кв. м (4 комнаты). Мы же отстаивали и будем категорически отстаивать свое право на всю жилую площадь кв. № 274 в 137 кв. м (5 комнат) и вот почему: всего членов нашей семьи, фактически живущих в кв. 8, д. 48 по Тверской ул. – 14 человек, из них двум, мне и сыну Василию Ивановичу, полагается дополнительная жилая площадь. Поэтому законной жилплощади на нашу семью полагается, считая по 16 кв. аршин на человека… – 224 кв. аршин плюс 40 кв. аршин дополнительной жил. площади, что составит в сумме 264 кв. аршин, или 132 кв. м. Освобождаемая же нами жилплощадь в кв. 8, д. 48 составляет 157,36 кв. м. Кроме того, необходимым условием мы считаем производство ремонта в кв. 274 до нашего переезда. Надеюсь, что издательство «Правда» согласится на наши законные требования, и при таком условии мы охотно даем свое согласие на переезд в кв. 274, д. 38 по Тверской ул. 22 марта 1928 г. Ив. Сытин».

Просьба Ивана Дмитриевича была, безусловно, законной, ибо предыдущая квартира была закреплена за ним и его семьей по указанию Ленина еще в 1918 г., и он освободил ее для Книжной палаты.

В результате долгой переписки Сытин все же вселился в этот дом. На продолжительное время квартира стала пристанищем для всего его многочисленного семейства. После смерти Ивана Дмитриевича здесь продолжали жить его близкие. Основные свои усилия они направили на сохранение памяти отца, пропаганду его имени и результатов деятельности. А деятельность эта заслуживает самых высоких похвал и сегодня. Ведь многие свои издания Сытин выпускал прежде всего для простого народа. Быть может, еще и по этой причине Сытин не последовал примеру многих русских предпринимателей и не покинул Россию. А кредо свое он сформулировал так: «Я верю в одну силу, которая помогает мне преодолевать все тяготы жизни, – в будущее русского просвещения, в русского человека, в силу света и знаний».

В 1960‑х гг. еще был жив сын книгоиздателя Дмитрий Иванович Сытин. Приходившим к нему журналистам и исследователям этот «худощавый, подвижный и приветливый старичок» мог поведать немало интересного. Да и сама квартира словно хранила атмосферу последних лет жизни знаменитого книгоиздателя: «Довольно длинный и широкий коридор слабо освещался старинной люстрой на длинных шнурах. С левой стороны – три высокие двери, наполовину застекленные, но плотно занавешенные изнутри; с правой – тесной стеной громоздились тяжелые и широкие шкафы, гардеробы, сундуки, вешалка…» А вот и комната Ивана Сытина: «Небольшая, с одним окном, заставленная старой мебелью, входившей, видимо, в некогда большой и дорогой гарнитур: кровать, шкаф, этажерка, трельяж, три стула с инкрустацией на спинках, мягкое «вольтеровское» кресло, письменный стол. На стенах портреты, написанные масляными красками, картины и фотографии». Это и было последнее пристанище Ивана Сытина, здесь он скончался в ночь на 24 ноября 1934 г.

Дмитрий Иванович Сытин после смерти отца лелеял надежду, что когда‑то здесь таки откроется музей. Кадровый военный, участник Первой мировой войны, будучи царским офицером, Дмитрий Иванович перешел на сторону красных. Служил под началом М.В. Фрунзе, Б.М. Шапошникова. Выйдя в отставку в 1957 г. в звании инженер‑подполковника, всю последующую жизнь он посвятил собиранию коллекции сытинских изданий. Буквально по крупицам создавалось это собрание, ведь приобретать образцы книг, ставшие к тому времени уже библиографической редкостью, приходилось на собственные средства. Всего Д.И. Сытиным было собрано около восьмисот самых разных изданий – чего здесь только не было, проще, наверное, сказать, что Сытин не издавал, чем перечислять все, на чем стояла его издательская марка. Сын Сытина вел большую переписку с букинистами и книголюбами, в чем ему помогали его сестры, дочери книгоиздателя Анна Ивановна и Ольга Ивановна. Так создавалась коллекция нынешнего Музея‑квартиры И.Д. Сытина, открытого здесь в 1989 г.

Гражданин Вертинский вертится. Спокойно

девочки танцуют английский фокстрот.

Я не понимаю, что это такое,

как это такое за сердце берет?

А эти строки Ярослава Смелякова хоть и написаны в 1934 г., но уже про другую эпоху, послевоенную, когда после возвращения в Советский Союз в 1943 г. квартиру в этом доме получил Александр Вертинский. Первое время семья певца жила в «Метрополе», затем по указанию Сталина Вертинскому выделили отдельную квартиру на Тверской (тогда улице Горького), где он и прожил до своей смерти в 1957 г. Получить квартиру на улице Горького в то время считалось редкой удачей, а также свидетельствовало о большом расположении власти к счастливчику‑новоселу. Ведь на этой главной улице Москвы жили и сталинские наркомы, и крупные ученые, и солисты Большого театра…

Не стоит, однако, думать, что раз Вертинский поселился на Тверской, то вся его последующая жизнь была похожа на парадную улицу в ярких и праздничных тонах. Судьба артиста в Советском Союзе сложилась непросто. Возникает впечатление, что официальные власти никак не хотели принимать его за певца. Если он и выступал, то как‑то полулегально, на второстепенных сценах, зачастую на периферии, в какой‑нибудь тьмутаракани, куда немолодому уже Вертинскому приходилось добираться на перекладных. В Москве его концерты были настолько редки, что становились событием.

И даже Сталинскую премию в 1951 г. он получил не за свое вокальное искусство, а за участие в политически ангажированном фильме «Заговор обреченных». Званий он не имел, но был по‑настоящему народным артистом – мало кого так обожали, как Вертинского. Хотя ни одной пластинки при его жизни в СССР так и не вышло.

Кажется, что наиболее счастливые минуты в своей жизни он пережил в этом доме на Тверской. Здесь обитала любящая его и любимая им семья: красавица жена Лидия Владимировна (она пережила супруга более чем на полвека) и милые дочери Анастасия и Марианна (сразу вспоминается «Доченьки, доченьки, доченьки мои»). Здесь, в этой квартире, девочки выросли и стали, как и папа, артистками.

Александр Николаевич безмерно любил дочерей, души в них не чаял. Они до сих пор вспоминают, как по утрам, когда женское население квартиры еще спало, Вертинский спускался в соседний Елисеевский магазин и покупал к завтраку горячие калачи, сыр рокфор, свежайшее сливочное масло, вестфальскую ветчину со слезой. Как‑то во время очередного завтрака, с удовольствием наблюдая, как доченьки за обе щеки уплетают принесенные им деликатесы, Вертинский вдруг спросил супругу: «Лида, тебе не кажется, что мы воспитываем наших девочек как‑то не по‑советски?» В итоге Анастасию и Марианну отправили на перевоспитание в пионерский лагерь, но воспитаннее они от этого не стали…

А в 2002 г. в присутствии вдовы и дочерей Вертинского на Тверской улице была торжественно открыта памятная доска артисту. Хотя если бы на доме повесить доски всем замечательным людям, с ним связанным, то и стены бы не хватило.

А. Вертинский

Тверская ул., дом 13

Главный дом московской власти

Резиденция московской власти не случайно вот уже более двух веков располагается на Тверской улице, доказывая тем самым, что жить здесь не только престижно, но и дорого. Тут, похоже, никогда не селились случайные люди. Так было и во второй половине XVII в., когда северная часть участка, где ныне стоит дом московского генерал‑губернатора, принадлежала главе Сибирского приказа (читай, министру) окольничьему Б.Ф. Палибину. В гостеприимных хоромах Палибина зачастую селились приезжавшие в Россию послы, сетовавшие, что «до Тверской мостовой улицы грязь великая и ездить вельми трудно».

В 1728 г. владение Палибина перешло к камер‑юнкеру Н.И. Волкову. У Волкова был сосед – сенатор Я.Ф. Долгоруков, занимавший южную часть участка. В 1745 г. Долгоруковы прикупили владения Волковых, увеличив границы своей усадьбы. А в 1775 г. земля со всеми имеющимися на ней строениями была куплена выдающимся военачальником, покорителем Берлина, генерал‑фельдмаршалом Захаром Григорьевичем Чернышевым.

В словаре Половцова о графе Чернышеве читаем:

«Тринадцати лет он был записан в военную службу в 1735 г., а в начале 1741 г. пожалован капитаном. В следующем 1742 г. был отправлен в Вену дворянином посольства к бывшему в то время там чрезвычайному посланнику Людвигу Лапчинскому. Это пребывание в Вене расширило его умственный кругозор и обогатило разными познаниями, так как свободное время он употреблял на изучение иностранных языков и быта австрийцев.

По возвращении графа на родину мать его, графиня Чернышева, пользовавшаяся расположением императрицы Елизаветы Петровны, без труда поместила сына к великому князю камер‑юнкером, с чином армейского полковника. Ум графа, любезность и ловкое обращение обратили на него внимание великой княгини Екатерины Алексеевны, умевшей различать людей.

Дом генерал‑губернатора Москвы на Тверской улице. С литографии А. Кадоля. Первая четверть XIX в.

В конце 1745 г. Чернышев был отправлен во Франкфурт на имперский сейм министром от великого князя Петра Феодоровича, как герцога Шлезвиг‑Голштинского, для охранения его прав. Однако через несколько месяцев он должен был возвратиться в Петербург, не приступив даже к исполнению возложенного на него поручения, вследствие того что, как православный, он встретил на сейме много препятствий и затруднений, служивших во вред интересам великого князя.

Возвратившись в Петербург, граф Чернышев не потерял за кратковременное отсутствие своего значения, которым пользовался при дворе, где и пробыл до 1748 г. В этом году, однако, он заслужил неудовольствие императрицы по следующему случаю.

Однажды императрица выехала на санях из дворца, как вдруг подошел к ней какой‑то солдат, унтер‑офицер, с прошением на голове. Это была коллективная жалоба солдат на полковника, князя Г., разорившегося и желавшего поправить свои финансы на счет полка. Государыня чтобы он замял дело, для чего он солдата отправил в отдаленный сибирский полк, а следствие прекратил. Однако императрица не забыла об этом прошении и, узнав в чем дело, уволила Чернышева в С.‑Петербургский армейский полк в том же чине.

За участие в походе на Рейн граф Захар Григорьевич, как командир С.‑Петербургского полка, который был отправлен в поход, получил в 1750 г. чин генерал‑майора, потому что неоднократно принимал участие в сражениях и был полезным членом военных советов.

«В Прусскую войну перед сражением при Коллине между австрийцами и пруссаками, – говорит в своих записках кн. Ф.Н. Голицын, – граф Захар Григорьевич подал преважный совет фельдмаршалу Лаудону, при котором находился волонтером…»

В 1757 и 1768 гг. Чернышев находился при австрийской армии, разбившей наголову пруссаков. В 1758 г. произведен в генерал‑поручики и получил орден Св. Александра Невского. Участвовал в знаменитой Цорндорфской битве, где командовал гренадерами. В этой жестокой битве граф Чернышев переменил двух раненных под ним лошадей, потерял своих адъютантов и, наконец, был захвачен в плен около Корштена. Когда после битвы Захар Григорьевич, Салтыков и другие взятые в плен генералы были представлены Фридриху, то он, кинув презрительный взор и отвернувшись от них, сказал: «У меня нет Сибири, куда бы их можно было сослать; так бросьте их в казематы кюстринские. Сами они приготовили себе такие хорошие квартиры, так пусть теперь и постоят в них».

Несмотря на протесты графа Чернышева, приказ был исполнен в точности. Однако в эту же осень, по договору об обмене пленными, он вернулся из плена и в 1769 году командовал отдельным корпусом, а в 1761 г. взял Берлин.

«Шестнадцать дней будучи все в походах и движениях, – пишет он гр. М.Л. Воронцову, – успел исполнить порученную мне комиссию, Берлин взял, в нем был; контрибуция и прочее с него собрано, неприятеля от него принудил отступить, арьергард разбил… Я весьма счастливым почитаю, что сие так удачно учинилось и действительно со славою оружия милосердой нашей государыни. Марши же такие делал, что по семь миль в день проходил… теперь опять иду к соединению в Гроссен». За удачный поход на Берлин граф Чернышев получил польский орден Белого Орла.

Со смертью императрицы Елизаветы Петровны ход дел внезапно изменился. Император Петр III заключил перемирие с Фридрихом Великим, а войска, вверив командование над ними графу Чернышеву, присоединил к прусской армии. Фридрих Великий возложил на графа орден Черного Орла.

По воцарении императрицы Екатерины II граф З.Г. Чернышев в августе 1762 г. получил приказ от императрицы о возвращении войск из Пруссии в Россию. Приказ этот был получен им в Богемии, где Фридрих Великий готовился атаковать Дауна, укрепившегося в горах Богемии.

Приказ императрицы сильно огорчил короля, так как совсем его ослаблял и лишал возможности одержать победу над австрийцами. Поэтому он просил Чернышева дня два или три не объявлять об этом повелении императрицы никому, а, скрыв его, постоять с корпусом своим в назначенном ему Фридрихом месте, хотя бы даже и без дела. Чернышев решился исполнить эту просьбу короля и поставил корпус в таком месте, что не знавшие еще ничего австрийцы принуждены были отделить значительную часть армии против мнимого неприятельского корпуса, чем значительно ослабили свои силы, а Фридрих, имея перевес, принудил неприятеля оставить почти неприступные Богемские горы. Таким образом, Чернышев, не приняв участия в сражении, оказал Фридриху великую услугу, за что щедро был одарен им.

Императрица пожаловала графа генерал‑аншефом, а в день коронования, при котором Чернышев исполнял должность верховного церемониймейстера, – кавалером ордена Св. апостола Андрея Первозванного (24‑го сентября 1762 г.). С этого времени деятельность графа приняла другое направление. Период его военной деятельности заканчивается и начинается второй – гражданской деятельности, открывший широкое поле его необычайным административным способностям.

Удостоенный особенной доверенности императрицы в 1763 году, граф Чернышев был назначен вице‑президентом Военной Коллегии. 6‑го октября этого же года на конференции, держанной у двора, был читан его проект о занятии Польши русскими войсками на случай смерти короля Августа III. Эту идею он всеми мерами старался привести в исполнение даже до смерти короля.

Рассказывают, будто после знаменитого разговора императрицы с принцем Генрихом по случаю занятия австрийцами нескольких польских земель на границе Венгрии граф Чернышев подошел к нему и сказал: «Пруссии следует завладеть Вармийским епископством. Надобно, чтобы каждый что‑нибудь да получил».

Однако спустя несколько времени после чтения его проекта Чернышев был уволен по прошению, по причине неизвестной. По мнению С.М. Соловьева, очевидно, Чернышев думал, что его станут удерживать, но обманулся, – ему дали отставку. Он стал просить представиться императрице, думая поправить свое дело при личном свидании и надеясь привести на память прежнюю благосклонность к нему императрицы Екатерины, когда она была еще великой княгиней. Но в этом ему было отказано.

Тогда Чернышев написал покорное письмо, просил прощения и выказал готовность поступить снова на службу. Он был принят на службу в следующем году и получил прежнее место вице‑президента Военной Коллегии. 22‑го сентября 1773 года Захар Григорьевич получил чин генерал‑фельдмаршала и должность президента Военной Коллегии, хотя уже в следующем году (1774) должен был подать в отставку, так как помощником у него был Потемкин, который тогда уже был в силе и не любил быть подчиненным. Более десяти лет граф Чернышев управлял Военной Коллегией с большим успехом и искусством. При нем изданы штаты, положения и инструкции для полков, водворены в войсках лучший порядок и благоустройство.

После присоединения Белоруссии, которому он много содействовал, граф Захар Григорьевич назначен был наместником Полоцкой и Могилевской губерний. Тут он не щадил трудов, чтоб поднять благосостояние и благоустройство вверенного ему края, и добился желаемого. Белоруссия была приведена в цветущее состояние, как по внешнему своему виду, так и по внутреннему устройству.

Вначале жители были недовольны новым правительством, и графу пришлось принять крутые меры, так как в крае была полнейшая анархия. Но в то же время он употребил все меры для благоустройства края. Новоприсоединенная область была соединена как с обеими столицами, так и с соседними губернскими и уездными городами прекрасными прямыми и широкими дорогами, окопанными по обеим сторонам канавами и обсаженными в два ряда березами; по непроходимым местам и болотам устроены были гати; через реки устроены прочные мосты и безопасные переправы; на почтовых станциях были выстроены домики, снабженные простой, но достаточной мебелью, так что каждый проезжий находил не только спокойный ночлег, но и все необходимое.

Граф склонил владельцев тех селений, где учреждены были почтовые станции, взять на себя, за выгодную для них плату, содержание почтовых зданий, лошадей и почтальонов, одетых пристойно, по прусскому образцу. В губернских и уездных городах выстроены были присутственные места, каменные, в два этажа, удобно расположенные и приличной архитектуры; также дома для губернатора, вице‑губернатора и председателей палат, а в уездных городах – дома для городничих; в доме для государева наместника устроена была большая зала, в которой поставлен был трон и могло поместиться для выборов все дворянство. Все эти меры привели край в такое состояние, что императрица Екатерина, проезжая по вверенным графу губерниям, сказала: «Если бы я сама не видела такого устройства в Белоруссии, то никому бы не поверила; а дороги ваши, как сады».

Впоследствии, когда все эти работы были закончены, отношение местных жителей к Чернышеву изменилось: неудовольствие перешло в уважение и признательность. Угрюмый, по утрам даже неприступный, он был добрым, сердечным человеком. Трудолюбивый, дальновидный и справедливый, в делах был строг и требовал точного исполнения обязанностей. Хотя он не был одарен блистательными качествами полководца, но среди администраторов занимал первое место и всегда имел голос в советах государственных.

При свидании императрицы Екатерины с австрийским императором Иосифом II в Могилеве в 1780 году его ожидали милость и расположение государыни. Со дня въезда (24 мая) императрица пробыла в Могилеве до 30 мая. Встреча была устроена великолепная. В трех верстах от города была устроена триумфальная арка, где встретил ее граф Чернышев с чинами губернии и дворянством с их предводителями. Однако на второй день пребывания императрицы в Могилеве между графом Чернышевым и Потемкиным произошел инцидент, лишивший и самого графа, и его подчиненных царских милостей. Он состоял в следующем: граф первым к награде панагией представил епископа Георгия через Потемкина, который тогда был в силе. Потемкин, желая сделать приятное графу, доложил государыне, вынес панагию и сказал: «Извольте отнести сами желаемое вами награждение епископу». Гордый и самолюбивый граф ответил: «У вас есть на то адъютанты, а я уж стар для рассылок».

Потемкин, обидевшись на его ответ, пожаловался государыне; она разгневалась на Чернышева и стала обращаться с ним холодно. Щедрые награды орденами и чинами, которые были приготовлены для чиновников белорусских губерний, остались неутвержденными.

Честный и откровенный граф не скрыл от подчиненных, что он был виновником очевидного нерасположения императрицы, и спустя несколько дней после ее отъезда сказал: «Ну, друзья мои, виноват, что никто из вас не награжден; признаюсь, некстати погорячился; ну вот, по крайней мере, жалование государыни жене моей разделю с вами», – и… разорвал жемчужное ожерелье сидевшей рядом с ним жены и разделил между присутствующими.

В следующем 1781 году наследник престола великий князь Павел Петрович с великой княгиней проезжал через Могилев за границу, и граф Чернышев удостоился принять их высочества в своем местечке Чечерске и угостил своих высоких гостей великолепно.

В 1782 году граф Чернышев был назначен главнокомандующим города Москвы. Вот что гласит рескрипт императрицы Екатерины от 4‑го февраля 1782 года: «По случаю смерти нашего генерала князя Долгорукова‑Крымского, мы всемилостивейше препоручаем вам главную команду и попечение о сохранении доброго порядка во время отсутствия нашего в столичном нашем городе Москве и во всей Московской губернии, повелевая вам присутствовать Сената нашего в пятом департаменте, принять в команду вашу московскую дивизию и все войска, кои под ведением покойного князя Долгорукова‑Крымского по сему месту находились, и управляя на основании постановлений и указов предместникам вашим данных, ежечасно доносить нам о состоянии города и губернии, о тишине и безопасности в оных и добром устройстве… По многим опытам усердия вашего к службе нашей мы совершенно уверены, что вы сие служение, из особливой нашей доверенности на вас возлагаемое, исправите ко благоугодности нашей».

Как и везде, граф Захар Григорьевич и в Москве проявил свои административные способности. Москва ему тоже многим обязана. К тому времени скопилась масса бумаг по делам «колодников», которые, вследствие нерадения чиновников, слишком затягивались. Это очень тяжело отражалось как на обвиняемых, так и на соответствующих учреждениях, которые должны были содержать этих лиц в заключении. Первым делом графа Чернышева было испросить разрешение у государыни «о более скором решении дел о колодниках».

Он немало заботился о внешнем виде города. Так, при нем были починены стены Китай‑города, закончена в Кремле постройка присутственных мест; починены земляной и компанейский валы, построены каменные караульни у Варварских, Ильинских и Никольских ворот, ремонтированы рынки. Ему Москва обязана и многими украшениями. Простой московский народ говорил о нем простым купеческим тоном: «Хотя бы он, наш батюшка, два годочка еще пожил; мы бы Москву‑то всю такову‑то видели, как он отстроил наши торговые лавки и другие публичные здания».

Граф Чернышев был награжден орденом Св. Владимира в день его учреждения. Скончался он в Москве 29‑го августа 1784 года, на 63‑м году от рождения».

Талантливый военачальник, обладатель многих военных орденов, заслуженных им не в царских будуарах, а на поле брани, Захар Григорьевич Чернышев служил московским главнокомандующим в 1782–1784 годах. С него‑то и началась история резиденции московской власти на Тверской улице.

Как только не называлась эта важнейшая должность в Московской губернии – главноначальствующий, губернатор, генерал‑губернатор, главнокомандующий, военный губернатор, военный генерал‑губернатор, но суть оставалась одна – начальство над городом, причем во всем и везде. А главное – московский градоначальник отвечал за все, что происходило в подведомственной ему губернии.

Кажется, что со всей полнотой отразить весь смысл выполняемых московским градоначальником обязанностей удалось Екатерине II в своих «Наставлениях губернаторам» в 1764 г.: «Губернатор недремлющим оком в Губернии своей взирает на то, чтобы все и каждый по званию своему исполнял с возможным радением свою должность, содержа в нерушимом сохранении указы и узаконения наши, чтоб правосудие и истина во всех судебных, подчиненных ему местах обитали, и чтоб ни знатность вельмож, ни сила богатых, совести и правды не могли помрачать, а бедность вдов и сирот, тщетно проливая слезы, в делах справедливых утеснена не была».

Градоначальство в Москве утвердилось в 1708–1709 гг. в процессе петровских реформ, проводимых в системе управления страной. Выстраивая новую вертикаль власти, первый российский император поделил страну на губернии. Как это ни странно покажется, но основной причиной, побудившей Петра к учреждению губерний, были его военные походы, прямым следствием чего было частое отсутствие царя в России и все возрастающие военные расходы.

Петр хорошо понимал, что его частые отлучки из Москвы не идут на пользу государству. Уделяя большое внимание внешним сношениям и военным делам, он все меньше времени тратил на решение внутренних проблем. Государственный аппарат разбалтывался, эффективность царской власти снижалась. Так и возникла у Петра идея нарезать Россию на несколько крупных территорий во главе с верными ему людьми – наместниками, которые могли бы без лишних проволочек изыскивать необходимые средства на военные расходы.

Военные походы Петра требовали больших затрат, что, в свою очередь, вызывало необходимость пополнения государственной казны. А с этим были определенные проблемы. Государственные налоги и сборы со всей страны стекались в столицу, где расходились по московским приказам и, как правило, таяли там, как прошлогодний снег. Лишь малая часть собираемых средств вновь тратилась на насущные государственные нужды, как то финансирование армии, производство и закупка вооружения. Петр одновременно с реформой госаппарата менял и фискальную систему, которая должна быть такой, «чтобы всякий знал, откуда определенное число получать мог».

Это была не первая попытка царя‑реформатора изменить систему власти в Москве, опиравшейся дотоле на приказы, существовавшие еще со времен Ивана Грозного, и занимавшиеся каждый своим делом (потому и названия у них были сами за себя говорящие – счетный, челобитный, посольский, тайных дел и т. д.). Находились приказы в Кремле.

Реформа самоуправления, предпринятая Петром в январе 1699 г., положила начало существованию в Москве совершенно нового учреждения: Бурмистерской палаты (или Ратуши), состоящей из представителей торгово‑промышленного сословия. Как и многие новинки того времени, появление Ратуши стало результатом поездки молодого царя в Западную Европу, где подобные органы управления существовали издавна.

В подчинении московской Ратуши находились местные земские избы – выборные посадские органы во главе с земскими старостами, которых стали называть бурмистрами. Ратуша возглавлялась президентом и была коллегиальным органом, состоявшим из двенадцати бурмистров. Наделив Ратушу правом финансового контроля, Петр полагал, что сможет покончить с воровством воевод. Ратуша собирала в казну государственные платежи: налоги, таможенные пошлины, мзду с кабаков и харчевен, чтобы затем распределять накопленные деньги.

Волновала царя и необходимость увеличения государственных расходов, вести которые он также доверил Ратуше. Но здесь его ждало разочарование. Так, назначенный в 1705 г. инспектором ратушного правления Алексей Александрович Курбатов беспрестанно докладывал царю о злоупотреблениях уже не только среди воевод, но и среди выборных московских бурмистров: «В Москве и городах чинится в сборах превеликое воровство… и ратушские подъячие превеликие воры».

Тем не менее, несмотря на коррупцию среди московских чиновников, Петру удалось добиться увеличения прибылей Ратуши, однако всевозрастающих военных расходов они покрыть не могли. Терпение государя переполнилось, и он вновь решился на реформу – губернскую. Как справедливо отметил Василий Ключевский, «губернская реформа клала поверх местного управления довольно густой новый административный пласт… Петр поколебал эту старую, устойчивую и даже застоявшуюся централизацию. Прежде всего, он сам децентрализовался по окружности, бросив старую столицу, отбыл на окраины, и эти окраины загорались одна за другой либо от его пылкой деятельности, либо от бунтов, вызванных этой же деятельностью».

Своим указом от 18 декабря 1708 г. Петр I создал следующие губернии: Московскую, Азовскую, Архангелогородскую, Ингерманландскую (с 1710 г. Санкт‑Петербургскую), Казанскую, Киевскую, Сибирскую и Смоленскую. С годами число российских губерний росло. В 1775 г. их было уже 23, к 1800 г. – 41, а к концу существования Российской империи уже 78.

В 1719 г. губернии были подразделены на провинции во главе с воеводами, провинции же состояли из уездов, руководимых комендантами. А во главе губерний царь поставил главных начальников – губернаторов. Первым московским губернатором в 1708 г. был назначен родственник царя Тихон Никитич Стрешнев (1644–1719), один из немногих бояр, бороду которого Петр пожалел. Стрешнева царь любил как отца родного, часто так и обращаясь к нему в письмах и при разговоре. Один из ближайших сподвижников Петра, Стрешнев пользовался его особым доверием, недаром еще в 1697 г. именно его царь оставил управлять государством, отправившись в Западную Европу.

Наместниками остальных губерний Петр также поставил преданных себе людей, в частности, столичным генерал‑губернатором стал Александр Меншиков. Приставка «генерал» в его новой должности означала, что Меншиков управлял приграничной губернией и был в военном звании. Он‑то и стал первым в России генерал‑губернатором.

Главной задачей губернатора стал сбор доходов на содержание расквартированных на территории губернии войск, а также управление и надзор над этими войсками, контроль за работой судов. Занимались царские наместники и гражданским управлением, зачастую полагаясь в этой части своих полномочий на вице‑губернаторов. Первый вице‑губернатор появился в России уже при следующем после Стрешнева, градоначальнике – князе Михаиле Григорьевиче Ромодановском, также петровском сподвижнике. Вице‑губернатором при Ромодановском стал В.С. Ершов.

Как отмечал С.М. Соловьев, «при губернаторах находилась земская канцелярия, приводившая в исполнение все его распоряжения. Для суда учреждены были земские судьи, или ландрихтеры и обер‑ландрихтеры, и чтоб дать им полную независимость, они и имения их были изъяты из‑под ведомства губернаторского… Губернаторам предписывалось смотреть, чтобы не было волокиты и напрасных убытков челобитчикам всякого чина».

После того как столичные функции в 1714 г. перешли к молодому и быстро растущему Санкт‑Петербургу, значимость должности генерал‑губернатора Москвы нисколько не уменьшилась. Москва – старая столица – своим многовековым опытом главного города Руси, а затем и Российской империи оказывала на жизнь страны огромное влияние. Именно здесь всегда решалась судьба России. И в 1612 г., и в 1812 г., и уже гораздо позднее, когда никаких генерал‑губернаторств не было и помине, – в 1941 г.

Важнейшим обстоятельством, определявшим значение фигуры московского градоначальника было и то, что именно в Москве короновались на царствование все российские самодержцы. И от того, как была подготовлена и организована церемония, как проходила встреча нового государя (или государыни) с Москвой и москвичами, зависело расположение самодержца к своему наместнику в Первопрестольной.

На протяжении двухсот лет место и роль главного начальника Москвы в системе самоуправления неоднократно менялись. И вызвано это было как объективной необходимостью, так и субъективными причинами. Ведь, как писал В.О. Ключевский, «есть один симптом русского управления на протяжении столетий. Это – борьба правительства, точнее, государства, насколько оно понималось известным правительством, со своими собственными органами, лучше которых, однако, ему приискать не удавалось».

В 1719 г. полномочия назначения губернаторов перешли к Сенату, важнейшему органу управления, созданному Петром для руководства страной в его отсутствие. В 1728 г. при Петре II в соответствии с «Наказом губернаторам и воеводам и их товарищам» губернаторы получили право осуждать виновных на смертную казнь. Существенно расширились полномочия губернаторов и при Анне Иоаннов‑не, давшей своему наместнику в Москве графу Семену Андреевичу Салтыкову (он был двенадцатым московским генерал‑губернатором) следующие указания: следить и наблюдать за всеми московскими чиновниками и учреждениями, немедленно сообщать в столицу о непорядках и безобразиях, а в исключительных случаях для предотвращения оных принимать решения самому, на месте.

А в Екатерининскую эпоху, в 1764 г. в выпущенном «Наставлении» губернаторы и вовсе были названы «хозяевами» своих территорий. Причем хозяйские права не остались на бумаге: все учреждения губернии поступали в полное распоряжение их наместников с правом увольнения чиновников, а подчинялись наместники только лишь императрице и Сенату. Лишь двух генерал‑губернаторов императрица выделила особо, издав для них отдельные «Наставления московскому и санкт‑петербургскому генерал‑губернаторам». В это время (1763–1772) Москвой управлял Петр Семенович Салтыков, сын того Салтыкова, о котором мы упоминали выше. Согласно высочайшим указаниям, П.С. Салтыков должен был раз в три года объезжать свои владения, чтобы поощрять крестьян самим выращивать хлеб, потому как они из‑за своей лени этого не делают, а покупают его в городах. Из‑за этого, беспокоилась Екатерина, хлеб в городах отличается такой дороговизной.

Однако переломным этапом в развитии городского самоуправления стала губернская реформа 1775 г., проведенная Екатериной II, и надолго закрепившая новую структуру власти в губерниях. Итогом реформы, закрепленной в «Учреждениях для управления губерний Всероссийской империи», стало определение губернии как основной административно‑территориальной единицы с населением в 300–400 тысяч человек. Во главе губернии стоял губернатор, опиравшийся на свою канцелярию – губернское правление, контролировавшее деятельность губернских учреждений. Решением финансовых вопросов занимался вице‑губернатор, судебных – прокурор и т. д. Несколько губерний объединялись в генерал‑губернаторство. Самих же генерал‑губернаторов переименовали в наместников. Московский и санкт‑петербургский генерал‑губернаторы стали именоваться главнокомандующими (указ от 13.06.1781 г. «О новом расписании губерний с означением генерал‑губернаторов»).

Суть этой реформы состояла в том, чтобы превратить генерал‑губернатора в главный надзорный орган на местах, несколько подняв его статус как непосредственного руководителя губернией (эти функции оставили губернаторам), но с такими полномочиями, чтобы генерал‑губернатор, если нужно, мог и поправить губернатора, принять решение за него. Губернатор выполнял административно‑полицейскую функцию, а генерал‑губернатор – еще финансовую и судебную. То есть генерал‑губернатор – тот же царь, но в масштабах своей территории. Отличие лишь в том, что он не был помазанником Божьим и над ним был другой царь.

В Москве первым главнокомандующим стал граф Захар Григорьевич Чернышев. И хотя управлял он недолго, но в наследство будущим начальникам Москвы он оставил один из главных символов власти – свой дом на Тверской улице, где сегодня размещается мэрия столицы.

В 1782 г. Чернышев решил возвести на Тверской вместо старых, видавших виды палат новое здание. Трехэтажный особняк должен был стоять на высоком цоколе, выделяясь среди близлежащих невысоких построек своими внушительными размерами, монументальностью и строгой простотой главного фасада. Фасад был полностью лишен выступающего колонного портика и декоративных элементов, если не считать портала, подчеркивающего центральный въезд во двор.

На плане здание напоминало букву П – главный дом дополнялся двумя полукруглыми жилыми флигелями, выходившими во двор. Известный «Альбом партикулярных строений» Москвы приоткрывает нам тайну авторства всей усадьбы Чернышева: «Оное все строение построено и проектировано архитектором Матвеем Казаковым, кроме главного дома, который строен им же, а кем проектирован, неизвестно».

Фасад дома по центру был отмечен въездной аркой. Поднимавшиеся по трехмаршевой лестнице посетители попадали в Парадные сени, затем в Первую и Большую столовые, Танцевальную залу, Китайскую гостиную, анфилада комнат заканчивалась личными покоями самого главнокомандующего.

В те годы происходила разборка стен Белого города, которые велено было снести еще при Елизавете Петровне. Оставшиеся от стен камни использовали для строительства дома Чернышева, а точнее, усадьбы. За главным домом, выкрашенным в желтые и белые тона, скрывались многочисленные служебные постройки: «Особливый домик с клюшничьей, молошней, скотной, птичником и коровником; конюшенный двор с амбаром, погребом, сараем для парадных карет, конюшней на двадцать восемь стойлов; третий двор – с кучерской, двумя прачечными, хлебной и квасной; на заднем дворе – двухэтажный флигель с девятью комнатами».

Но пожить в своих покоях Чернышев не успел, скончавшись в 1784 г. Вскоре после его смерти казна выкупает особняк у вдовы графа Анны Родионовны Чернышевой за 200 тысяч рублей, и отныне дом навсегда принадлежит государству в качестве резиденции московской исполнительной власти. Он так и упоминается в официальных бумагах: «Тверской казенный дом, занимаемый московским генерал‑губернатором».

Изменение статуса дома – превращение его из частного владения в государственную собственность – потребовало его перестройки в целях дальнейшего увеличения и без того внушительных размеров. Московский главнокомандующий в 1790–1795 гг. князь А.А. Прозоровский сообщал императрице в 1790 г.: «В Тверском главнокомандующего доме. Оной разобран, как в полах, так и в потолках, и две стенки каменные подводят. Одну начали бутить, а для другой роют ров, но до материка не дошли и работы еще много весьма». Дом превратился во дворец, о размерах которого говорит хотя бы такой факт: для его отопления требовалось более шестисот пятидесяти саженей дров в год, сгоравших в пятидесяти двух русских печах и ста восьмидесяти двух голландских печах, а также четырех каминов.

Мы привыкли видеть красивую площадь перед генерал‑губернаторским особняком на Тверской, в центре которой стоит памятник Юрию Долгорукому. Однако площадь здесь была не всегда. В 1790 году на ее месте стоял дом предшественника Чернышева на посту московского генерал‑губернатора – князя В.М. Долгорукова‑Крымского. Императрица велела выкупить у наследников князя это владение и присовокупить его к территории Тверского казенного дома.

По замыслу Матвея Казакова участок перед парадным въездом в дом московского генерал‑губернатора должен был измениться до неузнаваемости, превратившись в одну из первых рукотворных площадей Москвы. Почему первых? Да ведь в нашем городе, в отличие от Петербурга, дороги и переулки проложены как бог на душу положит. Ну как же здесь образоваться красивым, прямоугольным площадям?

Казаков задумал заполнить пространство площади симметрично расположенной галереей с колоннами. По углам должны были находиться помещения для караула – кордегардии, а в центре – большой камин для обогрева во время зимних холодов. Ну и как же без забора, естественного атрибута, олицетворяющего связь народа с властью. Забором планировалось оградить площадь по периметру.

Русско‑турецкая война 1787–1791 гг. с ее непомерными тратами не позволила полностью осуществиться планам Казакова. Место‑то для будущей площади освободили, снеся старые постройки, а вот застроить не успели. И потому почти два десятилетия, до 1812 г., перед домом главнокомандующего был банальный огород.

1812 г. послужил самой важной вехой в истории Тверского казенного дома. Московским главнокомандующим в мае того года на место престарелого генерал‑фельдмаршала Ивана Васильевича Гудовича был назначен граф Федор Васильевич Ростопчин. По мысли императора Александра I, Ростопчин должен был мобилизовать Москву на помощь армии в случае начала войны с Наполеоном.

Фигура Ростопчина относится к той весьма распространенной у нас категории исторических деятелей, оценку которых с течением лет невозможно привести к общему знаменателю. Казалось бы, что за двести лет, прошедшие с окончания Отечественной войны 1812 г., на многие трудные вопросы должны быть даны ответы, причем довольно определенные и точные. Но чем больше времени проходит с той поры, тем значительнее становится водораздел между противниками и сторонниками взглядов и деятельности графа, генерала от инфантерии Федора Васильевича Ростопчина. И ведь как только не называют Ростопчина – «крикливый балагур, без особых способностей», «предшественник русских сотен», вредитель, победитель Наполеона, саботажник, борец с тлетворным влиянием Запада, писатель‑патриот, а еще «основатель русского консерватизма и национализма». Последнее определение стало популярным уже в наше время.

Водворившись в Тверском казенном доме, Ростопчин начинает заниматься неотложными делами, впоследствии он напишет об этих днях: «Город, по‑видимому, был доволен моим назначением». Еще бы не радоваться, ведь три недели в Москве стояла несусветная жара, грозившая очередной засухой, и надо же случиться такому совпадению, что именно в день приезда Ростопчина полил дождь. А тут еще пришло известие о перемирии в очередной войне с турками. Что и говорить, тут любой бы мог поверить в промысел Божий. Похоже, что первым поверил сам Ростопчин.

Тем не менее о в основном положительной реакции московского населения на назначение Ростопчина писал и чиновник генерал‑губернаторской канцелярии Александр Булгаков: «Он (Ростопчин. – Авт. ) уже неделю, как водворился. К великому удовольствию всего города». Со временем еще более укрепилась уверенность Булгакова, что Ростопчин – это и есть тот человек, который так нужен сейчас Москве: «В графе вижу благородного человека и ревностнейшего патриота; обстоятельства же теперь такие, что стыдно русскому не служить и не помогать добрым людям, как Ростопчину, в пользе, которую стараются приносить отечеству».

Новый начальник быстро уразумел, что уже сам возраст его будет служить главным подспорьем в завоевании авторитета у москвичей. В свои сорок семь лет он казался просто‑таки молодым человеком по сравнению с пожилыми предшественниками.

Ф. Ростопчин. Художник С. Тончи

Большое внимание он уделил пропагандистскому обеспечению своей деятельности, приказав по случаю своего назначения отслужить молебны перед всеми чудотворными иконами Москвы. Также Ростопчин объявил москвичам, что отныне он устанавливает приемные часы для общения с населением – по одному часу в день, с 11 до 12 часов. А те, кто имеет сообщить нечто важное, могут и вовсе являться к нему на Тверскую улицу не только днем, но и ночью. Это быстро произвело необходимое впечатление.

Но главное было – начать работать шумно и бурно, дав понять таким образом, что в городе что‑то меняется. Кардинально он ничего не мог изменить, так как на это требовались годы. А быстро можно заниматься лишь мелочами. Он, например, отвечая на жалобы «старых сплетниц и ханжей» приказал убрать гробы, служившие вывесками магазинам, их поставлявшим. Также Ростопчин велел снять объявления, наклеенные в неположенных местах – на стенах церквей, запретил выпускать ночью собак на улицу, детям пускать бумажных змеев, возить мясо в открытых телегах. Приказал посадить под арест офицера, приставленного к раздаче пищи в военном госпитале, за то, что не нашел его в кухне в час завтрака. Заступился за одного крестьянина, которому вместо 30 фунтов соли отвесили только двадцать пять; посадил в тюрьму чиновника, заведовавшего постройкой моста на судах, снял с должности квартального надзирателя, обложившего мясников данью, и т. д. Организовал под Москвой строительство аэростата, с которого предполагалось сбрасывать бомбы на головы французов…

Наконец, Ростопчин упек в ссылку врача, что пользовал бывшего генерал‑губернатора Ивана Гудовича. Звали эскулапа Сальватор, его выслали в Пермь, хотя у него уже лежал в кармане паспорт для выезда за границу. Виноват он был или нет – это уже не так важно.

Само распространение среди москвичей известия о раскрытии вражеской деятельности врача бывшего генерал‑губернатора было инструментом в насаждении Ростопчиным шпиономании в Москве. Ее кульминацией стала жестокая расправа над сыном купца Верещагина 2 сентября 1812 г.

А еще по утрам он мчался в самые отдаленные кварталы Москвы, чтобы оставить там следы своей «справедливости или строгости». Рано утром любил он инкогнито ходить по московским улицам в гражданском платье, чтобы затем, загнав не одну пару лошадей, к восьми часам утра быть в своем рабочем кабинете в Тверском казенном доме. Эти методы работы он позаимствовал у покойного императора Павла I, правой рукой которого был в период его короткого царствования. Возможно, что еще одно павловское изобретение – ящик для жалоб, установленный у Зимнего дворца, Ростопчин также применил бы в Москве, но помешала война. Как похвалялся сам Ростопчин, два дня понадобилось ему, чтобы «пустить пыль в глаза» и убедить большинство московских обывателей в том, что он неутомим и что его видят повсюду.

А тем временем «Великая армия» Наполеона, перешедшая Неман 12 июня 1812 г., все ближе продвигалась к Москве. И одного лишь сбора средств московским дворянством и купечеством на помощь армии было уже недостаточно. Ростопчин решает, что наиболее важным делом для него является распространение среди населения уверенности в том, что положение на фронте не так критично, что француз к Москве не подойдет: «Я чувствовал потребность действовать на умы народа, возбуждать в нем негодование и подготовлять его ко всем жертвам для спасения отечества. С этой‑то поры я начал обнародовать афиши, чтобы держать город в курсе событий и военных действий. Я прекратил выпуск ежедневно появлявшихся рассказов и картинок, где французов изображали какими‑то карликами, оборванными, дурно вооруженными и позволяющими женщинам и детям убивать себя».

До нашего времени дошло два десятка афиш или, как они официально именовались, «Дружеские послания главнокомандующего в Москве к жителям ее». Они выходили почти каждый день начиная с 1 июля по 31 августа 1812 г., а затем с сентября по декабрь того же года. Писал он их быстро. Например, когда граф узнал, что в Москву 11 июля 1812 г. должен пожаловать император Александр I с проверкой, он тотчас сел за написание соответствующей афиши. После чего уже весь город знал о предстоящем приезде государя. Ростопчину не откажешь в деловой хватке – приезд императора, а точнее, его «пропагандистское обеспечение» сыграло свою решающую роль в огромном патриотическом подъеме, наблюдавшемся в Москве. Но в то же время в своих обращениях к народу, рассылаемых из резиденции генерал‑губернатора, Ростопчин зачастую приукрашивал печальную действительность, внушая ложные надежды широким слоям московского населения.

Жизнь, однако, требовала и реальных действий. В Москве создавались огромные запасы продовольствия, обмундирования и фуража (все это потом досталось французам, правда, ненадолго). Новобранцев обучали военному делу. Пополнялись склады с боеприпасами. Развертывались госпитали, самый большой из которых был создан в Головинском дворце.

Помимо активного участия московских ополченцев в боях с французами (необходимо отметить, что почти двадцать тысяч москвичей сражались при Бородине), Москва снабжала армию и всем необходимым – провиантом, боеприпасами, подводами, лошадьми. Из афиши от 27 августа 1812 г. мы узнаем: «Я посылаю в армию 4000 человек здешних новых солдат, на 250 пушек снаряды, провианта. Православные, будьте спокойны! Кровь наших проливается за спасение отечества. Наша готова; если придет время, то мы подкрепим войска. Бог укрепит силы наши, и злодей положит кости свои в земле Русской».

Ростопчин утверждал, что каждый день в течение почти двух недель августа отправлялось в армию по 600 телег, груженных сухарями, крупой и овсом. К сожалению, не все, что посылалось в армию, доходило до адресата. Ростопчин не раз жаловался главнокомандующему русской армией Кутузову на казаков, солдат и мародеров, грабящих обозы с посылаемым к армии имуществом.

Для наведения порядка в городе Ростопчин испросил в столице разрешения отправлять в армию пьяниц и прочих «праздношатающихся» москвичей. А кабаки и питейные дома приказал закрыть.

18 августа Ростопчин в своей афише объявил о продаже оружия населению из арсенала, причем по сниженным ценам. Сабля стоила 1 рубль, ружье или карабин 2–3 рубля, у купцов же цены на оружие были завышены в десятки раз: сабля стоила 30–40 рублей, пистолеты в пределах 35–50 рублей.

Ростопчину впору было задуматься и об эвакуации казенного имущества. Во второй половине августа он дал указания о подготовке к эвакуации раненых, вывоза оружия и боеприпасов из арсенала (запасы оружия оценивались в 200 тысяч пудов!), отправке казны, архивов Сената, имущества Оружейной палаты, Патриаршей ризницы и т. д. Это был первый случай в истории Москвы, когда требовалась столь масштабная и оперативная эвакуация.

В то время существовало два способа вывоза имущества – гужевым транспортом и по реке. Главная трудность состояла в том, где взять такое количество подвод с лошадьми. Например, для вывоза казенного имущества и оружия из арсенала требовалось более 26 тысяч подвод. Но подводы использовались и для вывоза раненых, подвоза продовольствия и боеприпасов: так, летом 1812 г. армия реквизировала для своих нужд до 52 тысяч подвод. Таким образом, ни лошадей, ни подвод катастрофически не хватало.

Приходилось делать выбор между использованием подвод для вывоза раненых или имущества. Особенно обострилась ситуация после Бородинского сражения, когда Москву накрыла волна прибывающих с фронта раненых. И потянулись по Тверской улице караваны с ранеными русскими солдатами и офицерами. Перед тем как проследовать мимо генерал‑губернаторского дома, телеги с ранеными останавливались у Страстного монастыря. «Помню, у нас на площади остановился целый поезд с ранеными: все выбежали из соседних домов и окружили их с плачем. Всякий приносил им что мог: кто денег, кто что‑нибудь съестное. Из нашего монастыря им приносили хлеб и просфоры», – вспоминала монахиня обители.

В предшествующие сдаче Москвы дни в город прибыло более 28 тысяч раненых. 30 августа Ростопчин приказал везти раненых сразу в Коломну, а 31 августа он и вовсе распорядился отправлять туда же пешком тех из них, кто мог ходить. Как сообщал граф, «от шестнадцати до семнадцати тысяч были отправлены на четырех тысячах подводах накануне занятия Москвы в Коломну, оттуда они поплыли Окою на больших крытых барках в Рязанскую губернию, где были учреждены гошпитали».

Остальные, кто не мог ходить и эвакуироваться, остались в Москве в полном распоряжении французских солдат, по разным оценкам от 2 (сведения Ростопчина) до 30 тысяч (информация Наполеона) раненых. Большая часть их погибла во время пожара.

Неудачной была и попытка вывезти по обмелевшей Москве‑реке имущество и боеприпасы, назначенная буквально на последний день – 31 августа. 23 груженые барки сели на мель близ села Коломенского. Большая часть сопровождающих их чиновников и рабочих разбежалась. В результате непринятия своевременных мер по спасению казенного имущества лишь три барки доплыли до пункта назначения, тринадцать было сожжено, а семь досталось французам. Часть боеприпасов все же удалось посуху вывезти в Нижний Новгород и Муром. То, что не удалось затопить, Ростопчин распорядился раздать оставшемуся в Москве населению. Но ружей в арсенале оставалось еще много – более 30 тысяч, а об оставшихся огромных запасах холодного оружия и говорить не приходится.

Несмотря на явные просчеты и дезорганизованность эвакуации, Ростопчин положительно оценил ее ход: «Поспешное отступление армии, приближение неприятеля и множество прибывающих раненых, коими наполнились улицы, произвели ужас. Видя сам, что участь Москвы зависит от сражения, я решился содействовать отъезду малого числа оставшихся жителей. Головой ручаюсь, что Бонапарт найдет Москву столь же опустелой, как Смоленск. Все вывезено: комиссариат, арсенал».

Позднее граф уточнил: «Тысяча шестьсот починенных ружей в арсенале были отданы Московскому ополчению; что же касается до пушек, то их было девяносто четыре шестифутового калибра с лафетами и пороховыми ящиками. Они были отправлены в Нижний Новгород до входа неприятеля в Москву, который нашел в арсенале только шесть разорванных пушек без лафетов и две огромнейшие гаубицы».

Об успехе эвакуации докладывал Александру и Кутузов: «…Все сокровища, арсенал и почти все имущества, как казенные, так и частные, вывезены, и ни один житель в ней не остался».

Однако вывезено оказалось далеко не все, что и стало известно в результате специального расследования: 20 сентября 1812 г. Александр потребовал провести проверку того, как была организована и проведена эвакуация. В предоставленном императору рапорте одной из причин «потери в Москве артиллерийского имущества» было названо то, что «в последних уже днях августа месяца главнокомандующий в Москве г. генерал от инфантерии граф Ростопчин многократными печатными афишками публиковал о совершенной безопасности от неприятеля, из коих в одной от 30 августа изъяснением, что г. главнокомандующий армиями для скорейшего соединения с идущими к нему войсками перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель не вдруг на него нападет, и что он г. главнокомандующий армиями Москву до последней крови капли защищать будет и готов хоть в улицах драться».

Уверенность Ростопчина в том, что Москва сдана не будет, не покинула его и после разговора с Кутузовым 30 августа. Со слов ординарца Кутузова князя А.Б. Голицына мы узнаем, что на этой встрече «решено было умереть, но драться под стенами ее[4]. Резерв должен был состоять из дружины Московской с крестами и хоругвями. Ростопчин уехал с восхищением и в восторге своем, как ни был умен, но не разобрал, что в этих уверениях и распоряжениях Кутузова был потаенный смысл. Кутузову нельзя было обнаружить прежде времени под стенами Москвы, что он ее оставит, хотя он намекал в разговоре Ростопчину». Таким образом, Кутузов не раскрывал перед Ростопчиным всех карт, возможно не надеясь на него.

Намеки Кутузова, о которых пишет его ординарец, возможно, и дошли до Ростопчина. Не зря, сочиняя в этот день свою очередную афишку с призывом к москвичам взять в руки все, что есть, и собраться на Трех горах для сражения с неприятелем, Ростопчин выдавил их себя: «У нас на трех горах ничего не будет».

Генерал‑губернатор своими дружескими посланиями так приучил простой народ верить ему, что, действительно, 31 августа собрался на Трех горах, но, не дождавшись своего градоначальника, разошелся: «Народ был в числе нескольких десятков тысяч, так что трудно было, как говорится, яблоку упасть, на пространстве 4 или 5 верст квадратных, кои с восхождением солнца до захождения не расходились в ожидании графа Растопчина, как он сам обещал предводительствовать ими; но полководец не явился, и все, с горестным унынием, разошлись по домам». Уныние, однако, вскоре переросло в другое чувство – озлобление. Люди поняли, что их обманули, что Москву никто защищать не собирается. А неявку градоначальника, весь август уверявшего их, что Москву не сдадут, многие расценили как банальную трусость. Откуда им было знать, что Ростопчин, созвав народ на битву, оказывается, надеялся, что «это вразумит наших крестьян, что им делать, когда неприятель займет Москву».

Крестьяне так и не поняли, что делать. Они занялись совсем другим. В городе начались погромы. Мародеры, дезертиры и колодники, выбравшиеся из острогов, стали взламывать кабаки и лавки, грабить опустевшие дома, нападать на благонамеренных москвичей. Вино лилось рекой по мостовым. Например, оставшийся в Москве начальник Воспитательного дома И.В. Тутолмин за голову хватался – все его рабочие и караульщики перепились, таская из разбитых кабаков вино ведрами. Полиция ушла из города. В Москве воцарился хаос.

Интересно, что Кутузов не позвал Ростопчина на военный совет в Филях, состоявшийся вечером 1 сентября. На этом совете и была решена судьба Москвы. Отсутствие Ростопчина можно считать кульминацией странных взаимоотношений между двумя главнокомандующими – Москвы и армии. Именно эти отношения, которые не назовешь искренними, и стали одной из причин падения Москвы. Читая их переписку в августе 1812 г., приходишь к выводу, что Кутузов Ростопчину не доверял.

«Последний день Москвы», как назвал его Лев Толстой, был ознаменован событием, наложившим свой трагический отпечаток на всю последующую историю дома на Тверской. В этот день разъяренная толпа притащила к резиденции московского главнокомандующего истерзанное тело купеческого сына Михаила Верещагина, чтобы затем зверски убить его. Князь Дмитрий Волконский свидетельствует: «Поутру 2‑го числа, когда отворили тюрьмы, наш народ, взяв Верещагина, привязали за ноги и так головою по мостовой влачили до Тверской и противу дому главнокомандующего убили тирански. Потом и пошло пьянство и грабежи». Факт красноречивый: шпиона Верещагина лишили жизни напротив дома, олицетворявшего московскую власть.

Ростопчин сам раскрутил это дело. Еще в начале июля 1812 г. москвичи узнали, что в городе раскрыт заговор. Дадим слово очевидцу, А.Д. Бестужеву‑Рюмину: «Июля 3 дня выдано в Москве следующее печатное объявление: «Московский военный губернатор, граф Ростопчин, сим извещает, что в Москве показалась дерзкая бумага, где, между прочим вздором, сказано, что французский император Наполеон обещается через шесть месяцев быть в обеих российских столицах. В 14 часов полиция отыскала и сочинителя, и от кого вышла бумага. Он есть сын московского второй гильдии купца Верещагина, воспитанный иностранцем и развращенный трактирною беседою. Граф Ростопчин признает нужным обнародовать о сем, полагая возможным, что списки сего мерзкого сочинения могли дойти до сведения и легковерных, и наклонных верить невозможному. Верещагин же сочинитель и губернский секретарь Мешков, переписчик их, преданы суду и получат должное наказание за их преступление».

Михаил Николаевич Верещагин (род. в 1789 г.) был известен в Москве как небесталанный переводчик ряда литературных произведений, следовательно, иностранные языки знал он хорошо. А потому перевести якобы подобранную им на улице газету с обращениями Наполеона ему ничего не стоило. Неудивительно, что статью в упомянутой Бестужевым‑Рюминым иноземной газете он прочел и принялся ее обсуждать вместе со своими приятелями: губернским секретарем Петром Мешковым и можайским мещанином Андреем Власовым, собравшимися в одной из московских кофеен. Было это 18 июня 1812 г.

Затем обсуждение перенеслось на съемную квартиру к Мешкову, где Верещагин и показал друзьям сделанный им на бумаге перевод из вражеской газеты. При этом он рассказал, что перевод он написал на московском почтамте, у сына почт‑директора Ф.П. Ключарева.

Дальнейшая судьба перевода показательна и демонстрирует, как быстро расходились по Москве те или иные списки – переписанные рукой тексты. После ухода Верещагина к Мешкову заглянул владелец квартиры С.В. Смирнов, заинтересовавшийся содержанием попавшейся к нему на глаза бумаги. Ушел он от Мешкова не с пустыми руками, а со своей копией верещагинского перевода. Списки стали распространяться так быстро, что вскоре уже вся Москва имела их на руках, о чем, собственно, и пишет Бестужев‑Рюмин.

Да что Москва – уже и вся Россия читала эти переводы. «4 июля 1812 года, – доносил 15 июля саратовский прокурор министру юстиции, – в Саратове появились списки будто с письма французского императора князьям Рейнского союза, в котором, между прочим, сказано, что он обещается через шесть месяцев быть в двух северных столицах».

Еще раньше, чем в Саратове, о дерзких бумагах узнали и в московской полиции. Для того чтобы найти первоисточник, потребовалась неделя. Поэтому совсем не кажется странным, что размотавший длинную ниточку, ведущую к Верещагину с Мешковым, квартальный надзиратель А.П. Спиридонов получил в награду золотые часы, он‑то и арестовал главного переводчика.

Первый допрос состоялся 26 июня. Верещагин признался, что немецкую газету он подобрал на улице случайно 17 июня, в районе Кузнецкого моста. Прочитав напечатанное в газете послание Наполеона и придя домой, он записал по памяти его содержание. При этом он не стал скрывать сам факт перевода от домашних – отца и матери. В процессе следствия были допрошены самые разные свидетели, рассказывавшие, как и где узнали они впервые о переводе вражеской газеты. Но не это главное. Настоящим подарком дознавателям была всплывшая во время допросов фамилия Федора Ключарева, давнишнего заклятого врага графа Ростопчина. Ключарев был не только директором московского почтамта, но видным масоном. А масонов Ростопчин не любил (хотя и сам им являлся), благодаря чему во многом и добился должности московского главнокомандующего.

Ключарев стал масоном в 1780 г. (за шесть лет до самого Ростопчина), близко сошедшись с Николаем Новиковым, сохранив с ним дружбу до конца дней опального издателя. Именно к Ключареву приехал Новиков после отсидки в Шлиссельбургской крепости (освободил его Павел I). Оно и понятно – еще в 1782 г. в масонской иерархии Новиков являлся председателем директории восьмой провинции (то есть России), а Ключарев – одним из пяти членов этой директории.

Не раз Верещагина привозили к Ростопчину на Тверскую. Граф самолично допрашивал его, давая указания и следователям, в каком направлении вести дознание. Полученные не без помощи Ростопчина показания всех участников этого дела позволили завершить дело в короткий срок. Свое окончательное мнение по делу 19 августа 1812 г. вынес Сенат, приговоривший Верещагина к битью кнутом двадцать пять раз и дальнейшей каторге. С Ключаревым обошлись мягче, выслав его вместе с женой в более теплые края, в Воронеж.

Утром 2 сентября 1812 г. Ростопчин находился в своем доме на Большой Лубянке, пределами которого, похоже, и ограничивалась в тот день его власть. У дома собралась огромная, возбужденная алкоголем и вседозволенностью толпа из представителей самых низших слоев общества. Услышав все громче раздававшиеся крики толпы, чтобы Ростопчин немедленно вел их на Три горы (а некоторые и вовсе кричали: «Федька – предатель, мы до него доберемся!»), он вышел на крыльцо и заявил: «Подождите, братцы! Мне надобно еще управиться с изменником!»

Тотчас Ростопчин приказал привести арестованных шпионов – купеческого сына Михаила Верещагина и учителя фехтования француза Мутона: «Обратившись к первому из них, я стал укорять его за преступление, тем более гнусное, что он один из всего московского населения захотел предать свое отечество; я объявил ему, что он приговорен Сенатом к смертной казни и должен понести ее, и приказал двум унтер‑офицерам моего конвоя рубить его саблями. Он упал, не произнеся ни одного слова… Обратившись к Мутону, который, ожидая той же участи, читал молитвы, я сказал ему: «Дарую вам жизнь; ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству». В рассказах очевидцев есть и другие свидетельства, показывающие, что первый удар саблей нанес сам Ростопчин.

Воспользовавшись тем, что внимание толпы переключилось на несчастного Верещагина (его привязали к хвосту лошади и потащили по мостовой по направлению к Тверской улице), Ростопчин быстро вышел на задний двор, сел в дрожки и был таков…

Как бы там ни было, Ростопчин не имел полномочий убивать Верещагина. Верещагин по какой‑то причине оставался в московской тюрьме и не был эвакуирован вместе с другими заключенными. Не исключено, что Ростопчин заведомо рассчитывал использовать его в самый последний момент – отдать Верещагина на растерзание толпе, пожертвовав им ради своего спасения. В самом деле, как Верещагин и Мутон оказались утром 2 сентября в доме Ростопчина?

Значит, он заранее приказал их туда доставить. Удивляет и другое – русского Верещагин приказывает убить, а француза отпускает с миром, хотя он также был приговорен к ссылке. Где же логика? Похоже, она известна лишь самому Ростопчину, действия которого были осуждены самим Александром I, которому позднее лично пришлось извиняться перед отцом Верещагина (в 1816 г., во время своего визита в Первопрестольную, государь, стремясь загладить вину перед купцом, одарил его 20 тысячами рублей и бриллиантовым перстнем). Дело Верещагина было закрыто также в 1816 г.

В своих местами слишком подробных воспоминаниях Ростопчин почему‑то умалчивает наиболее интересующие нас факты об организации поджога Москвы. И у него есть на то основания: зачем писать о том, чему нет материального, то есть бумажного, подтверждения. Распоряжения о поджогах в те безнадежные дни давались им на словах. Никаких письменных предписаний «не могло и быть… потому, что мы всегда получали словесные приказания… и равномерно доносили словесно», рассказывал квартальный надзиратель И. Мережковский, посылавшийся Ростопчиным на разведку в осажденный город.

Ценнейшим источником для потомков является «Записка» бывшего следственного пристава Прокофия Вороненко, написанная им в 1836 г. Этот чиновник привлекался Ростопчиным к организации московских пожаров 2 сентября 1812 г. Вот что он сообщает: «2‑го сентября в 5 час. пополуночи он[5] же поручил мне отправиться на Винный и Мытный дворы, в Комиссариат и на не успевшие к выходу казенные и партикулярные барки у Красного холма и Симонова монастыря, и в случае внезапного наступления неприятельских войск стараться истреблять все огнем, что мною и исполнено было в разных местах… до 10 часов вечера».

Огонь ненависти к французам бушевал в душе градоначальника Ростопчина и, разгоревшись до невообразимых размеров, перекинулся на всю несчастную Москву. Ненависть к врагу – качество хорошее, особенно если война идет на родной земле. Вопрос только в том, каким образом и в чем она должна воплощаться. У Ростопчина она воплотилась в принцип: «Так не доставайся же ты никому!»

Итак, Москву запалили уже в тот же день, как французы вошли в нее. Не успели французские генералы занять лучшие дома на Тверской улице и заняться переименованием городских площадей, как над многими районами появились клубы дыма. Прежде всего загорелись склады с провиантом – на Никольской, Варварке, около Каменного и Яузского мостов, в Китай‑городе, на Покровке и Солянке, в Лефортове…

Действующей силой пожара стали поджигатели Ростопчина и ураганный силы ветер. Поджог Москвы осуществлялся системно. И запалили город не бродяги, как называл их Наполеон в письмах к Александру I. Бродяги вряд ли способны были на столь организованную, одновременную и слаженную работу. Поджигали Москву дворяне, агенты полиции, ремесленники, священники, переодетые в простолюдинов, нацепившие на себя парики и бороды, веером рассеявшиеся по Москве. Одни распространяли огонь факелами и пиками, вымазанными смолой, другие закладывали в печках оставленных домов гранаты, взрывавшиеся, когда французы пытались развести в них огонь.

Ростопчин позаботился и о поджоге домов своих близких. Так, он приказал спалить дом Протасовых, родственников своей жены. «У барышень Протасовых был в Москве дом на Пречистенке; в 1812 г. оставался в нем дворник, который хотел беречь его вопреки неприятеля; раз ночью, когда он караулил его, он увидал верхового, который, поравнявшись с домом Протасовых, выстрелил из пистолета; дом загорелся, дворник принялся кричать, но верховой сказал ему: «Молчи, это приказал Федор Васильевич. Дворник пошел с этим известием к барышням, уверяя их, что дом, верно, прежде еще был чем‑нибудь намазан, что так легко загорелся от выстрела. Он сгорел со всем, что в нем было», – рассказывала современница. Русские и французы поменялись местами: первые хотели город уничтожить, вторые – спасти. И когда поджигателей ловили разъяренные французы, то зачастую убивали прямо на месте. Монахиням Страстного монастыря (также разоренного французами), не сумевшим эвакуироваться, еще долго снился Тверской бульвар, увешанный телами пойманных французами русских поджигателей.

Раненые русские солдаты, для эвакуации которых не хватило ни подвод, ни времени, были обречены на гибель вместе со всей Москвой: многие из них погибли, так и не сумев выбраться из охваченных огнем домов. Других же просто выкидывали на улицу, освобождая место для раненых французов.

Пожар бушевал всю неделю и затих к 8 сентября. А вот генерал‑губернаторский дом на Тверской не сгорел, ибо страшной силы смерч каким‑то образом обошел главную улицу Первопрестольной. И большая часть домов на Тверской осталась цела, сохранившись в качестве временного убежища для непрошеных гостей из Франции.

Возвращаясь в Кремль из Петровского путевого дворца, Наполеон не узнал Первопрестольной: «Москвы – одного из красивейших и богатейших городов мира – больше не существует!» Прекрасные гостиницы, роскошные особняки и дворцы, отливавшие золотом своих куполов соборы – все то, что так пленило французов, обратилось в пепел. «Дым от пожарища густыми облаками окутал солнце, превратив его в кроваво‑красный диск. Нельзя было различить направления улиц, лишь остовы каменных дворцов сохранили некоторые очертания того, чем они были раньше: очищенные от угля и пепла, эти остатки нового города походили скорее на остатки древностей», – переживал французский офицер Лабом. Московский пожар провел большую и жирную черту в истории города, отныне все построенное в нем разделялось границей – до и после 1812 г.

Но у московского пожара было и положительное свойство: французская армия лишилась зимней стоянки, на которую так рассчитывала после изнурительного похода. «Мы были господами Москвы, а между тем нам приходилось уходить из нее без всяких жизненных припасов и располагаться лагерем у ее ворот!» – писал граф де Сегюр, генерал из свиты Наполеона. Все те огромные запасы продовольствия, что не были Ростопчиным и Кутузовым вывезены из Москвы, о которых с радостью докладывали Наполеону его генералы 2 сентября, оказались поглощены невиданным огнем и полностью уничтожены.

Ростопчин же мог быть доволен: следуя «русскому правилу», Москва не досталась злодею, обратившись в пепел и золу. Было понятно, что долго в городе французы не пробудут. Уже в 20‑х числах сентября началась эвакуация французских раненых в Смоленск. Вслед за ними повезли и то, что удалось награбить.

Следы пребывания в Москве французов были ужасными. Завоеватели вели себя в Москве как варвары – грабили, убивали, насиловали. С попадавшихся им москвичей прямо на улице снимали последнюю рубашку, а затем заставляли награбленное добро нести в казармы, которые они устраивали в православных храмах. Церкви они также приспособили под конюшни и склады с продовольствием. В самих церквях после посещения их французами не оставалось ничего ценного и святого – они обдирали позолоту с окладов икон, тащили шитую золотом парчу и т. д. Церковное золото и серебро они переплавляли тут же. В одном только Успенском соборе они переплавили 325 пудов серебра и 18 пудов золота. С колокольни Ивана Великого солдаты Наполеона сняли крест, надеясь поживиться его золотым покрытием. В кремлевских соборах они осквернили великокняжеские и царские гробницы, а также мощи святителей московских, выкинув их из гробниц. Москвичей – священников и мирян, пытавшихся сопротивляться средневековому вандализму, убивали.

Как с цепи сорвавшиеся французы обобрали до нитки Страстной монастырь: шарили по опустевшим кельям, тащили все, что хоть как‑то блестело золотом и серебром. Сломав замок на кладовой, хранившей сундуки с вещами монахинь, оккупанты унесли все. Но монастырскую ризницу им не суждено было найти. Старый шкаф с драгоценной утварью простоял под соборной крышей неподвижно. Кстати, богослужения новая власть разрешила уже через две недели после занятия Москвы, для чего французским генералом было прислано парчовое одеяние, мука и вино, растащенное ранее его солдатами.

Некультурно (мягко говоря) вели себя незваные гости в доме московского генерал‑губернатора на Тверской. Поначалу там обосновался маршал Мортье, новый московский генерал‑губернатор, «посредственный генерал, но сделавшийся любимцем Наполеона за оказанную им преданность во время адской машины, когда он был начальником парижского гарнизона», как оценивал его один из соотечественников. Здесь же находился военный комендант города генерал Мийо.

Территорию Москвы французы поделили на двадцать районов, с комендантами во главе. Создали они и местный муниципалитет из предателей, а также тех, кто не смог избежать этого под страхом казни. Не остались москвичи и без афишек, к которым так привыкли при Ростопчине, – первое обращение к горожанам появилось уже 2 сентября. В нем горожан призывали «ничего не страшась, объявлять, где хранится провиант и фураж». А еще один новоявленный чиновник – обер‑полицмейстер Лессепс в своих «Провозглашениях» неоднократно пытался склонить местное население к сотрудничеству с оккупационной властью.

О том, что Тверской казенный дом был вполне пригоден для житья в первые недели оккупации, говорит тот факт, что именно в одном из его помещений жил в это время маленький Саша Герцен со своим отцом – помещиком Иваном Алексеевичем Яковлевым. Дело в том, что Наполеон, озадачившись необходимостью скорейшего заключения перемирия с русским царем, приказал искать в госпиталях и среди пленных какого‑нибудь русского офицера из высоких чинов, чтобы использовать его как посредника для переговоров. И вскоре такого человека нашли. Им стал нашедший прибежище не где‑нибудь, а на Тверской площади помещик Яковлев с грудным младенцем на руках. Яковлева привели к Наполеону в Кремль, где император обязал его передать Александру I письмо о перемирии.

Именно благодаря основателю «Колокола» мы знаем занимательные подробности, сложившиеся в легенду, неоднократно слышанную им с детства: «Наполеон разбранил Ростопчина за пожар, говорил, что это вандализм, уверял, как всегда, в своей непреодолимой любви к миру, толковал, что его война в Англии, а не в России, хвастался тем, что поставил караул к Воспитательному дому и к Успенскому собору, жаловался на Александра, говорил, что он дурно окружен, что мирные расположения его не известны императору. Отец мой заметил, что предложить мир, скорее, дело победителя.

– Я сделал что мог, я посылал к Кутузову, он не вступает ни в какие переговоры и не доводит до сведения государя моих предложений. Хотят войны, не моя вина, – будет им война.

После всей этой комедии отец мой попросил у него пропуск для выезда из Москвы.

– Я пропусков не велел никому давать, зачем вы едете? Чего вы боитесь? Я велел открыть рынки.

Император французов в это время, кажется, забыл, что, сверх открытых рынков, не мешает иметь покрытый дом и что жизнь на Тверской площади средь неприятельских солдат не из самых приятных. Отец мой заметил это ему; Наполеон подумал и вдруг спросил:

– Возьметесь ли вы доставить императору письмо от меня? На этом условии я велю вам дать пропуск со всеми вашими.

– Я принял бы предложение вашего величества, – заметил ему мой отец, – но мне трудно ручаться.

– Даете ли вы честное слово, что употребите все средства лично доставить письмо?

– Je mengage sur mon honneur[6].

– Этого довольно. Я пришлю за вами. Имеете вы в чем‑нибудь нужду?

– В крыше для моего семейства, пока я здесь, больше ни в чем.

– Герцог Тревизский сделает что может.

Мортье действительно дал комнату в генерал‑губернаторском доме и велел нас снабдить съестными припасами; его метрдотель прислал даже вина. Так прошло несколько дней, после которых в четыре часа утра Мортье прислал за моим отцом адъютанта и отправил его в Кремль».

В дальнейшем Яковлев выполнил обещание, и письмо Наполеона дошло до Александра I, но русский царь ответить не соизволил.

Уже в конце сентября 1812 г. голод и холод вынудили оккупантов собираться восвояси. Герцогу Тревизскому – маршалу Мортье – уже было не до охраны от мародеров своей резиденции на Тверской. И потому там воцарился хаос. Французы разводили костры прямо внутри дома. Двери и рамы были выломаны для растопки, роскошные залы и гостиные оказались загаженными и заваленными трупами людей и лошадей. Вернувшиеся после изгнания французов москвичи увидели во дворце лишь снежные сугробы да стаи ворон.

А каковы же были итоги московского пожара? Согласно статистическим данным, из более чем девяти тысяч зданий сгорело почти шесть с половиной тысяч, то есть две трети всей городской недвижимости. Каменных домов уничтожено пожаром было более двух тысяч, деревянных – четыре с половиной тысячи. Сожжена была и половина всех московских церквей, их осталось чуть более сотни. Москва если не умерла, то была при смерти.

В Москву ее градоначальник вернулся из Владимира 24 октября и стал, насколько это было возможным, восстанавливать порядок в городе. Граф распорядился очистить и отмыть генерал‑губернаторский дом, а первый этаж предоставить для размещения Московской казенной палаты и Губернского правления.

Вместе с Ростопчиным приехал и чиновник Александр Булгаков. 28 октября 1812 г. он взялся за перо: «Я пишу из Москвы или, лучше сказать, среди развалин ее. Нельзя смотреть без слез, без содрогания сердца на опустошенную, сожженную нашу золотоглавую мать. Теперь вижу я, что это не город был, но истинно мать, которая нас покоила, тешила, кормила и защищала. Всякий русский оканчивать здесь хотел жизнь Москвою, как всякий христианин оканчивать хочет после того Царством Небесным. Храмы наши все осквернены были злодеями, кои поделали из них конюшни, винные погреба и проч. Нельзя представить себе буйства, безбожия, жестокости и наглости французов. Я непоколебим в мнении, что революция дала им чувства совсем особенные: изверги сии приучились ко всем злодеяниям… грабеж – единственное их упражнение. На всяком шагу находим мы доказательства зверства их».

Поначалу необходимо было накормить и обогреть переживших французскую оккупацию москвичей, по сведениям Ростопчина, в Москве к его приезду находилось до полутора тысяч человек «из бедного состояния народа в величайшей нужде: они были помещены по квартирам, одеты и кормлены в продолжение целого года на счет казны».

Французы оставили в Москве и своих тяжелораненых – тысячу триста шестьдесят человек, голодных и истощенных солдат, собранных в Шереметевской больнице[7]. Их тоже надо было откармливать и лечить.

А еще надо было похоронить убитых и падший скот, предпринять меры к недопущению распространения эпидемий, к борьбе с мародерами. Была и еще одна задача – приструнить пораспустившихся без присмотра крестьян, тащивших что плохо лежало из разграбленных французами домов. Таких во все времена хватает. И ведь помногу брали – накладывали доверху чужим добром целые телеги.

Но основной задачей все же было восстановление сгоревшей Москвы (кстати, собственный дом Ростопчина остался цел и невредим). Для решения этой задачи 5 мая 1813 г. император учредил Комиссию для строения Москвы во главе с Ростопчиным. Именно этой комиссии предстояло «способствовать украшению» Москвы, а не пожару, как утверждал грибоедовский Скалозуб. Для воплощения планов Москве была дана беспроцентная ссуда в пять миллионов на пять лет. В комиссии работали лучшие зодчие – Бове, Стасов, Жилярди и другие.

Неудивительно, что решение такого большого числа проблем негативно отразилось на здоровье Ростопчина, у него участились обмороки и затяжная депрессия. Он «занемог» еще в октябре 1812 г., увидев, во что превратилась Москва. Рассуждать о «русском правиле» – это одно, а увидеть его практическое воплощение – совсем другое.

Физические недуги обострялись нравственными. Москвичи всю вину за потерю своего имущества возложили на Ростопчина. В открытую бранили его, независимо от сословной принадлежности, – на рынках и площадях, в салонах и в письмах. О том, чтобы использовать довоенные методы управления, не было и речи – он не мог уже без охраны ходить по улицам. Отпала надобность и в агентах, Ростопчин и так знал, что авторитет его у москвичей – минимальный.

Характерный пример – письмо московской дамы Марии Волковой к своей петербургской родственнице Варваре Ланской от 8 августа 1814 г.: «Если бы ты знала, какое вы нам окажете одолжение, избавив нас от прекрасного графа! Все его считают сумасшедшим. У него что ни день, то новая выходка. Несправедлив он до крайности. Окружающие его клевреты, не стоящие ни гроша, действуют заодно с ним. Граф теперь в Петербурге. Как его там приняли? Сделайте одолжение, оставьте его у себя, повысьте еще, ежели желаете, только не посылайте его к нам обратно». А ведь еще в июне 1812 г. та же Волкова писала, что «Ростопчин – наш московский властелин… у него в тысячу раз более ума и деятельности». Как быстро поменялось общественное мнение!

После пожара граф сделал для Москвы несравнимо больше, чем в те несколько месяцев, что он успел совершить до французского нашествия. Но москвичи не простили ему пожара, связав с ним все свои беды и горести. «У Ростопчина нет ни одного друга в Москве, и там его каждый день клянут все. Я получил сотни писем из Москвы и видел много людей, приехавших оттуда: о Ростопчине существует только одно мнение», – писал Н.М. Лонгинов из Петербурга 12 февраля 1813 г. С.Р. Воронцову.

Мы не случайно привели мнение именно петербургского жителя, приближенного ко двору, где к этому времени уже сформировалось мнение о необходимости смены ряда ключевых политических фигур. Востребованная накануне войны консервативная идеология уже не отвечала политическим реалиям. Авторитет Александра, въехавшего в Париж победителем, был, как никогда, высок. И если назначение Ростопчина было вызвано именно политическими причинами, то теперь эти же причины повлекли и обратный процесс. 30 августа 1814 г. Ростопчин получил отставку.

Сменщиком графа на следующую пятилетку стал генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов. При нем дом генерал‑губернатора обрел новый облик. Проект архитектора В. Мирошевского предусматривал изменение первоначальной безордерной композиции фасада и обработку центрального входа шестипилястровым портиком коринфского ордера. Увенчанный фронтоном портик объединял два верхних этажа. Оконные проемы были заключены в плоские ниши с полукруглыми завершениями.

13 января 1815 г. в генерал‑губернаторском доме был дан бал по случаю дня рождения императора Александра I: «Тормасов дал нам роскошный бал в генерал‑губернаторском доме. Кто бы мог подумать, смотря на пышный праздник, что два года тому назад Москву вконец разорили».

И если пожар 1812 г. обошел стороной Тверской казенный дом, то пожар, случившийся в январе 1823 г., нанес его интерьерам непоправимый урон. Генерал‑губернатором тогда был князь Дмитрий Владимирович Голицын, боевой генерал, участник Отечественной войны и заграничных походов русской армии. Он немедля распорядился начать восстановление своей резиденции на Тверской улице.

Защитник Москвы Голицын, сражавшийся за Первопрестольную на Бородинском поле, получил город как бы в награду. С 1820 г. он без малого четверть века исправлял должность московского генерал‑губернатора. Время это по праву называют эпохой Голицына. При нем Москва расцвела, окончательно исчезли следы грандиозного пожарища 1812 г., на Волхонке был заложен храм Христа Спасителя, на Театральной площади открылись Большой и Малый императорские театры, Манеж, а также многие больницы, богадельни, приюты, училища и прочее…

Александр Пушкин, сочиняя «Путешествие из Москвы в Петербург» в 1833–1834 гг., отмечал прогресс, достигнутый за годы генерал‑губернаторства Голицына: «Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою. Купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством. С другой стороны, просвещение любит город, где Шувалов основал университет по предначертанию Ломоносова». Пушкин не слишком жаловал российских чиновников, но Голицына выделял среди других. Значит, было за что.

Талантливый полководец, отмеченный Суворовым и Кутузовым, да и просто храбрый человек, заботливый сын, просвещенный чиновник, любимый народом градоначальник, отстроивший новую Москву, – все это можно сказать о Дмитрии Голицыне. Но кроме этого, Голицын приходился двоюродным внуком тому самому Захару Чернышеву, так что можно сказать, что генерал‑губернаторский дом он получил по наследству.

Вскоре после приезда в Москву новый генерал‑губернатор устроил смотр московским пожарным, приказав дать сигнал пожара флагом с башни каланчи, что стояла напротив его дома на Тверской. Скоростью, с которой пожарные прибыли на место, князь остался очень доволен и даже похвалил их. Ближайшая к Тверской площади Мясницкая пожарная команда явилась через три минуты, еще две – через пять, а остальные, из других районов, – через двенадцать минут.

В 1823 г. Голицын приказал выстроить на Тверской площади новое пожарное депо с каланчой. Это изящное ампирное здание с дорической колоннадой украсило площадь перед особняком генерал‑губернатора. Долгие годы, до 1917 г., оно было известно и как Тверская полицейская часть, куда доставляли провинившихся горожан. На втором этаже были камеры для государственных преступников, где некоторое время содержался драматург Сухово‑Кобылин, обвиненный в убийстве любовницы. За время отсидки он сочинил свою «Свадьбу Кречинского».

Д. Голицын. Художник Дж. Доу

Появление Голицына заметно оживило и культурную жизнь Москвы. Ему довелось управлять Москвой в ту золотую для русской литературы пору, когда в Москве жили и творили Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Жуковский, Вяземский, Тютчев, Погодин, Аксаков. Градоначальник, как человек прекрасно образованный, понимал важность посильной поддержки и развития российской словесности. Князь был не просто доступен для литераторов, он стремился к общению с ними. В его доме на Тверской регулярно собирался литературный кружок, он сам выступил инициатором издания в Москве литературных журналов.

Когда мы говорим о пушкинской Москве, то имеем в виду Москву именно голицынского периода. После возвращения в родной город после пятнадцатилетней разлуки Пушкин жил и бывал в домах, отстроенных при Голицыне. Александр Сергеевич, привезенный по указанию царя в Москву в сентябре 1826 г., после встречи с самодержцем, разрешившим поэту жить в столицах, был нарасхват. Многие хотели бы его принять у себя. Со многими он хотел бы встретиться. О князе Голицыне Пушкин был наслышан. И градоначальник, в свою очередь, был прекрасно информирован о том, что Пушкин делает и говорит в Москве.

Дело в том, что в Белокаменную Пушкина пускали, но под надзором полиции. По должности генерал‑губернатор Москвы просто обязан был держать Пушкина под контролем. Обычно, узнав о приезде Пушкина в Москву, князь давал немедленное предписание московскому обер‑полицеймейстеру Д.И. Шульгину иметь «означенного отставного чиновника Пушкина под секретным надзором полиции». В ответ Шульгин, как правило, успокаивал градоначальника, что «в поведении Пушкина ничего предосудительного не замечено».

Интересно, что в 1833 г. Голицын получил от своего петербургского коллеги письмо с вопросом: а по какой причине над Пушкиным вообще следует осуществлять надзор? В ответ Голицын написал, что сведений о том, по какому случаю признано нужным иметь Пушкина под надзором, у него не имеется. Но от надзора Пушкин все равно не избавился.

Сам поэт хорошо относился к Дмитрию Голицыну, ценил градоначальника за порядочность и истинную аристократичность. Судите сами. Успокаивая Вяземского, которого Фаддей Булгарин в своем доносе к царю обвинил в вольнодумстве и разврате, Пушкин пишет: «Для искоренения неприязненных предубеждений нужны объяснения и доказательства – и тем лучше, ибо князь Дмитрий может представить те и другие» (январь 1829 г.). Следовательно, Пушкин надеялся, что Голицын поможет опровергнуть донос подлого Булгарина. Это яркий штрих к портрету князя, характеризующий не только его личные качества, но и уважение к нему при дворе. К Голицыну в Санкт‑Петербурге действительно прислушивались, и причем очень чутко.

Покровитель наук и искусств, Голицын по воскресеньям давал в своем особняке на Тверской популярные роскошные балы. «Были на славном балу у князя Дмитрия Владимировича; всякий был как дома, оба хозяева очень ласковы, и все были прошены во фраках», – отмечал современник.

Гвоздем бальной программы была постановка так называемых живых картин – немых сценок, состоявших из гостей бала. Недаром многие зрители картин еще долго говорили о них, и среди зрителей был опять же Александр Пушкин. Коротая время по пути из Москвы в Петербург, Пушкин вспоминал: «Мое путешествие было скучно до смерти. Никита Андреевич купил мне бричку, сломавшуюся на первой же станции, – я кое‑как починил ее при помощи булавок, – на следующей станции пришлось повторить то же самое – и так далее. Наконец, за несколько верст до Новгорода, я нагнал вашего Всеволожского, у которого сломалось колесо. Мы закончили путь вместе, подробно обсуждая картины князя Голицына».

Дом Голицына был для Пушкина притягательным еще и потому, что один из первых выходов в свет Натальи Гончаровой также был на балу в губернаторском особняке на Тверской. На одном из своих первых балов у Голицына юная Натали немедленно оказалась в круге света. «А что за картина была в картинах Гончарова!» – делился с Пушкиным Вяземский в январе 1830 г., то есть почти за год до бракосочетания поэта. В переписке братьев Булгаковых, неиссякаемом источнике сведений о московском житье‑бытье, читаем: «Маленькая Гончарова, в роли сестры Дидоны, была восхитительна».

Однажды Вяземский, зная, что Пушкин давно влюблен в Гончарову, и увидав ее на балу у Голицына, попросил своего приятеля Лужина, который должен был танцевать с Гончаровой, заговорить с ней и с ее матерью мимоходом о Пушкине, с тем чтобы по их отзыву узнать, что они о нем думают. Мать и дочь отозвались благосклонно и велели кланяться Пушкину. Так Вяземский рассказывал П.И. Бартеневу.

В доме Голицына Пушкин встречал и других женщин. В 1827 г. на балу у Голицына поэт, танцевавший с Екатериной Ушаковой мазурку, сочинил экспромт, ставший стихотворением «В отдалении от вас…». Ушакова написала об этом так: «Экспромт… сказанный в мазурке на бале у князя Голицына». Незабываемые впечатления о встречах с Пушкиным на балу у московского генерал‑губернатора остались у поэтессы Евдокии Ростопичной.

Приглашение Пушкина Голицыным в Тверской казенный дом, куда поэт приходил не раз и не два, в Петербурге могли трактовать и как личное участие градоначальника в надзоре над поэтом. И что любопытно, подобный же вывод был сделан одним из современников князя, московским поэтом Михаилом Дмитриевым, племянником знаменитого баснописца, и относится уже к послепушкинскому времени.

«В 1842 году учредились литературные вечера у генерал‑губернатора Москвы, добродушного и благородного князя Дмитрия Владимировича Голицына, – пишет Дмитриев. – Мы этому очень удивились, потому что он был совсем не литератор. Но вот что было этому причиною. Ему велено было наблюдать, и наблюдать за всеми, бывающими на наших вечерах. Он, как человек благородный, нашел такое средство, чтоб этих же людей приглашать к себе и тем, с одной стороны, узнать скорее их образ мыслей, с другой – успокоить правительство тем, что они и у него бывают! И что же? Эти четверги князя были самыми приятными и лучше всех наших вечеров. На них говорили свободнее, чем у нас, потому что сам генерал‑губернатор был свидетелем и участником этих разговоров: никого уже не боялись, а вредных политических рассуждений и без того никому не приходило в голову. На этих вечерах, по желанию хозяина, читались и стихи; кроме того, был всегда прекрасный и тонкий ужин, чего у нас не было! – Но будь другой на его месте, надзор принял бы другое направление».

Последнее из подчеркнутых нами предложений является очень важным с точки зрения оценки той роли, что играл Голицын в определении политики власти по отношению к либеральным кругам Москвы. Ведь лучший способ контроля власти над инициативой снизу – возглавить ее.

Многие московские литераторы, преподаватели университета стремились попасть на четверги у князя. Один лишь Гоголь, которого Голицын очень ценил, находил ту или иную причину, чтобы не прийти. Например, сказывался больным. Интересен разговор между Шевыревым и Погодиным, с одной стороны, и Голицыным, с другой. Князь спрашивал: «А что же Гоголь?» – «Да что, ваше сиятельство! Он странный человек: отвык от фрака, а в сюртуке приехать не решается!» – отвечали ему. «Нужды нет; пусть приедет хоть в сюртуке!» – парировал Голицын и смеялся.

Но однажды Гоголя все‑таки удалось заманить. В феврале 1842 г. на литературном вечере в генерал‑губернаторском особняке на Тверской Николай Васильевич прочитал свою большую статью «Рим». Мы даже знаем точную дату, когда Гоголь пришел к Голицыну. 4 февраля 1842 г. Шевырев просил Погодина: «Четверги открываются: завтра ты приглашен. Гоголь обещал чтение, о котором я говорил князю Голицыну. Нельзя ли устроить его в этот четверг? Поговори ему и спроси у него».

Как пишет Дмитриев, Шевырев и Погодин «привели его и представили князю своего медвежонка. Он приехал во фраке, но, не сказав ни слова, сел на указанные ему кресла, сложил ладонями вместе обе протянутые руки, опустил их между колен, согнулся в три погибели и сидел в этом положении, наклонив голову и почти показывая затылок. В другой приезд положено было, чтоб Гоголь прочитал что‑нибудь из ненапечатанных своих произведений. Он привез и читал свою «Аннунциату», писанную на сорока страницах, тяжелым слогом и нескончаемыми периодами. Можно себе представить скуку слушателей: но вытерпели и похвалили. – Тем и кончились его посещения вечеров просвещенного вельможи…». Что и говорить, злыми словами написано, с плохо скрываемой завистью. Недаром автора этих воспоминаний прозвали лже‑Дмитриевым.

Степан Аксаков рассказывал по‑другому, по‑доброму: «У Гоголя не было фрака, и он надел фрак Константина[8]. Несмотря на высокое достоинство этой пиесы, слишком длинной для чтения на рауте у какого бы то ни было генерал‑губернатора, чтение почти усыпило половину зрителей; но когда к концу пиесы дело дошло до комических разговоров итальянских женщин между собою и с своими мужьями, все общество точно проснулось и пришло в неописанный восторг, который и остался надолго в благодарной памяти слушателей».

Прошло всего два года, и о памятной встрече Гоголя и Голицына вспомнили в некрологе князя: «Давно ли, кажется, Гоголь читал у него в кабинете «Рим»? Давно ли мы все сидели тут кругом в житном общении мысли и слова?»

Как бы там ни было, но даже если сам Голицын и заснул под чтение Гоголя, то спал крепким и здоровым сном.

Ведь скоро он вновь пригласил писателя к себе. Голицын все хотел, чтобы Гоголь почитал «Тараса Бульбу». Но читать пришлось Шевыреву – Голицын был в восторге, «ему очень понравилось – сколько он может оценить».

Лже‑Дмитриев выдвигал свою версию странного нежелания Гоголя приходить к Голицыну, связывая ее с «неумением держать себя». А Голицын даже предлагал Гоголю какое‑то место в Москве, с жалованьем, узнаем мы из переписки Аксаковых. Но Николай Васильевич отказался.

Далеко за пределы Москвы вышли слухи об «эксцентрических выходках» Гоголя в салоне московского градоначальника, наполняясь несуществующими и мифическими подробностями. Люди же, встречавшиеся с ним позднее, находили явное несоответствие рассказов «про недоступность, замкнутость засыпающего в аристократической гостиной Гоголя» тому реальному образу, в котором было столько «одушевления, простоты, общительности, заразительной веселости».

Быть может, Голицын не представлял для Гоголя интереса как для писателя, поскольку не мог служить прототипом для создания какого‑либо персонажа? В самом деле, московский градоначальник был полной противоположностью незабвенному городничему Сквозник‑Дмухановскому или прожектеру Манилову.

Крепкая дружба связывала Голицына и его семью с Василием Жуковским, поэтом и воспитателем наследников престола, посвятившим градоначальнику стихотворение:

Друг человечества и твердый друг закона,

Смиренный в почестях и скромный средь похвал,

Предстатель ревностный за древний град у трона –

Каких ты доблестей в себе не сочетал?

Любовь высокую к святой земле отчизны,

Самозабвение и непрерывный труд,

В день брани – мужество, в день мира – правый суд,

И чистоту души и жизнь без укоризны…

Вельможа‑гражданин! тебе в потомстве мзда!

И зависти назло уже сияет снова

Знакомая Москве бессмертия звезда

Еропкина и Чернышова!

Стихотворение, написанное 12 апреля 1833 г., так и называется – «Дмитрию Владимировичу Голицыну» и было прислано Жуковским из‑за границы, когда поэт узнал о том, что общественность Москвы преподнесла своему градоначальнику необычный подарок – бюст из белого мрамора работы Витали. Упомянутые Жуковским Еропкин и Чернышев – предшественники Голицына на посту генерал‑губернатора Москвы. А бюст при жизни Голицына так и не был установлен, что связывают с нежеланием Николая I, якобы заявившего, что ставить прижизненные изваяния чиновникам негоже.

В дневнике Жуковского имена князя и его жены встречаются неоднократно, особенно во время посещения поэтом Москвы. Так, путешествуя по России с наследником, будущим императором Александром II, в 1837 г., Жуковский в период пребывания в Москве с 23 июля по 8 августа ежедневно виделся с Голицыным в его резиденции, обсуждая задуманный князем «прожект» описания Москвы.

«Прожект», о котором Голицын говорил с Жуковским, нашел свое воплощение в уникальной книге, на издание которой князь пожертвовал свои деньги, – «Памятники Московской древности с присовокуплением очерка монументальной истории Москвы и древних видов и планов древней столицы». Авторами книги были видный русский историк, член Императорского общества истории и древностей российских И.М. Снегирев и художник академик Ф.Г. Солнцев. Книга печаталась в 1842–1845 гг. и по сей день редко встречается в антикварных магазинах. Это был один из первых фундаментальных трудов, содержащий подробное описание соборных и приходских церквей, а также церковно‑исторических памятников Москвы.

Как‑то в 1837 г. на очередном собрании литераторов у Голицына градоначальник предложил издавать в Москве новый журнал. Получить разрешение на выпуск такого журнала можно было лишь в Петербурге, а потому Голицын решил прибегнуть к помощи все того же Василия Андреевича Жуковского. Не прошло и четырех лет, как первый номер журнала вышел, назвали его «Москвитянин», этот «учено‑литературный журнал» выходил ежемесячно, с 1841 по 1856 г. Возглавляемый Погодиным, журнал исповедовал формулу «православие, самодержавие, народность». Может быть, поэтому он и просуществовал пятнадцать лет.

Еще один журнал, изданию которого способствовал градоначальник, – «Московский наблюдатель», выходивший с 1835 г. А вот журнал «Телескоп» и его авторов Голицын не смог спасти от монаршего гнева. Император распорядился П.Я. Чаадаева за его «Философические письма» лечить «по постигшему его несчастию от расстройства ума». «Заботу» о философе поручили Голицыну, благодаря которому тот просидел под полицейским надзором всего несколько месяцев и во вполне сносных условиях. Все это время его пользовал врач, которому Голицын наказал, чтобы за здоровьем Чаадаева пристально следили.

А когда произошло несчастье с видным археографом и историком К.Ф. Калайдовичем (он сошел с ума, как пишет А.Я. Булгаков, «14‑е декабря его так поразило, что он от негодования занемог, а там и с ума сошел»), то Голицын выхлопотал для него пансион.

Не может не вызывать уважения и такой факт – в канцелярии генерал‑губернатора на Тверской чиновником по особым поручениям служил поэт и друг Пушкина Адам Мицкевич, живший в Москве на положении ссыльного. Вряд ли такое назначение могло быть произведено без санкции князя. Этот факт говорит о многом. Голицын, не страшившийся неприятельской пули, не побоялся пригреть гордого поляка.

Голицын имел дело и с писателями‑любителями. В его канцелярии служил Семен Иванович Стромилов, известный своими острыми эпиграммами. Он написал безжалостный памфлет на князя Волконского «Вол, конской сбруею украшенный, стоял» по случаю пожара Зимнего дворца. Сатира дошла аж до Петербурга. Там проведали, что автор ее живет в Москве, и наказали генерал‑губернатору немедля найти остроумца и доставить в столицу, предоставив ему возможность продолжить свое творчество в казематах Петропавловской крепости. Сам Бенкендорф взял дело под личный контроль.

Голицыну не понадобилось много времени, чтобы найти автора. Он ведь сам набирал в свою канцелярию чиновников, молодых да ранних, и знал, кто и на что способен. Вызвав Стромилова к себе, он показал ему письмо из Петербурга. Стромилов помертвел. «Вот, – сказал князь, – Бог дает вам, молодым, таланты, а вы обращаете их себе во вред. Пиши на меня, а это <…> не тронь». Он велел Стромилову тотчас ехать домой и сжечь все «результаты» творчества. В Петербург же генерал‑губернатор отписал, что автора найти не удалось. Этот удивительный факт из биографии Голицына был опубликован почти через полвека после его смерти.

Когда в декабре 1825 г. Голицын узнал о восстании декабристов в Петербурге и смерти столичного генерал‑губернатора Милорадовича, с которым он бок о бок сражался в Отечественную войну 1812 г., горе его было безмерным. Милорадович погиб не в бою, а на Сенатской площади, защищая трон и отечество. И если бы Голицыну суждено было быть в тот день на месте Милорадовича, если бы в Москве совершилось то, что случилось в столице, несомненно, он поступил бы так же. Но в Москве такого не произошло. Собравшиеся 15 декабря 1825 г. московские заговорщики не решились поднять восстание и арестовать генерал‑губернатора Голицына.

То были трудные дни междуцарствия и неуверенности в будущем, питавшейся слухами и домыслами, доходившими из Петербурга. В ночь с 16 на 17 декабря Голицын в своем доме на Тверской наконец‑то получил письмо от Николая I, в котором говорилось: «Мы здесь только что потушили пожар, примите все нужные меры, чтобы у вас не случилось чего подобного».

Привезший письмо от царя генерал‑адъютант Евграф Комаровский позднее вспоминал: «Я приехал в Москву в ночь с четверга на пятницу и остановился у военного генерал‑губернатора князя Голицына. Он мне сказал, что ожидал меня с большим нетерпением, ибо в Москве уже разнесся слух о восшествии императора Николая Павловича на престол, а между тем официального известия он не получал. Князь Голицын послал за старшим обер‑прокурором правительствующего сената московских департаментов, князем Гагариным, чтобы повестить господ сенаторов собраться в сенат для выслушания манифеста о восшествии на престол императора Николая I, и к архиепископу Филарету – для приведения к присяге в Успенском соборе в восемь часов утра. Я поехал с князем Голицыным в одной карете в сенат, где мне дан был стул. По прочтении манифеста и всех приложений отправились в Успенский собор».

Как следует из рассказа Комаровского, Голицын «нужные меры» принял: 18 декабря в Успенском соборе москвичи торжественно присягнули новому императору. Николай остался очень доволен Голицыным и тем, как присягнула Москва. Особенно порадовал его подарок московского купечества, преподнесенный Комаровскому, – вызолоченный кубок на блюде, весьма древней работы, с тысячью червонцами и надписью: «Вестнику о всерадостнейшем восшествии на престол императора Николая Павловича от московского купечества». Очень приятно было слышать самодержцу, что «московские купцы называют наследника престола – своим кремлевским, ибо его высочество действительно родился в стенах сего знаменитого и древнего жилиша наших царей».

Награда не заставила себя ждать – на Рождество Христово 1825 г. государь пожаловал князю Дмитрию Голицыну высший орден Российской империи – орден Святого апостола Андрея Первозванного. За войну не получал он награды выше. Как сказано было в высочайшем рескрипте, Голицына наградили «в ознаменование того постоянного уважения, которым он пользовался от императора Александра I, и сохранение в первопрестольной Столице примерного порядка, сопряженного с истинною пользою Отечества».

Как выяснилось, позднее Гражданская канцелярия Голицына была чуть ли не рассадником будущих декабристов. Экспедитором в канцелярии работал С.М. Семенов, названный Д.Н. Свербеевым «душою тайного политического общества, подготовившего мятеж декабристов».

К Б.К. Данзасу градоначальник и вовсе испытывал сыновние чувства. «Из служащих при князе Дмитрии Владимировиче взяты еще Кашкин молодой, Зубков и Данзас; этот последний был при князе, как родной сын», – сообщал 11 января 1826 г. А.Я. Булгаков своему брату об арестах декабристов в Москве.

А после декабристской эпопеи отсидевшего в Петропавловке, а затем и на гауптвахте Данзаса в октябре 1829 г. Голицын вновь взял на работу чиновником для особых поручений. Градоначальник не стеснялся демонстрировать публично свое расположение к Данзасу, появляясь на публике с ним рука об руку. Об этом сигнализировали в Петербург агенты Третьего отделения, отмечая, что в мае 1827 г. Голицын появился в Сокольниках на народном гулянье в одной коляске с Данзасом: «Голицын не нашел себе другого собеседника и… появился с человеком, которого лета, пост и звание нимало не соответствовали особе генерал‑губернатора!» В 1830 г. Данзас принимал активное участие в борьбе с холерой.

Еще один активный заговорщик, пользовавшийся безграничным доверием Голицына, был Иван Иванович Пущин. С 1823 г. он служил надворным судьей у Голицына, который был им чрезвычайно доволен за то, что Пущин «воевал против взяток». Пущин был еще и другом семьи Голицына. Как‑то на балу у московского генерал‑губернатора в особняке на Тверской князь Борис Юсупов заметил неизвестного ему человека, танцующего с дочерью градоначальника (Юсупов знал весь московский свет в лицо).

– Кто этот молодой человек? – спросил Юсупов.

– Надворный судья Пущин, – отвечают ему.

– Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал‑губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что‑нибудь необыкновенное.

Но для Голицына это было в порядке вещей. Жаль, что Пущина приговорили к вечной каторге, если бы ему разрешено было вернуться в Москву, несомненно, Голицын не оставил бы его без работы.

Борьба с холерой, охватившей Москву в 1830 г., – также в ряду благородных деяний градоначальника. Эпидемия пришла с Ближнего Востока и завоевывала Россию с юга: перед холерой пали Астрахань, Царицын, Саратов. Летом холера пришла в Москву. Скорость распространения смертельной болезни была такова, что всего за несколько месяцев число умерших от холеры россиян достигло 20 тысяч человек.

Голицын объявил настоящую войну холере, проявив при этом качества прирожденного стратега и тактика. Каждый день в казенном доме на Тверской заседал своеобразный Военный совет – специальная комиссия по борьбе с эпидемией. Градоначальник окружил Москву карантинами и заставами. У Голицына в Москву даже мышь не могла проскочить, не говоря о людях. Сам Пушкин не мог прорваться в Москву, к своей Натали. Направляясь из Болдина в Москву и застряв по причине холерного карантина на почтовой станции Плотава, 1 декабря 1830 г. поэт шлет в Москву Гончаровой просьбу: «Я задержан в карантине в Плотаве: меня не пропускают, потому что я еду на перекладной; ибо карета моя сломалась. Умоляю вас сообщить о моем печальном положении князю Дмитрию Голицыну – и просить его употребить все свое влияние для разрешения мне въезда в Москву… Или же пришлите мне карету или коляску в Плотавский карантин на мое имя». С колясками тоже были проблемы – Голицын приказал окуривать каждую коляску, въезжавшую в Москву.

Голицын организовал своеобразное народное ополчение. Сотни москвичей, среди них студенты закрытого на время карантина Московского университета, явились добровольцами на борьбу с болезнью, работали в больницах и госпиталях.

Один в поле не воин, гласит народная мудрость. А потому Голицын собрал у себя и тех уважаемых горожан, что не покинули Москвы, призвав их стать подвижниками и взять под свое попечение и надзор разные районы Москвы. Каждый надзиратель имел право открывать больничные и карантинные бараки, бани, пункты питания, караульные помещения, места захоронения, принимать пожертвования деньгами, вещами и лекарствами. Среди попечителей были и те, кто воевал с Голицыным бок о бок. Например, генерал‑майор и бывший партизан Денис Давыдов, принявший на себя должность надзирателя над двадцатью участками в Московском уезде, вследствие чего число заболеваний на подведомственной ему территории резко пошло на спад. Голицын призывал брать пример с Давыдова.

Как и в 1812 г., в 1830 г. Москве пришла на помощь вся Россия. Достаточно сказать, что в Первопрестольную приехал сам император. Причем за несколько дней до этого, 26 сентября 1812 г., он написал Голицыну: «С сердечным соболезнованием получил я ваше печальное известие. Уведомляйте меня с эстафетами о ходе болезни. От ваших известий будет зависеть мой отъезд. Я приеду делить с вами опасности и труды. Преданность в волю Божию! Я одобряю все ваши меры. Поблагодарите от меня тех, кои помогают вам своими трудами. Я надеюсь всего более теперь на их усердие».

Но 29 сентября 1830 г. Николай уже был в Москве. О том, как встретились царь и градоначальник, сохранилось занятное свидетельство Александра Булгакова: «Государь изволил прибыть 29‑го сентября в 10 часов утра и вышел из коляски прямо в наместнический дом на Тверской. Люди бросились было докладывать князю Дмитрию Владимировичу, но Государь запретил говорить, а только приказал проводить себя прямо к князю, который, встав только что с постели, перед зеркалом чистил себе рот, в халате своем золотом. Государь тихонько к нему подкрался. Можно себе представить удивление князя, увидя в зеркале лицо Государя, тогда как он еще накануне имел от его величества приказание письменное посылать всякий день куриеров! Князь, не доверяя близорукому своему зрению, обернулся и увидел стоящего перед собою императора. Замешательство его было еще более умножено страхом: что должен был Государь подумать, найдя наместника своего в столь смутное время в 10 часов еще не одетого! Но милосердный Николай, обняв его, начал разговор сими словами: «J’espre, mon Prince, que tout le monde Moscou se porte aussi bien que vous»[9]. Потом, запретя князю одеваться наскоро, сел возле него и более получаса говорил о вещах самонужнейших, изъявляя благоволение свое за содействие, оказанное князю высшим и низшим классами: дворянства, купечества, медиков; одобрял взятые меры, кроме крестных ходов, находя, что прибегать должно к ним в самых крайностях и что они могут быть вредны по великому стечению народа в одно место».

Из приведенной цитаты следует, что Булгаков с некоторым сарказмом рисует образ Голицына – борца с холерой. Булгаков считал, что Голицын переоценил опасность эпидемии, что и вызвало приезд царя, упавшего как снег на голову московскому градоначальнику: «Конечно, князь Голицын предался с самого начала напрасному страху, который передал и в Петербург; надобно было поддержать написанное. После смертность, действительно, умножилась, но когда заставила Государя решиться ехать сюда, не было еще доказано, что точно умирали холерою, и самые сведения, ежедневно печатаемые о состоянии города, говорили глухо о умерших с признаками холеры».

Однако принятые Голицыным меры показали, что он отнюдь не преувеличил смертельную опасность и размеры эпидемии. Более того, в Москве, в отличие от других городов России, не случилось холерных бунтов. В Новгороде, например, в военных поселениях, произошли волнения. Солдаты взбунтовались под предлогом, что их хотят отравить. «Генералы, офицеры и лекаря были все перебиты с утонченной жестокостью. Император отправился туда и усмирил бунт с поразительным мужеством и хладнокровием. Но нельзя допускать, чтобы народ привыкал к бунтам, а бунтовщики – к появлению государя».

Неспокойно стало и в столице. В эпидемии обвинили врачей: «Времена стоят печальные. В Петербурге свирепствует эпидемия. Народ несколько раз начинал бунтовать. Ходили нелепые слухи. Утверждали, что лекаря отравляют население. Двое из них были убиты рассвирепевшей чернью. Государь явился среди бунтовщиков».

В Москве же такого не было, опять же благодаря Голицыну. Николай потому и приехал в Москву, предполагая, если появится необходимость, вновь лично успокаивать народ, так сказать, применять ручное управление страной. Но этого не потребовалось. Пробыв в Москве 10 дней, он уехал успокоенным и уверенным в скорой победе над холерой. При этом он вновь высоко оценил работу Голицына и всей его администрации. Вспоминаются слова Александра Герцена: «Князь Голицын, тогдашний генерал‑губернатор, человек слабый, но благородный, образованный и очень уважаемый, увлек московское общество, и все уладилось по‑домашнему, то есть без особенного вмешательства правительства».

В 1841 г. Голицын удостоился титула светлейшего князя с нисходящим потомством (Кутузов стал светлейшим в 1812 г.). Это была очень высокая оценка всего сделанного Голицыным для Москвы. Отныне к князю следовало обращаться не «ваше сиятельство», а «ваша светлость». Жаль, что Голицыну оставалось слышать эти слова всего три года.

Многие знавшие Голицына москвичи отмечали его открытость и демократизм, да еще и чувство юмора. Два раза в неделю он принимал просителей у себя на Тверской. Но даже в неурочные дни и часы можно было попасть к нему на прием. Граф Соллогуб рассказывает такую интересную историю. Как‑то в начале декабря по делам ехал он в Москву. Морозы стояли жестокие; верст сорок не доезжая до Белокаменной, Соллогуб оставил свой багаж на станции, а сам в легких санках пустился в Москву. Приехав в Москву, он обнаружил, что из всей обуви при нем лишь одни валенки. Тогда он решил послать слугу за сапогами к своему брату Сергею Голицыну (в свете его звали Фирсом). Фирс Голицын, известный шутник и сумасброд, сказал слуге, что он не тот Голицын, который должен дать сапоги. А настоящий Голицын живет на Тверской, в большом казенном доме.

Откуда слуге было знать все подробности о столь многочисленном роде Голицыных! Поверив сказанному, он отправился на Тверскую за сапогами. Что же было дальше?

«В то время Москвой управлял, в Москве царствовал, если можно так выразиться, князь Дмитрий Владимирович Голицын, один из важнейших в то время сановников в России. Это был в полном смысле настоящий русский вельможа, благосклонный, приветливый и в то же время недоступный. Только люди, стоящие на самой вершине, умеют соединять эти совершенно разнородные правила. Москва обожала своего генерал‑губернатора и в то же время трепетала перед ним. К этому‑то всесильному и надоумил Фирс послать моего человека. Тот, только что взятый от сохи парень, очень спокойно отправился в генерал‑губернаторский дом и, нисколько не озадаченный видом множества служителей, военных чинов и так далее, велел доложить Голицыну, что ему нужно его видеть (Фирс строго‑настрого приказал ему требовать – видеть самого князя). К немалому удивлению присутствующих (я, впрочем, забыл сказать, что мой посланный объявил, что он пришел от графа Соллогуба и что Голицын был с моим отцом в лучших отношениях), – итак, к немалому удивлению присутствующих, Голицын сам к нему вышел в переднюю.

– Что надо? – спросил генерал‑губернатор. – Ты от графа?

– Никак нет, ваше благородие, – ответил мой посланный, – от ихнего сыночка, графа Владимира Александровича.

Голицын посмотрел на него с крайним изумлением.

– Да что нужно? – повторил он еще раз.

– Очень приказали вам кланяться, ваше благородие, и просят одолжить им на сегодняшний день пару сапог!

Голицын до того удивился, что даже не рассердился, даже не рассмеялся, а приказал своему камердинеру провести моего дурака в свою уборную или свою гардеробную и позволить ему выбрать там пару сапог. Надо заметить, что Голицын был мал ростом, сухощав и имел крошечные ноги и руки; увидав целую шеренгу сапог, мой человек похвалил товар, но с сожалением заметил, что «эти сапоги на нас не полезут». Камердинер генерал‑губернатора с ругательствами его прогнал.

Надо вспомнить время, в которое это происходило, то глубокое уважение, почти подобострастие, с которым вообще обходились с людьми высокопоставленными, чтобы отдать себе отчет, до чего была неприлична выходка моего двоюродного брата. Возвратясь домой, слуга как сумел рассказал о случившемся. Все объяснилось. Я в тот же день ездил к генерал‑губернатору извиниться, разумеется, всю беду свалив на ни в чем не виноватого слугу».

В этом рассказе выражено многое. И отношение московского света к Голицыну, в котором мало было от подобострастия. А больше понимания того, что градоначальник – вполне нормальный человек. И подтверждение того, что к Голицыну мог зайти любой, вне зависимости от достатка и знатности.

В 1843 г. Голицын все чаще стал испытывать боли. Обращение в основанные при его горячем усердии больницы не помогло. Российские врачи не смогли определить причину недомогания, и Голицын выехал на лечение в Париж. Там и был поставлен ему тяжелый, неизлечимый диагноз.

Перенеся две операции, он скончался, не приходя в сознание, 27 марта 1844 г. Странная смерть – не в Москве, за которую дрался он и которой отдал четверть века своей жизни, а в Париже, и не от вражеской пули или от старой раны, а на операционном столе под скальпелем французского (!) хирурга.

Везли тело Голицына в Москву по тому же пути, который он когда‑то прошел со своей конницей. Мимо Красного, через Бородино и Можайск. Когда доставили его в Можайск, мгновенно собрался народ, выпряг лошадей, и дальше Голицына везли на себе.

17 мая 1844 г. Голицына привезли в Москву. Народ уже ждал у Поклонной горы. Гроб сняли с дорожного экипажа и поставили на черный катафалк. Чем ближе к сердцу Москвы он приближался, тем больше и больше валил народ поклониться своему градоначальнику. Лошадей выпрягли, а вместо них встали простые москвичи. Ямщики несли факелы. Народу было столько, что на Дорогомиловском мосту пришлось ставить полицейское оцепление.

18 мая гроб поставили в церкви Благовещения на Тверской улице. Здесь его отпевало московское духовенство во главе с митрополитом Филаретом, верным сподвижником князя в богоугодных делах. Днем и ночью около гроба Голицына стояли кирасиры полка, шефом которого он был долгие годы. Это император своей высочайшей волей прислал их из Петербурга.

19 мая из храма Благовещения Голицына повезли в последний путь, на Донское кладбище. День выдался дождливый, словно само московское небо оплакивало светлейшего князя. Когда процессия двигалась мимо особняка генерал‑губернатора, траурный поезд остановился. Двадцать пять лет входил на порог этого дома князь Голицын, «барич, вельможа, преблагороднейший и предобрейший человек, умноживший радость и веселие чваных москвичей», как оценивали его современники, человек «редких дарований, мужества и благоразумия».

На кладбище траурную процессию сопровождало до ста тысяч человек. Люди с непокрытыми головами крестились и кланялись своему генерал‑губернатору. Впереди процессии шел взвод жандармов, за ними, за домоправителем и прислугой вели лошадь покойного в парадном уборе. Затем несли княжеский герб, за ним шли московские ямщики, цеховые ремесленники, мещане, купечество, дворяне и туча московских чиновников, «никому из которых власть его не была тяжела, из которых никто по совести не мог оскорбить блаженной памяти покойного». Похоронили Голицына в семейном склепе кладбища Донского монастыря – церкви Михаила Архангела.

Иная атмосфера царила в Тверском казенном доме в период пребывания в нем Арсения Андреевича Закревского, московского генерал‑губернатора в 1848–1859 гг. Закревский, по мысли Николая I, должен был привести в чувство вечно недовольную Москву, которую распустил своей мягкостью прежний градоначальник, князь А.Г. Щербатов. С 1827 г., когда старая столица в отчете Третьего отделения была названа оплотом всех недовольных, мало что изменилось. Государь Николай Павлович дал Закревскому карт‑бланш, причем и в прямом, и в переносном смысле. «Меня обвиняют в суровости и несправедливости по управлению Москвою, но никто не знает инструкции, которую мне дал император Николай, видевший во всем признаки революции. Он снабдил меня бланками, которые я возвратил в целости. Такое было тогда время и воля императора, и суровым быть мне, по виду, было необходимо», – вспоминал сам Закревский.

Новый московский градоначальник был из той породы людей, энтузиазм и рвение которых по выполнению возложенных на них обязанностей по своему напору превосходят силу вышестоящих указаний. Его не нужно было специально подгонять и провоцировать на активные действия. Он и сам мог дать фору любому начальнику.

Как только не оценивали его. Нет, наверное, таких отрицательных эпитетов, которыми не наградили Закревского москвичи. Деспот, самодур, Арсеник I, Чурбан‑паша и т. д. Как не вспомнить и об остроте князя А.С. Меншикова, пошутившего в присутствии царя, что Москва после назначения Закревского находится теперь «в досадном положении» и по праву может называться «великомученицей». Мучил Москву, естественно, Закревский.

По словам Б.Н. Чичерина, 3акревский «явился в Москву настоящим типом николаевского генерала, олицетворением всей наглости грубой, невежественной и ничем не сдержанной власти. Он хотел, чтобы все перед ним трепетало, и если дворянству он оказывал некоторое уважение, то с купцами он обращался совершенно как с лакеями. Когда нужны были пожертвования, он призывал, приказывал, и все должно было беспрекословно исполняться».

Подобно Городничему из гоголевского «Ревизора», Закревский относился к купеческому сословию с особым подозрением. Немало натерпелись от него торговые люди. А вот и мнение яркого представителя купеческого сословия, имевшего большой зуб на градоначальника. Купец Н. Найденов писал: «Закревский был тип какого‑то азиатского хана или китайского наместника. Самодурству и властолюбию его не было меры, он не терпел, если кто‑либо ссылался на закон, с которым не согласовывались его распоряжения. «Я – закон», – говорил он в подобных случаях». Как было не возмущаться, ведь Закревский, в отличие от того же Д.В. Голицына, не уговаривал купцов жертвовать деньги, а заставлял это делать в приказном порядке.

А. Закревский. Художник С. Зарянко

Богатый московский купец Николай Петрович Вишняков вспоминал, что «Закревский инстанциям не придавал никакого значения, то стоило принести ему жалобу… как он весьма охотно принимал на себя роль судьи. В таких случаях к обвиняемому посылался казак верхом со словесным приказанием явиться к генерал‑губернатору». Причем человеку не объявляли причину, послужившую поводом для вызова. В этом был весь смысл тактики Закревского – запугать человека заранее, «подготовить» его. Закревский принимал не сразу, а выдерживал вызванного в своей приемной на Тверской битый час. Вот так и маялись люди. А уже затем отчаявшегося в неведении и ожидании человека запускали к генерал‑губернатору, объявлявшему несчастному свой приговор.

«Хорошо было еще, – свидетельствует Вишняков, – если, проморивши в приемной целый день, Закревский ограничится выговором, хотя бы с упоминанием о родителях, и выгонит вон, но могло быть и хуже: Тверской частный дом находится прямо против генерал‑губернаторского, и можно было получить там даровую квартиру. Можно было получить и командировку на неопределенное время куда‑нибудь в Нижний Новгород или Вологду».

Уже в самом начале своего градоуправления Закревский продемонстрировал личное отношение к торговому сословию, «попросив», чтобы Московское купеческое общество пожертвовало дюжину троек с лошадями и телегами проходящим через Москву полкам. Купцы немедля исполнили «просьбу». Не замечать пожеланий генерал‑губернатора было опасно. В этом случае Закревский обычно вызывал к себе городского голову и отчитывал его в нелестных выражениях за «невнимательность». Городского голову купца Кирьякова он прилюдно обозвал дураком за отсутствие рвения в пожертвованиях, в итоге тот вынужден был подать в отставку.

Чтобы нагнать страху на купцов, хватило всего лишь одного случая, когда некий купец, вызванный к Закревскому, отдал Богу душу от страха, еще не доехав до Тверской, в экипаже. Боялись Арсения Андреевича пуще холеры, опасались упоминать его всуе, даже при прислуге, чтобы не донесла. В каждом топоте копыт мерещилась слабонервным купцам зловещая тень казака с «приглашением» прибыть к генерал‑губернатору на Тверскую.

«Дамы ездят по домам, купцов берут за бороды, подчиненным приказывают жертвовать», – писал современник. Среди дам была и супруга генерал‑губернатора Аграфена Закревская, разъезжавшая по богатым домам как глава Благотворительного комитета по сбору пожертвований на Крымскую войну, начавшуюся в 1853 г.

Купцы не очень‑то спешили открывать мошну. Апофеозом компании по сбору «добровольных пожертвований» стал вызов зажиточной купеческой общественности в особняк генерал‑губернатора на Тверскую. Канцелярия Закревского была полна приехавшими в тревожном ожидании богатеями. Наконец один из губернаторских чиновников достал толстую папку и, открыв ее, стал выкликивать купцов. Спрашивая фамилию, он глядел потом в папку, будто сверяясь со своим списком, и провозглашал сумму, которую данный купец обязан был пожертвовать. Далее все зависело от находчивости и храбрости купца. Кто понаглее, пробовал торговаться – кому же охота отдавать свои же денежки, пусть и на войну! Недаром гласит русская пословица: «Кому война, а кому мать родна!» Ну а те, кому не удавалось скостить сумму, уходили от губернатора, тяжело вздыхая, с опущенной головой. Зато потом они получали благодарность за проявленное усердие – бумагу, которую надо было «хранить, вместе с прочими, в устроенным для высочайшей грамоты ковчеге».

А. Закревская. Художник Дж. Доу

Уже в ноябре 1853 г. в Москве объявили первый рекрутский набор, установивший следующую меру – в армию забирали по десять человек с каждой тысячи крепостных крестьян, ремесленников, рабочих… Всего, таким образом, Закревский должен был поставить под ружье почти тринадцать с половиной тысяч человек, что было больше на 4 процента всего трудоспособного населения губернии. Естественно, что при таком подходе находилось немало и тех, кто пытался всеми силами избежать призыва. У кого были деньги – откупался, иные – дезертировали. Тех же крепостных, кто добровольно (не будучи призванным) хотел служить и являлся с этой просьбой к Закревскому, граф нередко отправлял обратно к барину.

Похоже, что Арсению Андреевичу было невдомек, что крепостное право настолько изжило себя, что стало причиной отставания уже не в сельском хозяйстве, а и в деле обороноспособности страны. Он по‑прежнему считал, что все дело решает политическая благонадежность и преданность чиновников.

Даже в прошлую большую войну 1812 г. дела по мобилизации московского населения обстояли лучше. Лишь 12 февраля 1855 г. был избран начальник Московского дворянского ополчения генерал А.П. Ермолов (но Николай назначил графа С.Г. Строганова). И пока войска рядились да собирались, пока шли, война уже закончилась, и, к сожалению, не очень выгодным для России миром, лишившим ее права иметь военный флот на Черном море.

По сути, это был плачевный результат всего николаевского царствования, опиравшегося на крепостное право, Третье отделение с его агентами, а еще на таких столпов, как граф Закревский, не сумевший толком даже собрать ополчение. Но позорный мир пришлось заключать уже не Николаю I, скончавшемуся в 1855 г., а его сыну Александру II.

Вот что занимает: если успехами в подготовке к новой войне Москва не могла похвастаться, то пышностью празднования прошлых побед Закревский поразил многих. Особенно запомнилось многим москвичам празднование сороковой годовщины освобождения Москвы от французов. Шестидесятидевятилетний ветеран Отечественной войны, Закревский не мог пройти мимо этой даты. В 1852 г. он собрал у себя в особняке на Тверской на торжественный банкет более тысячи участников войны: «11‑го октября минуло 40 лет, как Наполеон оставил Москву. В этот день граф Закревский собрал у себя уцелевших участников войны 1812 года. Их оказалось в Москве: 298 генералов, штаб– и обер‑офицеров и 719 унтер‑офицеров и рядовых, всего 1017 человек. Граф Закревский угостил их обедом». Торжественные речи и шампанское лились рекою, застолье длилось до рассвета.

А в самый разгар войны, в период обороны Севастополя, Закревский дал бал в честь столетия Московского университета (он приказал каждый день собирать студентов на построение и шагистику). А через несколько лет в Москве торжественно встретили и самих отважных героев обороны Севастополя.

На балах в генерал‑губернаторской резиденции частым гостем в годы своей разгульной молодости был Лев Николаевич Толстой, находившийся в родстве с женой генерал‑губернатора, приходившейся будущему писателю двоюродной теткой.

Арсений Андреевич считал необходимым совать свой губернаторский нос повсюду, даже в семейные дела горожан. Современник писал: «Он нагонял такой страх на москвичей, что никто не смел пикнуть даже и тогда, когда он ввязывался в такие обстоятельства семейной жизни, до которых ему не было никакого дела и на которые закон вовсе не давал ему никакого права». Если, например, Закревскому жена жаловалась на беспутного мужа‑купца, то он требовал от купеческого сословия немедленно исключить его из своих рядов. Но купеческое общество не могло выполнить желание его сиятельства, поскольку не имело прав исключать купцов второй гильдии. А когда муж жаловался на жену, то Закревский, наоборот, обращался в купеческое общество с предложением наказать жену, хотя таких полномочий общество не имело.

Так, однажды осерчал Закревский на либерального литератора Н.Ф. Павлова, в начале 1850‑х гг. сочинившего на него острую эпиграмму, быстро ставшую популярной в Москве. И когда появилась возможность Павлова урезонить, Арсений Андреевич не преминул этим воспользоваться. Зная, как Закревский любит решать внутрисемейные дела, жена и тесть Павлова обратились к графу с жалобой на него. Дескать, Павлов своей неудержимой страстью к карточной игре совсем разорил семью, да к тому же содержит на деньги супруги многочисленных любовниц.

Несчастного Павлова арестовали и привели к Закревскому, который его лично допрашивал. Но этим дело не кончилось. Закревский велел провести у арестованного тщательный обыск, в результате которого в доме Павлова обнаружились антиправительственные рукописи, письма Белинского и еще «кой‑какие стихи». Были все основания передать дело в Третье отделение, что Закревский немедля и сделал. Следствие велось чрезвычайно строго. Суровым был приговор – за картежную игру и хранение запрещенных цензурой книг Павлова со службы уволить (он был смотрителем 3‑го московского уездного училища) и сослать в Пермь под строжайший надзор, что и случилось в апреле 1853 г. И хотя, благодаря заступничеству друзей, к концу года Павлова простили и вернули в Москву, приехал он надломленным и одиноким. Вот что значит – писать сатиру на Закревского…

С другой стороны, Павлову повезло – ведь Закревский мог вписать его имя в тот самый пустой бланк, данный ему государем. И тогда литератор мог отправиться в Сибирь надолго, если не навсегда.

Другого литератора – славянофила Хомякова Закревский как‑то вызвал к себе, чтобы сообщить ему высочайшее повеление не только не печатать стихи, но даже не читать их никому. Этот эпизод П.И. Бартенев описывает в ироническом ключе: «Ну, а матушке можно?» – поинтересовался Хомяков. «Можно, только с осторожностью», – улыбаясь, сказал Закревский, знавший Хомякова еще с Петербурга, когда тот служил в конной гвардии.

Сам же Петр Иванович Бартенев, историк и один из первых пушкинистов, также был удостоен чести побывать на приеме у генерал‑губернатора. Как‑то раз неожиданно его затребовали к Закревскому, причем не объясняя причины. Едва только Бартенев вошел к генерал‑губернатору, тот стал распекать его по полной программе за отвратительную выходку в Дворянском собрании. И чего только не пришлось Бартеневу выслушать в тот день, жаль, что все это относилось не к нему, а к его однофамильцу. Но сказать об этом Закревскому он не мог – граф даже слова не давал вставить. Лишь в конце обличительной тирады Закревский понял, что слова его звучат не по адресу. Но перед Бартеневым он так и не извинился. А находчивый историк попросил Закревского поведать об Аустерлицком сражении, что тот и сделал с удовольствием, сравнимым с тем, что он испытывал за пять минут до этого, отчитывая Бартенева.

Когда в 1858 г. исполнилось десять лет со дня пребывания Закревского на посту генерал‑губернатора, его чиновники собрали по подписке капитал, на проценты с которого содержался инвалид в Сокольниках. Но не прошло и года, как Арсений Андреевич был отправлен в отставку. Случилось это 16 апреля 1859 г. К этому времени претензий к Закревскому накопилось немало. Нужен был лишь повод.

Основанием для отстранения Закревского стало замужество его дочери, которую он не просто любил больше всех на этой грешной земле, а даже обожал. Бывало, лишь для нее одной устраивал он домашние спектакли и концерты в генерал‑губернаторском особняке на Тверской. Стремился удовлетворять все ее желания и растущие с каждым годом потребности. Так вышло и на этот раз.

Лидия Арсеньевна Нессельроде решила выйти замуж вторично, и это при живом‑то муже! Куда смотрел муж, спросите вы? С мужем они жили в разъезде. Дочь Аграфены Закревской унаследовала не только ее гены, но и образ поведения. «У графини Закревской без ведома графа делаются вечера: мать и дочь, сиречь графиня Нессельроде, приглашают к себе несколько дам и столько же кавалеров, запирают комнату, тушат свечи, и в потемках которая из этих барынь достанется которому из молодых баринов, с тою он имеет дело. Так, на одном вечере молодая графиня Нессельроде досталась молодому Муханову. Он, хотя и в потемках, узнал ее и желал на другой день сделать с нею то же, но она дала ему пощечину», – писал Дубельт.

Новым избранником Лидии оказался бывший чиновник канцелярии Закревского князь Дмитрий Друцкий‑Соколинский. Отец не смел прекословить дочери и сам организовал незаконное венчание, вручив сомневающемуся священнику полторы тысячи рублей и пообещав в случае чего отправить его в Сибирь. После венчания молодых Закревский выдал им паспорт для отъезда за границу. Император узнал об этом последним. Участь Закревского была решена. Сам этот случай говорит о том, что для Арсения Андреевича закон был что дышло.

В Москве, правда, поговаривали и о другой причине отставки Чурбан‑паши. Купцы приписывали себе в заслугу падение ненавистного им генерал‑губернатора, более десяти лет наводившего на них страх и ужас. Якобы Закревский в привычной для него манере выгнал купцов из Манежа, где должен был состояться обед в честь военных, да еще и с участием молодого императора. Узнав об этом, Александр II и решил задвинуть Арсения Андреевича. Купцы расценили это как проявление защиты и заботы со стороны царя. Так это или нет, но в тот день, когда стало известно об отстранении Закревского от должности, во многих купеческих домах царил праздник.

Истинной причиной отставки Закревского было другое, более глубокое обстоятельство. Граф давно уже пересидел свой срок. И суть была не в его возрасте, а во взглядах. Его Россия, которую он, несомненно, любил, отошла в прошлое вместе с императором Николаем I. Закревский должен был бы уйти в отставку году этак в 1855.

Не то что не хотел думать по‑другому – он попросту не мог мыслить иначе. В этом его взгляды очень схожи с образом мыслей Ростопчина, не разделявшего самодержавие и крепостничество. Хотя Ростопчин все‑таки был гражданским человеком, по складу ума.

Общая реакция просвещенного населения на увольнение московского генерал‑губернатора была однозначной. Ее можно выразить словами Александра Герцена, вынесенными им в название своей статьи в «Колоколе»: «Прощайте, Арсений Андреевич!» Ненавистник Закревского, князь Меншиков выразился более грубо: «В день Георгия Победоносца всегда выгоняют скотину». Дело в том, что день отставки графа совпал с этим церковным праздником.

На момент отставки ему было семьдесят пять лет – возраст солидный, но помехой для него не являвшийся. Кажется, что, будь Арсений Андреевич посговорчивей, он просидел бы в генерал‑губернаторском особняке еще какое‑то время. Ведь заменили его графом Сергеем Григорьевичем Строгановым, который был не намного младше – всего на одиннадцать лет.

Среди московских генерал‑губернаторов дольше всех (двадцать пять с лишним лет!) в Тверском казенном доме пробыл князь Владимир Андреевич Долгоруков, единственный московский градоначальник, удостоенный чести быть почетным гражданином Москвы. Больше таких примеров столица пока не знает.

До него в знатнейшем роду Долгоруковых были и другие генерал‑губернаторы Москвы. Это Василий Михайлович Долгоруков‑Крымский (он управлял Москвой при Екатерине II) и Юрий Владимирович Долгоруков, московский градоначальник в павловское царствование. Для нас важно и то, что Владимир Андреевич Долгоруков – дальний потомок основателя Москвы Юрия Долгорукого, на личной печати которого был изображен Георгий Победоносец, ставший ангелом‑хранителем древней русской столицы. Не случайно, что сегодня мы видим этого святого на гербе Москвы.

30 августа 1865 г. Александр II назначил Владимира Андреевича Долгорукова генерал‑губернатором Москвы. Князь пришел на место генерала от инфантерии Михаила Александровича Офросимова, руководившего Москвой чуть более года. Отставку Офросимова связывали с тем, что он якобы вольно или невольно покровительствовал московской дворянской фронде, которая, как мы уже знаем, зачастую смела иметь свое, особое мнение по важнейшим политическим вопросам. В данном случае императору не понравилось слишком активное «продавливание» московскими дворянами вопроса о необходимости для России конституции.

Таким образом, новый генерал‑губернатор Долгоруков, вдоволь осыпанный царскими милостями на прежней службе, явился в Москву как человек из Северной столицы. Но было бы неверным думать, что князь должен был сосредоточиться на решении исключительно хозяйственных вопросов. В это время в Российской империи шла земская реформа – очень значительный шаг на пути к демократизации жизни общества, введению самоуправления на муниципальном уровне. Дело было новое, и для властей, и для народа.

Император надеялся, что Долгоруков сможет с большей эффективностью реализовать все пункты «Положения о губернских и уездных земских учреждениях», утвержденного 1 января 1864 г., чем его столичный коллега граф Н.В. Левашов, который не нашел общего языка со столичными земцами, итогом чего стало закрытие земского собрания в столице «за возбуждение недоверия к правительству». За тем, как будет проведена земская реформа в Москве, внимательно следила и вся дворянская Россия.

Владимир Андреевич не заставил москвичей долго ждать себя и явился в Белокаменную уже через неделю после назначения – 9 сентября 1865 г. Но поскольку к приезду нового хозяина особняк на Тверской улице отделывали заново, несколько дней в новой должности князь прожил в гостинице «Шевалье» в Камергерском переулке (в этой гостинице, например, не раз останавливался Лев Толстой).

В. Долгоруков. Художник В. Шервуд

А уже 12 сентября состоялся большой прием всей московской верхушки в особняке генерал‑губернатора. Долгоруков познакомился с представителями городских сословий, чиновниками своей канцелярии и московских учреждений, а также офицерами Московского военного округа. Все участники встречи остались довольны друг другом.

Следующей реформой, после земской, с успехом осуществленной Долгоруковым в Москве, стали преобразования в области городского самоуправления, начало которому было положено еще в 1785 г. после принятия царской «Жалованной грамоты городам». Основными этапами создания системы органов городского самоуправления являлись три городских устава Москвы: «Положение об общественном управлении Москвы» от 20 марта 1862 г. (разработанного по образцу действовавшего в Петербурге Положения 1846 г.), «Городовое положение» от 16 июня 1870 г. и аналогичное положение от 11 июля 1892 г. Таким образом, московское городское самоуправление сложилось именно под влиянием Долгорукова и при его непосредственном участии.

Московская городская дума работала с 1863 г. и при Долгорукове стала вполне самостоятельной и получила ощутимые права для управления московским хозяйством. Формировалась дума по сословному принципу, уравнивая представителей всех сословий требованием равного имущественного ценза. К управлению Москвой пришли как представители научной общественности (профессора Московского университета В.И. Герье, С.А. Муромцев), так и делегаты от деловых кругов (С.Т. Морозов, С.И. Мамонтов, братья Бахрушины).

Не случайно, что именно на долгоруковское время приходится бурный расцвет развития Москвы как экономического и промышленного центра Российской империи. Это результат слаженного сотрудничества генерал‑губернатора с Московской городской думой, в которой были представлены лучшие деловые люди Москвы.

Еще одним значимым событием в жизни Москвы стало утверждение «Положения о московской городской полиции» 1881 г., изменившего административно‑территориальное деление и систему полицейского управления города.

Порядок в городе целиком и полностью зависел от генерал‑губернатора, в подчинении которого находилась полиция. А если в самой полиции беспорядок, то как же она может бороться сама с собою? Долгоруков обратил свое внимание на искоренение взяточничества и мздоимства среди стражей порядка. Особенно распустились младшие чины. Частные приставы и городовые смотрели на все сквозь пальцы, квартальные спали на посту, ночных обходов не делали.

По большей части в полиции оставались кадры, набранные туда еще при крепостном праве. А потому и методы их работы носили отпечаток старого, уже давно отжившего времени. «Полиции на улицах было немного… Внешним уличным порядком она мало занималась. Зато внутренний порядок был всецело в руках полиции, пред которой обыватель – ремесленник, мещанин, торговец и купец… беспрекословно преклонялся», – писал очевидец. Тяжело было переделать полицейских чиновников, привыкших еще с дореформенных времен к такой работе: «Запьянствовавшие или иным способом провинившиеся кучера, повара и лакеи из крепостных отсылались их господами при записке в полицию, и там их секли». Многих нерадивых чиновников из полиции уволили, набрали новых. Подтянули дисциплину.

Распоясались и извозчики – ездили в рваных зипунах и на сломанных экипажах, как бог на душу положит, а не по правой стороне. За лошадьми не смотрели. А как вели они себя с пассажирами – в бойких местах, особенно на вокзалах: собирались кучками, бросая свои транспортные средства (нередко посреди мостовых), и, как только показывался желающий ехать, бросались на него, чуть ли не разрывая на части. И каждый спешил оттянуть пассажира к себе. Этих приструнили быстро – за рваный зипун ввели штраф в 1 рубль, за сломанный экипаж – еще 3 рубля и т. д. Строго спрашивали за нарушение правил движения по московским дорогам.

А что уж говорить о московских обывателях – вместо того чтобы вывозить нечистоты и мусор, закапывали отходы жизнедеятельности прямо во дворе, значительно ухудшая санитарно‑эпидемиологическую обстановку. Здесь тремя рублями не обошлось, самый большой штраф установили в 500 рублей, а крайняя мера, для тех, кто не понял, была определена в три месяца ареста.

А что творилось на мостовых, особенно в некотором отдалении от центральных улиц и площадей! Пешеходы буквально утопали в грязи. Особенно плохо было дело весной и осенью. Навоза на улицах было столько, что прохожие нередко оставляли в нем свои галоши, еле успевая вытащить ноги. Иной раз нанимали извозчика, чтобы переправиться на другую сторону улицы. А уж московские лужи и вовсе стали притчей во языцех. Тут уж без сходней было никак…

Неудивительно, что при таких антисанитарных условиях смертность в Москве к середине 1860‑х гг. достигала 33 человека на 1000 жителей – цифра убийственная для большого города. Высокие показатели общей и детской смертности во многом были вызваны дефицитом больничных коек и родильных домов (в 1861 г. более 95 процентов родов в Москве происходили на дому). А этот дефицит, в свою очередь, осложнялся неуклонным ростом работоспособного населения, требуя совершенно иного подхода к организации городского здравоохранения.

Ощущалась и насущная необходимость улучшения условий жизни рабочих, проживавших в скученности и грязи, что служило причиной эпидемических вспышек холеры, тифа, дизентерии. Пропасть между «дорогим врачеванием богатых и дешевым лечением бедных» в Москве, по оценке «Московского врачебного журнала», не отличала ее от «крупнейших и культурнейших столиц Европы».

В 1866 г. на общественных началах был создан Московский комитет охранения народного здравия, пришедший к неутешительному выводу, что все московские больницы не могут вместить больных эпидемиологическими заболеваниями. И потому одновременно с наведением чистоты в городе Долгоруков больше внимания уделил развитию медицины и увеличению числа больниц в Москве.

При Долгорукове в разных районах открылись новые больницы: на Большой Калужской улице – Щербатовская и Медведниковская, Первая городская детская больница в Сокольниках, Софийская на Садовой‑Кудринской и Бахрушинская на Стромынке (это были больницы для бедных). А Басманная, Мясницкая и Яузская – лечили чернорабочих за счет средств Московской городской думы. В итоге почти за четверть века с 1866 по 1889 г. число москвичей, получивших медицинскую помощь, увеличилось в семь раз – с 6 до 42 тысяч человек. Хотя в условиях увеличивающейся численности городского населения и этого было уже мало. В 1865 г. на Арбате открылась амбулатория, бесплатно лечившая московскую бедноту. Ежегодно эту лечебницу посещали до 25 тысяч человек.

Модернизация транспортной инфраструктуры Москвы была бы невозможной без внедрения новых видов городского транспорта. Но как быть с давно устаревшими средствами передвижения – кабриолетами, или, как называли их в народе, «калибрами», появившимися в Москве еще при генерал‑губернаторе Дмитрии Голицыне?

Владимир Долгоруков предпринял такой ход: с владельцев московских фабрик взяли подписку, что они не будут более делать новые кабриолеты и чинить старые. Подписка оказалась весьма действенной. Уже через три года ни одного кабриолета в Москве не осталось. Ни к чему они были в новой Москве.

Зато Долгоруков пустил в Москве конку – конно‑железную дорогу, новый вид транспорта, получивший в 1880‑х гг. широкое распространение в крупных городах России. А в Первопрестольной первая линия конки была открыта в 1872 г. по случаю Политехнической выставки. Недаром она так и называлась – Долгоруковская линия – и вела от Страстной площади до Петровского парка. В Москве рельсы конки протянулись по Бульварному и Садовому кольцам, а также из центра города на окраины.

Москвичи были очень благодарны Долгорукову за конку. Самый известный наш москвовед Владимир Гиляровский не раз пользовался новым видом транспорта. Заберется он, бывало, по винтовой лестнице на империал и «тащится из Петровского парка к Страстному монастырю» (империал – открытый второй этаж вагона конки, который обычно везли две лошади). Правда, не все могли залезть на империал по крутой лестнице, тем более женщины. Поэтому крутые лестницы постепенно заменили более пологими, а цену за проезд на империале установили в три копейки, в то время как на первом этаже платой за проезд был пятачок.

Правил лошадьми вагоновожатый, а продавал билеты, давал сигналы остановок и отправления кондуктор. Был и еще один начальник – на станции, через которую следовали экипажи. Первая станция находилась на Страстной площади. В 1889 г. Долгоруковскую линию электрифицировали первой в Москве. Не случайно уже в последующие годы именно по ней прошел и первый московский трамвай.

Электрификация Москвы тоже началась при Долгорукове. Ведь как раньше освещалась Москва? В лучшем случае – газовыми и керосиновыми фонарями, да и то в центре. А в переулках и по окраинам горели масляные фонари, ставшие к 1870‑м гг. анахронизмом. К тому же нередко конопляное масло попадало не туда, куда ему положено, а в кашу. Неудивительно, что по вечерам большая часть Москвы погружалась во тьму. «Освещение было примитивное, причем тускло горевшие фонари стояли на большом друг от друга расстоянии. В Москве по ночам было решительно темно, площади же с вечера окутывались непроницаемым мраком», – жаловались москвичи.

Электрический свет в Москву пришел в 1883 г., когда на Берсеневской набережной была открыта первая электростанция. Несмотря на то что мощности ее хватило лишь на освещение Кремля, храма Христа Спасителя и Большого Каменного моста, это стало переломной вехой в истории Москвы. Через пять лет дала ток электростанция на Большой Дмитровке, позволившая электрифицировать городской центр. А в 1886 г. была пущена в строй электростанция на Софийской набережной, дошедшая до нашего времени (МОГЭС). Вряд ли нужно пояснять, какой заряд для своего дальнейшего подъема получила московская промышленность.

Долгорукова называли «князюшкой», «московским красным солнышком», «хозяином» или «барином», говорили, что Москвою он правит «по‑отцовски». Все верно, и, естественно, как хороший хозяин он любил побаловать москвичей. Градоначальник часто устраивал в Москве праздники, пышно отмечал их, так, чтобы это было радостью для всех городских сословий. Он сам имел привычку появляться среди горожан в праздные дни. Таким он остался в памяти современников. «Его можно было встретить прогуливавшимся по Тверской в белой фуражке конногвардейского полка, форму которого он носил. На Масленице, на Вербе и на Пасхе он выезжал в экипаже на устраивавшиеся тогда народные гуляния и показывал себя широкой московской публике, сочувственно и приветливо к нему относившейся. Он отличался широким гостеприимством: кроме обязательного официального раута или бала 2 января, на который приглашалось все московское общество, все должностные лица, он давал еще в течение сезона несколько балов более частного характера для своего круга. Конечно, очень обширного. Он принимал у себя царей Александра II и Александра III во время их приезда в Москву, угощал и увеселял приезжавших в Москву молодых великих князей и иностранных принцев. Такое широкое представительство обходилось дорого, превышало его жалованье, и он был, как и всякий добрый барин старого времени, в больших долгах», – вспоминал академик М.М. Богословский.

Однажды к Долгорукову на Тверскую пришел Лев Николаевич Толстой. Это было еще в то время, когда писатель не имел собственной усадьбы в Хамовниках. Разговор с генерал‑губернатором вызвал у Толстого восторг, зашел разговор и о бале. «Князь сказал ему, что, когда Таня (которой было в то время лет семь‑восемь) вырастет, он устроит для нее бал… И странно то, что Долгоруков свое слово действительно сдержал, и Таня была у него на балу, но это было уже в то время, когда отец пережил свой духовный переворот и от светской жизни и балов ушел безвозвратно», – вспоминала дочь писателя, Александра.

«Широкое гостеприимство» князя, о котором свидетельствует академик Богословский, иногда обходилось Долгорукову действительно слишком дорого. Если верить Владимиру Гиляровскому, на торжественных приемах и блестящих балах в генерал‑губернаторском особняке на Тверской улице появлялись не только должностные лица.

Светское общество, состоящее из усыпанных бриллиантами великосветских дам и их мужей в блестящих мундирах, разбавлялось (в немалой степени) замоскворецкими миллионерами, банкирами, ростовщиками и даже скупщиками краденого и содержателями разбойничьих притонов. Это были своего рода новые русские того времени, причем всех мастей.

Они приходили на балы в мундирах благотворительных обществ, купленных за пожертвования, а некоторые – при чинах и званиях.

«Подъезжает в день бала к подъезду генерал‑губернаторского дворца какой‑нибудь Ванька Кулаков в белых штанах и расшитом «благотворительном» мундире «штатского генерала», входит в вестибюль, сбрасывает на руки швейцару соболью шубу и, отсалютовав с вельможной важностью треуголкой дежурящему в вестибюле участковому приставу, поднимается по лестнице в толпе дам и почетных гостей. А пристав, бывший гвардейский офицер, принужден ему ответить, взяв под козырек, как гостю генерал‑губернатора и казначею благотворительного общества, состоящего под высочайшим покровительством… Ну как же после этого пристав может составить протокол на содержателя разбойничьего притона «Каторга», трактира на Хитровом рынке?!

Вот тут‑то, на этих балах, и завязывались нужные знакомства и обделывались разные делишки, а благодушный «хозяин столицы», как тогда звали Долгорукова, окруженный стеной чиновников, скрывавших от него то, что ему не нужно было видеть, рассыпался в любезностях красивым дамам.

Сам князь, старый холостяк, жил царьком, любил всякие торжества, на которых представительствовал. В известные дни принимал у себя просителей и жалобщиков, которые, конечно, профильтровывались чиновниками, заблаговременно докладывавшими князю, кто и зачем пришел, и характеризовавшими по‑своему личность просителя. Впрочем, люди, знакомые князю, имели доступ к нему в кабинет, где он и выслушивал их один и отдавал приказания чиновникам, как поступить, но скоро все забывал, и не всегда его приказания исполнялись», – пишет Гиляровский.

Всего лишь несколько ярких штрихов к портрету Долгорукова – но насколько же они меняют идеальный, вылизанный биографами портрет князя. Вот и история о том, как знаменитый аферист Шпейер, вхожий на балы к генерал‑губернатору под видом богатого помещика, продал особняк на Тверской английскому лорду:

«Шпейер… при первом же знакомстве очаровал старика своей любезностью, а потом бывал у него на приеме, в кабинете, и однажды попросил разрешения показать генерал‑губернаторский дом своему знакомому, приехавшему в Москву английскому лорду. Князь разрешил, и на другой день Шпейер привез лорда, показал, в сопровождении дежурного чиновника, весь дом, двор и даже конюшни и лошадей. Чиновник молчаливо присутствовал, так как ничего не понимал по‑английски. Дня через два, когда Долгоруков отсутствовал, у подъезда дома остановилась подвода с сундуками и чемоданами, следом за ней в карете приехал лорд со своим секретарем‑англичанином и приказал вносить вещи прямо в кабинет князя…

Англичанин скандалил и доказывал, что это его собственный дом, что он купил его у владельца, дворянина Шпейера, за 100 000 рублей со всем инвентарем и приехал в нем жить. В доказательство представил купчую крепость, заверенную у нотариуса, по которой и деньги уплатил сполна. Это мошенничество Шпейера не разбиралось в суде, о нем умолчали, и как разделались с англичанином – осталось неизвестным. Выяснилось, что на 2‑й Ямской улице была устроена на один день фальшивая контора нотариуса, где и произошла продажа дома».

Долгоруков был поражен ловкостью Шпейера, оказавшегося, к его удивлению, не богатым помещиком, а атаманом промышлявшей в Москве в 1870‑х гг. шайки «червонных валетов». После этого неприятного случая шайку поймали, но главарь ушел безнаказанным. Удар по репутации «хозяина» Москвы был таким сильным, что Долгоруков взял слово с фельетониста Пастухова, как‑то пронюхавшего об этой истории, держать язык за зубами. Зубы у Пастухова оказались не такими крепкими.

Гиляровский объясняет факт неподкупности Долгорукова тем, что деньги ему не нужны были вовсе. Ведь, в отличие от одного из своих предшественников, графа Закревского, красавицы жены, как и необходимости удовлетворять запросы ее любовников, Долгоруков не имел. В карты князь тоже не играл. Все, что нужно, – благоволение двора и уважение москвичей было у него в достатке.

А в том, что главными приводными ремнями к концу градоначальства старого князя были начальник секретного отделения его канцелярии П.М. Хотинский (через которого «можно было умелому и денежному человеку сделать все») и бессменный камердинер Григорий Иванович Вельтищев, не было ничего странного. У Закревского тоже был всесильный камердинер.

Одним из тех московских богатеев, дружбой с которым Гиляровский попрекает Долгорукова, был банкир Лазарь Поляков – видная фигура в московских деловых кругах. Он являлся не только главой ряда российских банков и крупных предприятий, но и финансистом строительства российских железных дорог, а также благотворителем, жертвовавшим деньги на Румянцевский музей и Музей изящных искусств. Поляков был частым гостем на балах в доме генерал‑губернатора на Тверской, благодаря чему долгое время и после смерти Долгорукова его злопыхатели говорили, что князь был чуть ли не на содержании у банкира. Дескать, откуда Долгорукову было взять столько средств на шикарные балы, если сам он денег не считал, а потому и привлек Полякова.

И вот что интересно, уже много лет спустя, Александр Солженицын также обвинял Долгорукова в нечистоплотности по причине его благосклонного отношения к Полякову, «с которым князь Долгоруков вел дружбу и который, как утверждали злые языки, открыл ему в своем земельном банке текущий счет на любую сумму», а потому на банкира «сыпались из года в год всякие почести и отличия».

Солженицын пишет, что Долгоруков был чуть ли не прикормлен Поляковым, так как «он отдал все свое состояние зятю, между тем любил и пожить широко, да и благотворить щедрой рукой». Влияние Полякова якобы проявлялось в том, что в Московской губернии Долгоруковым для него была создана благоприятная среда. Владея Московским земельным банком, в условиях отсутствия конкурентов он получал максимальную выгоду от того, что «не было дворянина‑земледельца, который бы не закладывал свое имение», в итоге эти дворяне становились в «некоторую зависимость от банка». И на все это московский генерал‑губернатор смотрел сквозь пальцы.

В итоге Солженицын делает такой вывод: «В.А. Долгоруков был весьма покровительствен к приезду и экономической деятельности евреев в Москве. Ключом к тому, очевидно, был ведущий банкир Москвы Лазарь Соломонович Поляков».

Трудно согласиться с таким радикальным выводом писателя, ибо Долгоруков был открыт для представителей всех конфессий Москвы. И потому свои поздравления князю на его очередные юбилеи присылали не только члены Еврейского общества, но и Магометанского общества, а также католики и протестанты Москвы.

Что же касается утверждений того же академика Богословского об отсутствии у князя средств, из‑за чего он был в большом долгу у того же Полякова, то уже после его смерти выяснилось, что Долгоруков был вполне платежеспособен. Более того, если он и просил пожертвований, то не для себя, а для московского простого люда, не имевшего возможности даже лечиться в больницах.

Достаточно лишь перечислить названия богаделен и больниц, на которые Владимир Андреевич потратил свои личные сбережения, чтобы убедиться в широте его души, в искренности его порывов: приют при Московском совете детских приютов, бесплатная лечебница при комитете «Христианская помощь» Российского общества Красного Креста, убежище для увечных воинов в селе Всесвятском, ремесленное училище при Мясницком отделении больницы для чернорабочих в Москве, Вяземский приют при Вяземском (Смоленской губернии) благотворительном комитете, мастерская для бесприютных в Москве…

Мы перечислили лишь те учреждения, что носили имя Долгорукова. Но ведь были и другие! Долгоруков, подобно одному из его предшественников, князю Дмитрию Голицыну, своим примером показывал многоимущим москвичам, куда и как надо тратить сбережения.

Влас Дорошевич чрезвычайно удачно сформулировал способность Долгорукова пробудить в том или ином толстосуме щедрость: «И щелкнуть, но и обласкать умеет!» Был такой случай с ресторатором Лопашовым. Как‑то в очередной раз, когда надо было пожертвовать энную сумму денег на благотворительную лотерею, он заартачился: «Надоело платить! Сколько можно!» Прознавший об этом Долгоруков вызвал Лопашова на прием, к девяти часам, но не утра, а вечера. Лопашов не прийти не мог, а потому, отправившись к князю, захватил с собой на всякий случай несколько тысяч рублей.

И вот сидит он в приемной у генерал‑губернатора один час, другой, третий. А князь его все не принимает. И уже под ложечкой сосет – Лопашов даже не поужинал перед выездом, и спать хочется. Любые бы деньги отдал, лишь бы домой отпустили. А князь все не принимает. Лишь в два часа ночи двери начальственного кабинета распахнулись: «Князь вас ждет!»

Заходит ресторатор к Долгорукову и сразу с поклоном деньги вынимает: «Примите, ваше сиятельство! Я не подписался на лотерею потому, что хотел иметь честь передать лично…»

А князь – сама любезность – улыбается, благодарит и руку жмет: «От всей души вас благодарю! От всей души! Я так и был уверен, что тут недоразумение. Я всегда знал, что вы человек добрый и отзывчивый! А теперь… Не доставите ли мне удовольствие со мной откушать? Мы, старики, не спим по ночам. Ужинаю поздно. Милости прошу. Чем бог послал!»

Ужинали они до четырех часов утра, о чем Лопашов потом еще долго всей Москве рассказывал. Как не вспомнить тут другого генерал‑губернатора, Арсения Закревского, который вот так же мог вызвать к себе под вечер иного купца, но ужинать с ним он никому не предлагал!

Но вернемся к праздникам. Каждый год на шестой неделе Великого поста, в субботу на Красной площади устраивали вербный базар и гулянье. Вдоль кремлевских стен ставили ряды из палаток и лавок, в которых продавали детские игрушки, сладости и всякие безделушки. Торговали здесь и иноземными лакомствами – греческие купцы привозили рахат‑лукум, а французы пекли свои вафли. Особенно рад был этому простой народ.

Кульминацией праздника становились вербные катания с участием генерал‑губернатора. «Хозяин Москвы» при полном параде выезжал верхом на породистом скакуне, в окружении свиты. Особое впечатление это производило на тех, кто становился свидетелем зрелища впервые. Москвичи встречали этот торжественный разъезд, выстроившись вдоль Тверской улицы.

А на Рождество Долгоруков разрешал в Москве кулачные бои. «На третий день Рождества, такой порядок, от старины; бромлейцы, заводские с чугунного завода Бромлея, с Серединки, неподалеку от нас, на той же Калужской улице, «стенкой» пойдут на наших, в кулачный бой, и большое побоище бывает; сам генерал‑губернатор князь Долгоруков будто дозволяет, и будошники не разгоняют: с морозу людям погреться тоже надо…» – писал Иван Шмелев.

Трудно найти такую область жизни Москвы, которая была бы обойдена вниманием генерал‑губернатора. Например, развитие образования, как начального, так и высшего.

За двадцать лет начиная с 1872 г. число детских учебных заведений увеличилось более чем в семь раз, а количество учащихся выросло в шесть раз и достигло 12 тысяч человек. В сентябре 1866 г. открылась Московская консерватория. В 1872 г. на Волхонке в здании 1‑й мужской гимназии торжественно открылись Московские женские курсы (или курсы профессора В.И. Герье), положившие начало высшему женскому образованию в России. В 1868 г. на базе Московского ремесленного учебного заведения открылось Императорское техническое училище, готовившее механиков‑строителей, инженеров‑механиков и инженеров‑технологов по уникальной системе образования. В 1865 г. в Москве открыла двери для желающих получить образование в сельском хозяйстве Петровская земледельческая и лесная академия.

Тщанием Владимира Андреевича необычайно оживилась и культурная жизнь Москвы, важнейшим событием которой стало проведение первого Пушкинского праздника и открытие памятника А.С. Пушкину в 1880 г.

Долгоруков покровительствовал деятелям культуры. В октябре 1881 г. к нему пожаловал сам Александр Николаевич Островский, озабоченный творческим упадком Малого театра. Драматург замыслил создать новый театр. Но где взять деньги на такое весьма затратное предприятие? По мнению Островского, привлечь средства мог бы Долгоруков. Гость начал с места в карьер.

– Князь, – обратился он к Долгорукову, – столько лет вы состоите всесильным хозяином Москвы, а до сих пор не поставите себе памятника.

– Какого памятника? – удивился генерал‑губернатор.

– Должен быть построен театр вашего имени.

Долгоруков улыбнулся и мягко заметил:

– Я знаю, меня в шутку называют удельным князем, но, к сожалению, у этого удельного князя нет таких капиталов, которые он мог бы широко тратить.

– Я приехал к вам, князь, искать не ваших денег. Скажите одно слово – и московское именитое купечество составит компанию и явится театр».

Долгоруков инициативу Островского одобрил и помог найти мецената, которым оказался представитель семьи железнодорожных магнатов С.П. Губонин, без промедлений принявшийся за составление акционерное общества. А уже в ноябре Долгоруков отправил ходатайство о создании народного театра в Министерство внутренних дел. Но театра, правда, не получилось, так как вскоре вышло правительственное распоряжение о всеобщем разрешении частных театров.

Учитывая заслуги Долгорукова перед городом, неудивительно, что уже через десять лет после назначения его генерал‑губернатором он был удостоен звания почетного гражданина Москвы, присвоенного ему Городской думой в 1875 г. Кроме этого, князь был почетным гражданином и многих подмосковных городов: Вереи, Звенигорода, Дмитрова, Бронниц, Коломны, Волоколамска, Подольска, Павловского Посада. А через два года, в декабре 1877 г., по просьбе жителей Новослободской улицы Москвы ее переименовали в Долгоруковскую.

Долгоруков исповедовал принцип открытости: как его дом на Тверской был свободен для желающих посетить князя, так и Москва демонстрировала всему миру свои возможности. Это при Долгорукове в Москве прошла череда интереснейших выставок – этнографическая в 1867 г., политехническая в 1872 г., антропологическая в 1879 г., художественно‑промышленная в 1882 г., ремесленная в 1885 г., рыболовная в 1887 г., археологическая в 1890 г., три выставки по конезаводству и другие…

Открытие Исторического музея и освящение храма Христа Спасителя стало яркими событиями торжеств по случаю коронации императора Александра III в мае 1883 г. А какой незабываемой иллюминацией встретила императора древняя столица! Это было временем настоящего триумфа Долгорукова.

Большой мастер в организации балов, на третий день коронации 17 мая 1883 г. Долгоруков дал такой бал, который по роскоши затмил все прежние. На празднество съехалось более полутора тысяч гостей – императорская семья, дипломатический корпус, московская аристократия и проч. Уже задолго до подъезда к генерал‑губернаторскому дому на Тверской гости могли услышать звуки государственного гимна, исполняемого оркестром, находящимся на площади перед особняком. Сама площадь и фасад здания были пышно украшены.

У входа в дом именитых гостей встречал сам генерал‑губернатор. Государь император появился на празднике в том же мундире лейб‑гвардии конного полка, что и хозяин бала Долгоруков. Императрице князь преподнес букет цветов. Первую кадриль начал сам император, рука об руку с королевой Греции, императрицу же вел в танце Владимир Андреевич. Закончилось все торжественным банкетом, под утро.

15 мая 1886 г. Долгоруков вновь удостоился высочайшей чести, получив от Александра III бриллиантовые знаки ордена Святого апостола Андрея Первозванного.

Апофеозом признания заслуг князя стало празднование четвертьвекового юбилея его службы генерал‑губернатором Москвы. 31 августа 1890 г. в храме Христа Спасителя собрались лучшие люди Первопрестольной. К девяти часам утра в соборе собрались чиновники гражданского и военного ведомств, руководители учебных заведений, делегаты городских и общественных управлений, а также дамы высшего света. Все были при полном параде.

В 10 часов митрополит Московский Иоаникий начал торжественную службу. Наконец, в 11 часов появился и сам Долгоруков, принявший участие в литургии по случаю собственного юбилея. Затем митрополит обратился к нему с речью: «Редко, чтобы кто‑либо прослужил двадцать пять лет в одном и том же месте и на одном поприще и чтобы кто‑либо прослужил четверть века на таком высоком посту, какой занимаете вы – явление исключительное и едва ли не беспримерное», тем самым сформулировав одну из главных особенностей служения Долгорукова в Москве.

Напоследок митрополит преподнес сиятельному князю икону Рождества Иисуса Христа как «напоминание о трудах, поднятых вами при окончании, созидании и благоукрашении сего величественного храма». Приняв икону, Долгоруков вышел на крыльцо храма и увидел многотысячную толпу москвичей, приветствовавших своего градоначальника криками «Ура!». Поклонившись в ответ на проявление народом своих чувств, Долгоруков сел в карету и направился в свой особняк на Тверской, где в два часа должен был начаться торжественный прием.

Дом генерал‑губернатора был переполнен гостями, достаточно сказать, что приглашено было 120 депутаций, а пришло 280. Поздравления раздавались одно за другим. И кто только не прибыл в этот день, чтобы разделить радость с юбиляром. Наверное, проще сказать, кого не было. Московское духовенство, командование Московского военного округа в лице командующего генерал‑лейтенанта А.С. Костанды, руководители соседних губерний, начальственные лица Московской губернии, дипломаты и многие другие…

Все поздравления сопровождались подношением адресов, выполненных на любой вкус и цвет, из ценных пород дерева, украшенных золотом и серебром. Многие дарили юбиляру иконы. Но были и подарки иного рода. Например, дворяне Московской губернии собрали капитал на учреждение в Московском университете Долгоруковских стипендий для студентов из потомственных дворян.

Московская полиция собрала капитал в 5000 рублей для воспитания на проценты с него одного бедного ребенка из лиц, служащих в полиции. А в Глазной больнице была учреждена койка имени Долгорукова. Московская городская дума в полном составе поднесла князю свой приговор об учреждении в Екатерининской богадельне отделения имени князя на шестьдесят кроватей, а городской голова Н.А. Алексеев лично пожертвовал 6000 рублей на стипендию имени Долгорукова в университете.

Отвечая думцам, Владимир Андреевич сказал, что их решение всецело отвечает его желанию, как истинно доброе дело для наиболее несчастных жителей города Москвы. Юбиляр принимал поздравления два дня. Для каждого гостя нашел он доброе слово, каждому ответил и выразил благодарность. А вечером центр Москвы вспыхнул блестящей иллюминацией, особенно выделялась красотой Тверская улица, перекрытая для народных гуляний, продолжавшихся дотемна. Торжество закончилось вечерним приемом 2 сентября, на который князь пригласил 3000 человек.

Это был последний юбилей князя, превзошедшего всех своих предшественников по числу лет, которые он провел на посту генерал‑губернатора. И ведь что занятно – каждую пятилетку его службы в Москве отмечали как в последний раз – с подарками, подношениями и заверениями в преданности. Наверное, тезоименитство императоров не праздновалось в Москве так, как юбилеи Долгорукова. Москвичи привыкли к нему, он отвечал им тем же. «К Владимиру Андреевичу, крайне доступному, обращались все с просьбами самого разнородного, порою фантастического, но, в общем, всегда сверхзаконного порядка; князь обещал всем, а очень многим помогал своим крупным авторитетом и обширными связями в делах, по роду своему не подходивших ни к какому административному учреждению. Как ни мягок и по‑магнатски вежлив был Владимир Андреевич, но в его просьбе слышался приказ, и не исполнить ее не решался никто. Он любил Москву, в которой чувствовал себя почти на положении старого удельного князя. Он знал свою Москву, и Москва знала и любила его», – отмечал историк.

А как же было не любить такого почти что своего человека. Ведь ему было свойственно многое из того, что так уважали москвичи. Так, известна была его религиозность. В 1867 г. Долгоруков приказал изящно отделать домовой храм генерал‑губернаторской резиденции, существовавший в здании с 1806 г. на втором этаже неподалеку от парадной лестницы.

Присутствовать на торжественных молебнах в кремлевских соборах Долгоруков был обязан по должности. Но его не раз видели и на богослужениях в маленьких тесных церквях, спрятавшихся в московских переулках, причем, не желая быть узнанным, князь приходил часто не в мундире, а в партикулярном статском платье. А сколько раз его встречали в домовом храме Московского университета на Татьянин день!

Была у него еще одна привязанность. Долгоруков, например, любил попариться в популярнейших Сандуновских банях, где для него в отдельном номере семейного отделения всегда были приготовлены серебряные тазы и шайки. Хотя у князя в особняке были мраморные ванны. И все знали, что он это любит, и за это тоже уважали его. Была в самом факте посещения Долгоруковым Сандунов некая объединяющая его с остальными москвичами платформа.

Быть может, любовь к русской бане и березовым веникам и позволила Владимиру Андреевичу сохранить до преклонных лет отличную выправку и офицерскую стать. Не злоупотреблял он и всякого рода нехорошими излишествами. «Это был генерал еще николаевских времен, и по внешнему виду напоминавший эти или даже еще александровские времена, с зачесанными кверху височками, с нафабренными усами, невысокого роста, затянутый в мундир, в эполетах, с бесчисленными орденами на груди… Говорили, что он носит парик, что красится, что под мундиром носит корсет… Это был бодрый и даже молодцеватый старик‑генерал», – отмечал Богословский.

Но и удельные князья стареют и болеют, особенно когда им за восемьдесят. И вскоре после грандиозно отпразднованного юбилея Владимир Андреевич запросился в отставку, последовавшую 26 февраля 1891 г. А вскоре Москва получила нового генерал‑губернатора – великого князя Сергея Александровича Романова.

Правда, злые языки утверждали, что Долгоруков ушел не сам, а его «ушли». Дескать, из‑за своих «напряженных отношений с царской семьей». Не упускал он случая дать почувствовать царствующему дому, что происходит из древнего рода. А двор с трудом терпел его и, в конце концов, вынудил подать в отставку. А сам Владимир Андреевич уходить не собирался – хотел умереть в Москве, здесь, среди своих. Узнав же об отставке, сначала не поверил, прослезился и спросил: «А часовых… часовых около моего дома оставят? Неужели тоже уберут… и часовых?!» И часовых тоже убрали.

Как писал Влас Дорошевич, с отставкой Долгорукова «барственный период «старой Москвы» кончился. Пришли новые люди на Москву, чужие люди. Ломать стали Москву. По‑своему переиначивать начали нашу старуху. Участком запахло. Участком там, где пахло романтизмом. И только в глубине ушедшей в себя, съежившейся Москвы накопилось, кипело, неслышно бурлило недовольство. Кипело, чтобы вырваться потом в бешеных демонстрациях, в банкетах и митингах, полных непримиримой ненависти, в безумии баррикад».

Лишенный смысла существования, вырванный из привычного ритма жизни, отъятый из любимой Москвы, бывший градоначальник выехал подлечиться во Францию. И так же как и Д.В. Голицын, Долгоруков в Париже и скончался 20 июня 1891 г. Похоронили князя, согласно завещанию, на Смоленском кладбище в Петербурге.

С 1891 по 1905 г. московским военным генерал‑губернатором был великий князь Сергей Александрович. Немедля взялся он за перестройку своей резиденции. По инициативе Сергея Александровича в 1892 г. в доме на Тверской началось создание портретной галереи бывших московских генерал‑губернаторов.

При великом князе в 1892 г. закончилось строительство здания Московской городской думы на Воскресенской площади, начатое еще при Долгорукове, завершилось сооружение новой очереди Мытищинского водопровода в 1893 г. А в 1899 г. открылось регулярное движение первого московского трамвая от Бутырской заставы до Петровского парка. Значительной вехой в культурной жизни Первопрестольной стало открытие в 1898 г. Московского художественного театра в помещении театра «Эрмитаж».

В немалой степени мнение о князе как о государственном деятеле сформировано под влиянием его специфической личной жизни, особенности которой он порой даже и не пытался скрывать. Были у него и вполне определенные политические взгляды. На следующий год после отставки Долгорукова князь не только перестроил его резиденцию, но и выслал из Москвы 17 тысяч ремесленников‑евреев, из‑за чего горожанам негде стало чинить обувь.

Следуя высочайшему повелению от 15 октября 1892 г., «евреям отставным нижним чинам, служившим по прежнему рекрутскому набору, и членам их семейств, приписанным к городам внутренних губерний, а также тем, кои по выходе в отставку не приписались еще ни к какому обществу» воспрещалась приписка к податным обществам и причисление к ремесленным цехам Москвы и Московской губернии. Перечисленным лицам и тем, «которые приписаны к обществам в черте еврейской оседлости», был объявлен запрет на временное и постоянное жительство в Москве и Московской губернии. А тех, что «окажутся на жительстве в Москве и Московской губернии ко времени издания настоящих правил, удалить, с членами их семейств, из названных местностей, в сроки, определяемые в каждом отдельном случае, по взаимному соглашению московского генерал‑губернатора и министра внутренних дел».

За это распоряжение Сергея Александровича особенно не любили большевики, а на Западе до сих пор называют не иначе как «антисемитом номер 2» (после его брата императора Александра III). Это прибавило черной краски к и без того нелицеприятному портрету великого князя.

Если Долгорукова москвичи величали «красным солнышком», а других генерал‑губернаторов вообще никак не звали, то это еще ни о чем не говорит. Лучше не иметь никакого прозвища, чем то, которое народ дал великому князю. Имя Сергея Александровича прочно связано в истории России с ходынской трагедией, произошедшей во время коронации его племянника Николая II в мае 1896 г. После этого за ним закрепилось прозвище «князь Ходынский».

Как и все представители династии Романовых, Николай II короновался на царство в Успенском соборе Кремля. Произошло это 14 мая 1896 г. Во время церемонии случилась неприятность – когда государь поднимался по ступеням алтаря в соборе, дабы принять причастие, с его плеч упала цепь ордена Андрея Первозванного. Свидетели увиденного расценили произошедшее как плохое предзнаменование и предпочли не распространяться об этом. Но знали бы они, что это лишь мелочь по сравнению с тем, что произойдет через несколько дней на Ходынском поле и накрепко, навсегда станет частью истории дома Романовых.

Именно на этом поле, известном среди москвичей устраиваемыми здесь народными гуляниями и всероссийскими выставками, 18 мая 1896 г. собрался народ, чтобы посмотреть на молодого царя и получить по случаю его восхождения на трон щедрые подарки. И хотя официально начало гуляния было назначено на 10 часов утра, люди стали собираться на Ходынском поле еще с вечера предшествующего дня. Это привело к тому, что к рассвету в ожидании гуляний и подарков здесь было уже полмиллиона человек, на такое число людей Ходынское поле никак не было рассчитано. А народ все прибывал и прибывал…

Как писал Лев Толстой в своем рассказе «Ходынка», «народу было так много, что, несмотря на ясное утро, над полем стоял густой туман от дыханий народа». А Максим Горький глазами Клима Самгина смотрел «с крыши на Ходынское поле, на толстый, плотно спрессованный слой человеческой икры».

Через несколько часов икра превратилась в месиво. В общей сложности в давке на Ходынке погибло не менее 1380 человек, примерно столько же из оставшихся в живых было изувечено. В чем же причина произошедшей трагедии, ставшей несмываемым пятном на биографии великого князя Сергея Александровича? Очевидец – Владимир Гиляровский, назвавший свой репортаж «Катастрофа на Ходынском поле», первопричиной считает «неудачное расположение буфетов для раздачи кружек и угощений», которое «безусловно увеличило количество жертв». Плохая организация торжеств по случаю коронации Николая II и привела к столь печальным итогам. Городские власти не подготовились должным образом к проведению столь масштабного мероприятия.

Ни сам Николай II, ни его дядя не сочли нужным объявить траур. После того как поле очистили от трупов – хоронили на близлежащем Ваганьковском кладбище, – празднование по случаю коронации продолжилось, а на месте, где еще несколько часов назад среди гор погибших москвичей стонали чудом уцелевшие люди, состоялся концерт. Царя приветствовали исполнением гимнов.

«Пир во время чумы» продолжился на приеме в Кремлевском дворце, на котором многочисленные придворные произносили льстивые речи о начале новой эпохи династии Романовых. Собравшиеся на торжество царские вельможи, иностранные дипломаты не слышали стонов умирающих в московских больницах людей. Конечно, осиротевшим семьям кое‑чем помогли, одарив сотней‑другой царских ассигнаций. Тем же, кто оставался в больницах, разослали по бутылке мадеры, из числа не выпитых на коронационном банкете. Так или иначе, на пожертвованиях императорская семья не обеднела – на коронацию казенных денег ушло куда больше.

Следствие признало виновными в трагедии московских полицейских, обер‑полицмейстера и еще нескольких чиновников уволили. Самого же Сергея Александровича царь повысил, назначив еще и командующим войсками Московского военного округа.

1 января 1905 г. великий князь перестал быть московским генерал‑губернатором, а через месяц с небольшим грянуло возмездие. К смерти его приговорили наиболее радикальные представители российской оппозиции в отместку за Кровавое воскресенье 9 января 1905 г., когда мирная манифестация была расстреляна войсками Петербургского гарнизона.

Вот что писал один из свидетелей покушения на Сергея Александровича:

«Без десяти минут в три… я взглянул в окно и увидел следующее. К Никольским воротам подъезжал на карете великий князь… а навстречу карете, но по тротуару шел какой‑то человек с черными усами, одетый в суконную поддевку, черную шапку. На вид ему было лет около тридцати. Сначала он шел по тротуару, а потом при приближении кареты сошел на мостовую. Когда карета проехала мимо него, он быстро обернулся, выхватил из‑под полы какой‑то предмет, завернутый во что‑то черное, и с силой бросил его в зад кареты. Блеснул огонь, в котором скрылась карета, послышался страшный, оглушительный удар, и я отлетел от окна в глубь комнаты сажени на четыре и упал на пол. Задребезжали и посыпались стекла. Когда я встал и подошел к окну, то мне представилась следующая картина.

Прямо против окна лежала какая‑то груда. Снег был обрызган. Были разбросаны части рук великого князя и одна уцелевшая нога. Тут же лежала ось кареты и два колеса. Кучер, доехав до решетки, идущей от ворот до суда, здесь упал. Но потом поднялся, встал и оперся головой о решетку. В таком виде он был посажен, минут 5 спустя, на извозчика и отвезен [в больницу]».

Кучер князя скончался от полученных ранений 7 февраля в Яузской больнице, перед смертью он рассказал следователю: «Отъехав от Николаевского дворца, я пустил лошадей крупной рысью. Проезжая по Сенатской площади, мы мало кого встречали. Я вез великого князя в генерал‑губернаторский дом. Подъезжая к Никольским воротам, я направил лошадей немного левее считая от Николаевского дворца, чтобы быть как раз против ворот. Я видел, как стоявший на посту полицейский отдал великому князю честь. Вдруг что‑то точно разорвалось в воздухе, глаза мне закрыло облаком, и я почувствовал, что полетел вверх вместе с сиденьем. Боли я не чувствовал первое время никакой и не мог понять, что со мной происходит. Меня отнесло в сторону Окружного суда, и я крепко держался за решетку: мне представлялось, что я держу лошадей. Сиденье и передок кареты находились около меня. Все это продолжалось несколько минут, а после у меня закружилась голова, и я стал терять сознание».

Вскоре после взрыва на Сенатскую площадь приехала супруга князя, великая княгиня Елизавета Федоровна, «встав на колени, она стала рыться в куче останков убитого князя, ощупывала руки, проводила по плечам, отыскивая голову». Собравшиеся на месте взрыва случайные прохожие пытались взять на память кто кусок шинели убитого, а некоторые – даже часть останков.

В Санкт‑Петербург, где в соборе Петропавловской крепости обычно хоронили Романовых, великого князя не повезли. Отпевали его в Алексиевской церкви Чудова монастыря, служивший панихиду митрополит Владимир назвал покойного мучеником (мог ли он предполагать, что это лишь начало мученичества Романовых). Николай II на прощание не приехал.

На месте гибели великого князя в апреле 1908 г. установили памятный крест (автор В.М. Васнецов). А через десять лет крест был снесен по указанию Ленина. Сегодня крест воссоздан в Новоспасском монастыре. В память о своем убиенном супруге великая княгиня Елизавета Федоровна основала в Москве на Большой Ордынке Марфо‑Мариинскую обитель, что было чрезвычайно высоко расценено современниками – как духовно‑нравственный подвиг.

В советское время могила Сергея Александровича была утрачена, лишь в 1995 г., когда его останки обнаружились при раскопках в Кремле, они были перенесены в Новоспасский монастырь…

Почти двести лет просуществовали в России генерал‑губернаторы. За это время в Москве сменилось пятьдесят руководителей города. Чаще всего менялись генерал‑губернаторы в XVIII в. – почти сорок раз! А в XIX в. хозяев дома на Тверской было всего лишь двенадцать. Находились на этой должности люди разные: и прирожденные начальники, вписавшие в историю Москвы незабываемую страницу, и случайные, занесенные в Первопрестольную ветром политической конъюнктуры. Были среди них и представители знатных дворянских родов, причем нередко целыми семьями (да, есть примеры, когда сразу несколько поколений рода было представлено на генерал‑губернаторском посту в Москве), были и люди худородные. Были и те, кто, родившись в России, до конца жизни говорил с французским акцентом и писал только по‑французски. Были и другие, знавшие лишь русский язык. Обо всех и не расскажешь в одной главе, мы выбрали наиболее колоритные фигуры.

Резиденция на Тверской меняла свое убранство почти при каждом новом генерал‑губернаторе, перестраивались комнаты и залы, сооружались кабинеты и портретные галереи с изображениями самих хозяев дома. Чиновникам для их плодотворной работы требовалось все больше места и улучшения условий. Если же говорить о внешнем виде здания, то сегодня он не соответствует проекту Казакова. Слишком много перестроек пережил особняк, и лишь отдаленно напоминает он тот образ, который известен нам по картинам.

В марте 1917 г. в доме генерал‑губернатора засел Московский Совет рабочих депутатов, руководство которым с сентября перешло к большевикам. А ночью 26 октября 1917 г. здесь активно стал «наворачивать» Военно‑революционный комитет, одним из руководителей которого был А.Я. Аросев (отец народной артистки О.А. Аросевой). Более чем на семь десятилетий советская власть воцарилась в генерал‑губернаторском особняке, за которым закрепилось название Моссовета.

Именно в эту эпоху особняк и пережил наиболее радикальные работы со времени постройки. Началось все с разборки флигелей усадьбы, а на их месте в 1930 г. по проекту архитектора И.А. Фомина был построен административный шестиэтажный корпус в стиле конструктивизма. Затем, в 1937 г., здание передвинули более чем на 13 метров назад, тем самым поставив его на красную линию улицы Горького (бывшей Тверской). То был период, когда старая Москва принялась переезжать – дома ставили на домкраты и перевозили на новое место жительства, в результате узкие улочки расширялись, становясь проспектами.

Победное завершение Великой Отечественной войны породило соответствующие требования к архитектуре, призванной отражать достигнутые успехи. Московские здания, в которых размещались органы власти, должны были обрести новый облик, более торжественный и парадный. Первым в этой очереди стоял дом Моссовета на улице Горького. С него и начали. Проект его перестройки создал в 1945 г. Иван Жолтовский. Однако, ознакомившись с проектом, тогдашний председатель Моссовета Г.М. Попов раскритиковал работу известного и старейшего советского зодчего. Слишком скромным и недостаточно помпезным показалось чиновнику декоративное убранство здания.

Следуя сложившейся к тому времени традиции, когда большие начальники лично вмешивались в работу деятелей культуры и искусства, товарищ Попов взял карандаш и пририсовал к фасаду здания колонны. Проявив таким образом неуважение к проекту Жолтовского, он вынудил архитектора и вовсе отказаться от дальнейшей работы. Зодчий сказал, что не хочет на старости лет позориться и уродовать дом московского генерал‑губернатора. Ибо пройдет время, фамилию Попова никто и не вспомнит, а вот Жолтовского из‑за этих колонн будут склонять налево и направо. Ведь никому не объяснишь, откуда они взялись.

Переезд бывшего дома генерал‑губернатора

Но так не думал главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин, вместе со своими коллегами Посохиным, Молоковым и Благолеповым решившийся перестроить здание так, как надо Моссовету и его председателю. В итоге в 1945–1950 гг. здание было надстроено двумя этажами, осуществлена его перепланировка, поменялся и внешний вид. Плоский пилястровый портик был заменен восьмиколонным портиком, поднятым на мощные пилоны. Выходящий на улицу фасад был декорирован скульптурными барельефами по проекту скульптора Н. Томского. Интерьеры реставрировались по проекту архитекторов Г. Вульфсона и А. Шерстневой, живопись на плафонах – под руководством А. Корина. Добавилась и высокая фигурная решетка по границе улицы.

Дом генерал‑губернатора. 1900‑е гг.

В таком виде здание просуществовало до середины 1990‑х гг., когда началась его новая перестройка. Интерьерам попытались вернуть их прежний, еще Матвеем Казаковым задуманный облик, изюминкой которого была знаменитая галерея залов. Согласно проекту Казакова, посетителей генерал‑губернаторской резиденции встречала монументальная трехмаршевая лестница, по бокам которой тянулись медные балясины. Затем дорога вела в парадный Белый зал, стены которого были отделаны мрамором и украшены фигурными барельефами. Портик зала со спаренными колоннами поддерживал балкон, где во время приемов и балов размещались музыканты. На противоположной стене колонному портику отвечал портик с пилястрами. Отличался зал и большим зеркалом, увеличивающим в глазах гостей размеры зала. Радовал глаз и наборный паркет с инкрустациями из темного дуба.

Мэрия Москвы

Особую торжественность приобретал зал в вечерние часы, когда зажигались пять бронзовых люстр. К Белому залу примыкал Голубой зал, также отделанный мрамором. Продолжением галереи залов служил Красный зал. Насыщенный цветом, лепкой и живописной декорацией, этот зал сильно контрастировал со строгим сдержанным оформлением Белого и Голубого. Цветовая гамма зала выстраивалась на сочетании красного, белого тонов и позолоты.

Простенки между окнами на всю высоту Красного зала были заполнены зеркалами в белых рамах, декорированных позолоченной лепниной. Зеркалами архитектор украсил также две угловые печи и беломраморный камин. Эти основные элементы внутреннего оформления здания во многом удалось восстановить в результате современной реконструкции.

Но чего не стали возвращать зданию, так это первоначального цвета – сегодня оно по‑прежнему выдержано в красно‑белых тонах. Поменялось и название, поскольку в октябре 1993 г. в связи с ликвидацией Советов народных депутатов Моссовет из этого здания выселили, и в настоящее время здесь размещается мэрия Москвы. А потому и советский герб с фронтона здания был снят, уступив место гербу Москвы с изображением на нем святого Георгия Победоносца.

А многие ли из нас задумываются над тем, как попало изображение святого Георгия на герб Москвы? Этот вопрос представляется крайне любопытным. Христианская легенда о святом Георгии имеет множество вариантов, значительно различающихся между собой. Наиболее ранняя и подлинная (с точки зрения историков) легенда получила литературную обработку на востоке Греции. В 303 г. римский император Диоклетиан начал гонение на христиан. Данному намерению противостоял молодой знатный каппадокинянин[10] Георгий. На собрании высших чинов империи в городе Никомедии Георгий объявляет себя христианином и, несмотря на все доводы и уговоры, от истинной веры не отрекается. Тогда его помещают в тюрьму и в течение недели подвергают жесточайшим пыткам. Однако Георгий не только остается жив, но и успевает совершить несколько чудес, под влиянием которых императрица, некоторые из приближенных императора и даже один из палачей уверовали во Христа. На восьмой день Георгий соглашается принести жертву языческим богам, но, когда его торжественно приводят в храм, «он словом Божьим низвергает их в прах, после чего по приказу императора ему отсекают голову». На момент казни святому было около тридцати лет.

В Житии святого Георгия ничего не рассказывается о другом подвиге святого, навеки закрепившем за ним титул Победоносца. Этому событию посвящена отдельная легенда, также имеющая множество вариантов, объединенных под общим названием «Чудо Георгия о змии». Истоки истории о юноше на белом коне, спасающем прекрасную царевну от неминуемой гибели в зубах дракона, безусловно, лежат в дохристианской мифологии. На протяжении тысячелетий в религиях европейских и ближневосточных цивилизаций именно борьба героя (бога, святого) со змеем (драконом, морским чудовищем) олицетворяла борьбу добра со злом и света с тьмой. В древнегреческих мифах, например, Зевс побеждает стоглавое огнедышащее чудовище Тифона, бог солнца Аполлон борется с чудовищным змеем Пифоном, непобедимый Геракл убивает лернейскую гидру, а особенно ясная параллель с подвигом святого прослеживается в широко известном мифе о Персее и Андромеде.

Герб Москвы – столицы Московской губернии. 1883 г.

Однако именно с момента создания легенды о Георгии Победоносце образ змея стал символизировать язычество и даже дьявола (как известно, тот обратился в змея, дабы соблазнить Еву), попираемого отнюдь не мечом, но словом Божьим. Заставив чудовище пасть к своим ногам при помощи молитвы, Георгий просит царевну обвязать шею дракона поясом и отвести его в город. Пораженные чудом, жители города уверовали во Христа и были крещены, а святой уехал совершать новые подвиги.

Почитание святого Георгия, возникшее, вероятно, на территории Каппадокии в V–VI вв., к IХ – XI вв. получило распространение почти во всех государствах Европы и Ближнего Востока. Особенно любим он был в Англии: Ричард Львиное Сердце сделал святого своим покровителем, а Эдуард III учредил орден Подвязки, на котором был изображен змееборец. Однако именно на Руси Георгию, совмещающему одновременно три ипостаси: защитника, святого и покровителя земледелия и скотоводства, суждено было стать одним из любимейших святых.

Возможно, эта популярность была связана с перенесением черт и культов русских языческих богов на этого святого. С одной стороны, само имя Георгий, означающее «возделывающий землю», делало его преемником Велеса, Семаргла и Даждьбога. Недаром два ежегодных дня памяти святого отмечались соответственно 23 апреля (день начала полевых работ) и 24 ноября (небезызвестный Юрьев день, в который крестьяне имели право переходить от одного помещика к другому). С другой стороны, как покровитель князя и дружины, Георгий стал преемником Перуна – главного бога языческого пантеона славян. Кроме того, сам образ прекрасного и благородного юноши – воина, освободителя и защитника – не мог не вызвать симпатии всего народа.

Культ святого Георгия (Егория) на Руси стал распространяться сразу же после принятия христианства, причем не через Западную Европу, а непосредственно из Византии. Его изображения в виде всадника‑змееборца встречаются уже в начале XII века. Их можно встретить на змеевике – амулете, на одной стороне которого сплетение змей, а на другой – Георгий, на фреске XII в. «Чудо Георгия о змии», в церкви его имени в Старой Ладоге, на иконах XIV–XV вв. Новгородской школы.

Однако наибольшую роль в распространении и утверждении культа святого сыграл Ярослав Мудрый, принявший даже новое имя – Юрий (наряду с Егором ставшее русской версией греческого имени Георгий). В начале XI в. на монетах и печатях Ярослава Мудрого впервые появляется изображение всадника с мечом в руке, попирающего змея. В честь святого покровителя был основан город Юрьев (ныне – Тарту), заложен Юрьевский монастырь в Новгороде, а позднее построен Георгиевский собор. С 1037 г. день освящения храма был торжественно провозглашен ежегодным праздником – Юрьевым днем.

Основатель Москвы Юрий Долгорукий продолжил традицию, заложив в 1152 г. город Юрьев‑Польский, где в 1230–1234 гг. был построен знаменитый Георгиевский собор. В том же 1152 г. он строит на новом княжеском дворе во Владимире церковь Георгия. На печати князя тот же святой, стоящий во весь рост и вынимающий меч из ножен.

А окончательное утверждение всадника‑змееборца на гербе Московского княжества произошло при Иване III и совпало по времени с завершением объединения основной части русских земель вокруг Москвы. Сохранилась печать 1479 г., на которой всадник, поражающий копьем змея‑дракона, окружен надписью: «Печать великого князя Ивана Васильевича», а на обороте печати, не имеющем рисунка, надпись повторена, но к ней добавлено «всея Руси». С этого момента можно считать, что герб Московского княжества на какое‑то время становится и гербом всей страны (кстати говоря, изображение Георгия сохранилось и на груди двуглавого орла – символа Российской империи).

До начала XVIII столетия всадники на русских печатях и монетах сохраняли вид коронованных змееборцев. Иностранцы отмечали во время путешествия в Россию (середина XVII в.), что царь Алексей Михайлович «выпустил новую монету… со своим изображением на коне…». Далее описывается «печать на золотых грамотах, клеймах, копейках и проч. – с одной стороны двуглавый орел, а с другой – царь верхом на коне, под ногами которого что‑то вроде дракона, коего он поражает копьем, как св. Георгий» и красная сургучная печать – «двуглавый орел и посредине его царь верхом».

С 1672 по 1741 г. золотой двуглавый орел был законодательно закреплен как знак (клеймо) города Москвы. В 1688 г. всадник с именем святого Георгия, щит православия (золотого двуглавого орла) изображен на личном флаге «царя московского» Петра I. А с 1696 г. в качестве защитника золотого двуглавого орла появляется Высший Светлый всадник (на белом осле) – Иисус Христос (гербовое знамя Петра I).

Преобразования Петра I не могли не коснуться и рассматриваемого нами предмета. Около 1688 г. юный Петр ходил по реке Яузе, а в дальнейшем по Переславскому озеру под флагом «царя московского». Описание его штандарта размером 4,6 на 4,3 метра следующее: «Флаг Его Царского Величества московского разделен натрое. Верхняя полоса белая, средняя синяя, нижняя красная. На синей полосе золотой с царской коруною венчан двоеглавый орел, имеющий в сердце красное клеймо с серебряным св. Георгием, без змия».

С 1712 г. полки русской армии получили новые знамена, на которых помещались гербы тех городов, где полки квартировали. На знаменах московских пехотинцев и драгун был изображен святой Георгий.

В 1722 г. Петр I издал указы о создании Герольдии, введении должности герольдмейстера и определении туда на службу специального человека «для сочинения гербов». Первым герольдмейстером стал стольник С.А. Колычев, которому царь особенно доверял. Пьемонтский дворянин граф Франциск Санти, знаток геральдических наук и художник, прибывший в Россию, а прежде служивший гофмаршалом и тайным советником у ландграфа Гессен‑Гомбургского, получил чин полковника и 12 апреля 1722 г. был зачислен в Герольдию «товарищем герольдмейстера».

В сентябре 1722 г. «герб его императорского величества с колорами или цветами своими» описывался так: «Поле золотое, или желтое, на котором изображен императорский орел песочной, т. е. черной, двоеглавой… На орловых грудях изображен герб великого княжества Московского… на котором изображен Святой Георгий с золотою короною…»

Петровская эпоха закончилась в 1725 г. Ее итогом в сфере государственной (то есть государевой) символики являются черный двуглавый орел как «герб его императорского величества» и святой Георгий как «герб великого княжества Московского».

Между тем история Светлого всадника на московском и российском гербах развивалась своим чередом. Сенатский указ от 11 марта 1726 г. (при Екатерине I) предписывал, в каком поле (щита) какому изображению в государственном гербе быть: «орел черный… в желтом поле… в нем ездца в красном поле».

Указом Верховного тайного совета от 10 июля 1728 г. (при Петре II) определялся рисунок государственного герба, где «в середине того орла Георгий на коне белом, побеждающий змия, епанча и копье желтые, венец желтый же, змий черный, поле кругом белое».

Самый ранний дошедший до нас акварельный рисунок графа Франциска Санти – 1730 г. – «герб для знамен Московского полка» (ныне находится в Эрмитаже). Какое отношение имеет воинский знак московского полка к знаку города, становится ясно из указа Правительствующего сената от 8 марта 1730 г.: «…следовало изготовить для полков знамена, а для губернаторов печати». С 1741 г. святой Георгий начинает встречаться на пробирных клеймах московских монетных дворов.

В 1770–1780‑х гг. «товарищем герольдмейстера» был немец подполковник И.И. фон Энден. Именно его стараниями Москва впервые и получила свой городской герб: «Святой Георгий на коне против того ж, как в середине Государственного герба, в красном поле, поражающий копьем черного змия». Фон Энден подготовил и указ, подписанный Екатериной II 20 декабря 1781 г., по нему «в средине того орла Георгий на коне белом, побеждающий змия, епанча и копье желтые, венец желтой же, змей черный, поле кругом белое, а в середине красное». Можно сказать, что, благодаря в том числе и немецкому подполковнику, состоявшему на службе у русской императрицы, столица сегодня имеет свой герб, эталон которого каждый москвич и гость столицы может увидеть на фронтоне дома номер 13 по Тверской улице.

8 декабря 1856 г. свой герб обрела и Московская губерния: «В червленом щите святой Великомученик и Победоносец Георгий в серебряном вооружении и лазуревой приволоке (мантии), на серебряном, покрытом багряной тканью, с золотою бахромой, коне, поражающий золотого, с зелеными крыльями, дракона золотым, с восьмиконечным крестом наверху, копьем». А 16 марта 1883 г. Москве был присвоен герб уже как столице губернии. По своему описанию он полностью совпадал с гербом самой Московской губернии.

С образом святого Георгия связан не только герб Москвы, но и один из самых почетных орденов Российской империи, учрежденный Екатериной II. Императрица, между прочим, сама и стала первым георгиевским кавалером 1‑й степени в русской истории. А за ней орден получили практически все выдающиеся полководцы России: Суворов, Румянцев, Орлов‑Чесменский, Потемкин, а затем Барклай‑де‑Толли, Кутузов, а кроме них еще и множество крупнейших политических деятелей, включая великих князей и королей дружественных России государств. После революции традиция эта была прервана, и лишь 2 марта 1992 г. Президиум Верховного Совета Российской Федерации постановил «восстановить российский военный орден Святого Георгия и знак отличия Георгиевский крест». А указ Президента РФ от 8 августа 2000 г. официально утвердил статут ордена Святого Георгия.

Кстати будет вспомнить здесь Марину Цветаеву, вдохновленную святым Георгием на написание стихотворения еще в 1918 г.:

Московский герб: герой пронзает гада.

Дракон в крови. Герой в луче. – Так надо.

Во имя Бога и души живой

Сойди с ворот, Господень часовой!

Верни нам вольность, Воин, им – живот.

Страж роковой Москвы – сойди с ворот!

И докажи – народу и дракону –

Что спят мужи – сражаются иконы.

В настоящее время границы бывшей усадьбы московского генерал‑губернатора на Тверской улице значительно расширились за счет строительства новых административных зданий на месте снесенных памятников архитектуры (по Вознесенскому переулку). Теперь здесь, наверное, можно было бы поместить всех московских генерал‑губернаторов за их двухвековую историю города вместе с их чиновниками. А недавно над бывшей усадьбой вновь выросли строительные краны…

Тверская ул., дом 14

Елисеевский магазин и мотылек Пушкин

Время постройки дома относится к концу XVIII в. (архитектор М.Ф. Казаков). Здание перестраивалось в начале XIX в., а затем в 1874 г. по проекту архитектора А.Е. Вебера и в 1901 г. по проекту архитектора Г.В. Барановского.

Дом Козицкой, слева – церковь Димитрия Солунского. Художник Ф. Алексеев. 1800 г.

История дома и его владельцев очень занимательна. Прежде всего обратим внимание читателя на то обстоятельство, что переулок, на углу с которым стоит этот дом, называется Козицким. С этой фамилии и началась жизнь дома на Тверской.

Был у Екатерины II статс‑секретарь для «принятия челобитен» Григорий Васильевич Козицкий. Человек европейски образованный, знавший немало языков, он еще после смерти Ломоносова разбирал его архив, а также с позволения императрицы издавал журнал «Всякая всячина». Но в один прекрасный день звезда его закатилась и Козицкий, не справившись с душевным потрясением, лишил себя жизни, нанеся себе более тридцати (!) ножевых ран.

Его вдова, статс‑дама, тоже Екатерина, но Ивановна, Козицкая была богатейшей женщиной Москвы. Про нее рассказывали такую историю. Как‑то раз она припрятала 37 тысяч рублей ассигнациями и забыла о них, не особо в деньгах нуждаясь. А сумма эта была по тем временам немалая. Нашли деньги лишь через двадцать лет, когда они уже превратились в труху. Козицкая через двенадцать лет после трагической смерти мужа и занялась строительством дома на Тверской. Землю она выкупила за 25 тысяч рублей у князя Ивана Вяземского, деда Петра Вяземского, который потом не раз посетит особняк на Тверской. Купленная Козицкой земля не пустовала – на ней уже стоял незатейливый каменный дом 1776 г. постройки.

Новый дом строила Козицкая то ли на деньги, оставшиеся от впечатлительного супруга, то ли (что более вероятно) на унаследованное от отца состояние (отцом ее был богатый симбирский купец и горнозаводчик Иван Семенович Мясников, преставившийся в 1780 г.; кстати, Мясников упоминается Пушкиным в «Истории Пугачева» и архивных заготовках к ней).

В 1787 г. и начались строительные работы. Закончилось строительство после 1791 г. Вслед за тем переулок, выходящий на Тверскую улицу, именовавшийся ранее Сергиевским, стал называться Козицким. Возведенный в стиле классицизма особняк получился шикарным как внутри, так и внешне. Это был самый богатый дом в приходе храма Святого великомученика Димитрия Солунского, стоявшего на противоположной стороне Тверской улицы, на месте нынешнего углового дома номер 17.

Благо, что Отечественная война 1812 г. обошла дом Козицкой стороной, притом что французами был разорен даже дом генерал‑губернатора, стоявший напротив, а также Московский университет на Моховой. Профессора последнего и присмотрели дом Козицкой для временного размещения возвратившихся из нижегородской эвакуации студентов и преподавателей.

Но контраст между великолепием дома и сгоревшей Москвой оказался настолько сильным, что университетские не решились поселиться в нем: «Только нижний его этаж по простой своей отделке был бы способен для помещения в нем университетских студентов и кандидатов, а второй этаж отделан так богато и убран так великолепно, что никаким чиновникам, а того менее студентам, в оном жить никак не можно, чтоб не испортить штучных полов и штофных обоев, огромных дорогих трюмо и прочее», – отчитывался ректор Московского университета И.А. Гейм.

У Екатерины Козицкой было две дочери: Анна и Александра, невесты с богатейшим приданым. Анна Григорьевна вышла замуж за князя и дипломата Александра Михайловича Белосельского‑Белозерского, получившего за своей женой еще и дом на Тверской. А молодая супруга стала мачехой двум его дочерям от первого брака Зинаиде и Марии (первая жена князя умерла при родах).

Зинаида Александровна Белосельская‑Белозерская в 1810 г. вышла замуж за Никиту Григорьевича Волконского и, поменяв фамилию, стала той самой Волконской, что устроила в своем доме на Тверской литературно‑музыкальный салон. В 1826–1829 гг. Пушкин нередко бывал здесь. «Часто у Зинаиды Волконской бывает», – узнаем мы от П.В. Анненкова.

Зинаида Волконская – блестяще образованная светская дама, поэтесса и певица. «Все дышало грацией и поэзией в необыкновенной женщине, которая вполне посвятила себя искусству. Тут же, в этих салонах, можно было встретить и все, что только было именитого на русском Парнасе, ибо все преклонялись пред гениальною женщиной», – вспоминал о Волконской один из непременных гостей салона на Тверской.

Родившись за границей, в Дрездене, она и умерла там – в Риме. Большую часть жизни провела она вне России, но оставила здесь о себе хорошую память. А все благодаря отцу‑дипломату, от которого она унаследовала любовь к искусству. Александр Михайлович Белосельский‑Белозерский, живо интересовавшийся наукой, литературой, музыкой, живописью, к концу жизни собрал одну из лучших в России коллекций изобразительного искусства, украсившую парадные залы особняка на Тверской. Он состоял в переписке с Вольтером, Ж.‑Ж. Руссо, П. Бомарше. В его дрезденском доме часто исполнял свои произведения Моцарт. Сам Россини высоко отзывался о певческих способностях молодой Зинаиды, или, как ее звали, Зизи.

Вид на дом Козицкой со стороны Страстного монастыря. Художник Шарлемань. Середина XIX в.

Волконская жила будто на две страны – Италию и Россию, стремясь, где бы она ни была, создать салонную атмосферу. На ее римской вилле частыми гостями были Гоголь, художники Иванов, Брюллов, Кипренский, Щедрин, Бруни (влюбленный в хозяйку живописец изобразил ее на своей картине «Милосердие»). Общение с яркими представителями русской культуры вызвало у Волконской жгучий интерес к русскому искусству и к самой России как объекту европейского культурного влияния.

В 1824 г. Волконская поселяется в Москве, на Тверской улице. Выбор Москвы в качестве места жительства определяется ее отношением к старой столице как хранительнице устойчивых национальных традиций (в пику Петербургу). Волконская, пропитанная западной культурой, поглощена высокой идеей привить русскому обществу черты европейской образованности.

«Общим центром для литераторов и вообще для любителей всякого рода искусств, музыки, пения, живописи служил тогда блестящий дом княгини Зинаиды Волконской, урожденной княжны Белозерской. По ее аристократическим связям, собиралось в ее доме самое блестящее общество первопрестольной столицы; литераторы и художники обращались к ней как бы к некоему меценату и приятно встречали друг друга на ее блистательных вечерах, которые умела воодушевить с особенным талантом.

Страстная любительница музыки, она устраивала у себя не только концерты, но и итальянскую оперу, и являлась сама на сцене в роли Танкреда, поражая всех ловкою игрою и чудным голосом: трудно было найти равный ей контральто. В великолепных залах Белосельского дома, как бы римского палаццо, оперы, живые картины и маскарады часто повторялись во всю эту зиму, и каждое представление обстановлено было с особенным вкусом, ибо княгиню постоянно окружали италианцы, которые завлекли ее и в Рим», – писал современник.

Салон Волконской, по мысли хозяйки, призван был объединить самых разных представителей московской интеллигенции. Зинаида Александровна принимала у себя и профессионалов, и начинающих, и русских, и иностранцев. Сюда приходили, как выразился Петр Вяземский, «люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники». Дом свой, в ожидании исполнения своей мечты – встречи западной и российской культур, княгиня хотела превратить в некое подобие открытого музея европейского искусства.

Мыслимо ли себе представить, что Пушкин мог быть каким‑то образом обойден вниманием хозяйки салона на Тверской, обуреваемой столь честолюбивыми планами? Не прошло и недели после возвращения поэта в Москву в сентябре 1826 г., как он получает приглашение почтить своим вниманием «римское палаццо» на Тверской.

Пушкин пришел. Опять оказавшись в центре внимания уймы салонного народа, с интересом внимал Волконской, исполнившей романс «Погасло дневное светило…» на его стихи. Поэт был «живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства», как писал очевидец. И только…

Чтобы заманить Пушкина в следующий раз в пределы своего салона, Волконская вынуждена была прибегнуть к помощи Петра Вяземского, упрашивая его: «Приходите ко мне обедать в воскресенье непременно, я буду читать кое‑что, что, я надеюсь, вам понравится – если возможно поймать мотылька Пушкина, приведите его ко мне. Быть может, он думает встретить у меня многочисленное общество, как было, когда он приходил в первый раз. Он ошибается, скажите ему это и приведите обедать. То, что я буду читать, ему тоже понравится».

Что могло спугнуть «мотылька Пушкина» в первый раз? Если верить современникам, это могла быть просьба что‑нибудь почитать, ведь часто представляли его как «прославленного сочинителя». Вот, например, Шевырев (в будущем он станет учить детей Волконской) пишет: «Будучи откровенен с друзьями своими, не скрывая своих литературных трудов и планов, радушно сообщая о своих занятиях людям, известно интересующимся поэзией, он[11] терпеть не мог, когда с ним говорили об стихах его и просили что‑нибудь прочесть в большом свете. У княгини Зинаиды Волконской бывали литературные собрания понедельные. На одном из них пристали к Пушкину с просьбою, чтобы прочесть. В досаде он прочел «Поэт и чернь» и, кончив, с сердцем сказал: «В другой раз не станут просить».

Эти слова Шевырева даже дали повод ряду пушкинистов «скорректировать» утверждения о безусловно положительном отношении поэта к салону Волконской. В подтверждение предъявляется письмо Пушкина к Вяземскому около 25 января 1829 г., в котором он пишет о «проклятых обедах Зинаиды».

О частых посещениях Пушкиным салона Волконской на Тверской писали многие, в том числе жандармский полковник Бибиков, доносивший об этом «по начальству» в начале ноября 1826 г., ну и, конечно, П. Вяземский, И. Киреевский, А. Веневитинов и другие.

А помимо Пушкина и перечисленных литераторов бывали здесь Чаадаев, Жуковский, Баратынский, Языков, Загоскин, Погодин, Д. Веневитинов, страстный поклонник Волконской… Гостей радовали своим пением не только сама княгиня, но и граф М. Риччи и его жена Екатерина Петровна, урожденная Лунина.

Дмитрий Веневитинов был, кстати, страстным поклонником Волконской. Оценив по достоинству чувства молодого поэта, как‑то в один из вечеров Волконская подарила Веневитинову на память старинный перстень, найденный при раскопках Геркуланума. Веневитинов решил надеть этот перстень или на свадьбу, или перед смертью. Ему он посвятил стихотворения «Завещание» и «К моему перстню», в последнем он писал:

Когда же я в час смерти буду

Прощаться с тем,

Что здесь люблю,

Тогда я друга умолю,

Чтоб он с моей руки холодной

Тебя, мой перстень, не снимал,

Чтоб нас и гроб не разлучал.

Исполняя волю Веневитинова, друзья «в час смерти» на его руку надели перстень Волконской. Когда в 1930 г. прах переносили на Новодевичье кладбище, будущей женой реставратора П. Барановского Марией Юрьевной был найден и знаменитый перстень. Он хранится ныне в Литературном музее.

Одним из частых посетителей салона Зинаиды Волконской был пришедшийся по сердцу Пушкину поляк Адам Мицкевич, проводивший в Петербурге и Москве годы своей «почетной ссылки». Ввел его в дом Волконской тот же Вяземский, переводивший сонеты Мицкевича и в 1827 г. опубликовавший статью о них же в «Московском телеграфе».

«Знаменитый польский поэт Мицкевич, неволею посетивший Москву, был также одним из дорогих гостей Белосельских палат, его «Дзяды» и «Крымские сонеты» очень славились в то время, и он изумлял необычайною своей импровизацией трагических сцен. Общество его было весьма приятно, и мне часто случалось наслаждаться его беседой, в которой не был заметен ретивый поляк, хотя и в душе патриот, но, прежде всего, высказывался великий поэт», – отмечал мемуарист.

Зинаида Волконская пользовалась вполне обоснованной популярностью у мужской половины. Нельзя не процитировать в этой связи пушкинские строки, посвященные ей:

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновенный,

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьется и пылает гений.

Певца, плененного тобой…

Однажды в салоне Волконской с этим самым Аполлоном, упомянутым Пушкиным в стихотворении, в перерыве между обедом и чтением произошло вот что. Молодой поэт Андрей Муравьев случайно сломал руку у гипсовой статуи одноименного бога, а затем начертил на пьедестале памятника свой свежесочиненный стишок:

О, Аполлон! Поклонник твой

Хотел померяться с тобой,

Но оступился и упал.

Ты горделивца наказал:

Хотел пожертвовать рукой,

Чтобы остался он с ногой.

Этими стихами Муравьев тотчас вызвал на себя безжалостный поэтический огонь Пушкина. Вот как сам пострадавший (мы имеем в виду Муравьева, а не Аполлона) рассказывает об этом: «Часто бывал я на вечерах и маскарадах, и тут однажды, по моей неловкости, случилось мне сломать руку колоссальной гипсовой статуи Аполлона, которая украшала театральную залу. Это навлекло мне злую эпиграмму Пушкина, который, не разобрав стихов, сейчас же написанных мною, в свое оправдание, на пьедестале статуи, думал прочесть в них, что я называю себя соперником Аполлона».

Один свидетелей сцены дополняет картину случившегося. «В 1827 году он <Муравьев> пописывал стишки и раз, отломив нечаянно (упираю на это слово) руку у гипсового Аполлона Бельведерского на парадной лестнице Белосельского дома, тут же начертил какой‑то акростих. Могу сказать почти утвердительно, что А.С. Пушкина при этом не было», – писал М.Б. Бутурлин.

Нельзя с уверенностью утверждать, видел ли Александр Сергеевич сам процесс порчи статуи, но то, что ему об этом рассказали и показали, это точно. А досаду Муравьева вызвал не тот факт, что он что‑то сломал, а то, что стал объектом эпиграммы со стороны самого «прославленного сочинителя»:

Лук звенит, стрела трепещет,

И, клубясь, издох Пифон;

И твой лик победой блещет,

Бельведерский Аполлон!

Кто ж вступился за Пифона,

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан.

Эпиграмму напечатал «Московский вестник», после чего Пушкин остроумно заметил: «Однако ж, чтоб не вышло чего из этой эпиграммы. Мне предсказана смерть от белого человека или белой лошади, а NN – и белый человек и лошадь». А незадачливый поэт, который, быть может, и останется в истории литературы как человек, удостоившийся пушкинской эпиграммы, поспешил ответить стихотворением «Ответ Хлопушкину»:

Как не злиться Митрофану:

Аполлон обидел нас;

Посадил он обезьяну

В первом месте на Парнас.

А.С. Пушкин. Художник О. Кипренский

Пушкин вряд ли мог обидеться: его как только не обзывали в эпиграммах: Толстой‑Американец назвал даже Чушкиным, а теперь вот нарекли Хлопушкиным. А про свое сходство с обезьяной он и сам знал.

Сергей Соболевский успокаивал бедного Муравьева. На его вопрос «Какая могла быть причина, что Пушкин, оказывавший мне столь много приязни, написал на меня такую злую эпиграмму?» Соболевский ответил: «Вам покажется странным мое объяснение, но это сущая правда; у Пушкина всегда была страсть выпытывать будущее, и он обращался ко всякого рода гадальщицам. Одна из них предсказала ему, что он должен остерегаться высокого белокурого молодого человека, от которого придет ему смерть. Пушкин довольно суеверен, и потому, как только случай сведет его с человеком, имеющим все сии наружные свойства, ему сейчас приходит на мысль испытать: не это ли роковой человек? Он даже старается раздражить его, чтобы скорее искусить свою судьбу. Так случилось и с вами, хотя Пушкин к вам очень расположен».

Далее Муравьев заключал: «Не странно ли, что предсказание, слышанное мною в 1827 году, от слова до слова сбылось над Пушкиным ровно через десять лет». Добавим, что в дальнейшем прозвище Бельведерский Митрофан с легкой руки Пушкина закрепилось за Муравьевым.

Вот какие любопытные литературные последствия вызвало маленькое происшествие в салоне княгини Волконской на Тверской улице, случившееся в 1827 г.

В 1820‑х гг., по словам Петра Вяземского, «в Москве дом княгини Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества». Одну из таких замечательных личностей провожали здесь зимним вечером 26 декабря 1826 г. в Сибирь. Мария Николаевна Волконская покидала Москву и уезжала вслед за мужем‑декабристом С.Г. Волконским, приговоренным к ссылке (кстати, братом мужа Зинаиды Волконской Никиты Волконского). Пушкин не мог не прийти попрощаться. Ведь Марию Волконскую он знал еще, когда она носила девичью фамилию Раевская. Поэт сблизился с семьей Раевских во время их путешествия на Кавказ и в Крым. Марию Волконскую принято называть «утаенной любовью» Пушкина, а с именем ее связывают стихотворения «Редеет облаков летучая гряда» (1820), «Таврида» (1822), «Ненастный день потух» (1824), «Буря» («Ты видел деву на скале», 1825), «Не пой, красавица, при мне» (1828), «На холмах Грузии» (1829)…

Вот как сама Волконская писала о том дне в своих «Записках»:

«В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей невестки, которая приняла меня с такой нежностью и добротой, которых я никогда не забуду: она окружила меня заботами, вниманием, любовью и состраданием. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, которые были тогда в Москве, и несколько талантливых певиц. Прекрасное итальянское пение привело меня в восхищение, а мысль, что я слышу его в последний раз, делала его для меня еще прекраснее. Дорогой я простудилась и совершенно потеряла голос, а они пели как раз те вещи, которые я изучила лучше всего, и я мучилась от невозможности принять участие в пении. Я говорила им: «Еще, еще! Подумайте только, ведь я никогда больше не услышу музыки!»

Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь… Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения: он хотел передать мне свое «Послание к узникам» («Во глубине сибирских руд») для вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александрине Муравьевой. Пушкин говорил мне: «Я хочу написать сочинение о Пугачеве. Я отправлюсь на места, перееду через Урал, проеду дальше и приду просить у вас убежища в Нерчинских рудниках».

Салон прекратил свое существование в 1829 г. с отъездом Волконской в Италию. Жила княгиня в 1830‑х гг. в одном из самых известных уголков Рима – палаццо Поли, фасадом к которому служит знаменитый фонтан Треви с богом Океаном, созданный по эскизам Бернини (каждый день желающие вернуться в Рим туристы оставляют в фонтане в среднем до тысячи евро мелочью!). Княгиня, мечтающая о встрече российской и европейской культур, выбрала для себя не самое плохое место жительства. И как бы ни был хорош особняк на Тверской, с палаццо Поли он все же не выдерживает конкуренции. В Россию она приезжала еще несколько раз, но уже католичкой. Навещая Россию в 1840 г., она вновь хотела вернуться в православие. Похоронена Волконская в церкви Святых Викентия и Анастасии, что напротив знаменитого фонтана.

Потомки Белосельских‑Белозерских жили в особняке примерно до середины XIX в.

В 1860‑х гг. в доме на Тверской размещался дорогой детский пансион Э.Х. Репмана, от него в начале 1870‑х гг. здание перешло к С.М. Малкиелю. Самуил Малкиель, поставщик обуви для российской армии, нанял архитектора Августа Вебера для переделки дома. В 1874 г. фасад здания утратил все приметы «римского палаццо» на Тверской и, в частности, классический портик с колоннами. Но роскошный интерьер архитектору все же хватило ума сохранить.

После прогоревшего Малкиеля (подошвы для солдатских сапог оказались сделанными из дешевого и недолговечного сырья) дом пошел по рукам. На первом этаже разместился магазин портного Корпуса, на втором – богатые жильцы. Особняком по очереди владели купцы Носовы, Ланины, Морозовы.

Но, бесспорно, наиболее известным купцом – владельцем дома (с 1898 г.) являлся потомственный дворянин Григорий Григорьевич Елисеев, представитель знатной династии Елисеевых, происходившей из крепостных Ярославской губернии.

Дед Григория Елисеева – Петр Елисеевич некогда был садовником в рыбинском имении графа Николая Шереметева, того самого, что женился на крепостной актрисе Прасковье Ковалевой, ставшей Жемчуговой. Так что Елисеевы и Ковалева – одного поля ягоды (да и не Елисеевы они никакие, а Касаткины: Петр Касаткин – так звали садовника). С ягод‑то и завязалась вся эта история. Садовник оказался на редкость прытким и деловым. Как‑то в году 1812‑м, морозной зимой, под Рождество, преподнес он своему барину блюдо свежей земляники. Шереметев был ошеломлен: «Откуда взял? Как?» Не дождавшись вразумительного ответа, граф объявил садовнику: «Проси чего хочешь за свою землянику!» А тот, не будь дураком, быстро сориентировался. «Хочу, – говорит, – ваше сиятельство, вольную». Шереметев на радостях дал и вольную, и сто рублей в придачу.

Петр Елисеевич недолго думая собрал свои неказистые пожитки, прихватил жену и выехал в Петербург. Свое торговое дело он начал на Невском проспекте. Нет, конечно, ста рублей на магазин не хватило. Человек деловой, предприимчивый, он решил покупать оптом заморские фрукты – апельсины – и продавать их поштучно проезжавшим и проходившим мимо него петербуржцам. Вместе с женой они продавали апельсины (по копейке за штуку) с деревянных лотков, умещавшихся на голове. За день можно было выручить целый рубль! А за неделю – семь рублей. А если продавать апельсины не только с женой, а пристроить к этому делу трех сыновей и младшего брата Гришу? И уже в 1813 г. все они были в Петербурге, жили тут же, на Невском, в арендованной для торговли лавке. В том знаменательном году и возникло в столице товарищество «Братья Елисеевы», так Петр и Григорий Касаткины решили сохранить память о своем отце. С тех пор и стали они зваться Елисеевыми.

Дела быстро шли в гору. Да и товар для продажи Елисеевы выбрали на редкость удачный – торговать надо тем, чего у нас нет и где конкуренция отсутствует как таковая. Апельсинами и прочими заморскими фруктами торговали уже не сами Елисеевы, а нанятые ими торговцы. Лавки открылись и в других частях города. А Петр Елисеев задумывался над дальнейшим расширением бизнеса: а что, если покупать фрукты не у перекупщиков‑оптовиков, а прямо на том месте, где они произрастают? Это какую же прибыль можно получить! Для налаживания международных связей в 1821 г. он отправился на остров Мадейру, где перезнакомился с местными виноделами. Как это ему удалось сделать, до сих пор остается загадкой, ибо иностранными языками Елисеев не владел.

Тем не менее он быстренько договорился с тамошними виноградарями о поставках вина в Россию.

Надо ли говорить о том, каков был спрос на колониальные товары, привозимые Елисеевыми из‑за границы, особенно на вино? Начав с Мадейры, Елисеевы постепенно объехали всю Европу: Францию, Германию, Италию, Испанию, Португалию, Англию. Вина всех этих стран можно было приобрести в магазине Елисеевых на Васильевском острове. Что же до фруктов – не то что какой‑нибудь фейхоа или финик, а даже папайю можно было достать у Елисеевых, превратившихся для петербургских гурманов в поставщика номер 1.

Елисеевы завели собственный флот (на нем они добрались до Индии с ее пряностями и приправами), во Франции понакупили подвалов и погребов, где хранили виноград, предназначавшийся для вывоза в Россию. И кто бы ни стоял во главе фирмы, основным девизом Елисеевых на протяжении нескольких десятилетий было «цена и качество». Все всегда свежее, ни одного гнилого или испортившегося товара, и стоимость приемлемая.

После смерти Петра Елисеева в 1825 г. дело возглавил его сын Григорий Петрович, ставший действительным статским советником и гласным Петербургской городской думы, при нем в 1873 и 1874 гг. фирма удостоилась золотых медалей на международных выставках в Париже и Лондоне. Высоко оценили заслуги Елисеевых и на родине, удостоив в 1874 г. права (специальным императорским указом) ставить государственный герб на упаковке своей продукции.

Сын Григория Петровича, тоже Григорий (этим именем по семейной традиции называли старших сыновей), значительно расширил фамильное предприятие. В Париже, куда он в 1900 г. отправил на выставку свою коллекцию вин, ему присудили золотую медаль «За выдержку французских вин» и устроили обед в его честь в ресторане Эйфелевой башни, а еще наградили орденом Почетного легиона.

Григорий Елисеев не только продолжил дело отца и деда, но и увеличил оборот торгового дома «Братья Елисеевы» в двадцать раз. К началу XX в. его предприятие завозило в Россию одну четвертую часть всего импортного вина, а кроме того – чай, кофе, прованское масло, сардины, анчоусы, ост‑индский сахар, ром, трюфели и всякую всячину.

На долгие годы прилагательное «елисеевский» сало синонимом качества. Когда читаешь классиков русской литературы, создается впечатление, что кроме елисеевских вин в России ничего более и не было. У Ф.М. Достоевского в «Униженных и оскорбленных» читаем: «Ровно в семь часов вечера я уже был у Маслобоева <…>, на маленьком столике, в стороне, тоже накрытом белою скатертью, стояли две вазы с шампанским. На столе перед диваном красовались три бутылки: сотерн, лафит и коньяк, – бутылки елисеевские и предорогие».

Дмитрий Наркисович Мамин‑Сибиряк в повести «Верный раб» пишет: «Хозяин усадил гостей на диван и суетливо бегал из комнаты в комнату, вытаскивая разное барское угощение – початую бутылку елисеевской мадеры, кусок сыра, коробку сардин и т. д.».

«Потом идет крендель, уже классический, котелки, уключины… диск кривится, бутылка нюи с елисеевской маркой (непременно елисеевский нюи – что же вы еще придумаете более терпкого и таинственного?), пьяницы с глазами кроликов», – Иннокентий Анненский, записки.

А вот Викентий Вересаев в повести «Два конца»: «Она поставила на стол бутылку елисеевского лафита. И горячая нежность шевельнулась в его душе».

Можно было и не ходить к Елисеевым за вином, но не знать об их разнообразии было нельзя. Именно миллионер Григорий Елисеев и открыл на Тверской летом 1901 г. большой гастроном для продажи перечисленных вин и деликатесов – «Магазин Елисеева и погреба русских и иностранных вин». В нем имелось пять отделов: колониально‑гастрономических товаров, хрусталя Баккара, бакалейный, кондитерский, фруктовый, а также своя пекарня, выпекавшая вкуснейшие пирожные.

Такой же магазин открыли и в Санкт‑Петербурге на Невском проспекте, а затем и в Киеве. Магазины Елисеева предназначались для богатого сословия, а потому в них не продавались продукты так называемой первой необходимости, например хлеб и молоко. Простолюдина швейцар, стоящий при входе, мог и не пропустить в торговый зал. Фейсконтроль был строгий. И в этом было яркое отличие торговой политики Елисеевых, изменившейся почти за столетие, ибо в далеком 1813 г. они были готовы продавать свои товары абсолютно всем, а не избранным.

Елисеевский магазин после открытия

Бакалейный отдел магазина

Правление Елисеевского магазина

Интерьер магазина

Гастрономически‑колониальный отдел

Внутренний вид магазина

Сметливый Григорий Елисеев с выдумкой подошел к перестройке бывшего дома Волконской. Уже сам процесс строительства он превратил в рекламный трюк. Елисеев приказал одеть особняк со всех сторон в деревянные леса, что вызвало жгучий интерес у москвичей, мучавшихся вопросом: «А что же здесь все‑таки будет, да еще и рядом со Страстным монастырем?»

«Идет год, второй, но плотные леса все еще окружают стройку. Москвичи‑старожилы, помнившие, что здесь когда‑то жили черти и водились привидения, осторожно переходили на другую сторону, тем более что о таинственной стройке шла легенда за легендой. Нашлись смельчаки, которые, несмотря на охрану и стаю огромных степных овчарок во дворе, все‑таки ухитрялись проникнуть внутрь, чтобы потом рассказывать чудеса:

– Индийская пагода воздвигается.

– Мавританский замок.

– Языческий храм Бахуса.

Последнее оказалось ближе всего к истине.

Наконец леса были сняты, тротуары очищены, и засверкали тысячи огней сквозь огромные зеркальные стекла. Храм Бахуса», – описывал происходящее Владимир Гиляровский.

Торговая марка Елисеевского магазина

Перестройкой дома занимался петербургский архитектор Гавриил Васильевич Барановский, семейный архитектор Елисеевых (есть же семейные врачи, почему бы не бывать и семейным зодчим). Для Елисеевых Барановский построил несколько домов в Санкт‑Петербурге.

Работая над проектом московского магазина Елисеевых, Барановский так увлекся, что признавался близким, что создает архитектурный памятник самому себе. Московские власти препятствий зодчему не чинили, закрывая глаза на увеличение проемов окон, слом перегородок, разрушение одноэтажного домика во дворе будущего магазина.

Отделкой интерьеров вместе с Барановским занимались архитекторы Владимир Воейков и Мариан Перетяткович. В процессе «отделки» окончательно утрачена была широкая беломраморная лестница, которая вела в салон Волконской. Пострадали и сами апартаменты Волконской, сегодня мы лишь мысленно можем представить себе, где именно находился салон: следует подойти к рыбному отделу и посмотреть вверх. Туда обычно и спешил Пушкин.

Центральный проезд для карет превратился в главный вход в магазин. На месте апартаментов возник огромный торговый зал, сияющий тысячами огней огромных люстр, бросающих ослепительный свет на затейливую отделку стен и ломящиеся от яств витрины и прилавки.

Летним днем 1901 г. деревянный ящик наконец‑то показал свою начинку. В прозе и не передать впечатления немногих счастливых обладателей пригласительных с золотой виньеткой билетов:

А на Тверской в дворце роскошном Елисеев

Привлек толпы несметные народа

Блестящей выставкой колбас, печений, лакомств…

Ряды окороков, копченых и вареных,

Индейки, фаршированные гуси,

Колбасы с чесноком, с фисташками и перцем,

Сыры всех возрастов – и честер, и швейцарский,

И жидкий бри, и пармезон гранитный…

Приказчик Алексей Ильич старается у фруктов.

Уложенных душистой пирамидой,

Наполнивших корзины в пестрых лентах…

Здесь все – от кальвиля французского с гербами

До ананасов и невиданных японских вишен.

Стихи эти написал сам Владимир Гиляровский, участник открытия «Храма обжорства». Елисеевский (он мог называться и Касаткинским) сразу стал главным магазином Москвы, задававшим тон всей остальной торговле.

А тем временем подрастала новая смена – у Григория Елисеева было пятеро сыновей и дочь, на образование которых он денег не жалел. Правда, старшего сына звали не Григорием, как испокон веку заведено было в семье, а Сергеем. И у него душа к торговому делу не лежала, а интересовали Сергея Елисеева науки. В 1912 г. он стал первым европейцем, окончившим Токийский императорский университет, преподавал восточные языки в Петербургском университете.

Но кроме него было еще четыре сына. И все вроде бы шло по‑старому, в лучших елисеевских традициях. Глава династии вправе был ожидать от своих наследников не только уважения и глубокого почтения, но и дальнейшего развития бизнеса, приносящего огромные барыши.

В один день все перевернулось вверх дном. Не происки конкурентов сыграли злую шутку с любвеобильным Григорием Елисеевым, а тяжелая семейная драма. 1 октября 1914 г. жена его Мария Андреевна повесилась на косе, не выдержав переживаний от плохо скрываемой измены мужа. А ведь она с 1896 г. была еще и компаньонкой супруга в товариществе «Братья Елисеевы».

Не прошло и месяца, как Григорий Елисеев обвенчался с полюбовницей. Прознав об этом, сыновья прокляли отца и дали зарок отнять у него единственную дочь Марию, что в итоге и сделали. Девочку выкрали среди бела дня по пути из гимназии домой. Теперь потомственный дворянин Елисеев остался один, как осенний лист.

А репортерам только этого и надо – наперебой описывали московские и петербургские газеты подробности произошедшего, смакуя детали и обсуждая подробности. Желтая пресса – она и есть желтая. И уже не магазины Елисеева были главным объектом журналистских статей, а исключительно его личная жизнь и война с сыновьями. Написали и о попытках Елисеева судиться с похитителями, но куда там – дочь сама заявила, что жить с родным папашей не желает.

А тут как раз 1917 г. подоспел. Еле успел Григорий Григорьевич унести ноги, бросив все – и магазины, и шоколадную фабрику, и пивной завод «Новая Бавария». Было что оставить на память победившему пролетариату. Понаехавшая в Москву солдатня с открытым ртом взирала на роскошества Елисеевского магазина на Тверской, потому как более смотреть было не на что – после Октябрьского переворота куда‑то подевались все товары. Кому‑то могло показаться, что продукты забрал с собой в Париж Елисеев.

Как вспоминала Н.В. Крандиевская, вторая жена писателя Алексея Николаевича Толстого, весной 1918 г. в Москве весьма сильно ощущался продовольственный голод, и вот, «когда прислуга, вернувшись с рынка, объявила, что провизии нет и не будет, Толстой очень удивился: «То есть как это не будет? Что за чепуха? Пошлите к Елисееву за сосисками и не устраивайте паники». Но выяснилось, что двери магазина Елисеева (на Тверской улице) закрыты наглухо и висит на них лаконичная надпись: «Продуктов нет» («И не будет», – приписал кто‑то сбоку мелом)…»

Эмиграция примирила Елисеевых. Сам Григорий Григорьевич прожил 84 года и упокоился в 1949 г. на кладбище Сен‑Женевьев‑де‑Буа под Парижем. Его сын Сергей стал крупным востоковедом, преподавал в Сорбонне, удостоился, как и отец, ордена Почетного легиона, только не за лучшие вина, а за научные достижения, прожил 86 лет. Два его сына Никита и Вадим – внуки Григория Григорьевича – также стали востоковедами. Они участвовали в движении Сопротивления, а Вадим Сергеевич Елисеев внес бесценный вклад в развитие французской культуры. С 1956 г. он служил главным хранителем художественных и исторических музеев Парижа, неоднократно бывал в СССР и России.

Во время своих приездов в Москву Вадим Елисеев нередко останавливался в гостинице «Националь» и любил прогуляться по улице Горького. В 1970‑х гг. интеллигентного мужчину с повязанным по‑французски шарфом на шее не раз видели продавцы магазина. Он часто заходил сюда, производя странное впечатление: по виду – иностранец, а говорил по‑русски. Он ничего не покупал, лишь смотрел на оставшиеся не тронутыми с давних времен интерьеры Елисеевского.

Несмотря на то что особняк на Тверской принадлежал Елисеевым лишь до 1917 г., в дальнейшем предназначение дома не изменилось (хорошо покушать хотелось и после Октябрьского переворота). В советские времена магазин был известен как гастроном номер 1, а в народе его все равно называли Елисеевским. Старожилы любили говаривать: «Зайду к Елисееву».

Правда, доступным для простых советских людей этот магазин стал только в последние десятилетия советской власти. Дело в том, что долгое время Елисеевский был открыт только для иностранцев и представителей номенклатуры, затем рамки расширили. Сюда стали пускать и тех, у кого были советские деньги. Но число таких покупателей было невелико, так как и до войны 1941–1945 гг., и несколько лет после в СССР была карточная система.

Но все же в Елисеевском всегда можно было если уж не купить дефицитные продукты, то хотя бы посмотреть на них. И не случайно, что в 1982 г. именно в кабинет директора гастронома номер 1 Юрия Соколова нагрянули сотрудники правоохранительных органов (в этот раз они явились не за дефицитом, за которым сюда всегда стояла очередь из самых‑самых народных артистов, писателей, музыкантов, ученых). Директору надели наручники и через торговый зал вывели на улицу.

Обвинялся Соколов во взяточничестве. Поначалу никаких показаний он не давал. Но затем стал сотрудничать со следствием, надеясь на смягчение наказания. Суд состоялся в 1984 г. Но когда судья огласил приговор – высшая мера наказания с конфискацией имущества, – Соколов был поражен. Его не спасли даже боевые награды. Вскоре приговор был приведен в исполнение. Но продуктов от этого больше не стало.

А вот бывшие сослуживцы Соколова с теплотой вспоминают по телевизору о своем директоре. Исключительно хозяйственный был человек, прекрасный организатор, говорят они, первый приходил в магазин, открывал его и он же закрывал. А то, что брал, так это везде так было. И ведь не себе оставлял, а все наверх передавал. Но кому шли взятки там, наверху, советские люди так и не узнали. Пройдет всего лет десять, и за такие дела вместо расстрела будут раздавать ордена.

В этом магазине любили бывать многие представители российской интеллигенции, ученые, артисты, писатели (еще задолго до Соколова). В 1901 г. в доме располагался Литературно‑художественный кружок. Собирались здесь и члены Русского охотничьего клуба, и московские купцы (некоторое время в здании был Московский коммерческий суд), а еще дом сдавался под Инженерное училище и Первую женскую гимназию. В 1900‑х гг. в жилой части здания жил театральный режиссер Ю.С. Озаровский. У него часто в 1917 г. бывал упоминавшийся уже писатель А.Н. Толстой. Вместе с режиссером Толстой обсуждал будущую постановку в театре Корша своей пьесы «Горький цвет».

С 1935 г. здесь жил писатель Н.А. Островский, автор знаменитого в советское время романа «Как закалялась сталь». Известно, что в последние годы жизни писатель был тяжко болен, парализован, но продолжал писать. К этому времени относится создание Островским романа

«Рожденные бурей». Писатель умер 32 лет от роду, в 1936 г., что не помешало более чем через три десятка лет наградить его премией Ленинского комсомола. В 1940 г. в его квартире создан мемориальный музей.

Тверская ул., дом 15

Кутежи Чехова

На старой фотографии справа от генерал‑губернаторского дома мы видим сильно перестроенное в 1930‑х гг. здание бывшей гостиницы «Мадрид». В этом доме находилось в разное время сразу несколько гостиниц – меблированных комнат, как тогда говорили. Первоначально здесь располагалась гостиница «Север». Но тогда это было совсем немодное имя. В ходу были заграничные наименования гостиниц, да еще и с использованием названий зарубежных городов – «Париж», «Лувр», «Дрезден».

В гостинице в разное время проживали А.С. Пушкин, И.С. Тургенев, А.Н. Островский, Н.А. Некрасов, А.П. Чехов, хирург Н.И. Пирогов. Здесь же жили во время своего приезда в Москву композитор Роберт Шуман и его жена, пианистка Клара Шуман (в 1844 г.). Особенно сильное впечатление произвел на них Кремль, а о самом городе Клара Шуман сказала: «Москва – единственный в своем роде город, во всей Европе нет ничего подобного».

В одно время с гостиницей «Мадрид» в этом же доме в позапрошлом веке располагался и отель «Лувр». Вход в «Мадрид» был с Леонтьевского переулка, а в «Лувр» с Тверской улицы. «Лувр» и «Мадрид» сообщались между собой внутренними переходами, коридорами, черными лестницами. Пользовавшиеся ими для сокращения времени постояльцы «Лувра» и «Мадрида» и их гости назвали эти переходы «Пиренеями». На старой фотографии видны даже вывески этих гостиниц. В «Мадриде» жили люди побогаче, а «Лувр» был рассчитан на людей с более скромным достатком.

В «Лувре» бывал А.П. Чехов. Он приходил в гости к артистке Л.Б. Яворской. А в «Мадриде» жила писательница Т.Л. Щепкина‑Куперник, находившаяся в дружеских отношениях и с Яворской, и с Чеховым. К слову, Яворская и Щепкина‑Куперник крепко дружили, как гласит русская поговорка, жили не разлей вода.

И вот однажды, в 1894 г., гости, собравшиеся у Яворской, в том числе и Чехов, пригласили присоединиться к ним и Щепкину‑Куперник, и находившуюся у нее певицу Большого театра В.А. Эберле. Вместе с Чеховым к Яворской в тот вечер пришли писатели И.Н. Потапенко и П.А. Сергеенко.

Потапенко и Сергеенко связывали с Чеховым в молодости общие интересы, устремления, симпатии. Они часто встречались в театрах, в литературных кружках, в редакциях газет и журналов. Нередко их дружеские встречи проходили в атмосфере веселых импровизаций и шуток.

Как вспоминали современники, в гостиницах Чехов нередко любил и «кутнуть», как он выражался. «Кутежи» Чехов любил, впрочем совершенно платонически.

«Он ничего, кроме легкого вина, не пил, да и то в самом умеренном количестве, но в компании, где‑нибудь у цыган, он бывал заразительно весел и неистощим на добродушные шутки. Помнится мне, как в маскараде, где мы как‑то коротали с ним вечер в обществе Мамина‑Сибиряка и Тихомирова, он шепнул цыганам, что Мамин и Тихомиров – богатейшие сибирские купцы‑золотопромышленники. Конечно, цыганки весь вечер не отходили ни от добродушного толстяка Мамина, дымившего своей вечной трубкой, ни от Тихомирова с его лысиной и дремучей бородой… Все удивлялись, глядя на эту исключительную лукавую ласковость цыганок, а больше всех сами Мамин и Тихомиров. Но Чехов, сдерживая смех, все продолжал свою мистификацию и все шептал цыганкам:

– Богатейшие сибиряки… первостепенные золотопромышленники», – вспоминал один из участников такого вот «кутежа».

Дом почти сразу после Февральской революции заняли большевики со своим Московским комитетом РСДРП(б), Центральным штабом Красной гвардии, а вдобавок еще и с редакциями газет «Социал‑демократ» и «Деревенская правда».

Именно отсюда в ночь с 25 на 26 октября 1917 г. по старому стилю отдавались приказы по захвату московской почты, телеграфа, а также вокзалов.

Тверская ул., дом 16

Сгоревший Дом актера и ресторан с Бородой

Дом построен в 1880 г., архитектор А.Е. Вебер. В 1935 г. здание надстроено верхними этажами. В 1991 г. сгорело, позднее перестроено до неузнаваемости.

Начиная с 1937 г. в этом доме, отмечавшем своим изящным куполом встречу Тверской улицы и Пушкинской площади, находилось Всероссийское театральное общество, Центральный дом актера имени А.А. Яблочкиной и ресторан при нем, где в свободное время собирались ведущие (и не совсем) артисты московских театров, а также служители других муз. Особенно славился Дом актера своими театральными капустниками.

К сочинению сценариев капустников был причастен и Михаил Булгаков, о чем упоминает в своих дневниках его жена Елена Сергеевна. Видимо, сцена Дома актера оказалась более благосклонной к произведениям Булгакова, чем сцена МХАТа, разногласия писателя с которой взялся разрешить сам товарищ Сталин. Булгаков был и среди посетителей актерского ресторана, одного из наиболее известных застольных заведений довоенной Москвы, собирательный образ которых он создал в своем главном романе «Мастер и Маргарита».

Ресторан ВТО был известен своим метрдотелем, звали которого Яков Данилович Розенталь. А прославила его большущая борода, как говорили, «бородища как у Черномора или Карабаса‑Барабаса». Образ бородача‑ресторатора стал легендарным. Поэтому, стоило кому‑либо из счастливчиков, ранее бывавших здесь, произнести фразу «Идем к Бороде», и мгновенно все понимали, что речь идет о ресторане Дома актера.

Тверская улица, дом 16. 1900‑е гг.

Леонид Утесов рассказывал: «Вспоминаю Бороду – так мы называли незабвенного Я.Д. Розенталя. Мы говорили: идем к Бороде, потому что чувствовали себя желанными гостями этого хлебосольного хозяина. Он не только знал весь театральный мир, но и вкусы каждого, умел внушить, что здесь именно отдыхают, а не работают на реализацию плана по винам и закускам. Это – начиная с конца двадцатых годов. Но и в шестидесятых элегантная фигура Бороды была знакома посетителям ВТО: в последние годы жизни он работал там и был доброй душой дома».

Ресторан «У Бороды» увековечен и в литературе – в романе Юрия Трифонова «Время и место» и повести Виктора Драгунского «Сегодня и ежедневно»:

«В назначенный день встретились на бульваре, обнялись, расцеловались, смотрели друг на друга полумертвыми глазами, увидели несчастья, болезни, старость, какая‑то сила бросила их через дорогу в театральный ресторан, к знаменитому Бороде, который обхватил Мишу за плечи, затрясся, заплакал; много пили, ели, курили, пили кофе, снова водку; подсаживались разные люди, мешали разговору, но и помогали, помогали вынести невыносимое вместе с салатом, окурками, болтовней о футболе, ужасными новостями о тех, кто погиб на войне, кто кого бросил, к кому ушел, было важно, что сидят вместе, их видят вместе, обнимаются пьяно, чокаются со всеми подряд; мелькали удивленные взгляды, один не подал руки, а с Мишей расцеловался, можно было не замечать» (Юрий Трифонов. «Время и место»).

Михаил Булгаков познакомился с Бородой еще до открытия Дома актера, когда «организатор ресторанного дела» трудился директором ресторана Дома Герцена на Тверском бульваре, дом 25 (в романе «Мастер и Маргарита» – Дом Грибоедова). Яков Розенталь послужил одним из прототипов Арчибальда Арчибальдовича, директора ресторана Дома Грибоедова, покинувшего его перед самым пожаром и стащившего с собой два ворованных балыка.

Знавшие Розенталя лично подтверждают, что его портрет совпадает с образом Арчибальда Арчибальдовича: «Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из‑за которого торчали рукоятки пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Карибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой». Последнее предложение скорее относится к бурной биографии Бороды, служившего в Первую мировую войну интендантом.

Ресторан ВТО привлекал деятелей советского искусства и в 1960–1970‑х гг., когда он стал просто‑таки меккой отечественной культуры. А некоторые деятели, впервые посетив Москву, и вовсе стремились попасть не в Мавзолей, а в ресторан ВТО, где собирались не только актеры, но и поэты, музыканты, писатели, художники и люди прочих творческих профессий. Иногда встречи в ресторане не заканчивались после его закрытия, а плавно перемещались в другие злачные места, например в ресторан аэропорта Шереметьево, работавший круглые сутки, что говорит о том, что некоторые мастера культуры в деньгах особо не нуждались.

Александр Эскин. Художник Б. Ефимов

Вспоминая свою бурную молодость, Василий Аксенов писал, как, выходя поздним вечером из ресторана ВТО, его друг Евгений Евтушенко был способен часами бегать по улице Горького и мучить случайных прохожих одним вопросом: «Кто в России первый поэт?», надеясь при этом на то, что назовут именно его фамилию. Но прохожие почему‑то называли совсем других поэтов. Как‑то в ресторане Дома актера к ним с Евтушенко подошел незнакомый человек и спросил: «Вы Евтушенко?» – «Да», – ответил тот. «Тогда, может, вы что‑нибудь споете?»

Завсегдатай Дома актера журналист Анатолий Макаров в книге «Московская богема» отмечал: «Большое шестиэтажное здание, образовавшее угол Пушкинской площади и улицы Горького, было несомненным памятником краткого российского капитализма и отражением всех его излишеств и несуразностей. В нем была масса лестниц, запутанных коридоров, роскошных гостиных и темных тупиков. В какой‑то мере само устройство Дома актера могло служить метафорой существования артиста в СССР, а может, и во всем мире. И уж, конечно, ничуть не метафорическим, а самым что ни на есть реальным приютом бродяжьей актерской души был, быть может, самый знаменитый московский ресторан на первом этаже Дома актера».

14 февраля 1991 г. Дом актера сгорел, ровно в пятьдесят четвертый день своего рождения. Внутренние помещения выгорели полностью, а вместе с ними погиб и бесценный архив, не говоря уже о ресторане. В середине 1990‑х гг. здание восстановили (о том, что слово это употреблено здесь условно, объяснять, наверное, не нужно), но Дом актера находился к тому времени уже в другом месте – на Арбате.

На тему случившегося пожара написал стихи Константин Ваншенкин:

Полыхнувшие в разные годы

ВТО и «Славянский базар».

Хорошо, что свободны проходы, –

Впрочем, ночью случился пожар.

Ресторана соседство со сценой.

Совпаденье? Возможно, и так.

Эта близость казалась бесценной

И сулила взаимный аншлаг.

…Видеть пламя в оконных проемах

И железных конструкций прогиб

В бедных зданиях, с детства знакомых!..

Слава богу, никто не погиб.

Сегодня от ресторана остались лишь одни воспоминания, воплощенные в названиях подаваемых здесь когда‑то изысканных блюд: судак «Орли», «Бризоль», котлеты «Адмирал» и, конечно, сельдь по‑бородински – ароматное филе селедочки в густом орехово‑томатном соусе, автором рецепта которого и был Яков Данилович Розенталь, так называемый Борода.

И последнее – никто не обратил внимания ни тогда, ни сейчас на удивительное соседство – ресторан «У Бороды» стоял напротив «Дома под юбкой»! Юбка износилась раньше Бороды.

Тверская ул., дом 17

«Дом под юбкой» вместо храма

На месте нынешнего дома номер 17 стояла раньше церковь Димитрия Солунского, что у Тверских ворот. Первоначально, в XIV–XV вв., храм принадлежал подворью Киево‑Печерской лавры. Затем, в 1644 г., церковь стала приходской и была отстроена из камня.

В очередной раз церковь перестраивалась в 1791 г., после чего она приобрела вид характерного памятника екатерининского классицизма. Главный ее престол был освящен во имя Святой Троицы, а придел – в честь Святого Димитрия Солунского. На апсиде храма был помещен образ Иисуса Христа, находившийся ранее на разрушенных Тверских воротах Белого города. Храм был известен своими певчими, послушать которых собирались не только прихожане церкви, но и многие ценители хорового пения.

Тверская улица, дом 16 и храм Димитрия Солунского. 1900‑е гг.

Храм Димитрия Солунского

Страстная площадь. В правом нижнем углу храм Димитрия Солунского. 1920‑е гг.

Стояла здесь и колокольня, сохранившаяся с XVII в., в которой был ярко представлен переход от звонницы: в поперечной стене четверика было только два пролета, в продольной – три. Четверик покоился на более широком основании, что вместе с сильным наклоном шатровой башни придавало всей небольшой постройке своеобразный характер глубокой старины.

Уникальность колокольни должна была послужить своеобразной охранной грамотой, способной защитить ее от сноса, – так считали советские архитекторы и искусствоведы (Барановский и другие). Но их доводы оказались Моссовету недостаточно вескими, и в 1934 г. церковь с колокольней снесли, для того чтобы в 1939 г. на этом месте по проекту архитектора Мордвинова появился вполне заурядный дом.

Таких домов на Тверской немало – Мордвинов являлся одним из организаторов застройки улицы Горького поточно‑скоростным методом. Чтобы это здание отличалось от своих тяжеловесных собратьев, Мордвинов взгромоздил на крышу дома гипсовую скульптуру стройной девушки в развевающемся легком платье с серпом и молотом в руках (скульптор Г.И. Мотовилов). «Живу под юбкой», – шутили обитатели этого дома, которых никак нельзя было отнести к «простым советским людям». Некоторые внимательные граждане, пока в 1958 г. девушку из‑за ветхости не убрали, узнавали в скульптуре балерину Ольгу Лепешинскую.

«Дом под юбкой». Тверская улица, дом 17

Заглянем в путеводитель по сталинской Москве 1949 г., где этому дому уделено особое место:

«У впадения Тверского бульвара в площадь, как и раньше, стоит памятник Пушкину, но против него, на углу бульвара и улицы Горького, прохожий не увидит уже ветхой церквушки – на ее месте вырос громадный дом с магазинами в нижнем этаже и с квартирами в верхних. Многоэтажный дом украшает женская скульптурная фигура.

Широким жестом она как бы приветствует всенародных героев или почетных гостей, прибывающих в столицу с Белорусского вокзала или с аэродрома и направляющихся по улице Горького в центр, к Красной площади, к Кремлю. Мимо нее в дни празднеств и торжеств шествуют и колонны демонстрантов, могучим потоком вливающиеся в улицу Горького.

В дни таких празднеств ключом бьет жизнь на Пушкинской площади. Против дома газеты «Известия» – высокого темно‑серого здания с широкими окнами – по праздникам обычно устраивается гулянье для детей. Вырастают причудливые домики, появляются карусели, в центре зимой красуется елка, – площадь наполняется детским гомоном, возгласами радости, счастливым смехом. На Пушкинской площади предстоят большие реконструктивные работы – возведение новых монументальных зданий, разбивка большого сквера. Будет озеленена и вся улица Горького. Далее по улице Горького – площадь Маяковского, где воздвигнуто здание с великолепным концертным залом имени Чайковского и где строится обширное здание новой гостиницы. На этой площади будет установлен памятник Владимиру Маяковскому – «лучшему, талантливейшему поэту нашей Советской эпохи».

Только москвичи‑старожилы помнят, что некогда сталинские дома в начале улицы Горького были отмечены скульптурами, изображающими (в натуральную величину) советских людей разных профессий и возрастов. Тот же Мордвинов, спроектировавший дома 4–8 в начале улицы, украсил две башни, отмечающие вход в Георгиевский переулок, парными изваяниями советских юноши и девушки (архитекторы Д.П. Шварц и др.). В дальнейшем их постигла та же участь, что и балерину на доме 17.

Все эти недосягаемые произведения пластического искусства на крышах сталинских домов возникли не случайно и не просто так. Они должны были составлять общий дружный хоровод вокруг главной и самой большой скульптуры – Ленина на Дворце Советов. Сегодня от этой воздушной процессии остались скульптуры на здании Библиотеки имени Ленина.

Пушкин и балерина

Следующим ориентиром, позволяющим не спутать этот дом с другими, стал магазин «Армения» (с 1952 г.). Уже знакомый нам скульптор Коненков, вернувшийся из‑за границы после Великой Отечественной войны и имевший здесь мастерскую, жаловался на имущественные притязания директора магазина «Армения» – он никак не мог найти с ним общий язык.

После 1917 г. Коненков активно участвовал в претворении в жизнь ленинского плана монументальной пропаганды, в соответствии с которым в молодой Советской России должны были появиться новые памятники выдающимся революционерам и борцам за народное счастье. В частности, скульптор стал автором памятника Степану Разину, установленному на Красной площади. Но памятники эти простояли недолго. Недолго прожил в СССР и сам автор, выехав за границу в середине 1920‑х гг., когда еще можно было. Жаль только, что не увидел Сергей Тимофеевич разгара этой самой борьбы за народное счастье, а точнее, ее результата, пришедшегося, как известно, на 1937‑й и последующие годы.

В это время скульптор был в Соединенных Штатах Америки, где плодотворно работал. Широко известен он стал особенно после своего кресла «Удав». Оно много выставлялось на его выставках. Однажды две американки, пришедшие посмотреть творения Коненкова, все ходили вокруг кресла и долго его рассматривали. Ведь сделано оно было из натуральных деревянных корней толщиной сантиметров в двадцать.

– Как же это он их так скрутил! – восхитилась одна дама.

– Он же русский! – пояснила другая.

Когда Коненков жил в Нью‑Йорке, к нему приходил позировать физиолог И.П. Павлов, причем всегда точно в указанное время.

– Только не нравится мне ездить к вам в мастерскую на автомобиле, – признался он как‑то скульптору. – Не люблю это механическое чудовище. Вот на лошади бы.

– Завтра вы приедете к нам на лошади, – заверила физиолога жена Коненкова.

Она отправилась в Центральный парк и договорилась с извозчиком, который там обычно катал отдыхающих. Тот должен был подъехать к отелю, где остановился Павлов, и, завидев пожилого джентльмена в сопровождении сына, везти его по указанному адресу – в мастерскую.

На следующий день Павлов явился с опозданием на полчаса. Он был в ярости.

– Я ждал вашу лошадь, а она так и не явилась! – сказал он обиженно. – А теперь я позировать не могу, у меня весь день дальше распланирован.

Жена Коненкова пошла в парк выяснять отношения. Извозчик признался, что не смог заставить лошадь выехать из парка – всю жизнь она прокатала только там. Едва Павлов об этом узнал, как сразу простил скульптора.

– Ага! Вот видите, – радостно заявил он, – моя теория условных рефлексов подтверждается!

В последнее время стала известна секретная миссия жены Коненкова в США. В это время жена у Сергея Тимофеевича была уже другая – Маргарита Ивановна Воронцова‑Коненкова – русская эмигрантка, графиня, будучи агентом советской разведки, более двадцати лет провела на нелегальном положении в Соединенных Штатах Америки.

В 1935 г. она свела довольно тесную дружбу с самим Альбертом Эйнштейном. Во время войны Эйнштейн жил в Принстоне (штат Нью‑Джерси) и работал там профессором университета. Создатель теории относительности и скрипач по совместительству испытывал к Коненковой самые глубокие и нежные чувства. Они достаточно часто встречались (встречи между возлюбленными происходили вне дома, иногда в университетском кабинете ученого), он посвящал ей стихи и писал ей нежные письма во время ее отъездов. Кстати, почти через полвека любовные письма Эйнштейна к Маргарите Коненковой были выставлены на аукционе «Сотбис». Десять писем, датированных 1945 и 1946 гг., были предъявлены для продажи неназванными родственниками Коненковой. Письма представляли собой листки бумаги, исписанные по‑немецки изящным почерком, который, по мнению экспертов, несомненно, принадлежит гениальному физику.

Эйнштейн позже представил свою подругу руководителю атомного проекта в лаборатории Лос‑Аламоса Роберту Оппенгеймеру, а также и некоторым другим физикам, игравшим заметную роль в разработке атомного оружия. Через Оппенгеймера Маргарита Коненкова познакомилась с его женой Кэтрин. Супруги Оппенгеймер придерживались левых взглядов в политике, не скрывая симпатий к Советскому Союзу, а Роберт и вовсе состоял в Коммунистической партии США. Короче говоря, для вербовки они были вполне подходящим объектом.

«Научным руководителем» Коненковой была резидент советской разведки в США капитан госбезопасности Елизавета Зарубина, направленная за границу лично Сталиным для сбора сведений об американской атомной бомбе и вербовки наиболее ценных американских ученых. Надо сказать, что в это время в США находилось так много советских разведчиков (а именно об этом свидетельствуют многочисленные мемуары, вышедшие в последнее время), что складывается впечатление, что вся советская разведка выехала тогда за океан. И если это так, то не зря. Ведь, в конце концов, именно благодаря этим людям Советский Союз стал ядерной державой.

Каждый резидент отвечал за свой участок работы. Зарубина получила задание поближе подобраться к семье американских физиков‑ядерщиков и в том числе курировала деятельность Коненковой. Графиня получила задание от Зарубиной, чтобы та познакомила ее с женой Оппенгеймера. Ведь в самом деле, а как иначе советская разведчица могла войти в дом физика – только через знакомство с его женой!

Вскоре Зарубина стала часто бывать в доме Оппенгеймеров.

А супруги Коненковы тем временем продолжали часто навещать Эйнштейна. На таких встречах присутствовала обычно и жена Эйнштейна. Хотя бы внешне создавалась семейная идиллия. Сам скульптор вряд ли знал о подпольной миссии своей жены. Не догадывался он и о том, что жена ему изменяла с великим физиком. А может быть, и догадывался, но ведь Маргарита совершала свои измены не просто так, а для дела… И если бы скульптор узнал об этом, то вряд ли стал бы выяснять отношения. Маргарита изменяла ему не для себя – для родины, на которую он так хотел вернуться.

Но не только информацию об атомной бомбе собирала жена скульптора. Она внесла свой вклад и в решение важнейших задач советской внешней политики. Так, однажды от Елизаветы Зарубиной Коненкова получила задание внушить Эйнштейну необходимость подписания им приглашения руководителям советского Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) посетить США. Во время войны Сталин решил отправить наиболее представительных его членов в США. Но как это сделать? Самим напрашиваться – унизительно. Вот если бы пригласили. И не кто‑нибудь, а самые уважаемые представители американской общественности.

Однажды Зарубина пришла к Оппенгеймерам и стала говорить о необходимости написать такое письмо. Оппенгеймер согласился. Он сказал, что подпишет нужное письмо‑приглашение, но высказал предположение, что будет лучше, если письмо подпишет председатель Комитета еврейских ученых, писателей и артистов Эйнштейн, а он как член Комитета готов поставить и свою подпись.

Дело оставалось за Эйнштейном. Здесь и понадобилось все влияние Коненковой, которое она оказывала на всемирно известного физика. Она уговорила Эйнштейна подписать письмо‑приглашение. Происходило это в университетском кабинете физика. Здесь же состоялась и последующая встреча Эйнштейна с Михоэлсом, приехавшим к нему, как они оба думали, благодаря этому письму.

Если верить мемуарам советского разведчика Павла Судоплатова, Маргарита Коненкова была агентом, проходившим под оперативным псевдонимом Лукас, и в ее задачу входило оказывать влияние на ученых, занятых разработкой американского ядерного оружия в рамках программы «Манхэттен». И вместе с тем американские эксперты считают крайне маловероятным, что Эйнштейн способен был чем‑либо помочь Советскому Союзу, поскольку не был вовлечен в американский ядерный проект на техническом уровне. Лукавят американцы. И никогда не признаются в том, что великий физик мог работать на «империю зла». Но мы‑то знаем, кому он показал свой знаменитый язык!

В отличие от экспертов, домработница Эйнштейна правды не скрывала, сказав однажды: «Ему нравились красивые женщины, а они его просто обожали». Примерно в том же духе отзывался один из друзей великого физика: «Эйнштейн достаточно сексуален и в полной мере пользуется своим природным обаянием».

Расстались влюбленные в 1945 г. Продолжала ли свою конспиративную деятельность графиня после возвращения в СССР – об этом нам ничего не известно. А вот перед ее мужем открылись самые широкие перспективы. Вернувшись в СССР из США в 1945 г., Коненков стал активно работать в жанре скульптуры, получил звание народного художника СССР, академика и даже Героя Социалистического Труда (к девяностолетию). Прожил он почти сто лет.

В Москве в честь С.Т. Коненкова названа улица, а на Тверской улице, в доме номер 17, располагается его мемориальный музей‑мастерская. Как‑то в 1968 г. Коненков задумал лепить бюст поэта А.Т. Твардовского, для чего он и пригласил последнего в свою мастерскую на улицу Горького. Как свидетельствует заместитель Твардовского по «Новому миру» А.И. Кондратович, Твардовский «приехал оттуда ошарашенный»:

«Вначале все шло мило, хорошо, но потом вдруг старик стал заговариваться. Прежде всего, Твардовского удивило, что в мастерской стоят несколько бюстов Сталина. Твардовский заметил это Коненкову. Тот взъерошился: «А что? Это был великий человек! Это был такой великий человек! С ним Бог пришел к нам».

Твардовский остолбенел. Но Бог стал присутствовать и потом:

– Я люблю одного поэта – Блока, – сказал Коненков. – Как у него сказано: «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос».

Твардовский заметил, что в своих статьях и книжках он пишет совсем другое. Старик замахал руками: «Какие статьи, какие книжки! Я их даже не читал. Приносят мне, я что‑то подписываю!»

Между тем работа шла: Коненков решил делать Твардовского под Теркина. И напряжение разговора росло.

– А чего же вы за границу уезжали? – спросил Твардовский.

– Бога искал. Бога искал.

– И в Сталине нашли и потому вернулись?

– Да, нашел и вернулся.

Начал ругать нынешнее руководство.

– Никитка был дурак, но заезжал, смотрел, что я делаю, а эти забыли меня, а у меня вон крыша протекает[12].

Уже в конце работы Твардовский что‑то снова непочтительно отозвался о Боге, и Коненков совсем взорвался.

– Я думал, что вы другой, а вы вот какой.

Схватил уже почти готовую голову, затрясся:

– В творило я ее сейчас! В творило!

Но не бросил.

Это был первый и последний сеанс. Больше Твардовский к Коненкову не ходил, говоря при этом: «Он же сумасшедший».

Пушкинская площадь, она же у Тверских ворот, она же Страстная, она же…

За свою долгую жизнь площадь, о которой мы поведем рассказ, носила по меньшей мере четыре названия: у Тверских ворот, Страстная, Декабрьской Революции и, наконец, Пушкинская. Каждое из названий олицетворяет историческую эпоху, повлиявшую на его возникновение.

Изначально площадь возникла на месте Тверских ворот Белого города, окружавшего мощной каменной стеной ту часть Москвы, что вмещала в себя Кремль, Китай‑город и приставшую к нему местность. Возведение крепостной стены началось при царе Федоре Иоанновиче в 1585 г. и продолжалось до 1591 г. под руководством известного русского зодчего Федора Коня (он выстроил также крепостные стены Смоленска). Правда, в документах XVI–XVII вв. упоминаются и другие даты окончания строительства: от 1589 до 1593 г.

Возводили стену на упругом фундаменте из деревянных свай и распорок из белокаменного бута в расчете на сопротивление артиллерийскому обстрелу. Толщина высоких десятиметровых стен достигала шести метров (и в этом она может сравниться с Великой Китайской стеной). Основным строительным материалом был известняк, из которого издавна сооружали в Москве соборы и другие значительные здания. Кремль в XIV в. также выстроили из известняка. Поэтому и зовется древняя Москва белокаменной. Впрочем, и в других европейских городах древние крепости тоже строили из благородного светлого камня. Например, при возведении лондонского Тауэра использовали песчаник.

Белый город. План швейцарского художника Маттеуса

Наш камень, белый подмосковный известняк, обладая ровной, без раковин, поверхностью, отличался важным декоративным свойством – наличием собственного оттенка, например, палевого, желтого или розового. Для предохранения мягкой поверхности белого камня от воздействия осадков его после облицовки покрывали защитным лаком – фирнисом, который, проникая внутрь камня, укреплял его и сохранял декоративные свойства в течение десятков и сотен лет.

Стена получилась протяженная – почти 10 километров, исходя от Водовзводной башни Кремля, она шла вдоль Пречистенской набережной, и дальше – по направлению Бульварного кольца до Москвы‑реки, затем по Москворецкой набережной до стены Китай‑города. Вдоль стены, напоминавшей по форме букву С, проходил ров с водой. Река Неглинка протекала под стеной через «трубу» (отсюда и название Трубных площади и улицы).

Высокие зубчатые стены Белого города перекликались к кремлевскими и китайгородскими «ласточками», «прилетевшими» к нам из Италии.

До того как стать Белым, город назывался Царским – еще при Иване Грозном, повелевшем расселить в его пределах опричников. Сам же царь выстроил себе двор на Ваганьковском холме, то есть тоже в пределах Белого города (на месте Пашкова дома).

Было и третье название – Иван‑город. В дневнике польского дворянина Маскевича, посещавшего Россию в 1609–1612 гг., читаем:

«Китай‑город и Кремль находятся внутри третьего замка, Иван‑города (Белого города), который окружен валом и выбеленною стеною, от чего некоторые называют его Белым городом. В нем столько же ворот, сколько башен. Все же замки обтекает Москва‑река, в ней много мест мелких, но топких, оттого наши охотнее переплывали ее, нежели переходили вброд.

Иван‑город равным образом застроен домами бояр и посадских людей, так что нет ни одного пустого места; только при воротах, ведущих в Кремль и Китай‑город, есть небольшие незастроенные пространства. Впрочем, так как домы находятся в значительном расстоянии от стен и палисада, то здесь довольно много места для защиты от неприятеля».

Застройка территории Белого города началась в XIV в., когда город был окружен валом и рвом. Уже в следующем веке на его территории находились боярские усадьбы, монастыри (Рождественский, Сретенский пр.). В конце XV в. в Белом городе поставлены Пушечный двор, Колымажный двор, другие ремесленные предприятия.

Согласно летописям того времени, Белым городом называли и саму крепостную стену. Соловецкий летописец начала XVII в. писал: «В лето 7097 (то есть 1589 по современному летосчислению) совершен бысть на Москве Белый город каменной и нарекли Царев город».

Всего в стене Белого города возвели 27 башен. Тверская башня, как и большинство ее сестер, была многоугольной, высотой до 20 метров, имела несколько боевых ярусов и затейливое шатровое завершение. Внешний вид башен Белого города, по отзывам въезжавших в Москву гостей, был весьма своеобразным.

Приезжавший в Москву в середине XVII в. сын антиохийского патриарха Паве Алепский рассказывал:

«В Белой стене более 15 ворот, кои называются по именам различных икон, на них стоящих. Все эти надворотные иконы имеют кругом широкий навес из меди и жести для защиты от дождя и снега. Перед каждой иконой висит фонарь, который опускают и поднимают на веревке по блоку; свечи в нем зажигают стрельцы, стоящие при каждых воротах с ружьями и другим оружием.

Во всех воротах имеется по нескольку больших и малых пушек на колесах. Каждые ворота не прямые, как ворота Ан‑Наср или Кин‑Насрин в Алеппо, а устроены с изгибами и поворотами, затворяются в этом длинном проходе четырьмя дверями и непременно имеют решетчатую железную дверь, которую спускают сверху башни и поднимают посредством ворота. Если бы даже все двери удалось отворить, эту нельзя открыть никаким способом, ее нельзя сломать, а поднять можно только сверху».

В десяти башнях пробили ворота – по числу пересекавших границу Белого города улиц. Каждые ворота нарекли по улице, через них проходящей. Сколько воды утекло с тех пор, но сегодня, когда стены нет, память о ней незримо присутствует в названиях московских площадей – Яузские ворота, Покровские ворота, Мясницкие ворота, Петровские ворота, Никитские ворота, Арбатские и Пречистенские…

Впрочем, что значит – стены нет, она есть, только под землей. В ходе недавних археологических изысканий найдены фундаменты крепостных стен в самых разных местах Белого города. На Хохловской площади раскопана крепостная стена длиной более пятидесяти метров, хорошо сохранились фундамент и кладка, а также уникальные археологические детали. Археологи обещают, что в обозримом будущем остатки стен будут музеефицированы и выставлены на обозрение.

Зачем вообще нужны были ворота? Они являлись важной частью фортификационного сооружения, в которое превращалась крепостная стена в военное время. Будучи третьим кольцом обороны Москвы (после Кремля и Китай‑города), Белый город признавался современниками одной из самых мощных крепостей Европы. Белогородские стены имели несколько ярусов бойниц, позволявших вести длительный непрерывный огонь.

Ворота Белого города. Художник А. Васнецов. 1926 г.

Ворота были необходимы и в мирные дни, особенно в ночи. И закрывали их от большого количества стекавшихся в Москву «шальных людей», коих в России во все времена было в избытке. Но не одни лишь шальные люди стремились в разраставшуюся Москву. Во все времена здесь жила богатая публика. Но в Кремле и Китай‑городе знать уже не умещалась, вот и стали давать им земельные наделы в Белом городе для дальнейшего заселения. Подать с новых вотчин они не платили, считались «обеленными» от них. Отсюда и еще одна версия происхождения названия Белого города, где жили «обеленные». Другая версия, более распространенная, напрашивается сама – камень, из которого возвели стены, был белым.

В Белом городе слободами жили также ремесленники и купцы, переселившиеся в Москву из ближайших (и не очень) русских городов: из Дмитрова, Новгорода, Твери и других (отсюда и название современных Малой и Большой Дмитровки). Именовались слободы и по названию ремесел – Соляная, Мясницкая, Лубяная, Кузнечная и т. д. (еще раз убеждаешься, насколько важным является сохранение исторических названий московских улиц).

«Другую часть города именуют они Царь‑городом; она расположена в виде полумесяца и окружена крепкой каменной стеною, у них именуемой Белою стеною; посередине через нее протекает река Неглинная. Здесь живет много вельмож и московских князей, детей боярских, знатных граждан и купцов, которые по временам уезжают на торг по стране. Также имеются здесь различные ремесленники, преимущественно булочники. Тут же находятся хлебные и мучные лабазы, лотки с говядиною, скотный рынок, кабаки для пива, меда и водки. В этой части же находится конюшня его царского величества. Здесь же находится литейный завод, а именно в местности, которую они называют Поганым прудом (бродом) на реке Неглинной; здесь еще льют много металлических орудий и больших колоколов», – писал Адам Олеарий в книге «О русском государстве, его провинциях, реках и городах».

С укреплением российской государственности и увеличением территории страны оборонительная роль московских крепостных стен становилась все менее важной. Последние полки иноземных солдат со стены Белого города можно было увидеть разве что в Смуту. Ворота Белого города больше не запирались на ночь, как в старину, и не охранялись.

Тверские ворота были снесены в 1720 г., а на их месте образовалась площадь, впрочем долго не пустовавшая. Уже в следующем 1721 г. на ней была построена триумфальная арка для торжественного въезда в Москву царя Петра I, заключившего со шведами Ништадтский мир.

Возведение триумфальных врат на площадях Москвы и Санкт‑Петербурга стало одним из тех многочисленных новшеств, что пришли в Россию в царствование Петра. В отличие от традиции Запада, где строительство арок приурочивалось к самым разным поводам, в России арки ставили в случае военных побед и коронаций. Интересно, что в Москве в основном ставили арки в честь сухопутных побед, а в Петербурге, провозглашенном столицей в 1714 г., – морских.

В 1721 г. Петр I специально прибыл в Москву, чтобы вместе с многочисленной свитой совершить торжественный въезд по Тверской улице через триумфальные врата. О том, что происходило почти триста лет назад на нынешней Пушкинской площади, мы можем судить по историческому документу – «Реляции, что при отправлении торжественного входа Его Императорского Величества Всероссийского в Москву в 18 день декабря 1721 года, чинилось», составленной в Санкт‑Петербурге в 1722 г.

«Когда его императорское величество приблизился с гвардиею и прочими учрежденными полками ко Тверским триумфальным воротам, тогда великим трубным гласом, так же литаврным и барабанным боем и пушечную стрельбою со всенародною родостию принят. И по вошествии в Белый город с башен и болверков пушечною стрельбою, и всех церквей колокольным звоном приветствовали».

У Тверских ворот Петра встречало московское начальство в полном составе: генерал‑губернатор, губернатор и все «знатнейшие под их командой обретающиеся офицеры и прочие гражданские управители».

Изображение Тверских ворот того времени до нас не дошло, но благодаря сохранившемуся описанию ворот можно себе представить их торжественный облик. Описание называется «Врата триумфальные в царствующем граде Москве. На вход Царского Священнейшего величества,

Императора Всероссийского, Отца Отечества Петра Великого с торжеством окончания войны благополучным миром между империею российскую и короною шведскою».

Петр повелел выстроить в Москве три триумфальные арки. Каждая имела свой глубокий смысл. Первая – «у Тверских ворот по Белому городу» – ставилась в знак прошедшей войны. И должна была являть собою «мимо‑шедшей войны благополучия, аки семена мира». Арка у Тверских ворот должна была быть построена «тщанием и иждивением именитых человек, господ Строгановых, архитектором Иваном Юстиновым». Эти ворота по фамилии финансировавшего их купца называли также Строгановскими.

Вторая арка – в честь достигнутого мира – «в Китае городе у собора Казанского. Тщанием Святейшего Синода. Архитектором Иваном Зарудным».

Третья арка – в честь плодов, достигнутого мира, «образующих и надеемых». Место для арки выбрали у Мясницких ворот Земляного города (сегодня мы знаем это место как площадь Красные Ворота). Арка называлась магистратской, так как строилась «тщанием и иждивением Магистрата. Архитектором Иваном Юстиновым упомянутым».

Указания, кому и на чьи деньги строить, этим не ограничились. Подробное описание внешнего вида ворот также очень интересно. В частности, Тверские ворота приказано было украсить столпами с изображениями четырех главных добродетелей: правда с весами и мечом; премудрость с зерцалом и змием; целомудрие, сосуд «не весьма полно наливающее»; мужество, опершееся на обломок столпа, при себе льва имеющее.

Это с одной стороны ворот, а с другой – «любовь к отечеству, в лице жены, город на руках пестующей». И еще разнообразные декоративные элементы, как то: статуи святых апостолов Петра и Андрея, картины баталий и атак, провидение в лице царицы с корабельным кормилом, державой и царским глобусом в руках и т. д. А над всем этим парил «герб Государев, Орел позлащенный». Эмблематика триумфальных врат Петровской эпохи была богатой.

Строгановские триумфальные ворота

Церемония прохода через Тверские триумфальные ворота была разработана заранее и не могла ни в коей мере и ни по чьему бы то ни было желанию изменена. Первой шла рота гренадеров. Затем гвардии Преображенский полк во главе с полковником – Петром I. За полковником следовали два подполковника – светлейший князь Александр Данилович Меншиков и Иван Иванович Бутурлин. За ними – четыре майора. За майорами – шеренга из восьми капитанов. Затем – восемь капитан‑лейтенантов. За ними в две шеренги несли шестнадцать знамен. За Преображенским полком маршировал Семеновский, таким же порядком. За Семеновским – Ингерманландский, Астраханский, Лефортовский, Бутырский.

«Шли до десятого часа по полудни. Потом распущены были по кватерам». Интересно, что в петровское время торжественное шествие победителей к Кремлю начиналось с двух сторон – либо от Серпуховской заставы, либо от Тверских ворот Земляного города. Все зависело от того, откуда возвращалась армия. Так, в 1696 и 1709 гг. войска входили через Серпуховские ворота, поскольку шли с юга. А в 1702, 1703, 1704 гг. – с севера, поэтому они шли по Тверской улице. Даже если царь Петр приезжал в Москву по другой дороге, то шествие начиналось оттуда, откуда прибывала в Москву армия.

Внук Петра I Петр II также въезжал на коронацию через Тверские ворота Белого города. «Как скоро Его Императорское Величество триумфальные ворота пройти изволил, дан сигнал к пальбе из пушек, по окончании пушечной стрельбы стреляли полки трижды беглым огнем», – писали «Санкт‑петербургские ведомости» в 1728 г.

На коронацию императрицы Анны Иоанновны арку у Тверских ворот специально не строили. Дочь Петра Елизавета также повелела новую арку здесь не ставить.

В 1763 г. триумфальные врата возвели к восшествию на престол Екатерины II (архитектор Д.В. Ухтомский), в 1773 г. – в честь победы над турками армии полководца П.А. Румянцева. Снесенные в 1928 г. Красные ворота (1753–1757, архитектор Ухтомский) очень напоминали своих собратьев, что радовали когда‑то глаз на той площади, о которой мы рассказываем в этой книге.

Триумфальные арки строили, а вот крепостная стена Белого города тем временем разрушалась. Воцарившаяся в 1741 г. императрица Елизавета Петровна повелела приступить к сносу сильно обветшавшей к тому времени стены. Но если возвели стену за каких‑то пять‑шесть лет, то разрушение ее заняло гораздо больше времени и растянулось до екатерининского времени. Может быть, потому, что снос – дело не менее ответственное, чем строительство (а может быть, потому, что тогда не было еще большевиков), и в любом деле нужно умелое и профессиональное руководство.

Несколько десятилетий приговоренная к сносу стена стояла полуразрушенной (ну почти как Колизей, которому в свое время также грозило уничтожение – хозяйственные римляне долго растаскивали по домам колизейские камни – травертины), до тех пор, пока однажды часть стены Белого города не обрушилась и не погребла под собой нескольких человек. Вот тогда и решили самовольный разбор прекратить и снести окончательно. Кое‑что все же из камней крепостной стены успели построить: Воспитательный дом и дом генерал‑губернатора графа Чернышева на Тверской.

Страстной монастырь, вид с Малой Дмитровки. 1900‑е гг.

Каменный приказ, созданный в июне 1774 г., под руководством генерал‑губернатора Москвы князя М.Н. Волконского получил предписание: крепостные стены порушить. Императрица Екатерина II пожелала, чтобы на месте крепостной стены устроили бульвары – на всем ее протяжении. Так возникло Бульварное кольцо Москвы.

Сегодня Тверская улица окольцована бульварами. На ней встречаются Тверской и Страстной бульвары. Пушкинская площадь и Страстной бульвар – из одной семьи, ведь до переименования площадь так и называлась – Страстная. И даже нумерация Пушкинской площади и Страстного бульвара совпадает – по четной стороне, до дома номер 8.

Второе по времени название площади связано со Страстным женским монастырем, основанным в 1654 г. История монастыря началась в далеком 1641 г., когда, как гласит летопись, страдавшей припадками крестьянке Екатерине из нижегородского села Палицы (вотчины князя Бориса Лыкова, женатого на тетке царя Михаила Федоровича Романова) явилась Пресвятая Богородица и велела ей идти в Нижний Новгород и купить там икону Божией Матери Страстной у иконописца Григория. Женщина купила икону, долго молилась на нее и наконец исцелилась. А после исцеления икона стала известна как чудотворная.

Страстной монастырь со старой колокольней

Слух об иконе пронесся по окрестностям и дошел до Москвы. 13 августа 1641 г. по повелению царя Михаила Федоровича чудотворную икону торжественно перенесли в Москву. На месте ее встречи у Тверских ворот Белого города царь «повел возградить церковь камену» во имя Страстной иконы Богоматери (1641–1646). 13 августа по старому стилю считается днем прославления Страстной иконы Богоматери.

Иконография Страстной Богоматери относится еще к XII в. Особенностью именно такого изображения Богоматери является поза Христа, который держит обеими руками большой палец правой руки Богоматери и, обернувшись, смотрит на орудия страстей в руках ангелов. В церковнославянском языке слово «страсти» означает «страдания», «мучения».

В 1654 г. при царе Алексее Михайловиче, оставшемся в истории как Тишайший, был основан Страстной женский монастырь. Среди храмов монастыря особо выделялся собор Страстной иконы Божией Матери (1641–1646 гг., перестроен к 1692 г.).

Страстной монастырь с новой колокольней

В верхнем ярусе собора находился придел Нила Столбенского, устроенный в 1899 г. в боковой галерее вдовой протоиерея Нила Воронцова, служившего в соборе 46 лет.

В нижнем ярусе была придельная церковь Михаила Архангела, освященная в 1690 г., с приделами Святого Николая и Святой Анастасии Узорешительницы.

В соборе находилась чудотворная Страстная икона Божией Матери и две иконы, написанные на стенах: Боголюбской Богоматери и Иоанна Воина. У южного входа в собор находилась глава святой великомученицы Анастасии Узорешительницы в серебряной вызолоченной гробнице, принесенная в дар княгиней Е.Д. Цициановой в 1841 г.

В монастыре, со стороны Страстного бульвара, находилась также церковь Антония и Феодосия Печерских, при монастырской трапезной (1898 г., архитектор В.Ф. Жигарлович), построенная на средства Л.Г. Шишковой и освященная 4 апреля 1899 г. В середине XIX в. были созданы ограда и новая колокольня монастыря (архитектор М.Д. Быковский, освящена в 1855 г.), на месте прежней (1692–1697).

Во втором ярусе колокольни, под часами, устроена была церковь Алексея Человека Божия (1849–1855): «Церковь была в высоком четверике под часами с хорошим ампирным иконостасом и стенописью середины XIX в., с хорами и алтарем, выходящим внутрь монастыря, на собор», – писал один из современников.

Монастырь не единожды горел, самый сильный пожар случился в 1778 г., на следующий год после этого по указу Екатерины II он был возобновлен.

Монастырь славился своей ризницей. Во время Отечественной войны 1812 г. он подвергся разграблению квартировавшими в нем французскими войсками. Как писал Н. Розанов в книге «История московского епархиального управления» в 1871 г., в 1812 г. при нашествии французов игуменья Страстного монастыря Тавифа с сестрами оставалась в монастыре. 3 сентября неприятели ворвались в соборную церковь и ограбили ее. У святых ворот расстреляли десять человек, тела их висели трое суток. 4 сентября ворвались в обе церкви и все в них ограбили. Нижнюю церковь обратили в магазин, в кельях поселились гвардейцы. Игуменье позволили жить на паперти, через несколько дней дали келью. Церковь заперли, никого в нее не пускали. Позже прислали парчовые ризы и прочее нужное для службы, дозволили служить. Службу совершал монастырский священник Андрей Герасимов. По преданию, это был первый монастырь, с колокольни которого раздался звон после ухода неприятеля в 1812 г.

К 1917 г. в монастыре насчитывалось три храма с семью престолами. В кельях жили более двухсот монахинь.

Конец XIX – начало XX в. ознаменовались превращением Страстной площади в арену политической борьбы, заканчивавшейся обычно кровопролитными столкновениями. Свидетельствует Владимир Гиляровский: «В конце девяностых годов была какая‑то политическая демонстрация, во время которой от дома генерал‑губернатора расстреливали и разгоняли шашками жандармы толпу студентов и рабочих. При появлении демонстрации все магазины, конечно, на запор. Я видел, как упало несколько человек, видел, как толпа бросилась к Страстному».

«В чужой монастырь со своим уставом не ходят», – гласит народная мудрость. Но, оказывается, ходят, да еще как, особенно если этот устав – военный. В начале 1919 г. в монастырских кельях обосновались сотрудники Военного комиссариата, а 30 марта 1919 г. новые власти и вовсе упразднили Страстной монастырь. Впрочем, монахини продолжали жить в нем еще несколько лет.

В 1922 г. монастырь был захвачен обновленцами. В 1924 г. кельи наполнились студентами Коммунистического университета трудящихся Востока (располагавшегося напротив – в доме Римских‑Корсаковых) и Института красной профессуры. В 1928 г. территорию монастыря передали Центральному архиву.

Михаил Булгаков в «Сорок сороков» писал: «У Страстного монастыря толпа стояла черной стеной, давали сигналы автомобили, обходя ее. Над толпой висел экран. Дрожа, дробясь черными точками, мутясь, погасая и опять вспыхивая на белом полотне, плыли картины. Бронепоезд с открытыми площадками шел, колыхаясь. На площадке, молниеносно взмахивая руками, оборванные артиллеристы с бантами на груди вгоняли снаряд в орудие. Взмах руки, орудие вздрагивало, и облако дыма отлетало от него. На Тверской звенели трамваи, и мостовая была извороченной грудой кубиков. Горели заровни. Москву чинили и днем и ночью. Это был душный июль 1922 года».

В 1929 г. в пределах монастыря устроилась организация с агрессивным и даже опасным названием – Центральный антирелигиозный музей Союза воинственных безбожников. Верховодил безбожниками небезызвестный Емельян Ярославский. Именно ему пришла в голову кощунственная мысль выставить на всеобщее обозрение в бывшем Страстном монастыре мощи Серафима Саровского, привезенные из Сарова.

Поглумиться над православной святыней решили следующим образом: рядом с мощами святого поставили ящик с останками мало кому известного бандита, чтобы тем самым убедить приходящих в музей представителей победившего пролетариата в том, что раз никакой разницы между этими останками нет, то, значит, и святости нет. В последующие годы мощи были утеряны. Нашли их совершенно случайно в 1991 г. в запасниках Казанского собора в Ленинграде.

В 1926 г. Владимир Маяковский достаточно резко выразил свое отношение к Страстному монастырю в своем стихотворении «Две Москвы»:

…Восторженно видеть

рядом и вместе

Пыхтенье машин

и пыли пласты,

Как плотники

с небоскреба «Известий»

Плюются

вниз,

на Страстной монастырь.

А там,

вместо храпа коней от обузы

Гремят грузовозы,

пыхтят автобýсы.

Он был не одинок в публичном проявлении неуважения к монастырю. До него еще в 1919 г. Сергей Есенин с единомышленниками‑имажинистами измалевал монастырские стены оскорбительными лозунгами типа «Господи, отелись!».

«В мае 1920 года игуменья Евдокия ранним утром вышла на рынок за ворота монастыря и обомлела: белые монастырские стены были сплошь изгажены гнусными стишками и непристойными рисунками. К воротам приблизилась развеселая шумная компания, которая принялась выкрикивать всевозможные богохульства и оскорбления. Светловолосый парень в нелепой меховой кофтенке заиграл на тальянке, а его приятели дурными голосами завопили ей в лицо похабные частушки. Бросив корзинку, Евдокия, не помня себя, стала хватать с земли мелкие камни и кидать ими в обидчиков. Светловолосому, видно, пребольно досталось, потому что он, взвизгнув, кинулся с кулаками на Евдокию и сильно ее поколотил. До кельи матушки монахиня добралась полуживая.

Страстной монастырь. С картины художника К. Соколова. 1936 г.

Через несколько дней она узнала, что ту безобразную акцию с надписями на стенах устроили поэты‑имажинисты. Один из них, по имени Сергей Есенин, с ссадиной на носу, кричал, что его избила монашка – он запомнил ее и клялся «пристрелить как собаку» («Караван историй», январь 2003 г.).

Но и без этого Страстной монастырь был как бельмо на глазу у властей социалистической Москвы. Ему просто не повезло – стоял на пути из Ленинграда, города трех революций, в Москву. И если другие московские монастыри (Новодевичий, Донской) как‑то укрылись от всевидящего ока автора сталинского плана реконструкции Москвы 1935 г., то Страстному уготована была печальная участь. В 1937 г. монастырь разобрали. Камня на камне не оставили и от памятника архитектуры середины XVII в. – собора Страстной иконы Божией Матери, алтарная часть собора ныне находится непосредственно под кинотеатром «Пушкинский». Хранившуюся в соборе чудотворную икону удалось спасти – верующие перенесли ее в церковь Воскресения в Сокольниках.

Колокольню Страстного монастыря только начали разбирать (уникальное фото)

Уберегли и большой монастырский колокол, отлитый в 1730‑х гг. по повелению императрицы Анны Иоанновны. Как водилось на Пасху, этот легендарный колокол первым отвечал на благовест Большого Успенского колокола колокольни Ивана Великого, открывая праздничный перезвон на Москве. Колокол весил более трех тонн и был известен на всю Москву своим необычайным малиновым звоном, благодаря чему и сохранился до наших дней, а не был сброшен с колокольни, как это было принято в 1930‑х гг. После 1937 г. колокол находился в Музыкальном академическом театре имени К.С. Станиславского и В.И. Немировича‑Данченко. В 1990 г. колокол передан монастырю Оптина пустынь.

От монастыря осталось лишь два дома, в одном из них с 1964 г. размещалась редакция журнала «Новый мир»:

«Один из двух оставшихся от Страстного монастыря домов. Малый Путинковский переулок. Какой уж там переулок: всего два дома, а с нашей стороны еще и решетка – не проедешь. Но очень смешно: когда проводили в Москве новое районирование, граница между двумя районами, Свердловским и Ждановским, прошла как раз между этими домами.

А дом был как дом. Старая кладка. Четыре этажа. Снаружи дом невзрачный, скучный, серый кирпич, старые грязноватые стены. А внутри чудно: всюду с левой стороны двери, довольно много дверей, но или буфет, или двери, ведущие неизвестно куда. Темные комнаты – дело в том, что к этому монастырскому дому приставили кинотеатр «Россия», и полдома ослепло, пришлось замуровать окна, и уйма комнат стала пропащими; правда, мы приспособились и держали в них свои архивы: духота в этих чуланах стояла даже зимой неимоверная» (из воспоминаний А. Кондратовича).

С начала XVII в. пространство площади активно и бойко наполнялось кабаками, съестными лавками и кузницами – всем тем, что было так необходимо въезжавшим в Москву приезжим людям. Особенно много было кузниц – в 1641 г. у Тверских ворот их насчитывалось более шести десятков.

Но постепенно, вместе со стеной Белого города (исчезновение которой ознаменовало собою расширение границ Москвы) все это приграничное разношерстье стало пропадать. В 1784 г. кузницы перевели за Земляной вал, а в 1794 г. убрали и лавки. Пустое место у монастырских стен заполнилось сенным и дровяным рынком, который существовал здесь вплоть до 1890 г.

Петр Сытин писал: «Шумной была жизнь на площади в ХVII в.! В кузницах раздавались удары многочисленных молотов о наковальни и лязг железа, из мастерских то и дело вырывались на площадь огонь горнов и едкий дым. В кузницах не только подковывали лошадей, но изготавливали также мечи, сабли, копья, железную посуду и утварь, которые тут же и продавали. У съестных лавок происходил многоголосый торг. С монастырской колокольни то и дело раздавался звон больших и малых колоколов. Между толпами народа двигались повозки, рыдваны, верховые, требуя от толпы и друг у друга уступить дорогу».

Была тут и стоянка извозчиков («лихачи стояли на Страстной в неудобных санках, запряженных тысячными, призовыми рысаками», – писал дядя Гиляй), а также актерская биржа.

В 1872 г. по случаю Политехнической выставки впервые в Москве от Страстной площади была проложена линия конно‑железной дороги до Петровского парка (так называемая Долгоруковская линия). В 1880‑х гг. конки (или конно‑железные дороги) обрели в крупных городах России большое распространение. В Москве рельсы конки протянулись по Бульварному и Садовому кольцам, а также из центра на окраины.

Владимир Гиляровский частенько пользовался услугами конки. Заберется, бывало, самый известный наш москвовед по винтовой лестнице на империал вагона конки и «тащится из Петровского парка к Страстному монастырю». Затем сходит на площади – и на скамеечку у бронзового Пушкина садится с каким‑нибудь знакомым поговорить. Напомним, что империал – это открытый второй этаж, надстроенный над вагоном. Если вагон был простой, без империала, то с ним вполне справлялась и одна лошадь. А вагон с империалом везли уже две лошади, но в некоторых местах Москвы и двух было маловато. Особенно трудно было лошаденкам при езде в гору. На Страстной площади местность была ровная, гладкая, для лошадей удобная, а вот у Трубы или на Таганском холме – тут пиши пропало, слишком крутой подъем. В подобных местах держали пару лошадей, чтобы подпрячь их в экипаж (часто этим занимались специальные мальчики‑форейторы). После подъема лошадей отпрягали в ожидании следующего вагона.

Мы не зря упомянули про винтовые лестницы, ведущие на империал, – отличались они особой крутизной (чтобы отнимать как можно меньше места). Из‑за этой вот крутизны для женщин считалось неприличным ехать в империале. Так было, пока винтовые лестницы не заменили более пологими. Ну и, конечно, возможность курить на империале – это также влекло наверх пассажиров‑мужчин, а не женщин. Было и еще одно существенное обстоятельство – «экономия: внизу в вагоне пятак, а здесь, на свежем воздухе, три копейки…».

Правил лошадьми вагоновожатый, а продавал билеты, давал сигналы остановок и отправления кондуктор. Был и еще один начальник – на станции, через которую следовали экипажи. На Страстной площади как раз стояла такая станция (вот почему мы уделили конке особое внимание в нашем рассказе).

«Был такой с основания конки начальник станции у Страстной площади, Михаил Львович, записной нюхарь. У него всегда большой запас табаку, причем приятель‑заводчик из Ярославля ящиками в подарок присылал. При остановке к нему кучера бегут: кто с берестяной табакеркой, кто с жестянкой из‑под ваксы: «Сыпани, Михаил Львович!» И никому отказа не было. Михаил Львович еще во время революции продолжал служить на Рогожской станции. Умер он от тифа». Знал Гиляровский этого Михаила Львовича.

А в 1899 г. линия конки от Петровского парка до площади удостоилась чести быть электрифицированной в Москве первой. Поэтому здесь же на Страстной и предстал взорам горожан первый московский трамвай. А начиная с 1907 г. со Страстной площади можно было уехать на первом такси – «извозчике на автомобиле».

Застраиваться капитальными жилыми домами – особняками богатых и знатных московских семейств – площадь стала в конце XVIII – начале XIX в. По левую руку от Страстного монастыря стояли богатые усадьбы Римских‑Корсаковых (участок 1–3, дом снесен), Долгоруковых‑Бобринских (дом 7, 1803, перестроен в 1819 г., 1853–1856 гг.). В доме 7 в разное время находились типография В.В. Давыдова, Строгановская школа технического рисования, устраивались выставки Московского общества любителей художеств (1860–1910).

На другой стороне площади стоял когда‑то роскошный особняк, принадлежавший семье Бенкендорф. Многие писатели побывали у гостеприимных хозяев этого просвещенного дома. Захаживали сюда Гавриил Державин, Николай Карамзин, Иван Дмитриев, Михаил Херасков.

Но главная заслуга отставного суворовского полковника Ивана Ивановича Бенкендорфа и его жены Елизаветы Ивановны состоит в том, что в 1805 г. они пригрели под своей крышей (в качестве то ли секретаря, то ли домашнего учителя) Ивана Андреевича Крылова, тогда еще совсем не дедушку (дедушкой его в шутку окрестил Петр Вяземский).

Квартировавший у Бенкендорфов будущий баснописец как бы мимоходом перевел басни француза Лафонтена (что потом он делал неоднократно) для дочери хозяев – девочки Сони. Басни назывались «Дуб и Трость» и «Разборчивая невеста». Опыт удался, и сам маститый Дмитриев поспособствовал публикации басен в журнале «Московский зритель».

«Я не могу вспомнить тех минут, которые случалось мне у вас проводить, чтобы не оглядываться к Москве, как верный магометанин, возвращаясь с поклонения, набожно оглядывается к Мекке», – отдавал позднее дань признательности этому дому Крылов в письме к Елизавете Ивановне Бенкендорф.

А в 1813 г. переживший Отечественную войну особняк стал кратковременным пристанищем Английского клуба, так как прежний его дом (Гагариных, также на Страстном бульваре) сгорел во время французского нашествия.

Ну а сегодня… От изящного особняка с мезонином ничего не осталось. Еще бы! Ведь дом неоднократно переделывали: в 1838 г., в 1849 г., и, наконец, в 1930‑х гг. Сначала сделали пристройку с одного бока, затем с другого, а в 1930‑х гг. и вовсе надстроили тремя этажами. Получился какой‑то торт «Наполеон».

Изрядно досталось дому и в начале 1980‑х гг., когда строили станцию метро «Чеховская» – в здании устроили вестибюль на вход‑выход из метрополитена. Поэтому если кое‑где и остались приметы того времени, когда у Бенкендорфа жил Крылов, то только во дворе здания, да еще и в некоторых помещениях первого этажа.

Вторая половина XIX – начало XX в. отмечены появлением на этой стороне площади доходных домов: угловой с Тверской улицей дом 2/16 (правая часть – 1880, архитектор А. Вебер, левая – 1863; надстроены в 1934); дом 4 (1899–1901, архитектор А.Ф. Мейснер); дом 8 (1880‑е гг., архитектор Р.И. Клейн).

Интересный документ хранится в Центральном историческом архиве Москвы. Из него мы узнаем о некоторых непременных признаках Страстной площади предреволюционного периода: «Ваше превосходительство, прошу принять меры! Как только начинает смеркаться, на площади Страстного монастыря буквально нет никакой возможности пройти порядочной женщине, так как она рискует ежеминутно подвергнуться скабрезным насмешкам оборванных и всегда пьяных молодцов, предлагающих цветы. Стоит отказаться от их назойливых предложений, и даже мужчины не застрахованы от брани со стороны полупьяных хулиганов. Мне пришлось однажды обратиться к постовому городовому на Страстной площади, когда при мне одну барышню хулиган‑продавец цветов буквально осыпал площадной бранью за отказ купить цветы. Пожилой городовой только руками развел на мое заявление: «Что я тут могу поделать, я один, а их сила, я стану подходить, а они разбегутся, да еще и меня самого облают» (из письма одного из москвичей московскому градоначальнику, 1916 г.).

Эпоха исторического нигилизма, начавшаяся в 1917 г. и катастрофическим образом отразившаяся на старой московской архитектуре, затронула не только многие здания Страстной площади, но и ее название. Некоторое время в 1918 г. площадь носила название Декабрьской Революции – в память о Декабрьском вооруженном восстании 1905 г. в Москве. Действительно, в декабре 1905 г. площадь стала одним из очагов вооруженного столкновения между правительственными войсками и вооруженными революционерами. «Вся площадь залита кровью. Пожарные смывают ее», – писал в дневнике Максим Горький. А в 1917 г. монастырскую колокольню воюющие стороны избрали в качестве очень удобной точки обстрела не только всей площади, но и значительной части Тверской улицы.

В 1925–1927 гг. на месте дома 5 построили здание типографии и издательства «Известия» (архитектор Г.Б. Бархин при участии М.Г. Бархина). Дому этому сразу как‑то не повезло. Первоначально планировалось возвести высокое двенадцатиэтажное здание. Строительство его уже началось, когда для Москвы была установлена определенная высота застройки – не более шести этажей. Поэтому архитектурный проект «подрезали». Получился «недоскреб». Затем изменили и начертание названия газеты, которое должно было украшать фасад дом под самой крышей. По замыслу зодчего, слово «Известия» следовало воспроизвести огромным рубленым шрифтом. Но ему предпочли другой шрифт – стилизованный под славянскую вязь, который сегодня с трудом можно разглядеть в скопище площадной рекламы. Нынче здание уже само является памятником зрелого конструктивизма 1920‑х гг.

Вид на улицу Горького от Пушкинской площади

Следующий этап изменения исторического облика Страстной площади пришелся на 1930‑е гг. Начали с переименования. Желая побыстрее избавиться от всего, что хоть как‑то напоминало бы о городе «сорока сороков», в 1931 г. площадь переименовали из Страстной в Пушкинскую (а не в 1937 г., как иногда пишут). Правда, название одноименному бульвару почему‑то оставили прежнее.

Последующий после переименования снос находившихся на площади церквей выглядел уже более логичным. Одно дело – сносить на Страстной, а другое – на Пушкинской. Первым пошел под снос храм Димитрия Солунского, за ним последовал Страстной монастырь, в результате Моссовет отрапортовал: «Масштаб площади увеличился в три раза!»

Трудно себе представить, что безбожная власть оставила бы на главной улице Москвы хотя бы один храм.

На задворках Тверской, в переулках, церкви еще могли спрятаться, так как их не было видно с улицы Горького. Но на самой магистрали – нет! На глаза широким и сплоченным колоннам демонстрантов, шагающих к Кремлю, не должен был попасться ни один церковный купол, ни одна храмовая маковка. Так что судьба культовых зданий Пушкинской площади была предрешена еще в 1917 г.

Вот и думай после этого – почему же так печально склонил голову бронзовый Александр Сергеевич, смотря на нас, проходящих мимо. И не упрек ли в его глазах, ставших еще более печальными за последнее столетие?

Однако в те годы не все считали снос преступлением. Были и те, кто искренне восхищался происходящим. Дадим им слово:

«Осенним вечером в шестнадцатом году около Страстной площади (теперь Пушкинская) поскользнулась на влажном асфальте и упала лошадь. (Этот участок Тверской, очень незначительный, был асфальтирован давно.) Лошадь упала на бок, сразу, поскользнувшись передними и задними ногами.

Было около одиннадцати часов вечера – самый разгар проституционной биржи. С тротуара раздались свист, хохот, улюлюканье. На улице было полутемно. Запахло чем‑то жутким, погромным. Со всех сторон неслась матерная брань. Лошадь поднимали. На тротуаре продолжались выкрики, смех, свист. Это было безмерно отвратительно. Это кричала, свистала и улюлюкала старая Москва.

Храм снесли ради нового здания ТАСС, которое должно было быть построено на этом месте. 1930‑е гг.

Еще совсем недавно Пушкинская площадь напоминала какое‑то круглое и плоское скуластое лицо московской мещанки, простодушное и открытое. Трамваи, которые гремели (и теперь еще гремят) вокруг Страстной, были большими ее жестяными браслетами, Страстной монастырь – тяжелым нагрудным крестом, а раскинувшиеся в обе стороны бульвары – не очень пышным, запыленным мехом на ее широких плечах…

Красивая площадь! Солнце, облака, восходы и закаты любят резвиться здесь, заигрывая с гениальной головой Пушкина и четырьмя старинными фонарями, бессменно окружающими его.

Какие отблески, какие отсветы! Сколько бликов, милой поэтической непостоянности красок и оттенков! Сколько живописных снов проходит здесь! Они скользят, эти сны, чудесными канатоходцами по трамвайным и телеграфным проводам, по верхушкам деревьев убегающих бульваров. Куда же бегут они?

Несомненно, они стремятся к отдыху, к нежной и бурной московской любви – ни в каких парках нет такого количества влюбленных, как здесь, на бульварах, во все времена года – и весной, и летом, и зимой, и осенью!

Да, и зимой, на белом пушистом снегу, среди белых деревьев, сказочно облепленных белым снегом, вы встретите влюбленных, щебечущих на скамейках боковых аллей, влюбленных, которые не могут дождаться весны или, наоборот, затянули весну до глубоких морозов».

Так хорошо и искренне написал Ефим Зозуля в 1936 г. Интересно, что написал бы он сегодня и какое сравнение пришло бы ему в голову при виде пушкинского памятника на фоне кинотеатра его же имени?

После войны началось благоустройство ряда площадей столицы, попала под раздачу и Пушкинская площадь. В 1949–1950 гг. на ней разбили сквер с фонтанами (архитекторы А.М. Заславский, М.А. Минкус). Венцом «благоустройства» стал перенос с Тверского бульвара (само собой, по просьбе советской общественности) памятника Пушкину (1880, скульптор А.М. Опекушин, архитектор И.С. Богомолов).

Однако вскоре авторов переустройства Пушкинской площади подвергли критике за «перенасыщенность декоративными формами». В официальной прессе появились утверждения, что значение памятника Пушкину, перенесенного с Тверского бульвара, с целью превратить его в «основной композиционный центр сквера», оказалось сниженным из‑за присутствия монументального фонтана, расположенного за памятником. Построенный фонтан, парадные лестницы, вазы и торшеры не увязывались в единый ансамбль с памятником и окружающими его старыми фонарями «простого, скромного рисунка».

Но могли ли они «увязаться»? Ведь послевоенная архитектура и скульптура – это сплошной гимн помпезности и официозу. И перенасыщенность – это не недостаток послевоенного сталинского зодчества, а его непременное оформление. Чтобы перенесенный памятник влился в новую для него среду, нужны были другие скульпторы и архитекторы, коих уже и в помине не было в то время.

Площадь после сноса монастыря

Благоустройство Пушкинской площади обошлось ей еще малой кровью. Дело могло кончиться гораздо хуже. Не будем забывать, что именно на послевоенную пору пришелся расцвет сталинского высотного строительства, призванный возродить довоенную планировку Москвы и вернуться к основам древнерусского зодчества. В 1947 г. в день 800‑летия Москвы были заложены восемь сталинских высоток. Выбирая место под строительство, архитекторы (Щусев, Чечулин и др.) со старой Москвой решили особо не церемониться. Снесли Зарядье, дом Лермонтова у Красных ворот, конец Арбата – лучше мест для будущих высоток не нашли. После первых восьми выстроились в очередь и следующие сталинские небоскребы, грозившие заполонить всю столицу. Архитекторы норовили поставить свои башни поближе к Кремлю. Вот архитектор Богданов не долго думая и предложил проект небоскреба на Пушкинской площади. Так что, проживи Иосиф Виссарионович еще лет десять, и сегодня никакой площади с ее памятником и в помине не было – все пространство занял бы огромный стилобат высотного здания для министерства советской пропаганды.

В период хрущевской оттепели площадь также оказалась в центре внимания властей предержащих. Не без участия самого Никиты Сергеевича Пушкинскую площадь выбрали, чтобы в 1961 г. взамен старого «Центрального» кинотеатра построить новый – «Россию» (архитекторы Ю.Н. Шевердяев, Д.С. Солопов, Э.А.‑С. Гаджинская), ставшую на долгие годы местом проведения Московского международного кинофестиваля. Возвели стеклянную «киношку» аккурат на месте монастырского собора.

Но этим дело не кончилось. Строительство нового корпуса «Известий» (1968–1976, архитекторы Шевердяев, В.Э. Кильпе, А.В. Маслов, В. Уткин) ознаменовало собой еще один варварский поступок по отношению к Москве. Для того чтобы вместить это непримечательное производственное здание в самый центр исторической застройки, был снесен дом Римских‑Корсаковых, известный москвичам многих поколений «дом Фамусова» и подвинут дом Сытина.

Александр Пушкин: «Я памятник себе воздвиг…»

На месте снесенного Страстного монастыря предполагалось соорудить музей Пушкина и кинотеатр. Кинотеатр появился раньше музея, и, не особо утруждая себя поисками оригинального названия, назвали его «Центральный». Находился он рядом со зданием «Известий». В «Центральном» в 1937 г. впервые показали художественный фильм «Юность поэта», посвященный Пушкину. И это было совсем нерядовое событие. Сегодня трудно себе представить, какое огромное значение предавалось «празднованию» сотой годовщины со дня гибели поэта. К тому же пропаганда образа Пушкина проводилась с помощью относительно нового вида искусства – звукового кино. Которое, как известно, было провозглашено важнейшим из искусств.

Одно из главных событий «празднования» состоялось здесь, на Пушкинской площади. Таковым и оказалась премьера фильма «Юность поэта», объявленная в начале февраля 1937 г. В день премьеры с огромного фанерного щита на здании кинотеатра, подперев кудрявую черную голову руками, смотрел на Пушкинскую площадь задумчивый смуглый мальчик в синем лицейском мундирчике, покусывавший травинку.

Кинотеатр «Центральный» на углу улицы Горького и Пушкинской площади, за ним – дом Сытина

Снос кинотеатра «Центральный». 1960‑е гг.

«Сыграть Пушкина, кому могло выпасть такое счастье? Музыка плывет по залу, сноп лучей, посланный из невидимой кабинки, ударяется о белый квадрат полотна. На экране четкие буквы: «В роли Пушкина ученик 25‑й Московской образцовой школы Валентин Литовский».

Все ближе прямоугольник окна. Губы, вывернутые по‑негритянски, глаза грустные и лукавые, глаза поэта. Юноша вертит огрызок гусиного пера, сейчас строчки лягут на белый клочок бумаги. Но он поднимается и неожиданно захлопывает окно. Пушкин исчез, но еще целых полтора часа он будет с нами, мы полюбим не только его, но и нескладного Жано Пущина, высокомерного Горчакова, нелепого Кюхлю, озорного Яковлева, нежного Дельвига…

Последние кадры: царскосельский парк, юноши, обнявшись, идут по аллее, покачивающиеся ветви деревьев осеняют их, вступающих в жизнь, и песня, томительная и прекрасная:

Шесть лет промчались, как мечтанья,

В объятьях сладкой тишины,

И уж Отечества призванье

Гремит нам: шествуйте, сыны!

Простимся ж, братья, рука в руку,

Обнимемся в последний раз,

Судьба на вечную разлуку,

Быть может, породнила нас…

Вспыхнул свет и оборвал очарование. Мы взглянули друг на друга и тут же молча, всем классом, пошли покупать билеты на следующий сеанс…

А через несколько дней, придя в школу, я столкнулась в раздевалке со странным мальчиком, которого раньше не видела. Меня поразила его одежда: сандалии поверх теплых носков, брюки гольф и темно‑зеленый свитер толстой вязки с широкой белой полосой у горла. Длинные темные волосы смешно подбриты спереди, чтобы увеличить и без того большой выпуклый лоб. Мясистый нос, губы, вывернутые по‑негритянски, и глаза… Ну конечно, только у него могли быть такие глаза, большие и длинные, темные и прозрачные одновременно. Он не был красив, но людей, более располагающих к себе, мне потом редко приходилось встречать.

А по лестнице уже бежали ребята:

– Валька, ты снова к нам? Здорово, молодец!

Я не знала, что Валентин Литовский ученик нашей школы и что учился он в седьмом классе, когда его в числе других претендентов на роль Пушкина нашел режиссер Народицкий и увез в Ленинград на съемки. Фильм вышел на экраны, и Валя снова сел за парту, чтобы постигать премудрость алгебры и геометрии, естествознания и истории.

Одноклассники окружили его (это были ребята на год старше меня), хлопали по спине, толкали, забрасывали вопросами.

– Молодец, Валька, мирово сыграл! Не подкачал!

Он улыбался смущенно и ласково, на щеках, сквозь смуглоту, проступил легкий румянец, глаза блестели. Он что‑то отвечал всем сразу, и потому слов нельзя было разобрать. Я заметила только, что он неестественно растягивает слова, – так разговаривают люди, страдающие заиканием.

Я давно уже повесила на вешалку свое пальто, но продолжала стоять, глядя на галдящих ребят, и, когда они веселой гурьбой двинулись вверх по лестнице на четвертый этаж, где занимались старшие классы, медленно поплелась за ними», – вспоминала Лидия Либединская.

От себя же добавим, что Валентин Литовский – сын Осафа (Уриела) Семеновича Литовского. Литовский, по мнению ряда булгаковедов, послужил прототипом критика Латунского из «Мастера и Маргариты», которого Булгаков с таким остервенением уничтожал руками Маргариты, летающей на щетке по комфортабельной квартире критика. Но все же Латунскому повезло больше Берлиоза, которому Михаил Афанасьевич просто‑напросто оттяпал голову трамваем. Под Берлиозом принято подразумевать еще одного ненавистного писателю критика – Авербаха.

Пушкинский праздник в 1937 г.

Вернемся, однако, к 1937 г. и его роли в истории Пушкинской площади. Тот год памятен многим. И уже само числительное «тридцать седьмой год» стало нарицательным.

Этот же «тридцать седьмой год», но уже из другого века стал роковым и для Александра Сергеевича Пушкина. Сто лет со дня смерти поэта широко отмечалось в СССР, а ведь дата вроде бы не праздничная, чтобы к ней так готовиться. Но это вполне соответствовало духу того времени, а главное, сложившейся в том году обстановке.

Поэт Евгений Долматовский так откликнулся на столетие:

И нас в боях овеяло стихами,

Огнем его бессмертья. Потому

Встал Пушкин рядом с нашими вождями

И наше счастье – родина ему.

Он долго ждал, чтоб сделаться счастливым.

Теперь, сосредоточены, тихи,

Районные партийные активы

До ночи слушают его стихи…

Главным подарком поэту от «наших вождей» стало, видимо, разрушение Страстного монастыря, религиозные власти которого препятствовали в свое время установке памятника. Дело в том, что скульптор А.М. Опекушин хотел поначалу поставить памятник на Страстной площади, перед монастырем, чтобы лучи восходящего солнца освещали склоненную голову поэта. Но настоятельница монастыря не согласилась, и памятник пришлось поставить в начале Тверского бульвара. Когда в 1950 г. памятник переносили, то сослались именно на этот факт – мол, первоначально скульптор хотел видеть свое произведение именно на площади. Но объяснение это кажется уловкой. Кто, например, ныне помнит, что когда‑то Страстная площадь рассматривалась как пристанище для другого монумента – Минину и Пожарскому. Было это в двухсотую годовщину окончания Смуты, то есть в 1812 г., но ведь это не является веской причиной для изменения «прописки» памятника гражданину Минину и князю Пожарскому.

А началась история памятника Пушкину в начале 1860‑х гг., когда отмечалось 50‑летие Царскосельского лицея и бывшие лицеисты, друзья поэта, обратились к Александру II с ходатайством о разрешении соорудить памятник великому поэту. Дозволение на строительство и на сбор средств на это по всей стране было получено: «Государь Император высочайше соизволил повелеть открытие подписки поручить Министерству внутренних дел, самый же памятник поставить в Царском Селе, в бывшем лицеистском саду».

Прошло почти десять лет, но дело продвигалось медленно – на памятник удалось собрать лишь чуть более 13 тысяч рублей. Поэтому для поиска недостающих средств в 1870 г. был создан специальный комитет, в который вошли бывшие воспитанники лицея разных выпусков.

Вполне естественно, что этот комитет избрали именно 19 октября 1870 г. Состоял он из семи человек. Почти сразу же комитет обратился через газеты к населению России: «Значение Пушкина так сознается всеми, права на его памятник так несомненны, что к сказанному добавить нечего. Пусть только всякий сочувствующий великому поэту принесет свою посильную лепту: как бы ни была она ничтожна сама по себе, она получит свой вес в итоге пожертвований…»

Тщанием комитета было собрано более 100 тысяч рублей. Нельзя сказать, чтобы подписка поистине стала всенародной. Например, власти Санкт‑Петербурга, в то время столицы России, не только не приняли участия в подписке, но и не нашли даже места для памятника. Поэтому было принято решение ставить памятник на родине поэта. Комитету удалось добиться разрешения на установку монумента в Москве, где поэт родился, жил, венчался с Натальей Гончаровой.

В 1872 г. был объявлен первый конкурс на сооружение памятника. В конкурсе приняли участие многие скульпторы России, в числе которых были М.М. Антокольский, И.Н. Шредер, А.М. Опекушин. Через год, в 1873 г., все пятнадцать представленных проектов были рассмотрены. Но ни один из них не устроил жюри.

На второй конкурс было выдвинуто девятнадцать проектов. Из них отобрали только два – А.М. Опекушина и П.П. Забелло. Победителям предложили доработать проекты и представить их на третий – окончательный – конкурс.

К третьему конкурсу, к удивлению Опекушина и Забелло, были допущены не только их работы, но и тех, кто уже был «отсеян», – Антокольского и Шредера. Но все же в третьем конкурсе самыми интересными жюри признало два проекта, под номерами 13 и 15. Обе эти работы принадлежали скульптору Александру Михайловичу Опекушину. Жюри отдало предпочтение его работе «как соединяющей в себе с простотою, непринужденностью и спокойствием позы – тип, наиболее подходящий к характеру наружности поэта».

Опекушин был уроженцем деревни Свечкино близ Ярославля. В 1850 г. отец отдал его, крепостного двенадцатилетнего мальчика, в артель лепщиков, работавшую в Петербурге. Мальчик быстро освоил лепку цветов и орнаментов, на которой специализировалась артель, и артельщики, оценив его способности и трудолюбие, вскладчину определили его учиться в рисовальную школу Общества поощрения художников.

В пятнадцать лет Опекушин устроился на работу в мастерскую датского скульптора Д.И. Иенсена. Хозяин оценил талант юного лепщика и не только сам начал учить его мастерству, но и, став профессором Петербургской академии художеств, помог тому стать вольноприходящим учеником. С помощью Иенсена в 1859 г. на двадцать первом году от роду Александр Опекушин за 500 рублей выкупился на волю.

Он успешно учился в академии, о чем свидетельствует полученная им в 1862 г. малая серебряная медаль, а в 1864 г. – звание «неклассного художника».

Молодой скульптор работал вместе с М.О. Микешиным, создававшим памятники «Тысячелетие России» в Новгороде и Екатерине II в Санкт‑Петербурге. В первом памятнике резцу Опекушина принадлежит фигура Петра I, во втором – девять фигур сановников императрицы. За последнюю работу в 1870 г. «бывший крепостной человек помещицы Ольхиной» был удостоен диплома классного художника 1‑й степени, а в 1873 г. за статую сидящего Петра I – звания академика.

В течение пяти лет после победы на конкурсе лепил Опекушин фигуру Пушкина в натуральную величину. Она была отлита и установлена на пьедестале, изготовленном по проекту архитектора Богомолова, мастером каменного дела Бариковым.

Открытие памятника должно было стать главным событием Пушкинского праздника 1880 г., среди участников которого были видные представители московской и петербургской интеллигенции, делегации из других городов России. Организаторами торжеств выступили Общество любителей российской словесности, Московский университет и Московская городская дума. Открытие памятника назначили на день рождения поэта – 26 мая по старому стилю, но 22 мая скончалась императрица Мария Александровна, и торжество пришлось перенести на 6 июня по старому стилю (какое удивительное совпадение – мы отмечаем день рождения Пушкина тоже 6 июня, но по новому стилю. Вот и не верь после этого в магию чисел!).

Открытие памятника А.С. Пушкину

Пушкинский праздник начался 5 июня открытием Пушкинской выставки в помещении Благородного собрания и торжественным приемом в Городской думе. 6 июня участники праздника собрались на торжественный акт в университете, где были прочитаны доклады о Пушкине ректором Н.С. Тихонравовым, историком В.О. Ключевским и филологом Н.С. Стороженко.

В тот же день при огромном стечении народа состоялось торжественное открытие памятника. Людей пришло около ста тысяч, несмотря на то что день выдался дождливым. Началось все с заупокойной литургии по Пушкину, которую отслужили в Страстном монастыре. После чего дети поэта – дочери Мария и Наталья, сыновья Александр и Григорий прошли к главной трибуне. Им сопутствовали Достоевский, Тургенев, Островский, Григорович, Писемский, Майков. Зазвонили колокола, вступил хор под руководством Николая Рубинштейна, и под звуки гимна России медленно сползло серое покрывало, закрывавшее монумент.

Памятник А.С. Пушкину

В течение трех дней после открытия памятника в Москве проходили вечера памяти поэта, на которых читали его стихи, звучала музыка, выступали известные литераторы и историки. Так, 7 июня на заседании Общества любителей российской словесности выступал Тургенев, сказавший о Пушкине: «Ему одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенных целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу».

Свое выступление Иван Сергеевич закончил обращением к памятнику: «Сияй же, как он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом центре древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом, потому что среди этого народа родился, в ряду других, и такой человек».

8 июня выступал Достоевский: «Никогда еще ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин. Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк…» После выступления Достоевского увенчали большим лавровым венком, который писатель возложил к подножию памятника.

А вот Льву Толстому памятник не приглянулся. Граф посчитал позу, в которой Опекушин изобразил Пушкина, лакейской и о памятнике отозвался презрительно: «Кушать подано». Вторили ему философ Василий Розанов («Памятник шаблонен, на него невозможно долго смотреть: скучно!») и художник Иван Крамской («Приличный статский человек – вот и все!»). Но голоса их потонули в общем хоре одобрения.

Торжества в честь открытия памятника проходили также в Петербурге, Риге, Таллине, Одессе, Туле, Пскове и многих других городах России.

С тех пор прошло сто тридцать лет, и можно сказать, что многие из нас знакомству с поэтом и его произведениями обязаны этому памятнику, в котором скульптор увековечил образ Пушкина. А что же стало со скульптором?

Современники, знавшие Александра Михайловича Опекушина, так отзывались о нем: «Писать не любил. Даже письма ближайшим родственникам сочиняли за него дочери. Ораторствовать не умел. Сторонился товарищеских собраний и застолий. Прослыл молчуном. Даже в период своей славы, после создания памятников Пушкину, Лермонтову, Петру I, Екатерине II, Александру II, Александру III, графу Муравьеву‑Амурскому, академику Бэру. Не любил фотографироваться, встречаться с журналистами, рассказывать о своем труде. В 1912 г. отказался от чествования, которое хотели устроить по случаю 50‑летия его творческой деятельности».

У памятника А.С. Пушкину на Тверском бульваре. 1900‑е гг.

Литератор и краевед А.И. Скребков стал единственным журналистом, который «разговорил» ваятеля‑молчуна. Опекушин принял его уже не в своих роскошных апартаментах в Петербурге, а в скромной крестьянской избе в селе Рыбница, куда он был вынужден переехать в 1920 г. Скульптор уже, как говорится, ехал с ярмарки и к тому времени был всеми забыт и нищ. Журналист посетил Опекушина 27 февраля 1923 г., за неделю до его смерти, и только из их беседы мы можем узнать и о последних днях жизни скульптора, и о многом другом, доселе неизвестном и загадочном.

Опекушин, не сдерживая слез, встретил молодого человека словами: «Разве меня еще помнят, не забыли больного старика?»

«Из тесной прихожей, – пишет Скребков, – мы прошли в переднюю. В ней были стол и диван грубоватой работы, видимо, какого‑нибудь столяра‑самоучки. Нет никаких предметов, показывающих, что здесь живет автор памятника Пушкину и ряда других художественных произведений. Опекушин – старик высокого роста, украшен сединами. Длинные волосы зачесаны назад, крутой лоб, до половины груди – серебристая борода. Одет он в заплатанную по всем направлениям разными нитками суконную пару. Был вечер. Горел тусклый огонь…»

Как вспоминал позднее собеседник Опекушина, скульптор долго рассказывал о своей учебе, работах, особенно над памятником Пушкину. Говорил он с волнением, удовольствием, радостью: словно соскучился по искреннему и почтительному вниманию, с которым его слушали раньше. Старался выговориться и выложить все, о чем передумал за эти годы.

Журналист со слов Опекушина записал рассказанную им автобиографию. Затем скульптор подписал эти тетрадные листки – они и по сей день хранятся в фонде А.М. Опекушина в Российской государственной библиотеке. Это единственный на сегодня источник достоверных сведений о ваятеле, создавшем подлинно талантливые работы, не идущие ни в какое сравнение с теми бронзово‑каменными истуканами, заполонившими столицу уже в последующее время.

«Нет пророка в своем отечестве», – любим мы повторять. Созданный Опекушиным бронзовый образ поэта опровергает это утверждение. С тех пор, когда был поставлен памятник Пушкину, он неизменно вдохновляет писателей и художников на создание произведений, посвященных этой скульптуре, что опять же говорит об исключительной незаурядности работы Опекушина.

«Мрачная мысль – гиганта поставить среди цепей. Ибо стоит Пушкин среди цепей, окружен («огражден») его пьедестал камнями и цепями: камень – цепь, камень – цепь, камень – цепь, все вместе – круг. Круг Николаевских рук, никогда не обнявших поэта, никогда и не выпустивших. Круг, начавшийся словом: «Ты теперь не прежний, Пушкин, ты – мой Пушкин» и разомкнувшийся только дантесовым выстрелом.

Тверской бульвар. 1900‑е гг.

На этих цепях я, со всей детской Москвой прошлой, сущей, будущей, качалась – не подозревая, на чем. Это были очень низкие качели, очень твердые, очень железные. – «Ампир»? – Ампир. – Empire – Николая I‑го Империя, Но с цепями и с камнями – чудный памятник. Памятник свободе – неволе – стихии – судьбе – и конечной победе гения: Пушкину, восставшему из цепей». Так писала о памятнике Марина Цветаева в очерке «Мой Пушкин».

Не мог не откликнуться и Сергей Есенин, чье имя мы уже встречали в истории площади, «Пушкину» (1924 г.):

Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с собой.

Блондинистый, почти белесый,

В легендах ставший как туман,

О, Александр! Ты был повеса,

Как я сегодня хулиган.

Но эти милые забавы

Не затемнили образ твой,

И в бронзе выкованной славы

Трясешь ты гордой головой.

А я стою, как пред причастьем,

И говорю в ответ тебе:

Я умер бы сейчас от счастья,

Сподобленный такой судьбе.

Но, обреченный на гоненье,

Еще я долго буду петь…

Чтоб и мое степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть.

Сюда же в 1925 г. принесли гроб с телом Есенина, обнеся его вокруг памятника Пушкину, траурная процессия направилась затем на Ваганьково. Таким образом пересеклись посмертные судьбы двух русских поэтов. Сегодня на Тверском бульваре стоит и памятник Есенину.

Близкий к Есенину поэт Иван Приблудный (расстрелян в 1937 г.) в своем стихотворении от 1929 г. «Трамвай № 15» так отозвался о памятнике:

Бронзовый Пушкин, высокий и мудрый,

Но равнодушный к волнению вокруг,

Легкому ветру открыв свои кудри,

«Медного всадника» шепчет не вслух.

А вот еще один поэт с не менее экзотической фамилией Антон Пришелец написал «Москве»:

Москва моя!

Как дорога мне

Твоя бессмертная краса:

И потемневший мох на камне,

И стройки новые в лесах,

И Кремль,

И древнее Зарядье,

И Минин с поднятой рукой,

И грустный Гоголь на Арбате,

И гордый Пушкин на Тверской.

Заметьте, что стихи, писавшиеся в момент реконструкции улицы Горького, содержат в себе упоминание именно о Тверской. Сомнительны лишь слова о бессмертной красе Москвы: о каком же бессмертии можно было говорить, если в этот момент эта красота уничтожалась. Может быть, поэт имел в виду вечную память о былой красе…

От всего перечисленного в стихотворении ничего и не осталось. Древнее Зарядье снесли для постройки высотного дома, так там и не появившегося; памятник Гоголю, пришедшийся не ко двору, переехал во дворик (видимо, предчувствовал, потому и погрустнел); да и Пушкин с Мининым стоят сегодня не на тех местах, куда их определили поначалу.

Вернемся, однако, к недоброй памяти 1937 г. Тогда на постаменте памятника произошли некоторые изменения. Вместо строк Василия Жуковского:

И долго буду тем народу я любезен,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что прелестью живой стихов я был полезен… –

на пьедестале были высечены слова Пушкина:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Во время Великой Отечественной войны многие памятники в Москве были замаскированы, но памятник Пушкину оставался нетронутым, что имело большое моральное значение для жителей Москвы. В 1942 г. поэт Василий Захарченко написал на эту тему воодушевленные стихи:

Словно врублен силуэтом гордым

В небо предрассветное Москвы,

Бронзовую глыбу головы

Поднял он

над затемненным городом…

Пушкин!

Я не знал его таким.

В дни войны он здесь,

он вместе с нами,

Стоя над ослепшими домами,

Над любимым городом моим.

Перед ним

на дальний гром орудий

Вдоль по Ленинградскому шоссе

День и ночь идут на битву люди

К фронтовой гудящей полосе.

Пушкин провожает их на бой

Молча,

с обнаженной головой…

Если б вдруг пришла такая сила,

Чтоб немую бронзу растопила, –

Он такие бы нашел слова,

Что их стоя слушала б Москва!

Дай же голосу такую силу,

Чтоб оглох от силы слова бой,

Чтоб слово сердце возносило

И вело

к победе

за собой!..

Бронзовому Пушкину во время бомбежек Москвы в 1941 г. повезло – его не тронула ни одна фашистская бомба, а вот его соседу на другом конце Тверского бульвара – каменному Тимирязеву оторвало при взрыве голову.

Перенос памятника Пушкина в 1950 г. на место, которое он сегодня занимает, стоит в ряду тех же событий, что и переезд бронзового Гоголя с одноименного бульвара. Но если в первом случае ограничились простым перемещением скульптуры, то во втором все оказалось гораздо хуже – андреевского Гоголя, установленного также по народной подписке, в 1952 г. задвинули так далеко (двор дома 7 по Никитскому бульвару), что, кажется, он еще больше согнулся. А на его месте ныне другой Гоголь, «от советского правительства», работы Н.В. Томского.

А переехал бронзовый Александр Сергеевич весьма просто (большевики целые дома перевозили по улице Горького, а тут какой‑то памятник!). И ведь число‑то какое выбрали – 13 августа, день прославления Страстной иконы Божией Матери! Интересно, это было простое совпадение или сознательное предпочтение?

О том, какую реакцию москвичей вызвал переезд памятника, свидетельствует рассекреченный документ от 27 июля 1950 г. – «Об откликах трудящихся в связи с переносом памятника Пушкину А.С. на площадь». Текст весьма интересный:

«В связи с перестановкой памятника А.С. Пушкину на площадь, около него на бульваре собираются группы трудящихся 5–20–100 человек, и вокруг этого памятника ведутся оживленные разговоры. Днем и вечером в течение 25, 26, 27 июля можно было услышать следующие разговоры. Один средних лет мужчина с седыми волосами заявил:

«Правильно делают руководители, что переставляют памятник на площадь: москвичи это одобряют. На новом месте среди зелени памятник будет выглядеть значительно лучше и красивее. Открытие сквера и памятника на площади явится праздником для москвичей; наверное, будет по случаю этого митинг на площади».

По новому генеральному плану реконструкции г. Москвы движение транспорта через площадь Пушкина будет двухъярусное, как у Белорусского вокзала, отличие только в том, что там трехъярусное движение (поезд, троллейбус и метро).

Другой товарищ интеллигентного вида, в сером костюме и в шляпе, сказал: «Еще в давнее время, в 1878–79 гг., когда определяли место для памятника Пушкину, то предполагалось его ставить на Страстной площади. Но попы Страстного монастыря опротестовали это перед царем Александром III, считая Пушкина безбожником, да еще и стоять он будет спиной к монастырю. Тогда царь согласился поставить памятник на бульваре».

Третий товарищ, в военной гимнастерке, блондин, сказал о том, что при нынешней технике этот памятник перевезут легко. А здесь, на его месте, как на Цветном бульваре, устроят клумбы, поставят фонари, сделают ступеньки и т. д.

Четвертый старичок, в очках, отметил то, что перевозить памятник, как дома перевозили, нельзя, он развалится, ибо у него нет опоры внутри, как у домов. Его нужно перетаскивать частями.

Вместе с этим находятся и такие люди, которые резко возражают, что памятник хотят переставить на площадь. Они за то, чтобы он стоял на старом месте.

Одна старушка, все лицо ее в морщинах, сказала: «Не нужно переносить памятник на площадь. Он стоит здесь уже более полсотни лет. Рабочие против этого перетаскивания памятника. На это будут израсходованы миллионы рублей, которые падут на плечи трудящихся в виде дополнительных налогов. Информация Свердловского РК ВКП(б)» (Центральный архив общественно‑политической истории Москвы).

В ночь с 13 на 14 августа 1950 г. памятник (70 тонн) приподняли на четырех гидравлических домкратах и на специальных тележках отправили с Тверского бульвара в дальнюю дорогу (120 метров) на Пушкинскую площадь. Ночь – вполне обычное время суток для совершения всяких беззаконий и вероломств. Занимался переездом все тот же трест по передвижке и разборке зданий, что участвовал в довоенном разрушении Страстной площади. К раннему утру все было кончено.

Инициаторы переноса памятника не читали, видимо, очерк Марины Цветаевой «Мой Пушкин», в котором она так искренно и нежно объяснилась ему в любви:

«Памятник Пушкина был не памятник Пушкина (родительный падеж), а просто Памятник‑Пушкина, в одно слово, с одинаково непонятными и порознь не существующими понятиями памятника и Пушкина. То, что вечно, под дождем и под снегом, – о, как я вижу эти нагруженные снегом плечи, всеми российскими снегами нагруженные и осиленные африканские плечи! – плечами в зарю или в метель, прихожу я или ухожу, убегаю или добегаю, стоит с вечной шляпой в руке, называется «Памятник Пушкина».

Памятник Пушкина был и моя первая пространственная мера: от Никитских ворот до памятника Пушкина – верста, та самая вечная пушкинская верста, верста «Бесов», верста «Зимней дороги», верста всей пушкинской жизни и наших детских хрестоматий, полосатая и торчащая, непонятная и принятая.

Памятник Пушкина был – обиход, такое же действующее лицо детской жизни, как рояль или за окном городовой Игнатьев, – кстати, стоявший почти так же непреложно, только не так высоко, – памятник Пушкина был одна из двух (третьей не было), ежедневных неизбежных прогулок – на Патриаршие пруды – или к Памятник‑Пушкину.

Памятник Пушкина был и моей первой встречей с черным и белым: такой черный! такая белая! – и так как черный был явлен гигантом, а белый – комической фигуркой, и так как непременно – нужно выбрать, я тогда же и навсегда выбрала черного, а не белого, черное, а не белое: черную думу, черную долю, черную жизнь.

…Потому что мне нравилось от него вниз по песчаной и снежной аллее идти и к нему, по песчаной или снежной аллее, возвращаться, – к его спине с рукой, к его руке за спиной, потому что стоял он всегда спиной, от него – спиной и к нему – спиной, спиной ко всем и всему, и гуляли мы всегда ему в спину, так же как сам бульвар всеми тремя аллеями шел ему в спину, и прогулка была такая долгая, что каждый раз мы с бульваром забывали, какое у него лицо, и каждый раз лицо было новое, хотя такое же черное. (С грустью думаю, что последние деревья до него так и не узнали, какое у него лицо.)

Памятник Пушкина я любила за черноту – обратную белизне наших домашних богов. У тех глаза были совсем белые, а у Памятник‑Пушкина – совсем черные, совсем полные. Памятник‑Пушкина был совсем черный, как собака, еще черней собаки, потому что у самой черной из них всегда над глазами что‑то желтое или под шеей что‑то белое. Памятник Пушкина был черный, как рояль. И если бы мне потом совсем не сказали, что Пушкин – негр, я бы знала, что Пушкин – негр.

От памятника Пушкина у меня и моя безумная любовь к черным, пронесенная через всю жизнь, по сей день полноценность всего существа, когда случайно, в вагоне трамвая или ином, окажусь с черным – рядом. Мое белое убожество бок о бок с черным божеством. В каждом негре я люблю Пушкина и узнаю Пушкина – черный памятник Пушкина моего дограмотного младенчества и всея России.

…Потому что мне нравилось, что уходим мы или приходим, а он – всегда стоит. Под снегом, под летящими листьями, в заре, в синеве, в мутном молоке зимы – всегда стоит. Наших богов иногда, хоть редко, но переставляли. Наших богов, под Рождество и под Пасху, тряпкой обмахивали. Этого же мыли дожди и сушили ветра. Этот – всегда стоял.

И если я до сих пор не назвала скульптора Опекушина, то только потому, что есть слава большая – безымянная. Кто в Москве знал, что Пушкин – Опекушина? Но опекушинского Пушкина никто не забыл никогда. Мнимая неблагодарность наша – ваятелю лучшая благодарность».

По поводу переноса памятника высказалась нелицеприятно Юлия Друнина в стихотворении «Остров детства» в 1987 г., параллельно она раскритиковала и перенос памятника Гоголю:

Безлик сей Гоголь…

Прежний спрятан в дворик.

Кто объяснит: зачем и почему?

Пускай здесь разбирается историк –

Я трансплантаций этих не пойму.

Зачем и Пушкина тревожить было надо? –

Венчал Москву, в раздумья погружен…

Перенесли!..

Теперь перед громадой

Из стали и стекла томится он…

Но все же, несмотря на переезд памятника, к нему «не заросла народная тропа». Особенно много народу собирается здесь каждый год, в шестой день июня, когда по давней традиции сюда приходят поклонники Пушкина, чтобы отметить день рождения любимого поэта, о чем написал Константин Ваншенкин:

У памятника Пушкину – толпа.

Так прежде было только в юбилеи.

Не заросла народная тропа,

А новые добавились аллеи.

Отрезок даже маленький возьмем:

В сентябрьский полдень около «Известий»

Я липы здесь сажал в сорок восьмом, –

Тогда поэт стоял на старом месте…

(Из стихотворения «У памятника Пушкину», 1984 г.)

Поперек улицы Горького в конце 1940‑х гг. должна была появиться сталинская высотка

И при царе (в день Страстной иконы Божией Матери), и в советское время по большим праздникам, «красным дням календаря» на Страстной‑Пушкинской площади устраивались народные гулянья с песнями и плясками. В период перестройки гулянья переросли в несанкционированные демонстрации. Хотя первая диссидентская акция была отмечена еще 5 декабря 1965 г., в День сталинской конституции. Одним из тех, кто приходил на площадь с требованием «Соблюдайте советскую конституцию!», был и академик Андрей Сахаров. По этой причине уже в наше время предлагалось установить на том месте, где раньше стоял бронзовый Пушкин, памятник академику‑правозащитнику. В ответ родные Сахарова заявили, что Россия в буквальном смысле еще не доросла до такой чести. Однако представители деловых кругов выразили мнение, что согласия родственников вообще‑то и не требуется. Но поскольку свято место в настоящее время пусто, договориться, видимо, не удалось.

Тверская ул., дом 18

От дома Фамусова – к дому Сытина

Еще полвека назад эти два особняка – дом Фамусова и дом Сытина – стояли рядом, притулившись друг к другу. Но судьбе было угодно разлучить их. Один снесли, другой переехал. К счастью, у нас есть возможность побывать внутри этих домов.

Удивительный дом Фамусова – многие его обитатели и после своей смерти продолжают жить в произведениях Пушкина, Грибоедова, Льва Толстого. Но почему именно Фамусов? Расскажем о происхождении этой любопытнейшей московской легенды.

«В Москве прибавят вечно втрое», – сетовал Чацкому Фамусов, подразумевая необычайную способность московского света преувеличивать и выдавать желаемое (пусть и легендарное) за действительное. Несколько человек имеют отношение к появлению легенды. Среди них первым, конечно, стоит Александр Грибоедов, «породивший» Павла Афанасьевича Фамусова, «управляющего в казенном месте». Затем назовем Михаила Гершензона, написавшего в книге «Грибоедовская Москва» об этом «во всех отношениях типичном доме грибоедовской Москвы». И наконец, художник Леонид Браиловский, создавший для постановки «Горе от ума» в Малом театре интерьеры, очень похожие на те, что наполняли этот старый особняк на углу Тверской улицы и Страстной площади.

Декорации Браиловского «оказались, действительно, монументальны и достойны «Горя от ума». Браиловский, как архитектор, задался целью построить дом Фамусова и выполнил эту задачу просто и остроумно. Он сумел найти выход столько же простой, сколько и наглядный, чтобы показать все внутреннее устройство фамусовского дома: единую комнату, в которой происходит действие первых трех актов, он показал с трех разных сторон. Это – небольшая ротонда с куполом, низкими хорами и шестью поддерживающими ее колоннами. В первом акте зритель видит перед собой окна, выходящие на зимний московский пейзаж: за голыми ветвями деревьев – купола церквей.

Дом Фамусова. Середина XIX в.

Дверь в комнату Софьи – направо, в глубине. В следующем акте окна приходятся налево; в глубине стол и портреты на стене, а вправо вход в залу.

В третьем акте вход в залу находится в глубине сцены, прямо против зрителя, и те маленькие хоры, что окружают купол ротонды, позволяют видеть потолок двусветной, освещенной для бала залы.

В сенях последнего акта Браиловский тоже сумел архитектурно просто и разнообразно использовать пространство: лестница расположена прямо на зрителя, и с двух сторон ее стоят две монументальные колонны – контрфорсы, поддерживающие, очевидно, тяжесть всего дома. У основания этих колонн – дверки, а внутри – очевидно, лестницы, одна из которых ведет в комнату Молчалина. Маленькие окошечки наверху под началом свода дают впечатление жизни, домовитой и уютной, смягчая холодную монументальность сеней. За левой колонной – внизу места для лакеев, выше галерейка и двери в людскую и девичьи. Такое построение дома делает постановку Браиловского более художественной и основательной, чем декорации Художественного театра, о которых, кажется, Брюсов сказал в свое время, что по ним никак нельзя начертить план дома Фамусова» – так рассказывал об увиденном Максимилиан Волошин, побывавший на премьере постановки «Горе от ума» в Малом театре в 1910 г. А через четыре года вышла та самая книга Гершензона. С тех пор этот барский дом на Тверской улице тесно связан с фамилией главного грибоедовского персонажа.

А вот самому зданию не повезло – его уничтожили в 1968 г. Культурная и историческая ценность особняка была известна еще задолго до того, как дом приговорили к сносу, несмотря на протесты московской общественности.

Со старой фотографии глядит на нас этот памятник московской архитектуры и культуры, в стенах которого неоднократно бывали два поэта, два Александра Сергеевича – Грибоедов и Пушкин. Уничтожение этого особняка служит красноречивым примером непоследовательности советской власти. Снесли дом, связанный с именем Пушкина, стоявший на площади имени самого Пушкина. Трудно найти более кощунственный пример отношения к своей истории. Истории, прямо скажем, не слишком богатой мемориальными пушкинскими местами, то есть теми, что дошли до нас в первоначальном виде. В Москве, на родине поэта, не смогли даже сохранить дом, где родился Пушкин, зато до сих пор имеют место споры о том, где мог бы стоять этот дом, длящиеся уже более века. Музей Пушкина на Пречистенке и тот находится в усадьбе, где поэт никогда не был. А здесь стоял такой дом, в самом что ни на есть историческом центре, и свидетельств пребывания в нем Пушкина было сколько угодно. Но… взяли и снесли. Кроме как преступной ошибкой сей факт не назовешь. Но научило ли это кого‑нибудь? Говорится же в народе, что умный учится на чужих ошибках, а дурак – вообще ничему не учится…

Что же представлял собой этот дом в пушкинскую эпоху и чем он был ценен?

«Дом большой, просторный, в два этажа и два десятка комнат, с залой, умещающей в себе маскарады и балы на сотни персон и благотворительные концерты. Фасад выходит на Страстную площадь. При доме громадное дворовое место, целая усадьба; здесь флигель‑особняк и службы: конюшня, каретные сараи, помещения для дворни семейной и холостой. В конюшне 6–7 лошадей, в сараях – кареты и сани, выездные и дорожные; в доме и на дворе – множество крепостной прислуги: кучера и мальчишки‑форейторы, прачки, повар, кухарка, горничные.

В доме, кроме своих, живут какие‑то старушки – Марья Тимофеевна и другие, еще слепой старичок Петр Иванович, – «моя инвалидная команда», как не без ласковости называет их Марья Ивановна; за стол садится человек 15, потому что почти всегда из утренних визитеров 2–3 остаются на обед. Всем до последнего сторожа живется сытно и привольно; Марья Ивановна сама любит жить и дает жить другим», – рассказывает Михаил Гершензон в книге «Грибоедовская Москва», вышедшей в 1914 г.

Мария Ивановна Римская‑Корсакова, урожденная Наумова, была типичной представительницей старинного московского дворянства. Кое‑кто за глаза называл ее Фамусовым в юбке. Она овдовела в 1815 г., когда скончался ее муж, камергер Александр Яковлевич Римский‑Корсаков. Женщиной она была приятной во всех отношениях:

«Добра и обходительна, всех умеет обласкать и приветить. Всем домом твердо правит, обо всех думает Марья Ивановна. Ей под пятьдесят. Она совсем здорова, бодра и легка на подъем, но у нее частые «вертижи», темнеет в глазах. Она чрез меру толстеет с годами и слишком многокровна; доктор прописывает ей кровопусканья.

Марья Ивановна встает рано, в 7 час., иногда в 6; только если накануне поздно вернулись с бала, она проспит до 9. Помолившись Богу, она входит в гостиную и здесь пьет чай с наперсницей‑горничной Дуняшкой. Только отопьет чай, идут министры с докладами. Главный министр – Яков Иванович Розенберг; он давно живет в доме и вполне свой человек. Яков Иванович докладывает счета, подлежащие оплате. Марья Ивановна недовольна: расходы огромные, деньги идут как сор, а из деревни не шлют; хорошо, что есть впереди доход, а то смерть скучно: деньги есть, а все без денег сидишь.

Якова Ивановича сменяет главный кучер Астафий; к каждому слову – «позвольте доложить»; нужно терпение Марьи Ивановны, чтобы выслушивать его. Покончив с Астафием, Марья Ивановна идет к ключнице Анисье, пьет у нее кофе, обсуждает с нею дела по кухне и гардеробу и иной раз провозится с нею до обеда, занявшись кройкою на дочерей.

Надо заметить, что Марья Ивановна вечно в долгу у разных поставщиков. Состояние у нее хорошее, – 2500 душ мужского пола в Рязанской, Тамбовской и Пензенской губерниях, – доходы немалые, но живет она не по средствам, уж очень размашисто».

В московских салонах и гостиных про Марию Ивановну судачили: «Должна целому городу, никому не платит, а балы дает да дает». Как ей это удавалось, рассказала Е.П. Янькова, описавшая, наверное, всех, кого только можно, в своих мемуарах «Рассказы бабушки», записанных ее внуком Д. Благово: «Вот, придет время расплаты, явится к ней каретник, она так его примет, усадит с собой чай пить, обласкает, заговорит – у того и язык не шевельнется, не то, что попросить уплаты, – напомнить посовестится. Так ни с чем от нее и отправится, хотя и без денег, но довольный приемом».

Богомольная Мария Ивановна почти каждое воскресенье отправлялась к обедне – благо Страстной монастырь под боком: «Когда возвратится с бала, не снимая платья, отправится в церковь вся разряженная; в перьях и бриллиантах отстоит утреню и тогда возвращается домой отдыхать».

Александр Пушкин не мог не попасть в сети «чрезвычайно милой представительницы Москвы», как он отрекомендовал М.И. Римскую‑Корсакову. Оставшись в Москве после знаменитой аудиенции у Николая I в Кремле 8 сентября 1826 г., когда император назвал его «умнейшим человеком в России», Пушкин стал частым посетителем этого особняка. 26 октября 1826 г. здесь состоялся вечер, устроенный в честь поэта.

М.И. Римская‑Корсакова

Упоминание семьи Римских‑Корсаковых встречается в переписке Пушкина еще до 1826 г., когда ему было позволено возвратиться из михайловской ссылки. Еще живя в Кишиневе, 5 апреля 1823 г. он интересовался у П.А. Вяземского: «Где Марья Ивановна Корсакова, что живет или жила против какого‑то монастыря (Страстного, что ли), жива ли она, где она, если умерла, чего Боже упаси, то где ее дочери, замужем ли и за кем, девствуют ли или вдовствуют и проч.».

А то письмо, где поэт окрестил Марию Ивановну «милой представительницей Москвы», Пушкин направил своему младшему брату Льву, что служил в Грузии, в мае 1827 г. Письмо было написано в доме Марии Ивановны, собиравшейся на Кавказские минеральные воды. Пушкин и попросил ее передать письмо брату: «Письмо мое доставит тебе М.И. Корсакова. Приезжай на Кавказ и познакомься с нею – да прошу не влюбиться в дочь». Мы не можем не обратить внимания на последнее предостережение – из уст Пушкина оно звучит особенно заманчиво. Но прежде чем рассказать о дочери Марии Ивановны, обратившей на себя внимание нашего любвеобильного поэта, добавим краску к портрету «Фамусова в юбке».

Мария Ивановна была любительницей «поездить, посмотреть». По причине своей любознательности, никак не сочетавшейся с менее широкими финансовыми возможностями, она лишилась одного из своих домов на Страстной площади. Упомянутая уже ее приятельница Янькова рассказывала, что Марья Ивановна так хотела поехать в очередное турне, что добыла деньги на поездку, продав меньший из своих двух домов на Страстной площади за 50 тысяч рублей ассигнациями.

В поездки она брала с собою дочерей, тогда еще незамужних. А всего было их у Марии Ивановны четыре: Екатерина, с 1840 г. жена композитора А.А. Алябьева, Наталья, Софья и Александра.

Самая интересная – Александра, та, от любви к которой предостерегал Пушкин своего брата. Может быть, случайно, а может быть, и нет оброненная поэтом фраза дала богатую пищу для размышлений пушкинистам. Некоторые считают, что именно эта Александра присутствует в так называемом донжуанском списке Пушкина.

Александра Римская‑Корсакова – «особенно одна из них, намеками воспетая в «Онегине», была душою и прелестью» – так писал Петр Вяземский, считавший, что именно ей посвящены стихи 52‑й строфы VII главы «Евгения Онегина»:

У ночи много звезд прелестных,

Красавиц много на Москве,

Но ярче всех подруг небесных

Луна в воздушной синеве.

Но та, которую не смею

Тревожить лирою моею,

Как величавая луна

Средь жен и дев блестит одна.

С какою гордостью небесной

Земли касается она!

Как негой грудь ее полна!

Как томен взор ее чудесный!

Но полно, полно, перестань,

Ты заплатил безумству дань.

Глава эта написана Пушкиным в 1827–1828 гг., когда он часто бывал в доме Римских‑Корсаковых. Но романтическое чувство если и было, то ни к чему серьезному не привело. 8 декабря 1831 г. Александр Сергеевич писал жене из Москвы: «А. Корсакова выходит за князя Вяземского».

Тот факт, что Пушкин в своем письме не назвал имя князя, внес путаницу в произведения некоторых исследователей. Так, Р. Рахматуллин в своей статье в журнале «Московское наследие» (2007. № 2), издававшемся правительством Москвы, пишет: «Вяземский, вместе с Пушкиным и братом Александры Григорием составлявший в конце 1820‑х годов неразлучный дружеский «триумвират», сам на ней женился». Это неверно. Другом Пушкина был Петр

Андреевич Вяземский, а женился на Александре совсем другой Вяземский – Александр Николаевич, корнет Кавалергардского полка, участник турецкой кампании, получивший чин поручика и в 1832 г. уволенный со службы».

Но не только красота Александры Римской‑Корсаковой влекла Пушкина на Страстную площадь. Живя в Москве после 1826 г., поэт подружился со старшим сыном Марии Ивановны – Григорием.

Григорий Александрович Римский‑Корсаков, участник Отечественной войны, отставной полковник лейб‑гвардии Московского полка, член Союза благоденствия. В 1823–1826 гг. жил в Вене. В московских дворянских кругах пользовался славой светского льва и фрондера. Сошелся он с Пушкиным через Петра Вяземского.

«Особенно памятна мне одна зима или две, когда не было бала в Москве, на который не приглашали бы его[13] и меня. После пристал к нам и Пушкин. Знакомые и незнакомые зазывали нас и в Немецкую слободу, и в Замоскворечье. Наш триумвират в отношении к балам отслуживал службу свою наподобие бригадиров и кавалеров Св. Анны, непременных почетных гостей», – писал Петр Вяземский. А завсегдатаи Московского Английского клуба припоминали, что Пушкин в свои приезды в Москву часто приходил в клуб на Тверской именно в сопровождении Григория.

16 февраля 1831 г., за два дня до женитьбы на Наталье Гончаровой, Пушкин и Римский‑Корсаков вместе были на балу у княгини Долгоруковой. А 1 марта 1831 г. на Масленицу Пушкин участвовал с Римским‑Корсаковым в санном катании, устроенном семейством Пашковых. Часто их видели вместе на Тверском бульваре.

О визитах Пушкина в особняк на Страстной площади читаем опять же у Вяземского, отписавшего 12 декабря 1828 г. жене: «Здесь Александр Пушкин… Вчера должен он быть у Корсаковых»; месяц спустя, 9 января 1829 г., вновь о Пушкине: «Постояннейшие его посещения были у Корсаковых и цыган».

Осенью 1831 г. Александр Сергеевич начал было сочинять «Роман на Кавказских водах». Написал он всего пять страниц, но и их хватило, чтобы живописать сцену сборов перед отъездом на Кавказ московской барыни Катерины Петровны Томской с больной дочерью Машей. Наброски эти были опубликованы лишь через пятьдесят лет – в 1881 г.:

«В одно из первых чисел апреля 181… года, в доме Катерины Петровны Томской происходила большая суматоха. Все двери были растворены настичь; зала и передняя загромождены сундуками и чамоданами; ящики всех комодов выдвинуты; слуги поминутно бегали по лестницам, служанки суетились и спорили; сама хозяйка, дама 45 лет, сидела в спальне, пересматривая счетные книги, принесенные ей толстым управителем, который стоял перед нею с руками за спиной, и выдвинув правую ногу вперед. Катерина Петровна показывала вид, будто бы хозяйственные тайны были ей коротко знакомы, но ее вопросы и замечания обнаруживали ее барское неведение и возбуждали изредко едва заметную улыбку на величавом лице управителя, который однако ж с большою снисходительностию подробно входил во все требуемые объяснения».

Прототипом барыни послужила Мария Ивановна Римская‑Корсакова. В третьем варианте плана будущего произведения Пушкин пишет о ней: «Приезд на станцию старухи Корсаковой». Кто знает, продолжи Пушкин свой «Роман…», быть может, мы увидели бы в нем и других членов этой большой дворянской московской семьи. Как узнали Александру Римскую‑Корсакову, которой посвящены следующие пушкинские строки: «Девушка лет 18‑ти, стройная, высокая, с бледным прекрасным лицом и черными огненными глазами».

В 1845 г. в этом доме поселился младший сын Марии Ивановны Сергей Александрович (1794–1884), участник Отечественной войны, отставной штабс‑капитан, женатый (с 1828 г.) на Софье Алексеевне Грибоедовой (1805–1886), кузине Александра Сергеевича Грибоедова. Ряд исследователей считают ее возможным прототипом Софьи в «Горе от ума», а самого Сергея Александровича – прообразом Скалозуба.

При Сергее Римском‑Корсакове дом на Страстном бульваре, вспоминал позднее мемуарист, «еще раз оживился и в последний раз заблестел новым блеском и снова огласился радостными звуками: опять осветились роскошные и обширные залы и гостиные, наполнились многолюдною толпой посетителей, спешивших на призыв гостеприимных хозяев, живших в удовольствие других и веселившихся весельем каждого. В сороковых годах дом С.А. Корсакова был для Москвы тем же, чем когда‑то бывали дома князя Юрия Владимировича Долгорукова, Апраксина, Бутурлина и других хлебосолов Москвы… Каждую неделю по воскресеньям бывали вечера запросто, и съезжалось иногда более ста человек, и два, три большие бала в зиму. Но из всех балов особенно были замечательны два маскарада, в 1845 и 1846 годах, и ярмарка в 1847 году; это были многолюдные блестящие праздники, подобных которым я не помню и каких Москва, конечно, уже никогда более не увидит».

Один из участников маскарада 1846 г. восторженно описал сие празднество в газете «Северная пчела»: «Маскарад 7 февраля 1846 г. был не просто увеселением, но должен был иллюстрировать и доказать некую философско‑эстетическую идею. Спор между славянофилами и западниками был как раз в разгаре. Маскарад должен был разрешить вопрос, который страстно дебатировался в светской части славянофильского лагеря, – вопрос о том, может ли русская одежда быть введена в маскарадный костюм». По свидетельству корреспондента «Северной пчелы», маскарад С.А. Корсакова блистательно разрешил задачу в положительном смысле: русское одеяние совершенно затмило все другие: «Это был урок наглядного обучения, инсценированный с достодолжной убедительностью в присутствии 700 гостей».

Маскарад открылся танцами в костюмах века Людовика XV и антично‑мифологических: «Когда очарованные взоры достаточно насытились этим роскошным иноземным зрелищем, – ровно в полночь музыка умолкла, распахнулись двери, и под звуки русской хороводной песни в залу вступила национальная процессия. Впереди шел карлик, неся родную березку, на которой развевались разноцветные ленты с надписями из русских поговорок и пословиц, за ним князь и княгиня в праздничной одежде и 12 пар бояр с боярынями, в богатых бархатных кафтанах и мурмолках, в парчовых душегрейках и жемчужных поднизях, потом боярышни с русыми косами, в сарафанах и т. д.; шествие заключал хор из рынд, певцов и домочадцев; он пел куплеты, написанные С.Н. Стромиловым и положенные на музыку в русском стиле А.А. Алябьевым: «Собрались мы к боярину, хлебосолу‑хозяину, и т. д.».

Но кажется, еще великолепнее была ярмарка, устроенная в доме Сергея Александровича 24 января 1847 г. и также описанная московским корреспондентом «Северной пчелы»: «Тут были в залах шатры и павильоны, приют Флоры, булочные и вафельные лавочки, мордовская овощная и французская галантерейная лавка, множество подобных сюрпризов, и – чудо! – между всеми этими элегантными костюмированными красавицами‑продавщицами большинство носило имена тех людей, которые четверть века назад толпились на балах Марьи Ивановны, это – дети тех самых людей, все Римские‑Корсаковы, Акинфиевы, Ржевские, Волковы, Исленьевы, Башиловы. Тут внуки Марьи Ивановны – дочь Сергея Александровича, дочь Наташи и сын Софьи Волковой, тут дочь Башилова, дочь Ржевского, сын Вяземского».

И если младший сын Марии Ивановны Римской‑Корсаковой Сергей и его жена Софья подозреваются в причастности к происхождению персонажей «Горя от ума» Грибоедова, то биографии ее внука Николая и его жены Варвары пригодились Льву Толстому для романа «Анна Каренина». В романе писатель вывел их как чету Корсунских, даже не пытаясь замести фамильные следы, приведшие их на страницы романа. Мы встречаемся с ними в сцене бала в первой части произведения (глава 22). Толстой пишет о «Корсунских, муже и жене, милых сорокалетних детях», Егорушке и Лидии. Уже само имя – Егорушка – выражает насмешливое отношение автора и к персонажу, и к его прототипу.

Именно Корсунский оказался первым кавалером, подскочившим к Кити, толком еще не успевшей войти в бальную залу. На танец пригласил ее «лучший кавалер, главный кавалер по бальной иерархии, знаменитый дирижер балов, церемониймейстер, женатый, красивый и статный мужчина Егорушка Корсунский».

Вероятно, других достоинств Толстой в нем не увидел. С юности Николай Сергеевич Римский‑Корсаков был звездой балов и маскарадов в особняке на Страстной площади. Видимо, на одном из балов с ним и его женой и познакомился Лев Толстой, сам в молодости грешивший пристрастием к подобным праздным увеселениям.

Выпускник Московского университета, Николай Римский‑Корсаков рано женился на обворожительной шестнадцатилетней девушке Вареньке Мергасовой, взяв ее с богатым приданым. Он «был выбран вяземским предводителем дворянства, но бросил и жену, и службу и отправился на войну под Севастополь, где показал чудеса доблести, получил два ордена за храбрость, из них один с мечами, а после войны перешел в гвардию в лейб‑гусары. Богач и красавец, элегантный, остроумный и веселый, он был в числе первых львов Петербурга и Москвы, любимец «света», душа балов и веселых затей».

Жена Николая Сергеевича, Варвара Дмитриевна Римская‑Корсакова, в романе «Анна Каренина» представлена как «хозяйка цвета общества», собравшегося на балу. И в жизни по красоте и обаянию с ней мало кто мог сравниться. Однако молодым не суждено было прожить долгую супружескую жизнь. После развода с мужем Варвара Дмитриевна навсегда уехала во Францию. В Париже она, звезда высшего московского света, заблистала еще ярче, при дворе Наполеона III затмив саму императрицу Евгению.

Если будете в Париже – не сочтите за труд зайти в музей Орсе (один из бывших столичных вокзалов). Там висит портрет Варвары Римской‑Корсаковой – m‑me Barbe, как ее называли при дворе. Долго искать его не придется – он сам бросится вам в глаза. Элитный придворный художник Винтерхальтер, влюбленный в свою модель, создал яркий, запоминающийся образ обольстительной молодой женщины, ставший классикой портретного жанра.

Знакомец княжны князь Д.Д. Оболенский утверждал: «Блистая на заграничных водах, приморских купаньях, в Биаррице и Остенде, а также и в Тюльери, в самый разгар безумной роскоши императрицы Евгении и блеска Наполеона III, В.Д. Корсакова делила успехи свои между петербургским великим светом и французским двором, где ее звали Татарская Венера».

Вряд ли родители будущей звезды парижского света – малоизвестные костромские дворяне Мергасовы – могли мечтать, что их дочь Варвара перещеголяет саму императрицу Евгению, заявившись однажды к ней на бал в весьма экстравагантном виде. Произошло это зимой 1863 г., когда Римская‑Корсакова предстала перед светлыми монаршими очами в костюме жрицы Танит, из популярного в то время романа Флобера «Саламбо». Костюм – это еще слишком хорошо сказано, потому как на него ушло минимальное количество ткани, – состоял он из одной прозрачной шали.

Варвара Дмитриевна добилась чего хотела – большого скандала, в результате которого все внимание присутствующих обратилось к ней. Вскоре дерзкую жрицу «попросили» с бала. Сказалась, видимо, ревность императрицы к легкомысленной русской княжне, мгновенно и самочинно ставшей «гвоздем программы».

Бульварная пресса шла за русской нимфой по пятам. Так ее назвали в одной из газет, после того как на балу на курорте в Биаррице «эта русская нимфа выглядела так, будто она только что вылезла из ванны».

Ее наряды почти никогда не повторялись, выказывая ее завидную изобретательность. Так, на балу, состоявшемся в Министерстве морского флота, она предстала дикаркой, слегка прикрытой яркими перьями. А своего кучера она нарядила в костюм крокодила. Видела бы все это хозяйка дома на Страстной площади – Мария Ивановна Римская‑Корсакова, – уж она бы нашла что сказать!

В. Римская‑Корсакова. Художник Ф. Винтерхальтер

Недаром, ох недаром, автор «Анны Карениной» отметил Варвару Дмитриевну: «До невозможного обнаженная красавица». Судя по отзывам много чего видавших французов, пределы обнажения для Варвары Дмитриевны оказались очень широкими.

Про таких, как она, написал Андре Моруа: «Русская аристократия представляла тогда в Париже нечто вроде неофициального посольства красавиц. Молодые женщины – Мария Калергис, ее родственница графиня Лидия Нессельроде, их подруга княгиня Надежда Нарышкина – собирали в своих салонах государственных деятелей, писателей и артистов. В России царь, мужья, семьи обязывали их соблюдать определенную осторожность. В Париже они вели себя словно сорвались с цепи». Как это похоже на наше светлое настоящее!

Умерла m‑me Barbe от болезни, якобы сердечной, в 1878 г., в сорок пять лет. За три года до этого в расцвете сил скончался и ее бывший муж Николай Сергеевич Римский‑Корсаков.

В Москве остались осиротевшие родители Николая Сергеевича – «последний московский хлебосол» Сергей Александрович и его жена. «Немощные и престарелые родители пережили молодых и здоровых своих детей, которым, казалось, столько еще впереди жизни и счастья… Грустно и жалко видеть одиноких и хилых стариков, переживших детей своих!» – писал один из прежних гостей особняка в 1877 г.

Римские‑Корсаковы сдавали часть своего особняка внаем. Так в их доме поселилась семья Сухово‑Кобылиных. Глава семьи – храбрый вояка, полковник‑артиллерист, участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов русской армии Василий Александрович Сухово‑Кобылин и его жена – Мария Ивановна, урожденная Шепелева, а также их дети: Елизавета, Софья и Александр.

Родители дали своим детям отличное домашнее образование. Вернее, дали им образование университетские профессора, среди которых были уже известные нам (обедавшие с Пушкиным) Погодин и Максимович. Может быть, поэтому дети Сухово‑Кобылиных и выросли столь незаурядными людьми.

Старшая – Елизавета Сухово‑Кобылина под псевдонимом Евгения Тур – приобрела известность своими литературными трудами. Ее брат Александр Сухово‑Ко‑былин превзошел сестру и по мастерству, и по популярности. Их младшая сестра Софья выбрала другую стезю в творчестве, став первой официально признанной в России профессиональной женщиной‑художником.

А в 1834 г. студент физико‑математического отделения философского факультета Московского университета Александр Сухово‑Кобылин записал в дневнике: «17 лет. 1‑й курс. Переезд в Корсаков дом. Надеждин живет у нас».

Упомянутый Николай Надеждин – это молодой профессор Московского университета, в это время образовывавший младшую Софью Сухово‑Кобылину. А со старшей Лизой у него случился роман, развивавшийся на глазах будущего автора «Свадьбы Кречинского». Однако худородный и бедноватый профессор пришелся не по вкусу родителям, а более всего матери – властной Марии Ивановне (какое совпадение – ее звали так же, как и Римскую‑Корсакову, видимо, и некоторыми своими качествами она также была на нее похожа). Сын Александр вторил матери, не представлявшей себе, как это ее дочь выйдет замуж за «поповича», и своему университетскому приятелю Константину Аксакову так и сказал: «Если бы у меня дочь вздумала выйти за неравного себе человека, я бы ее убил или заставил умереть взаперти».

Влюбленные, как это и бывает в подобных случаях, вместо того чтобы образумиться, задумали совершить тайное бракосочетание. Но вскоре их дерзкие намерения обнаружились, в том числе и для всех членов семьи Сухово‑Кобылиных. Профессору Надеждину указали на дверь, он вынужден был съехать из особняка на Страстной площади. А Сухово‑Кобылин записал в дневник: «Разрыв, он выезжает из нашего дома». Самое интересное, что после этого студент Сухово‑Кобылин должен был сдавать экзамен Надеждину в университете, по этому поводу последний отметил уже в своем дневнике: «Я должен буду увидеть Александра и экзаменовать его… пытка!»

А Елизавету родители ни убивать, ни запирать не стали (как того желал Александр), а просто увезли за границу, где в 1838 г. выдали замуж за французского графа по имени Андре Салиас де Турнемир, род которого был известен аж с 1264 г. Куда уж тут университетскому профессору с простой русской фамилией Надеждин! Правда, перспектива долгой и счастливой семейной жизни молодоженам не светила. В 1846 г. француза‑графа выслали из России за участие в дуэли, а Елизавета Васильевна осталась одна с тремя детьми. Но духом не пала, а как водилось по тогдашней моде, завела в своем московском доме литературный салон и развила кипучую писательскую деятельность под псевдонимом Евгения Тур. Сейчас это имя осталось разве что в энциклопедиях, а тогда, в 1849 г., Островский назвал публикацию ее первой повести «Ошибка» рождением «нового самобытного таланта», похвалив живой и чистый русский язык автора. Как говорят сегодня, она быстро «раскрутилась».

Следующее ее произведение – роман «Племянница» – и вовсе было принято коллегами по перу с распростертыми объятиями. «Блестящие надежды, возбужденные госпожою Тур, – отмечал Иван Тургенев, – оправдались настолько, что уже перестали быть надеждами и сделались достоянием нашей литературы: дарование госпожи Тур, слава Богу, не нуждается в поощрении и может с честью выдержать самую строгую оценку».

Но когда Иван Сергеевич напишет роман «Отцы и дети», то Евгения Тур встретит эту книгу с противоположным настроением: «Неужели все молодое поколение, эта надежда России, эти живые, зреющие силы, эти ростки и соки должны походить на Базарова, Аркадия или Ситникова?!» Она посчитает, что Тургенев «лучшие исключения из старого поколения воплотил в отцах, а самые уродливые из молодого – в сыновьях, в детях». До своей смерти, что настигла ее в Варшаве в 1892 г., она напишет еще немало книг, часто и много издававшихся. Но кто знает, как сложилась бы ее судьба, если бы не та семейная драма, произошедшая в доме на Страстной.

В те годы, что Сухово‑Кобылины жили в доме Римских‑Корсаковых, Александр продолжал получать образование в Московском университете – физика, математика, но прежде всего немецкая философия, которая захватит, опутает его с еще большей силой уже позже, в Гейдельбергском университете, куда он отправится в 1838 г.

А пока что занятия отнимали у него немало времени, но не поглощали его целиком. Сухово‑Кобылин разрывался между наукой и удовольствиями, между «собственным сокровищем» и «волокитством», боролся, как он напишет, «против соблазна суеты сует», что давалось ему нелегко. Вот почему среди друзей Сухово‑Кобылина, появлявшихся и в этом доме, были столь разные лица. С одной стороны – Аксаков, Герцен, Огарев, а с другой – непременные герои светских сплетен князья Гагарины, граф Строганов и прочие молодые повесы. Внутренне он тогда был ближе к последним – высокомерный, как и они, самовластный, как мать, «напитанный лютейшей аристократией», как напишет о нем Аксаков.

Светский лев, блиставший на балах и званых вечерах, Александр привлекал внимание лучшей половины человечества своей незаурядной внешностью: по‑восточному смуглый, с большими карими глазами, высокий, с благородной осанкой. А в 1834 г. Сухово‑Кобылин занял первое место в скачках на приз охотников.

В его переписке привлекает внимание одна фраза: «Если вы хотите судить о вещах по существу, то, прежде всего, надо проститься с обществом, которое поставило себе за правило все судить вкривь». В борьбе с этим обществом и пройдет его дальнейшая жизнь, появится «Дело», «Смерть Тарелкина», «Свадьба Кречинского».

Сухово‑Кобылины прожили в этом доме почти два года. Интересно, что в дальнейшем, в 1849 г., Александр Сухово‑Кобылин купил особняк неподалеку отсюда – на Сенной площади, близ Страстного монастыря (дома сего тоже нет, он стоял себе преспокойно под номером 9 по Страстному бульвару до 1997 г., пока его не снесли).

После Римских‑Корсаковых в доме находилось Строгановское училище, а затем 7‑я московская гимназия. А после 1917 г. – различные организации, коммунальные квартиры.

И вот такой удивительный дом снесли в 1968 г. Если полистать пожелтевшие газеты того времени, то в них мы найдем свидетельства борьбы за сохранение этого здания. Статьи и письма в центральную прессу писали известные писатели, ученые, артисты. Но все оказалось тщетно. Защитники здания удостоились даже пошловатого фельетона в придачу с карикатурой в журнале «Крокодил».

А все дело в том, что редакции газеты «Известия Советов народных депутатов», как она тогда называлась, понадобилось иметь новое здание для своего аппарата. Сначала вся редакция целиком умещалась в бывшем доме Сытина, деля его с «Правдой». Затем в 1925 г. для «Известий» построили новое здание на Страстной площади, о котором мы уже рассказывали в предыдущих главах. Но к середине 1960‑х гг. и его уже стало мало. Судя по всему, большую роль в продавливании этого вопроса сыграл хрущевский зять Аджубей, слетевший с поста главного редактора «Известий» в 1964 г. вслед за своим тестем.

Известинцы раскатали губу ни много ни мало на… шестидесятиэтажный небоскреб (наверное, в подражание американским медиаимпериям). Даже представить себе трудно такой стакан‑махину на крохотном блюдце Пушкинской площади! Но, видимо, в те времена в газете работали люди с большим воображением.

Председатель исполкома Моссовета Промыслов (деловой, наверное, был человек, судя по фамилии) небоскреб «подрезал», выбрав из нескольких оставшихся вариантов тот, весьма невзрачный, что маячит нынче на площади. Но если бы еще строительную площадку выкроили в другом месте, а не там, где еще с XVIII в. стоял дом Фамусова! И тогда возмутилась общественность. Литературовед Ираклий Андроников печатно высказался за необходимость сохранения дома Фамусова, как здания, где Грибоедов поселил своего главного героя. Писатель Владимир Солоухин написал: «Дом морально связан с именами Пушкина и Грибоедова. Именно его имел в виду Грибоедов, когда писал «Горе от ума», потому дом и называется теперь «домом Фамусова». Естественно, что такой памятник надо хранить». Критик Владимир Кожинов поддержал коллег: «Даже если это и легенда – надо и легенду ценить».

Похоже, что такой стройный хор защитников московской старины даже напугал известинцев, воспринявших это как посягательство на свое право «расширяться». Они‑то и решили ответить Андроникову, Солоухину и другим…

Молодой сотрудник газеты, выпускник Тбилисского государственного университета Валерий Каджая, получил особо важное задание от своего непосредственного руководства: провести журналистское расследование на тему: «Какое отношение имеет Грибоедов к дому Фамусова?» Заметим, что вопрос этот мог бы стоять и по‑другому: «Что еще ценного есть в истории этого дома, что позволит предотвратить его уничтожение?»

Надо отдать должное журналисту – он изрядно поработал. Ему даже было разрешено отправиться в Ленинград, где жил в ту пору старейший специалист по Грибоедову Пиксанов. И это несмотря на то, что для журналистов «Известий» город на Неве был в то время недосягаемым. На любые попытки выехать туда руководство газеты обычно отвечало: «Вам там делать нечего. В Ленинграде сидят три собкора». Но ради такого случая командировку молодому репортеру утвердили без всяких разговоров.

Пиксанов, которому уже было под девяносто, ничего конкретного по поводу того, как дом на Пушкинской площади связан с Грибоедовым, не сказал, а… отослал журналиста все к той же книге Гершензона «Грибоедовская Москва», автор которой писал, что Грибоедов «мог быть» в этом доме. А сам Гершензон, видимо, позаимствовал название своей книги из публикаций журнала «Русский архив», выходивших в 1870‑х гг. в цикле «Грибоедовская Москва».

И журналист, и редакция могли ликовать – во всем был виноват Гершензон, которого Бог прибрал еще в 1925 г. Это он, историк, философ и переводчик, уроженец Кишинева Михаил Осипович (Мейлих Иосифович) Гершензон, преодолевший черту оседлости и в 1889 г. по спецразрешению поступивший в Московский университет, сотворил легенду о связи Грибоедова и дома Фамусова, выпустив свою книгу в 1914 г.

Результаты расследования репортер облек в докладную на имя главного редактора Л.Н. Толкунова, в ней говорилось, что «дом Фамусова – не более как городская легенда, что Грибоедов вообще не мог рисовать с его обитателей героев своей комедии, т. к. приехал в Москву в 1823 г., имея уже половину готового текста «Горя от ума». Все главные герои комедии уже существовали, и, лишь чтобы освежить юношеские впечатления, Александр Сергеевич пустился в высший свет и, как пишет в своих воспоминаниях его ближайший друг Бегичев, посещал все балы. Но о Римских‑Корсаковых Бегичев даже не упоминает».

Все вроде так, да не совсем! Еще задолго до написания пьесы зародился у Грибоедова замысел «Горя от ума». И произошло это, похоже, после недельного пребывания его в Москве – со 2 по 10 сентября 1818 г., когда он и мог побывать в этом доме на углу Тверской улицы и Страстной площади. Почитайте‑ка его письмо к Степану Бегичеву от 18 сентября 1818 г.:

«В Москве всё не по мне. Праздность, роскошь, не сопряженные ни с малейшим чувством к чему‑нибудь хорошему. Прежде там любили музыку, нынче она в пренебрежении; ни в ком нет любви к чему‑нибудь изящному, а притом «несть пророк без чести, токмо в отечестве своем, в сродстве и в дому своем». Отечество, сродство и дом мой в Москве. Все тамошние помнят во мне Сашу, милого ребенка, который теперь вырос, много повесничал, наконец становится к чему‑то годен, определен в миссию, и может со временем попасть в статские советники, а больше во мне ничего видеть не хотят. В Петербурге я по крайней мере имею несколько таких людей, которые, не знаю, настолько ли меня ценят, сколько я думаю, что стою; но, по крайней мере, судят обо мне и смотрят с той стороны, с которой хочу, чтоб на меня смотрели. В Москве совсем другое».

Но, видимо, до таких глубин журналистские поиски не распространились.

«Материальчик» на дом был собран. Доказательство того, что никаких доказательств связи дома Фамусова и Грибоедова нет, было получено. Большую «помощь» оказал профессор кафедры истории искусства МГУ Ильин, давший следующую «объективную» оценку: «Этот дом ничего общего ни с классикой, ни с искусством архитектуры не имеет, довольно заурядное здание неопределенного типа».

Главный редактор дал делу ход. Но не на страницы «Известий», что было бы более естественно, а на самый верх. Бумага о полной бесполезности дома легла на стол самого товарища М.А. Суслова, тогда еще только начинающего сереть кардинала. Он‑то и дал отмашку. И вскоре дом Фамусова превратился в пыль.

А ведь предлагался и другой вариант – сделать дом частью нового здания «Известий», сохранив его таким образом. Но ничего не помогло. Удивляет, конечно, тогдашняя позиция этой газеты, не проронившей ни слова о том, что в доме бывали Пушкин и Сухово‑Кобылин, а кроме них и другие, менее известные, но оттого отнюдь не заслуживающие неуважения к их памяти люди. Взять хотя бы московское семейство Римских‑Корсаковых, колоритные представители которого живут в произведениях русских писателей.

Когда построили новую громаду «Известий», то понадобилось убрать и ставший вдруг маленьким и беззащитным дом Сытина, который Иван Дмитриевич когда‑то купил для себя и своей издательской деятельности. И его тоже решили… нет, дорогой читатель, не снести, а перевезти подальше (10 тысяч тонн!), чтобы создать некое открытое и свободное пространство на углу улицы Горького и Пушкинской площади.

Но недолго оно пустовало. В 1990‑х гг. здесь появилась груда нелепых строений, заполонивших собой отвоеванный у дома Сытина кусок земли. Сегодня облепленный вывесками корпус «Известий», выстроенный как сбоку припека, напоминает коробку из‑под импортных фруктов, забытую кем‑то у овощного магазина в году этак 1978‑м.

Дом Сытина. 1900‑е гг.

Прошедшие с той истории сорок лет показали, что нет ничего более опасного, как исторический склероз. Вспоминается роман Маркеса «Сто лет одиночества», где речь идет о небольшой деревушке, жителей которой охватила эпидемия потери памяти. Они забыли все. Что стул – это стул, что корова – это корова, и потому на всем писали обозначающие их названия. Похоже, что нам такие названия надо писать большими, аршинными буквами. Где только взять такой материал, чтобы он никогда не стирался?

А переезд дома Сытина не стал сложной технической проблемой для архитекторов из мастерской «Моспроект‑1» под руководством Д.Н. Чечулина. Подобные операции уже неоднократно проводились в Москве, и в том числе на самой улице Горького. Дом 18, весивший 10 тысяч тонн, передвинули более чем на тридцать метров, на угол Настасьинского переулка, соединив с новым корпусом «Известий».

Переезд дома Сытина

Переезд дома Сытина

Дом этот был построен в 1904 г. по проекту архитектора А.Э. Эрихсона. Фасад отделан по рисункам известного художника И.Я. Билибина. Первоначально здание предназначалось для редакции газеты «Русское слово». В 1905–1907 гг. дом реконструировали для нужд издательской деятельности И.Д. Сытина, жившего здесь же до 1928 г.

Сытин вспоминал о том, как начиналось его дело, его первая типография:

«Любо было смотреть, когда привезли и поставили первую маленькую машину. А когда машина пошла в ход и заговорила на своем веселом языке, все столпились вокруг и глядели и не могли наглядеться. Мы были, как фокусники в городе: всем было интересно взглянуть, как в этой маленькой мастерской машина фокусы делает и одну за другой печатает картины.

Но через три месяца мы поставили уже вторую машину, такую же веселую да ловкую, а через полгода – и третью…

Степенные деловые москвичи из купечества стали даже головой покачивать: не понять, что такое и творится здесь: мастерская у них маленькая, машинки работают маленькие и хозяин – мальчуган: с рабочими в трактир ходит, как с товарищами… Стыда нет, право, ездят по реке все вместе, песни поют, и хозяин с ними, да еще и жена хозяина, на что похоже?

Мы все были молоды и очень веселы, и пожилые соседи не прощали нам нашего беззаботного веселья.

– Этому шуту гороховому, хозяину ихнему, Ваньке Сытину, не миновать прогореть… С сумой пойдет… Шутка ли: праздник придет, так они всем табуном в двадцать человек на бульвар выйдут – ровно хоровод какой, прости господи…

Когда к нам привезли третью машину и я пригласил рабочих вспрыснуть покупку, опять соседи и кумушки чесали на наш счет языки и предсказывали мне скорое разорение.

– Давеча‑то, давеча!.. Всей гурьбой человек в тридцать в трактир ввалились и прямо в большой зал: хозяин, мол, пригласил машину вспрыснуть. Хорош хозяин, нечего сказать, с рабочими по трактирам валандается да все их «милыми товарищами» величает. А товарищи‑то колесо вертят… Нет, не будет проку тут – по миру пойдет… Рабочие ему и покажут, как вожжи‑то распускать!.. Баловство‑то это боком у него выйдет!

Под этот неумолчный ропот соседей нам было еще веселее работать. Дело у нас спорилось и прямо кипело. Заказы были большие – только поспевай готовить, и очень скоро в нашей маленькой мастерской стало нам тесно. Купили мы дом на Пятницкой улице и переехали туда. Все наладили, оборудовали, поставили машины, но прошло немного времени – и опять нам тесно и опять пришлось открывать три маленькие добавочные мастерские. А работа шла все так же весело и дружно. Уже кое‑кто из мастеров свое дело завел и отошел от нас, но на смену им другие встали из своих же понаторевших рабочих. Теперь уже не приходилось вертеть машину руками: уже паровая машина работала. А через три года опять переехали – в наш второй дом и поставили первую ротационную машину… Какая это была радость и какое удовлетворение! А скоро к ротационной машине добавили еще редкий экземпляр двухкрасочной машины, выписанной из Австрии для печатания отрывного календаря. Так и сдвинулись мы с места… Тронулся лед, началось половодье, и понеслись мы все вперед и вперед. Работа, работа, работа! С каждым годом мы все обрастали, и все чаще прибывали из‑за границы новые и новые машины. Казалось, конца не будет этим машинам. Уже вокруг них образовался огромный человеческий муравейник, уже рабочие считались тысячами, а машины все прибывали. Уже немыслимо было соединить дело в одном месте, уже работа кипела в трех местах в Москве, а четвертое наладилось в Петербурге… И не какое‑нибудь, а целый городок вырос вокруг наших машин.

И по мере того, как все это ширилось и разрасталось, душа наполнялась радостным удовлетворением. Большое, ясное, настоящее дело выросло из ничего! Сотни машин и тысячи людей работали над широкой просветительной задачей… Значит, не даром же проходит жизнь, а что‑то делается, развивается, растет… Задача жизни – служить человеку и человечеству. Мы служим родине нашей, России, нашему безграмотному народу, не получившему своей доли в культурном наследии человечества. Еще не видно было конца нашей дороги, и перед нами еще стоял темный, дремучий лес. Но мы шли к цели с нашими машинами и с нашей армией рабочих. Уже и сейчас у нас было столько машин, что мы без особого напряжения могли бы обслуживать всю грамотную Россию, всем школам дать учебники и всем читателям – книги. Но что же это будет, когда вся Россия начнет читать и все русские дети побегут в школу? Тогда наше большое дело стало бы только каплей в море, ибо воистину беспределен был темный океан русской безграмотности. Но я верю, твердо верю, что эпоха безграмотности придет к концу. Власть тьмы пройдет, как наваждение».

Постепенно доходы Сытина росли, он купил дом на Пятницкой улице, приобрел новое современное оборудование для расширения деятельности.

При типографии на Пятницкой улице Сытин организовал учебные курсы для специалистов всех полиграфических профессий. Учредил Сытин и специальную школу рисования под руководством известного художника Н.А. Касаткина. Ученики школы оформляли книги, иллюстрировали их, знакомились с технологией производства книг.

Как вспоминал позднее Касаткин, однажды в декабре 1905 г. он находился в типографии Сытина. Вдруг в помещение ворвались неизвестные люди, вооруженные холодным оружием. Они приказали всем оставаться на своих местах.

Затем, подойдя к рабочим‑печатникам, они заставили их немедленно набрать и напечатать какой‑то текст, что и было сделано. Тут же его раздавали приходившим в цех рабочим. Оказалось, что это были революционеры, а принесли они печатать воззвание к вооруженному восстанию в Москве.

Очень интересным выглядит рассказ Сытина о его встрече с Григорием Распутиным.

«Петербургский корреспондент «Таймс» Р.А. Вильтон как‑то спросил меня:

– А вы знакомы, Иван Дмитриевич, с Распутиным?

– Нет, я один, кажется, не интересуюсь этим интересным мужчиной… Слава богу, я всех офень (офеня – продавец книг. – Авт. ) на Руси знаю, так меня «мужичком» не удивишь… Видал всяких – умных и глупых… Многие были умнее Распутина.

– Напрасно… А вы бы съездили да познакомились: чрезвычайно оригинальный человек… Жалеть не будете!

Эти слова английского корреспондента как‑то запали мне в душу. Отчего не взглянуть, в самом деле, может быть, чудо какое‑нибудь пропущу. Иностранцы и те им бредят…

Наш петербургский корреспондент «Русского слова» Руманов знал Распутина, так сказать, по долгу службы и не выпускал его из своего газетного поля зрения.

Поэтому мне не стоило никаких хлопот добиться «аудиенции».

Вместе с Румановым мы поехали на Обводный канал, где жил тогда этот «властитель дум».

На наш звонок вышла скромненькая девица белошвейного типа (вероятно, дочь) и попросила нас подождать в первой комнате, где какие‑то женщины с наружностью богомолок тихонько и степенно шушукались между собой, как тараканы за печкой.

– Доложите, пожалуйста, о нас Григорию Ефимовичу.

Нас проводили в отдельную комнату, где пришлось подождать минут двадцать. Я уже потерял терпение, как неожиданно вошел «сам» и протянул руку. Наружность Распутина была описана тысячу раз, и потому едва ли стоит на ней подробно останавливаться.

Белая рубаха «навыпуск», синие штаны, валенки… Волосы расчесаны по‑крестьянски, с пробором посередине, и сильно смазаны маслом. Ростом большой, лохматая, черная борода, на животе поясок. Общее впечатление – отбившийся от работы, праздный мужик, лодырь, из очень зажиточных и лакомых на господскую еду.

– Позвольте, Григорий Ефимович, с вами познакомиться. Сытин.

– Здорово, брат! Что тебе? Зачем пришел, сказывай. У меня дело есть, некогда мне.

– Дела у меня особенного нет, а если вы имеете минуту времени, так потолкуем…

– Ну ладно, садись, коли так!

Мы сели к столу. Я на диван, а Распутин на стул. При этом он так положил руку на стол и на руку голову, что лицо его было совсем близко ко мне.

– Ну что тебе, сказывай…

– Я, брат, просто пришел повидать тебя. Ведь о тебе большая слава идет. Интересно мне умного, большого мужика видеть.

– Ах, дурак какой ты! Вот дурак! Разве у тебя мало умных мужиков? Ты, поди, по всей России всех умных мужиков знаешь… И умных, и дураков… Так мало тебе – пришел на меня посмотреть. Ну смотри, брат, смотри, что тебе посмотреть надо.

– Говорят, Григорий Ефимович, есть какая‑то сила в тебе чарующая: и в делах, и в советах…

– Все вы дураки, и больше ничего. Что вам от меня надо? Ну идут ко мне разные бабы, лукавые чинуши, даже министры…

Распутин помолчал и неожиданно спросил:

– Ты вот, Иван Дмитриевич, ко мне первый раз… А хочешь, я к тебе приеду в Москву?

Это предложение застало меня врасплох: переход был слишком неожидан. Но я все‑таки имел твердость сказать:

– Нет, Григорий Ефимович, ко мне не надо. У меня дел нет. А знакомством с тобою я очень доволен. Прощай, будем знакомы.

Не знаю, обидел ли Распутина мой чистосердечный отказ, но, кажется, не обидел».

После 1917 г. в бывшем доме Сытина работала редакция газеты «Правда». «В доме № 48 была «Правда». В этот двор не раз въезжал и входил Ленин. Большой двор был вечно занят автомобилями, рулонами бумаги. Сколько крупнейших людей эпохи проходили по этому длинному двору, часто покрытому пятнами масла и типографской краской, в стоящий глубоко во дворе редакционный корпус, сердце революционной печати», – вспоминал Е. Зозуля.

Ильич, видимо, приходил сюда и затем, чтобы навестить свою сестру – Марию Ильиничну, Маняшу, как он называл ее, которая работала в «Правде». Затем «Правду» сменил «Труд».

Тверская ул., дом 20

Какофония в архитектуре

Дом этот получил известность после статьи «Какофония в архитектуре», опубликованной в газете «Правда» в 1936 г. Эта публикация сыграла такую же роль в развитии советской архитектуры, как статьи «Сумбур вместо музыки» в развитии советской музыки и «Балетная фальшь» в советском балете. А еще была статья «О художниках‑пачкунах».

Во второй половине 1930‑х гг. важнейшие проблемы в области идеологической перестройки социалистического искусства решались именно с помощью таких вот статей, после опубликования которых начиналась травля наиболее талантливых музыкантов, художников, архитекторов.

Нередко такие опусы выходили без подписи. Выдвигалась даже версия, что автором ряда статей был сам Сталин, не брезговавший приложить руку к созданию таких вот идеологических постулатов.

В статье «Какофония в архитектуре» говорилось: «Некоторые горе‑строители весьма своеобразно поняли задачу использования архитектурного наследия. Они бесцеремонно принялись механически копировать разные образцы классической архитектуры и столь же механически и беспринципно смешивать самые разнообразные архитектурные формы.

На улице Горького недавно реконструировано и расширено здание Наркомата лесной промышленности. Старый, угрюмый фасад этого большого дома‑ящика уродовал улицу. Но зачем архитектору Тихонову понадобилось «украсить» фасад наркоматского здания напыщенными, фальшивыми архитектурными атрибутами?

В основе этого здания – постройки 1770‑х гг., архитектор М.Ф. Казаков. В 1848–1852 гг. архитектор И.А. Сикорский пристроил к дому два боковых крыла. Здесь располагалась резиденция московского гражданского губернатора. В 1931–1935 гг. здание расширено и надстроено двумя этажами по проекту архитектора Н.Я. Тихонова

К фасаду дома со стороны переулка приставлены громадные колонны, никак не оправданные и не связанные с композицией всего здания. Архитектор механически перенес в свое строение формы итальянского палаццо (дворца) эпохи XVI в. Это придало советскому зданию вид унылого «казенного дома». Разумеется, такое механическое и безвкусное применение случайно выбранных форм и деталей старинных памятников зодчества не имеет ничего общего с критическим освоением и использованием лучших образцов классической архитектуры».

Долгое время часть здания занимало также Министерство станкостроительной и инструментальной промышленности СССР.

В прошлом веке на втором этаже дома долгое время жил ученый‑математик, академик, Герой Социалистического Труда И.М. Виноградов. Иван Матвеевич Виноградов прожил 92 года. Возраст вполне обычный для советских академиков. Академиком он стал в 38 лет, в 1929 г. Родился будущий математик в 1891 г. в Псковской области в семье сельского священника. После окончания Петербургского университета (1914) Виноградов был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. В 1918–1920 гг. он уже доцент и профессор Пермского университета, а в 1920–1934 гг. – профессор Ленинградского политехнического института и Ленинградского университета.

С 1932 академик возглавлял Математический институт имени В.А. Стеклова АН СССР. Работы Виноградова посвящены аналитической теории чисел, им решены проблемы, которые считались до него недоступными. Ученый создал один из самых сильных и общих методов аналитической теории чисел – метод тригонометрических сумм. Получил фундаментальные результаты и решил ряд важнейших задач в аналитической теории чисел. Иван Матвеевич Виноградов был награжден помимо прочего Ленинской, Сталинской и Государственной премиями, а также золотой медалью имени Ломоносова Академии наук СССР.

Тверская ул., дом 21

«Храм праздности» или Английский клуб

Английский клуб возник в Москве в Екатерининскую эпоху, случилось это в 1772 г. Поскольку клубы как явление общественной жизни в России были результатом исключительно западного влияния, то вполне естественно, что Первопрестольная в этом вопросе следовала примеру Петербурга, где подобное учреждение появилось на два года раньше, в 1770 г.

Поначалу название клуба полностью оправдывало его предназначение – собирались в нем иностранцы, в основном англичане, промышлявшие в России коммерцией. Целью клуба было исключительно проведение досуга, и потому девизом этого сообщества стали слова Concordia et laetitia, что в переводе на русский означало «Согласие и веселье». То есть веселились члены Английского клуба в согласии друг с другом.

Английский клуб в 1830‑е гг. Художник А.М. Герасимов

Постепенно слава об увеселительном заведении распространилась и среди российских дворян, не чуждых свободному времяпрепровождению. Вновь вступавшие в клуб его русские члены постепенно разбавляли иностранную его составляющую. По сути, Английский клуб стал первым ростком общественной жизни в России, что укладывается в общую схему нашего представления о царствовании Екатерины II, наполненном идеей просвещения. Членство в клубе стало непременным условием престижа и авторитета в обществе. Недаром энциклопедия Брокгауза и Ефрона подчеркивает: «Быть членом Английского клуба – означало преуспевать».

Чтобы стать первым членом Английского клуба, необходимо было соблюдать два главных условия: иметь знатное происхождение и ежегодно уплачивать клубный взнос – довольно крупную по тем временам сумму. И еще. В клуб допускались исключительно мужчины, даже прислуга, полотеры и стряпчие были мужского пола.

Английский клуб. 1900‑е гг.

Вступивший на престол в 1896 г. сын Екатерины Павел усмотрел в существовании Английского клуба большую опасность для себя. Его волновало не только подозрительное название (Англию император считал главным врагом России), но и отсутствие контроля за тем, что и как говорили собиравшиеся в клубе аристократы. И потому клуб по распоряжению Павла на время прикрыли. Впрочем, подозрения его относительно тлетворного влияния Англии оказались не беспочвенны – нити заговора, в результате которого Павел был убит, вели в английское посольство.

Светлая полоса наступила для клуба с воцарением сына Павла, Александра I. Именно «в дни Александровы прекрасное начало» клуб вновь открыл свои двери для соскучившихся по общению московских дворян, быстро привыкших к тому, что теперь не надо ехать в гости друг к другу для обсуждения политической обстановки, куда приятнее собраться вместе, по выражению Н.М. Карамзина, «чтобы узнать общее мнение».

Уже тогда клуб не знал отбоя от желающих в него вступить – поток новых членов в буквальном смысле хлынул в обитель хорошей кухни, картежных игр и политической болтовни. Поэтому число членов ограничивалось сначала тремястами, а позже пятьюстами дворянами. Известный мемуарист С.П. Жихарев в своих записках, относящихся к 1806 г., дает Английскому клубу в высшей степени похвальную характеристику: «Какой дом, какая услуга – чудо! Спрашивай чего хочешь – все есть, и все недорого. Клуб выписывает все газеты и журналы, русские и иностранные, а для чтения есть особая комната, в которой не позволяется мешать читающим. Не хочешь читать – играй в карты, в бильярд, в шахматы. Не любишь карт и бильярда – разговаривай: всякий может найти себе собеседника по душе и по мысли. Я намерен непременно каждую неделю, хотя по одному разу, бывать в Английском клубе. Он показался мне каким‑то особым маленьким миром, в котором можно прожить, обходясь без большого. Об обществе нечего и говорить: вся знать, все лучшие люди в городе являются членами клуба».

Английский клуб сегодня

А вот мнение еще одного современника. В 1824 г. С.Н. Глинка, беллетрист, издатель «Русского вестника», писал: «Тут нет ни балов, ни маскарадов. Пожилые люди съезжаются для собеседования; тут читают газеты и журналы. Другие играют в коммерческие игры. Во всем соблюдается строгая благопристойность».

Надо сказать, Английский клуб всегда твердо сохранял воспетую Глинкой серьезность тона, чураясь театрализованных увеселений. Этому препятствовало жесткое правило: лишь по требованию пятидесяти одного члена клуба старшины имели право пригласить для развлечения певцов или музыкантов. Зато любители сладостей не оказывались обойденными, и в отдельной комнате их постоянно ждали наваленные грудами конфеты, яблоки и апельсины.

Первоначально члены Английского клуба собирались в доме князей Гагариных на Страстном бульваре у Петровских ворот. 3 марта 1806 г. здесь был дан обед в честь генерала П.И. Багратиона. «…Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами», – описывал Лев Толстой это событие в романе «Война и мир».

Во время московского пожара 1812 г. дом Гагариных сгорел дотла. Но уже довольно скоро, в следующем году, деятельность Английского клуба возобновилась в доме И.И. Бенкендорфа на Страстном бульваре. Но так как этот дом оказался для клуба неудобным, то вскоре его члены стали собираться в особняке Н.Н. Муравьева на Большой Дмитровке. Прошло 18 лет, пока выбор старшин клуба не остановился на доме, что и по сей день украшает Тверскую.

Здание это (ныне Музей современной истории России) – один из немногих хорошо сохранившихся памятников архитектуры Тверской улицы – не стало бы таковым, если бы не было построено в 1780 г. на месте парка, лежавшего между Тверской и Козьим болотом. Возводили усадьбу для большого чина, екатерининского вельможи Александра Матвеевича Хераскова. Когда слышишь эту фамилию, вспоминается эпизод из популярного фильма «Покровские ворота»: «Это какой‑то Херасков!» – «Костик, только не выражайся!»

Да, фамилия неблагозвучная. Но ее носители оправдали мудрую поговорку: «Не фамилия красит человека, а человек фамилию». Происходили Херасковы от валашских бояр Хереско, обретших Россию как вторую родину в 1712 г., при Петре I (подобно роду Кантемиров). Царь пожаловал тогда Матвею Хераскову (отцу хозяина усадьбы на Тверской) обширные имения.

Генерал‑поручик Александр Матвеевич Херасков служил президентом (по‑нашему министром) Ревизион‑коллегии – главного государственного органа, занимавшегося контролем за расходами бюджетных средств по всей империи. Это было учреждение, весьма похожее на нынешнюю Счетную палату. Ревизион‑коллегия была создана еще Петром I в 1717 г. и задумывалась царем‑реформатором как надежный инструмент по борьбе с казнокрадством. Однако прочности палаты хватило лишь на шестьдесят лет – вечные российские проблемы, такие как отсутствие хорошо налаженной финансовой отчетности в центральных и местных органах власти, бюрократизм, волокита, сводили на нет все усилия президентов коллегии.

Александр Матвеевич руководил коллегией с 1772 г., на нем же ее история и благополучно закончилась в 1788 г. К этому времени усадьба на Тверской уже была отстроена, был возведен и главный каменный дом в три этажа. Частым гостем хозяина дома был его младший брат – Михаил Матвеевич Херасков, поэт, драматург, государственный деятель. Он‑то и прославил сие здание еще до того, как оно приютило под своей крышей Английский клуб. С легкой руки стихотворца Михаила Хераскова здесь собирались московские масоны.

Литературный дар обнаружился у юного поэта Хераскова в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе в Петербурге, куда его отдали учиться в 1743 г. Это было одно из лучших учебных заведений империи. И готовили там не только будущих офицеров, но чиновников. Обстановка в корпусе способствовала проявлению творческих устремлений, чему подспорьем были организованные там же Общество любителей российской словесности и один из первых русских любительских театров. Неудивительно, что за три года до поступления Хераскова корпус окончил Сумароков.

«В основу воспитания этого замечательного учебного заведения, – отмечал современник, – было положено очень мудрое правило не мешать детской натуре развиваться самостоятельно. Военными экзерцициями занимали кадет только один день в неделю; таким образом «военного» в корпусе было немного, только форма да название. Руководясь словами именного указа, данного Сенату при учреждении корпуса: «понеже не каждого человека природа к одному воинскому склонна», учителя в последнем классе корпуса занимались с кадетами лишь теми науками, к которым каждый из них оказывал более склонности в младших классах. Склонность эта определялась советом педагогов очень осторожно. Немудрено, что при таких порядках корпус выпускал людей не обезличенных, а с известными вкусами и интересами; если успехи в науках иногда были и не блестящи, зато люди даровитые могли беспрепятственно развить свои способности. В корпусе процветала и любовь к словесности, в среде кадет существовало даже литературно‑драматическое общество. Таким образом, корпус, в особенности под влиянием деятельности Сумарокова, был средою самою благоприятною для юноши с писательскими наклонностями. Таким юношей и был Херасков. Он учился в корпусе посредственно: в графе – «изъявление изученного и уповаемой впредь надежды» – замечено под его фамилией: «имеет посредственное понятие».

Через восемь лет, в 1751 г., Хераскова выпустили подпоручиком в Ингерманландский пехотный полк. Однако трубный глас богини победы Ники был менее сладок для его уха, нежели трели Каллиопы, богини эпической поэзии. Потому Херасков решил выйти в отставку, найдя себе место в открывшемся в 1755 г. Московском университете, где в ранге коллежского асессора стал заведовать учебной частью, библиотекой и типографией.

К Хераскову потянулись не лишенные дара слова студенты. Как выразился Батюшков, он «ободрял возникающий талант и славу писателя соединял с другой славой, не менее лестной для души благородной, не менее прочной, – со славою покровителя наук». Образовался литературный кружок, в который вошли студенты Богданович, Фонвизин, Булгаков, Санковский, Рубан и многие другие. Для популяризации произведений молодых литераторов Херасков организовал ряд изданий, печатавшихся в университетской типографии – журналов «Полезное увеселение» (1760–1762), «Свободные часы» (1763), «Невинное упражнение» (1763), «Доброе намерение» (1764).

Параллельно Херасков занимался и поэтическим творчеством. В 1756 г. он начал публиковаться в «Ежемесячных сочинениях», первом в России научно‑популярном и литературном журнале, издававшемся Петербургской академией наук огромным тиражом – до 2000 экземпляров!

В 1761 г. он издал поэму «Храм Славы» и поставил на московской сцене героическую поэму «Безбожник». И в том же году ему было поручено начальство над русскими актерами Московского театра и заключение договоров с итальянскими певцами для концертов. В 1762 г. Херасков сочинил оду на коронацию Екатерины II и был приглашен вместе с Сумароковым и актером Волковым для устройства уличного маскарада «Торжествующая Минерва» по случаю коронации. Императрица осталась довольна.

А в 1863 г., к удивлению многих, тридцатилетний поэт становится директором Московского университета. В этой должности он осуществлял непосредственное управление университетом, а также должен был «править доходами Университета и стараться о его благосостоянии; учреждать вместе с профессорами науки в Университете изучение в гимназии». Выше Хераскова стоял только куратор университета.

Поговаривали, что своим стремительным продвижением по службе даровитый поэт был целиком обязан влиятельному отчиму – генерал‑фельдмаршалу Никите Юрьевичу Трубецкому, занимавшему массу разных должностей при восьми царствованиях (он успел даже побыть генерал‑губернатором Москвы в 1751–1753 гг.). Но именно в 1763 г. Екатерина II и отправила Трубецкого в отставку. Далее свою карьеру Херасков строил сам.

Считается, что в университете он «за время своего директорства ни в чем особенном себя не проявил: только в вопросе о введении русского языка в университетское преподавание он обнаружил некоторую настойчивость, пойдя даже против воли своего начальника. Такая решительность, вероятнее всего, объясняется воздействиями русской партии в среде профессоров Московского университета».

С началом царствования Екатерины II на братьев Херасковых (кроме Александра и Михаила был еще и Петр) пролился кратковременный золотой дождь. Они обратились к новой императрице с просьбой вернуть отцовские владения, конфискованные в казну после смерти Петра I. Екатерина в ответ велела выдать им 30 тысяч рублей каждому. Если Александр пустил деньги в том числе и на строительство усадьбы на Тверской улице, то Михаил проживал их, особо не стесняясь в средствах, посвящая себя литературе и друзьям.

Если поэт может управлять университетом, то почему бы ему не доверить горную промышленность? Императрица тоже так думала и забрала Хераскова к себе поближе, в столицу, назначив его в 1770 г. вице‑президентом Берг‑коллегии. И если верить тем, кто усматривает за этим назначением попытку избавить университет от вредного влияния Хераскова, все более погружавшегося в масонство, то получается, что стало только хуже. В Петербурге Херасков быстренько связался с местными масонами, развив бурную деятельность, опять принявшись что‑то издавать (литературный журнал «Вечера»). Не знаем, повлиял ли Херасков на развитие горного дела в России и когда он находил время заниматься своими прямыми обязанностями, но масоном он стал убежденным. В Петербурге он близко сошелся с Николаем Новиковым, просветителем не меньшего масштаба, досаждавшим чиновничьей России своими сатирическими журналами. Терпение Екатерины II лопнуло в 1775 г. Императрица уволила Хераскова в отставку, да еще и без сохранения жалованья.

Поэт возвращается в Первопрестольную, часто бывает в усадьбе на Тверской, читая свою «Россиаду», первую эпическую поэму русской литературы, начатую им еще в 1771 г. Написанная шестистопным ямбом, поэма была посвящена взятию Казани Иваном Грозным.

Пушкин был не самого высокого мнения об этом произведении. «Право, с радостью согласился бы я двенадцать раз перечитать все 12 песен пресловутой «Россиады», даже с присовокупленьем к тому и премудрой критики Мерзлякова, с тем только, чтобы граф Разумовский сократил время моего заточенья», – писал он Петру Вяземскому в 1816 г.

Государыня тоже читала Хераскова и была отходчива. Вероятно, и по этой причине в 1778 г. Михаил Матвеевич получил неожиданное повышение, став уже куратором университета. И главный масон Новиков тут как тут. Херасков сдал ему в десятилетнюю аренду университетскую типографию и книжную лавку. Для Москвы это было необычное явление, так как, кроме университетской типографии, помещавшейся на втором этаже здания у Воскресенских ворот Китай‑города, в старой столице существовала еще только сенатская.

В рамках Московского университета типография являлась основным источником умственной пищи. Но пища‑то была куда как скудна: всего сто семьдесят наименований книг. И вот тут‑то Николай Иванович Новиков проявил себя настоящим организатором. С помощью Хераскова он прежде всего резко увеличил выпуск книг самого разного содержания, что сразу же сказалось на числе подписчиков: количество их возросло от прежних шестисот до четырех тысяч человек.

«Россия училась говорить, читать и писать по‑русски по книгам и журналам, издаваемым в Москве», – писал поэт Петр Вяземский. Но деятельность просветителя и книгоиздателя не ограничивалась только Москвой. Желая видеть грамотными своих соотечественников, он содействует открытию в семнадцати городах России первых книжных магазинов. По его инициативе выходят более тысячи названий книг. Его старанием в России впервые издаются сочинения Бомарше, Вольтера, Дефо, Мольера, Свифта, Руссо, Шекспира, сотни произведений отечественных писателей. Книгоиздатель привлекает к работе просвещеннейших людей России. В переводе исторических трудов принимает участие А.Н. Радищев. Первое периодическое издание для детей – «Детское чтение для сердца и разума» – редактирует Карамзин. Основоположник русской агрономии А.Т. Болотов работает над «Экономическим магазином». Оценивая деятельность Новикова, Белинский писал: «Царствование Екатерины II было ознаменовано таким дивным и редким у нас явлением, которого, кажется, еще долго не дождаться нам, грешным. Кому не известно, хотя бы понаслышке, имя Новикова? Как жаль, что мы так мало имеем сведений об этом необыкновенном и, смею сказать, великом человеке!»

В университетской типографии печатались и масонские книги. Встречались члены первой московской масонской ложи в усадьбе на Тверской. Здесь же в 1782 г. им пришла мысль организовать благотворительно‑просветительное Дружеское ученое общество. Целью общества было заявлено распространение в России «истинного просвещения» следующими путями: «делать общеизвестными правила хорошего воспитания, издавать полезные книги, выписывать из‑за границы способных учителей или воспитывать русских преподавателей».

Среди членов общества (числом почти 50 человек) мы находим довольно известные имена, то были профессор Шварц, сенатор Лопухин, князья Юрий и Николай Трубецкие, архитектор Баженов, князь Черкасский, директор московского почтамта Ключарев, физик Страхов и многие другие. И конечно, Михаил Херасков.

Для отправления масонских ритуалов Херасков сочиняет гимн «Коль славен наш Господь в Сионе», положенный на музыку Дмитрием Бортнянским. Обретя широкую популярность, он некоторое время считался неофициальным гимном Российской империи. А Херасков встал на одну из высших ступеней в масонской иерархии. В 1775 г. в Петербурге его посвятили в одну из лож Рейхелевской системы, а в 1780 г. в Москве он уже в качестве члена‑основателя принимает участие в тайной новиковской ложе «Гармония». Позднее он уже член капитула VIII провинции (то есть России) и член ордена Злато‑розового креста, а также ритор Провинциальной ложи.

Звуки херасковского гимна, доносившиеся из усадьбы на Тверской, дошли наконец и до Петербурга. Активная деятельность московских масонов во главе с Новиковым стала раздражать Екатерину II. Все больше тень неприятия стала падать и на его друга Хераскова. В 1790 г. московский главнокомандующий князь Прозоровский, занимавшийся расследованием деятельности Новикова, доносил: «Херасков, кажется, быть куратором в университете не достоин».

Большой удар по московским масонам произвел арест Новикова в апреле 1792 г. Как главного и активного члена ордена «вольных каменщиков», участвующего в преднамеренной антигосударственной деятельности, его подвергают унизительным допросам и обыскам. Допрашивали просветителя в здании тайной канцелярии у Мясницких ворот, там же, где содержался арестованный Емельян Пугачев. Руководил допросами Новикова князь Прозоровский. Ничего от Новикова не добившись, он писал в Петербург находящемуся там в ту пору прокурору С.И. Шешковскому: «Я сердечно желал бы, чтобы вы ко мне приехали, я один с ним не слажу!» С Новиковым «сладила» императрица. Она приказала, чтобы он подписался под отказом от своих убеждений и признал их ложными и вредными. Но Николай Иванович не отрекся от своего мировоззрения.

По указу Екатерины II Новиков был заключен на пятнадцать лет в Шлиссельбургскую крепость, в ту камеру, где ранее находился малолетний император Иоанн Антонович, убитый охраной во время попытки поручика Мировича освободить его. Императрица повелела провести публичное сожжение изданных Новиковым книг, а собрали их по книжным магазинам более 18 тысяч экземпляров! Усугубило гнев императрицы и обнаружение в доме Новикова тайной типографии, в которой печатались масонские книги.

Новиков упросил Екатерину II разрешить ему взять в камеру книгу – Библию, которую он в заключении выучил наизусть. Учил он Библию четыре года, после чего по личному ходатайству архитектора Баженова перед новым императором Павлом I Новикова отпускают из крепости. Но этих, казалось бы, нескольких лет хватило с лихвой, чтобы не сломленный екатерининскими вельможами человек превратился в больного и безвольного старика.

Мимо Хераскова тучи прошли стороной, видимо, по причине его литературных заслуг. Собрания масонов на Тверской, естественно, прекратились. Императрица по‑своему наказала поэта, никоим образом не отмечая его ни наградами, ни повышениями. В начале 1790‑х гг. он уже старый, нездоровый человек, да к тому же нуждается в деньгах. Те 30 тысяч он давно уже потратил. В декабре 1795 г. он обращается к государыне: «Не имея, по несчастным моим обстоятельствам другого пропитания кроме Государского Вашего жалованья, осмеливаюсь при истечении дней моих отверзть мое сердце пред лицом прозорливейшей монархини, преклонить мои дрожащие колена пред священным Твоим престолом, простирать к Тебе трепещущие мои руки, к Тебе, матерь моя, матерь отечества, и воззвать к божественному Твоему милосердию…»

Лишь после смерти монархини ее сын пожалел старика, произведя его в ноябре 1796 г. в тайные советники, а через три года Херасков получил Аннинскую ленту и шестьсот душ крестьян. Скончался Херасков при Александре I, в 1802 г. Гаврила Державин посвятил ему стихи:

Любимец русских муз (в нем наш Вергилий цвел)

Монархов подвиги, дела героев пел.

Се вид его лица, души – стихи свидетель,

А жизни – добродетель.

Чего Херасков только не писал, отличаясь редкой плодовитостью: и поэмы, и романы, и басни, и сказки, и трагедии с комедиями, и даже «слезные драмы». Возможно, что он и остался бы в истории русской словесности как лучший поэт России, если бы не рождение Пушкина, создавшего, по выражению Ивана Тургенева, наш язык и нашу литературу. А потому довольно скоро Хераскова позабыли, ибо, как сказал Белинский, «Херасков был человек добрый, умный, благонамеренный и, по своему времени, отличный версификатор, но решительно не поэт».

Позабыли поэта, но не общественного и государственного деятеля, отдавшего полвека жизни Московскому университету. Разве можно запамятовать тот факт, что благодаря Хераскову был создан Благородный пансион, готовивший своих выпускников к продолжению учебы в университете. Находился он на Тверской улице (нынче здесь Центральный телеграф). Обстановка в пансионе очень напоминала ту, что царила в шляхетском корпусе, который окончил сам Херасков. Потому столько замечательных юношей училось в пансионе – Лермонтов, Жуковский, Грибоедов, Тютчев, Одоевский. Обязан Хераскову своим расцветом и университетский театр. Не зря мы вспомнили об этом удивительном человеке в связи с историей усадьбы на Тверской улице.

С 1799 г. владельцем усадьбы Хераскова становится генерал П.В. Мятлев; от того времени сохранились стены дома и частично – его первоначальная планировка. С 1807 г. усадьба перешла во владение графа Льва Кирилловича Разумовского, сына гетмана Разумовского.

О колоритной фигуре Разумовского рассказывает Михаил Пыляев:

«Родился Разумовский в 1757 году; в 1774 году он был зачислен в блестящее посольство князя Н.В. Репнина и вместе с ним отправился в Константинополь. По возвращении с Востока он поступил в Семеновский полк. В это время в полку он сделался одним из первых петербургских щеголей и ловеласов, но среди светских успехов своих он сумел сохранить свежесть и чистоту сердца.

И.И. Дмитриев рассказывает, что во время дежурств на петербургских гауптвахтах к нему то и дело приносили записочки на тонкой надушенной бумаге, видимо писанные женскими руками. Он спешил отвечать на них на заготовленной заранее, также красивой и щегольской бумаге. В Семеновском полку он дослужился до полковничьего чина и только в 1782 г. поступил генерал‑адъютантом к князю Потемкину. Отец сам спешил удалить сына из столицы. «Лев – первыя руки мот, – писал он к другому своему сыну, Андрею, – и часто мне своими беспутными и неумеренными издержками немалую скуку наводил».

За Дунаем он забыл свое столичное сибаритство и храбро дрался против турок и не прочь был покутить с товарищами, которые его все без памяти любили. Сперва он командовал Егерским полком под начальством Суворова, а потом был дежурным генералом при князе H.В. Репнине.

В 1791 г. он был под Мачином. За военные подвиги Разумовский был награжден орденом Святого Владимира 2‑го класса. В 1796 г. он подал по болезни в отставку и отправился за границу. Пропутешествовав несколько лет, он окончательно поселился в Москве. Отец отделил ему вместе с громадным малороссийским имением Карловкою можайские вотчины и Петровское‑Разумовское. В 1800 г. Лев Кириллович по делам и для свидания с родными отправился в Петербург. Едва успел он туда приехать, как получил высочайшее приказание немедля возвратиться в Москву.

Граф Лев Кириллович, по словам князя Вяземского, «был замечательная и особенно сочувственная личность. Он не оставил по себе следов ни на одном государственном поприще, но много в памяти знавших его. Он долго жил в Москве, на Тверской, в доме, купленном им у Мятловых (теперь принадлежит г. Шаблыкину – в нем помещается Английский клуб), и забавлял Москву своими праздниками, спектаклями, концертами и балами. Он был человек высокообразованный: любил книги, науки, художества, музыку, картины, ваяние. Едва ли не у него первого в Москве был зимний сад в доме. Это смешение природы с искусством придавало еще новую прелесть и разнообразие праздникам его.

Лев Кириллович был истинный тип благородного барина; наружность его была настоящего аристократа: он смотрел, мыслил, чувствовал и действовал как барин; росту он был высокого, лицо имел приятное, поступью очень строен, в обращении отличался необыкновенною вежливостью, простодушием и рыцарскою честью. Он был самый любезный говорун и часто отпускал живое, меткое забавное слово. Он несколько картавил, даже вечный насморк придавал речи его особенно привлекательный диапазон. Всей Москве известен был обтянутый светлой белизны покрывалом передок саней его, заложенных парою красивых коней, с высоким гайдуком на запятках. Всякому москвичу знакома была большая меховая муфта графа, которую он ловко и даже грациозно бросал в передней, входя в комнаты. Разумовского в обществе тогда называли Le Comte Léon[14]. Разумовский был близок с Карамзиным и в тесной связи с масонами. Он был масоном и глубоко верующим и ревностным христианином».

Если верить Пыляеву, то масонская история дома на Тверской продолжилась после покупки его Львом Разумовским. Но это масонство не представляло серьезной угрозы для государства. Об этом очень точно сказал Филипп Вигель: «Это многочисленное братство продолжает существовать в западных государствах без связи, без цели. Ложи не что иное, как трактиры, клубы, казино, и их названия напечатаны вместе в «Путеводителе по Европе» г. Рейхардта. Некоторая таинственность, небольшие затруднения при входе в них задорят любопытство; разнообразные обряды и мнимое повышение некоторое время бывают занимательны, и все оканчивается просто одною привычкой. У нас в России разогнанная толпа масонов рассеялась по клубам и кофейным домам, размножила число их и там, хотя не столь затейливо, предается прежним обычным забавам».

Разумовский, похоже, и явился инициатором установки на воротах усадьбы знаменитых мраморных львов, отмечающих въезд в нее и поныне. После смерти графа усадьба перешла к его супруге Марии Григорьевне. О ней сохранилась такая история.

«Разумовский был поклонником прекрасного пола. В то время в Москве жил князь А.Н. Голицын, внук знаменитого полтавского героя. Этот князь отличался крайним самодурством, за которое в Москве его прозвали именем оперетки, бывшей в то время в большой моде, «Cosarara» («Редкая вещь»).

Про Голицына рассказывали, что он отпускал ежедневно кучерам своим по полудюжине шампанского, что он крупными ассигнациями зажигал трубки гостей, что он горстями бросал на улицу извозчикам золото, чтобы они толпились у его подъезда, и проч., и проч. Разумеется, что все его громадное состояние – у него считалось 24 000 душ – пошло прахом.

Голицын был женат на красавице княжне М.Г. Вяземской, почти ребенком выданной за самодура. Сумасшедшая расточительность мужа приводила княгиню в отчаяние. Он, не читая, подписывал заемные письма, в которых сумма прописана была не буквами, а цифрами, так что заимодавцы, по большей части иностранные, на досуге легко приписывали к означенной сумме по нулю, а иногда по два, по три. Все прочие действия и расходы его были в таком же поэтическом и эпическом размере.

Последние годы жизни своей провел он в Москве, получая приличное денежное содержание от племянников своих, светлейших князей Меншиковых и князей Гагариных. Вяземский про него говорит, что он был по‑своему практический мудрец, никогда не сожалел он о прежней своей пышности, о прежнем своем высоком положении в обществе, а наслаждался по возможности жизнью, был всегда весел духом, а часто и навеселе.

Уже принадлежавши екатерининскому времени, он еще братался с молодежью и разделял часто их невинные и винные проказы, в старости он сохранял величавую, совершенно вельможную наружность. Ума он был далеко не блистательного, но так хорошо, плавно изъяснялся, особенно по‑французски, что за изящным складом речи не скоро можно было убедиться в довольно ограниченном состоянии умственных способностей его.

Граф Разумовский был в свойстве с князем Голицыным и часто встречался с его женой в обществе. Нежное его сердце не устояло при виде ее миловидности и того несчастного положения, в котором она находилась вследствие самодурства мужа. Об этом романе вскоре заговорила вся Москва. «Брат Лев, – писал старик Разумовский к сыну Андрею в 1799 г., – роль Линдора играет». С обоюдного и дружелюбного согласия состоялся развод. Граф женился на княгине. Брак этот в свое время наделал много шума.

Богатые и знатные родственники Голицына сильно восставали против этого брака; сам же князь продолжал вести дружбу с графом Разумовским, часто обедывал у бывшей своей жены и нередко с нею даже показывался в театре.

Брак хотя официально не был признан, но сильные мира, как, например, главнокомандующий граф Гудович, племянник его гр. В.П. Кочубей, явно стали на сторону молодой графини, и московское общество стало принимать молодую, щеголеватую и любезную графиню и толпиться у нее на роскошных пирах – зимою на Тверской, a летом в Петровском. Только изредка, тайком, делались намеки на не совсем правильный брак, но и этим намекам скоро был положен конец.

В бытность императора Александра I, в 1809 г., в Москве на балу у Гудовича государь подошел к графине и, громко назвав ее графинею, пригласил на полонез. Брак Разумовского был самый счастливый: 16 лет протекли у них в самой нежной любви и согласии. Графиня М.Г. Разу мовская пережила мужа сорока семью годами. Графиня после кончины мужа предавалась искренней и глубокой грусти.

Для здоровья, сильно пострадавшего от безутешной печали, ее уговорили отправиться за границу, и здесь она переменила траурную одежду на светлую.

За границей много говорили о ее блестящих салонах в Париже и на водах. По возвращении в Россию она опять заняла первое место в высшем обществе. Графиня сперва поселилась на Большой Морской в своем доме[15], затем переехала на Литейную, в дом Пашкова (дом Департамента уделов).

Когда дом был куплен в казну, император Николай Павлович подарил графине всю мебель, находившуюся в ее комнатах. Последние годы графиня жила на Сергиевской, в доме графа Сумарокова (затем Боткина). Царская фамилия особенно была милостива к графине и удостаивала ее праздники своим присутствием. Но при всей своей любви к обществу графиня таила у себя священный уголок, хранилище преданий и память минувшего.

Рядом с ее салонами и большою залою было заветное, домашнее, сердечное для нее убежище. Там была молельня с семейными образами, мраморным бюстом Спасителя работы знаменитого итальянского художника, с неугасающими лампадами и портретом покойного графа.

У графини была одна страсть – к нарядам. Когда в 1835 году, проезжая через Вену, она просила приятеля своего, служившего по таможне, облегчить ей затруднения, ожидавшие ее в провозе туалетных пожитков, он спросил:

– Да что же вы намерены провезти с собою?

– Безделицу, – отвечала она, – триста платьев.

К характеристике ее добавляет А.А. Васильчиков, что

графиня очень любила Париж и простодушно признавалась, что любит его за то, что женщины немолодые носят там туалеты нежных, светлых оттенков.

– Ах, улица эта губит меня, – шутя говорила она на другой день после приезда своего, гуляя по Rue de la Paix[16].

Перед коронацией покойного государя графиня поехала в Париж, чтобы заказать приличные туалеты для готовящихся торжеств в Москве. Графиня, нигде не останавливаясь (тогда еще не везде были железные дороги), одним духом доехала до Парижа; ей было уже 84 года. Приехала она довольно поздно вечером, а на другой день утром как ни в чем не бывало гуляла по любимой своей Rue de la Paix.

В то время в Париже находилась старая венская приятельница и ровесница графини, княгиня Грасалькович, рожденная княжна Эстергази, славившаяся тоже необыкновенною своею бодростью, несмотря на преклонные лета. Узнав, что графиня одним духом доскакала до Парижа для заказа нарядов, княгиня с завистью воскликнула: «После этого мне остается только съездить на два дня в Нью‑Йорк».

Графиня Разумовская скончалась в 1865 году 93 лет от роду. Она тихо уснула на руках своих преданных приближенных. Все домашние любили графиню безгранично. Она делала много добра и милостей без малейшего притязания на огласку. Тело ее перевезено было в Москву, в Донской монастырь, и положено рядом с мужем. Мало знакомых сошлось помолиться вокруг ее поздней могилы».

К сему пасторальному повествованию Пыляева добавим, что расставание супругов Голицыных произошло отнюдь не по взаимному их согласию. Князь Голицын проиграл свою жену в карты Разумовскому. Когда отношения графа Разумовского и княгини Голицыной зашли слишком далеко, то граф решил вызвать ее мужа на дуэль за то, что тот якобы бьет свою жену, принуждая ее к отдаче супружеского долга. Однако итоги дуэли не могли бы на сто процентов обеспечить Разумовскому исполнение его главного желания – обручиться с княгиней. Еще неизвестно, чем бы дуэль закончилась.

Тогда граф задумал другое сражение – за карточным столом, зная о том, что Голицын в азарте карточной игры мог не только жену, а родную мать поставить на кон. До сих пор называются разные даты той исторической игры, то ли 1799, то ли 1801 г. Происходило все в старом Английском клубе на Страстном бульваре. Сели играть в восьмом часу вечера. К двум часам ночи Голицын проиграл все. И тогда Разумовский предложил ему сделку – князь ставит на кон жену, а сам граф – все, что выиграл у него в эту ночь. Как ни противился Голицын, но ему ничего не оставалось, кроме как пойти на сделку. Но и следующий кон оказался для него неудачным. Князь проиграл свою жену.

Разумовский поступил благородно – все, что он выиграл у Голицына, он оставил ему, забрав лишь супругу. С тех пор Лев Кириллович и Мария Григорьевна жили вместе, а развод с бывшим мужем был оформлен официально. Однако московский свет отказался принять ее в этом качестве, не допуская ее на балы с участием членов царской семьи. Развод трактовался как большой грех. Считалось, что своим присутствием новоявленная графиня оскорбит помазанников Божьих. Да и самой Марии Григорьевне жилось не сладко, ибо ее выиграли в карты, как крепостную девку.

Лишь сам император мог снять с графини своеобразное проклятие. Так и произошло. Как‑то пребывавший в Москве Александр I неожиданно нагрянул на один из балов. Первой дамой, удостоенной монаршего внимания, стала Мария Григорьевна, танцевавшая с царем. После этого случая желающих упрекнуть графиню в греховности не нашлось. А случай этот послужил основой поэмы Лермонтова «Тамбовская казначейша».

Как говорится, жили они долго и счастливо. Но безоблачной жизни помешала война 1812 г. Занявшие Москву французские войска получили сожженную Москву. Трофей, прямо скажем, сомнительный. Сгорело до 80 процентов московских зданий. Дом Разумовских уцелел, но был разорен. Приехавшие из тамбовской эвакуации хозяева увидели картину страшной разрухи. Выбитые окна, паркет, пущенный на растопку (в октябре 1812 г. в Москве было непривычно морозно), лужи крови по всему дому (представители самой культурной нации устроили в доме скотобойню).

Разумовский решил не только восстановить усадьбу, но и пристроить к главному дому два боковых крыла, по проекту архитектора А. Менеласа. В итоге здание приобрело облик городской усадьбы, характерный для эпохи классицизма.

В первой половине XIX в. осуществлялись работы по перестройке здания, очевидно по проекту Д.И. Жилярди. В те годы усадьбой владел сводный брат Разумовской, Николай Григорьевич Вяземский.

В конце XIX в. были снесены столь привычные нашему взору ворота и каменная ограда, а на их месте развернулась бойкая торговля. Восстановили разрушенное уже при Советах; правда, само здание при выпрямлении улицы Горького задвинули поглубже, на место усадебного сада. При этом крылья дома обрубили.

Сад, конечно, жалко. По воспоминаниям гулявших в нем, он был замечательным: «Прекрасный сад с горками, мостиками, перекинутыми через канавки, в которых журчала вода, с беседками и даже маленьким водопадом, падающим между крупных, отполированных водой камней. Старые липы и клены осеняли неширокие аллеи, которые когда‑то, наверное, посыпались желтым песком, а ныне были лишь тщательно подметены».

В настоящее время зданию возвращен близкий к первоначальному облик. Фасад усадьбы, сохранившей строго симметричную композицию со скругленным парадным двором, отличается монументальной строгостью, характерной для ампира. Выделяется восьмиколонный дорический портик на мощном арочном цоколе. Пространство стен подчеркивается крупными, пластичными, но тонко прорисованными деталями (декоративная лепнина, лаконичные наличники с масками и прочее). Вынесенные на красную линию улицы боковые флигеля решены в более камерном масштабе, двор замыкает чугунная ограда с каменными опорами и массивными пилонами ворот. Внутри дома сохранились мраморные лестницы с коваными решетками, обрамления дверей в виде порталов, мраморные колонны, плафоны, украшенные живописью и лепниной.

Таким выглядит сегодня окончательное и последнее пристанище Английского клуба. Интересно, что запрет Павла I на деятельность клуба был единственной истинно политической причиной, препятствовавшей его жизни. Второй раз клуб закрылся по, так сказать, форс‑мажорным обстоятельствам – в 1812 г. А затем спокойно существовал в этом здании вплоть до 1917 г.

Потомки Павла Петровича не считали возможным приостанавливать деятельность клуба, даже в самые тяжелые времена, и после 1825 г., когда любое вольномыслие было для самодержцев всероссийских источником страха за устойчивость порядка в империи. Почему? А потому, что мнение клуба всегда было интересно власти. Проще было иметь своих информаторов среди членов клуба, чем выявлять либералов поодиночке.

В «Кратком обзоре общественного мнения за 1827 год», который соизволил прочитать Николай I, о настроениях, царивших в Английском клубе, говорилось так:

«Партия русских патриотов очень сильна числом своих приверженцев. Центр их находится в Москве. Все старые сановники, праздная знать и полуобразованная молодежь следуют направлению, которое указывается их клубом через Петербург. Там они критикуют все шаги правительства, выбор всех лиц, там раздается ропот на немцев, там с пафосом принимаются предложения Мордвинова[17], его речи и слова их кумира – Ермолова[18]. Это самая опасная часть общества, за которой надлежит иметь постоянное и, возможно, более тщательное наблюдение.

В Москве нет элементов, могущих составить противовес этим тенденциям. Князь Голицын[19] – хороший человек, но легкомыслен во всем; он идет на поводу у своих приверженцев и увлекаем мелкими расчетами властолюбия…

Партия Куракина[20] состоит из закоренелых взяточников, старых сатрапов в отставке, не могущих больше интриговать».

Характеристика, данная в этом обзоре настроениям Английского клуба, ясно и правдоподобно выражает атмосферу не только постдекабристской Москвы, но и общую направленность мыслей его членов – критика решений, принимаемых в столичном Петербурге, причем по любому поводу. Такая оппозиционность была свойственна Английскому клубу на протяжении всего XIX в. Противостояние Москвы и Петербурга не утихало, а разгоралось с каждой новой реформой, предпринимаемой в государстве Российском.

Для примера сравним оценку умонастроений, сделанную через тридцать лет в «Нравственно‑политическом обозрении за 1861 год» теперь уже для другого императора – Александра II: «Дворянство, повинуясь необходимости отречься от старинных прав своих над крестьянами и от многих связанных с оными преимуществ, жалуется вообще на свои вещественные потери, которые оно считает несправедливыми и проистекающими от положения государственной казны, не дозволяющего ей доставлять им удовлетворение».

Жалуется – это еще мягко сказано, московские дворяне открыто выражали недовольство антикрепостной реформой, не оправдывая надежд и чаяний Александра II на то, что Москва станет примером для всей остальной России в этом вопросе. Московские помещики и землевладельцы с большей охотой и расположением внимали речам своего генерал‑губернатора Арсения Закревского, убежденного крепостника и рутинера, чем увещеваниям государя, не раз выступавшего в эти годы в Дворянском собрании…

Недаром Английский клуб сделали местом действия героев из дворянской среды своих произведений многие русские писатели. Взять хотя бы толстовского Левина из романа «Анна Каренина» (о чем мы еще расскажем). Или герои «Горя от ума» Александра Грибоедова – Фамусов и Репетилов. Один из диалогов пьесы содержит упоминание об Английском клубе:

«Чацкий.

Чай в клубе?

Репетилов .

…В Английском!..

У нас есть общество, и тайные собранья

По четвергам. Секретнейший Союз.

Чацкий .

…В клубе?

Репетилов .

Именно… Шумим, братцы, шумим!»

И все же полнее дух клуба передан не в романах и повестях, преследовавших цель создания широкого полотна московской жизни, а в записках тех его завсегдатаев, для которых он стал родным домом и для которых последние дни Страстной недели, когда клуб закрывался, оказывались самыми мучительными днями в году.

«Они чувствуют не скуку, не грусть, а истинно смертельную тоску, – писал в 1820‑х гг. П.Л. Яковлев, автор популярной некогда книги «Записки москвича». – В эти бедственные дни они как полумертвые бродят по улицам или сидят дома, погруженные в спячку. Все им чуждо! Их отечество, их радости – все в клубе! Они не умеют, как им быть, что говорить и делать вне клуба! И какая радость, какое животное наслаждение, когда клуб открывается. Первый визит клубу и первое «Христос воскресе!» получает от них швейцар. Одним словом, в клубе вся Москва со всеми своими причудами, прихотями, стариною».

Вигель рисует колоритный образ клуба:

«Московский английский клуб есть место прелюбопытное для наблюдателя. Он есть представитель большой части московского общества, вкратце верное его изображение, его эссенция. Записные игроки суть корень клуба: они дают пищу его существованию, прочие же члены служат только для его красы, для его блеска. Почти все они люди достаточные, старые или молодые помещики, живущие в независимости, в беспечности, в бездействии; они не терпят никакого стеснения, не умеют ни к чему себя приневолить, даже к соблюдению самых простых, обыкновенных правил общежития. Член московского Английского клуба! О, это существо совсем особого рода, не имеющее подобного ни в России, ни в других землях.

Главною, отличительною чертою его характера есть уверенность в своем всеведении. Он с важностью будет рассуждать о предметах вовсе ему чуждых, незнакомых, без опасения выказать все свое невежество. Он горячо станет спорить с врачом о медицине, с артистом о музыке, живописи, ваянии, с ученым о науке, которую тот преподает, и так далее. Я почитаю это не столько следствием невежества, как весьма необдуманного самолюбия. Выслушав вас не совсем терпеливо, согласиться с вами значило бы в чем‑нибудь да признать перед собою ваше превосходство. Эти оспаривания сопровождались всегда не весьма вежливыми выражениями. «Нет, воля ваша, это неправда, это быть не может, ну кто этому поверит?» – так говорилось с людьми мало знакомыми, а с короткими: «Ну полно, братец, все врешь; скажи просто, что солгал». Удивительно, как все это обходилось миролюбиво, без всякой взаимной досады. Не нравилось мне, что эти господа трунят друг над другом; пусть бы насчет преклонности лет, а то насчет наружных, телесных недостатков и недостатков фортуны; это казалось мне уже бесчеловечно. Не доказывается ли тем, что наше общество было еще в детстве? Дети всегда безжалостны, ибо не испытали еще сильной боли; мальчики в кадетских корпусах, в пансионах точно так же обходятся между собою. Хотя я не достиг тогда старости, хотя не был еще и близок к ней, мне не нравилось также совершенное равенство, которое царствовало в клубе между стариками и молодыми.

Вестовщики, едуны составляли замечательнейшую, интереснейшую часть клубного сословия. Первые ежедневно угощали самыми неправдоподобными известиями, и им верили, их слушали, тогда как истина, все дельное, рассудительное отвергалось с презрением. Последние были законодателями вкуса в отношении к кушанью и были весьма полезны: образованные ими преемники их превзошли, и стол в Английском клубе до днесь остался отличным. Что касается до прочих, то, право, лучше бы было их не слушать. Что за нелепости, что за сплетни! Шумим, братец, шумим, как сказано в комедии Грибоедова. Некоторые берутся толковать о делах политики, и им весьма удобно почерпать об ней сведения: в газетной комнате лежат на столе все дозволенные газеты и журналы, русские и иностранные; в нее не часто заглядывают, а когда кому вздумается присесть да почитать, то обыкновенно военные приказы о производстве или объявления о продаже просроченных имений. Был один такой барин‑чудак, который в ведомостях искал одни объявления об отдаче в услуги, то есть о продаже крепостных девок, как за ним подметил один любопытствующий. Самый оппозиционный дух, который тут находим, совсем не опасен для правительства: он, как и все прочее, не что иное, как совершенный вздор.

Да не подумают, однако же, что в клубе не было ни одного человека с примечательным умом. Напротив, их было довольно, но они посещали его реже и говорили мало. Обыкновенно их можно было находить в газетной комнате; я назову пока одного Ив. Ив. Дмитриева, не раз мною упомянутого, и похвастаюсь тем, что со мною бывал он многоречив. Его холодная, важная наружность придавала еще более цены его шутливости и остроумию. Кто бы мог ожидать? Как афинские мужики Аристида, хотели было исключить его из общества, право, не помню за что; но вдруг опомнились и выбрали его почетным членом. Но он с тех пор, кажется, не являлся к ним».

Среди основателей и первых членов клуба присутствовали представители княжеских родов: Юсуповы, Долгоруковы, Оболенские, Голицыны, Шереметевы. Уже позднее, от прочих сословий были здесь представители поместного дворянства, московские купцы и разночинная интеллигенция.

Среди членов клуба были целые династии: Пушкины, сначала отец и дядя Александра Сергеевича, затем он сам и, наконец, его сын Александр; Аксаковы, отец семейства Сергей Тимофеевич, его сыновья Иван Сергеевич и Константин Сергеевич. Здесь также можно было встретить Е.А. Баратынского, П.Я. Чаадаева, М.А. Дмитриева, П.А. Вяземского, В.Ф. Одоевского и многих других.

Александр Пушкин отметил мраморных львов Английского клуба в седьмой главе «Евгения Онегина». А в одном из черновых вариантов «Евгения Онегина» есть и такие строки:

В палате Английского клоба

(Народных заседаний проба),

Безмолвно в душу погружен,

О кашах пренья слышит он.

В одном из писем Пушкин писал жене: «В клубе я не был – чуть ли я не исключен, ибо позабыл возобновить свой билет. Надобно будет заплатить 300 рублей штрафу, а я весь Английский клуб готов продать за 200…»

Пушкин впервые почтил своим присутствием Английский клуб, когда тот располагался на Большой Дмитровке. Допущен он был в клоб в качестве гостя (тогда нередко говорили «клоб» вместо «клуб»). Чаще всего поэт приходил с Петром Вяземским и Григорием Римским‑Корсаковым. В марте 1829 г. Пушкин стал действительным членом московского Английского клуба.

22 апреля 1831 г. журнал «Молва» известил читателей: «Прошедшая среда, 22 апреля, была достопамятным днем в летописях Московского Английского клуба. В продолжение 17 лет он помещался в доме г. Муравьева на Большой Дмитровке… Ныне сей ветеран наших общественных учреждений переселился в прекрасный дом графини М.Г. Разумовской, близ Тверских ворот; дом сей по обширности, роскошному убранству и расположению может почесться одним из лучших домов в Москве… 22 апреля праздновали новоселье клуба».

Вскоре после новоселья клуба в сопровождении Пушкина сюда заявился на обед англичанин Колвил Фрэнкленд, гостивший в то время в Москве и издавший позднее в Лондоне свой дневник «Описание посещения дворов русского и шведского, в 1830 и 1831 гг.». Обед оказался весьма недолгим, что удивило англичанина: «Я никогда не сидел столь короткого времени за обедом где бы то ни было». Основное время членов клуба занимала игра: «Русские – отчаянные игроки». Кроме карт и бильярда, имевших в клубе преимущество перед гастрономическими удовольствиями, русские джентльмены продемонстрировали иноземцу и другие свои занятия. За домом, в саду, уничтоженном позднее во время реконструкции улицы Горького, члены клуба играли в кегли и в «глупую школьническую игру в свайку», по правилам которой надо было попасть железным стержнем в медное кольцо, лежащее на земле.

Пушкин оставил клуб незаметно, по‑английски – как пишет Колвил Фрэнкленд, он «покинул меня на произвол судьбы и тихонько ускользнул, – как я подозреваю, к своей хорошенькой жене». Иностранец, очевидно, рассчитывал, что Пушкин заплатит за его обед. Но ему пришлось самому заплатить по своему счету, а поведение Пушкина он оценил как эксцентричное и рассеянное.

В своем дневнике англичанин отметил, что в Москве, в отличие от столицы, существует вольность речи, мысли и действия. Последние обстоятельства делают Москву, по его мнению, приятным местом для него, живущего под девизом «гражданская и религиозная свобода повсюду на свете».

После посещения Английского клуба Колвил Фрэнкленд, будто начитавшись отчетов Третьего отделения, записал: «Факт тот, что Москва представляет род встреч для всех отставных, недовольных и уволенных чинов империи, гражданских и военных. Это ядро русской оппозиции. Поэтому почти все люди либеральных убеждений и те, политические взгляды которых не подходят к политике этих дней, удаляются сюда, где они могут сколько угодно критиковать двор, правительство и т. д., не слишком опасаясь какого‑либо вмешательства властей».

Ну а Пушкин мог ответить ему и так: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство» (из письма Петру Вяземскому, 27 мая 1826 г.).

Когда Лермонтов написал свое знаменитое стихотворение «На смерть поэта», то прочитал его в Английском клубе Чаадаев, произошло это в особой комнате, прозванной «говорильней». Лермонтова, кстати, привел в клуб отец.

Английский клуб – одно из тех мест в Москве, посещение которого было непременным в холостой и «безалаберной» жизни молодого Льва Толстого, новоявленного московского денди. В дневнике от 17 декабря 1850 г. находим следующую запись: «Встать рано и заняться письмом Дьякову и повестью, в 10 часов ехать к обедне в Зачатьевский монастырь и к Анне Петровне, к Яковлевой. Оттуда заехать к Колошину, послать за нотами, приготовить письмо в контору, обедать дома, заняться музыкой и правилами, вечером… в клуб…» Клуб на Тверской Лев Николаевич оставляет на последнее, на десерт. Жил он тогда «без службы, без занятий, без цели». Жил Толстой так потому, что подобного рода жизнь ему «нравилась». Как писал он в «Записках», располагало к такому существованию само положение молодого человека в московском свете – молодого человека, соединяющего в себе некоторые качества; а именно «образование, хорошее имя и тысяч десять или двадцать доходу». И тогда жизнь его становилась самой приятной и совершенно беспечной: «Все гостиные открыты для него, на каждую невесту он имеет право иметь виды; нет ни одного молодого человека, который бы в общем мнении света стоял выше его».

Интересно, что современник графа Толстого князь Владимир Одоевский писал о том же самом – о молодых людях, слонявшихся по Москве. Но в отличие от Льва Николаевича, констатирующего факт, Одоевский призывал лечить этих денди, причем весьма своеобразным лекарством: «Москва в 1849 году – торжественное праздношатательство, нуждающееся еще в Петровой дубинке; болтовня колоколов и пьяные мужики довершают картину. Вот разница между

Петербургом и Москвою: в Петербурге трудно найти человека, до которого бы что‑нибудь касалось; всякий занимается всем, кроме того, о чем вы ему говорите. В Москве нет человека, до которого что‑нибудь бы не касалось; он ничем не занимается, кроме того, до чего ему никакого нет дела».

В незаконченном романе «Декабристы» Лев Толстой так описывает клуб: «Пройдясь по залам, уставленным столами со старичками, играющими в ералаш, повернувшись в инфернальной (игорный зал. – Авт. ), где уж знаменитый «Пучин» начал свою партию против «компании», постояв несколько времени у одного из бильярдов, около которого, хватаясь за борт, семенил важный старичок и еле‑еле попадал в свой шар, и заглянув в библиотеку, где какой‑то генерал степенно читал через очки, далеко держа от себя газету, и записанный юноша, стараясь не шуметь, пересматривал подряд все журналы, золотой молодой человек подсел на диван в бильярдной к играющим в табельку, таким же, как он, позолоченным молодым людям. Был обеденный день, и было много господ, всегда посещающих клуб».

Толстой не раз бывал в 1850–1860‑х гг. в этом «храме праздности», как назвал он это заведение в романе «Анна Каренина». Клуб неоднократно упоминается в романе, став местом действия одного из его эпизодов. Сюда после долгого отсутствия приходит Константин Левин. А поскольку «Левин в Москве – это Толстой в Москве», как писал Сергей Львович Толстой, то и впечатления Левина от клуба на Тверской, добавим мы, есть впечатления Льва Толстого.

Многое ли изменилось в клубной жизни после того, как Левин‑Толстой не был в клубе, «с тех пор как он еще по выходе из университета жил в Москве и ездил в свет»? «Он помнил клуб, внешние подробности его устройства, но совсем забыл то впечатление, которое он в прежнее время испытывал в клубе. Но только что, въехав на широкий полукруглый двор и слезши с извозчика, он вступил на крыльцо и навстречу ему швейцар в перевязи беззвучно отворил дверь и поклонился; только что он увидал в швейцарской калоши и шубы членов, сообразивших, что менее труда снимать калоши внизу, чем вносить их наверх; только что он услыхал таинственный, предшествующий ему звонок и увидал, входя по отлогой ковровой лестнице, статую на площадке и в верхних дверях третьего, состарившегося знакомого швейцара в клубной ливрее, неторопливо и не медля отворявшего дверь и оглядывавшего гостя, – Левина охватило давнишнее впечатление клуба, впечатление отдыха, довольства и приличия».

Добавим, впечатления «отдыха, довольства и приличия», полученные не где‑нибудь на пашне или в момент наилучших проявлений семейной жизни, а именно в стенах этого заведения. Все здесь, похоже, осталось по‑прежнему: и швейцар, знавший «не только Левина, но и все его связи и родство», и «большой стол, уставленный водками и самыми разнообразными закусками», из которых «можно было выбрать, что было по вкусу» (даже если и эти закуски не устраивали, то могли принести и что‑нибудь еще, что и продемонстрировал Левину Облонский), и «самые разнообразные, и старые и молодые, и едва знакомые и близкие, люди», среди которых «ни одного не было сердитого и озабоченного лица. Все, казалось, оставили в швейцарской с шапками свои тревоги и заботы и собирались неторопливо пользоваться материальными благами жизни».

Встречались здесь и «шлюпики» – старые члены клуба, уподобленные старым грибам или разбитым яйцам. И все они легко уживались и тянулись друг к другу в Английском клубе на Тверской.

В молодую пору и Лев Толстой являлся непременным участником этих собраний. С особой силой влекла его на Тверскую страсть к игре на бильярде. 20 марта 1852 г. Толстой записал в дневнике: «Сколько я мог изучить себя, мне кажется, что во мне преобладают три дурные страсти: игра, сладострастие и тщеславие». Далее Толстой рассматривал «каждую из этих трех страстей. Страсть к игре проистекает из страсти к деньгам, но большей частью (особенно те люди, которые больше проигрывают, чем выигрывают), раз начавши играть от нечего делать, из подражания и из желания выиграть, не имеют страсти к выигрышу, но получают новую страсть к самой игре – к ощущениям. Источник этой страсти, следовательно, в одной привычке; и средство уничтожить страсть – уничтожить привычку. Я так и сделал. Последний раз я играл в конце августа – следовательно, с лишком 6 месяцев, и теперь не чувствую никакого позыва к игре. В Тифлисе я стал играть с [мошенником] маркером на партии и проиграл ему что‑то около 1000 партий; в эту минуту я мог бы проиграть всё. Следовательно, уже раз усвоив эту привычку, она легко может возобновиться; и поэтому, хотя я не чувствую желания играть, но я всегда должен избегать случая играть, что я и делаю, не чувствуя никакого лишения».

Л. Толстой

Свое непреодолимое влечение к бильярду Толстой излил в рассказе «Записки маркера», написанном еще в 1853 г. и имевшем в основе реальный случай из его собственной жизни.

Владимир Гиляровский пишет в «Москве и москвичах», что, посетив клуб в 1912 г., он видел в бильярдной китайский бильярд, связанный с именем Толстого. На этом бильярде писатель в 1862 г. проиграл проезжему офицеру тысячу рублей и пережил неприятную минуту: денег, чтобы расплатиться, у него не было, что грозило попаданием на «черную доску». На доску записывали исключенных за неуплаченные долги членов клуба, которым вход воспрещался впредь до уплаты долгов.

Чем бы все это закончилось для Толстого – неизвестно, если бы в это время в клубе не находился М.Н. Катков, редактор «Русского вестника» и «Московских ведомостей», который, узнав, в чем дело, выручил Льва Николаевича, дав ему взаймы тысячу рублей. Но не безвозмездно – в следующей книге «Русского вестника» была напечатана повесть «Казаки».

Во второй половине XIX в. в клубе появилось немало русских предпринимателей и промышленников: С.И. Мамонтов, К.Т. Солдатенков, П.И. Харитоненко, а также представители купеческих династий Морозовых, Кнопп, Прове, Щукиных.

П.И. Щукин оставил весьма колоритные воспоминания о своем времяпрепровождении здесь:

«В Английском клубе были старики‑члены, которые обижались, если кто‑нибудь садился даже по незнанию на кресла, на которых они привыкли сидеть много лет. Член Иван Васильевич Чижов, напоминавший Фальстафа в «Виндзорских кумушках», пил много шампанского, которое в виде пота выходило у него из безволосой головы.

Старик Михаил Михайлович Похвиснев по субботам нарочно садился на краю обеденного стола, с которого начинают обносить кушанья, и, любя мороженое, сваливал себе на тарелку громадную порцию, а пунш‑гласе брал пять‑шесть бокалов.

Столетний Геннадий Владимирович Грудев, состоявший на государственной службе еще в 1812 г., ел с большим аппетитом. Когда официант спрашивал его: «Суп или щи?» – Геннадий Владимирович отвечал: «Семь бед – один ответ, давай щей».

Отставной гвардии полковник Казаков, имени которого приют для дворян находится на Поварской, несмотря на то, что был слеп, приезжал на субботние обеды. За стулом Казакова всегда стоял слуга и накладывал ему на тарелку кушанья. Казаков же сам без посторонней помощи резал и ел.

Князь Питер Волхонский, которому дома, вследствие запрещения врача, не давали ни водки, ни закуски, заезжал в Английский клуб, чтобы наскоро выпить рюмку водки и закусить, после чего отправлялся домой обедать.

Богатый, но скупой Василий Иванович Якунчиков пил только яблочный квас, а вино лишь тогда, когда его угощали. Раз только, по случаю какого‑то радостного события в семье, Василий Иванович разошелся и спросил бутылку «Донского», которым стал угощать своих знакомых. При этом мой отец иронически заметил Василию Ивановичу, что «мы не казаки, и по случаю такой семейной радости следовало бы выпить настоящего шампанского».

Анатолий Васильевич Каншин, с черной шелковой повязкой на одном глазу, известный любитель цыган, носивший прозвище Цыганского Каншина, со своим приятелем Николаем Николаевичем Дмитриевым пили исключительно дорогие вина. Дмитриев с пренебрежением относился к членам клуба, которые играли в карты по небольшой ставке. «Перехватить с них какую‑нибудь сотню рублей, – говаривал он, – не стоит и мараться». Когда Дмитриев проходил мимо хора девиц, певших иногда в клубе, то всегда с презрением показывал им язык».

Московские генерал‑губернаторы также удостаивали своим вниманием Английский клуб. Очень уважали здесь Дмитрия Владимировича Голицына, избрав его почетным старшиной в марте 1833 г. Не раз в клубе устраивались званые обеды в честь градоначальника. А в 1830 г. Голицын запретил играть в клубе в азартную карточную игру в экартэ. Члены клуба зашумели («Шумим, братец, шумим!»), а Пушкин написал об этом так: «Английский клуб решает, что князь Дмитрий Голицын был неправ, запретив ордонансом экартэ. И среди этих‑то орангутангов я принужден жить в самое интересное время нашего века!»

Московский генерал‑губернатор князь В.А. Долгоруков тоже посещал Английский клуб, где играл на бильярде с маркером или слушал русский хор А.З. Ивановой.

Художник Константин Коровин однажды встретил в клубе сына А.С. Пушкина:

«Москва, зима… Много раз, после работ, я заходил на Тверскую в Английский клуб обедать… Каменная ограда и ворота с забавными по форме львами, которые отметил Пушкин. Большой мощеный двор и прекрасное, старинное здание. Потолки в залах Английского клуба были украшены прекрасными плафонами французских художников. Они были темные, теплого цвета, глубокие и прекрасные по тону. Лакеи, старые люди, одетые в ливреи времен Александра I, дополняли характер эпохи.

Народу за обедом в Английском клубе бывало мало. Однажды, заехав в клуб, я никого не встретил. В большой столовой, за большим столом, мне поставили один прибор. Когда я сел за стол, вошел пожилой генерал, высокого роста, лет семидесяти, с лицом восточного типа. Мы поздоровались. В Английском клубе, по обычаю, все члены должны были быть знакомы, но я не знал, кто этот генерал. Наклонив голову, он ел суп. Я заметил, что когда его большие глаза смотрели в тарелку – белки их отливали синевой. Я подумал: если бы на него надеть чалму, он был бы похож на дервиша.

– Как я люблю Английский клуб, ваше превосходительство, – сказал я. – Здесь ощущаешь историю. Все дышит прошедшим: сколько впечатлений, волнений, разговоров, дум прошло здесь. Что‑то родное чувствуешь в этих стенах. Я слышу здесь шаги Александра Сергеевича Пушкина.

Генерал почему‑то пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

– Да, отец мой очень любил этот клуб.

Я удивился и спросил:

– Как, отец ваш?

– Да, я Пушкин. Поэт Александр Сергеевич был мой отец. Я – Александр, значит, Александрович.

Я встрепенулся и как‑то нескладно сказал:

– Как, неужели? Как я рад.

– Я живу больше в Петербурге, – сказал генерал, – но люблю этот клуб. Тут тихо. Москву я люблю тоже. В Москве у вас мороз крепкий, зима настоящая. Отец мой тоже любил Москву, зиму любил. У вас в Москве еще в домах лежанки топятся. Кот у меня тут, приятель, мурлыкает. В окно сад виден в инее».

К началу XX в. клуб совершенно отрекся от тех принципов, на которых создавался при Екатерине II, об этом читаем у Гиляровского:

«После революции 1905 г., когда во всех клубах стали свободно играть во все азартные игры, опять дела клуба ослабли; пришлось изобретать способы добычи средств. Избрали для этой цели особую комиссию. Избранники додумались использовать пустой двор возведением на нем по линии Тверской, вместо стильной решетки и ворот с историческими львами, ряда торговых помещений.

Несколько членов этой комиссии возмутились нарушением красоты дворца и падением традиций. Подали особое мнение, в котором, между прочим, было сказано, что «клубу не подобает пускаться в рискованные предприятия, совсем не подходящие к его традициям», и закончили предложением «не застраивать фасада дома, дабы не очутиться на задворках торговых помещений».

Пересилило большинство новых членов, и прекрасный фасад Английского клуба, исторический дом поэта Хераскова, дворец Разумовских, очутился на задворках торговых помещений, а львы были брошены в подвал.

Дела клуба становились все хуже и хуже… и публика другая, и субботние обеды – парадных уже не стало – скучнее и малолюднее… Обеды накрывались на десять– пятнадцать человек. Последний парадный обед, которым блеснул клуб, был в 1913 г. в 300‑летие дома Романовых».

С 1922 г. в этом здании, будто в отместку аристократам, работал Центральный музей революции СССР. В 1940 г. в музее, в должности заместителя директора по административно‑хозяйственной работе укрылся от всевидящего ока Сталина старый большевик‑ленинец Григорий Петровский.

Если сказать, что назначение его на этот пост было явным понижением, то это значит ничего не сказать. Ведь незадолго до ссылки в музей Петровский был заместителем Председателя Верховного Совета СССР (практически – вице‑президентом СССР). А начинал он свою политическую карьеру как депутат 4‑й Государственной думы и председатель фракции большевиков. Казалось бы, что с такими анкетными данными у Петровского были все основания попасть не в Музей революции, а гораздо дальше. Но, к счастью, его не репрессировали.

Взял Петровского на работу в музей его старый друг и также бывший депутат Государственной думы Ф.Н. Самойлов, еще раньше устроившийся в этих гостеприимных стенах директором. Пятнадцать лет проработал Петровский в должности завхоза Музея революции СССР. И только после смерти Сталина Петровского переводят на должность заместителя директора по научной работе. Почему

Петровского не арестовали? Ведь многие уже арестованные большевики на очных ставках с ним прямо обвиняли его в «подготовке отторжения Украины от Советской России». Но Сталин, видимо, все‑таки вспомнил, что одним из немногих, кто присылал ему деньги (и теплые носки) в туруханскую ссылку в 1914 г., был Петровский. Правда, иная участь выпала на долю сыновей Петровского. Его старшего сына, Петра, расстреляли в 1941 г., младший сын, генерал‑лейтенант Леонид Петровский, был арестован незадолго до войны, затем выпущен из тюрьмы, восстановлен в звании, погиб в бою.

После Великой Отечественной войны в музее был открыт зал подарков, преподнесенных Сталину. Из всех вождь особенно выделил и приказал сюда поставить колонну «Победа», изготовленную трудовым коллективом рабочих и служащих Колыванского завода на Алтае. Она представляла собой украшенный драгоценными камнями мраморный обелиск, на вершине которого макет земного шара с изображением летящей птицы, разрывающей фашистскую свастику. Было здесь и много других причудливых подношений, свидетельствующих о необычайном размахе культа личности одного человека в огромной стране.

Музей революции пережил страну, обязанную своим происхождением этой самой революции. Уже и Советского Союза не было, а на бумаге он продолжал существовать. Лишь в 1998 г. придумали новое название – Музей современной истории России. Пока он так и называется.

А в мае 1996 г. на общественных началах был возрожден и Английский клуб. В его составе присутствуют представители творческой и научной интеллигенции, представители бизнеса, спортсмены. Основной целью клуба является «создание условий для общения людей, занимающих высокое положение в обществе, в неформальной, не политизированной обстановке». Члены клуба встречаются несколько раз в неделю для заседаний в политической, экономической и правовой ложах. Проходят для членов клуба всевозможные культурные мероприятия, вечера, выставки, презентации, спортивные турниры и коллективные путешествия.

Тверская ул., дом 22

Миллионер с окровавленной бритвой

Мазурины владели в Московской губернии фабриками – хлопкопрядильными и бумаготкацкими. Да и сами они были из Серпухова. Как и положено было зажиточным купцам, обосновавшимся в Москве, они активно занимались благотворительностью, ни в чем не уступая Третьяковым, Бахрушиным, Боткиным. В частности, купец второй гильдии Николай Алексеевич Мазурин подарил Московскому купеческому обществу участок земли в Котельниках (современная Гончарная набережная) и значительную денежную сумму «на устройство и содержание Дома призрения имени семьи Мазуриных на 100 человек, происходящих из московского купеческого и мещанского сословий, чисто русского происхождения, православного вероисповедания». Дом призрения открылся в 1887 г.

Как меценат Мазурин поставил своеобразный рекорд, пожертвовав почти 1,5 миллиона рублей на строительство Дома бесплатных квартир имени самого себя на пятьсот человек, принявший первых жильцов в 1907 г. на Большой Алексеевской улице. Значительные вклады делал Мазурин в московских церквях и монастырях.

Николай Алексеевич Мазурин всячески поддерживал Общество любителей художеств, созданное в 1860 г. с целью «содействия распространению и процветанию художеств». Членами общества были художники и любители искусства. Общество организовывало выставки, аукционы, лотереи, конкурсы с выдачей премий, направляло за свой счет художников в Европу на стажировку. Благодаря Мазурину лучшим живописцам Москвы во время выставочных сезонов выплачивались ежегодные премии. Он дружил с Василием Суриковым.

Племянник Николая Алексеевича Мазурина, Алексей Сергеевич Мазурин, известен как один из первых русских фотографов. Впервые фотографией он занялся в 1870 г. Его работы экспонировались на международных выставках в Амстердаме, Берлине, Париже и т. д. Он стал одним из учредителей Русского фотографического общества в1894 г. Сохранившиеся фотографии Мазурина служат сегодня оригинальными памятниками, передающими незабываемую атмосферу старой Москвы.

Дом купцов Мазуриных, сооружен в 1862 г. по проекту архитектора Р.А. Гедике. В 1927 г. надстроен двумя этажами

Но не все Мазурины оставили добрую память о себе. 5 марта 1867 г. в московских газетах в разделе криминальной хроники появилось сообщение о том, что найден труп известного ювелира Ильи Ивановича Калмыкова. Ювелира искали уже полгода. Но где же нашли тело? В магазине купцов Калмыковых на Тверской. Полиция, проникшая в дом купца Василия Федоровича Мазурина, обнаружила, что «труп Калмыкова, почти истлевший и издававший невыносимый запах, лежал в маленькой комнатке за магазином, дверь в который была заставлена шкафом, а единственное окно было закрыто внутренними створками. По всей вероятности, убийца обливал труп какою‑нибудь жидкостью».

Как установило следствие, «преступник вынул из конторки бритву и между лезвием и ручкой положил палочку, обернул ее бумагою и потом, связав крепко бечевочкой, чтобы бритва не шаталась и чтобы удобнее было ею действовать, спокойно вошел в комнату, взял его левой рукой за плечо, а правой так сильно нанес бритвой рану по горлу своей жертвы, что Калмыков, не вскрикнув, повалился на пол и захрипел». Читатели узнали и еще одну жуткую подробность – труп убитого преступник поливал специальной «ждановской» жидкостью, дабы избежать жуткого запаха.

Среди множества читателей газет был и Федор Михайлович Достоевский, собиравший материал для своей новой книги. Наткнувшись на сообщение о том, что представитель известной купеческой семьи, потомственный почетный гражданин, обладатель двухмиллионного состояния просто взял и убил человека, писатель понял, что нашел прототипа для героя романа «Идиот» – купца Парфена Рогожина.

Достоевский не пропускал ни одной публикации с начавшегося судебного процесса над Мазуриным, изучая подробности дела: и то, как тело убитого было спрятано купцом в нижнем этаже дома, а затем накрыто купленной им американской клеенкой. И как Мазурин покупал «ждановскую» жидкость, и как нашли окровавленный кухонный нож, купленный Мазуриным «для домашнего употребления» и т. д. и т. п. Возможно, что писатель намеревался во всех деталях перенести на страницы своего романа обстоятельства ужасного преступления. По крайней мере, упоминание о нем мы встречаем уже в первой части романа. Настасья Филипповна говорит: «А то намотает на бритву шелку, закрепит да тихонько сзади и зарежет приятеля, как барана, как я читала недавно». Слова эти, вложенные Достоевским в уста своей героини, кажутся нам мрачным предзнаменованием ее обреченности.

Как «бред» воспринимает князь Мышкин и письмо Настасьи Филипповны: «Эти глаза[21] теперь молчат (они все молчат), но я знаю их тайну. У него дом мрачный, скучный, и в нем тайна. Я уверена, что у него в ящике спрятана бритва, обмотанная шелком, как и у того московского убийцы; тот тоже жил с матерью в одном доме и тоже перевязал бритву шелком, чтобы перерезать одно горло. Все время, когда я была у них в доме, мне всё казалось, что где‑нибудь, под половицей, еще отцом его, может быть, спрятан мертвый и накрыт клеенкой, как и тот московский, и так же обставлен кругом стклянками со ждановскою жидкостью, я даже показала бы вам угол. Он всё молчит; но ведь я знаю, что он до того меня любит, что уже не мог не возненавидеть меня. Ваша свадьба и моя свадьба – вместе: так мы с ним назначили. У меня тайн от него нет. Я бы его убила со страху… Но он меня убьет прежде… он засмеялся сейчас и говорит, что я брежу; он знает, что я к вам пишу».

Почему Достоевский среди множества криминальных сюжетов, которыми и тогда была наполнена московская пресса, остановился именно на деле Мазурина? Что пленило его в этой истории? Вероятно, незаурядная личность убийцы. Таким он выписал и образ Парфена Рогожина, человека необычного, страстного и страшного, как купец Василий Мазурин.

Тверская ул., дом 23

Кинотеатр «Арс» для Ипполита Матвеевича

В основе дома – особняк XIX в. Здесь летом 1869 г. открылась типография еще одного московского издателя И.Н. Кушнерева, которая тогда называлась «Скоропечатня».

«Скоропечатня» занимала всего три комнаты на первом этаже: пригласительные билеты, плакаты, этикетки для московских предприятий. Изделия кушнеревской типографии пользовались большим спросом среди предпринимателей.

Под одним номером прекрасно уживаются два, в общем‑то, разных здания. Слева расположился драмтеатр им. К.С. Станиславского, который вечно путают с его полутезкой – Музыкальным театром им. Станиславского и Немировича‑Данченко на Большой Дмитровке, а справа когда‑то были меблированные комнаты Шаблыкиных, владельцев соседнего Английского клуба.

Потом Кушнерев приступил здесь к изданию «Всеобщей газеты» (она вскоре была переименована в «Московскую биржевую газету»).

Сам Иван Николаевич Кушнерев родился в 1828 г. в небогатой помещичьей семье. Закончив лицей, он пробовал заняться литературным трудом: сочинял стихи, писал рассказы и пьесы. Но увлечение это было кратковременным, хотя в дальнейшем вся его деятельность в той или иной степени была связана с литературой.

Еще в 1862 г. Кушнерев основал в Петербурге журнал «Грамотей», а затем «Народную газету». Но перспективы эти издания не имели. И лишь в Москве дела его пошли в гору. Впоследствии он открывал типографии на Малой Дмитровке, на Пименовской улице. Открыл он и литографию, завел собственный книжный магазин на Никольской улице. В 1876 г. образовал «Товарищество на вере» и с 1878 г. начал издавать и печатать книги. Скончался в 1896 г.

Нынешний дом построен в 1916 г. по проекту архитектора П.В. Заболотского и предназначался для кинотеатра «Арс». В чем, собственно, не было ничего необычного, поскольку, как мы уже выяснили, Тверская очень даже кинематографична.

Именно в «Арс» на Тверской улице привел Ипполит Матвеевич Воробьянинов, герой романа «Двенадцать стульев», свою новую знакомую – Лизу Качалову:

«Ипполит Матвеевич слушал и соображал. Демоны просыпались в нем. Мнился ему замечательный ужин. Он пришел к заключению, что такую девушку нужно чем‑нибудь оглушить.

– Пойдемте в театр, – предложил Ипполит Матвеевич.

– Лучше в кино, – сказала Лиза, – в кино дешевле.

– О! При чем тут деньги! Такая ночь и вдруг какие‑то деньги.

Совершенно разошедшиеся демоны, не торгуясь, посадили парочку на извозчика и повезли в кино «Арс». Ипполит Матвеевич был великолепен. Он взял самые дорогие билеты. Впрочем, до конца сеанса не досидели. Лиза привыкла сидеть на дешевых местах, вблизи, и плохо видела из дорогого двадцать четвертого ряда».

Тверская улица, дом 23

Да, действительно, синематограф того времени был устроен так, что лучше всего кино было смотреть с самых дальних рядов. Зажиточные москвичи считали для себя недостойными первых рядов, где обычно садились полуголодные студенты.

Хозяином кинотеатра «Арс» в 1920‑х гг. был один из ярких представителей нового слоя людей, возникшего в результате провозглашенной Лениным новой экономической политики. Короче говоря, нэпман. С нэпманом связана одна интересная история.

В одно прекрасное утро направляющиеся в соседний музей сотрудники обнаружили, что на входных воротах нет воспетых Пушкиным каменных львов. В музее начался переполох, был объявлен розыск, львов искали по всей Москве – все было безрезультатно.

Наконец кому‑то пришла мысль заглянуть в кинотеатр. И каково же было изумление этого человека, когда на тумбах, с двух сторон широкой мраморной лестницы, ведущей в зал, он увидел мирно дремавших львов, которых он, впрочем, не сразу узнал, потому что львы стали ярко‑зеленого цвета.

Хозяин не поскупился на краску, и, когда львы, несмотря на уверения хозяина, что это совсем другие львы, были возвращены законным владельцам, пришлось очень долго отмывать и отскребать краску, въевшуюся в пористый камень, прежде чем львы снова оказались на воротах…

«В кинотеатр «Арс» мы ходили по вечерам с родителями. Чарли Чаплин, Пат и Паташон, Монти Бенкс, Бестор Киттон под звуки пианино, извлекаемые худым и длинным тапером с пышной седеющей шевелюрой, с экрана развлекали зрителей. Моим любимым героем был задумчиво‑грустный Гарольд Ллойд в соломенном канапе, очках и узких брючках. Было что‑то непередаваемо трогательное в том, как он нелепо и рассеянно размахивал большим сачком. В его походке и движениях ощущался человек, не приспособленный к существованию в окружающем его мире. Я не всегда понимала, почему в зале смеются, когда он попадал в нелепые ситуации, мне казалось, что его надо жалеть, а не смеяться над ним», – вспоминала Лидия Либединская.

После закрытия кинотеатра в здании открылся первый в Москве Детский театр под руководством Н.И. Сац. Довольно долгое время в репертуаре был лишь один спектакль, «Негритенок и обезьяна», тем не менее всегда собиравший переполненный зал.

Затем, в 1936–1948 гг., в здании работал Театр юного зрителя.

В 1948 г. на базе оперно‑драматического театра был создан Московский драматический театр имени К.С. Станиславского, располагающийся здесь и по сей день. В разные годы театром руководили М.Н. Кедров, М.М. Яншин, А.А. Попов и другие.

Что же касается правой части здания, то она предназначалась его владельцами Шаблыкиными для сдачи внаем. Ныне о Шаблыкиных никто и не вспомнит, а когда‑то им принадлежала чуть ли не треть всей Тверской улицы. Они же числятся владельцами и здания бывшего Благородного пансиона на Тверской.

Иван Павлович Шаблыкин происходил из военного сословия, участвовал в подавлении польского восстания в 1831 г., за что был удостоен ордена Святого Владимира 4‑й степени с бантом. С 1840 г. перешел на гражданскую службу, став управляющим Владимирской, а затем и Московской губернской удельной конторой. Два года, с 1848 по 1850 г., пробыл он предводителем дворянства Владимирской губернии. Дослужившись до тайного советника, выйдя в отставку в 1858 г., он поселился в Москве. Ему не было тогда и пятидесяти лет. Общественная жизнь, вероятно, занимала его куда больше государственной службы. С головой окунулся Шаблыкин в атмосферу Английского клуба, став его дежурным старшиной, а 1872 г. он и вовсе приобрел его здание.

Среди прочих обязанностей, исполняемых Шаблыкиным с превеликим удовольствием, была одна святая – проба клубных обедов и ужинов. Сохранилось меню одного из обедов, состоящее из следующих блюд: «Навар из ершей с пельменями из судака, севрюжка стуфат, филейчики наваги, орли, соус томатный». Под меню стоит подпись: «Дежурный старшина покорнейше просит уведомить контору клуба, возможно ли Вам участвовать в обеде. Дежурный старшина И.П. Шаблыкин».

До середины 1960‑х гг. здесь были квартиры. По воспоминаниям проживавшего в 1950–1960‑х гг. в одной из коммунальных квартир ученого‑геолога Г.П. Вдовыкина‑Чурикова, жильцы дома представляли собой народ самый разнообразный: от сотрудников партийного аппарата до простых советских людей. А после расселения дома в 1968 г. в подвале обнаружили клад.

Тверская ул., дом 28

Здесь жил Шехтель

Франц Шехтель (имя Федор он получил в 1915 г. при крещении) родился 26 июля 1859 г. в Санкт‑Петербурге. Вскоре после его рождения семья переехала в Саратов, где пребывали братья отца и имелась семейная недвижимость: крахмальный завод, ткацкая фабрика, театр. Об отце Шехтеля известно немного, лишь то, что он был инженером‑технологом. Мать же будущего архитектора Дарья Карловна (Розалия Доротея) происходила из Саратова, из богатой купеческой семьи Жегиных, хорошо знакомой с семьей тех самых Третьяковых, у которых она служила экономкой.

Доходный дом Пороховщиковых построен в 1871 г. по проекту архитектора А.Е. Вебера, имя которого уже встречалось нам в историях Дома актера и Елисеевского магазина. Но сейчас речь пойдет о другом не менее выдающемся зодчем, творческим почерком которого был создан новый облик Москвы на рубеже веков. Это Федор Шехтель, живший в этом доме с 1886 по 1889 г.

В 1871 г. Франц поступил в мужскую гимназию. Интересно, что рисованию и черчению он учился у того же педагога, что и Михаил Врубель (за пять лет до него). Родители Врубеля и Шехтеля принадлежали к довольно небольшому кругу саратовской интеллигенции, имели общих знакомых. Спустя годы Врубель и Шехтель не раз работали вместе. Так, «Шехтель первый пропагандировал М.А. Врубеля и пригласил его для росписи кабинета в доме А.В. Морозова и для панно и стеклянных витражей в строившемся тогда доме Саввы Морозова на Спиридоновке», – писал впоследствии работавший у Шехтеля архитектор И.Е. Бондаренко. По признанию самого Врубеля, с помощью Шехтеля ему «удалось много поработать декоративного и монументального». В 1873 г. Шехтель стал одним из сорока трех «казеннокоштных» воспитанников римско‑католической семинарии, после окончания которой в 1875 г. он переехал в Москву, в дом Третьякова.

Затем было Училище живописи, ваяния и зодчества, где он проучился в 1876–1877 гг. в третьем «научном» классе. Но Шехтель не получил законченного профессионального образования, начав профессиональную деятельность помощником у видных московских зодчих А.С. Каминского и К.В. Терского. Работая у последнего, Шехтель не просто помогал ему в проектировании театра «Парадиз» на Большой Никитской (ныне театр имени В. Маяковского), но и составил проект фасада. Позднее описываемый период жизни Шехтель характеризовал так: «Профессии не выбирал – было решено давно: конечно же архитектурное отделение училища живописи, ваяния и зодчества. Однако и работал: не птица Божия – кормиться надо. Жалею: был отчислен за непосещаемость. Зато у Каминского, Терского работал. С 24 лет самостоятельно».

Влияние Каминского на Шехтеля оказалось весьма велико. Талантливый проектировщик, акварелист, знаток русского и западных средневековых стилей, Каминский оставил в творческом багаже Шехтеля весомый остаток. По мнению биографов Шехтеля, именно после работы у Каминского у него сложился устойчивый и проходящий через всю его жизнь интерес к средневековому зодчеству. Не без влияния Каминского развился, вероятно, и колористический дар Шехтеля, благодаря чему его и по сей день считают непревзойденным мастером цвета в архитектуре. Наконец, Каминский сыграл большую роль в судьбе молодого зодчего, введя его в круг московского просвещенного купечества и обеспечив его рекомендациями среди состоятельных заказчиков.

С конца 1870‑х гг. Шехтель начинает работать самостоятельно. Но первое время занятия архитектурой занимают в его творчестве сравнительно небольшое, скромное место. Молодой зодчий иллюстрирует и оформляет книги, журналы, рисует виньетки, адреса, театральные афиши, обложки для нот, меню торжественных обедов. Вместе с братом А.П. Чехова, художником Николаем Чеховым, с которым он учился в Москве, Шехтель пишет иконы и создает монументальные росписи и панно.

Но самое большое место в деятельности молодого Шехтеля до конца 1880‑х – начала 1890‑х гг. занимает работа театрального художника. Он создает костюмы и эскизы декораций. Шехтель как театральный декоратор более всего тяготеет к сфере искусства, бывшей для конца XIX в. анахронизмом, – к эпигонской романтической декорации казенной оперной сцены. Он работает помощником известного декоратора Большого театра К.Ф. Вальца. Это одна сторона театральной деятельности молодого Шехтеля. Вторая – народный театр. Это направление своего творчества Шехтель реализовал в театре «Скоморох» М.В. Лентовского. Самая известная оформленная им постановка называется «Весна‑красна», о ее оригинальности можно судить по специально изданному альбому.

Так сформировались предпосылки для перехода Шехтеля из качества рисовальщика и оформителя в стезю архитектора. Что было довольно типичным для данного исторического периода конца XIX – начала XX в.: в архитектуру стали приходить люди, не получившие специального образования.

Объективно сложилась тенденция к всеобщему и радикальному обновлению устоявшихся норм, и не только в России. Повсюду в Европе это время выражается в наплыве в архитектуру лиц, минимально зараженных свойственными профессионалам предрассудками и потому более склонных к новшествам. Едва ли многие исторические периоды, разве только что эпоха Возрождения, могут похвалиться таким обилием проектирующих, работающих в области архитектуры и художественной промышленности живописцев. Все это, очевидно, было вызвано необходимостью переосмысления догматов своего искусства и искусства архитектуры, издавна считавшегося стилеобразующим.

Однако то, что для большинства художников – В.М. Васнецова, В.Д. Поленова, К.А. Коровина, А.Я. Головина, А.Н. Бенуа, С.В. Малютина, М.А. Врубеля и других – осталось все‑таки эпизодом, «архитектурными упражнениями», для Шехтеля стало делом и смыслом жизни. Уже в середине 1880‑х гг. по его проекту ведется застройка имений Кирицы и Старожилово в Рязанской губернии, строятся загородные дома в Московской и Ярославской губерниях, отделываются интерьеры московских особняков.

В 1886 г. Шехтель нанимает дорогую квартиру в доме на Тверской улице, а во дворе он устраивает свою первую мастерскую. Отрезок жизни, проведенный на Тверской, стал для него счастливым. В июле 1887 г. он привел сюда свою молодую жену, которой стала его дальняя родственница Наталья Тимофеевна Жегина. Тогда же Шехтеля причисляют к московскому второй гильдии купечеству. В апреле 1888 г. в семье Шехтель произошло пополнение – родилась дочь Екатерина, а в июле следующего года родился сын Борис. В 1889 г. Шехтели переехали уже в дом на Петербургском шоссе. С этого времени и до 1917 г. карьера зодчего развивалась только вверх.

Сдав в 1894 г. экзамен на право производства строительных работ и получив звание техника‑строителя, Шехтель стал работать самостоятельно. В этот год он трудился над крупным заказом от Саввы Морозова. Здесь журнальные виньетки были преобразованы в монументальный архитектурный мотив – прием, ставший родовой чертой всех последующих произведений зодчего. Оформляя этот особняк, Шехтель привлек к работе еще мало известного тогда Врубеля. Цикл из трех панно на тему «Времена дня» – «Утро», «Полдень», «Вечер», плафон «Муза» и другие художественные работы были выполнены Врубелем и органично вписались в архитектурный замысел Шехтеля.

Строительство дач, особняков и отделка интерьеров московских домов разветвленной фамилии Морозовых, сопутствовавшие этим работам творческий успех и признание определили дальнейшую судьбу молодого Шехтеля. Как подчеркивают искусствоведы, работы зодчего, начиная от наиболее ранних, обнаруживают устойчивость и определенность интересов и симпатий, свидетельствуют о его увлечении средневековым зодчеством во всех его модификациях – древнерусским, романским, готикой. Это и вестибюль в особняке Морозова во Введенском переулке в египетском стиле, гостиная того же особняка и гостиная особняка Морозова на Спиридоновке в стиле рококо, ванная в доме Ушкова в мавританском стиле.

В 1890‑х гг. архитектор строит «готическую» дачу И.В. Морозова (1895) в Петровском парке, особняк М.С. Кузнецова на Мясницкой и собственный дом в Ермолаевском переулке (1896). В последней постройке ясно обозначился характерный прием Шехтеля – нанизывание парадных помещений на умозрительную спираль, рождающуюся из противоречивого взаимодействия холла и лестницы. В собственном доме Шехтель, несмотря на скромные размеры и формы жилища, создал тот же уют, виртуозную планировку, ощущение возвышенности, гармонии и покоя. Здание похоже чем‑то на средневековый замок, и сам Шехтель шутливо писал про него Чехову, что «построил избушку непотребной архитектуры, которую извозчики принимают то ли за кирху, то ли за синагогу».

Черты принципиально нового направления проступили в торговом доме Аршинова в Старопанском переулке (1899) с гигантским трехэтажным арочным окном с женской маской в замке и лихо нарисованными «барочными» картушами, явившимися ответом на последние веяния в архитектуре Западной Европы. Хотя некоторые видят здесь проявление уже «некоторой паллиативности, несамостоятельности, отголосков венского модерна».

В июне 1900 г. Шехтель проектирует свое самое известное модернистское сооружение раннего периода – особняк С.П. Рябушинского. Формы этого особняка впервые в его творчестве были освобождены от какого бы то ни было историзма и представляли собой интерпретации природных мотивов.

Из разнообразия новых художественных впечатлений зодчему удалось отобрать то, что было созвучно русской архитектурной традиции, его собственной натуре, графической манере, и преобразовать это в цельный и очень индивидуальный стиль. Увлекаясь фантастической игрой пластических форм, Шехтель уходит от традиционных заданных схем построения и утверждает в планировке здания принцип свободной асимметрии. Каждый из фасадов особняка скомпонован по‑своему, образуя уступчатую композицию. Своими прихотливо асимметричными выступами крылец, эркеров, балконов, сильно вынесенным карнизом здание напоминает растение, пустившее корни и органично врастающее в окружающее пространство.

Светлые стены отделаны керамической плиткой, их венчает декоративный майоликовый пояс с причудливыми изображениями ирисов. Мотивы растительного орнамента многократно повторяются: и в рисунке мозаичного фриза, и в ажурных переплетах цветных оконных витражей, и в узоре уличной ограды и балконных интерьеров, достигая своего апогея внутри здания – в причудливой форме мраморных перил и мраморной лестницы, трактованных в виде взметнувшейся и опадающей волны. Широкие окна с замысловатыми переплетами пропускают много света, за ними угадываются просторные, светлые помещения, декоративное убранство которых тоже было выполнено по проектам Шехтеля.

Однако именно в этот период в его стилевые поиски архитектора вплелась мощная национально‑романтическая струя. Внешним поводом к этому стали заказанные ему павильоны России для Международной выставки в Глазго (1901). Формы деревянных церквей и жилых домов Русского Севера преобразились в павильонах Глазго в лубочный городок. Стилизованные формы нашли свое продолжение в здании Ярославского вокзала. Формы русской архитектуры сплавлены здесь с приемами стиля модерн, что создало своеобразный стилистический феномен, образец неорусского стиля.

Неорусский стиль – это гиперболизация, романтическое преображение характерных мотивов национального зодчества, свободно варьируемые взгляды, как бы через призму модерна, на древнерусскую архитектуру. К числу лучших сооружений Шехтеля в неорусском стиле относятся также собственная дача в Кунцеве (1905), дача Левенсона, проект Народного дома (1902).

Заслуживает специального упоминания перестройка здания бывшего театра Лианозова для Московского Художественного театра (1902). Поэтика молодого театра оказалась удивительно созвучной поэтике и творческому кредо зодчего. Он сумел передать в архитектурном образе интерьеров свойственное неоромантическому мироощущению модерна высокое представление о деятельности художника как о служении, о театре – как о храме искусства, месте, где происходит священнодействие.

Шехтелю удалось создать атмосферу сосредоточенности и изящной простоты, и это при полном отсутствии традиционной лепнины, позолоты, в сочетании с продуманностью колористической гаммы и скупым использованием стилизованного орнамента.

Повторение мотива волн и летящей над ними чайки создает у всякого приходящего сюда ощущение значительности самого факта прихода в театр. Зрительный зал театра спроектирован Шехтелем по принципу известного нам уже по особнякам контраста темного низа и светлого верха: серебристо‑сиреневая орнаментальная роспись потолка и фриза контрастировала с полумраком внизу подчеркнутым темно‑зеленой кожей кресел партера. Нельзя не упомянуть о занавесе театра со знаменитой, летящей над волнами белой чайкой. Символ, созданный Шехтелем, чрезвычайно емок и многозначен. В нем содержится напоминание о драматургии А.П. Чехова.

Опыты архитектора в стилизации не закончились со строительством вокзала. Дальше был проект банка Товарищества мануфактур П.М. Рябушинского с сыновьями (1903). В этом проекте Шехтель полностью отказался от стихии изогнутых линий, став тонким и расчетливым геометром, рыцарем прямого угла.

Творчество зодчего второй половины 1900‑х гг. происходит под знаком создания торгово‑банковских сооружений. Они замечательны художественными переосмыслением и выражением в композиции фасадов пространственности их каркасной металло‑кирпичной структуры.

Соединение приемов модерна с идеями рационализма и протофункционализма определило и облик таких совершенных произведений мастера, как типография П.П. Рябушинского «Утро России» в Большом Путинковском переулке (1907–1909), дом Московского купеческого общества, кинотеатр «Художественный» на Арбатской площади (1912) – лучших построек Шехтеля в этом стилистическом ключе, получившем название рационального модерна. В них им был окончательно совершен переход от изобразительной реальности к условности. Можно сказать, что эти здания являются предтечей конструктивизма – строгие формы, основанные на свойствах каркасной конструкции, застекленные поверхности огромных окон, скругленные углы и пилястры.

О модерне здесь напоминает лишь причудливое разнообразие ритма оконных переплетов.

Весьма плодотворные искания зодчего в этом направлении прервала Первая мировая война. Затем грянула Октябрьская революция, началась Гражданская война. Строительство почти прекратилось. И хотя в середине 1920‑х гг. оно возобновилось, творчество Шехтеля к этому времени теряет свое авангардное значение. Объяснений этому может быть несколько: во‑первых, отпущенная каждому, даже самому большому таланту, мера саморазвития, во‑вторых, причины программные, идейно‑художественные.

Архитектор нашел общий язык с большевиками. Он даже остался на посту председателя Московского архитектурного общества, которое возглавлял еще с 1906 г., а затем и первые пять послереволюционных лет. Но профессиональная активность Шехтеля уже не давала того эффекта, который она имела в первое десятилетие ХХ в. Она сменилась бурной общественной деятельностью. Шехтель был председателем Архитектурно‑технического совета Главного комитета государственных сооружений, председателем художественно‑производственной комиссии при НТО ВСНХ, членом и председателем комиссий жюри по конкурсам, которые объявлялись московским архитектурным обществом, ВСНХ, Наркомпросом и т. д.

Реализованные проекты Шехтеля послереволюционных лет можно пересчитать по пальцам. Среди них – павильон Туркестана на Всероссийской сельскохозяйственной выставке 1923 г. Но большая часть работ Шехтеля этого периода так и осталась на бумаге. В числе неосуществленных проектов – архитектурная часть обводнения 50 тысяч десятин Голодной степи (1923), проект Мавзолея Ленина (1924), памятника 26 бакинским комиссарам, Днепрогэса (1925), крематория, Болшевского оптического завода и поселка.

Немало наград и званий имел Шехтель. Он был членом Академии художеств (за проект павильонов России на Международной выставке в Глазго), почетным членом Британского королевского института архитекторов и общества архитекторов Глазго, Рима, Вены, Мюнхена, Парижа, Берлина. Шехтель имел ранг надворного советника, был награжден орденами Святых Анны и Станислава. Много у Шехтеля осталось и учеников, ведь в Строгановском училище он преподавал еще с 1898 г. вплоть до своей смерти.

Международное признание и ордена не помогли ему, когда большевики решили выселить его из собственного дома на Садовой улице. Архитектор стал часто болеть, нищать, порою денег не было даже на лекарства. «Я строил всем богатейшим людям России и остался нищим. Глупо, но я чист», – признавался зодчий. Умер Федор Шехтель 26 июня 1926 г. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

В этом доме также жили актеры Малого театра И.В. Самарин и Н.М. Медведева, писатель К.Г. Паустовский. Здесь также в 1880‑х гг. находилась редакция журнала «Детское чтение». В редакции можно было встретить писателей И.А. Бунина, Н.Н. Златовратского, Д.Н. Мамина‑Сибиряка, К.М. Станюковича, Н.Д. Телешова.

В этом здании в апреле 1927 г. проводилась 1‑я международная выставка межпланетных аппаратов и механизмов, где выставлялись чертежи и проекты космических аппаратов Н.И. Кибальчича, К.Э. Циолковского, а также американских, французских и других изобретателей. Посетителей привлекала витрина, оформленная под лунный пейзаж, а также выставленные макеты космических аппаратов, бороздящих просторы Вселенной.

Идея о скором межпланетном сообщении имела в те годы сверхпопулярность.

Наибольший фурор посетителей выставки вызвал макет ракетомобиля – машины, способной довезти любого

советского человека на Луну. Но не все экспонаты оказались понятными людям, а что такое «Пункт‑конденсатор всеизобретательства изобретмеридиана земного шара всех изобретателей», не ясно и сегодня…

Тверская ул., дом 30

Московские норы и трущобы

В 1860‑х гг. здесь жил и работал живописец В.Г. Перов, написав картины «Похороны крестьянина» и «Утопленница».

В этом же здании жил писатель, повествователь московского быта А.И. Левитов, творивший во второй половине XIX в.

Уроженец Тамбовской губернии, Александр Иванович Левитов родился в 1835 г. Образование получил сначала в духовном училище, а затем в духовной семинарии, откуда после жестоких издевательств со стороны преподавателей он ушел в 1850 г.

А третировали Левитова за «преступное сочинительство» и страсть к чтению. В частности, как рассказывал сам Левитов, за чтение «Мертвых душ» его обвинили «без суда и следствия в приводе женщин на квартиру и приговорили к восприятию розг…». От такого несправедливого обращения Левитов постоянно впадал в нервную горячку. Бросив семинарию, Левитов пешком с Тамбовщины отправился в Москву искать более лучшей доли. «…Для того, чтобы жить, мне нужно только фунт черного хлеба в день, который в Москве не дорог, да фунт воды, которую в Москве можно пить сколько душе угодно», – писал он.

Но в Москве он не устроился и пешком ушел в Петербург, оттуда в Вологду, затем опять в Тамбовскую губернию.

В 1860 г. Левитов во второй раз приходит в Москву, на этот раз дела его складываются более удачно. Он начинает публиковаться в журналах с различными очерками и рассказами: «Московские «комнаты снебилью» (читай «с мебелью»), «Нравы московских девственных улиц» и т. д. Кто же был главным героем московских очерков Левитова? Как он считал, это были люди, олицетворяющие современную ему Россию без всяких прикрас: кулаки‑мироеды, падшие женщины, забитые крестьяне, трактирные резонеры, нищие старухи, голодные дети, пропойцы, отставные солдаты, будочники, чиновники и прочие выдающиеся личности.

Тверская улица, дом 30

А в книгах «Московские норы и трущобы» и «Жизнь московских закоулков» Левитов изображает, как «русская голытьба в обществе несчастных падших женщин пьет водочную сивуху, горланит песни, дерется, неистовствует, беснуется, бредит и галлюцинирует».

Не сумев справиться с тяжелой алкогольной зависимостью, Левитов постепенно скатывался к духовному одиночеству. В конце жизни он в основном перебивался критическими статьями. Например, о «Герое нашего времени» Лермонтова он написал: «Не Печориными земля наша держится», тем самым обличив, по его мнению, неправдоподобие и выдуманность сюжета этого произведения.

Скончался Левитов в 1877 г., деньги на его похороны собирали по подписке. Похоронили писателя на Ваганьковском кладбище.

Триумфальная площадь

Площадь образовалась в конце XVI в. у Тверских ворот Земляного города, или, как его называли еще раньше, Скородома. В XVII в. на месте нынешней площади было принято встречать иностранных послов. В дневнике стражника Великого княжества Литовского Михаила Обуховича, написанного им в плену в Москве в 1660 г., сохранилось тому свидетельство:

«25 мая 1661 года… По воле царя мы были свидетелями встречной церемонии при въезде в столицу послов императора Леопольда (Австрийского) – Игнатия. Нам привели трех коней, одного для пана гетмана, другого для меня, третьего для пана Неверовского, прочие шли пешком.

Когда мы, в сопровождении наших приставов, остановились на съезжем дворе пристава Остафьева – стрелецкого головы в Земляном городе, за Тверскими воротами Белгорода, было уже далеко за полдень. «Встреча», которая вышла против послов за город, в поле, сопровождала их в следующем порядке: впереди шли две хоругви конные, которые назывались Придворным (полком), то есть слуги разных бояр, окольничих и панов московских. За ним пеший полк в пурпуровой одежде с десятью знаменами из белой китайки с черною. За ними другой стрелецкий полк, в голубой одежде с десятью знаменами, головою которого был Матвей Спиридонов. Третий полк, в зеленой и разноцветной одежде, под начальством немца с восемью голубыми знаменами. Четвертый – пеший, с немецкими офицерами, желтыми знаменами, в красной одежде. За этим полком шли драгунские хоругви, то есть из каждого пешего приказа (полка) взято было несколько десятков людей, 80 или 70 человек, более или менее, в различной одежде. Таких хоругвей было шестнадцать. За ними опять две придворные хоругви. Потом шли рейтарские корнеты, которых было тринадцать, офицеры русские. За ними шли три знамена (хоругви) одно за другим, при котором стража была составлена из людей самых знатных думных бояр, во главе которых шел полковник Рыльский, пышно одетый в бархатную ферязь кирпичного цвета на собольем меху. Люди его отряда были одеты тоже довольно пышно, и кони убраны красиво. Далее шли две хоругви царских конюхов, из коих одни назывались степенные, а другие же – стадные. Степенные ухаживают собственно за царскими лошадьми. Стадные же заведуют простыми, которых находится при царском дворе бесчисленное множество.

Стадные были в одежде трех разных цветов: в голубом, белом и красном; степенные же имели наряд еще великолепнее: лазуровую одежду и богатые шубы. Головою их был гость Василий Шорин, человек богатый и потому одетый весьма великолепно. Далее шли царские сокольники, которых было две хоругви, их вел Артемон Сергеевич Матвеев – стрелецкий голова, одетый в платье из драгоценной парчи, и конь его был также убран богато; перед ним вели несколько превосходных и богато убранных коней.

Потом шла хоругвь чаречников (чашников?), то есть людей, заведывающих царскими погребами; их было человек сто, одетых богато и великолепно; лошади же их были убраны не менее пышно. За ними шли «жильцы», особенный чин, именно: для царской прислуги избираются дети дворянские, которые в числе несколько сот человек живут при государе в городе. Государь употребляет их для посылок и на другую службу, потом их («жильцов») жалует во дворяне и раздает (им) другие должности. Их было восемь хоругвей, и сами были одеты красиво и лошади хорошие. За ними (шли) дворяне, которых было шесть знамен. За дворянами – стряпчие, которых считалось семь хоругвей. Все они были люди из хороших домов, одетые довольно богато и на красиво убранных конях. За ними следовали царские стольники, которых было семь хоругвей. Они были одеты в богатые великолепные парчи, на превосходных конях, украшенных дорогими седлами и покрытых чепцами. Их было довольно большое количество.

В первой хоругви головою был Милославский, племянник Ильи Даниловича Милославского, царского тестя. Во второй – Годунов, происходящий из того же рода, из которого один основал Смоленск, другой же был царем пред Димитрием (Лжедмитрием), возведенным поляками на престол. В третьей – князь Алоизий Лыков. В четвертой – Семен Хованский, брат Петра Хованского, который опустошил Литву. В пятой – Шереметев, сын того, который теперь пленником в Орде. В шестой – горбатый Трубецкой, племянник Алексея Трубецкого. В седьмой – Буйносов. Во всех этих хоругвях служили знатные паны московские, одеты были богато и великолепно. За ними ехал думный дьяк Задоровский, в куньем шлыке, в парчовой одежде, на богато убранном коне. За ним государские «комнатные», то есть приближенные, которые служат в покоях; все люди знатных родителей – их было до двадцати человек. Все они были одеты весьма богато, и кони их были убраны пышно.

Когда они приблизились к Тверским воротам, поднялась сильная буря, и пошел дождь… За ними, наконец, ехали императорские австрийские послы, которых было двое – в царской карете, выбитой красным бархатом. Они сидели сзади; впереди же пред ними – два царских пристава… Послов мы не могли видеть, потому что завесы были опущены по причине бури и дождя… Позади кареты было немцев человек до двадцати. Они ехали попарно, одеты же были в красную ливрею из довольно плохого сукна с голубыми лампасами и с белыми шелковыми полосами. За ними шли наконец дорожные их экипажи. Так кончилась эта «встреча», и мы с приставами нашими возвратились к месту нашего страдания…»

В 1721 г. в ознаменование победы России над Швецией в Северной войне 1700–1721 гг. здесь была сооружена первая Триумфальная арка, через которую в Москву и вошли войска Петра I, победившие шведов под Полтавой.

Триумфальные ворота Екатерины II на Триумфальной площади (вид со стороны Тверской заставы)

Свою официальную прописку на карте города по решению «Комиссии для строения Москвы» площадь получила в 1824 г. Тогда она называлась Старые Триумфальные ворота. Площадь запланировали на большом пространстве, которое образовалось после того, как срыли вал Земляного города и засыпали находящийся перед ним ров.

На площади располагались базары, где возами продавали камень для строительства мостовых, но сама она мостовой не имела, и летом над ней стоял столб пыли, а в непогоду на ней была такая грязь, что горожане, чтобы пересечь площадь, брали извозчика. К началу ХХ в. Триумфальная площадь была уже значительно благоустроена. Здесь возникли различные культурно‑просветительские учреждения: театры, мюзик‑холл, цирк, кинотеатр.

На углу с Тверской улицей с 1901 г. находился антрепризный театр Шарля Омона, французского продюсера, умножавшего в Москве разврат и пошлость. Так, по крайней мере, аттестовал его Станиславский. А московские газеты писали, что «Омон насадил в Москве роскошные злаки кафешантана и француженок, стоящих на сцене вверх ногами и в этих прекрасных позах распевающих игривые шансонетки». Не раз в Московской городской думе поднимался вопрос о закрытии этого «вертепа разврата» и «очага безнравственности». Но благие намерения общественности повисали в воздухе. Уж очень был нужен состоятельным господам Шарль Омон с его молодыми танцовщицами.

В частности, балерина Наталья Труханова (будущая супруга красного графа Игнатьева, простоявшего полвека в строю) жаловалась на строгие порядки в театре Омона, иногда граничащие с эксплуатацией, причем определенного рода. Француз говорил: «Прошу без капризов и предрассудков. Вы начинаете работу в 7 часов вечера. Спектакль кончается в 11 с четвертью вечера. Мой ресторан и кабинеты работают до четырех часов утра. Напоминаю, что, согласно условиям контракта, дамы не имеют права уходить домой до четырех часов утра, хотя бы их никто из уборной и не беспокоил. Они обязаны подыматься в ресторан, если они приглашаются моими посетителями, часто приезжающими очень поздно».

Как видим, все довольно ясно. Безропотно исполнять прихоти всех этих Ипполитов Матвеевичей, гласных городской думы («Поедемте в номера!»), – вот в чем была главная задача актрис театра на Триумфальной площади.

Свои увлекательные представления театр под названием «Буфф» давал в специально выстроенном по проекту архитектора Модеста Дурнова (фамилия‑то какая!) каменном здании. Устройство театра‑варьете позволяло показывать представления и летом (на открытой веранде), и зимой. Дурнов достиг феноменальной гармонии между формой и содержанием. Такое случается редко. Если театр Омона называли просто пошлостью, то здание для него – пошлостью в квадрате: «К сожалению, это новое произведение искусства не только незаслуженно возбуждает восторги москвичей, но своей пошлостью вызывает гадливое чувство во всяком мало‑мальски художественно развитом человеке. Крайне обидно становится, когда узнаешь, что автором этого произведения является такой талантливый молодой художник, каким считается господин Дурнов. Тут положительно кроется какое‑то недоразумение», – расстраивались современники. Да что говорить – сам декадент Брюсов назвал здание «банально‑декадентским».

Театр Омона

А еще Дурнов хотел соорудить лестницы из стекла, отделать фасад белым фарфором, а вход изобразить в виде пасти огромного дракона, пожирающего публику (пошлость какая!). Но что‑то не сошлось. Говорят, московский губернатор не дозволил. Но даже без пасти дракона театр мог принять более чем тысячу зрителей, бесстыдно ломившихся в царство разврата.

Омон остался в истории Москвы и как организатор первого звукового сеанса с помощью биофонографа, сочетавшего возможности кинематографа и фонографа.

В 1902 г. в театре на Триумфальной площади показали кинозапись театрального спектакля «Проделки Скапена» Мольера, синхронно озвученную диалогами.

Как это не раз случалось в истории, бизнес накрылся медным тазом в один прекрасный день. Как‑то февральским утром 1907 г. сотрудники и актеры театра, пришедшие за зарплатой, не обнаружили своего директора. А он примитивно кинул их, бежав на историческую родину с остатками кассы от кредиторов и долгов. Пресса сообщала: «Из Москвы исчез г. Омон, которого в этот день усиленно разыскивал судебный пристав для получения от него подписки о невыезде. Услужливые друзья Омона говорят, что он уехал только на 11 месяцев, сдав на это время помещение театра г‑же Сытовой; в действительности же г. Омон еще осенью продал свое имущество Лидвалю и Ко, причем сделка совершена на имя клоуна Бома». В Париже Омон вновь взялся за старое, обосновавшись в кабаре «Мулен Руж» на Монмартре.

После 1917 г. здесь давал представления Государственный театр имени Вс. Мейерхольда, с которым мы подробно познакомились в начале нашей прогулки. Гибель режиссера в сталинских застенках заставила авторов проекта нового здания театра срочно переделывать его. В итоге в 1940 г. появился Концертный зал имени Чайковского. В это время проектом ансамбля всей Триумфальной площади занимался архитектор Алексей Щусев, он‑то и предложил свой вариант фасада театра – на тему венецианского Дворца дожей. Эта версия впоследствии и была воплощена в жизнь уже другими зодчими – Д.Н. Чечулиным и К.К. Орловым.

Что же касается клоуна Бома, то он выступал в стоящем рядом с театром Омона цирке братьев Никитиных. Михаил Булгаков увековечил Бома и его партнера Бима в «Роковых яйцах»:

«В цирке бывшего Никитина, на приятно пахнущей навозом коричневой жирной арене мертвенно‑бледный клоун Бом говорил распухшему в клетчатой водянке Биму:

– Я знаю, отчего ты такой печальный!

– Отциво? – пискливо спрашивал Бим.

– Ты зарыл яйца в землю, а милиция 15‑го участка их нашла.

– Га‑га‑га‑га, – смеялся цирк так, что в жилах стыла радостно и тоскливо кровь и под стареньким куполом веяли трапеции и паутина.

– А‑ап! – пронзительно кричали клоуны, и кормленая белая лошадь выносила на себе чудной красоты женщину, на стройных ногах, в малиновом трико».

Братья Дмитрий, Аким и Петр Никитины – это не акробаты и не эквилибристы, как может показаться на первый взгляд, а профессиональные организаторы циркового дела в России. Когда‑то, еще в 1860‑х гг., они исколесили вместе всю страну: Дмитрий играл на балалайке, Аким жонглировал, Петр глотал шпаги. Но затем они сами принялись устраивать балаганы, причем стационарные. Где они только не открывали свои цирки – в Саратове, Киеве, Астрахани, Баку, Казани, Нижнем Новгороде, Харькове, Одессе, Минске, Орле и других городах. Московский цирк Никитиных считался одним из лучших и имел вращающийся манеж.

В 1920‑х гг. цирк уступил свое помещение мюзик‑холлу, ставшему затем Театром оперетты. Частым гостем мюзик‑холла был Михаил Булгаков, живший, как известно, неподалеку, на Большой Садовой, и писавший «Мастера и Маргариту». Не случайно, что то самое варьете, в котором Воланд устроил свой злополучный сеанс, интерьером напоминает бывший цирк Никитиных: «Голубой занавес пошел с двух сторон и закрыл велосипедистов, зеленые огни с надписью «выход» у дверей погасли, и в паутине трапеций под куполом, как солнце, зажглись белые шары».

А в черновом варианте романа говорится: «Кабинет был угловой комнатой во втором этаже здания, и те окна, спиной к которым помещался Римский, выходили в летний сад, а одно, по отношению к которому Римский был в профиль, на Садовую улицу. Ей полагалось быть в это время шумной. Десятки тысяч народу выливались из «Кабаре», ближайших театров и синема. Но этот шум был необычайный. Долетела милицейская залихватская тревожная трель, затем послышался как бы гогот. Римский, нервы которого явно расходились и обострились, ни секунды не сомневался в том, что происшествие имеет ближайшее отношение к его театру, а следовательно, и к нему самому, поднялся из‑за стола и, распахнув окно, высунулся в него».

Как видим, первоначально писатель рассчитывал сделать местом действия одного из самых таинственных эпизодов романа не варьете, а кабаре, что значительно ближе по смыслу к мюзик‑холлу. Иную фамилию автор поначалу дал и Степе Лиходееву: «Степа Бомбеев был красным директором недавно открывшегося во вновь отремонтированном помещении одного из бывших цирков театра «Кабаре».

В окончательном варианте «Мастера и Маргариты» слово «цирк» не встречается ни разу, а вот в черновиках – пожалуйста. Вот почему все меньше сомнений вызывает версия, согласно которой бывший цирк Никитиных на Триумфальной и стал местом проведения «сеанса черной магии с полным ее разоблачением». А с 1965 г. и по сей день здесь работает Театр сатиры, сохранивший от старого здания цирка разве что купол. Что весьма символично.

В процитированном ранее отрывке из черновика романа глазами финдиректора Римского мы видим и сад «Аквариум» (в его дебрях ныне Театр имени Моссовета), и бывший кинотеатр Ханжонкова, открывшийся на Триумфальной в 1913 г., и прочие театры. А их было множество, что позволяло назвать площадь еще и второй Театральной.

Напротив цирка Никитиных стоял дом купца Гладышева 1860‑х гг. постройки, где до 1917 г. был театр‑варьете «Альказар». Его в 1927 г. сменил Театр сатиры, после него – Театр эстрады, и, наконец, последним театром в этих намоленных стенах был легендарный «Современник». Снесли купеческий дом в 1974 г.

Не забудем и еще один театр – Кукольный под руководством Сергея Образцова, стоявший на месте нового выхода из станции метро «Маяковская» с 1937 по 1970 г. До него здесь был театр Николая Охлопкова.

Приехавшим в Москву туристам‑театралам можно было бы и вовсе не покидать Триумфальную площадь, посещая каждый вечер тот или иной театр. А остановиться было где – в гостинице «Пекин», а обедать – в ресторане «София».

Дом Ханжонкова. 1935 г.

Триумфальная площадь не обойдена вниманием каменных истуканов. В 1918 г. на площади установили памятник А.Н. Радищеву работы скульптора В.О. Шервуда. Это была копия с такого же памятника, поставленного у Зимнего дворца. На установке копии всячески настаивал Ленин. Но простоял памятник, как тогда водилось, недолго. Материалы использовались дешевые и недолговечные. Тогда (с 1920 г.) площадь носила имя М.П. Янышева, начальника Московской ЧК.

В 1940 г. к десятилетию со дня смерти В.В. Маяковского в центре площади был заложен памятник «виднейшему советскому поэту, певцу Октябрьской революции, певцу Страны Советов». Еще раньше, в 1935 г., в честь Маяковского была переименована и площадь.

Среди очевидцев закладки памятника была и Лидия Либединская. Именно ей было назначено самое первое у этого памятника свидание с поэтом Николаем Асеевым:

«Наверное, телефон звонил очень давно, потому что, когда я, заспанная и босая, взяла трубку в полутемной передней, голос в трубке был сердитый:

– Слушай внимательно. Сегодня на Триумфальной состоится закладка памятника Володичке. Я буду на митинге…

– Выступать?

– Нет, выступать будут «раппы». Я присутствую. Но не в этом дело. У каждого памятника должно быть назначено свидание. Первое свидание. Первое свидание у памятника Маяковскому хочу назначить я. Женщине очень молодой и которая пишет стихи. Поэзия и молодость, понятно?…

Николая Николаевича Асеева я знала с детства. Он часто приходил к нам с Алексеем Крученых и, когда они играли в карты, усаживал меня рядом с собой, уверял, что я приношу ему счастье. Из выигрыша полагалось мне 20 копеек. Для меня тогда это были большие деньги!

…Неожиданное свидание взволновало меня. Было еще только восемь утра, а мне казалось, что я ничего не успею и обязательно опоздаю на площадь. Единственная косметика, которую признавали в восемнадцать лет женщины моего поколения, было мытье головы. Хочешь казаться красивой – вымой лишний раз голову, можно даже под краном, холодной водой. Конечно, я так и сделала. Потом постирала и высушила утюгом белые носочки и пеструю крепдешиновую косынку – высший шик конца тридцатых – начала сороковых годов. Туалет был готов.

День был теплый и серенький, тихий и светлый. От нашего двора до Триумфальной площади ходу десять минут, но я, конечно же, вышла гораздо раньше. Весенний мягкий воздух забирался под пальто, под платье, свежевымытые волосы блестели и разлетались, от косынки пахло паленой свежестью. Хорошо! Я медленно шла по родным переулкам, мимо знакомых домов, мимо нашей школы, и мне казалось, что прожита длинная‑длинная жизнь, все время хотелось что‑то вспоминать…

И вот теперь в Москве будет поставлен памятник любимому поэту! Я огляделась вокруг и впервые задумалась над тем, как изменилось все вокруг, – куда девался булыжник и белые каменные плиты тротуаров, переулки оделись в асфальт. Тверская уже не Тверская, а улица Горького. По ней один за другим пробегали троллейбусы, а давно ли их было пять на всю Москву, и мы подолгу стояли в очереди, чтобы прокатиться на этом детище, родившемся от брака трамвая и автобуса. Исчезли Триумфальные ворота, и площадь уже не Триумфальная, теперь она будет носить имя Маяковского. Срыт старый круглый скверик – «пятачок», куда мы бегали зимой с коньками и санками.

Триумфальная площадь (тогда площадь Маяковского) в 1941 г. Художник И. Павлов

Сегодня эта неприютная, наглухо заасфальтированная, без единого деревца площадь празднично нарядна. Легкий ветер надувает алые паруса транспарантов и плакатов. Белые буквы вгибаются, шевелятся, кажутся живыми, звучащими:

Я всю свою звонкую силу поэта

Тебе отдаю, атакующий класс!

На здании Театра сатиры огромный портрет, так знакомый с детства. Этот портрет много лет висит над моим письменным столом, я взглядываю на него, и сразу площадь кажется мне большой комнатой, обжитой и уютной.

Триумфальная площадь после вырубки сквера. 1936 г.

Народ все прибывает – идут делегации московских заводов, фабрик, учреждений, Красной армии.

Я протиснулась в центр площади, поближе к сколоченной наспех трибуне. Прямо передо мной маленький пестрый островок анютиных глазок, а среди цветов – прямоугольный гранитный камень, бережно завернутый в яркий бархат и перепоясанный алой лентой.

Стрелка на площадных часах деление за делением, минута за минутой прыгает к двум часам. На трибуну поднимаются люди. Прежде всего, разыскиваю взглядом Николая Николаевича. Да, я выросла, а он постарел, при ярком свете дня это особенно заметно. Волосы, расчесанные на косой пробор, поседели и поредели, морщины легли под глазами и в уголках губ, – недавно он отпраздновал свое пятидесятилетие. Но во взгляде по‑прежнему молодая неуемность, пальто песочного цвета по‑мальчишески распахнуто, он мнет в руках светлую кепку.

Следом за Асеевым на трибуну поднимается Александр Фадеев. Я с ним не знакома, но несколько раз слышала его выступления. Фадеев – это «раппы». «Лефы» не любят «раппов», и у нас дома о них говорят примерно так, как писал Аполлон Григорьев о писателях, группировавшихся вокруг некрасовского «Современника». Но мне Фадеев нравится – высокий, ладный, с развернутыми широкими плечами и темно‑красным (когда он успел загореть?) обветренным лицом. Большими руками он перекладывает какие‑то бумажки на перилах трибуны. С интересом разглядываю сестер Маяковского – они очень похожи на брата, крупные, тяжеловесные. Еще какие‑то люди в темных негнущихся пальто и мягких шляпах толпятся на трибуне.

Митинг проходит быстро. Звучит высокий, глуховатый голос Фадеева, разворачивают бархат, и на скромном камне открывается надпись: «Здесь будет поставлен памятник лучшему и талантливейшему поэту советской эпохи – Владимиру Владимировичу Маяковскому».

Толпа редеет медленно. Люди подходят к камню, перечитывают вслух надпись, переговариваются. А Николая Николаевича все нет. Вот я уже одна на площади, милиционер поглядывает на меня подозрительно. Может, Асеев забыл? Я пристально смотрю на часы, стрелка прыгает рывками, упруго. Минута, две, три… Вот он! Асеев спешит через площадь, пальто все так же по‑молодому распахнуто, в руках маленький букетик привядших крымских цветов.

– Все по форме! – весело говорит он. – На свидание положено приходить с цветами. Но, оказывается, в апреле в Москве это не так‑то просто!

Мы смеемся и кладем цветы на ровный край камня. Николай Николаевич смотрит на часы и говорит торжественно и насмешливо:

– Запомним: четырнадцатого апреля одна тысяча девятьсот сорокового года в пятнадцать часов восемь минут по московскому времени состоялось первое свидание у памятника гениальнейшего поэта современности – Владимира Маяковского!».

Сам же памятник был открыт летом 1958 г. по проекту скульптора А.П. Кибальникова.

Памятник В. Маяковскому

На постаменте скульптуры высечены слова поэта:

И я,

как весну человечества,

рожденную

в трудах и в бою,

пою

мое отечество,

республику мою!

Несмотря на то что автор памятника был удостоен Ленинской премии, его работа не у всех вызывала восторг, в том числе и у коллег поэта по перу. Например, у Александра Твардовского, который часто, проезжая мимо памятника в редакцию «Нового мира», где он дважды был главным редактором, выражал свое неприятие самим местом и позой, в которой стоит поэт. Особенные неудобства доставляло некоторое противостояние этого монумента с памятником Пушкину, находящимся, как известно, на другой стороне улицы. Именно это сопоставление и порождало различного рода толки у тех, кто не считал Маяковского фигурой, равной Пушкину.

Почти сразу же памятник стал неформальным центром сбора московской творческой интеллигенции. У его подножия читали свои стихи Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский, Б. Окуджава и многие другие. Саму же площадь москвичи стали все чаще называть «Маяком», у которого часто назначали свидание.

На Триумфальной площади заканчивается наше путешествие по Тверской улице, но не заканчивается Москва, хранящая еще немало интересного…

Список литературы

1. Пупшева М. Концерн мальчика из книжной лавки // Полиграфист и издатель. 2001. № 5.

2. Широков В. Собиратели и меценаты // Литературная газета. 2002. № 43.

3. Гранюк С.Д. и др . Резиденция московских властей. Тверская, 13. М., 1996.

4. Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. М., 1992.

5. Крюкова А.М. Алексей Николаевич Толстой. М., 1989.

6. Православная Москва. М., 2001.

7. Либсон В.Я. Возвращенные сокровища Москвы. М., 1983.

8. Зодчие Москвы. М., 1988.

9. Либединская Л.Б. «Зеленая лампа» и многое другое. М., 2000.

10. Зайцев М. Судьба памятников «Белому генералу» // Московский журнал. 2000. № 3.

11. Ульянов А. Московский щит // Московский журнал. 2001. № 1.

12. Сытин И.Д. Жизнь для книги. М., 1985.

13. Кончин Е. Скребков А.И. – собиратель коллекции Опекушина // Московский журнал. 1999. № 1.

14. Вострышев М. Клубная жизнь старой Москвы // Московский журнал, 2004. № 10.

15. Третьяков Е. Из рода Сорокоумовских // Московский журнал. 1999. № 8.

16. Гаврюшенко О. Есаул Ханжонков – борец за русский синематограф // Культура. 2002. № 31.

17. Бычков Ю.А. С.Т. Коненков. М., 1985 (Жизнь замечательных людей).

18. Устинов Г. Мои воспоминания о Есенине // Сергей Александрович Есенин. М., 1926. С. 150.

19. Кудрявцева Н. Три лика святого Георгия // Литературная газета. 2002. № 47.

20. Мариенгоф А. Роман без вранья. М., 1989.

Примечания

1

Речь идет о гостинице «Москва».

2

Каникулы.

3

Выпускные испытания в пансионе приходились, как правило, на декабрь.

4

Речь идет о Москве.

5

Ростопчин.

6

Ручаюсь честью, государь (фр .).

7

Ныне Институт имени Н.В. Склифосовского.

8

Сын С.Т. Аксакова.

9

Я надеюсь, мой князь, что все в Москве так же хорошо себя чувствуют, как вы (фр .).

10

Каппадокия – область в Малой Азии, некогда принадлежавшая Римской империи, а ныне являющаяся территорией Турции.

11

Пушкин.

12

Коненков часто жаловался на притеснения со стороны директора магазина «Армения», располагавшегося в этом же доме.

13

Григория Римского‑Корсакова.

14

Граф Леон (фр. ).

15

Затем Сазикова – в Петербурге.

16

Улица Мира (фр .).

17

Н.С. Мордвинов – сенатор.

18

А.П. Ермолов – генерал.

19

Д.В. Голицын – генерал‑губернатор Москвы.

20

Князь А.Б. Куракин – отставной сановник.

21

Имеется в виду Рогожина.

Content

Александр Анатольевич Васькин
Тверская улица в домах и лицах

Знаем ли мы тверскую?

Тверская ул., дом 1 «Национальная гостиница»

Тверская ул., дом 5 Долгоруковы, Румянцевы и Мейерхольд

Тверская ул., дом 6 Саввинское подворье, «Ханжонков и Ко» и Сдвинутый дом

Тверская ул., дом 7 Благородный пансион: здесь Лермонтов учился

Тверская площадь. От генерала Скобелева до князя Долгорукого

Тверская ул., дом 10 Филипповская булочная

Тверская ул., дом 12, строение 1 Братья Бахрушины

Тверская ул., дом 12, строение 2 Александр Вертинский

Тверская ул., дом 13 Главный дом московской власти

Тверская ул., дом 14 Елисеевский магазин и мотылек Пушкин

Тверская ул., дом 15 Кутежи Чехова

Тверская ул., дом 16 Сгоревший Дом актера и ресторан с Бородой

Тверская ул., дом 17 «Дом под юбкой» вместо храма

Пушкинская площадь, она же у Тверских ворот, она же Страстная, она же…

Александр Пушкин: «Я памятник себе воздвиг…»

Тверская ул., дом 18 От дома Фамусова – к дому Сытина

Тверская ул., дом 20 Какофония в архитектуре

Тверская ул., дом 21 «Храм праздности» или Английский клуб

Тверская ул., дом 22 Миллионер с окровавленной бритвой

Тверская ул., дом 23 Кинотеатр «Арс» для Ипполита Матвеевича

Тверская ул., дом 28 Здесь жил Шехтель

Тверская ул., дом 30 Московские норы и трущобы

Триумфальная площадь

Список литературы

Примечания