Дэйв Мастейн

Мастейн: автобиография иконы хеви-метала

Маме и папе.

Я обещал вести себя хорошо.

Эта книга посвящается всем, кто не поверил в меня…

Идите, идите, мои маленькие други.

Я ничего не понимаю. Былые дни не вернуть.

За свои поступки в прошлом я сполна расплатился.

И излечился.

Алекс. Заводной апельсин

Кое о чем сожалею…

Сид Вишес (Sex Pistols)

© C. Ткачук, перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Примечания автора:

Некоторые имена в книге изменены с целью защитить конфиденциальность отдельных лиц.

Все фотографии и вкладки иллюстраций любезно предоставлены автором, если не указано иное.

Фотография Даниеля Гонсалеса Торисо

Пролог

С подковой в заднице

Хант, штат Техас

Январь 2002

Если хочешь оказаться на дне – похоже, это место вполне подходит. Хотя, стоит признать, что в объятой мраком извилистой диккенсовской жизни металхэда никогда не понятно, где это самое дно.

Нищета и скоротечное детство? Да.

Жестокий отец-алкоголик? И это было.

Промывающая мозги религиозная бредятина (в моем случае Свидетели Иеговы и сатанизм)? Да.

Алкоголизм, наркозависимость, беспризорность? Да, да, да.

Ранящие душу профессиональные и музыкальные неудачи? Не без этого.

Центр реабилитации? Было (раз семнадцать).

Жизнь на грани смерти? Да, и это было.

Джеймс Хэтфилд, который раньше был одним из моих лучших друзей, почти братом, однажды заметил с некоторой долей скептицизма, что я, наверное, родился с подковой в заднице. Вот как мне повезло, и я рад тому, что после стольких тревожных звоночков до сих пор дышу. И должен признать, в каком-то смысле он прав. Мне действительно везет. Я одаренный. Но когда в прямой кишке застряла подкова – испытываешь адскую боль. И всегда помнишь, что эта металлическая хрень постоянно там.

И вот я снова прохожу курс реабилитации в местечке под названием Ла-Хасиенда, в сердце дикого Техас-Хилл-Кантри. Всего лишь километрах в трехстах от Форт-Уорта, но кажется, что это на другом конце света, а вокруг лишь скотоводческие фермы да детские летние лагеря. Я здесь для того, чтобы исцелиться… стать лучше. Физически, духовно, эмоционально. Как обычно, со мной лишь скромные ожидания и энтузиазм. В конце концов, это далеко не первое мое родео.

Видишь ли, в клубе анонимных алкоголиков (АА) учат нажираться, доставать наркоту, смешивать напитки и спать с женщинами так, как нигде в мире. АА – и это действительно верно в отношении большинства программ реабилитации и лечебных центров – это братство, и, как все братья, мы любим обмениваться историями. Нелепый способ начать свои нарко-лóги и алко-лóги, как они это называют. Но больше всего меня раздражало постоянное стремление продемонстрировать свое превосходство над другими. Ты рассказываешь историю, обнажая душу, а рядом сидит парень и, ухмыляясь, говорит:

– Э, чувак, да я столько опрокинул, сколько ты за всю жизнь не принял.

– Че, серьезно?

– Зуб даю!

– Ну, принял я немало, поэтому, видимо, ты тот еще рукожоп.

Мне почему-то такие разговоры несильно помогали, и я никогда не чувствовал, что мне лучше и я ощущаю себя человеком. Иногда мне и вовсе становилось только хуже. По иронии судьбы, именно в клубе АА я впервые узнал о том, как легко достать болеутоляющее через интернет. Мне в тот момент не требовались никакие определенные болеутоляющие, но женщина так о них рассказывала, что казалось, можно поймать реальный кайф. И вскоре упаковки препаратов стали привозить мне домой, и подсел я капитально. К тому времени я уже был известной на весь мир рок-звездой – основателем, фронтменом, вокалистом, композитором и гитаристом (и де-факто руководителем) Megadeth, одной из самых популярных групп в хеви-метале. У меня красавица-жена и двое замечательных детей, великолепный дом, машины, и столько денег, сколько я даже не мечтал иметь. И был готов все это бросить. Видишь ли, это была всего лишь маска – в действительности же я чувствовал себя жалким неудачником: надоели гастроли, грызня между участниками группы, необоснованные требования менеджмента и руководителей звукозаписывающих компаний, одинокая, одурманенная наркотиками жизнь. И, как всегда, я не смог увидеть, что все, что у меня было, – гораздо важнее того, чего у меня не было. Из меня будто медленно выкачали радость сочинения песен и исполнения музыки, которая долгое время не давала мне загнуться в трудные годы.

Теперь же я чувствовал себя… опустошенным.

И поэтому поехал в Хант, штат Техас, в надежде, что на этот раз смена обстановки пойдет на пользу. Или не надеялся. Мне было все равно. Понимал лишь, что нужно избавиться от болеутоляющих. Что же касается долгосрочных изменений поведения? Ну, это было далеко не на первом месте в списке приоритетов.

И вот что случилось. В самом начале своего пребывания я куда-то ушел, чтобы отдохнуть. Помню, рухнул на стул, забросил левую руку за спину, пытаясь свернуться калачиком и уснуть. Затем просыпаюсь, приходя в себя после двадцатиминутного дрема, и, когда пытаюсь встать на ноги, что-то тянет меня назад, как будто я ремнем пристегнут к сиденью. А затем до меня доходит, что случилось: рука онемела и болтается над спинкой стула. Я смеюсь и пытаюсь снова поднять руку.

Бесполезно.

Пробую снова.

Опять ничего.

Повторяю (или делаю попытку) еще несколько раз, после чего помогаю правой рукой оторвать левую от стула. Когда отпускаю левую руку, она падает набок, бесполезно болтаясь, и от плеч до кончиков пальцев начинается покалывание. Спустя несколько минут начинаю немного чувствовать плечо и часть локтя. Но рука по-прежнему онемевшая, будто полностью обколота новокаином. Пытаюсь трясти ей, тереться, ударять о стул. Но бесполезно. Прошло десять минут. Пятнадцать. Пытаюсь сжать кулак, но пальцы не слушаются.

Открываю дверь, бегу по коридору. Тяжело дышать, отчасти потому, что я под кайфом и не в лучшей форме, но еще и потому, что жутко напуган. Врываюсь в кабинет медсестры, прижимая левую руку правой. Кричу, что заснул, а теперь не чувствую руки. Медсестра пытается меня успокоить. Она предполагает, и вполне небезосновательно, что это лишь часть процесса выздоровления: беспокойство и дискомфорт – обычное явление при реабилитации. Но нет. Ощущения совершенно другие.

В течение суток я уже далеко от наркодиспансера, в кабинете ортопеда, и он проводит рукой по бицепсам и вниз к предплечью, тщательно прослеживая путь нерва и объясняя, что нерв сильно зажат, словно соломинка, прижатая гранью стакана. Когда циркуляция крови нарушена таким образом, объясняет он, нерв поврежден; иногда он просто ослабевает и перестает функционировать.

– И когда вернется чувствительность руки? – спрашиваю я.

– Через пару месяцев, процентов на 80… может быть, месяца четыре, а то и полгода подождать придется.

– А остальные 20 процентов?

Врач пожимает плечами. Настоящий техасец: что манеры, что акцент.

– Сло-о-ожно сказа-а-ать, – растягивает он.

Наступает пауза. Еще раз нервно пытаюсь сжать руку в кулак, но пальцы не слушаются. Это моя левая рука, та самая, что бегает по всему грифу. Выполняет всю тяжелую творческую работу. Кормилица, как говорят в музыкальном бизнесе.

– А когда я смогу играть на гитаре? – спрашиваю, понимая, что ответ мне совсем не понравится.

Врач делает глубокий вдох, медленно выдыхает и отвечает:

– О, сомневаюсь, что ты можешь на это рассчитывать.

– Но ведь когда-то отпустит?

Он пристально смотрит на меня. Прицеливается. И поражает в самое сердце.

– Как бы тебе сказать… НИКОГДА.

И все. Смертельный выстрел. Не могу дышать, здраво мыслить. Но каким-то образом сознание четко и ясно говорит мне: это конец Megadeth… конец карьеры… музыки больше не будет.

Жизнь остановилась.

Моя первая фотография с отцом и сестрой Дебби

1. Дорогой папочка

«Чтобы я больше не видел этого дерьма в своем доме! Ты меня понял?»

Пролистай стопку школьных фотоальбомов моего детства или юности и найдешь один из тех черно-белых силуэтов, или, может быть, даже большой вопросительный знак – алая буква А – там, где должно располагаться мое фото. Как и многие детишки, переходящие из одной школы в другую, переезжающие из города в город, я регулярно отсутствовал на уроках, поэтому для одноклассников и учителей стал кем-то вроде фантома, угрюмого рыжеволосого таинственного паренька.

Путешествие мое началось в Ла-Месе, штат Калифорния, летом 1981 года. Там я родился, хотя, возможно, зачали меня в Техасе, где родители жили в течение последних стадий своего бурного брака. Честно говоря, было две семьи: когда я родился, моим сестрам, Мишель и Сьюзен, было восемнадцать и пятнадцать соответственно (я всегда считал их своими тетушками, нежели сестрами); сестричке Дебби было три года. Не знаю, что происходило между двумя группами детей. Знаю точно, что жизнь во многом развалилась, и, в конце концов, матери пришлось самой себя обеспечивать, а отец стал в некотором роде призрачной фигурой.

Фактически к тому времени, как мне исполнилось четыре года и предки наконец развелись, Джон Мастейн исчез из моей жизни. Отец, как я понимаю, был когда-то очень умным и успешным человеком, дружил с головой и руки у него росли откуда нужно, благодаря чему он смог дорасти до должности руководителя филиала Банка Америки. Оттуда он переехал в корпорацию NCR (National Cash Register), и, когда компания перешла от механической к электронной технологии, папа остался не у дел. Поскольку сфера его деятельности сузилась, то и доход, разумеется, упал. Не могу сказать точно, касались ли его неудачи появившихся проблем с алкоголем, или алкоголь стал причиной его профессиональных неудач. Безусловно, мама выходила совсем не за того человека, который в 1961 году держал в страхе весь дом. Многое из того, что я знаю об отце, мне рассказывали в виде страшилок старшие сестры – истории о жестокости и общем безумном характере поступков, совершавшихся под пеленой алкоголизма. Я склонен верить, что многие их утверждения не соответствуют действительности. В глубине моего сознания есть воспоминания о том, как я сидел у отца на коленках, смотря телевизор, чувствовал запах перегара изо рта и его колючую щетину. Я не помню, чтобы он не пил, например, играл бы со мной в мяч на заднем дворе, учил ездить на велосипеде или что-нибудь в этом роде. Но и особой жестокости я за ним не замечал.

Хотя стой, был один момент – я играл с соседским мальчишкой в конце улицы, и почему-то отец прогулочным шагом подошел прямо к подъездной дорожке, чтобы забрать меня домой. Он был зол, правда, не помню, какие говорил слова. Кажется, о том, что я запозднился. В руке у него я заметил пассатижи. Пассатижи похожи на плоскогубцы, только больше, и почему-то папочка решил, что они ему нужны, чтобы загнать четырехлетнего сына домой. А может быть, он работал в гараже и забыл их положить, прежде чем уйти. Какой бы ни была мотивация, пассатижи вскоре отхватили немалый кусок мочки моего уха. Я закричал, а отец, казалось, этого не замечал. Он тащил меня по улице, ни разу не отпустив, а я спотыкался и падал, затем поднимался и старался идти с ним в ногу, надеясь, что ухо не оторвется от гнезда (у ушей есть гнёзда? Я был совсем мелким – откуда мне было знать?).

Дэвид Скотт Мастейн, родился 13 сентября 1961 года

На протяжении многих лет я защищал имя отца от обвинений в насилии, которые очень часто сыпались на него со стороны моих сестер. Но должен признать – случай с пассатижами не служит ему оправданием. Это не похоже на поступок трезвого любящего папочки, согласись? Но трезвого – очень важное слово в этом предложении. Мне лучше, чем кому-либо, известно, что под влиянием человек способен вести себя самым непотребным образом. Отец был алкоголиком; я был склонен верить, что алкоголь не делал его злым. Скорее, слабым человеком. Возможно, и человеком, который совершал плохие поступки. Но есть и другие воспоминания. Я помню доброго папу, он курил трубку, читал газету и звал меня, чтобы я поцеловал его перед сном.

Мой отец, Джон Джефферсон Мастейн

Однако после развода отец превратился в монстра. Ну, не в буквальном смысле, а в том, что все в нашей семье боялись этого человека и презирали. Он даже стал оружием, которым боролись с моим непослушанием. Если я плохо себя вел, мама кричала:

– Прекрати, иначе я отправлю тебя жить к отцу!

– О, нет! Пожалуйста… нет! Только не к нему!

Периодически случались примирения, но они никогда не длились долго, и по большей части наша семья постоянно переезжала. Мы всегда старались быть на шаг впереди отца, который, видимо, решил посвятить всю свою жизнь алкоголю и преследованию бывшей жены и детей. Опять же, не знаю, так ли все это было, но мне так описывали ситуацию, когда я рос. Мы селились в арендованном доме или квартире и первым делом бежали в магазин «Товары для дома» и брали второсортную бумагу для контактного копирования, чтобы превратить грязную вонючую кухню в нечто более приглядное. Какое-то время все было тихо и спокойно. Я играл в юношеской лиге, пытался завести друзей, а потом вдруг мама сообщала нам, что отец знает, где мы живем. И среди ночи приезжал фургон для мебели, мы паковали свои скудные пожитки и, словно беглые преступники, бежали прочь.

Мама работала горничной, и мы жили на ее зарплату, а также серию талонов на питание и медицинскую помощь и пособие от государства. Да и друзья с родственниками не давали умереть с голоду. В некоторых случаях я мог бы прожить с меньшим вмешательством в свою жизнь. Например, как это было в течение короткого промежутка времени, когда мы жили у одной из моих теток, набожной свидетельницы Иеговы. Довольно быстро это занятие стало центром нашей жизни. И поверь, ничего хорошего в этом не было – особенно для мальчишки. Внезапно мы стали проводить все свое время со Свидетелями: в среду вечером и воскресенье утром – в церковь, семинары читателей «Сторожевой башни», приглашенные ораторы по выходным, домашнее изучение Библии. Затем я шел в школу, и, пока все стояли с поднятыми над сердцем руками во время клятвы верности американскому флагу, мне приходилось спокойно стоять с руками по швам. Когда другие дети пели «С днем рождения» и задували свечи, я стоял молча. Новичку в школе довольно сложно заводить друзей, но, если ты при этом еще и псих из общества Свидетелей Иеговы… о нормальном отношении можешь забыть. Я был изгоем, которого постоянно дразнили и избивали, но это, честно говоря, здорово меня закалило.

Ненавижу котов. Этого я, вне всякого сомнения, несу к дробилке для древесных отходов

Помню, однажды пошел на работу с мамой, в очень богатый район под названием Линда-Айл в Ньюпорт-бич. Возле пристани была маленькая песочница, и несколько мальчишек гоняли мяч и играли в игру, которую еще иногда называют «Убей парня с мячом», хотя у мальчишек-подростков начала 1970-х она была более известна как «Обыграй педика». Эти ребята были больше меня и получали огромное удовольствие, издеваясь надо мной, но мне было плевать – и я не боялся. Почему? Потому что к этому времени я уже привык, что меня пинают в школе, к наказаниям теток и дядей, к травле со стороны многочисленных родственников. Почти во всем этом я винил Свидетелей Иеговы. Это же безумие, когда свояк или дядя шлепают меня, потому что якобы я нарушил некоторые непонятные правила Свидетелей. И все они прикрывались религией – на службе у якобы любящего Бога.

По крайней мере, некоторое время я пытался вписаться в Свидетели, хотя с самого начала все это напоминало гигантскую многоуровневую систему маркетинга: ты продаешь книги и журналы, с адресной доставкой, и чем больше продаешь, тем выше твое звание. Полная чушь. Мне было восемь, девять, десять лет, и я желал, чтобы поскорее наступил конец света! По сей день у меня душевные травмы, оставленные Свидетелями Иеговы. Я не слишком радуюсь приближению Рождества, потому что мне сложно поверить во все, что сопровождает этот праздник (и я говорю как человек, который теперь считает себя христианином). Я хочу верить. Люблю своих детей, люблю жену и хочу с ними праздновать. Но где-то глубоко внутри сидят сомнения и скептицизм; во всем виноваты чертовы Свидетели.

* * *

Чем заняться, если ты – одинокий ребенок, мальчик, окруженный женщинами, растущий без отца или даже отцовской фигуры? Занимаешься ерундой, создаешь собственную вселенную. Я играл во множество пластмассовых моделек – миниатюрные копии Джека Дэмпси и Джина Танни, чье соперничество я каждый вечер воссоздавал на полу своей комнаты; крошечные американские солдатики штурмовали пляж в Нормандии или вторгались на остров Иводзима. Звучит странно, согласись? Да, этот особенный мир, в моей голове был самым безопасным местом, которое только можно найти. Не хочу показаться жертвой, потому что никогда себя таковым не считал. Я думаю о себе как о выжившем. Но каждый выживший переживает какое-нибудь дерьмо, и я не стал исключением.

Спорт дал мне лучик надежды. Боб Уилки, начальник полиции Стэнтона, штат Калифорния, женился на моей сестре Сьюзен. Он был огромным спортивным парнем (ростом 193 см и весом 90 кг), бывшим игроком Низшей бейсбольной лиги, и некоторое время я считал его своим кумиром. Также он был моим первым тренером в Низшей бейсбольной лиге. Пасынок Боба, Майк (прикинь, он мой племянник), слыл лучшим подающим команды; я был начинающим кетчером (принимающим). Бейсбол я любил с рождения. Любил надевать униформу, управлять действиями, стоя на базе, и защищать свою полоску дерна так, будто от этого зависит моя жизнь. Другие ребята пытались забить, но я не давал им этого сделать. Я не делал ничего противозаконного, просто вселял в них страх Божий, если они пытались меня обыграть. И я мог ударить по мячу, став лидером лиги по количеству хоум-ранов в первом сезоне.

Не хочу сказать, что мне было суждено добиться великих результатов в бейсболе, но думаю, что мог стать спортсменом, если бы того пожелал. К сожалению, в моей жизни не было стабильности, и в какие бы секции я ни ходил, делал это в значительной степени без посторонней помощи. Некоторое время мы жили вместе со Сьюзен, пока нас снова не нашел отец, и тогда мы съезжали с квартиры, пока не заканчивались деньги, а потом нас выселяли. Тогда мы въезжали в дом к Мишель или тетушке Фриде. И так продолжалось до бесконечности. Постоянные скитания. Один дом за другим.

Я не был ленивым. Нет, мне до этого было далеко. Я стал ежедневно доставлять газеты, чтобы платить за бейсбольную экипировку и регистрационные сборы, после чего добавил второй маршрут доставки. Так у меня появлялись деньги на еду и все, что мне могло понадобиться. В этот период мы переехали из Гарден-Гроув в Коста-Месу; оба «газетных» маршрута находились на территории Коста-Месы, а моя бейсбольная команда – в Гарден-Гроув. Так что я обычно рассекал на велике, доставляя газеты, а затем рулил в Гарден-Гроув – километров пятнадцать – на тренировку. После крутил педали до дома, приезжал и ложился спать. Это безумие прекратилось почти под конец сезона, когда наш тренер, исчерпав все варианты подающих во время одного особенно тяжелого матча, указал мне на место подающего.

– Но я же не подающий, – возразил я.

– Теперь – подающий!

Я не пытался вести себя как высокомерный придурок. Просто был уставшим и не в настроении играть на новой позиции; не хотелось учиться чему-то новому или чувствовать себя неловко, а потом вынужденно крутить педали домой в подавленном и разозленном состоянии.

Поэтому я вышел на поле и сыграл, и мне удалось выиграть для команды несколько очков. Оказалось, что это был один из моих последних бейсбольных матчей.

* * *

Музыка всегда была в моей жизни, иногда фоном, иногда опережала время. Мишель вышла замуж за парня по имени Стэн, которого я считал одним из самых крутых чуваков в мире. Он тоже был копом (как и Боб Уилки, но полицейским на мотоцикле) работал в дорожном патруле Калифорнии. Стэн вставал рано утром, и слышно было, как скрипит его кожанка, звенят гестаповские ботинки, бьющиеся о пол, и он садился на свой «Харлей», заводил его, и все в округе сотрясалось. Разумеется, никто никогда не жаловался. А что они сделают – вызовут полицию? Стэн мне очень нравился, не только из-за «Харлея» и того, что с этим парнем лучше не связываться, но еще и потому, что он был действительно порядочным человеком и искренне питал любовь к музыке.

Даже будучи десятилетним ребенком, я любил смущать окружающих своим взглядом, как на этом снимке после победы моей команды из Малой лиги

Каждый раз, когда я приходил к нему домой, его стереосистема ревела, наполняя воздух звуками великих эстрадных певцов 60-х: Фрэнки Валли, Гэри Пакетта, the Righteous Brothers, Энгельберта Хампердинка. Я любил слушать всех этих ребят, и, если кажется, что для будущего воина хеви-метала это странно, – не будь так уверен. Я ни секунды не сомневаюсь, что чувство мелодии, впоследствии проявившееся в Megadeth, берет свои корни в музыке, которую я слушал в доме Стэна – и не только.

Моя сестра Дебби, к примеру, обладала шикарной коллекцией пластинок, в основном напичканной поп-звездами того времени: Кэтом Стивенсом, Элтоном Джоном и, разумеется, Beatles. Эта музыка всегда звучала в доме, впитываясь в мою кожу, и когда на окончание начальной школы мама подарила мне дешевую акустическую гитару, то не терпелось начать на ней играть. У Дебби валялись нотные книжки, вскоре я выучил несколько элементарных последовательностей аккордов. Ничего великого, конечно, но весьма неплохо для того, чтобы песни стали узнаваемыми.

Долгое время Дебби была моей лучшей подругой, человеком, с которым я проводил бóльшую часть времени. Она приходила домой из школы, и мы вместе зависали, смотрели телевизор, играли музыку (Дебби на фортепиано, я – на гитаре). Мы могли положиться друг на друга, если становилось тяжело; мы также собачились и ссорились, как бывает у братьев и сестер, и Дебби, как правило, превосходила меня в наших спорах. Когда дело касалось драк, она могла быть дерзкой засранкой и использовала в качестве оружия все, что попадалось под руку. В конце одной из таких драк она впилась ногтями прямо мне в предплечье и разодрала до мяса. Затем вылила тюбик Вазелина мне на волосы и, когда я пытался его соскрести, взяла мою гитару и шарахнула мне по башке, – музыкальная версия линчевания (обмазывание дегтем и обваливание в перьях).

Лучшая подружка детства, моя сестра Дебора К. Мастейн

Когда Дебби выросла и стала ходить на свидания и в итоге влюбилась в парня по имени Майк Балли, я остался не у дел. Они поженились, когда ей было семнадцать. Даже тогда я знал, что долго этот брак не продлится, и, разумеется, оказался прав. Любой, кто встречал Майка и видел его с Дебби, знал, что эти отношения обречены на провал. Какой бы ни была их страсть, она быстро прошла, и им оставалось лишь ждать, когда этот неуравновешенный союз себя изживет. Дебби была сильной и властной; «мужиком» в отношениях, своего рода Большой Мамочкой.

Однако у Майка были положительные качества, особенно для меня, как для четырнадцатилетнего начинающего гитариста. Во-первых, его мать была каким-то образом связана с Джеком Лордом, который в то время был звездой популярного телесериала «Гавайи 5.0». В 1974 году не могло быть никого круче Стива Макгарретта, и Майк не стеснялся при случае упоминать имя этого парня: «Чувак, Макгаррет мне… чуть ли не троюродный брат, ты че!». Не скажу, что я его в этом виню. Я бы поступал точно так же. Но больше всего мне нравилось, что Майк умел играть на электрогитаре и был не прочь поиграть со мной. Надо признать, гитара у него была куском дерьма; называлась Supra, была нелепого золотисто-красного цвета, с тремя звукоснимателями, но выполняла свою роль. На мой все еще безграмотный слух Майк казался весьма приличным музыкантом.

Младший брат Майка, Марк, также был музыкантом. Он играл на басу в группе с парнем по имени Джон Вурхис (который позже успел немного поиграть в довольно успешной группе под названием Stryper). Марк с Джоном слышали, как я играю, и спросили, не хочу ли я к ним в группу.

– Конечно хочу, – ответил я. – Но есть одна проблемка.

– Какая?

– У меня нет гитары.

– Нашел проблему, – сказал Марк. И одолжил свою акустическую гитару. Я, честно говоря, не понимал, что делаю. Просто знал, что мне нравится само ощущение, когда держишь гитару в руках, сочиняешь музыку, являешься частью… чего-то. Я был смышленым пареньком, но к урокам относился с равнодушием, даже во время учебы в начальной школе. Попадал в неприятности за то, что валял дурака или не делал домашние задания, и иногда приходилось оставаться после уроков. Честно говоря, мне было от этого неловко. Но в душе знал, что я – способный ученик, особенно если предмет меня интересовал.

Вроде музыки.

Мне нравилось это секретное оружие, эта связь – когда садишься с другим музыкантом, и начинаешь говорить, и все сидящие за столом сразу же это замечают, потому что ты говоришь на языке, который они даже не понимают и не надеются понять. Они-то думают, что это пустой треп, но это не так. Он просто… другой. И если не играешь музыку (а просто слушаешь), едва ли сможешь понять, о чем я говорю.

Поэтому, полагаю, участие в группе сводилось скорее к идее братства, товарищества, нежели к чему-либо еще.

И сексу, конечно же. Ну какой рок-н-ролл без секса?!

* * *

Однажды после обеда, когда мне было тринадцать, мы пошли репетировать к Марку. У него зависало несколько человек, в том числе и один из приятелей Марка, который жил через дорогу, и его девушка Линда. Когда я вошел в дом, Линда привлекла мое внимание. Я не был музыкантом в прямом смысле этого слова, даже по меркам подростка, но сразу же заметил, что Линда обратила на меня внимание. Она зависала со всеми вместе, пока мы немного джемовали, а потом, увидев, что я новый соло-гитарист, представилась. И спустя пару дней бросила своего парня. Почему? Не из-за моей внешности или энергичной личности, а просто потому, что я играл на гитаре. Вспоминаю, как думал, когда Линда подсела ко мне бочком и взяла за руку: «Ммммм, мне это нравится».

Брать в руки гитару вследствие притока гормонов – клише; но это действительно так, так же искренне и честно, как и любая другая муза. И ничего не изменится, когда из долговязого половозрелого подростка превращаешься во взрослого зрелого мужчину. Это меня зачастую удивляло в музыкальном бизнесе больше всего: слышишь все эти рассказы про секс, наркотики и рок-н-ролл… и отшучиваешься. А затем заглядываешь за кулисы, и угадай что? Это правда! Приезжаешь в Солт-Лейк-Сити, самую непорочную столицу среди самых честных штатов, и обнаруживаешь, что недаром рок-звезды называют это место Солт-Ли-Жите. Понимаешь, что эта избитая фраза существует не просто так. Это абсолютная правда, и довольно скоро пытаешься решить, каким из двух пресловутых быков хочешь быть: тем, который мчит вниз по холму на полной скорости и пристраивается к первой попавшейся телочке, или же тем, кто неспешно прогуливается у подножия холма и засаживает им всем по очереди.

* * *

Дом Марка стал местом вдохновения и экспериментов. Одной из первых песен я разучил «Panic in Detroit» Дэвида Боуи, а затем «All the Young Dudes» группы Mott the Hoople. В начале улицы жил парень, у которого можно было достать травы, и он подсадил нас на различную прекрасную музыку (больше, чем кто-либо другой): Джонни Уинтер, Эмерсон, Лейк и Палмер, Triumvirate, и, конечно же, Led Zeppelin. То есть если ты играл на гитаре, ты ведь хотел быть Джимми Пейджем, верно? А если пел в рок-н-ролльной группе, то хотел быть Робертом Плантом. Все пытались выучить «Stairway to Heaven», которая мне, кстати говоря, далась достаточно быстро. Но знаешь, на что я действительно подсел?

KISS.

Мне реально нравились ранние песни KISS – не только в музыкальном плане, но и стилистическом. Хотя я не был поклонником Джина Симмонса; мне нравился Эйс Фрейли, потому что он был соло-гитаристом. Мне нравилась вся эта «звездность», и KISS, казалось, возвели ее на новый уровень. Так же, как Эксл Роуз заставил всех ненавидеть рок-звезд, Джин Симмонс и Пол Стэнли заставили рок-звезд казаться какими-то унылыми и страдающими манией величия, и, насколько я мог судить, это отнюдь не плохо. KISS были одной из первых групп, которых я увидел живьем, и не мог не заметить, что невообразимое количество их поклонниц выглядели как болельщицы-танцовщицы команды «Даллас Ковбойс»: блондинки в топиках, казалось, готовы были растерзать музыкантов KISS. А если группа недоступна, ну, тогда парень, стоящий рядом в толпе, тоже сгодится.

Мою любовь к музыке, и особенно образ жизни, который она подразумевала, в нашей большой семье оценивали скептически. Мама, конечно же, всегда была против: с одной стороны, я знал, что она любит меня и поддерживает и хочет, чтобы я стал счастливым и успешным человеком. С другой стороны, алкоголизм, наркомания и дьявольская музыка ее сына противоречили принципам Свидетелей Иеговы: они принципиально несовместимы. Аналогично мой свояк Боб Уилки все больше разочаровывался в том, как быстро меняются мои интересы. Я ему нравился, когда играл в бейсбольной команде или был подающим надежды мастером боевых искусств (я ходил на занятия в YMCA[1] в Стэнтоне прямо через дорогу от полицейского участка Боба). Эти профессии он еще мог принять. Но играть в группе? Слушать хеви-метал?

Не-а.

Однажды, когда мне еще не исполнилось пятнадцать, Боб приехал домой и обнаружил, что я зависаю у него в доме и слушаю альбом Judas Priest Sad Wings of Destiny. Он открыл дверь, подошел к проигрывателю и убавил звук.

– Это что еще за чертовщина? – спросил он, с отвращением размахивая конвертом альбома.

– Judas Priest, – ответил я, немного оробев.

– Чье это?

– Мое, – пожал я плечами.

Услышав это, Боб кинул куртку, сделал два больших шага в мою сторону и дал в морду.

– Чтобы я больше не видел этого дерьма в своем доме! Ты понял?

Я стоял, оглушенный и потрясенный, держась рукой за щеку и едва сдерживая слезы.

– Да, сэр.

А что мне было делать? Я слишком уважал Боба, чтобы ему ответить. Он бы мне все равно задницу надрал. Чувак, на минуточку, был профессиональным спортсменом – да еще и копом! К тому же, Боб вошел в нашу семью – и в мою жизнь – как хороший парень. Он женился на Сьюзен, усыновил ее ребенка и вообще вел себя в старомодной рыцарской манере. Подобный поступок был совершенно не свойственен его характеру.

Но когда я ушел на кухню, чтобы достать немного льда из морозилки и приложить к распухшей челюсти, то задался вопросом: «Кто, черт возьми, поднимает руку на пятнадцатилетнего пацана»?

И еще…

Какого хера он имеет против Judas Priest?

Фотография Харальда Оймена

2. Прокуренные мозги

«Перед тем как сделать куни, он любит полить мою киску острым соусом».

В тринадцать я впервые накурился. Мы в то время жили в Гарден-Гроув, и друг, живший в конце улицы, открыл мне волшебный мир марихуаны. Если бы этому затейливому мелкому ублюдку удалось направить свою энергию и интеллект в нужном направлении, он мог бы получить докторскую степень. Но так уж получилось, что он всегда знал, как покурить травку.

Однажды после школы мы зависали у него дома, и он предложил покурить, но необычным способом. Вместо того, чтобы скрутить косяк, этот паренек пошел к себе в комнату и вернулся с самодельным бульбулятором из банки «Принглз»!

– И что мне с этим делать? – спросил я его, когда он гордо показал мне трубку.

И затем он продемонстрировал. Спустя полчаса я шел домой по улице, шатаясь, с красными глазами и хихикал, конкретно угашенный. И с того дня я подсел.

Мне нравилось курить травку, нравилось ощущение, и поэтому я принялся экспериментировать. Оттуда я естественным образом переключился на алкоголь и другие наркотики, вскоре стал прогуливать школу и целыми днями торчал у друга, вдыхая эту баночку из-под «Принглз». Оценки сразу же испортились, и стало понятно, что стоит связаться с плохой компанией и начать принимать неверные решения, как довольно скоро твоя жизнь покатится вниз по наклонной. Не то чтобы меня это беспокоило. Я лишь говорю о том, что сегодня, будучи взрослым, сам, как родитель, могу вспомнить то время и понять, с чего все началось. Но не стоит забывать: не было никаких серьезных последствий – в любом случае, меня все это не волновало. От того, что я регулярно накуривался, существенно моя жизнь не стала хуже. Наоборот – стала более приемлемой.

Больше всего (и я думаю, это касается большинства ребят), мне хотелось чувствовать, что я куда-то вписываюсь. Хотелось быть нужным. Музыка в этом плане помогала. И травка. Каждый раз, когда мы переезжали в новое место, в новый городок, новую школу, я постигал новый период обучения. Я научился справляться с этим совершенно по-разному – сначала с помощью спорта, затем с помощью музыки и тусовок, а в конечном итоге, освободившись от оков Свидетелей Иегова. Не было ничего более жуткого, чем клеймо человека, ассоциировавшегося со Свидетелями, и, чтобы избежать этого позора, я сознательно вел себя так, как не предусматривают учения церкви. Мама, и тетки, и все остальные Свидетели предупреждали, что мне суждено сгореть в аду, если я не возьмусь за голову и не встану на путь истинный, но, честно говоря, мне было плевать. Я лишь хотел быть от них как можно дальше. Хотел некое подобие нормальной жизни, что бы это ни значило.

Бывало, я чувствовал себя грустным героем какой-нибудь сказки. Знаешь, когда ребенок оставлен на попечение злой мачехи или отчима, или какого-нибудь суррогатного опекуна, которому на самом деле глубоко насрать на благополучие детей. И печальные обстоятельства моей жизни казались менее привлекательными, чем уход в выдуманный мир, где все, что мне оставалось, – это курить траву, слушать музыку, зависать с такими же лодырями и бездельниками, как я, и, может быть, иногда пытаться с кем-нибудь перепихнуться. Музыка действительно была моим способом сбежать от реальности – все остальное шло дополнением.

* * *

Однако была одна существенная проблема, связанная с развитием нездорового аппетита к наркотикам и алкоголю.

Денежный поток.

К тому времени, как мне исполнилось четырнадцать, мы перебрались в квартиру в местечке под названием Хермоза Виллидж (честно говоря, она находится не в Хермозе или Хермоза-Бич, а рядом с Хантингтон-Бич), через дорогу от колледжа Голден Уэст, куда я в итоге стал ходить на занятия. Когда мы туда переехали, я потерял связь с некоторыми друзьями и легкий доступ к траве, который был возможен благодаря им, поэтому пришлось думать, как, так сказать, не сгубить урожай. В то время 30 грамм травы можно было достать баксов за десять. И, совершенно не думая о последствиях или моральных дилеммах, я одолжил у сестры десять баксов, купил 30 грамм и пошел на работу. Скрутил сорок косяков, быстро смекнул, что к чему, и впарил каждый за пятьдесят центов. И всего лишь за какие-то несколько часов на руках было уже 20 баксов. Конечно же, до финансового магната было далеко, но я рубил фишку. И с тех самых пор был в деле: низкобюджетный торгаш травой, которому хватало, чтобы накуриться и не голодать, когда в холодильнике пусто, и, поверь, это было чаще, чем ты думаешь. Вскоре за косяк я стал просить 75 центов. Потом доллар. Затем мексиканская травка уступила более мощной и дорогой колумбийской, а та, в свою очередь, сменилась радугой[2] и тайской. Общество приняло курение травы с возрастающим азартом, отчего мой кошелек становился толще, а для головы, возможно, это было не так полезно. Но плевать. Я чувствовал себя как дома. Все, что мне было нужно, – немного травы, музыки и приятелей для тусовки.

Помню, посмотрел фильм «Прокуренные мозги» в старом кинотеатре Stanton Picture Palace, находившемся в юрисдикции моего свояка. В 1970-х практически не существовало никаких правил; можно было курить и пить столько, сколько душе угодно. И когда приходили копы, владелец говорил в громкоговоритель: «Дамы и господа, чтобы не нарушать нормы и правила пожарной безопасности, пожалуйста, потушите ваши курительные вещества». Затем включались вентиляторы и рассеивали дым, и копы уходили, после чего все снова зажигали косяк. Замечательное было место! Еще я смотрел там «Приключения кота Фритца» и «Дай мне кров». У меня была небольшая трубочка из двухдолларовой купюры и пакет, набитый травой, и я сидел там часами напролет, прятался и смотрел фильмы. Такой была культура. И моя жизнь.

Разумеется, маме все это не нравилось, и я ее не винил. Неоднократно я уже собирался уходить, пойти зависнуть с друзьями или послушать музыку, и приходилось предупреждать маму о том, что, возможно, принесут посылку.

– Эмм… мам?

– Да?

– Скорее всего, чувак приедет около трех часов. Заберет посылку. Она в моей комнате. Просто отдай и возьми с него двадцать пять баксов.

Мама смотрела на меня, как на безумца.

– А что в посылке, Дэвид?

– Неважно, мам. Просто отдай и все. Не парься. Все в порядке.

Поразительно, но она соглашалась. По крайней мере, первое время. Полагаю, сложно не любить своих детей, даже когда они делают твою жизнь несчастной.

В конечном итоге маме это надоело. Будучи не в силах увязать мое поведение со своими религиозными убеждениями (и, несомненно, с ужасом ожидая тот день, когда копы выбьют дверь и всех нас арестуют за наркоторговлю), мама съехала с квартиры. И меня не позвала. В свои пятнадцать я фактически был сам по себе. Освободившийся от родительской опеки несовершеннолетний подросток.

К счастью, двое парней, которые заправляли многоквартирным комплексом, в итоге стали моими потрясающими клиентами. И если у меня вдруг заканчивалось бабло, когда нужно платить за аренду, достаточно было лишь выступить посредником в сделке. Пара-тройка косяков обычно решали вопрос: все счастливы и под кайфом. К этому времени я уже не просто приторговывал; я располагал довольно приличным количеством травы. И не возникало никаких проблем. Дело в том, что, когда ты голодный пятнадцатилетний подросток без реальных источников дохода и родительской поддержки или опеки, выбор невелик. Ты еще недостаточно взрослый, чтобы устроиться на нормальную работу, поэтому приходится быть более… креативным. Отчаянье питало во мне предпринимательский дух – а еще осознание того, что, если я не продам траву, чтобы заработать денег, останется лишь торговать задницей. Я знал многих, кто выбрал этот путь, или по крайней мере слышал о них и видел, как они работают на улицах, и не собирался этого допустить.

Тем не менее при определенных обстоятельствах я был не прочь обменять секс на наркотики или наоборот – без разницы. Была, к примеру, девчонка по имени Уиллоу, которая работала в музыкальном магазине в ТЦ Вестминстера. Мы познакомились благодаря моим частым визитам к ней в магазин, где я часами наматывал круги, пролистывая пачки винилов, пытаясь решить, что послушать дальше и есть ли возможность усовершенствовать свои музыкальные знания. Курил травку и продавал марихуану, но мне действительно нравилась музыка, и я хотел стать классным гитаристом – только понятия не имел, как. В конечном итоге подружился с Уиллоу, которая оказалась, может быть, на пару лет старше меня, и дружба переросла в нечто большее. Я бесплатно подгонял ей травку, а она давала мне пластинки. Мы курили и слушали музыку, занимаясь сексом у меня дома. Учитывая все обстоятельства, не самое плохое сотрудничество. В конце концов, именно Уиллоу дала мне послушать мой первый альбом AC/DC – подарок, долгие годы не перестававший радовать меня после того, как мы прекратили заниматься сексом или даже видеться.

Я никогда не питал иллюзий, что для Уиллоу был не просто развлечением, а человеком, разделявшим ее музыкальные вкусы и соглашавшимся обменять травку на секс. Но даже в том возрасте я еще был недостаточно опытен, о чем узнал, когда однажды после очередных потрахушек мы лежали с ней в постели и болтали.

– Знаешь, мой парень любит, когда я выбриваю на лобке сердечко, – начала Уиллоу.

– Да, я заметил. Круто.

– А знаешь, что еще ему нравится?

– Что?

Она наклонилась и, обняв меня, прошептала на ухо.

– Прежде чем сделать мне куни, он любит полить мою киску острым соусом.

– Ого…

И на этом все. Даже перспективы получить бесконечное множество пластинок на халяву было недостаточно, чтобы стереть из головы этот образ Уиллоу и ее парня с большой бутылкой жидкого соуса. Больше мы не спали.

* * *

Когда с бизнесом стало туго и живот начинал урчать, передо мной оставалось чрезвычайно мало возможностей. Вернуться к маме я не мог – отношения слишком испортились, и ее связь со Свидетелями Иеговы исключала мой в большей степени нездоровый образ жизни. Спасение, между тем, лежало на севере. А именно, в маленьком городке Покателло, штат Айдахо. Сестра Мишель переехала туда со Стэном, который помимо того, что являлся мотополицейским, также был умелым плотником. Когда в регионе стали процветать туризм и спрос на жилье на рынке недвижимости, работы для парней вроде Стэна стало в избытке; он забросил значок и униформу и отправился зарабатывать серьезные деньги. Устав от попыток прокормить себя и жизни, которую я вел дома, я позвонил Мишель и спросил, можно ли приехать и пожить некоторое время у нее. Она любезно согласилась, выдвинув, тем не менее, строгие условия.

Во-первых, мне нужно было вернуться в школу. Также я согласился на подработку. Мишель помогла устроиться мойщиком грязной посуды в ресторане, где она работала, – местечко под названием Ox Bow Inn. Мой племянник Стиви (сын Мишель) также работал там уборщиком посуды, поэтому это напоминало своего рода семейное дело. Но оказалось, что Стиви – та еще заноза в заднице. Он хотел сколотить группу, но у него не было денег на нормальную аппаратуру. Поэтому он «одолжил» оборудование у группы, которая выступала в ресторане. Я не имел ничего общего с этой маленькой авантюрой, но, как и следовало ожидать, стал главным объектом последующего разбирательства.

Однако это было ничто по сравнению с теми бедами, которые Стиви принес мне в школе. Не успел я прийти, а он уже пустил слух о скором прибытии своего дяди Дэйва «кунг-фу мастера из Калифорнии». Ну, разумеется, никаким кунг-фу мастером я не был; я, честно говоря, еще даже не начал ходить на занятия по кунг-фу. Брал уроки боевых искусств[3] около трех лет и при необходимости мог за себя постоять. Но никакого черного пояса у меня не было, и уж точно я этим не хвастался. Уже почти сорок лет изучение боевых искусств является важной частью моей жизни – в духовном и физическом плане, – но в то время я был не более чем новичком, ходил на занятия, чтобы повысить самооценку и воспитывать чувство дисциплины.

Стиви, как и все остальные, смотрел на это по-другому. К тому времени, как я туда пришел, половина учеников школы готовы были надрать мне задницу просто ради спортивного интереса. В первый же день какой-то парень прошел мимо меня возле моего ящика и двинул локтем в живот. Я пытался отдышаться, а он посмотрел на меня и сказал с отвратительной беззубой улыбкой:

– Ты и я, парниша, будем драться сегодня после школы.

– Ты кто, мать твою, такой?

Он не ответил и, смеясь, просто ушел с отрядом гопоты.

Оказалось, что его зовут Уилбур. Никогда бы не подумал, что он сын свиновода, что фактически дало ему относительно важное место в этом социальном слое захолустья. Выбора у меня не было. Пришлось сесть на автобус до дома, и, когда я в него сел, все знали, что состоится бой между мастером кунг-фу и свиноводом. Путь из школы и обратно в сельское Айдахо состоял из многочисленных пересадок, и приходилось долгие часы ехать на автобусе. Встреча с Уилбором состоялась во время одной из таких пересадок, пока мы ждали второго автобуса, который должен был отвезти меня в жилой автофургон, где жили Стэн и Мишель. Не успел я выйти из автобуса, как мы с Уилбуром оказались в центре большого тяжело дышащего круга кровожадных подростков.

Черт, я этого не хотел.

Уилбур поднял кулаки, как боец, и уверенно улыбнулся.

– Давай, ублюдок, – закричал он. – Ударь меня! Хоть раз дотронься, если получится.

Почему-то, когда я услышал: «Ударь меня! Дотронься…» – промелькнула мысль, что эта фраза звучит как название какой-нибудь панковской песни. Меня накрыла волна спокойствия. Мне стало смешно, что я стою в центре кучки странных кричащих парней и готов надрать задницу этому борову-сыночку свиновода из Айдахо. Я думал, что уехал из Калифорнии, чтобы избежать неприятностей. Как тогда, черт возьми, это произошло?

– Давай, чувак! Покажешь мне, чему тебя там научили? Пидор кунг-фууууууу!

Тупиковая ситуация. Уилбур не хотел бить первым, потому что был крупнее; я отказался бить первым, потому что сенсей учил драться только в случае самообороны. И вот мы с ним танцевали на месте как два придурка, пока не приехал автобус. Мы сели, обошлось без приключений, и автобус тронулся с места.

Кризис миновал.

Или я так думал, пока мы не приехали на остановку Уилбура. И, выходя из автобуса, он поднял руку и залепил мне в затылок локтем. Я сразу понял, что облажался, – и не потому, что теперь вынужден был драться с Уилбуром, а скорее из-за того, что жевал довольно большой кусочек жевательного табака, бóльшую часть которого пришлось проглотить. Если когда-нибудь случайно проглатывал табак, то знаешь, что дальше. Через несколько секунд я был выведен из строя; к тому времени, как я приехал домой, вся одежда была в блевотине.

В ответ я сделал то, что сделал бы любой на моем месте: наслал на него порчу.

Ну, может быть, не любой, но тот, чья сестра серьезно увлекается колдовством и черной магией. И для меня это было действительно началом очень длительного и тревожного заигрывания с оккультизмом, последствия которого годами меня преследовали. В то время, как бы то ни было, оккультизм казался просто удобным инструментом. Будучи крещеным лютеранином и доведенным до оцепенения Свидетелями Иеговы, к подростковым годам я был абсолютной пустышкой в том, что касалось религии. Вопреки общему мнению, хоть я действительно читал Сатанинскую Библию, сатанистом так и не стал – идея, если честно, казалась мне глупой, – но я, безусловно, занимался темными искусствами и ни секунды не сомневался, что они промыли мне мозги до практически невообразимой степени.

Я верил в оккультизм, и некоторые спросят: «Как ты можешь верить в оккультизм, практиковать черную магию, но не быть при этом сатанистом?» Ну, есть разница. Спроси любого, кто занимается оккультизмом, и тебе скажут, что существует множество различных групп для разных видов магии. И, как и везде, в оккультизме есть плохие и хорошие стороны.

Я лишь знаю, что и колдовство, и Свидетели Иеговы на протяжении многих лет доставили мне немало боли. Разумеется, это не одно и то же. Боль от занятий колдовством остаточная. Боль, полученная от религиозности Свидетелей Иеговы – причинная. Это все равно что когда говорят: «Эй, ты сидишь на наркоте, поэтому у вас дерьмовые отношения», и ты отвечаешь: «Нет, у нас дерьмовые отношения, и поэтому я сижу на наркоте». В любом случае, ты в заднице.

Но в тот день, когда я пытался успокоить бушующий живот, колдовство казалось вполне разумным механизмом решения проблем.

Поскольку Мишель отказалась дать взаймы, я украл у нее несколько книг и через пару дней учебы принялся за работу: смастерил куклу из хлебного мякиша, использовал семена мака, чтобы выложить на ней имя У-И-Л-Б-У-Р и завязать на шее куклы петлю, сделанную из нитки. Затем прочел проклятье из книги заклинаний. После чего взял куклу и с треском отломил одну из ног.

Сработало ли это?

Не могу сказать точно, но знаю, что почти сразу же после этого Уилбур попал в аварию и сломал ногу. Учитывая образ жизни в той части мира – нажирались в дрова и садились за руль, не думая о последствиях – и учитывая, что Уилбур был тем еще имбецилом, предполагаю, что нечто подобное неизбежно бы случилось.

А затем снова…

Жутковато, скажи?

* * *

После временного пребывания в Айдахо я вернулся в округ Ориндж и продолжил вести развязный рок-н-ролльный образ жизни. Поскольку мне нравились машины, и я немного знал о том, как они устроены, я пошел на подработку в гараж; это помогло мне как-то переждать, пока я смог набрать себе достаточно клиентов, чтобы возобновить «травяной» бизнес. Я ходил на вечерние занятия в надежде получить диплом об окончании средней школы и нашел компаньона по имени Мойра, которая стала моей первой серьезной девушкой.

В музыкальном плане я был губкой, впитывающей все, что можно, – слушал все, что мог достать, пытался научиться играть любимые партии и подражал любимым гитаристам. Днем я тусовался на пляже с лучшим корешем, Майком Джорданом, и с некоторыми другими светлокожими друзьями североевропейского происхождения, распивая спиртное и стараясь не сжариться на солнце. А вечером мы шатались из района в район, от одной пивной вечеринки к другой, иногда устраивая потасовки, но обычно выпивали, курили травку или смеялись над любительскими группами, которые считались «развлечением».

Но даже худшим из них удавалось сыграть что-то примитивное и достичь незначительного уровня известности, со всеми вытекающими бонусами. Помню, услышал о парне по имени Пэт Ноулс, гитаристе из нашего района, которого все считали крутым музыкантом. Затем я с ним познакомился. Сплошное разочарование! Он был худощавым мелким ублюдком, похожим на Питера Пэна, какой-то ванильный пудинг. Слишком мягкий паренек. Но Боже… как он играл! А еще был Джон Талл, полная противоположность Пэту Ноулсу. Джон был похож на дровосека – толстые руки и квадратный череп. Знаешь, когда говорят, что у взрослого лоб шириной с твои четыре пальца? Ну, вот на лбу Джона помещалось пять пальцев. Может быть, даже шесть. У него был черный Les Paul с тремя звукоснимателями, и он играл песни так, как я еще не видел. Во всяком случае, в округе. И классные песни, которые я слушал по радио и на своем восьмидорожечном магнитофоне, и, когда наблюдал, как он играет, я был дико впечатлен.

Охренеть… а этот парень крут.

Но это не все. Когда группа ушла на перерыв и Джон положил гитару, его обступили телки. И не забывай, что господин Дровосек был не самым привлекательным парнем на вечеринке. Но это не имело значения – девок подкупала именно гитара и магия музыки. Я хотел быть как он и Пэт Ноулс.

Только лучше.

* * *

Все началось в семнадцать лет, с паренька по имени Дэйв Хармон, барабанщика из Хантингтон-Бич, чья жизнь, казалось, разительно отличалась от моей. У Дэйва была стабильная семья, и отец с матерью поддерживали сына во всех его начинаниях, в том числе в желании стать музыкантом. Они понимали, что я был фактически сам по себе, и им стало меня жаль, они открыли для меня двери своего дома и относились с добротой и пониманием. Для меня же это было все равно что выиграть в лотерею. Я жил сам по себе, пил низкосортное пиво, ел лапшу быстрого приготовления и макароны с сыром, как будто это уже прошлый век. Затем я встретил этого парня с крутыми родителями и холодильником, полным еды.

В позе а-ля Майкл Шенкер (на тот момент он играл в UFO) на домашнем концерте Panic

Мы с Дэйвом стали говорить о том, чтобы поиграть вместе и, может быть, собрать настоящую группу, которая бы утерла нос всем, кого мы видели на местных тусовках. Чтобы играть на гитаре, Дэйв пригласил своего друга по имени Рик Солис, у которого была красивая «стрела» фирмы Gibson. Как и я, Рик занимался боевыми искусствами, поэтому мы сразу же нашли общий язык. Среди моих знакомых Рик оказался также первым начинающим рокером, который был на него похож, – он был чем-то средним между Винни Винсентом и Полом Стэнли. И не случайно. Рик был одним из тех парней с врожденным чувством стиля – обожал футболки без рукавов, длинные волосы и странные коллекции ювелирных изделий рок-звезд. Еще у него был огромных размеров нос и темная кожа, что придавало ему экзотический средиземноморский внешний вид, и он был одним из самых волосатых парней, которых я встречал. Он стойко переносил превратности судьбы – волосы на груди (эй, в 1970-е это считалось вершиной мужественности) и сросшиеся брови.

Рик – первый, кто, похоже, был полон решимости хорошо играть и стать рок-звездой. Мы научили друг друга нескольким песням, начиная с «Fire» Джими Хендрикса, и большинству песен Judas Priest, и другим композициям, которые нас цепляли. Как и я, Рик только формировал свой музыкальный вкус. Вскоре он стал вести себя крайне странно и неприемлемо, что привело не только к его исключению из группы, но, и я могу лишь предполагать, к безвременной кончине (Рик часто гонял пьяным в говно и спустя несколько лет разбился на мотоцикле).

Когда Рика не стало, мы с Дэйвом решили взять на себя ответственность собрать новую группу. Первым пришел гитарист по имени Том Квеке, мой друг из вечерней школы. У Тома было три брата. Старший работал в системе госбезопасности; шикарный, классный, уважаемый парень. О среднем брате я мало что слышал – он был паршивой овцой семьи. И Том – тоже белая ворона, но тот пошел правильной дорогой. Ну, во всяком случае, пытался. Честно говоря, гитаристом он был так себе, но большего нам было и не нужно, потому что он играл только ритм; за соло-партии отвечал я.

Следующим на очереди был Боб Эванс, басист, который напоминал мне персонажа Джуниора из кантри-шоу Hee Haw. Он был коренастым, с короткими волосами и челкой и постоянно ходил в комбинезоне. Бобби выглядел… как простак. Но был довольно шустрым мальчонкой. Как и его отец, опытный звукоинженер, который собрал для дома невероятные звуковые усилители. Они были похожи на басовые корпуса из королевского зала Альберта[4].

Мы шли, чтобы поиграть с этим чуваком, я брал с собой маленькие комбики, и Бобби врубал эти огромных размеров кабинеты, поставленные друг на друга на высоте 2,5 метров, и ударял по первой басовой струне – БААААУУУУУУ! – и выносил всю округу. У Бобби имелись деньги и машина, поэтому мы, разумеется, были рады видеть его в группе.

На тот момент нам не хватало только вокалиста – я еще не рассматривал возможность самому встать за микрофонную стойку, – и мы нашли себе певца в лице Пэта Волкеса. Пэт был худым и мускулистым, с длинными прямыми волосами – выглядел как настоящий певец. А еще – старше нас на пару лет, немного более матерый, более смышленый и знал, как сколотить группу. Мы соорудили репетиционную студию в гараже Пэта и собирались как можно чаще, чтобы практиковаться. Но у каждого, помимо этого, была еще своя жизнь. Моя заключалась в том, чтобы продавать запрещенные вещества. К тому времени я продавал не только траву, но и все, что только удавалось достать: гашиш, ЛСД, метаквалон, кокаин. Когда надо было срубить бабла, разбираться не приходилось.

Я не горжусь этим. Просто так было. Мне нужны были бабки, и это был самый легкий и эффективный способ их достать. Более того, не стоит забывать о культурной и политической обстановке. В плане химикатов 1970-е были весьма либеральным временем. Я не видел ничего опасного или аморального в том, что поглощаю и распространяю наркотики. Мне это казалось абсолютно нормальным. Учитывая мое происхождение и историю семьи, ничего удивительного в этом нет.

Мы назвали группу Panic («Паника»). Я даже не помню, почему, возможно, просто потому, что звучало прикольно, дико и анархично. Первое наше выступление состоялось в Dana Point, на вечеринке, которую устроил мой кузен Джон. Это было нечто вроде импровизации. Дэйв Хармон не смог сыграть в тот вечер, поэтому мы взяли запасного барабанщика по имени Майк Лефтвич. Сыграли неплохо, и публике мы понравились. Исполняли случайный набор песен, которые я слышал на различных пивных вечеринках, – Def Leppard, Scorpions, Judas Priest, – а также малознакомый материал, который мне нравился, вроде Budgie и Сэмми Хагара (как сольного артиста). Всем дико понравилось, и к концу вечера квартира превратилась в место для оргии, и пьяные девки стали снимать с себя одежду и заниматься сексом с участниками группы.

О чем еще можно было мечтать?

Однако на следующий день до нас дошли ужасные новости. После вечеринки все участники разъехались. Майк уехал с другом по имени Джо, скромным парнем с добрым сердцем, который также выполнял роль нашего звуковика на концерте. По дороге домой, на шоссе вдоль тихоокеанского побережья, к югу от пирса Хантингтон-Бич, Майк с Джо попали в ужасную аварию. Мне об этом рассказал Том Квеке, а сам я мучился с утреннего похмелья.

– Джо заснул за рулем, – сказал он, голос его дрожал. – Оба разбились насмерть.

* * *

В семнадцать не сразу понятна причинно-следственная связь между алкоголем и смертью, но я начинал догонять, что мой образ жизни – и временами он мне нравился – имеет свои последствия. Во-первых, когда я пил, то становился очень агрессивным. Травка оказывала гипнотический, почти сглаживающий эффект. Но алкоголь провоцировал во мне чувство ярости. Когда я напился до потери сознания, мне было, наверное, лет шестнадцать. И не в последний раз. Неизбежно настроение в эти моменты становилось мрачным. У меня никогда не было намерения сделать кому-то больно. Не было такого, что я откупоривал банку пива с целью к концу вечера с кем-нибудь подраться. Мотивация была куда проще: расслабиться и найти того, кто хотел откровенно мне посочувствовать. Но обычно все шло не по плану. Давай скажем так: я не влезал в неприятности каждый раз, когда пил, но каждый раз, когда попадал в неприятности, я перед этим напивался. Травка действовала на меня совершенно иначе. Я вставал утром, зажигал косяк, смотрел MTV, подпевал дуэту Buggles, немного играл на гитаре, потом дремал, и так проходил день. Обходилось без жертв.

Ком постепенно нарастал: музыка, образ жизни, алкоголизм, наркотики, секс. Очень долгое время я был не в состоянии даже на секунду предположить, что у меня, возможно, есть проблемы с употреблением. Смотрел в зеркало и видел типичную рок-звезду. Тусовщика. Лишь спустя много лет я взглянул на себя иначе и увидел кое-что другое:

О, Боже. Я – не Кит Ричардс. Я – Отис[5]из Мейберри! Чертов алкаш!

Но требовалось время. Травка в 1970-х была по большей части самым социально приемлемым наркотиком; в меньшей степени им был кокаин, хотя поначалу я избегал его, потому что считал, что он связан с движением диско, а потом с хаусом и техно. Кокаин был для тех, кто слушал Village People и Донну Саммер, или для кисок, которых можно было увидеть на концерте Flock of Seagulls. Для фанатов металла, особенно музыкантов, играющих эту музыку, было бухло и наркота. Жесткие вещества.

* * *

Спустя несколько дней после аварии мы с Дэйвом Хармоном приехали домой к Майку и попытались поговорить с его родными. Мы нелепо выразили соболезнования, и они любезно их приняли, но это была эмоциональная встреча. Полагаю, в глубине души они винили нас в том, что случилось с Майком, и зря он связался с группой. Кто-то ведь должен быть виноватым, верно? Разве не такими обычно бывают последствия трагедий?

Мы пытались воскресить группу, даже сыграли в течение следующих пару месяцев несколько шоу в Dana Point, в Хантингтон-Бич и его окрестностях. Но не хватало былого духа; слишком большой багаж, слишком много всего напоминало о произошедшем. Может быть, слишком сильная вина. Я могу говорить лишь за себя, и, на мой взгляд, все было не так. Дух братства, который ведет группу на начальном этапе, отсутствовал. Мы недостаточно друг другу нравились и не сильно хотели добиться успеха.

Все в группе Panic баловались наркотиками. Я употреблял с участниками группы, подгонял товар другим, накуривался собственными запасами… погрязнув в наркоте и бухле. Даже самые классные дополнительные привилегии – случайный беспорядочный секс – стали терять привлекательность. Однажды я сказал Мойре, что у меня есть мечта – заняться сексом втроем с ней и одной из ее лучших подружек (кстати, это правда); в тот день, когда я пришел домой с репетиции, Мойра и Пэтти, улыбаясь, голые стояли у меня на крыльце и ждали моего возвращения. Можно, наверное, вполне разумно подумать, что такое приветствие повысило бы дух любого здорового американского мужчины. И так и было… некоторое время. Но чего-то не хватало. Я просто не знал, чего именно.

Я пришел в рок-н-ролл ради образа жизни, а не потому, что стремился к великой музыкальности. Не сидел и не ждал, когда ко мне подойдут и скажут: «Боже, Дэйв, какие у тебя красивые арпеджио!». Ничего подобного. Я был бунтарем рок-н-ролльщиком. Гитара висела через плечо, на поясе я носил нож, а на лице – ухмылку. И этого мне было достаточно.

По крайней мере, мне так казалось.

* * *

Примерно тогда же я на короткое время возобновил связь с отцом. Это произошло в июне 1978-го; мне было семнадцать, и я почему-то почувствовал сильное желание разыскать его. Мама с папой были уже давно в разводе, и он был такой призрачной фигурой в моей жизни, что мне просто нужно было убедиться самому, а все ли, что мне про него говорили, действительно правда. Воспоминания казались настолько отдаленными, что доверять им было нельзя – я больше не мог верить зловещим историям насилия, извергаемым сестрами или матерью.

Долго искать не пришлось, и, когда я позвонил ему и предложил встретиться, он, похоже, был искренне тронут.

– Давай, я не против. Когда?

– Как насчет этих выходных?

Мы встретились у него на квартире – мрачном небольшом местечке с минимальным количеством мебели и рваными обоями. Это был День отца, но праздник был почти неуместным. Я не чувствовал себя его сыном и не знаю, чувствовал ли он себя моим отцом. Мы были просто двумя чужаками, пытавшимися найти связь. Каких бы эмоций я ни ждал – ярость, радость, гордость, – мне стало ужасно грустно, когда я увидел его жалкую жизнь. Отец не выглядел как призрак из моих кошмаров; но он и не выглядел как успешный банкир, которым когда-то был. Он просто выглядел… старым. В какой-то момент я открыл холодильник, чтобы найти что-нибудь выпить, и был поражен тем, насколько там пусто. На дверце стояла небольшая банка майонеза с ржавым ободком. На средней полке лежала буханка хлеба, открытая, и крошки, просыпанные из пакета. Еще по холодильнику было разбросано несколько бутылок пива.

Вот и все.

Я не знал, что и сказать, поэтому просто захлопнул дверцу и сел за кухонный стол. Не помню, сколько времени я провел у отца. Помню, что извинялся за то, что я ужасный сын, у него выступили слезы на глазах, и он небрежно махнул рукой. Когда я уходил, мы обнялись и решили видеться чаще.

Этого не произошло. В следующий раз, когда я увидел отца, около недели спустя, он лежал на больничной койке, на искусственном жизнеобеспечении. Работа его в то время едва ли была привлекательной – он обслуживал кассовые аппараты для компании NCR[6].

По-видимому, как я это понял (хотя есть споры относительно событий, приведших к его смерти), папа сидел в баре, а потом поскользнулся на барном стуле и ударился головой. Хотелось бы мне думать, что он в это время работал на кассовом аппарате, и его смерть хотя бы в незначительной степени была благородной. Но вряд ли. Это все равно что мужика ловят в борделе, а он говорит: «Эээ… Да я просто посмотреть зашел». Отец был алкоголиком, и в баре у него случилось внутримозговое кровоизлияние. Сложно представить, что в этот момент папа находился в трезвом состоянии. Трагедия в том, что его можно было спасти, но к тому времени, как врачи нашли кого-нибудь из родственников, кто мог бы дать разрешение вскрыть череп и остановить давление, отец уже впал в кому. Представь себе. У тебя бывшая жена, четверо детей, и все живут в этом районе. Несколько братьев и сестер. Внуки. Но вот однажды с тобой происходит нечто ужасное, а позвонить некому – всем плевать.

Когда мне позвонила сестра Сьюзен, я встревожился не на шутку.

– Папа в больнице, – сказала она. – Немедленно приезжай!

– Что случилось?

– Просто поторопись.

И первым делом я схватил полулитровую бутылку виски Old Grand-Dad. Засунул в нагрудный карман, выбежал на улицу, прыгнул на мопед и помчался по Голденвест-стрит по шоссе вдоль побережья. Самое забавное, что я терпеть не мог виски; это была даже не моя бутылка, просто осталось какое-то дерьмо с вечеринки. Но я увидел эту бутылку и знал, что хотел кому-то сделать больно, и решил, что виски прекрасно справится с этой задачей.

До больницы в Коста-Месе я мог доехать с закрытыми глазами, хотя никогда там не был. Я знал район как свои пять пальцев, потому что, как блоха, прыгающая от собаки к собаке, скакал через округ Ориндж, округ Риверсайд, Лос-Анджелес и Сан Диего. Я помчался по шоссе, в одной руке бутылка, а другой держал руль. Когда я вбежал в палату, отец свернулся «калачиком», трубки, словно змеи, торчали из его тела, присоединенные к различным мониторам аппарата искусственного жизнеобеспечения. Сестры уже были там, выстроились у подножья его кровати, как три мудрые обезьяны. Никто не сказал ни слова, пока наконец Сьюзен не подвинулась ближе, почувствовав запах перегара и увидев мои покрасневшие глаза и почти пустую бутылку виски, торчащую из нагрудного кармана.

– Знаешь что? – начала она, и в голосе чувствовалось презрение.

– Что?

– Ты кончишь так же, как он.

Она сделала ударение на последнем слове – «он» – да так, что я не был уверен, кто из нас – я или мой отец – был настоящим объектом ее презрения. Я знал лишь, что пребывал в ярости. Негодовал, что отец умирает, когда я только начал его узнавать. Я злился, что сестра видела во мне те же черты характера, что привели папу к столь жалкому концу. Но больше всего злился сам на себя. В глубине души я боялся, что она права. Может быть, я бы закончил как мой отец, свернувшись на больничной койке, а мозг тонул в собственной жидкости, в окружении родственников с безразличными лицами, которым, казалось, просто насрать, жив я или уже мертв.

По мнению некоторых, святая троица Metallica: я, Джеймс и Клифф в клубе Old Waldorf в Сан-Франциско.

Фотография Уильяма Хейла

3. Парень по имени Ларс, или Куда я попал

«Ты в деле!»

Группа Panic не распалась, а исчезла в результате отсутствия заинтересованности и химии[7] между участниками. Одно из наших последних выступлений, в конце 1981-го, стало также одним из наиболее запоминающихся. Это был благотворительный концерт в память о погибшем байкере. И составлять сет-лист для группы байкеров – я говорю о серьезных байкерах, а не о парнях, которые по выходным пересаживаются со своих BMW на «Харлеи» – может быть непростой задачей. Мои вкусы были весьма эклектичными. Мне реально нравилось многое из того, что я для себя открывал, просто прислушиваясь к различным музыкальным веяниям.

К примеру, была малоизвестная группа Gamma, которую Ронни Монтроуз основал после своего сольного проекта. Мне нравился Монтроуз, нравилось, как они звучали и что пропагандировали. Они были очень слаженной рок-группой. Большинство коллективов на местных вечеринках играли одно и то же: Робина Трауэра, Rush, Теда Ньюджента, Пэта Трэверса, Led Zeppelin, KISS. Что-то мне нравилось больше остального, но я все это поглощал и понимал для себя, что именно такую музыку хотят услышать. Таким образом я мог составлять сравнительно интересный сет-лист. Но понять, что хотят услышать ребята из пригорода, немного легче, чем соответствовать ожиданиям банды пьяных байкеров. Поэтому одной из песен, которые мы выучили специально для этого шоу, была «Bad Motor Scooter» Сэмми Хагара. Во всяком случае, сделали домашнюю заготовку.

Шоу проходило в захолустье, на территории большого палаточного лагеря в заповеднике. И должен сказать, было здорово – наверное, самое мощное и энергичное выступление группы Panic, и, как оказалось, последнее. Это были суровые байкеры. Члены банды. Я уже посмотрел «Дай мне кров», документальный фильм 1970 года о скандально-известном выступлении Rolling Stones на фестивале Алтамонт[8], во время которого действия охраны, состоявшей из «Ангелов ада», привели к убийству и беспорядку. Поэтому приблизительно представлял, чего ожидать. Был ли я напуган?

Черта-с два!

Я думал, что всего добился!

Но ночка выдалась и ожидаемой, и нет. Воздух весь вечер наполняли два ощутимых аромата: травки… и соуса чили. Все верно – чили. Чаны этого соуса – результат кулинарного конкурса по чили; и я не знал, что это распространено на подобного рода мероприятиях. В центре лагеря стояло тринадцать пивных бочонков – я особенно запомнил это символическое число (удача, неудача – как получится). Никакой отстройки звука. Просто зависали, курили траву, поглощали соус чили, пили пиво с этими ребятами, пока один из них не заорал: «Начинайте играть!» Так мы и сделали.

Оцепили территорию в центре сооружения и наставили свое оборудование. Бескабельное оборудование все еще считалось относительно редким (и зачастую недопустимо дорогим). Но я установил беспроводной передатчик, используя стерео Radio Shack, усилитель и устройство, известное как беспроводная система Nady. Я – один из первых, у кого появилось беспроводное оборудование, и видел, что байкеры, пришедшие посмотреть на нас в тот вечер, охренели. У них на лицах читалось: «Как он, черт возьми, играет на этой штуковине без кабелей?».

Так или иначе, мы вихрем пронеслись по своему сету, играли быстро и безупречно. Невероятное количество энергии, никаких ошибок (во всяком случае, никто не заметил). Закончили убойной версией «Bad Motor Scooter», поблагодарили публику за поддержку и начали собирать шмотки.

И вот тогда страсти накалились. Заведующий подошел к «сцене».

– Какого хера делаете?

Поначалу я ничего не ответил, и это, безусловно, был самый умный подход. Я думал о том, чтобы хорошенько вывести его из себя. Я же все-таки был барыгой, верно? Понимал правила маркетинга и честной сделки. Они заплатили нам за выступление. Мы отыграли. Как они смеют не выполнить условия нашего контракта?

Ну, разумеется, они были байкерами. Делали что хотели. И на данный момент они хотели еще музыки. К счастью, среди нас оказался дипломат: Пэт Волкес, который, как я уже упомянул, был самым старшим участником группы и, разумеется, самым опытным, когда дело касалось общения с другими. Пэт несколько минут с ними перетирал, а затем вернулся с новым контрактом. Вот какие условия: мы играем еще один сет, а они не заплатят нам ни копейки. Зато согласны подогнать нам пакет грибочков.

По рукам!

И мы отыграли еще один сет, сожрали волшебные грибочки и улетели в космос, результатом чего стала одна из самых неприятных ситуаций в нашей профессиональной карьере. Мы несли какую-то околесицу, разболтали секреты, которые следовало держать при себе. К тому моменту, как приехали домой, дух братства был уничтожен. И добраться до дома было непростой задачей. У нашего обычного средства передвижения, «Фольксвагена Гольфа», принадлежащего Тому, на обратном пути полетело сцепление. Поначалу мы пытались толкать нашу тачку домой – то еще, наверное, зрелище: кучка тощих вялых подростков, пытающихся столкнуть с места такую махину. Это было безнадежно, поэтому мы решили переждать ночь, завалившись на открытую платформу нашего грузовика, который мы использовали для перевозки оборудования. С нами той ночью было двое приятелей, которые помогали мне в продаже наркоты – фактически присматривали за моим домом, пока я колесил с группой или работал в гараже. Эти парни напоминали героев фильма «Тупой и еще тупее», только в большинстве случаев вели себя адекватно. К сожалению, они и так умом не отличались, а тут еще эти грибочки, и в какой-то момент ребята подумали, что было бы круто стащить у байкеров пивной бочонок.

Metallica отстраивает звук перед концертом в Сан-Франциско, март 1983-го. Фотография Брайана Лью

Разумеется, очень быстро ситуация ухудшилась. Бочонок забрали, и он стал катиться по холму, лязгая и грохоча, ударяясь о камни и пробуждая всех на территории лагеря. Наконец, бочонок перестал катиться, упав в речку.

Твою мать…

И вдруг наши маленькие приключения превратились в «Пятницу 13-е». Преступники (Тупой и еще тупее) остались на свободе, пытаясь общаться с нами при помощи криков и свиста птиц, а остальных окружили байкеры и держали нас в качестве заложников в задней части кузова. В конечном итоге соглашение было достигнуто (мы отыграли еще один сет), бочку пришлось вернуть, и все остались живы. Однако к тому моменту, как мы вернулись домой, кое-что изменилось. Это было как в том эпизоде из фильма «Почти знаменит», когда во время полета после выступления в конце тура группа пережила ужасную турбулентность, и всех тошнит, все измождены, и понятно, что конец не за горами.

Вот так я себя чувствовал. Больше группе Panic мне было дать нечего. Как и им мне.

* * *

Спустя несколько недель я листал местную новостную газету Recycler, как вдруг наткнулся на рекламное объявление еще безымянной группы, искавшей гитариста. Ничего необычного – в газете еженедельно была куча таких объявлений; она рекомендовалась каждому начинающему музыканту в Южной Калифорнии. Лишь единицы вызывали мой интерес, во многом потому, что у меня совершенно не было желания работать на дядю в чьей-то группе. Я знал, что гитарист я довольно хороший; а еще начал понимать, что мне нравится быть во главе. Быть ведомым – не для меня.

Но одно объявление меня действительно заинтересовало, поскольку впервые упоминалась не одна или две, а целых три мои любимых группы. Первой была Iron Maiden. И в этом не было ничего особенного – как можно играть металл и не котировать Iron Maiden? Вторыми были Motörhead. И здесь тоже ничего особенного. Однако третья банда называлась Budgie. Как только я увидел это название в газете, сердце забилось. С музыкой Budgie, новаторской группой из Уэльса, – фактически в некоторых кругах они считались первой хеви-метал-группой – как-то вечером за пару лет до этого меня познакомили, когда я ехал автостопом по шоссе вдоль побережья. Водитель работал на радиостанции в Лос-Анджелесе[9]. Нормальный парень. Поделился метаквалоном, врубил музыку на всю катушку и в какой-то момент, узнав, что я играю на гитаре, улыбнулся и сказал: «Чувак, ты должен послушать этих ребят!» Затем вставил кассету Budgie.

Мне сразу же снесло крышу. Скорость и мощь музыки, не лишенной мелодии – ничего подобного я еще не слышал.

И вот я читаю газету Recycler, размышляю, чем дальше заняться в жизни, и тут словно пришло некое послание.

Budgie!

В тот же день я позвонил по объявлению.

– Здарова, чувак. Я ищу Ларса.

– Ты его нашел, – у парня был странный акцент, и я никак не мог понять, откуда он. А еще очень юный голос.

– Я по объявлению. Гитариста ищешь?

– Ага…

– Ну, я знаю Motörhead и Iron Maiden, – сказал я, – и Budgie мне нравятся.

В трубке возникла пауза.

– Охуеть, чувак! Ты знаешь Budgie?!

Больше его ничего не волновало. Видишь ли, Ларс Ульрих, паренек (и да, как я вскоре узнал, он действительно был еще совсем пацаном) на другом конце провода, был заядлым коллекционером музыки Новой волны британского хеви-метала (НВБХМ). И назвав ему группу, которая находилась на передовой всего музыкального движения, я был принят за своего. Дело в том, что я поначалу даже не осознавал, что Budgie занимали столь значимое место в этом мире; мне просто нравилась их музыка. И Ларс уважал мои вкусы, и это лишний раз доказывает, что глубоко в душе, много лет назад, мы с ним были единомышленниками.

Мы встретились через пару дней на квартире у Ларса в Ньюпорт-Бич. На самом деле это был дом его родителей – это я понял, только когда приехал. Пока ехал к нему, нахлынула ностальгия, поскольку Ларс жил в районе недалеко от места, где мама работала горничной, когда я был мелким. В какой-то момент, проехав по шоссе вдоль побережья, я встал на светофоре и понял, что если повернуть направо, то я заеду в Линда-Айл, где мама драила сортиры богачам. А если повернуть налево, то две минуты – и я у Ларса дома. Повернув, я вспомнил, что однажды, много-много лет назад, нацепил небольшую бабочку и белую рубашку, чтобы помочь, пока мама работала на фирму поставщика продуктов на закрытой вечеринке в этом же самом районе.

Можно лишь представить, о чем я думал, когда припарковался на своей старой «Мазде» RX-7, чей проржавевший глушитель гремел так сильно, что я думал, сейчас треснут стекла:

«Чертов мажор…»

Отец Ларса, Торбин Ульрих, был бывшим профессиональным теннисистом, пользовался некоторой известностью. Мать Ларса была домохозяйкой; я о ней так ничего и не узнал. Ларс родился в Дании. Неудивительно, что он стал играть в теннис в очень юном возрасте и был молодым дарованием. По-видимому, он приехал в Штаты с целью продвигать карьеру, но вскоре она отошла на второй план, когда парень не на шутку увлекся музыкой, а именно барабанами. В нашу первую встречу ни о чем этом я не знал. Знал лишь, что дверь тем утром мне открыл совсем молодой парень (мне было 20; а Ларсу не было еще и 18), и, безусловно, он был совершенно из другого мира, отличного от того, что я когда-то знал.

За кулисами с Ларсом Ульрихом и моим давним другом Джоном Стреднански.

Фотография Уильяма Хейла

Я не ждал слишком многого от нашей первой встречи. Я ведь все еще был довольно невинным парнем. У меня было немного травы, и я решил, что, если ничего не выйдет, мы с этим парнишкой накуримся и послушаем о его планах по завоеванию музыкального мира. Мы пожали руки и сразу же поднялись на второй этаж, к нему в комнату, вероятно, чтобы перейти к делу (что бы это ни значило). Не успел я войти к нему в комнату, как заметил, что все стены увешаны различным музыкальным интересным дерьмом: фотографиями групп, обложками журналов. И сразу же на фоне всего этого выделился огромный плакат Фила «Скотины» Тейлора, барабанщика Motörhead, где он рубит на своей невероятной барабанной установке, украшенной раскрытой пастью акулы.

«Очень круто», – подумал я.

В замешательство привела гигантская стопка датских порно-журналов на прикроватной тумбочке. Я не был ханжой. К этому времени я уже успел реализовать свою долю фантазий, вызванных журналом «Пентхаус». Но это была какая-то жесть. Не обычное стандартное порно в американских журналах, а жесткие европейские странности: девушки, которых трахают бейсбольными битами и бутылками из-под молока.

– Чувак, а тебе не кажется это немного странным?

Ларс пожал плечами. Отчасти, я думаю, это из-за того, что он выглядел слишком молодо. Его легко можно было принять за 13-летнего или 14-летнего, и как-то чудно было с ним зависать, листать датский порножурнал и разговаривать о том, как сколотить группу. И конечно же, курить траву, чем мы и занялись. Бамбуковый кальян стоял прямо на виду (его предки определенно использовали для воспитания нечто иное, нежели железный кулак), и, само собой, разговор зашел о наркотиках. Мы немного обменялись военными историями, и Ларс рассказал мне о любимом способе курить гашиш. Он вырывал ямку в земле, закапывал туда гашиш, пока тот еще горел, затем выкапывал небольшой тоннель и вдыхал дым через заслонку с другой стороны. Я пытался это представить: мелкий парень лицом в грязи вдыхает дым гашиша в легкие. Себя я в таком виде представить не мог и не знаю, какие преимущества у него были над более традиционными методами курения… но должен признать, этот способ был изобретательным.

В общем, мы немного поговорили, накурились, и в конечном итоге я спросил Ларса, есть ли у него какие-нибудь записи группы, которую он пытается сколотить.

Он сказал, что в составе уже три человека: вокалист по имени Джеймс Хэтфилд (Джеймс еще не определился, будет он играть на гитаре или только петь), басист Рон Макговни и Ларс, барабанщик. Им требовался гитарист – реально крутой музыкант – чтобы состав был полностью укомплектован. Но группа на самом деле находилась в зародышевом состоянии. Названия у них не было, ни одного выступления они еще не дали. Зато, по-видимому, была (и я об этом тогда еще не знал) договоренность между Ларсом и продюсером Брайаном Слэгелом, чей новый лейбл, Metal Blade, собирался выпустить сборник металлических композиций под названием Metal Massacre. И одно место на альбоме было забито коллективом Ларса; ему оставалось лишь сколотить группу, придумать песню и записать.

– Послушай-ка вот это, – сказал Ларс. Он вставил кассету в магнитофон и включил мне сырую демозапись песни под названием «Hit the Lights», написанной Джеймсом и одним из его приятелей из предыдущей группы. На гитаре сыграл парень по имени Ллойд Грант, поигравший короткое время с Ларсом и Джеймсом до того, как пришел я. Песня неплохая, но сыграно небрежно, качество звука еще хуже, а у вокалиста ни голоса, ни харизмы. Но чувствовалась энергия. И стиль. Когда песня закончилась, Ларс улыбнулся.

– Что думаешь?

– Надо больше гитарных соляков.

Ларс кивнул. Похоже, мои слова его не оскорбили. Думаю, он хотел услышать мое честное мнение. Ларс искал гитариста, который бы соответствовал его музыкальному вкусу, и, может быть, я отвечал его требованиям. Пусть и грязноватая, но запись напомнила мне команды НВБХМ. Я понял, почему эти ребята играли на гитаре, отталкиваясь от риффов. Здесь дело не столько в бренчании аккордов или арпеджио – переходах от одной части гитарного грифа к другой, – сколько в беспрерывном извлечении звука на одной струне, вплоть до момента, когда звук становился почти монотонным. И таким образом весь груз песни ложился на рифф. Если на словах это кажется ерундой – на деле все не так просто. Невероятно сложно, потому что гитарист полагается на столь небольшой музыкальный размер. Но при правильной подаче эффект почти гипнотический.

Классическая поза Мастейн / Хэтфилд. Мы были обречены на успех, правда, не вместе. Фотография Брайана Лью

Со встречи с Ларсом я уехал с минимальными ожиданиями. Он был ужасно спокойным. Кроме того, как я уже сказал, он был невероятно юн – сложно представить, что у этого паренька грандиозные планы по созданию металлической группы, ставшей в конечном итоге величайшей в мире. Как и многие подростки с не до конца определенной рок-н-ролльной мечтой, он просто не спеша плыл по течению. Я и сам это проходил.

Мы пожали друг другу руки и обещали оставаться на связи, и, сонный и накуренный, я поехал обратно домой в Хантингтон-Бич, не зная, услышу я когда-нибудь Ларса или нет. Но он позвонил через несколько дней и хотел узнать, смогу ли я встретиться с ним и остальными ребятами в Норуолке, где жил Рон Макговни.

– Зачем? Для прослушивания?

– Ага, типа того, – ответил Ларс.

Я сказал: «Конечно», опять же подумав, что терять нечего. Либо доиграть это дело до своего логического завершения – посмотрев, есть ли у этих парней вообще потенциал, – либо вернуться в Panic, что было явным тупиком.

Макговни вызывал у меня много вопросов. О нем я ничего не знал. Как и о Джеймсе, который, как выяснилось, жил с Роном. Они дружили еще со средней школы, а теперь делили двухэтажную квартиру, принадлежавшую предкам Рона. На самом деле, им принадлежало несколько строений в районе, и Рону разрешили пожить в одном из них и переделать гараж в студию. Роскошью это вряд ли назовешь – было ощущение, что весь район какой-то однотипно дешевый, – но по сравнению с тем, как жил я (продавал траву, чтобы себя прокормить), у Рона, похоже, в жизни все было «на мази». Как и у Ларса.

Люблю дразниться. Вот и здесь прикалываюсь за кулисами.

Фотография Уильяма Хейла

Рон меня ни разу не впечатлил. Я был упертым, весь из себя такой уличный пацан, и с подозрением (а может быть, даже завистью) относился ко всем, кому в жизни все давалось легче, чем мне. В то время Рон работал – во всяком случае, время от времени – фотографом рок-н-ролльных звезд, и особенно его привлекал хеви-метал. Он постоянно показывал фотки других групп, прежде всего, Mötley Crüe. Рон почему-то их дико котировал, и я полагаю, решил, что, если показать, как Винс Нил делает завивку волос или надевает одежду, это произведет на других огромное впечатление. Я этого не понимал и до сих пор не понимаю. Как и не понимал, почему Рон в тот первый день так вырядился – высокие кожаные сапоги до колен, стиль Остина Пауэрса, невероятно узкие эластичные джинсы; ремень, усеянный заклепками; и тщательно выглаженная футболка Motörhead.

Металлист-яппи[10]. Так себе видок.

Помню, в тот день я вел себя довольно тихо. Как будто был стрелком и воспринимал все это с соответствующей долей серьезности. Я ведь никогда прежде не был на прослушиваниях. Где бы я ни играл, это всегда была моя группа. Никогда не «проходил прослушивание». На хера? Я был лидером, а не последователем. И не собирался ни у кого идти на поводу, быть на вторых ролях – от этих мыслей всегда портилось настроение. Согласившись приехать в Норуолк и пройти «оценку» и интервью, я наступил на горло своему самолюбию и принципам. Да, вот так я на все это смотрел. А что тут скажешь? Да, я был высокомерен. И зол. Но пришлось наступить на горло своей гордыне. Надоело толкать наркоту и бренчать в бесперспективной группе. Возможно, в этот раз оно того действительно стоило.

Почти с того самого момента, как я вошел в дом Рона, царила какая-то странная атмосфера. Помимо Ларса, Рона и Джеймса, было еще несколько человек, в том числе девушка Рона и парень по имени Дэйв Маррс, друг Рона, который позже недолгое время работал роуди в Metallica. Не знаю, чего они от меня ожидали. Ларсу я довольно честно сказал, как проводил день. Сказал, что играю музыку и в дополнение к этому продаю траву – на самом же деле, разумеется, я продавал траву, а в дополнение к этому играл музыку. Но ему, похоже, было плевать. Как и всем остальным.

Когда я выгружал аппаратуру из машины и нес его в гараж, Ларс представил меня остальным ребятам. Пока я устанавливал свое дерьмо, все пошли в другую комнату, и я подумал, что это как-то странно. Мне казалось, им плевать, что мы делаем. И до меня дошло, что я единственный, кто бьется за место в составе.

Я подключил усилитель и спокойно приступил к разминке. Потом еще немного разогрелся. Все играл и играл, быстрее и громче, и все думал, что в конечном итоге кто-нибудь из них сподобится войти и начать со мной джемовать, либо в крайнем случае они придут и послушают, зададут пару вопросов. Но никто так и не пришел. Они просто оставили меня наедине с инструментом. Наконец, спустя, наверное, полчаса, я положил гитару и открыл дверь в дом. Парни сидели, пили и курили траву, залипали в телик. Кстати, я заметил, что Джеймс с Ларсом пили мятный шнапс, что выглядело чуть ли не комично. Среди моего окружения никто не пил шнапс – он считался напитком для старых бабок.

– Эй, парни – мы сегодня лабать будем или как? – спросил я.

Ларс как бы улыбнулся и махнул рукой.

– Не, чувак… ты в деле!

Чего?

Я оглянулся. Неужели все было так легко? Не знал, как реагировать на его слова – это оскорбление или комплимент? Я чувствовал некое облегчение и смятение. Им настолько плевать? Они охренели от того, как я разогреваюсь, и решили взять меня в группу? (Я знал, что крут, но не знал, что настолько.) Спустя годы я рассуждал об этом, и, может быть, они не хотели устраивать настоящее прослушивание – чтобы все мы играли вместе, – ведь я бы сразу оценил уровень их мастерства и музыкальные способности. Сейчас-то уже смешно вспоминать, учитывая подчас язвительную природу наших многолетних отношений и тот факт, что меня всегда считали парнем, которому повезло оказаться в нужное время в нужном месте и временно заполнить дыру в составе Metallica.

Но тогда я ничего этого не знал. И в физическом плане, и в плане одежды Ларс выглядел для меня таким же иностранцем, как и в день нашего знакомства, но я связывал это по большей части с его европейским воспитанием. Рон занимался своим делом, а Джеймс… ну, Джеймс был худой как щепка, в черных узких лосинах, заправленных в ботинки, и в пятнистой гепардовой футболке. На запястье он носил широкий кожаный браслет с явной заплаткой посередине, похожий на те, что носят защитники в американском футболе в день матча – с написанным на нем расписанием игр. Джеймс, можно сказать, очень старался выглядеть как рок-звезда. У него были длинные волнистые волосы, развевающиеся на ветру, чем он напоминал Руди Сарзо, басиста сольной группы Оззи Осборна.

Я старался не заржать.

О, Боже. Куда я попал?

Юные металхэды атакуют; в Metallica, еще совсем пацан. Фотография сделана Уильямом Хейлом

4. Metallica быстрая, громкая и неудержимая

«Следи за базаром, а не то я тебе втащу!»

Стиль для меня был важен не меньше, чем наркотические вещества.

Однажды пошли с Ларсом за шмотками, и я удивлялся тому, что почти весь день он пытался научить меня тонкостям выбора высоких кроссовок. Очевидно, это было что-то из области науки, и мы с Ларсом не сошлись в формуле. Посмотри ранние фотки Metallica и увидишь, что я ношу белые до блеска кожаные кеды Converse Pro Leather с красной звездой по бокам. Это был мой выбор. Не Ларса. Он почему-то считал, что рок-звезды носят традиционные кеды Converse Chuck Taylor.

– Да ну их на хер, – сказал я. – Они похожи на те, что носят детишки из «Толстяка Альберта». Я не стану носить это дерьмо.

Я мог быть не прав, но помню, что это первое наше с Ларсом разногласие. Может показаться, что это сущий пустяк, но, думаю, ситуация идеально показывает неизбежность распада первого состава Metallica. Слишком много хозяек на кухне. Я по натуре лидер группы. Как и Ларс. Мы бы в любом случае не смогли прийти к общему мнению или принять конкретные роли в рамках группы. Такое происходило время от времени. Столкновение различных эго, вспыльчивые личности выходят из себя и т. д. Вероятность преодолеть подобные препятствия, не говоря уже о финансовых, творческих и управленческих задачах, астрономически ничтожна.

И все же, сегодня я понимаю, что делал Ларс, потому что я и сам поступал так же: он пытался создать не только музыкальную единицу, но и образ группы. Полагаю, интуиция его не подводила. На мой взгляд, именно вкус был ошибочным. Однажды Ларс показал мне фотку Diamond Head, британской метал-группы, которой был просто одержим, – во время их европейского тура в прошлом году он даже ездил за ними по пятам, как безбилетник.

– Посмотри на них, – сказал он. – Эти парни выглядят как рок-звезды.

Я лишь уставился, разинув рот. Diamond Head много за что можно было любить, но в моде они явно не разбирались. Я посмотрел на эту фотку, увидел черные лосины, белые ботинки, длинные вьющиеся рубашки, расстегнутые до пояса и связанные в нижней части в узел, обнажая волосатый пупок вокалиста, и мне захотелось блевануть.

– Ларс, я не могу даже поверить, чтобы мужик так одевался. Они же на телок похожи.

Видишь ли, это и были отчетливые разграничения, которые нельзя размыть. Нужно было решить, какую музыку ты собираешься играть, и твой внешний вид должен точно соответствовать этой музыке. В этом плане Diamond Head никогда не были моим идеалом. И так выглядели многие группы. Волосы тоже имели огромное значение. У всех были длинные, за исключением панк-групп. В хард-роке и металле волосы были длинные, и решения принимались в соответствии с этим.

Волосы были либо собраны кверху, либо распущены.

Ты был либо как Пейдж и Плант (волосы распущены, выглядит круто), либо как KISS, Mötley Crüe и многие другие подражатели (волосы собраны кверху, выглядит дерьмово). Мои волосы были распущены. Всегда были и будут.

Мастейн за работой. Такой молодой, что даже волос нет на груди. Фотография Брайана Лью

Затем настало время выбирать название. Каждой группе нужно крутое название, согласись? Мы обсуждали варианты и несколько из них отбросили, в том числе Leather Charm – так называлась группа, в которой непродолжительное время играли Джеймс с Роном. Такие названия казались мне невероятно ошибочными и неправильными. Leather Charm? («Кожаный шарм?») К чему можно стремиться с таким названием? Кто твоя публика? Звучит весьма сомнительно и намекает на твои нездоровые увлечения, если ты меня понимаешь.

Именно Ларс предложил «Metallica», и это, бесспорно, классное название. Логотип придумал Джеймс. Когда я увидел лого Metallica, и все вокруг восторгались, какое оно крутое, помню, я подумал: «Ого, а действительно прикольно»!

Я не мог сказать, был ли у Metallica шанс на успех. Но точно знаю, что, когда увидел, как Ларс играет на барабанах, был шокирован его непосредственным уровнем игры. Но все же нельзя было не восхищаться его упорством. Парень любил музыку (и между прочим, хорошую) и хотел стать рок-звездой. А то, что он в конечном счете станет хитрожопым и беспринципным, каким является сегодня… ну, тогда я этого не замечал.

Когда мы начали репетировать, материала у нас, естественно, было мало. В самом начале выступления состояли из каверов, а также песен, написанных Джеймсом и его бывшим коллегой Хью Таннером. Большинство новых песен, которые у нас были, написал я.

Зимой 1982 года Metallica впервые вошла в студию. Мы не так долго были вместе, но каким-то образом оказались в небольшом местечке в округе Ориндж, где записывали «Hit the Lights». Когда настало время сыграть гитарное соло, я справился без труда, и все восхищались, насколько круто получилось. Однако почему-то, когда несколько месяцев спустя первая версия этого демо вышла на сборнике Metal Massacre, в песне так же было использовано соло Ллойда Гранта. Я подумал, что это как-то странно и не совсем в духе братства, которое питает группы, но не стал гнать волну. Все происходило довольно быстро, и я был рад принимать участие.

Наше первое выступление состоялось 14 марта 1982-го, в клубе Radio City в Анахейме, штат Калифорния. Это было примитивное, неотшлифованное, но дико энергичное выступление перед публикой численностью около пары сотен металхэдов, и многие из них были нашими друзьями и приятелями. Все равно почтенная публика для первого концерта незнакомой группы. Чтобы понять наш репертуар, почти половина сета из 9 песен состояла из каверов на Diamond Head. Также мы играли «Hit the Lights». Единственная песня, которую можно справедливо считать оригинальной композицией Metallica в то время, была «Jump in the Fire», написанная исключительно одним из участников группы.

Мной.

Я обращаю на это внимание просто для того, чтобы показать, что моя роль в Metallica была весьма важной. Я был соло-гитаристом и одним из основных композиторов. Как по мне, весьма весомый вклад. Не то чтобы я был сильно обеспокоен вопросом своего места в группе. Мы просто веселились, играли музыку, отрывались как ненормальные и пытались с каждым выступлением стать лучше. Все мы были движимы одной целью – по крайней мере, некоторое время.

Листовка с первых концертов. Фотография Брайана Лью

У каждого из нас имелись свои слабые и сильные стороны, и сегодня интересно вспомнить, как выглядела Metallica в годы становления. Имея намерения взять на себя роль фронтмена и вокалиста, Джеймс не брал в руки гитару ни в тот вечер в Анахейме, ни некоторое время спустя. Но возникла небольшая проблема: Джеймс по натуре своей был необщительным человеком, особенно на сцене. На одном из первых концертов он стоял у микрофона, буквально парализованный, и боялся слово сказать. Я не имею в виду во время песни – с пением и выступлением у Джеймса проблем не было, и, похоже, когда он начал играть на гитаре, то доказал, что является мощным и надежным гитаристом. Но заводить толпу между песнями ему было тяжело. В какой-то момент, почувствовав его тревогу, я подошел к микрофону и начал говорить. С тех пор появилась легенда о том, что я – необычайно провокационный и болтливый гитарист. Иными словами, бунтарь. По традиции, разумеется, гитаристы обычно выполняют свою работу молча. Могут прыгать, носиться по сцене, срывать с себя одежду, может быть, даже поджигать свой инструмент. Но говорить не должны. Эта роль принадлежит вокалисту. И все знают, что именно так и должно быть.

Мне было плевать. Я делал то, что подсказывала интуиция.

Спустя две недели мы совершили огромный прорыв, отыграв два шоу за один вечер в голливудском клубе Whisky, разогревая Saxon. Спасибо Рону, поскольку благодаря его связям с Mötley Crüe нам представился такой шанс. Рон отнес демо из трех песен в клуб, надеясь, что менеджер послушает кассету. В клубе Рон встретил ребят из Mötley Crüe и рассказал о своем плане, а они предложили помочь. Если на словах это звучит благородно, то на деле все было не так. Изначально Mötley Crüe были заявлены как разогрев Saxon, но в какой-то момент они, или их менеджер, решили, что стали слишком крутыми и успешными, чтобы кого-то разогревать; они хотели выступить хедлайнерами. И поскольку мы были готовы и хотели этого, плюс у нас было готово демо как визитная карточка, время для выступления было подобрано идеально.

Очевидно, общение с публикой, не будучи фронтменом, выглядит с моей стороны несколько комично. Фотография Уильяма Хейла

Опять же, во время обоих шоу мы играли в основном чужие песни. Однако на этот раз исполнили две моих композиции, «Jump in the Fire» и «Metal Militia». Мы хоть и выглядели сыграннее и лажали меньше, чем в Анахейме, но идеальным наше выступление, конечно же, не назовешь. Помню, как снова забрал у Джеймса микрофон и носился по сцене, когда играл на гитаре. В последующие дни мы вызвали значительный переполох, хотя ведущая рок-пресса поначалу была нами несильно впечатлена. И действительно, первая рецензия на наше творчество стала язвительным ударом, направленным практически на все, что касалось Metallica.

За одним заметным исключением.

«Saxon могли бы взять себе быстрого, яркого гитариста уровня Эдди Ван Халена. У квартета Metallica, выступившего на разогреве, такой гитарист как раз был. Но больше выделить нечего. Местные мальчишки ведут себя на сцене крайне неловко, и это бросается в глаза. Им нужно значительно прибавить».

Ох!

Не помню, чтобы получил удовольствие от того, что меня выделили, назвав ярким музыкантом в крайне невзрачном шоу. (Уверен, я встал на защиту своих коллег по группе.) Мы пережили кризис роста, не сильно отличающийся от любых других великих групп. Правда заключается в том, что мы делали нечто радикальное. Мы были быстрыми, громкими и опасными, на передовой хеви-метала. По сути, трэш начался с ранней Metallica – как по своей форме, так и менталитету.

Следующие несколько месяцев мы регулярно репетировали, сочиняли песни, выступали, но не забывали уходить в отрыв. События развивались стремительно. У нас было демо из четырех треков (в каталоге Metallica известное как The Power Demo), которое мы записали в гараже Рона Макговни. На этой кассете две из моих песен, «Jump in the Fire» и «The Mechanix», а также «Hit the Lights» и «Motorbreath», авторство которых принадлежало Джеймсу (хотя я считаю, что в самом зародышевом состоянии их автором отчасти являлся бывший коллега Джеймса по группе Leather Charm, Хью Таннер).

Не знаю, как нам удалось всего этого добиться, учитывая образ жизни, который мы вели, – вечные терки и споры друг с другом, наркота, бухло и блевотина вокруг. Но мы добились. Репертуар расширился, выступления стали лучше. Очень быстро мы поняли, что, если хотим достичь желаемой тяжести, нужен второй гитарист. Поскольку Джеймс по-прежнему был заинтересован лишь в том, чтобы петь, мы взяли в группу парня по имени Брэд Паркер. В первый же день репетиций он пришел в полосатой безрукавке, как у русских моряков. У него была подводка для глаз и серьга со вставкой из перьев. Я один раз взглянул на этого парня и заржал.

«Чувак, если ты продержишься в этой группе хотя бы день, я охренею», – подумал я.

И, кстати говоря, он продержался несколько дней – может быть, недель, – но его участие в группе было несущественным. Он сыграл с нами один концерт в местечке Music Factory в Коста-Месе. Прежде чем мы вышли на сцену, он повернулся ко мне и сказал:

– Слушай, пока мы будем на сцене, называй меня Дамьеном, лады?

– Что?

– Дамьеном… Дамьеном Филлипсом, – сказал он.

– Это кто еще, блядь, такой?

Он улыбнулся.

– Я. Это мое сценическое имя.

Еще до того, как понадобились баррикады. Концерты Металлики. Фотография Уильяма Хейла

Это был первый и последний концерт Брэда Паркера и/или Дамьена Филлипса в составе Metallica. Следующий наш концерт состоялся через месяц, прямо перед Днем памяти 1982 года, и Джеймс играл на ритм-гитаре и пел. К тому времени мы избавились от позеров, прекратили бесконечные поиски второго гитариста и просто решили подбодрить Джеймса, предложив взять эту задачу на себя; как выяснилось в последствии – не зря. Все прекрасно знают, какой он гитарист.

На протяжении всего лета график, как и наша репутация, становился все суровее. Как минимум раз в неделю мы обязательно выступали в клубах Южной Калифорнии: Troubadour и Whisky в Голливуде, Woodstock в Анахейме, любое количество небольших тусовок и концертов в местах, о которых никто никогда не слышал. Первая версия Metal Massacre вышла в июне, и в течение месяца мы оказались в студии и работали с руководителем звукозаписывающей компании, парнем по имени Кенни Кейн. У него был свой панковский лейбл, и, по-видимому, сложилось впечатление, что Metallica подходит к подписанным на его лейбле группам, поэтому он предложил нам записать мини-альбом. Полагаю, услышав наши записи, он был несильно в восторге, поскольку (разумеется) Metallica панковской группой не являлась. Кенни отклонил предложение, и мы оставили себе кассеты. В результате демо, названное No Life Till Leather, состояло из семи песен: «Hit the Lights», «Mechanix», «Phantom Lord», «Jump in the Fire», «Motorbreath», «Seek and Destroy» и «Metal Militia».

Я был основным автором четырех: «Mechanix», «Phantom Lord», «Jump in the Fire» и «Metal Militia». Не хочу, чтобы это звучало как обида, но важно заметить, что демо, которое помогло разжечь подпольный феномен, коим стала Metallica, является довольно неоспоримым доказательством в войне между теми, кто считает мой вклад в группу значимым (в основном это фанаты Megadeth), и теми, кто так не считает (фанаты Metallica). Когда в 1983 году Metallica выпустили первый альбом, на нем оказались все четыре песни («Mechanix» была переработана и переименована в «The Four Horsemen», но я все равно числился одним из авторов).

Демо No Life Till Leather стало нашей визитной карточкой, и мы использовали его для того, чтобы обзавестись аудиторией от Лос-Анджелеса до Сан-Франциско. Формального контракта у нас не было, никаких средств для распространения песен, но все это ерунда. Кассеты копировались и шли по рукам, и довольно скоро мы уже выступали перед фанатами, которые знали слова наших песен, и должен сказать, что для молодой рок-звезды испытать такое – невероятно круто. Мы прибавляли, становились лучше и знали это.

Также мы были совершенно неудержимы. Не буду отрицать, что в те дни был той еще занозой в заднице. Я вел себя агрессивно, движимый своей целью и непредсказуемый, и бухал как черт. Но так вели себя в группе все. Мы практически жили в машинах, колесили вдоль побережья, пили перед и после репетиций и выступлений. Не было ничего необычного в том, что кто-нибудь из нас, а может быть, даже несколько человек могли вырубиться во время этих поездок, а проснуться с разрисованным телом или лицом. Все было общее: жилье, деньги, оборудование, наркотики, алкоголь, девочки. Мы кутили как ненормальные (и временами было чертовски весело).

Разница – и я полагаю, это важное различие – в том, что все мы были разного типа алкоголиками. Я обычно становился гневным, враждебным; Ларс с Джеймсом были веселыми пьяницами. Безобидными в большинстве случаев, хотя иногда их выходки казались совсем ребяческими, а иногда, как мне казалось, необычайно пагубными. К примеру, они безжалостно оскорбляли Рона Макговни и издевались над ним, но, надо сказать, он сам позволял с собой так обращаться.

Вместе со слухами о демо No Life Till Leather появились и разговоры о нашей репутации. Мы стали тратить в дороге все больше времени, кататься туда-сюда вдоль побережья между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско. Неизменно в этих поездках ребята стали всячески унижать Рона. Ларс с Джеймсом выбрасывали один из его кроссовок из задней части грузовика только лишь для того, чтобы посмотреть, как Рон бесится и выходит из себя. Но он редко давал отпор. На его месте я бы свалил. Но Рон был подхалимом, поэтому постоянно зависал с нами, жаловался и ныл, но все равно платил вдвое больше остальных. Он сидел в грузовике, и было ощущение, что он вот-вот заплачет, а Джеймс с Ларсом напивались и делились друг с другом едой. Один раз я видел, как Ларс откусил большой кусок сэндвича, прожевал, затем наклонился и выплюнул его прямо в раскрытую пасть Джеймса, словно мамаша, кормящая своего птенца. Мой порог разврата в те дни был достаточно высоким, но помню с некоторой ясностью мышления, что этот ритуал, или как его ни назови, казался мне в крайней степени ебанутым.

Надо признать, что на сцене – злой, пытающийся быстро играть на гитаре, чуть ли не обжигая пальцы, – я был почти таким же, как и в жизни. Когда я напивался, то зачастую становился задиристым. Не всегда пытался спровоцировать драку, но уж точно никогда не отказывался от возможности набить кому-нибудь морду. Даже если это касалось моих друзей и коллег по группе.

Еще до того, как появилась Metallica, я купил пару собак, чтобы защитить свой дом от воров (что временами случалось, отчасти из-за моих «деловых» интересов). Это были грозные щенки – стаффордширские терьеры (похожие на питбулей), скрещенные с родезийскими риджбеками[11], – и они вполне естественно вселяли страх в большинство людей. Но также были очень ласковыми и преданными, и я души в них не чаял. Когда приезжал к Рону на репетицию или ехал на концерт, обычно оставлял их дома, чтобы никто не влез. Однако иногда один из псов составлял мне компанию. Однажды летом 1982-го я приехал на репетицию, и, когда, выпустил собаку из машины, она начала носиться по кругу. Так делают все собаки, когда некоторое время были в неволе. В какой-то момент сучка запрыгнула на бампер машины Рона, красивого «Понтиака» GTO, и Джеймс тут же ударил собаку ногой в грудь. Собака (она все еще была совсем щенком) взвизгнула и убежала прочь.

И я вышел из себя

– Ты че творишь?

– Чувак, она царапает машину, – ответил Джеймс, как будто это приемлемое оправдание, чтобы ударить собаку ногой.

– А ты не охерел?!

И поначалу не было никакой драки. Это называют «затяжным выстрелом», когда происходит неожиданная задержка между нажатым спусковым крючком и фактическим выстрелом. Ты знаешь, что рано или поздно это произойдет, и ничего уже не остановить. Всего лишь вопрос времени. Мы с Джеймсом обменялись матерными словами в адрес друг друга и отказались разговаривать, пока в конечном итоге оба не оказались в доме Рона, готовясь к репетиции, и вот здесь уже напряжение достигло точки кипения. После этого снова полились ругательства и оскорбления, еще больше мата, больше угроз.

– Следи за базаром, а не то я тебе втащу! – сказал я.

– Пошел на хуй!

Пока мы обменивались любезностями, Рон вышел из туалета и вошел в гостиную. Они с Джеймсом отступили, и, несмотря на то, что Джеймс часто относился к нему как к дерьму, Рон инстинктивно стал защищать своего друга.

– Ударишь его, сначала ударь меня.

– Завали ебальник, сядь и не высовывайся! – ответил я.

И затем Джеймс принялся защищать Рона.

– Тронешь его, сначала придется ударить меня.

– Боже, подумал я, это что, блядь, телеигра такая?

Я понял, что надо принимать решение.

– Ладно, ваша взяла, – сказал я, после чего ударил правой Джеймсу прямо в морду, превратив его рот в кровавую жижу. К моему удивлению, Рон тут же прыгнул мне на спину. Я машинально перебросил его через бедро; он перелетел через комнату и грохнулся на телевизионную тумбу, разбросав по всей комнате куски ДСП и разнеся в щепки старую видеоигру Pong, подключенную к телику. Драка могла бы продолжаться дольше, если бы не присутствие моего друга и спарринг-партнера по боевым искусствам, Рика Солиса, который тут же вмешался. Я в ярости готов был убить Рона и Джеймса, но Рик налетел на меня со спины и схватил за локоть, надавил на локтевой нерв и сделал меня недееспособным[12]. Некоторое время мы стояли и ничего не говорили, как вдруг Джеймс стал на меня кричать.

– Проваливай из группы! Уебывай отсюда!

Рон тоже орал. А Ларс, тем временем, стоял в уголке, накручивая на палец локон своих волос, и безуспешно пытался урегулировать конфликт.

– Чувак, да хорош тебе… я не хочу, чтобы все закончилось вот так.

– Иди на хуй! Я ухожу!

– Отлично! В таком случае пиздуй!

* * *

И пусть наши разногласия никогда не достигали такого уровня напряженности, следует отметить, что к этому времени Metallica уже стала группой, которая боролась с личностными конфликтами. Каждый из нас был виновен в том, что обвинял друг друга в тот или иной момент. Насколько я мог сказать, моей работе в группе ничего не угрожало, хотя, очевидно, я не смог правильно оценить ситуацию.

Разгружаем с Роном колонки перед выступлением. Фотография Брайана Лью

Мое увольнение продлилось примерно 24 часа. На следующий день я вернулся на репетицию, перед всеми извинился и был принят обратно. Все было хорошо. Мне так казалось. Некоторые моменты невозможно исправить и вычеркнуть, и эта ссора стала одним из них. Во многом это стало началом конца. Мы с Роном стали все больше раздражать друг друга. Я считал его самодовольным и избалованным, да и талантливым бы не назвал; меня он считал непредсказуемым и опасным – должен признаться, он не ошибся. Когда я рассказал о драке у Рона своим знакомым (не друзьям, заметь), Рон разозлился и начал во всем обвинять меня. В ответ, и говорю это без какой-либо гордости, когда Рона не было, я вошел в репетиционную комнату и вылил банку пива на звукосниматели его баса Washburn, тем самым фактически уничтожив этот довольно дорогой предмет оборудования.

Я знал, что Рон будет негодовать, но мне было плевать. Вот как я себе это обосновал:

«Ты мне не нравишься, не нравится, что в драке ты винишь только меня, не нравится, что ты маменькин сыночек, не нравится, что тебе, похоже, все достается слишком легко, на блюдечке с голубой каемочкой, а ты не ценишь. Тебе не место в нашем коллективе – ты не один из нас».

К этому времени, поздней осенью 1982-го, Metallica стала регулярно выступать в Сан-Франциско, где металлическая сцена была в значительной степени менее фальшивой, нежели в Лос-Анджелесе. Музыка была важнее завивки и макияжа. Когда дело коснулось живых выступлений, Metallica была группой, которую никто прежде не видел и не слышал. Но всегда было к чему стремиться. И вот тогда в группу пришел Клифф Бертон.

За кулисами с Metallica. Наша первая фотография с Клиффом Бертоном в 1983 году. Фотография Брайана Лью

Клифф был выдающимся басистом из Trauma, местной группы из района залива Сан-Франциско. Даже один лишь термин – «выдающийся басист» – должен о чем-то сказать, потому что, как правило, басисты находятся на самом дне рок-н-ролльной иерархии. Гитаристы и вокалисты на вершине, барабанщики – посередине, а басисты – в самом низу. Однажды я сказал, что «игра на басу на уровень выше игры на казу[13]», что вполне предсказуемо взбесило многих басистов, но ведь это чистая правда. Разумеется, всегда есть исключения из правил, и Клифф, безусловно, не был прославленным игроком на казу. Он был великолепен. Когда я увидел, как он играет, я знал, что он особенный, и Ларс с Джеймсом тоже это знали, поэтому начали тайно подбивать Клиффа к переходу в Metallica, пока Рон Макговни еще был в группе[14].

Клифф был достоин такого пристального внимания, и я думаю, все мы (за исключением Рона) видели в нем «недостающее звено». Мы приехали в Сан-Франциско как популярная группа, подпольная сенсация, которая быстро всех превзошла, даже местных королей трэша, группу Exodus. Мы были в полном боевом настрое, готовые выдать обалденное сценическое шоу с участием ублюдка с луженой глоткой на гитаре, рубящего хеви-метал, который был тяжелее, быстрее и мелодичнее всего в округе. Мы были серьезным заявлением. Как и Клифф. В Trauma не было ничего особенного, но все знали, что на группу стоит посмотреть живьем хотя бы только ради того, чтобы увидеть волшебные выкрутасы Клиффа с «квакушкой[15]». Не так часто басист выделяется, являясь звездой группы, но Клифф, с его безумной гривой волос и атлетическим мощным стилем игры, изменил эти принципы. Он был новатором.

Также он не горел желанием переходить в Metallica или любую другую группу не из района залива СФ. Но Ларс продолжал преследовать Клиффа и не слезал с него. В конечном итоге, когда Рон ушел, всего через несколько дней после того, как я надругался над его басом фирмы Washburn[16], дверь для Клиффа была открыта. Но пришлось пойти на компромисс. Клиффа впечатлила наша работа, и он был более чем готов променять Trauma на Metallica. Но при одном условии.

Мы должны перебраться в Сан-Франциско.

Не помню, чтобы у нас по этому поводу возникли какие-то раздумья. Все мы знали, что Клифф достаточно талантлив, чтобы поставить нам подобное неслыханное условие. Переехать всей группой? Ради басиста?! Да, он был настолько крут. И мы были настолько движимы этой идей; готовые на все, чтобы стать успешными. Думаю, все мы поняли, что с Клиффом станем величайшей группой в мире.

* * *

Переезд занял несколько месяцев, во время которых мы изменили свой образ жизни и профессиональные договоренности, чтобы сэкономить деньги и подготовиться к поездке в Сан-Франциско. Незадолго до Рождества 1982-го Рон Макговни выгнал Джеймса из дома (неудивительно, поскольку Рон по понятным причинам не желал продолжать спонсировать Джеймса после разрыва с Metallica). Я уже вернулся в дом матери, потому что… ну, потому что был на мели. И пригласил Джеймса пожить со мной и моей мамой, создав своего рода свой сериал «Трое – это компания[17]» с предсказуемо катастрофическими последствиями. Вдруг с мамой, довольно тихой домохозяйкой, стали жить сразу два воина металла. Сказать, что она была шокирована, – ничего не сказать, и не только из-за своих религиозных убеждений. Образа жизни, который мы вели, – пили, собачились, кутили, – было достаточно для того, чтобы заставить любого родителя забеспокоиться. Но когда это происходит под твоей собственной крышей? Наверное, ей было непросто. Особенно, когда она пришла к пониманию, что это не просто какая-то фаза или период. Я довольно хорошо играл на гитаре и на полном серьезе собирался зарабатывать этим на жизнь. Но это была не единственная причина, по которой я играл. Дело не только в том, что я ходил с надменным видом, трахался и пытался стать знаменитым. Когда я держал в руках гитару, мне было спокойно на душе, я был собой доволен. Когда исполнял музыку, ощущал чувство комфорта и успеха, которые никогда не испытывал, будучи ребенком. Когда я снимал аккорды, которые мне нравились, то чувствовал связь с ними и с музыкантами, их сочинившими. И когда я начал сочинять собственные песни, то почувствовал себя артистом, способным впервые выразить себя. Может быть, мать все чувствовала и поэтому мирилась с этим сумасшествием. А может быть, так поступают все матери.

Играю с Клиффом Бертоном в особняке Metallica (дом Марка Уитакера). Фотография Брайана Лью

Как бы там ни было, из-за уважения к маме (и страха, что меня повяжут) я перестал барыжить и постарался заработать денег более достойным способом. Ларс устроился ночным доставщиком газет «Лос-Анджелес Таймс» и спросил меня, не хочу ли я тоже попробовать. Некоторое время я этим занимался, но терпеть не мог эти долгие часы и тягомотину. Иногда, чтобы не было так скучно, мы с Ларсом развозили газеты вместе. Колесили на машине его мамы, AMC Pacer, мчась по районам, иногда задевая припаркованные тачки или почтовые ящики. Вряд ли можно было найти картину более забавную, чем Ларс за рулем «Пейсера», фактически аквариума на колесах. Видя, как он виляет по улицам в одной из самых уебищных машин в истории, разбрасывая новостные газеты из окна, и плевать, куда они приземлятся – невозможно не ржать. Это была видеоигра: «Злобный датский доставщик газет».

Не хватало только голоса Орсона Уэлса или Джеймса Ерл Джонса со словами: «Metallica едет к вам!»

К февралю 1983-го мы переехали в район залива, а именно – в Эль-Серрито, в домик менеджера Exodus Марка Уитакера, который вскоре стал дорожным менеджером и помощником Metallica. Дом Марка, с любовью названный «Особняк Metallica», стал эпицентром всего, что было связано с группой. Ларс с Джеймсом заехали и сразу же взяли себе две доступные комнаты. Я же довольствовался дерьмовой крошечной комнатушкой – без душа, раковины и холодильника – в доме бабушки Марка, примерно в часе езды. Меня спасал кулер из стиролового пенопласта, в который я запихивал все, что мне требовалось в тот день… или два дня… может быть, даже три. Один из парней, обычно Клифф Бертон, забирал меня утром и отвозил на репетицию. Мы с Клиффом в первые пару месяцев стали близкими друзьями, просто потому, что проводили вместе очень много времени. Приезжали на репетицию, уезжали с нее, курили ужасную доморощенную траву Клиффа, болтали о музыке и слушали ее. И не только металл или даже старомодный хард-рок, а то, что никогда в жизни не ассоциировалось бы с Metallica. Несколько раз, когда мы ехали по шоссе, курили один косяк на двоих и пели на всю тачку песни Lynyrd Skynyrd.

Когда репетиция заканчивалась и остальные парни говорили о том, чтобы куда-нибудь поехать и зависнуть, я предлагал поиграть еще. Не потому, что любил репетиции, а просто было плохо от мысли о том, что сейчас один поеду в этот крошечный домик. Иногда я просто отказывался уезжать; спал на кушетке несколько дней подряд. Это было странное и сюрреалистичное существование, жил фактически впроголодь. Но мне не привыкать, я уже это испытывал; я вырос в нищете, стрелял мелочь на пиво, знал, что такое, когда несколько дней носишь одни и те же грязные джинсы и питаешься макаронами с сыром. Думаю, Ларсу с Джеймсом было тяжелее. И по этой причине, помимо того, что я считал нас собратьями по оружию, часто заступался за них.

Как-то раз все мы зависали на вечеринке, и вошли парни из группы Armored Saint. Как иногда происходит в таких ситуациях, безобидные словесные перепалки сменились грязными личными оскорблениями, провоцируя драку. Ребята цеплялись к Ларсу, возможно, потому, что он был самым мелким. Не помню точно, как все началось; но помню, что спрыгнул со стула и сказал им, чтобы они отстали от моего друга. В ответ они лишь посмеялись, как потешались до этого над Ларсом, но зря. Может быть, Ларс не умеет драться, зато я мог втащить. У меня за плечами был опыт тренировок. Но важнее то, что мне было насрать.

Когда парни из Armored Saint навалились на Ларса, я пробежал через комнату и ударил ногой первого стоявшего на моем пути. Звали его Фил Сандовал, и он оказался соло-гитаристом этой группы. Первое, что я услышал, это громкий хруст! Как будто сломалась ветка дерева. А затем услышал жалобный стон, когда Фил рухнул на пол и схватился за голень.

Я сломал ему лодыжку.

Стоит ли говорить, что на этом драка закончилась. Я рассказываю эту историю не для того, чтобы похвалиться, а просто показать, как относился к Ларсу, Джеймсу и Клиффу. Я бы сделал для них все что угодно.

Они были моими друзьями[18].

И хотя Джеймс отчасти строил из себя бандита, он не особо любил конфронтации. Однажды вечером мы с ним и его девушкой пошли в Mabuhay Gardens, ночной клуб в Норт-Бич, известный как «Old Mabuhay». Пока стояли на улице и ждали, когда откроется клуб, из ближайшего переулка выбежала какая-то девушка, размахивая руками и крича во всю глотку:

«Он мне нос сломал! Он мне нос сломал!»

Я понятия не имел, кто она и что произошло. И мне было плевать. Я тут же почувствовал прилив адреналина, как бывает перед боем. Посмотрел на Джеймса и не сказал ни слова. Просто улыбнулся, и знал, о чем он думает.

Ох, что задумал этот сумасшедший придурок?

Наконец я хлопнул его по плечу и сказал: «Пойдем, чувак!»

И мы вошли в переулок, где ни черта не видно. Я вел себя тихо, но шедший за мной Джеймс ворчал, фыркал и тявкал пустые угрозы в адрес паренька.

– Я убью тебя, ублюдок!

Я чуть не заржал. Джеймс не столько угрожал, сколько делал хорошую мину при плохой игре. Помнишь, ребенком ты пытался убедить себя, что тебе не страшно, хотя на самом деле вот-вот в штаны наложишь.

В конце переулка стоял припаркованный фургон. Когда мы подошли ближе, и Джеймс продолжал орать, дверь со стороны водителя открылась, и вышел этот здоровенный сукин сын.

– И кто из вас, придурков, хочет меня убить? – спросил он, и взгляд на его лице сигнализировал либо о том, что он пьян, либо абсолютно бесстрашен. А может быть, и то и другое.

Не успел я рот открыть, как Джеймс быстро отошел назад и проорал:

– Он!

Я повернулся и увидел, как Джеймс указывает на меня пальцем.

Ну, спасибо тебе огромное, братишка…

Времени что-либо объяснять не было. Здоровяк бросился на меня, и, когда он бежал, я выставил руку, опустив большой палец вниз, и схватил его за шею. Затем подсек, швырнул на землю и принялся мутузить по башке, пока он не потерял сознание.

Спустя несколько минут прибыли копы и забрали парня, надев на него браслеты. Мы с Джеймсом вернулись к клубу и вели себя так, будто ничего не произошло, но внутри меня всего трясло. Когда утром я проснулся, рука опухла и болела, как будто я ударил в стену. Когда Джеймс спросил меня, все ли в порядке, я просто кивнул. Мы с ним никогда не обсуждали тот инцидент. В этом не было смысла. Мы такие, какие есть. И я принимал Джеймса таким, какой он есть.

Играем ожесточенное соло на животе Ларса, тщательно избегая прикосновения к «ручке».

Фотография Уильяма Хейла

5. Отвергнутый «Алкоголикой»

«Ты крутой ублюдок, мать твою!»

Сан-Франциско со своей процветающей клубной сценой и бодрыми фанатами металла оказался для Metallica теплым и приветливым местом. Первый концерт с Клиффом мы отыграли 5 марта в клубе Stone, 19 марта сыграли второй раз, в том же клубе. А в промежутке записали еще одно демо и наблюдали, как взлетает наша популярность. Казалось, мы покорили город буквально за каких-то пару недель; и не сказать, что кто-то был против этого вторжения; царила очень приятная атмосфера и обстановка, и многие группы преследовали похожие цели, играли и любили один и тот же тип музыки, получившей название трэш-метал. Зависть и позерство, характерные для клубного движения Лос-Анджелеса, в районе залива Сан-Франциско по большей части отсутствовали, и мы быстро и легко нашли общий язык с другими музыкантами. Особенно (и, как оказалось, по иронии судьбы) c парнями из группы Exodus. В какой-то момент я даже стал кровными братьями с некоторыми из ребят в Exodus. Я имею в виду, реальными кровными братьями – делали надрез и соединяли ладони. Вспоминая сегодня те времена, учитывая образ жизни, который мы вели, можно все это назвать несколько опрометчивым[19].

* * *

Как бы там ни было, казалось, Metallica мчится на бешеной скорости. Одним апрельским утром 1983-го я скатился с кровати, еще сонный, с хорошего похмелья, вонял как протухший творог, и увидел возле дома грузовик компании U-Haul. Все произошло так быстро, что я даже не знал (или, честно говоря, не парился) о большинстве деталей. Если кому-то интересно, почему позже я стал настолько фанатично относиться к контролю, то вот с чего все началось. Меня вполне устраивало, что все идет своим чередом.

Демо No Life Till Leather перекочевало на восток и попало в руки парня по имени Джон Зазула. «Джонни Зи» держал популярный магазин музыкальных пластинок в Нью-Джерси под названием «Рок-н-ролльный рай» и славился тем, что умел найти и продвинуть подпольных артистов. Также он был начинающим продюсером; услышав наше демо и увидев реакцию среди своих посетителей, Джонни Зи предложил Metallica возможность отыграть несколько шоу в Нью-Йорке и его окрестностях, чтобы помочь группе получить контракт. Бóльшая часть разговора прошла без моего ведома или участия. Спустя несколько дней, когда мы прибыли в Нью-Джерси и я обнаружил, что ни на одном из контрактов нет моего имени, я слегка занервничал. Ларс предположил, что я слишком остро реагирую.

И я забил.

Полагаю, что мог винить Ларса или Джеймса, или даже Марка Уитакера за то, что оставили меня за бортом, что они, собственно, и сделали, но я также должен признать, что упустил ситуацию. Мне было не до этого – трахал баб и вечно был под кайфом. Эти парни были моими друзьями, и, несмотря на наши периодические разногласия, я им доверял.

Я ошибался.

Как оказалось, это была одна из многих ошибок.

Перед нашим отъездом из Сан-Франциско я переспал с одной телкой – допустим, ее звали Дженнифер. В то время она была как бы девушкой Кирка Хэмметта, гитариста Exodus (как я и сказал, с парнями из Exodus у нас было много чего общего, в том числе и девушки). Дженнифер была милой девушкой, которой нравились гитаристы, и я, разумеется, был не против с ней зависнуть. И когда я вышел из спальни, меня ждали Ларс с Джеймсом.

– Простите, ребята, – сказал я. – Дайте мне пару минут принять душ. Я не могу ехать в таком виде до Нью-Йорка.

Они кивнули. Вроде бы все прекрасно. Вот именно, что вроде. Я понятия не имел, что мои дни в группе сочтены.

Было слишком много споров относительно хронологии событий в этот период Metallica, но я расскажу, как, по моему мнению, все произошло на самом деле. Заигрывание началось за пару недель или даже месяцев до этого; Ларс и Джеймс – особенно Ларс – обсуждали с Кирком Хэмметтом возможность его перехода в Metallica. Но поскольку тогда не было ни места, ни необходимости во втором гитаристе, его роль была понятна: заменить меня.

Как бы там ни было, мне и в голову не приходило, что это может случиться.

* * *

Мы загрузили аппаратуру в грузовик, а прицепом присоединили пикап Джеймса. Трое из нас по очереди ехали впереди, в кабине грузовика. Остальные двое, в том числе Марк Уитакер, ставший теперь официальным гастрольным менеджером Metallica, спали в грузовом отсеке, где температура то подскакивала, то падала, и от постоянной тряски и колебания металлических стен грузовика складывалось ощущение, что находишься внутри мусорного ведра. Мы и километра не успели проехать, как решили остановиться хлебнуть пивка и почти всю поездку провели в пьяном угаре.

Metallica позирует возле дома Марка Уитакера.

Фотография Брайана Лью

Первые несколько сотен километров питались адреналином, предвкушая новые приключения. Помню, переезжали мост из Калифорнии в штат Невада, и я чувствовал прилив эмоций и радость достижения цели, как будто впервые в жизни делал что-то важное. Я грезил идеей, что мне дан дар свыше: возможность исполнять музыку и зарабатывать этим на жизнь. Почти как в песне Вилли Нельсона «On the Road Again» («Снова в дороге»), которая идеально передает привлекательность цирковой жизни, музыкальных представлений и выступлений перед публикой. Он полностью отобразил этот аспект существования певца.

Но все ведь когда-то надоедает. Спустя некоторое время, проехав несколько сотен километров, мы начинали чувствовать усталость и раздражение. Каждый раз, когда была моя очередь уходить спать назад, меня накрывала волна тревоги и беспокойства; я представлял, как кто-нибудь из ребят заснул за рулем и наш грузовик слетел с моста, и я видел, как тону, находясь в грузовом отсеке, и в последний момент своей жизни глотаю спертый воздух одного из томов Ларса. Солнечная погода и тепло Калифорнии сменились серыми облаками и снегом Юты и Вайоминга, и я сел за руль. Я рос на пляже и с детства водил небольшие машины по оживленным, но идеально гладким шоссе, поэтому для меня во многом это была новая территория. Во-первых, я никогда не водил грузопассажирский автомобиль и лишь пару раз (во время лыжных вылазок) ездил по снегу. Поэтому был совершенно не готов, когда мы наехали на наледь и начали скользить боком по федеральной трассе.

На мгновение все замедлилось, как бывает во время аварии. Могу лишь сравнить с серфингом. Когда ловишь волну и идешь по носу доски, плавник выскакивает из воды, лишая возможности управлять, и волны несут тебя. Чувство беспомощности и необъяснимой радости. Именно так я себя и чувствовал, когда грузовик накренился, и мы ехали по шоссе, совершенно потеряв управление, и в конечном итоге все же остановились. Половина корпуса машины лежала на бортике, а вторая находилась напротив полосы встречного движения. Мы выскочили из грузовика, нервно рассмеялись, как это происходит, когда не веришь, что остался жив, и приготовились продолжать поездку. Но вдруг мимо, ревя, промчалась фура, свернув в последнюю секунду. Затем показался Джип «Вранглер», двигавшийся прямо на нас. Мы на мгновение застыли, а затем бросились врассыпную, ища укрытия, как вдруг джип потерял управление и врезался в бампер нашего грузовика. В последнюю секунду я успел схватить Марка Уитакера, убрав с пути надвигавшегося автомобиля, и, возможно, спас ему жизнь.

К счастью, никто не пострадал. Джип убрали с дороги, и мы отвезли грузовик на станцию техобслуживания, где нам дали подменный автомобиль. Но настроение изменилось. Стало меньше смеха и больше враждебности. Такое могло произойти с любым из нас. Все под кайфом или бухие, и никто из нас не был экспертом по вождению грузовика по заснеженным горным перевалам. К сожалению, в тот момент «баранку» крутил я, поэтому ответственность за аварию – а точнее, вина – лежала на мне. Оставшуюся часть поездки я чувствовал себя изгоем[20].

Рон Куинтана, Джеймс и я. Фотография Уильяма Хейла

Однажды ночью, пока я спал в грузовом отсеке, мы налетели на кочку, и с потолка посыпались болтавшиеся кусочки ржавчины. Я чувствовал, как они падают мне на лицо, и, когда поднял голову посмотреть, что случилось, ржавчина посыпалась прямо мне в глаза. Боль была невыносимой. К тому же, постоянно перебиваясь алкоголем с чипсами, я начинал ощущать себя в бреду, и все это спровоцировало небольшую паническую атаку.

– Парни, нам надо остановиться, – сказал я. – Мне срочно нужно в больницу!

Они и слышать не желали.

– Да все с тобой будет нормально, чувак, – ответил Ларс. – Спи и не парься.

Спор продолжался долгие километры. В какой-то момент, когда мы притормозили, чтобы заправиться, я даже позвонил матери и сказал, что, похоже, ни хрена не получается; спросил, не могла бы она отправить мне деньги, чтобы я добрался обратно домой.

Знаю, звучит безумно, но вот так я себя в тот момент чувствовал. Я не ухожу от ответственности. Со мной не всегда было легко. Но знаю, что, если бы роли поменялись – если бы врач понадобился Ларсу или Джеймсу, и неважно, какая причина, я бы свернул в сторону ближайшей больницы. Не медля ни секунды. Бухло, безусловно, на многое влияло. Но я ведь не единственный, кто пил. Вот почему нас прозвали «Алкоголикой». Имя просуществовало еще долгое время после моего ухода.

* * *

Проведя неделю в дороге, мы прибыли в Олд-Бридж, штат Нью-Джерси, в дом Джона Зазулы. Понятия не имею, как себя разрекламировал Джонни или что он сказал Ларсу перед нашим отъездом из Сан-Франциско. Если мы ожидали крутого промоутера или руководителя развивающейся звукозаписывающей компании, то получили нечто совершенно другое. Джонни Зи вместе с женой жил в небольшом двухэтажном домике в зачуханном пригороде. Помимо проржавевшей машины и остального хлама во дворе дома, не было никаких признаков озеленения.

В реальности же в плане послужного списка у Джонни Зи было очень негусто. Но он умел добиться своего и, очевидно, был достаточно умен, чтобы увидеть в Metallica потенциал. Все же я был разочарован. Джонни Зи обещал встретить нас как героев.

– Приезжайте ко мне домой, – говорил он нам. – У нас целый бар, и сочный стейк приготовим.

Ты, наверное, думаешь, что это мелочь, но мы считали, что именно мысль о стейке всю неделю заставляла нас ехать на Восточное побережье. Я представлял Джонни Зи на террасе своего особняка, рядом на участке – бассейн, а Джонни жарит мясо на огромном гриле Weber. Рядом стоит бутылочка первоклассного ликера, а в гостевой комнате на кроватях шелковые простыни. Когда мы приехали в дом к Джонни, я решил, что Metallica, без сомнений, своего добилась.

Но вместо этого мы получили кусочек низкокачественного филе, нарезанного соломкой и разделенного между всей группой, и горстку жареного картофеля, размером с грецкий орех, а запивалось все бутылками пива Michelob объемом 0,33 л. Помню, меня все это жутко смутило, и мне почти стало жалко Джонни Зи, который на деле оказался совершенно не тем, кем себя позиционировал. Когда я подумал, что хуже вечер быть уже не может, Джонни Зи встал из-за стола и извинился.

– Извините, ребятки, мне пора.

Я посмотрел на часы, висевшие на стене в столовой. Шесть вечера.

Да ты, должно быть, шутишь! Мы только что проехали через всю страну, я практически ослеп от кусочков ржавчины в глазах, мы голодные, уставшие и истощенные… а ты нас еще и кидаешь?

А что, если, допустим, у Джонни Зи другая встреча, с более важным клиентом. Может быть, с другой группой. Это было бы не так ужасно – по крайней мере, у меня бы сложилось впечатление, что у парня есть хоть какие-то связи в этой индустрии. В конце концов, может быть, мы попали в хорошие руки.

Но не тут-то было. Правда была гораздо более обескураживающей. Джонни Зи сказал, что у него комендантский час. И он должен вернуться в учреждение социальной реабилитации.

– Меня поймали копы, – объяснил он, пожав плечами.

– Серьезно?

– Да.

Вполне возможно, Джонни Зи решил пошутить; скорее всего, он думал, это нас как-то впечатлит. Как бы там ни было, первая встреча оставляла желать лучшего. Я поверить не мог, что успех или провал Metallica теперь зависит от этого парня.

* * *

Первые несколько дней в Нью-Джерси прошли как в тумане. Мы отрывались, тусовались, хватали халявную еду, где ее предлагали, и, в общем, вели нездоровый образ жизни с еще бóльшим энтузиазмом и размахом, какого не знали даже в Сан-Франциско. Тусовки и пьянки были дикими и временами опасными. Однажды вечером мы оказались в одном из небольших домов с лестницей, как в фильме «Ужас Амитивилля». Слушали музыку, как вдруг все изменилось, и алкоголь и кокаин сменились метамфетамином. Даже когда я подумал, что практически несокрушим, это был один из тех наркотиков, которые меня реально пугали; реальное зло. Я пробовал его пару раз, когда отрывался в Сан-Франциско, но считал совершенно непривлекательным. Некоторым действительно нравился мет. Он считался кокаином для бедных, с примерно тем же повышающим пульс эффектом и за меньшую цену. Но какие неприятные побочные эффекты. Для меня мет был критической чертой, за которую нельзя заступать. Возможно, странно слышать такое от парня, употреблявшего кокаин и героин. Но это правда. Когда наступало время вызвать непредсказуемое поведение и подвергнуть жизнь риску, мет был на особом положении. Все говорят о множестве разных наркотиков, и это правда, что на каждом есть собственная предупреждающая надпись. Но метамфетамин должен быть представлен как самый ужасный и отвратительный. То дерьмо, которое в него входит, и кто его готовит? Я сейчас говорю о двенадцатилетних пацанах, которые смешивают его в своих ваннах. Или еще хуже.

Ларс и Джеймс делают чудную рекламу воображаемого Капитана Моргана, которым вскоре будет суждено стать ходячими сундуками с сокровищами.

Фотография Уильяма Хейла

Любой, кто хоть немного дружит с головой, должен быть умнее. Но все же метамфетамин был повсюду. Как только мы приехали на Восточное побережье, Джеймс познакомился с какой-то девчонкой. Я сразу же понял, что деваха плотно сидит на мете. Нездоровый цвет лица – отвратительная, рябая кожа, фурункулы и другие поражения лица, которые случаются от регулярного употребления мета. Дело не в том, что сам наркотик вызывает сыпь на коже; это токсичная херня, скапливающаяся от чрезмерного превышения дозы.

«Дамы и господа… Клифф Бертон!» Горжусь, что играл с ним на одной сцене. Фотография Уильяма Хейла

Честно говоря, я не понимал, чем мет так привлекает. Я предпочитал естественный отрыв – старался не пичкать тело всяким дерьмом, которое не очищено или не выращено. Что тут скажешь? У всех свои приоритеты.

* * *

Несмотря на очевидное отсутствие влияния в музыкальном бизнесе, в случае с Metallica Зазула был более чем подготовлен. Говори об этом парне, что хочешь, но он увидел возможность и ухватился за нее. Сразу же, по приезде в Нью-Джерси, мы сыграли промошоу в его магазине, который находился в большом крытом блошином рынке, рядом с Восточным Брунсвиком. Не скажу, что от перспективы выступить на блошином рынке мы почувствовали себя рок-звездами – казалось, это регресс после того, что мы испытали в Сан-Франциско. Но когда мы добрались до магазина, я быстро изменил свое мнение. В очереди стояли сотни подростков, покупали наши демозаписи и ждали возможности встретиться с парнями из самой новой, тяжелой и яркой хеви-метал-группы в мире: Metallica.

Понятия не имею, сколько денег перешло из рук в руки в тот день – мне, разумеется, ни копейки не досталось. Да это было и неважно. Я знаю лишь, что мы зависли там на несколько часов, расписались на футболках, кассетах, плакатах, альбомах… на чем придется. К тому времени, как мы оттуда ушли, я понял, что произошел мощнейший сдвиг парадигмы. Стоя на этом блошином рынке в окружении обожающих меня фанатов, я действительно почувствовал себя рок-звездой.

Все это было невероятно здорово, дезориентировало и несколько тревожило. Мы несколько дней голодали, и вдруг люди стали покупать нам еду. Однажды утром я проснулся, посмотрел на себя в зеркало и заметил, что живот неестественно распух. Разумеется, это могло быть следствием того, что я постоянно пьян или под кайфом. Угар не прекращался. Бухло, кокс, трава, мет – все это было повсюду, и стоило только попросить. И фанаток это тоже касалось – их качество и объем улучшались день ото дня. Мы где-нибудь появлялись, или давали концерт, или просто приходили на вечеринку, и все хотели с нами зависать.

– Ты крутой ублюдок, мать твою! – орали они.

И я одобрительно кивал. Я и был крутым ублюдком! И горжусь этим.

Один из последних раз, когда я играл в Сан-Франциско с Metallica. Фотография Уильяма Хейла

В первую неделю или около того мы остановились в подвале дома Джонни Зи. Некоторое время он закрывал глаза на наш постоянный дебош – возможно, потому что неслабо вложился в наш успех. Таким образом он, по крайней мере, мог за нами присматривать. Но вскоре выносить нас стало просто нереально. Последней каплей было то, что мы откупорили и выдули содержимое очень старой и особенной для него бутылки шампанского, хранившегося в домашнем баре четы Зазул с того самого дня, как они поженились. После этого Джонни Зи нас вышвырнул. Ну, не в буквальном смысле, конечно. Вместо этого он сказал, что всем будет лучше, если мы переберемся в жилое здание над нашим репетиционным залом – местечко в Ямайке, Куинс[21], под названием «Дом музыки». Я называю его «жилым помещением», но это была не квартира, а просто большая пустая комната, без плиты, холодильника и душа. С раковиной и гриль-тостером. Нашу пятерку – Марк Уитакер тоже там был – спасал небольшой кулер, в который мы пихали пиво и упаковки болонской колбасы. Так и питались. Просыпались в обед, ели, немного пили, чтобы избавиться от похмелья, зависали, а затем снова шли спать. Иногда после заката снова просыпались, как кучка сраных вампиров, и начинали рубить музыку. Репетировали несколько часов, затем пили, пока не вырубались. И на следующий день все по новой.

Не было этому ни конца ни края.

Таков был ритм нашей жизни.

В этот период мы подружились с парнями из группы Anthrax. «Дом музыки» был также и их домом, правда, только днем, когда они репетировали. Я по сей день дружу с некоторыми из них, в том числе с гитаристом Скоттом Яном.

Anthrax были совершенно другой группой – менее отшлифованной, менее изысканной, с довольно разнообразным составом – тем не менее, они были интересными, и помню, как несколько раз видел их в деле и думал, что все у них сложится. Товарищество, которое мы познали в районе залива, в Нью-Йорке по большей части отсутствовало, но отблески этого мы видели в парнях из Anthrax. Однажды я вошел в студию и стал разговаривать с Дэнни Лилкером, их басистом и одним из основателей группы (вместе со Скоттом). До сих пор помню выражение его лица – жалость и удивление – по мере того, как мы говорили. Могу лишь представить, как я на самом деле выглядел и… вонял.

– Чувак, не хочешь съездить ко мне домой и принять душ?

Ему не нужно было меня уговаривать. По дороге мы остановились возле пиццерии, и Дэнни купил мне пару кусочков. Может быть, это мелочь, но это жест доброты, который поразил меня до глубины души, и я до сих пор ему благодарен.

Бескомпромиссный шреддинг, Джеймс солирует позади меня.

Фотография Уильяма Хейла

А тем временем в «Доме музыки» продолжались эти тайные интрижки за моей спиной. Я был абсолютно не в курсе коварного плана парней из Metallica, если он вообще существовал. Разумеется, понятия не имел, что мое пребывание в группе подходит к концу, и план по моему выдворению уже в процессе. Это доказывает мою наивность, или, возможно, вызванное алкоголем самоуспокоение, что даже когда случалось что-нибудь странное, я не предпринимал никаких действий. Однажды мы колесили по району, пили и курили травку, просто продолжали угорать и отрываться (ну, я так думал), как вдруг остановились возле дома какого-то парня, чтобы заценить музыкальное оборудование. У него было несколько дерьмовых низкокачественных усилителей Fender Bassman, и я не мог понять, за каким хером мы вообще туда приперлись. У меня и так достаточно аппаратуры, причем очень высокого качества.

– Что мы здесь делаем? – спросил я Ларса.

Он лишь пожал плечами и ответил:

– Хорошей аппаратуры много не бывает.

Джеймс с Ларсом в итоге взяли у этого парня погонять кучу всякого дерьма. Мы впервые отыграли концерт в Нью-Йорке, и вдруг мои усилители оказались со стороны Джеймса, а мне подсунули это дерьмо. Ребята придумали довольно глупое объяснение, и я проглотил, не став разбираться. Но в душе я знал – что-то не так. Маятник раскачивался, и был лишь вопрос времени, когда он меня разрубит.

В Нью-Йорке я отыграл с Metallica два концерта, два вечера подряд. Первое выступление состоялось 8 апреля 1983-го, в Paramount Theater в Статен-Айленде. Второе – 9 апреля в клубе L’Amour в Бруклине. Оба вечера нас грели ребята из Vandenburg и The Rods. Насколько я помню, оба концерта прошли хорошо. Среди публики был Стив Харрис из Iron Maiden, и после выступления он сказал, что ему дико понравилась моя игра на гитаре; учитывая источник, это нехилый комплимент.

После концерта, как обычно, пошли бухать. Так мы праздновали. И успокаивали друг друга. Пили, когда веселились, пили, когда грустили. Пили, чтобы не умереть от скуки. Пили для вдохновения и утешения.

Мы пили. И немало.

Но теперь это стало уже шаблоном. Чем больше мы пили, тем больше расходились во взглядах. Я уже говорил об этом выше, но Ларс с Джеймсом вели себя странно, и под словом «странно» я имею в виду глупо – как дети. Чем больше они пили, тем более неуклюжими становились. Со мной же была другая история. Чем больше я пил, тем больше искал выход ярости и разочарованию. Хотелось пойти и кому-нибудь хорошенько навалять. И тот вечер ничем не отличался. Я думал об этом много раз, пытался вспомнить определенный случай, который, возможно, привел к таким последствиям, но безрезультатно. Вечер закончился как обычно, и все пятеро вырубились на полу в «Доме музыки», пьяные, сексуально удовлетворенные и слишком обессилевшие, чтобы обращать внимание на то, какую цену придется заплатить завтра утром.

Интересно, что приговор мне отстрочили больше чем на 24 часа. Не знаю, почему, но они по какой-то причине ждали понедельника, чтобы сказать мне эту радостную новость. Все воскресенье мы зависали, восстанавливались после похмелья, хвалили себя за то, что два вечера подряд смогли поставить Нью-Йорк на колени. Затем немного порепетировали, еще выпили и снова вырубились. Когда утром в понедельник (11 апреля) я проснулся, они стояли надо мной, все четверо, с мрачным выражением на лицах. Мои чемоданы стояли позади них, собранные и готовые к отъезду.

Джеймс и Клифф по натуре своей были кроткими и не любили конфронтаций, поэтому выполняли скорее роль поддержки. Инициативу взяли на себя Ларс и Марк.

– Что происходит? – спросил я.

– Ты больше не играешь в нашей группе, – сказал Ларс без тени эмоций. – Забирай шмотки, ты уезжаешь прямо сейчас.

Я не знал, что ответить. Несмотря на все предыдущие предзнаменования, я был потрясен. Все, над чем я работал, все, чего мы достигли – вместе, – рушилось прямо у меня на глазах, и я ничего не мог с этим поделать. Было ощущение, что я снова оказался в начальной школе, когда не имел никакого контроля и каждый день становился нескончаемым кошмаром.

Ш-ш-то, никакого предупреждения? – заикнулся я. – И второго шанса?

Они посмотрели друг на друга и медленно стали мотать головой.

– Нет, – ответил Ларс. – Все кончено.

Бороться и спорить казалось бесполезным. Так или иначе, я не собирался терять достоинство, унижаться и просить работу. Раз они так категоричны – а они, безусловно, были категоричны, – нет смысла пытаться заставить их изменить свое мнение.

– Ладно, – сказал я. – Во сколько мой самолет?

Возникла долгая пауза, и они переглянулись. Ларс протянул мне конверт.

– Вот твой билет, – ответил он. – Отправление через час.

В моей жизни было немало ужасных дней, но этот остается одним из худших, наряду с днем, когда умер отец. Фактически от этой новости (увольнения из Metallica) мне стало еще больнее.

– Ладно, – сказал я. – Только не надо использовать мой материал.

Я говорил не про усилители и другое оборудование (понадобилось две недели, чтобы его доставили через всю страну мне домой), а про более ценное для меня. Более личное.

Мои песни.

Они одобрительно кивнули и затем медленно ушли. Решили, что на вокзал меня отвезет Джеймс, возможно, потому, что в группе он был моим самым близким другом. Мы забросили мои вещи в кузов грузовика и молча выехали из Куинса в сторону автовокзала. Когда ехали по городу, практически не сталкивались взглядами. За годы Джеймс культивировал образ жесткого и брутального парня, но я давно его знаю. Знаю, какой он в глубине души. Когда он подвез меня на автовокзал, у него в глазах проступили слезы. Нам обоим было больно.

– Береги себя, – сказал он.

– Ага.

Мы в последний раз обнялись, и я ушел к терминалу. Не оборачивался. Лишь когда сел в зале ожидания, осознал нечто важное: в кармане ни гроша. Ни цента. Меня ждала четырехдневная поездка на автобусе из Нью-Йорка в Калифорнию, и не было ни еды, ни воды – ничего. Лишь пакет с грязным бельем и гитара. Почему они не могли дать мне хотя бы несколько баксов – чтобы ноги не протянуть, – я не знаю. Может быть, им и в голову не пришло. Как бы там ни было, следующие четыре дня я побирался, как чертов бомж, стрелял мелочь и радовался любой бесплатной еде, которой меня угощали сидящие рядом пассажиры – пончики, пачка чипсов и т. д. И жалость ко мне проявил не один человек. Интересно, насколько добры могут быть те, кого совершенно не знаешь, когда им нет причины помогать тебе или доверять, а ты умираешь в муках похмелья и страдаешь от ломки, потому что не можешь позволить себе купить алкоголь, и от тебя воняет потом и перегаром. Но мир не без добрых людей, и в такие моменты понимаешь, что вера в человечность не умерла.

Не то чтобы в тот самый момент я смотрел на все с оптимизмом… или в течение достаточно долгого времени после этих событий. Спустя несколько часов дороги я сидел в хвосте автобуса, в животе бурлило, а голова раскалывалась. И на полу я увидел брошюру. Поднял и начал читать, просто чтобы убить время. Оказалось, что это листовка, автор которой – сенатор Калифорнии, Алан Крэнстон. Предметом обсуждения в основном являлась опасность распространения ядерного оружия. Одна строчка в тексте почему-то была выделена жирным шрифтом:

«Нельзя избавиться от арсенала мегасмертей[22](оружия массового поражения), и неважно, какие заключены мирные договоры».

Несколько минут я вертел эту строчку в раскалывающейся от боли голове – «арсенал мегасмертей… арсенал мегасмертей» – и затем почему-то, не знаю, по какой причине, начал писать. Одолжил карандаш и взял обертку от кекса, написал первый текст о своей жизни после Metallica. Песня называлась «Megadeth» (я убрал вторую букву «а»), и хотя она не попала ни на один наш альбом, зато послужила основой для песни «Set the World Afire» («Объять мир огнем»).

Тогда мне не пришло в голову, что Megadeth – использованный сенатором Крэнстоном, megadeath, относящийся к потере одного миллиона убитых в результате ядерной катастрофы, – может стать идеальным названием для трэш-метал-группы. Но, опять же, так далеко я не загадывал.

Хотелось всего лишь вернуться домой.

Это необычная фотография. Поспорив как-то с Дэвидом Эллефсоном, я стал вокалистом Megadeth в канун Нового года. Понятия не имею, что со ртом, но именно так начиналось мое рычание. Фотография сделана Харальдом Ойменом

6. Создание совершенного монстра: Megadeth

«Чувак, если хочешь стать великим музыкантом – попробуй героин. Вот увидишь. Все равно что снова в лоне матери оказаться».

К тому времени, как я добрался обратно в Калифорнию, был фактически разбит. Потерял лучших друзей, свою группу, источник заработка. В сущности, потерял свою личность, ставшую абсолютно неотделимой от Metallica. Я был лицом группы, а теперь меня ее лишили. У меня не осталось ничего. Поскольку больше податься было некуда, я приполз к матери, которая к тому времени уже неважно себя чувствовала (спустя семь лет она умрет от застойной сердечной недостаточности). Унижение, которое я чувствовал, возвращаясь в тот дом, в ту же самую комнату, где мы с Джеймсом недолгое время жили вместе, было почти невыносимым. Каждое утро я просыпался с напоминанием о том, что жестко облажался.

Должен признать, некоторое время испытывал только депрессию и жалость к себе. Мама кормила меня, дала ночлег, а ночи я коротал у старых друзей и знакомых. Но все это тоже было не всегда приятно, потому что в круг друзей когда-то входили парни из Metallica. Теперь их нет, а я вернулся, и казалось, все это немного сложно объяснить. Однажды вечером я зависал со своей подругой Хайди, топил горе в алкоголе, как вдруг разговор зашел о Metallica.

– Хорошо, что я свалил, – сказал я. – Они реально стали действовать мне на нервы.

Хайди знала меня много лет. И не было смысла пудрить ей мозги. Она покачала головой и рассмеялась.

– Ой, хорош заливать, Дэйв. Ты же знаешь, что ушел не сам. Тебя уволили.

Я был поражен.

– Кто тебе сказал?

– Ларс, – ответила Хайди. – Звонил мне на прошлой неделе.

Даже тогда Ларс был таким проворным экспертом по связям с общественностью, что, когда дело касалось его репутации или репутации группы, он всегда все предусматривал. Именно поэтому Ларс дотошно обзвонил наших общих знакомых, чтобы убедиться в том, что они знают его версию произошедших событий. На мой взгляд, это логично, поскольку я в равной степени был виновен в том, что пытался повернуть историю в свою пользу.

Как бы там ни было, осознание того, что Ларс критиковал меня за спиной, а карьера Metallica развивалась и двигалась вперед, служило мощным мотивирующим фактором. В тот момент, сидя напротив Хайди, будучи уличенным во лжи и видя жалость в ее глазах, мне стало стыдно. Но можно было понять мой гнев.

– Ладно, ты права, – сказал я – Они меня действительно выперли. Но я все равно собирался уйти. Хочу сколотить свою группу.

Это было отчасти правдой. Не знаю, ушел бы из Metallica или нет, но верю, что наш альянс все равно бы развалился. И говоря о новой мечте – Хочу сколотить собственную группу – по крайней мере, я… не сидел сложа руки.

В течение следующих нескольких месяцев мечта стала одержимостью, не в последнюю очередь благодаря нескончаемому потоку подобострастной прессы, освещающей появление нового вида хеви-метала, типичным представителем звука которого стала гаражная группа из Нью-Йорка, приехавшая из Калифорнии:

Metallica.

Представь, в каком шоке я пребывал, когда летом 1983-го вышел дебютный альбом Metallica, Kill ‘Em All, и в него вошли четыре моих песни: «The Four Horsemen» (бывшая «Mechanix»), «Jump in the Fire», «Phantom Lord» и «Metal Militia». Те же четыре песни, вошедшие в демо No Life Till Leather. Авторство было также изменено, чтобы отразить изменения в композициях в течение процесса записи и – о чем могу только догадываться – чтобы свести мой вклад к минимуму. Каждая из этих песен изначально была моей, но все же Джеймс или Ларс (или оба) делили между собой авторство на всех четырех композициях. Под каждой песней моя фамилия стояла последней, поэтому авторство «Jump in the Fire» выглядит следующим образом: Хэтфилд/Ульрих/Мастейн.

Я слушал эти песни одновременно с удивлением и возмущением. Не мог поверить, что они используют мой материал после того, как выкинули из группы. Они со мной даже не связались и не попросили моего разрешения. Просто взяли и сделали. Предполагать, что изменения, сделанные в этих песнях, каким-то образом отражают атмосферу коллегиальности или более сбалансированное разделение труда, одинаково ошибочно. На следующий день после моего увольнения из Metallica в Нью-Йорк прилетел Кирк Хэмметт, заняв мое место в «Доме музыки», и проходил прослушивание на мою роль в группе, подражая молниеносным гитарным соло, которые я придумал, – соло, представляющие сегодня фундамент для трэш-метала.

Они думали, я не замечу?

Думали, что мной можно вот так помыкать?

Возможно, и нет. Скорее всего, они решили, что я ни на что не буду претендовать и, таким образом, не представлю для них никакой проблемы.

Но они чертовски ошибались.

* * *

Создание совершенного монстра – в данном случае, идеальной группы – требует времени. Я не хотел торопиться и брать первых попавшихся ребят, не обращая внимания на их личности или обязательства. Учитывая то, что я знал о музыкальном бизнесе и что узнаю позже, не думаю, что возможно избежать конфликтов или столкновений внутри структуры группы. В перспективе неизбежно возникнут проблемы, как случается в любой семье. По крайней мере, я хотел найти талантливых и амбициозных музыкантов. Я жаждал крови. Хотел утереть нос парням из Metallica, а с любителями этого не сделаешь. Слишком важная миссия, чтобы привлекать дилетантов.

На первом концерте Megadeth в 1983 году в клубе Ruthie’s Inn в Беркли, штат Калифорния. На мне был пояс с патронами и бутафорские ручные гранаты. Хотел заявить о себе. Фотография Харальда Оймен

Чтобы стать более самоуверенным и независимым, я снова окунулся в будничный мир, где не был в течение очень долгого времени. Вместо того чтобы вернуться к выматывающей душу (и, честно говоря, опасной) жизни барыги, я устроился специалистом по обзваниваю клиентов в отдел продаж. Это была моя последняя «настоящая» работа, и с тех пор прошло уже более четверти века. Это была отвратительная работенка, ужасно скучная и депрессивная, и терпеть ее можно было лишь благодаря «колоритным» персонажам, с которыми я работал. Моим начальником была женщина по имени Марджори. Марджори, дай бог ей здоровья, инстинктивно понимала, что на нее работали потому, что не было других вариантов. Ни один из нас не собирался стать выдающимся телефонным оператором. Нам просто нужна была зарплата. Марджори была требовательным, но справедливым начальником. Она практически все время ходила по офису в весьма возмущенном состоянии, но создавалось впечатление, что на самом деле она – порядочный человек. Просто она была… придирчивой (читай: с перегибами). Но и забавной в своем боевом феминистском стиле (похожем на Джанин Гарофало).

Половину времени я приходил на работу под кайфом или ловил его во время «перекура». Марджори это знала, как бы ожидала этого, и ей было по большому счету наплевать. Ведь для того, чтобы кому-нибудь позвонить и дождаться, пока повесят трубку – не надо быть шибко здравомыслящим. Марджори была очарована запахом травки, пропитывающим ее офис, и в одну из моих последних смен даже отвела меня в сторону и спросила: «Слушай, а можешь и мне достать?».

Разумеется, я мог. И достал. Мы с коллегами накурились, а потом я ушел, чтобы снова стать гитаристом. На полный рабочий день.

Несмотря на то, что я был далек от «телефонного» гения, все же заработал достаточно денег, чтобы снова встать на ноги и поселиться в отдельной квартире, на Вернон-авеню в Голливуде. Двух первых парней в моей новой группе – она недолго носила название Fallen Angels (падшие ангелы) – звали Робби Макинни и Мэтт Кисселштейн. Робби, который помог мне устроиться оператором, играл на гитаре. Мэтт, еще один мой коллега по работе, – играл на басу. Оба были милыми и талантливыми, но я сразу понял, что долго это не продлится. Нам не хватало химии, энергии, искры – называй, как хочешь, – которая дает группе жизнь в самом начале. Но не беда. Именно через друга Робби я познакомился с молодой девушкой по имени Диана Арагон, в которую позже влюбился и с которой встречался более семи лет[23]. Моей целью на то время было собрать группу любой ценой, а потом уже внести требуемые изменения и обновления, пока не получится самая компактная боевая машина. На это ушло много времени, но все же в конечном итоге, считаю, что своего добился. И эта группа, как и первое воплощение Megadeth, стала первым необходимым шагом на пути к заветной мечте.

* * *

Однажды утром я проснулся, как обычно, с бодуна, от ритмичного гула бас-гитары. Не от записанного звука баса, исходящего из магнитофона или бумбокса, а от настоящего баса, доносившегося из квартиры этажом ниже, подо мной. Если ты музыкант – честно говоря, даже если и не музыкант, – то заметишь разницу; это ощущается костями, особенно когда всю ночь кутил, и голова раскалывается, и хочется лишь отоспаться.

Бум… Бум… Бум… Бум…

Я встал с постели, стукнул ногой в пол и крикнул: «Заткнись!»

Бум… Бум… Бум… Бум…

Гул продолжался, одна из самых простейших и известных басовых линий в истории рок-музыки: вступление к песне Van Halen «Runnin’ with the Devil».

Бум… Бум… Бум… Бум…

Я снова ударил в пол. Никакой реакции. Я ворвался на кухню и распахнул окно.

– Эй! Да заткнись ты уже, мать твою!

Бум… Бум… Бум… Бум…

Терпение лопнуло. Я поднял с подоконника горшок с растением и запустил вниз. При падении горшок разбился о кондиционер ненавистной квартиры. И помогло. Музыка – если это можно было назвать музыкой – стихла.

Я потащился обратно в комнату, задернул шторы и приготовился поспать еще пару часов, как вдруг раздался стук в дверь.

Ох, бля… эти парни реально напрашиваются на неприятности.

Я прошел обратно в гостиную и распахнул входную дверь. И передо мной стояли каких-то двое оборванцев. Оба в джинсах-клеш и высоких кедах, в дешевых кожанках, которые можно купить на QVC за 29,95 баксов, – знаешь, такие, с поясом посередине, что можно присобачить коробку для рыболовной снасти или нашивку Trout Unlimited. Тот, что моложе, – с длинными темными волосами. А второй, кажется, преждевременно лысел, с пучком волос на макушке и выступающим кадыком, – напомнил мне Бики Баззарда, мультяшного стервятника с грустным лицом из «Безумных мотивов».

Не успел я на них наорать, как патлатый улыбнулся.

– Эй, чувак. Не знаешь, где сигареты достать?

Едва выдавив из себя слова: «Магазин на углу», я захлопнул дверь у них перед носом.

Не прошло и двух минут, как вновь раздался стук в дверь. Теперь я действительно начинал злиться. Побрел в гостиную и снова открыл дверь, на этот раз готовый дать одному из них по морде.

– Эй, – продолжая улыбаться, сказал молодой. – Эээээ… а тебе сколько лет? Пива нам сможешь купить?

Они одновременно были милыми и раздражали. И какая, к черту, разница? Опохмелиться не помешает.

– Ладно, – ответил я, улыбаясь. – Вот это другой разговор!

Мы пошли в магазин на углу, купили ящик «Хайнекена» и следующие несколько часов стали развивать дружбу, которая позже перерастет в сотрудничество. Патлатого звали Дэвид Эллефсон, сын фермера из Джексона, штат Миннесота. Дэвид приехал в Лос-Анджелес якобы для того, чтобы обучаться музыке в местечке под названием «Музыкальный институт», буквально в квартале от моего дома. Возможно, в некоторых кругах музыкальный институт ценился высоко, но для меня это достойно презрения – поступаешь туда, чтобы научиться играть каверы Toto на свадебных церемониях и школьных выпускных. Однако для Дэвида это место, возможно, было школой Джуллиарда[24]. Так он, по крайней мере, сказал предкам. Его брат, Эллиотт, остался дома в Миннесоте, чтобы помогать родителям по хозяйству на ферме, а Дэвид уехал в Калифорнию воплотить мечту и стать музыкантом. Предки дали ему благословение, а еще кредитную карту и волю. Им было непросто отпустить сына, но, полагаю, они не сомневались, что он, по крайней мере, поступил в престижное учебное заведение и проходит там серьезный академический курс.

Только никуда он не поступил. И никакой курс в институте Дэвид не проходил. Вместо этого, приехав на семейном фургоне в Голливуд, он с несколькими школьными приятелями (в том числе Грегом Хандевидтом, парнем со здоровенным кадыком) принялись в одиночку пытаться заявить о себе в музыкальном бизнесе. Когда я с ними познакомился, им не было еще и восемнадцати, и они были совсем «зелеными». Но чертовски милыми.

В тот первый день мы часами страдали херней, пили «Хайнекен», болтали о тусовках, делились музыкальными предпочтениями и группами, которые не нравились. Дома в Миннесоте Дэвид с Грегом уже играли в группе под названием Killers (откуда-то в Верхнем Среднем Западе взялась небольшая, но процветающая металлическая сцена), которая появилась, разумеется, под влиянием Iron Maiden, поэтому кое-что из того, что они играли, я знал. Я сыграл им несколько аккордов Maiden, показав, на что способен. Видно было, что их это впечатлило. Я был чуть старше и, несмотря на недавние неудачи, опытнее в музыкальном бизнесе. Может быть, будет преувеличением сказать, что я им был как старший брат, но, безусловно, стал лидером нашей странной группы, напоминавшей плавильный котел: Мастейн и парни из Миннесоты.

Немного позже я предложил Дэвиду и Грегу вступить в мою новую группу. Оба с радостью приняли приглашение. Мы с Дэвидом с самого начали стали хорошими друзьями, и он действительно оказался классным басистом. Грег был чуть более проблематичным. Милый парень и неплохой гитарист, но ужасно неловкий и выглядел необычно. Не в плохом смысле – просто отчаянно нуждался в рок-н-ролльном прикиде. Отрастить волосы – полдела. Может быть, это кажется незначительным, но для меня внешний вид имел значение. У меня был очень четкий образ того, как должна выглядеть моя группа, – и как должна выглядеть любая нормальная хеви-метал-группа, – и там нет места ни лысым головам, ни кожаным штанам. Да, я знаю, фанаты Judas Priest возмутятся, но скинхеды и кожа символизируют то, что меня совершенно не привлекало. Каждому свое, понимаешь? Я хотел более традиционный внешний вид, чтобы он сочетался с нашим нешаблонным крутым звуком. Мы собирались стать самой быстрой, громкой, опасной группой в истории, и нужно соответствовать.

Грег не выглядел как подобает. Он завел дружбу с парнем из офиса продаж и канул в Лету.

Так что Грег отпал. Он некоторое время будет зависать с нашим кругом друзей, но, в конечном счете, вернется в Миннесоту и станет играть в другой группе. Гораздо позже, отказавшись от мечты, как в итоге почти все и делают, он стал владельцем похоронного бюро. По крайней мере, я об этом слышал.

И нас осталось двое, я да Джуниор. «Джуниор» (младшенький) – так я называл Дэвида Эллефсона. Сразу же после того, как пригласил его в группу, я решил, что двух Дэвидов быть не может. Все будут путать.

– Какое у тебя среднее имя? – спросил я.

– Уоррен.

– Э, чувак. Не канает. А что если мы его укоротим? Будем тебя называть «Уор» (война). Обыграй свои скандинавские корни. Типа Викинг и тому подобное.

Мне показалось, звучит прикольно. Дэвид не согласился.

– Ладно. Но я не буду называть тебя Дэйвом. Отныне ты Джуниор.

И уже почти двадцать лет я называю его именно так.

Поначалу я был скептически настроен по поводу своих вокальных способностей, поэтому мы пригласили вокалиста по имени Лоуренс «Лор» Кейн. Лор пробыл в группе недолго, но надо отдать ему должное: именно Лор предложил нам назваться Megadeth. Случилось это, когда однажды вечером мы колесили по району и говорили о том, какое подобрать название. Лор знал, что я уже написал песню под названием «Megadeth», и решил, что это прекрасное название и для группы.

И он оказался прав. Поэтому спасибо тебе, Лор.

Один из первых концертных снимков меня и моего лучшего друга на протяжении почти двух десятилетий, Дэвида «Джуниора» Эллефсона. Фотография Харальда Оймена

В плане барабанщиков у нас также был проходной двор. Сначала пришел Дижон Каррутерс, чей отец был странствующим актером по имени Бен Каррутерс, – больше всего известен участием в фильме «Грязная дюжина». Дижон был высоким и долговязым, с гладкой кожей и очень расслабленной манерой поведения. Было сложно сказать о нем слишком много, за исключением очевидного факта – он был потрясающим барабанщиком, поскольку казался весьма странным и таинственным парнем. Дижон говорил, что у него испанские корни, хотя на испанца был совершенно не похож. Он время от времени сочинял извращенные и садистские тексты – неожиданно читать такое от парня, чьим любимым музыкантом был итальянский скрипач Паганини. Однажды он приперся на репетицию в шляпе паломника и парике; никаких объяснений этому не было. Но потом, опять же, мы от него их и не ждали.

Так или иначе, однажды вечером, когда мы ужинали дома у Дижона, вошел парень, с басом, болтающимся через плечо. Просто открыл входную дверь, вошел, как к себе домой, кивнул и выдал: «Здарова, чувак!»

Я посмотрел на Дижона. Похоже, ему было неловко.

– Это, блядь, еще кто? – спросил я.

– О… этой мой брат.

Это было неожиданно, учитывая, что чувак, только что вошедший, был чернокожим, а Дижон – вроде бы как испанцем. И в этом как раз крылась суть тайны Дижона Каррутерса. Его братом был Кейн Каррутерс, басист группы, известной как Untouchables («Неприкасаемые»). Оказалось, в Дижоне намешано несколько кровей.

Это открытие стало серьезным препятствием в моих отношениях с Дижоном. Не знаю, смущало его происхождение или, может быть, он подозревал меня в расизме. Как бы там ни было, его это оскорбило. Мне, возможно, было бы плевать, какого цвета кожа Дижона, черная или белая, но мне не понравилось, что он врал о чем-то принципиально важном. Это ведь показывало его как человека, и если он не мог доверять нам с Джуниором, то как мы могли доверять ему?

Следующим к нам пришел барабанщик по имени Ли Рауш, еще один странный паренек, который играл довольно хорошо, но имел некоторые серьезные личностные заскоки. Мы его прозвали «Болван», поэтому можно, наверное, представить, как он выглядел, и он часто говорил о своем увлечении сатанизмом. Теперь же, в силу моего происхождения и лет, которые я провел за увлечением колдовством и черной магией, я знал, что это значит. И я совершенно по-другому к нему относился. Знал, что долго мы с ним не протянем. И пусть я не был христианином, но определенно знал, что сатанистом быть не хотел, или даже случайно возвращаться к этой теме.

Однако я не был агрессивен в своей позиции; мы ведь взяли на короткое время Керри Кинга. Керри, разумеется, один из основателей группы Slayer, трэш-метал-банды, которая, как и Megadeth, достигла зрелости в Лос-Анджелесе в начале 1980-х. Несмотря на то, что к тому времени, как я пытался собрать свою группу, ребята из Slayer уже обзавелись существенной подпольной армией фанатов, поддержки от крупного лейбла у Slayer еще не было. Я считал Керри талантливым гитаристом и решил, что он будет не против с нами поиграть, – хотя бы какое-то время, пока не найдем второго. Slayer часто ошибочно называют сатанинской группой, а Керри регулярно (и опять же, ошибочно) называют сатанистом. Сегодня он, скорее, называет себя атеистом, хотя наши противоречивые точки зрения насчет религии и музыки вызвали личностную вражду (если можно так назвать), которая утихла лишь недавно.

Но раньше у нас с Керри проблем не было. Он был очень молодым, подтянутым амбициозным гитаристом, сыном шерифа. Керри не пил и не употреблял. Однако рубил в группе Slayer (убийца). Кто бы мог подумать. Пока он был в Slayer, а я собирал Megadeth, мы с Керри частенько зависали и стали довольно близкими друзьями. Я ему много чего показал на гитаре, в том числе пресловутое трезвучие Дьявола, сложный музыкальный интервал, охватывающий три тона. Дьявольское трезвучие требует некоторой сноровки, но оно прикольное, прежде всего из-за своей истории. Некоторое время в средние века дьявольское трезвучие было запрещено католической церковью; предположительно, музыкантов, которые нарушали этот указ, сурово наказывали, а иногда даже обезглавливали. Есть ли здесь правда – не знаю, но этих историй оказалось достаточно для того, чтобы вдохновить легионы метал-гитаристов использовать трезвучие в своих песнях. Керри об этом никогда не слышал; но как только я показал ему дьявольское трезвучие, ему очень понравилось, и почти в каждой песне Slayer есть эта последовательность аккордов.

Весной 1984-го Керри отыграл с Megadeth несколько выступлений в Сан-Франциско. Мы все еще искали нового гитариста, но не хотели лишать себя возможности выступить живьем, поэтому я попросил Керри нам подсобить. Где-то в душе я надеялся, что он, возможно, согласится уйти из Slayer в Megadeth. Но этого не произошло. Куда там!

Я, Крис Поланд и Дэвид. Очевидно, я играю соло. Фотография Харальда О.

Мы готовились к тем выступлениям в репетиционной студии Лос-Анджелеса, которой заправлял Кудрявый Джо. Там проводились вечеринки. Однажды после репетиции мы туда вернулись, а в студии прыгали и бесились какие-то невменяемые люди, лишившиеся разума под наркотой. Не забывай, что это было начало 1980-х, когда кокаин был не только социально приемлемым, но и на полном серьезе эффективным дерьмом. Я к тому времени уже стал знатным тусовщиком, поэтому меня мало что из этого шокировало. Но ситуация в студии была действительно тревожной. Мы вошли внутрь, и веселье носило непристойный и пугающий характер – нечто вроде того, что происходило в фильме «Меньше чем ноль» (не случайно снятом в 80-х), когда открываешь дверь и видишь парня в маске свиньи, сосущего своему корешу.

– Твою же мать!

Мы быстро оттуда свалили, бежали вниз по лестнице, потому что не хотелось ждать лифта. Внизу ступенек была нарисована баллончиком огромная свастика со словами: «Кудрявый Джо – еврейский хиппи».

Пьяные, мы бежали, сломя голову (по крайней мере, мы так думали), и, выбегая из двери, врéзались друг в друга, из-за чего Ли Рауш споткнулся и сломал ногу. До первого выступления в Сан-Франциско оставалась всего неделя, и Ли, естественно, хотел отказаться, но я его отговорил.

– Когда настанет время играть, мы отрежем часть гипса, – предложил я. – А на следующий день прикрепишь его обратно.

Я решил, что шоу должно продолжаться, верно?

Но когда мы сняли ему гипс, нога была вся черная – полный пиздец.

– О, черт, жестко, – сказал я. – Уверен, что сможешь играть?

Ли кивнул, вышел на сцену и проделал достойную работу. Более того. Попробуй поиграть с такой болью. Ли – один из самых крепких парней, которых я знаю. Но этот случай имел негативные последствия. А может быть, что-то другое. Как бы там ни было, когда мы вернулись в Лос-Анджелес, Ли объявил, что уходит и будет искать себя, искать более глубокий смысл в жизни. Он сел в свой грузовик, громко что-то пел и вел себя как самый счастливый парень на Земле.

Больше мы не общались.

* * *

Поэтому Megadeth снова потребовался барабанщик. И мы нашли его в лице Гара Самуэльсона. Мы с Дэвидом Эллефсоном работали вместе в местечке Mars Studio, и именно там Гар прошел «собеседование». Если можно так это назвать. Гар был невероятно милым парнем с большими сонными глазами и пухлыми губами – напоминал актера Дона Ноттса, особенно карикатуру Дона Ноттса (как, к примеру, в фильме «Невероятный мистер Лимпет»). Конечно же, были различия – у Гара длинные волосы и медленная, почти гортанная манера говорить. Вскоре я узнал, что он сидит на героине, и этот факт больше любого другого скрашивал его повседневное существование. Но, несмотря на все его проблемы, Гар был очень приятным парнем и озарял улыбкой.

В день прослушивания и собеседования Гар приехал в студию Mars конкретно обдолбанным. Чтобы связать на встрече хотя бы пару слов, Гару пришлось перед этим ширнуться. Время, однако, решает в жизни наркомана все (как я узнал позже). Предположительно, Гар планировал закинуться еще утром, чтобы таким образом достигнуть статуса относительно вменяемого человека к тому времени, когда нужно будет встретиться со своими потенциальными коллегами по группе (и работодателями). Но, поскольку он сразу же не ширнулся и вколол больше нормы, процесс начал проходить в слегка другой манере. Гар не успел прийти, как стал засыпать.

Когда я вошел в комнату, он сидел на стуле, свесив голову, хлопал глазами, а между пальцев болталась сигарета. Сигарета скурена до фильтра; я видел, что она уже обожгла ему кожу. Он даже не заметил.

– Ого, а это будет занятно, – сказал я Эллефсону. – Этот парень какой-то садист. А что дальше? Электрошокер?

Я походил по комнате, посмотрел на Гара, пытался измерить его взглядом… пытался представить его в Megadeth. Первым делом (после сигареты, конечно же) я обратил внимание на его обувь. «Капецио»! Парень носил сраные «Капецио»! Я вспомнил, как в Metallica, когда мы играли в скейтпарке с группой Ratt, один из их ребят носил эти «Капецио»! Это же просто КАПЕЦ! И меня это поразило своей несуразностью. Если ты гитарист и одеваешься как телка, ты не металлюга, а трансвестит. Тебе не место ни в Metallica, ни в Megadeth. Если хочешь быть металхэдом, у тебя должен быть соответствующий образ жизни, и это не значит, что ты должен стоять перед зеркалом и подводить глазки и красить губки – и носить ботинки «Капецио»! Это все равно что сказать: чтобы стать рыбаком, ты должен подводить глаза. Такого не бывает. Во всяком случае, быть не должно.

Как бы сильно я ни беспокоился по поводу Гара, опасения прошли, как только он проснулся и стал играть. В первые несколько секунд я понял, что именно этот парень заменит Ли Рауша. Гар придумывал эти потрясающие джазовые барабанные вставки, сразу же бросив вызов моим музыкальным способностям. В техническом плане он был настоящим волшебником – использовал обе руки, чтобы создать фьюжн, роскошный и эффективный. Стиль Гара, сформированный многолетним исполнением джаза, сыграл значимую роль на первых двух пластинках Megadeth. Некоторое время в самом начале, когда меня просили описать тип музыки, который мы исполняли, я говорил: «Мы ориентированная на джаз панк-группа с классическими влияниями». Я говорил это, чтобы ввести в заблуждение, хотя на самом деле это близко к правде.

* * *

Гар попал в поле зрения Megadeth через Джея Джонса, продавца кокаина, который стал нашим менеджером. Джей был крайне странным персонажем с черепом, явно несоразмерным с его телом (похожим на Фреда Флинстоуна), и голосом как у Ратсо Риццо. Коверкал гласные и носовые протяжные звуки. Казалось, что каждое предложение начинается с «Привет, чува-а-а-а-к».

Не хочу сказать, что Джей был некомпетентен или что мы были не в состоянии проявить усилия, прежде чем доверить ему свою карьеру. Мы кое-что про него узнали. Кое-что. Нельзя сказать, что Джей совсем не пользовался авторитетом. Он занимался несколькими достойными панк-группами, в том числе Circle Jerks, а также несколькими артистами, которые оказались на передовой хип-хопа. У Джея рождались интересные идеи; он был больше чем барыга и торчок.

Но он и барыжил, и торчал.

Мы частенько проводили время вместе, катаясь из студии туда, где Джей мог достать героин. Он доставал дешевый мексиканский героин, смешанный с гуталином или чем-то подобным. У него розоватый оттенок, поэтому, когда его нюхаешь, а потом вытираешь нос рукой, то на руке остается будто бы след от дерьма. Руки Джея постоянно были вымазаны этими полосками, и, похоже, ему было то ли плевать, то ли он просто не замечал. Ты, возможно, спросишь, почему мы позволили торговцу кокаином и наркоману стать нашим менеджером? Все просто: у него имелись свои убедительные аргументы, когда дело касалось продаж. Он умел говорить на своем языке.

Кроме того, через него всегда легко было достать кокаин и героин, а это значило, что дефицитом мы никогда не страдали, и впоследствии для нас это стало весьма значимым бонусом.

К слову, Джей уже мертв, и покинул этот мир он так же странно, как и жил. Его отец служил в армии и после взрыва остался инвалидом. Джей и его брат никогда не уходили из дома и, разумеется, до средних лет жили в одной комнате. С двухъярусными кроватями, не меньше. У них были две большие неряшливые, кишащие вшами собаки, жившие в одной комнате с ними. А в углу стояла огромная миска с кормом. Поэтому можно себе представить, как в этой комнате воняло, когда мы с Джуниором туда приезжали. Мы шли, чтобы увидеть Джея, а он сидел в своей комнате, просил секунду подождать, и приходилось ждать на улице перед домом, похожим на собачью конуру, или хуже, в его комнате, где воняло, как черный ход в ветеринарной клинике; уже при входе в дверь хотелось блевануть.

Спустя долгое время после того, как мы с ним разошлись, Джея Джонса зарезали столовым ножом – как поговаривают – во время драки за бутерброд с колбасой. Разумеется, ничего забавного в этом нет. Но, зная Джея, это и неудивительно.

Однако благодаря Джею у Megadeth появился барабанщик. В последующие месяцы, когда Гар Самуэльсон подписал с нами контракт, мы много чего о нем узнали – хорошее и не очень. Плюс в том, что Гар был абсолютным виртуозом. А из минусов – его пристрастие к наркотикам оказалось еще сильнее, чем я подозревал. Гар и Джей создали мощный тандем двух торчков, и теперь, когда оба влезли в группу так глубоко, мало кто сомневался, что Megadeth вместо бухла подсядут на порошок.

Помню, однажды приехал домой к Гару, зависал там, и вдруг разговор зашел об употреблении рекреационных наркотиков и философской дискуссии по поводу достоинства определенных веществ. Говоря о химикатах, я был далеко не целкой. Меня можно было назвать функциональным алкоголиком, который также любил покурить травку, периодически занюхать дорожку кокса и поэкспериментировать с другими наркотиками. Я перепробовал почти все. Но героин?

Никогда.

– Не понимаю, почему вы, парни, любите заниматься этим дерьмом, – сказал я.

Гар засмеялся.

– Ты имеешь в виду, герычем?

– Да. В чем прикол-то?

Он кивнул и знающе улыбнулся.

– Чувак, если хочешь стать великим музыкантом, – попробуй героин. Вот увидишь. Это все равно что снова в лоне матери оказаться.

В лоне матери…

Звучало довольно круто. И, черт… я хотел стать великим. Не успел прийти в себя, как уже склонился над столом и занюхал дорожку. Количество было небольшое, поэтому мощного прихода не последовало, просто ощущение тепла, сопровождающегося короткой дремотой.

Когда я проснулся, Гар и его брат нависли над кухонной плитой с мутными глазами, не говоря ни слова, и курили герыч. Помню, смотрел на них и думал: «Ого! Это же реально глупо!»

– Не спеши критиковать, пока не попробовал, – сказал Гар, хихикнув как ребенок.

Говоря начистоту, однажды я курил кокаин, еще когда играл в группе Panic. И как-то вечером, когда мы должны были отыграть концерт, мне стало хреново. Один из парней в нашей небольшой тусовке (не участник группы, должен уточнить) любил очищенный кокаин и предложил попробовать. Лучше любой таблетки. Одна доза, и головную боль как рукой сняло. Но это был очищенный кокаин, а не герыч; я не знал, что есть большая разница, пока не подошел к Гару и его брату, склонившись над плитой, и не стал торчать с ними.

Я принял дозу и тут же почувствовал, словно весь мир ушел из-под ног. Комната яростно закружилась, и вдруг я почувствовал, как, неуклюже покачиваясь, иду в туалет. Распахнул дверь, упал на колени и блеванул в толчок. Я лежал на полу еще несколько минут, меня рвало, я был весь в поту и пытался прийти в себя.

Больше никогда. Клянусь Богом… больше никогда.

А потом это состояние прошло. Головокружение и тошнота прошли, и я почувствовал невероятную эйфорию, которую еще никогда не ощущал, и в тот самый момент… до меня дошло. Я понял, почему Гар и его брат держат лица над плитой. Я врубился в героин и понял, почему его легко перепутать с крэком. Вдруг мне все стало ясно. Эти парни были джазменами, а в мире джаза… ну, все средства хороши. Разумеется, не каждый джазовый музыкант – наркоман, но по моему опыту в музыкальной вселенной нет больше ни одного жанра, где употребление сильных наркотиков распространено и приветствуется настолько, как в джазе. Это касается и хеви-метала. Как я сказал, в металле мы любим выпить; в джазе героин был всюду. И теперь меня с ним познакомили.

Не помню какого-либо сожаления по поводу этого перехода – во всяком случае, в самом начале. Ровно наоборот. Это ведь в некоторой степени была очередная выемка в кобуре. Рок-звезды употребляли наркотики, а я был рок-звездой. Я покурил крэк и занюхал кокаин – в один день, не меньше! – и по моим подсчетам стал на один шаг ближе к Джими Хендриксу или Киту Ричардсу. Забудь на момент, что Хендрикс мертв, а Кит выглядел хуже мертвеца. Когда ты наркоман – это не значит, что ты постоянно ссышь и блюешь. Иногда это реально весело, если говорить о фильме «На игле». Пока ситуация не выходит из-под контроля, что неизменно случается, и тогда эта дрянь забирает твое сердце, и душу, и все, что ты должен отдать.

Поначалу переход был медленным, в основном потому что Гар и Джей (как и остальные из нас) всегда были на мели, поэтому нам вечно не хватало наркоты, даже возможности нормально накуриться. Не было ничего необычного в том, чтобы приехать на репетицию и увидеть, как Гар печально передвигается по комнате, засунув руки в карманы. Затем понимаешь, что пропали его тарелки. Или барабанные палочки. Или вообще вся установка.

– Гар, чувак, где, черт возьми, твоя установка? – спрашивал я.

А он просто невинно пожимал плечами, отчего хотелось его обнять и заботиться о нем, а не врезать пощечину за то, что он такой идиот.

– Извини, Дэ-э-э-йви, – тянул он. – Пришлось загнать, чтобы поправить здоровье.

«Поправить здоровье» – это эвфемизм. Мы использовали это слово, чтобы описать преодоление ломки от наркотиков. Если у тебя был героин, тебе было хорошо; если ты знал, где найти героин и у тебя были деньги его приобрести, тебе могло стать хорошо. У нас был парень – барыга, или «источник», – по имени Доктор Крюк. Долгое время я даже не понимал, почему его так прозвали, мне было плевать, пока он мог доставать товар или «вызвать врача домой» – называй как хочешь. Позже я понял, что он умел «поправить здоровье», «снять с крючка», на котором ты висишь, когда тебе плохо и тебя ломает. Когда ты героинщик, это происходит практически каждый день. Все свое время ты ищешь, нюхаешь, куришь и ширяешься. Все что угодно, чтобы избавиться от ломки.

* * *

Бывало, я был относительно трезв, но, скорее, как в том старом западном анекдоте:

Каким станет пьяный конокрад, если его отрезвить?

Обычным конокрадом.

Я был отчаявшимся гитаристом, у которого было непростое детство, и, чтобы справиться с болью, гневом и одиночеством, лечился лекарствами. Но не нашел никакого решения, пока не начал употреблять героин. Для меня героин стал волшебным лекарством. Он изменил мой взгляд на мир. Он притуплял всю боль, даже больше, чем алкоголь. Когда я пил, то становился лишь агрессивнее. Когда употреблял, то успокаивался. В юности я бы никогда не подумал, что стану нариком. Тем более героинщиком. Это были свидетели Иеговы, и я до сих пор вижу это издание «Сторожевой башни» с ее болезненно основательным антинаркотическим посланием и изображением наркомана на обложке, грязным, вонючим, резко постаревшим парнем, вытягивающим инъекцию из ржавой крышки от бутылки.

Но героинщики ширяются не так, если только не заперты в турецкой тюрьме или вроде того. Героин был гораздо более доступным и распространенным наркотиком, чем я был склонен верить. А также более коварным. Принимаешь немного героина, и происходит помутнение рассудка. Он как бы говорит тебе: «Гм, похоже, сегодня нам не требуется выделять никакого дофамина. Все уже в норме». Так что мозг дает указание гипофизу отдохнуть. И пока питаешь тело (а таким образом, и мозг) все большим количеством опиатов, маскарад продолжается. Но есть проблема: если естественный механизм тела, ответственный за производство дофамина (и эндорфинов) выключается в течение дня, а затем запускается вновь, ты будешь чувствовать себя паршиво. Если он останавливается на три дня, начинается ломка.

Я был готов заплатить цену, пойти на любые риски, если это необходимо. Честно говоря, казалось, что это всего лишь издержки профессии. Я был рок-н-ролльным бунтарем в крутой банде. У меня была красивая девушка и постоянно растущая музыкальная репутация, подкрепленная тем фактом, что большинство, кто пошел по пути хеви-метала, знали о моей роли в Metallica.

Одним из этих людей был Крис Поланд, гитарист, до этого вместе с Гаром Самуэльсоном игравший в джазовой группе из Лос-Анджелеса. Они оба, кстати говоря, были школьными приятелями в Баффало (отсюда название их группы: the New Yorkers [Ньюйоркцы]) и приехали в Калифорнию в поисках славы и достатка и невесть чего еще. Крис, как и Гар, был другом Джея Джонса.

– Чува-а-а-а-ак, ты должен заценить этого парня, – сказал Джей. – Он играл с Гаром, и вообще Крис пиздатый гитарист.

На этот счет Джей был прав. В отличие от Гара, который был чрезмерно непринужденным и внешне почти анемичным, Крис был крепок и амбициозен. Однажды вечером он представился мне после выступления Megadeth и фактически спросил, есть ли для него место в группе. Встретившись с Крисом, я был в некоторой степени удивлен, что он оказался таким крепким и здравым, учитывая его отношения с Джейем и Гаром. Я-то ожидал очередного дохлого джазового торчка. Но и в плане поведения, и в плане внешнего вида Крис был сильным, отчасти благодаря тому, что у него была девушка по имени Лана, чьи родители держали парк мобильных стендов буррито (мы их называли вагонами с личинками), которые поставлялись на строительные площадки по всему городу. Поэтому у Криса редко возникали проблемы с тем, чтобы найти себе поесть (или «поправить здоровье»), если только он не попадал в неприятности с девушкой или она не попадала в неприятности с папой, и все это в итоге случалось. Жизнь нарика редко напоминает прямую линию.

Я послушал Криса около десяти минут, а затем принял решение. Парень оказался впечатляюще искусным и проворным гитаристом, лучше, чем я в то время, и, как и Гар, вырос на джазе, что добавляло нюансов его игре. Не менее важным стало то, что Крис с Гаром уже сыграны и дружили много лет. Для меня это было важно, особенно после ужасного разрыва с Metallica. Я жаждал этой близости. Я всегда говорил, когда играешь в группе с кем-то вместе, ближе уже некуда… только если вы не занимаетесь друг с другом сексом. И правда в том, что большинство парней в группах действительно занимаются друг с другом сексом, но не в буквальном смысле – пускают девушек по кругу, имеют одну девушку сразу, делят девчонок между собой, потому что, знаешь, когда ты в группе, нет ничего «твоего» – все общее.

Но я отвлекся от темы.

Дело в том, что Крис нам почти идеально подходил. Поэтому мы сразу же предложили ему работу.

А потом все вместе пошли и хорошенько накурились и отпраздновали.

Хороший и плохой образец для подражания. Фотография Харальда Оймена

7. Миссия: нарушить все правила Бога и человека

«И кстати, когда увидишь своего гитариста, передай ему, что он обалденно работает языком».

Джей Джонс, если можно так выразиться, присматривал за нами. Приезжал в Mars Studio почти каждый день, в обед, как раз, когда мы с Эллефсоном только просыпались. Чтобы помочь нам проветрить мозги, Джей брал нас в местечко под названием Norm’s, весьма ужасную местную закусочную, где за 5,99 баксов можно съесть сушеное мясо, картофель (пюре, печеный или картошку фри), листочек увядшего кочанного салата и миску желе на десерт. Ах да, и бездонный стаканчик холодного чая или лимонада. Еда была отвратительная, но мы не жаловались. Ее было много и на халяву. Удивительно, как мало нужно для того, чтобы выжить, когда ты молод и преследуешь одновременно благородные (музыкальный успех) и постыдные (ежедневное потребление героина и кокаина) цели.

Мы научились питаться буквально на три копейки в день. Джей был не прочь за нас заплатить, хотя и сам еле сводил концы с концами, но знал, что Megadeth – его билет в лучшую жизнь. Думаю, он также искренне любил нашу компанию – в то время мы сидели на всяком дерьме, а Джей решал все наши проблемы и доставал наркоту. После обеда мы шли в ближайший паб, где Джей завершал дневную сделку, раздавая воздушные шарики с героином, и всем становилось хорошо, как раз перед репетицией. Каждый из нас предпочитал получать кайф своим методом. Я начал нюхать героин, затем (как и с кокаином) перешел на курение – от него более быстрая и мощная интоксикация организма. Гар с Крисом Поландом были гораздо опытнее: к моменту нашего знакомства оба уже кололись. Но зависимость есть зависимость, и я не хочу сводить к минимуму или искажать свою способность к самоуничтожению, но с самого начала я понимал, что колоться – совершенно не мое, и сам процесс, честно говоря, меня откровенно пугал. Я вводил героин в вену лишь пару раз. Мне не понравилось ощущение, не понравились иглы, не понравилась вся эта культура (иногда наркоманы ширяются одним и тем же шприцом). Мне это все казалось опасным и нездоровым и, полагаю, грязным и мерзким.

То, что мы были способны создавать музыку – иногда прекрасную, – находясь в этом постоянном непробудном кумаре, для меня до сих пор остается чудом. Но нам удалось. Мы были молоды, амбициозны, талантливы и неубиваемы. По крайней мере, именно так мы друг другу и говорили. До того, как Крис пришел в группу, группа записала демо из трех песен («Loved to Death», «The Skull Beneath the Skin» и «The Mechanix»), которое довольно быстро начало прокладывать себе путь по подпольной сети продажи и распространения аудиокассет, почти как No Life Till Leather для Metallica. Мы выступали по всему побережью Тихого океана, в основном в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, устраивая на сцене свирепые шоу, которые иногда были великолепными, иногда небрежными, но никогда не скучными. К этому времени первый альбом Metallica стал хитом, а группа набирала темп. Я старался не следить за ними, но было тяжело (и становилось все сложнее). В интервью Ларс время от времени умалял мой вклад в Metallica, поочередно представляя меня то в качестве временного гитариста, то не более чем примечания к группе. Он неоднократно критиковал мою игру. Ну, это уже перебор. Если хочешь назвать меня бухариком – ладно, не спорю. Хочешь назвать «занозой в заднице». Не отрицаю. Со мной действительно было непросто. Надо было взяться за ум. Но не надо заливать про мои музыкальные навыки; не утверждай, что я не был основным действующим лицом во всем, чего группа достигла на раннем этапе существования. Сомневаюсь, что без моих песен и соло – без моей энергии – Metallica стала бы той группой, которой стала. Возможно, смелое заявление, но ведь я прав. И я, разумеется, злился, потому что Ларс никак не мог оказать мне любезность, проявив хоть немного уважения.

Листовка с одного из первых концертов Megadeth

Я ответил в самой жесткой и подростковой манере. В последующие несколько лет Megadeth заняли собственную нишу, сражаясь с Metallica за превосходство на арене трэша, журналисты и ди-джеи часто просили интервью. Я неизменно спокойно игнорировал любые разговоры о Ларсе, иногда отвечая на датском.

– Год морген![25] – говорил я с улыбкой.

Обида, которую я испытывал еще с детства, начинала лишь расти, когда Megadeth обзавелись репутацией. Наши концертные выступления вкупе с демо естественным образом вызвали интерес у звукозаписывающих компаний. С самого начала моей целью было выбить сделку с крупным лейблом, но довольно быстро стало очевидным, что мы не располагаем средствами. Более того, чтобы сделать это на своих условиях.

Во время поездки в Нью-Йорк мы слегка приударили за крупным лейблом. За подбор артистов в компании отвечал харизматичный гей, совершенно не скрывавший своей ориентации. Могу сказать с некоторой степенью уверенности, что хоть он, может быть, и разбирался в своем бизнесе, но был крайне странным и агрессивным. Однажды вечером в «Свете прожекторов», популярном нью-йоркском клубе, я сам это увидел. Руководитель лейбла пригласил нас туда как потенциальных клиентов, и это, несомненно, возымело желаемый эффект. Одним из первых, кого я увидел, когда вошел в клуб, был гитарист весьма популярной группы the Cars. «Let the Good Times Roll» была одной из первых песен, которые я выучил, когда сам играл в школьной группе, поэтому не мог не скрыть улыбки, когда прошел мимо него, думая про себя: «Черт, я своего добился – зависаю с парнем из the Cars!»

Как часто бывало в клубах Нью-Йорка в 1980-х, мы оказались в туалете и нюхали кокаин. И вдруг вошел руководитель лейбла. Я с ним уже зависал, поэтому знал о его чудесном тусовочном потенциале, но этот случай действительно застиг меня врасплох. Он подошел к нам, достал из кармана пару таблеток (полагаю, экстази), засунул нам их в рот, после чего пытался завершить сделку страстным поцелуем.

Джуниор, парень родом из Среднего Запада, находящийся далеко от дома, стоял там c пустым выражением на лице. Руководитель лейбла тем временем ржал как ненормальный. Я лишь смог выдавить из себя слабое: «Какого хера?!»

Не знаю, решил он так ужасно пошутить или просто хотел, чтобы гости хорошо провели время. Может быть, этот чувак думал, что это только начало, а дальше он позволит себе еще больше. Но я не собирался идти у него на поводу. Если для того, чтобы подписать контракт с крупным лейблом, я должен трахнуть в задницу какого-то парня… что ж, тогда Megadeth пойдут независимым путем.

Сперва мы встретились с представителями Enigma Records, мелкого лейбла с достаточно серьезным списком музыкантов. Когда это дело не выгорело, мы обратились к Combat Records, независимому лейблу из Лонг-Бич, который являлся небольшой дочерней компанией империи Sony. Представителем Combat на той встрече был Клифф Калтрери, вице-президент компании.

С Клиффом было приятно иметь дело. Родившийся и выросший в Нью-Йорке, он был крупным парнем и разговаривал в нос, напоминая Адама Сэндлера, и оказалось, что ему гораздо интереснее быть нашим приятелем, чем выступать в роли руководителя звукозаписывающей компании. Насколько я помню, на той встрече мы с Джуниором вели себя немного дерзко. На нас обращали внимание крупные лейблы и лейблы поменьше, и мы все больше стучались в двери. Надо было очень постараться, чтобы остаться без контракта. И действительно, буквально через пять минут после того, как мы вышли из офиса Combat Records, Клифф Калтрери выбежал на улицу с криками «Подождите! Подождите!». К тому времени, как он добежал до нас, лицо у него было все красное и покрытое потом, и он еле переводил дыхание. Мне на мгновение показалось, что у него сейчас случится сердечный приступ.

– Я… позвонил… в Нью-Йорк, – сказал Клифф, с трудом переводя дух. Я подумал, что он говорит о главной компании, но он не уточнил. Возможно, потому что был слишком уставшим. Или слишком взволнованным. А может быть, и то и другое. – Они хотят… вас… подписать.

Так что мы подписали Combat Records, и вскоре ищейки шоу-бизнеса стали разнюхивать и подбивать клинья, пытаясь извлечь из нас выгоду и объясняя, почему мне нужно считать пальцы во время рукопожатий и стоять, прислонившись спиной к стене. Я понял не сразу. Меня в те дни мало интересовала деловая часть вопроса. Я хотел сочинять музыку, ловить кайф и трахаться. Необязательно в таком порядке. Megadeth способствовал достижению этих, надо сказать, жизнелюбивых целей, и мы несильно заботились об ущербе, причиненном друзьям, семье или собственной репутации.

Выехав из студии, я был фактически бездомным, хотя Эллефсон разрешил мне некоторое время пожить у него. Я курил кокаин и героин. Мы были торчками, плохими парнями, алкашами. Курили травку, ввязывались в драки и трахали телок. И были совершенно безжалостными. Как сказал однажды Крис Поланд: «Полагаю, нашей целью было нарушить все правила Бога и Человека, и мы весьма в этом преуспели».

На самом деле была еще одна миссия и цель, которая более точно, если не более отчетливо, выражала наши творческие стремления. Мы хотели сделать Megadeth «самой быстрой, максимально тяжелой, ультра-яростной хеви-метал-группой в истории».

Или некая подобная ерунда. В то время такое звучало прикольно, и, если словоблудие оставляло желать лучшего, по крайней мере, общий дух был превосходен. Мы станем тяжелее, чем хеви-метал, быстрее, чем самые быстрые трэш-группы. Мы изменим этот жанр до неузнаваемости. Сделаем все на своих условиях.

Несмотря на безудержную распущенность, которая была неотъемлемой частью нашей жизни, в то время мы тусовались с определенными девушками. Это были отношения по расчету, и ничего более. Диана осталась моей настоящей любовью, но поскольку она жила с предками, а мне нужно было где-то оставаться, я на некоторое время поселился у девушки по имени Шэрон.

Как бы там ни было, однажды вечером мы колесили по району в фургоне Эллефсона и баловались «белым китайцем» (синтетический героин), как вдруг мы с Крисом Поландом начали выяснять отношения. Крис легко мог взорваться – вероятно, не лучший вариант для кого-то вроде меня, – и у нас к тому времени уже были некоторые ожесточенные споры. Это случалось отчасти из-за взрывоопасного характера наших отношений, но и того факта, что от героина легко становишься… так скажем… раздражительным. Конечно, не когда ты под кайфом, – героинщики обычно довольно спокойные, когда их хорошенько накрывает. Но когда тебе «плохо», это совершенно другая история. Ты становишься крайне раздражительным – Поланд называл это состояние «героиновым бешенством», – и тебя может вывести из себя любая мелочь.

Я уже не помню, с чего все началось. Помню лишь, что Поланд неустанно о чем-то спорил с Шэрон и подругой Эллефсона, Робин. Голоса становились все громче, оскорбления и угрозы – все жестче, пока наконец все не перешло в драку, и две девушки дали Крису хорошую пощечину, а он в ответ ударил кулаком. Крики продолжились, и Эллефсон дал по тормозам и свернул на обочину. Не зная, кто виноват, но решив, что любой парень, который поднимает руку на женщину (или двух), должен быть отпизжен, я вышвырнул Поланда из фургона и принялся дубасить по башке, пытаясь вырубить. Но он не вырубался. Парень был под таким кайфом, что отказывался прекращать драку, поэтому фактически это стало техническим нокаутом. Лишь вмешательство Скотта Мензиса, одного из близких друзей Криса (и будущего гастрольного менеджера Megadeth), спасло меня от того, что я не убил Криса той ночью. Скотт прыгнул мне на спину и оттащил; и когда они с Эллефсоном пытались меня успокоить, Шэрон перелезла на водительское сиденье и вдавила в пол педаль газа. Фургон съехал с тротуара и влетел в фигурку паренька Big Boy через дорогу. К счастью, Скотт повел себя тем вечером как герой. И когда Шэрон дала по газам, он рыбкой нырнул в фургон и боролся с ней, пытаясь ухватиться за руль, и перевел рычаг на коробке передач в положение «парковки».

Фургон издал ужасный стон и медленно остановился. Я по-прежнему считаю, что, если бы этот смертельный прыжок Мензиса произошел на пару секунд позже, Шэрон убила бы половину посетителей кафешки в Bob’s Big Boy. Она была способна на такое безумие, и, если бы не тот факт, что нужна теплая постель и еда, уверен, я бы с ней столько не протянул. Но это стало финальной точкой. Пришлось почти целый час разгребать этот ужас. Мы нашли Криса, который куда-то ушел, а затем поехали домой к Шэрон. К тому времени, как мы туда приехали, она уже вырубилась на заднем сиденье фургона, поэтому мы дотащили ее до лужайки возле многоэтажки, где она жила. Затем бросили ей в ноги несколько пустых бутылок от водки, чтобы усилить отвращение, если кто-нибудь из соседей вдруг пройдет мимо.

Когда ближе к ночи я вернулся, не чувствуя ни капли вины и просто нуждаясь в ночлеге, Крис лежал на диване в гостиной Шэрон. Мне было наплевать, я не придал этому значения. Раньше мы останавливались, где придется. Утром я проснулся с жуткого похмелья и тут же полез за метаквалоном, чтобы заглушить боль. Увидев мельком Поланда, я решил разломить таблетку на две части и дать ему половину.

– Эй, приятель, – сказал я, вздрогнув от его распухшего посиневшего лица. – Думаю, тебе нужно это выпить.

Он взял таблетку, поблагодарил меня, и мы уехали на репетицию, без обид друг на друга. Однако Шэрон – это совершенно другая история.

Когда тем вечером я вернулся к ней в квартиру, она собрала все мои шмотки и выставила за дверь. Почти все, что мне принадлежало, – пластинки, магнитофон, одежда, даже небольшая коробочка из-под печенья, в которой оставалось немного травы, – все было вынесено из квартиры. Как ни странно, единственное, чего не хватало, это моего домашнего скорпиона (подарок одного из клиентов). За исключением того, что мне теперь негде было остановиться, на наш разрыв отношений с Шэрон мне было совершенно наплевать, и я, конечно же, не винил ее за то, что она вышвырнула меня на улицу; я относился к ней не очень хорошо. Но меня раздражало, что она оставила шмотки в коридоре, где их легко могли украсть, и я хотел забрать своего скорпиона.

Несколько минут я стучал в дверь; никто не ответил, поэтому я убедил соседа пустить меня внутрь и потом постарался найти доступ к квартире Шэрон снаружи, перелезая с балкона на балкон на высоте третьего этажа. Наконец добрался до ее квартиры, но то, что я увидел внутри, – напугало меня до ужаса. Там была полуголая Шэрон, а с ней стокилограммовая седая женщина, которую я никогда в жизни не видел, выглядевшая как мужик.

– Тебе чего?! – заворчала женщина.

– Эээээмммм… Хочу забрать своего скорпиона.

Затем Шэрон подошла к окну и стала на меня кричать.

– Серьезно? А вот хер тебе. Не получишь ты своего скорпиона. – Она сделала паузу и улыбнулась. – И кстати, когда увидишь своего гитариста, передай ему, что он обалденно работает языком.

На это я ничего не ответил. Я лишь стоял, разинув рот, и думал: «Эй… Поланд. Ты трахнул мою девушку. 1–0 в твою пользу, братишка».

* * *

Первая пластинка Megadeth называлась Killing Is My Business… and Business Is Good! Начиная с концепции и заканчивая готовым продуктом, это было настоящее приключение, за время которого я узнал о музыкальном бизнесе больше, чем мог вообразить. И большинство из всего этого не особо воодушевляло. О, подготовительный период был хорош – сочинять риффы на репетиции, писать сами песни, учиться чувствовать уверенность в своих способностях не только играть на гитаре, но и петь. Второе оказалось непростым препятствием. Вплоть до того момента, как мы пошли в студию, я все еще рассматривал возможность взять в группу постоянного вокалиста. Прежде чем записать наше демо, у нас был парень, который нам нравился. Звали его Билли Бондс, но однажды вечером он приехал на репетицию в макияже и с подводкой для глаз, и на этом все закончилось. Мне было плевать, может ли этот парень петь как Роберт Плант – я ни за что не позволю фанату какой-то глэм-группы стать лицом Megadeth.

– Хер с ним, – сказал Эллефсон. – Почему бы тебе просто не попробовать петь самому?

Потребовалось время изучить правильную технику. Я не знал ни как правильно дышать, ни как вести себя, чтобы не сорвать голосовые связки. Постепенно выработал свой уникальный вокальный стиль. Разумеется, нравится он далеко не каждому. Но в оригинальности сомневаться не приходится. Когда слышишь песню Megadeth, сразу же все понятно. Мой голос такой же узнаваемый, как голос Джеймса Хэтфилда или Эксла Роуза. Отказаться от безопасности (относительной) анонимности, которой наслаждается гитарист, было также непросто. Говори о вокалистах, что хочешь: они надменные, эгоистичные, неопытные, дерзкие и чрезмерно ранимые. А еще у них огромные яйца. И без этого атрибута ты не можешь выйти на сцену и начать петь. Это невозможно.

Второе выступление Megadeth, клуб Ruthie’s Inn, Беркли 1984. Фотография Брайана Лью

Получив контракт от Combat Records и поняв, что в юридическом языке я ни черта не понимаю (с этого момента я стал гораздо более здравомыслящим в таких вопросах), я обратился за услугами к юристу. Джей Джонс предложил парня, с которым он уже имел дело в прошлом, и мы решили, что Джей говна не посоветует. Оказалось, что это решение сработало не в мою пользу. Помню, смотрел на контракт и задавался вопросом, почему он кажется таким неравным, – все в нем в пользу звукозаписывающей компании. Я заметил, что для юриста указано вознаграждение, но не особо разбирался, чтобы поставить эти пункты под сомнение. Я всего лишь хотел сочинять музыку и хорошо проводить время. Больше нам было ничего не нужно.

К этому времени мы стали жуткими торчками. Довольно часто мы с Дэвидом Эллефсоном приезжали к юристу, и я засыпал, как только тот начинал говорить на своем непонятном языке. Джуниор держался и пытался сохранять внимание, но понятия не имел, какого хера делает этот юрист, и уверен, Дэвид и сам это признает. К тому времени, как на всех листах контракта высохли чернила, мы совершили одну из самых жалких сделок в истории рок-н-ролла. Даже по скромным меркам независимых лейблов нас просто наебали.

Бюджет составил восемь тысяч долларов, цифра настолько унизительно ничтожная, что практически смехотворна. И все же мы были невозмутимы. Альбом должен был записываться в студии Indigo Ranch в Малибу. Изначально студию построили Moody Blues (своими же руками) в 1970-х (отсюда и название «Индиго»), поэтому она пропитана духом профессионализма и успеха, что для нас было важно. Каждый музыкант, заходя в студию или концертную площадку, стоя на том же месте, где до него выступали великие музыканты, получает заряд энергии. Тебе хочется думать, что ты вдохновляешься этой аурой, находишь музу. Даже если звучит немного мистически, что ж, тем не менее это правда, и, несмотря на извращенно минимальный бюджет, я был в восторге от того, что попал в эту студию и оставлю след в истории мира.

К сожалению, почти с первого дня все пошло не так, как только мы туда приехали. Гар и Крис приехали с Джейем Джонсом, привезя с собой около 45 кг замороженного мяса для гамбургеров и огромные запасы кокаина и героина. Фактически мы спустили на наркоту около четырех кусков и столько же потратили на запись пластинки, и это лишь одна из многих причин, почему альбом Killing is My Business вышел не таким, каким я надеялся его увидеть. Проще говоря, у нас закончились деньги.

Для создания репутации среди поклонников потребовалось время, однако фанаты были с нами с первого же выступления. Фотография Брайана Лью

Поразительным образом в течение недели у нас закончилась и наркота. А без наркоты мы были недееспособными. Без наркоты не могло быть никаких записей. Тогда я позвонил другу и попросил найти нам немного кокса. Пришлось ехать из Малибу в Манхэттен-Бич, чтобы достать кокс, и это было просто ужасное, разбавленное дерьмо, которое совсем не облегчило процесс записи.

Петь я не собирался! Фотография Брайана Лью

Расстроенные, злые, на ломке, в итоге мы уволили Джея Джонса в середине проекта (хотя в последующие годы он будет периодически появляться в нашей жизни и исчезать). Некоторое время я беспокоился о том, что мы, возможно, даже не сможем завершить запись. Мы с Эллефсоном в то время жили у чувака по имени Карат Фэй, он был звукоинженером альбома Killing Is My Business. Карат был достаточно компетентным звукоинженером, но очередным в длинной веренице чудаков, ассоциировавшихся с Джейем Джонсом (который нанял его на эту работу). Главным в резюме Карата являлся тот факт, что ранее он работал с KISS. Почему какой-то старый чувак, который крутил ручки для KISS, должен подходить для Megadeth, я не знаю. Но никого другого не было. Карат оказался очень милым и разрешил перекантоваться у него после того, как меня вышвырнула Шэрон. Щедрый поступок с его стороны, и не сказать, что у меня было много вариантов. Но насмотревшись, как Карат ходит по дому голышом (что, на мой взгляд, он делал слишком часто), я начал задаваться вопросом, куда катится моя жизнь.

В итоге мы приехали в звукозаписывающую компанию, и нам дали еще 4000 баксов, так что весь альбом обошелся в 12 000. Копейки, честно говоря. Но мы справились, сдали работу, а затем стали обсуждать обложку. И с ней тоже вышел полнейший провал.

Задолго до того, как был записан первый альбом, я схематично создал концепцию логотипа Megadeth при помощи друга по имени Пейтон Таттл – он нарисовал изначальную обложку. Логотип я нарисовал сам, потому что хотел сделать себе такую же тату, которая бы выражала мои чувства по поводу религии, подавления и свободы выражения собственного мнения. Логотип состоял из черепа и перекрещенных костей, еще одна пара костей размещена таким образом, что образует два распятия. В конечном итоге это привело к созданию нашего талисмана, Вика Рэттлхэда, скелетоподобного существа, чьи глаза, уши и рот закрыты или заткнуты – «не зри зла, не молви зла, не слышь зла» – и эта мифическая эволюция стала основным сюжетом песни под названием «Skull Beneath the Skin» «Череп под кожей»), третьего трека с альбома Killing is My Business. В песне бедный Вик попадает на сеанс черной магии; его ловят, берут в плен и… ну, ему прилично достается.

Подготовь скальп пациента

Для удаления

Металлические крышки ему в уши

Он услышит не то, что мы говорим

Повязка из твердой стали

Наложена на его глаза

Железные скобы сковывают его челюсть

Чтобы никто не слышал его криков

Когда я рассказал лейблу Combat о своей концепции лого, у них не возникло никаких проблем. Я отправил иллюстрацию и ждал конечный продукт. Сегодня я бы отнесся к этому совершенно по-другому. Я бы сам участвовал в создании и контролировал каждый шаг. Настоял бы на том, чтобы увидеть наброски и макеты. Работал бы с графическими художниками, отвечающими за изображение. Но тогда я был новичком, и лейбл относился ко мне соответствующим образом. Я по сей день не знаю, что произошло с обложкой, которую я предложил, – ее потеряли или просто проигнорировали. Но знаю, что, когда альбом прислали и я увидел, что натворили с обложкой, я был подавлен. Грозный Вик превратился в нелепую карикатуру. Вместо блестящего и тревожного изображения на обложке альбома Killing Is My Business оказалось нечто похожее на пластиковый череп на Хэллоуин и аксессуары из барахолки. Он выглядел так, словно кто-то вывернул жестяную пивную банку и использовал в качестве маски, чтобы закрыть ему глаза; а кровь выглядела как кетчуп. Все отдавало дилетантством. Помню, держал обложку в руках и сказал: «Это шутка такая?!»

Бедняга Вик. Он заслуживал лучшего. Вик родился не столько из моего презрения к организованной религии, сколько из увлечения комиксами. Будучи ребенком, я ходил в магазин на углу и покупал целые пачки бейсбольных карточек с жвачкой внутри. Одно время у них продавались карточки с супергероями, и мне досталась с Железным человеком. Потом Капитан Америка, и довольно скоро я стал жадно скупать комиксы, погружаясь в фантастический мир неидеальных, но отважных героев. Я хотел быть как они. И если об этом подумать, Вик выглядит очень мультяшно. Во многом своим успехом Megadeth обязаны популярностью определенных легендарных образов и тому, как они вписываются в наши тексты песен. Одна из наших самых популярных песен, к примеру, «Holy Wars: The Punishment Due», вторая часть которой основана на «Карателе», комиксе о великом Фрэнке Кастле. Вдохновение там, где ты его находишь, и мое, по крайней мере поначалу, исходило из весьма недооцененной области комиксов и графических романов, особенно тех, которые содержали склонность к нигилизму.

Вик должен был стать некой данью уважения. Вместо этого в данном воплощении он стал посмешищем. Не так я себе это представлял. Спустя годы Killing Is My Business был переиздан с обложкой, которая больше отражала мое видение. Но в 1985-м пришлось довольствоваться пластиковым черепом и кетчупом. И мы ничего не могли поделать.

Обложка альбома Killing Is My Business… And The Business Is Good

Сам же альбом, хоть и не шедевр, был далек от того неловкого чувства, вызванного обложкой. На пластинке Killing Is My Business было много интересного – энергия, скорость, текстовое содержание. Правда, звук был немного грязноват, а что ты хотел за 12 кусков зелени? На альбоме есть жемчужины, которые заходят по сей день, особенно если послушать цифровой ремастер; при всем при этом я горжусь тем, каким он получился. Хотя ему было далеко до «платины», альбом продавался хорошо, особенно для неизвестной группы на независимом лейбле, и был тепло принят критиками, обратившими на него внимание.

Несмотря на то, что Killing Is My Business представил Megadeth как новый голос в хеви-метале, на самом деле все произошло благодаря старому поп-стандарту, ставшему одним из наиболее популярных треков на пластинке. Песня называлась «These Boots are Made for Walkin’», блюзовая композиция, получившая известность благодаря Нэнси Синатра в шестидесятые. Я до сих пор слышу, как она звучит из колонок маминого «Форда Фейрлейн», припаркованного возле пляжа на озере Качума, двери открыты, дребезжит громкость, а мы плещемся в воде.

«Ты все твердишь, что у тебя для меня что-то есть…»

Я на интуитивном уровне почувствовал связь с этой песней, меня потянуло к ней, как никогда раньше. Может быть, это, конечно же, гормоны, но все же… когда это происходит, такое не забывается. Когда мы собрались с ребятами и стали репетировать материал для первой пластинки Megadeth, появилась возможность записать кавер. Это был легкий способ добавить кое-какой материал на альбом, дать слушателю немного перевести дух, если недостаточно материала; раньше на виниле место было ограничено, определенный объем на каждой стороне пластинки, пока канавки записи не снизились до точки несовместимости и песни не начинали перекрывать одна другую. На первых пластинках мы не хотели помещать большое количество материала, боясь, что получится нежелаемый эффект «наложения». Поэтому придерживались простой формулы: четыре песни на каждой стороне, всего получалось восемь. Каждая песня длилась приблизительно четыре минуты. Мы пошли в студию, чтобы записать Killing Is My Business, состоявший из семи песен собственного сочинения. А это значило, что оставалось место для еще одного. И я хотел, чтобы это было нечто совершенно другое, то, чего никто не ожидал услышать от спид-метал-группы.

Выбор был очевиден.

Оказалось, несложно убедить остальных ребят, что «These Boots Are Made for Walkin’» – отличный вариант завершить пластинку.

– Послушайте, мы же вроде как все равно наркоманская джазовая группа, верно? – сказал я, немного преувеличивая (хорошо, может, и не немного). – Этот трек нам идеально подойдет.

На пластинке песня звучит классно, но гораздо круче исполнять ее живьем. Фанаты ее полюбили, особенно когда мы добавили драматизма, убрав блюзовое вступление и превратив песню в нечто качественное и образцовое. Сбоку сцены стоял один из наших техников и выносил Джуниору барный стул. Свет вырубался, он зажигал сигарету, и просто сидел и играл, риффовал басовое вступление до тех пор, пока ему не надоедало. И потом в конце вступления я орал: «Погнали!», и вступала гитара, потом ударные, а затем и вся песня превращалась в композицию Megadeth. И тогда Эллефсон резко вставал со стула и ногой отбрасывал его со сцены.

В общем-то, я не любитель джемовать. Я видел, когда группы играют, пока их вокалист не сходит поссать, либо не переоденется в очередной костюм. На мой взгляд, это редко работает. Это как старая популярная шутка среди музыкантов, когда два парня нервно идут по джунглям и слушают ритмичный барабанный бит. И вдруг барабаны затихают.

– Плохие новости, – говорит один из них.

– Что такое?

– Сейчас будет басовое соло.

Верно. Но в случае с «These Boots Are Made for Walkin’» небольшой джем был уместен. И полностью в духе Megadeth.

Практически единственный, кому не понравилась наша версия «These Boots Are Made for Walkin’», это автор песни, Ли Хезлвуд, хотя довольно интересно, что он так долго ждал, чтобы выразить свое неудовлетворение. Я изменил некоторые строчки в попытке сделать так, чтобы они были понятны молодежи, формировавшей костяк нашей аудитории. К примеру, «то, что ты называешь любовью, а не признанием», стало в версии Megadeth «то, что ты называешь любовью, я называю сексом». Я искренне полагал, что изменения незначительны, но Ли считал иначе и в итоге из последующих изданий пластинки попросил убрать эту «мерзкую и оскорбительную» версию.

Стоит отметить, что протест Ли наступил более десяти лет спустя после выхода Killing Is My Business. Циник мог бы утверждать, что чувства мистера Хезлвуда были оскорблены только после того, как ему перестал поступать авторский гонорар. Я точно знаю, что он никогда не ленился обналичивать деньги. Как бы там ни было, его недовольства получили больше внимания СМИ, и мы согласились на его условия. По крайней мере, на первое время. Когда несколько лет спустя мы перевыпустили пластинку, песня «These Boots» была включена, но все оригинальные строчки Ли Хезлвуда мы оставили в неразборчивом виде. Мои слова слышны; слова Ли «запиканы».

Называй это странным компромиссом, если хочешь. Я же предпочитаю считать это триумфом технологии над лицемерием.

Megadeth за кулисами: Гар Самуэльсон, Дэвид Эллефсон, я, а на заднем плане Майк Альберт. Фотография Уильяма Хейла

8. Фамильярность порождает презрение

«Какого хера твоя сучка укатила на нашем лимузине?»

Это было все равно, что полет на ракете. Так я себя чувствовал в те дни. Все происходило очень быстро, и наши отношения были настолько воспламеняемыми, что лучшей стратегией было просто держаться и надеяться на лучшее. Крис Поланд однажды сравнил это с фильмом «Бойцовский клуб». Неплохая аналогия. К сожалению для Криса, ему редко удавалось сыграть роль Тайлера Дердена. Она обычно принадлежала мне.

У каждой группы есть свои проблемы, и не в последнюю очередь это означает просто удержать состав. Я восхищаюсь любым коллективом, который держится не годы, а целые десятилетия без многочисленных смен в составе. Группы вроде Rolling Stones, U2, и еще несколько. Выносливость подобного рода требует взятия на себя определенных обязательств, но при этом взамен предоставляет удачу, дипломатию и здравый смысл. Практически единственный раз это случается, когда успех приходит рано, и роли расписаны и приняты участниками, а деньги достигают такого количества, что каждый понимает, чем чревато раскачивание лодки.

Однако в большинстве случаев группа переживает значительные перестановки задолго до того, как появляются деньги. Довольно скоро придется принять решение: готов ли я отдавать себя группе или лучше заняться чем-то другим? Сидишь дома, зависаешь с женой, а парни ждут тебя на репетиции. Ты уходишь… или остаешься? Жена думает, что «репетиция» – это «вечеринка с парнями» (и зачастую именно так и есть). Коллеги по группе, в свою очередь, думают, что, раз ты зависаешь дома с женой, тебе плевать на коллектив. И ты теряешь обоих. Все группы в конечном итоге разваливаются из-за одного из четырех «П»: потенциала, права собственности, престижа, пиздятины.

Когда Megadeth готовились к первому туру, мы были впечатляюще диким и самовлюбленным сборищем негодяев. Мы искренне верили, что вполне возможно бухать, принимать наркоту, каждую ночь трахаться как Калигула и по-прежнему быть одной из важнейших групп в хеви-метале. Но за все приходится платить. Всего за несколько часов до того, как мы должны были отправиться в дорогу – и не на несколько дней, а в официальный тур, – Криса поймали копы, когда он пытался достать героин. Я поверить не мог, что он сотворил такую глупость; я был вне себя. И что нам делать – отменять весь тур? Первый тур в поддержку официально вышедшего альбома? Последствия были бы весьма серьезными.

Требовалось найти нового гитариста. Срочно.

– Не парься насчет этого, чува-а-а-ак, – сказал Джей Джонс. – Я позову Майка Альберта.

– Кого? – я никогда не слышал об этом парне.

– Майка Альберта, – повторил Джей. – Он играл в группе Captain Beefheart. Поверь мне, он славится дикими запилами.

И я еду встречаться с этим парнем… и… Господи. То еще зрелище! Он выглядел как Бенджамин Франклин, с прядью седых волос по бокам, а на макушке почти ничего. Камуфляжная бейсболка мало помогала скрывать возраст – по всей вероятности, он был лет на 15–20 старше всех нас. Но Майк, бесспорно, был сварливым маленьким дедушкой-гитаристом с причудами, которые можно ожидать от того, кто большую часть жизни проводит в дороге. Он заикался и нервно дергался каждый раз, когда ему становилось некомфортно, что в первом туре происходило довольно часто.

Он сделал все, что мог, и, безусловно, заслуживает уважения за то, что здорово нас выручил. Времени выучить песни у него было крайне мало. Тем не менее, мне он никогда не нравился. Во-первых, до игры Криса ему было очень далеко. Во-вторых, Майк не умел держать язык за зубами. Теперь я понимаю недостатки такого характера, ведь меня не раз обвиняли в том, что я сам этим страдаю. Но действительно стоит подтверждать слова действиями, и Майк, похоже, от этого уклонялся.

Однажды вечером мы были в Тусоне, и охранники почему-то позволили фанатам войти в клуб, пока мы еще отстраивали звук, и это оказалось разрушительным и контрпродуктивным действием. Во время выступления я сделал несколько замечаний о том, насколько лучше было бы наше шоу, если бы охрана не помешала с отстройкой звука. Публике это, конечно же, понравилось – ярость, подобная выстрелу из дробовика с трибуны, всегда находит подтверждение у молодых поклонников металла; однако менеджмент клуба и охрана были не в восторге. Еще до того, как мы покинули сцену, охрана пришла к нам в гримерную и убрала всю еду и алкогольные напитки. Когда мы закончили играть и вошли в гримерную, то увидели только несколько полулитровых бутылок молока.

Я был не настроен отступать. Наше соглашение предусматривало конкретные услуги, в том числе напитки для взрослых, и я собирался сделать так, чтобы промоутеры придерживались того, что прописано в контракте. Я не кричал и не был зол, но и не стал сидеть, поджав хвост. Дипломатия, возможно бы, восторжествовала, если бы не вмешательство Майка Альберта. Он открыл пасть и не успели мы опомниться, как охранники и вышибалы взяли его в плотное кольцо, и все они выглядели так, как будто на завтрак сожрали упаковку стероидов.

О, черт… сейчас нам не поздоровится.

Подойдя к этой шайке, я увидел, как Майк копается в своем бумажнике, судорожно что-то из него выуживая.

– П-подождите, – бормотал он. – Она здесь. Сейчас покажу!

Вышибалы смотрели на него с изумлением, как кошка на мышь.

– Если вы попытаетесь меня убить, я заберу одного из вас с собой! – завизжал Альберт. – У меня черный пояс и где-то есть карточка, подтверждающая это.

Всякое дерьмо посыпалось из его кошелька: чеки, деньги, пластиковые карты. Но карточки не было. Я полагаю, ее и не существовало. У меня три разных черных пояса, но никто не давал мне карточку, чтобы я носил ее в кошельке, и не говорил, что требовалось что-то предъявить перед тем, как начать защищаться. Со стороны Майка эта была пустая угроза, мучительно неловко демонстрирующая ложное бахвальство. Не думаю, что кто-то из окружавших его горилл хотя бы немного беспокоился, что сейчас этот мужичок им наваляет в лучших традициях Брюса Ли. На самом деле, это произвело обратный эффект: его выходка разозлила их еще больше.

На мгновение я подумал, пусть делают с Майком что хотят, – он как бы сам заслужил, – но вместо этого решил спокойно вмешаться. В итоге нам пришлось заплатить за выступление и уйти целыми и невредимыми, не потеряв достоинства. Но, несмотря на то, что плюсов в туре было предостаточно, все же их было бы куда больше, если бы Крис поехал с нами. Потом, опять же, учитывая нашу склонность к дракам, может быть, его временное отсутствие пошло на пользу, поскольку отсрочило неизбежный раскол в Megadeth по меньшей мере на ближайшие несколько месяцев.

Фамильярность в конце концов порождает презрение, особенно когда ты конкретно вмазанный.

* * *

Мы вернулись с гастролей без какой-либо идеи о том, что делать дальше. Ситуация изменилась – это все, что мы знали. Мы приезжали в различные места – клубы, вечеринки, рестораны, – и вдруг к нам начинали относиться по-другому. Давали места, куда обычно не сажали, где даже не было сидений, просто бархатный канат или цепь. И должен признать, это приятное чувство. Просто представь: ты в клубе Rainbow Lounge, где каждый – знаменитость, а ты зависаешь возле автомата с сигаретами, внизу у лестницы, как любой другой мудак. Подожди-ка! Нет, не мудак. Ты больше не такой. Тебя провожают на второй этаж на закрытую вечеринку, где горы кокса и девочки на любой вкус. А когда тебе все надоедает, ты прыгаешь в лимузин и едешь на другую вечеринку. И все это время ты думаешь: «Ух ты! А как все это произошло?»

Мне нравился комикс «Каратель», и я написал по меньшей мере две песни под впечатлением от него: «Killing Is My Business… And Business Is Good» и «Holy Wars: The Punishment Due». Фотография Уильяма Хейла

Вторая пластинка Megadeth, Peace Sells… but Who’s Buying?[26], в значительной степени подняла планку. Песни стали лучше, музыка – более совершенной, качество звучания более вылизанным. Когда мы начали запись в Music Grinder, в Лос-Анджелесе, мы все еще были связаны контрактными обязательствами с Combat Records, пустившими настолько глубокие паразитические корни в существование Megadeth, что владели частью группы еще несколько лет. Мне это не нравилось, но я пытался сосредоточиться на музыке. И не всегда это давалось легко. Бывало, мы приезжали в студию, и Поланд (который выпутался из проблем с законом) сидел в коридоре, его трясло, он был небрит и ждал нашего приезда. И когда мы увидели его в таком состоянии, все было понятно без слов. Мы тут же сели в машину, поехали в город, достали героин и вернулись к работе.

Приходилось прощать Крису многое, потому что он был невероятно талантливым. Приходилось закрывать глаза на то дерьмо, которое он вытворял, забывать о конфликтах и вранье, чтобы можно было усадить его и заставить играть; он был одним из лучших.

С Гаром другая история. Он был шикарным барабанщиком, но не настолько незаменимым, как Крис, и его поведение, пусть и совершенно не агрессивное, серьезным образом мешало работе. В тех случаях, когда нам приходилось возвращать заложенные Гаром тарелки из ломбарда в каком-нибудь дерьмовом райончике, чтобы мы могли продолжить репетицию, он неизменно предлагал куда-нибудь поехать.

– Ребята, а что скажете, если остановимся на Церере?

Так называлась улица, где мы обычно доставали наркоту – по большей части, героин. После этого предложения всегда была неловкая тишина, все пожимали плечами, а потом смеялись. И начинался угар.

Поэтому, видишь ли, я был невольным соучастником кутежей. Я делал это ради интереса, лишь иногда испытывая действительно безудержную радость. На самом деле я смотрел на Криса и Гара свысока, даже когда мы лежали рядом друг с другом где-нибудь в отключке в канаве. Почему? Потому что не считал себя наркоманом. Крис и Гар были жесткими торчками, пускали по вене. Я же еще не дошел – или не пал так низко – до этого уровня, хотя, безусловно, шел верной дорогой к этому.

Дни проходили в удобной, если немного не странной рутине: найти Криса и Гара, «поправить им здоровье», доставить их в студию, записать их партии на пленку и убрать их с глаз долой. Вот как это было, или, по крайней мере, стало. Мы с Эллефсоном жили вместе, зависали, выполняли большую часть задач по превращению Megadeth в жизнеспособную творческую силу. Насколько мы были убеждены, Гар и Крис привносили меньший вклад. Не в плане музыкальности, разумеется, а с точки зрения поведения и отношения к группе. Оба они, в частности Крис, пришли в группу с циничными намерениями: они были джазовыми музыкантами до мозга костей, едва ли влюбленными в хеви-метал, но видели в Megadeth возможность избежать бедности и забвения, переживаемых многими музыкантами. Они были практичными. Страсти к этой музыке они не испытывали. Я понял это с самого начала и принял, потому что они действительно привносили в процесс нечто уникальное.

Мы с Джуниором жали руки руководителям звукозаписывающих компаний и публицистам. Хочешь верь, хочешь нет – мы были профессиональным лицом группы. Давай проведем аналогию: если бы Megadeth были воинской частью, мы с Эллефсоном были бы офицерами, а Гар с Крисом – солдатами. В конечном итоге в группе стала наблюдаться довольно грустная динамика, и все отчетливее вырисовывалась черта между двумя лагерями. Крис с Гаром стали задавать вопросы относительно финансового положения группы. Они открыто предполагали, что мы получаем больше них, и задавались вопросом, почему прибыль в группе не делится поровну. Они почему-то не смогли понять один из основополагающих принципов музыкального бизнеса: если ты сочиняешь песни, тебе платят деньги; если ты не пишешь песни, тебе могут платить лишь при заключении договора с тем, кто получает деньги сам – либо путем переговоров, либо с помощью мошенничества. Я знаю, потому что, являясь основным композитором Megadeth уже последние двадцать пять лет, часто подвергался и тому, и другому.

Я не хочу сказать, что все это было изнурительной работой или мы плохо проводили время. Прекрасно проводили. Даже в студии неопытные Megadeth демонстрировали мастерство владения инструментами. Двойная гитарная атака в песне «The Conjuring», гитарная гармония в «Peace Sells» – это было достигнуто не только путем тщательного распределения ролей, но и посредством товарищества, которое наступает, когда группа реально сыграна. «Peace Sells» стала одной из самых узнаваемых песен Megadeth, во многом благодаря MTV, который почти десять лет использовал басовое вступление в новостных выпусках MTV. Не то чтобы кто-то от этого разбогател. MTV обрезали песню на одну ноту, поэтому никакой авторский гонорар юридически мы не получили.

Как и в случае с Killing Is My Business, нам предоставили возможность добавить кавер-версию и на вторую пластинку. Джей Джонс предложил «I Ain’t Superstitious» легендарного блюзового певца Вилли Диксона. Не самый очевидный выбор, при всем желании, но интересный, это уж точно. Мне нравилась идея раздвигать границы и удивлять. Это сработало с треком «These Boots Are Made for Walkin’»; я не видел причин, почему это не сработает с «I Ain’t Superstitious», бесспорно замечательной песней.

– Представьте ее с реально мощными барабанами, – сказал Джей, – а в конце вы ускоряетесь, придавая песне фирменное «мегадэтовское» звучание.

Именно так мы и сделали, и получилось блестяще. Песня дала нам шанс показать умение Криса играть на гитаре и в очередной раз бросить вызов слушателю, представив трек, который начинался с джазовой атмосферы, а завершался в молниеносном скоростном темпе. Лучше всего то, что Вилли Диксон дал добро; в отличие от Хезлвуда, ему понравилась работа, которую мы проделали над его композицией.

* * *

Во многом Peace Sells… but Who’s Buying? был хитом еще до своего релиза. «Ажиотаж» 25 лет назад был совершенно другим, нежели сегодня. Он меньше основывался на технологии, нежели на старом добром сарафанном радио. Megadeth славились блистательными концертными выступлениями, и как только пошла молва о наших последних студийных достижениях, спрос вырос. Настолько, что наш контракт был продан лейблу Capitol Records, которые внедрили чудо-мастера Пола Лани, чтобы исправить проблемы, связанные с небрежным сведением Combat и незначительным бюджетом записи. По сути, это была сделка с дьяволом. С того самого момента Megadeth уже не были дерзкой мелкой группкой с независимого лейбла с культовым статусом. Теперь мы стали артистами с крупного лейбла, и вместе с этим пришли ответственность и повышенные ожидания (и результаты этого компромисса), с чем мы еще никогда прежде не сталкивались. Не то чтобы мы были слишком этим обеспокоены. Мы были заняты тем, что нюхали кокс в офисе Capitol Records и Голливуде, поэтому контроль за творчеством нас не беспокоил. Привилегии перевесили практически все остальное.

Обложка альбома Peace Sells… But Who’s Buying?

Вот еще один пример: вечеринка по случаю выхода Peace Sells проходила в баре «Светлячок», известном, помимо всего прочего, традициями поджигать бар. Серьезно. Тот самый бар. Несколько раз за ночь один из барменов хватал бутылку и прыскал какую-то горючую жидкость прямо на барную стойку, быстро предупреждал клиентов, а затем чиркал спичкой по поверхности.

Вжух!

И все машинально аплодировали, а затем продолжали бухать. Полагаю, если ты видел это несколько раз, тебе уже надоедало, но я был в «Светлячке» впервые и остался весьма впечатлен.

Виновники торжества были одеты в надлежаще неуместный рок-н-ролльный наряд: официальный с ног до головы – черный пиджак, белая рубашка, черный галстук, пояс – и совершенно неформальный ниже пояса – узкие голубые джинсы и высокие кроссовки. Звукозаписывающая компания также дала нам военные повязки с надписью: «PEACE SELLS… BUT WHO’S BUYING?» Мы прибыли в полной металлической экипировке, выгрузившись из длинных лимузинов: по одному на каждого участника группы, и еще один для наших сучек[27]. Каким-то образом даже эта ночь, которая должна была стать не более чем празднованием, обернулась полным разочарованием. Когда в конце вечеринки мы ушли из клуба, я заметил только один припаркованный лимузин. Мы забились внутрь, и я поинтересовался, а куда делся второй.

– Его забрала Лана, – сказал Крис, имея в виду свою девушку.

Я чувствовал, как нарастает гнев и ярость.

– А какого хера твоя сучка укатила на лимузине? – спросил я.

И больше ничего не потребовалось. Крис, любитель помахать кулаками, даже когда знал, что проиграет, сказал мне «отъебись». Я врезал ему по морде. Гар влез, пытаясь нас разнять – и защитить своего приятеля, – заломил мне руки, но я вырвался и начал его колошматить. Водитель лимузина уже орал на нас. Эти парни закрывают глаза на многое, но, я полагаю, мы перешли все границы. Он свернул к обочине и припарковался.

– Хотите подраться? Тогда вылезайте и валите из моей машины! – крикнул водитель.

Агрессия мгновенно прекратилась. Думаю, мы все были несколько смущены своим поведением. Каждый извинился, а затем мы принялись, как это часто бывало, улаживать конфликт. И как это возможно после того, как хотел оторвать своему корешу голову? Ну, ты поступаешь так, как поступил бы любой опытный наркоман: едешь в центр города и достаешь кучу героина. Я сел на заднем сиденье лимузина, рядом с Крисом, смотрел на его распухшее лицо, все в синяках, и укурился до потери сознания. Казалось, так и нужно.

* * *

Peace sells… but Who’s Buying? увидел свет в ноябре 1986-го, спустя почти год после того, как мы вошли в студию. Альбом стал успешным с точки зрения критики и коммерческого прорыва и, в конце концов, достиг «платины». Считаю, что он и сегодня прекрасно звучит; «сырой» и мощный. Я им горжусь. Мне по-прежнему нравится обложка, идея которой возникла после разговора в ресторане Нью-Йорка напротив Ассамблеи Организации Объединенных Наций. Мы с Эллефсоном находились там со своим агентом, Энди Саммерсом, и стали коллективно обсуждать идеи. К концу разговора мы придумали концепцию: Вик стоит перед зданием ООН, сразу же после ядерной катастрофы, и пытается продать собственность – вместе с посланием, разумеется. Это и стало квинтэссенцией обложки Peace Sells.

Гастроли в поддержку Peace Sells, однако, стали упражнением в самоистязании. Я следил за Metallica, чей третий альбом, вышедший всего за несколько месяцев до Peace Sells, превратил группу в суперзвезд. Я не был одержим этой идеей, но и не сбрасывал со счетов это обстоятельство. Не могу сказать, что не обращал внимания на их успех. Эта тема будет преследовать меня на протяжении всей карьеры. Мне было недостаточно чувствовать себя успешным в Megadeth; я хотел провала Metallica.

И хотя злорадство может быть вполне разумной человеческой реакцией, оно, как правило, вредно для кармы. В сентябре 1986-го, когда мы наносили финальные штрихи на альбом Peace Sells, и я готовился превзойти Ларса и Джеймса в гонке за превосходство хеви-метала, мне позвонила подруга из Нью-Йорка, которую прозвали Метал-Мария, она работала на Джонни Зи. Я познакомился с ней во время нашей поездки с Metallica на Восточное побережье. Долгие годы мы оставались на связи, и иногда она приезжала в Лос-Анджелес, и мы зависали. Только теперь она звонила мне по телефону и истерично плакала в трубку.

– Клифф, – всхлипнула она. – Он мертв.

Я понятия не имел, о чем она говорит. Поначалу я думал, она имеет в виду Клиффа Калтрери из Combat Records, но потом понял, что Мария его не знает.

– Какой Клифф? – я спросил.

– Клифф Бертон, – сказала она. – Произошла авария.

Мария все мне рассказала. Metallica были на гастролях в Швеции, и автобус группы слетел с шоссе, наехав на наледь. Клиффа выбросило из окна и придавило упавшим на него автобусом.

Мне нечего было ответить. Я просто стоял, схватив телефон, и было ощущение, что кто-то дал мне под дых. Я долгое время не общался с Клиффом, но по-прежнему считал его другом. Если я испытывал какой-то гнев по отношению к Ларсу и Джеймсу, что ж… невозможно было испытывать подобную степень неприязни к Клиффу. Он был просто слишком порядочным человеком.

Какой бы ни была причина – чувство вины, гнев, печаль, – я повесил трубку, сел в машину и поехал в город, чтобы достать героина. Накурился, повалял дурака и немного поплакал, затем взял гитару и начал сочинять. И за один присест написал целую песню: «In My Darkest Hour» появится на следующем альбоме Megadeth. Это интересная песня, поскольку текст в основном о наших отношениях с Дианой, нежели о чем-то еще. Но сама музыка – звук и атмосфера – была написана под вдохновением от той боли, когда я услышал о смерти друга. И пусть мы с Клиффом не присылали друг другу рождественские открытки, но я все равно чувствовал, что мы близки. Мы с ним здорово провели время в Сан-Франциско, все те дни, когда ездили на репетицию, и я всегда искренне любил этого парня. Клифф был честным и открытым. Он не был загадочным; он был именно таким, каким казался, без какого-либо притворства.

Несколько месяцев спустя, на концерте в Сан-Франциско, пришли родители Клиффа, и мне выпал шанс немного с ними поговорить. В какой-то момент я представил их публике, и она отреагировала с искренней теплотой и сердечными аплодисментами. Затем мы сыграли «In My Darkest Hour».

– Эта песня, – сказал я, – посвящается Клиффу.

* * *

Куй железо, пока горячо, верно? Для группы, которая только что выпустила признанный критиками и коммерчески успешный альбом, это означает лишь одно: отправиться на гастроли. Почти четыре года второй половины 80-х я жил на чемоданах и в номерах отелей, и после выхода Peace Sells началась действительно тяжелая работа. Не сказать, что это было такое уж бремя. Гораздо проще быть в дороге, чем дома. Дома у меня все равно не было; ни у кого из нас. Приехать домой означало найти кого-то, где можно жить за чужой счет. Жизнь в дороге была проще, если не менее прихотлива.

Гар довел этот образ жизни до совершенства. Как только мы приезжали в новый город, Гар опускал окно и спрашивал у прохожего:

– Эй, чувак, а где у вас здесь квартал красных фонарей?

– А? (Обычно это было первой реакцией.)

– Хочу снять девушку, – говорил Гар. – Куда мне поехать?

Долго ждать ответа не приходилось, и довольно скоро Крис с Гаром оказывались на противоположном конце города, выслеживая проституток и оплачивая их услуги, но не занимаясь с ними сексом. Целью было не перепихнуться – обычно это происходило после выступления и не требовало никаких финансовых затрат. Цель скорее была в том, чтобы закинуться, а потом и поесть. Обычно в таком порядке. Гар делал это с большей регулярностью, чем Крис, и с бóльшим чувством беспечности. Нам приходилось приезжать в очень опасные районы, чтобы вытащить его оттуда. Бродили по притонам, предлагая детальное описание Гара, которое, возможно, звучало забавно: «Выглядит он как саранча, в черном кожаном жилете и разноцветных высоких кроссовках. Не видели такого?».

Значительная часть каждого дня была посвящена тому, чтобы «поправить здоровье» и поддерживать это состояние, иногда до нелепого комического эффекта. Однажды ночью в отеле Флориды Гар достал наркоту, поделился с нами, а потом пошел в туалет и начал ширяться. Он также прочистил кишечник, и, когда я зашел после него поссать, сочетание запахов оказалось чересчур ароматным для моего нежного обоняния. Когда я вышел из туалета, меня накрыла волна тошноты, и вдруг я понял, что сейчас блевану. Не желая бежать обратно в туалет и блевать в раковину, которая и стала причиной моего дискомфорта, я попытался найти другое место. Но ничего не было. И когда желудок стал издавать рвотные позывы, я запаниковал и засунул голову в шкаф.

Бууэээ!

И через пару секунд почувствовал, что меня кто-то толкает сзади, крича непристойности.

– Съеби с дороги, чувак!

К моему огромному удивлению и отвращению, Крис Поланд упал на колени и стал копаться в моей блевотине, черпать ее и пропускать между пальцев. Снова и снова.

– Господи, Поланд. Какого черта происходит, чувак?!

Он поднял голову, бросил на меня дикий взгляд, а затем продолжил рыться в поисках золота.

– Ты испортил мой товар!

Я не знал, что Крис спрятал свой тайник с героином в углу шкафа, под полотенцем, которое теперь оказалось пропитанным моей блевотиной.

Поэтому, видишь, во всем был смысл. Мы провалились в кроличью нору, и выбраться оттуда оказалось нелегко.

Драки стали настолько распространенным явлением, что мы едва ли об этом задумывались. Я не имею в виду безобидные сучьи потасовки – я говорю о серьезных кровавых психоделических драках, обычно Крис получал больше всех. Даже у Скотта Мензиса, который по сей день любит Криса, временами просто заканчивалось терпение. Одна такая эпичная стычка началась – как, впрочем, и всегда – во время поиска наркотиков.

– Чува-а-а-ак, че думаешь? Два пятьдесят? Два пятьдесят?

Говорил Джей Джонс. Мы ехали по федеральной трассе на юге, путешествуя от одного концерта к другому в нашем караване на колесах, пытаясь убить время и не заснуть.

– Че ты, блядь, несешь, Джей?

Он улыбнулся.

– Два пятьдесят на рыло. Это все, что нам потребуется.

Он хотел, чтобы каждый из нас сбросился, и мы купили пакетик героина за двадцать баксов. Затем Джей расплавит его, пропустит через пипетку и выжмет несколько капель чистого жидкого героина прямо нам в нос, пока мы ехали по шоссе.

В то время идея казалась классной. Гениальной, я бы сказал. Но мы также бухали и нюхали кокаин, и можно только представить, что творилось в нашем гастрольном автобусе. Крис по привычке начал молоть чепуху и буянить, так что довольно скоро Скотт вытащил нож и стал яростно тыкать им в приборную панель – как я догадался, он просто был чем-то недоволен. Тот факт, что он был еще и за рулем, лишь добавлял степень безумства – позже это подметил Поланд, который начал прикалываться над своим приятелем.

По большей части Скотт был великодушным парнем, но если ты его провоцировал, то делал это на свой страх и риск. Впервые я увидел его, когда он шел по сцене и нес стокилограммовый усилитель в каждой руке. С длинными кудрявыми волосами и грудью колесом, он напомнил мне Поля Баньяна[28]. Он медленно вскипал, но стоило ему действительно разозлиться… тушите свет!

Скотт свернул на обочину и набросился на Поланда. Они сцепились, и почти сразу же Скотт овладел ситуацией. Схватил Криса за лодыжки, перевернул вверх головой и прошелся его черепом по ступенькам: Бах! Бах! Бах! Перебросив Криса через голову, Скотт завершил поединок, выбросив Криса в кювет. Мы думали оставить его там, уехать и больше с ним никогда не разговаривать. Но потом, мы об этом уже не раз прежде думали. Вместо этого мы сели обратно в машину, в различной стадии опьянения, и подождали, пока ситуация разрядится. Спустя несколько минут дверь каравана открылась, и вошел Крис, выглядел он робко и виновато.

– Извини, чувак, – сказал он Скотту.

– Да проехали.

И мы погнали дальше.

Отправились в Мак-Аллен, штат Техас, и чуть ли не впервые появилась возможность использовать пиротехнику. Город Мак-Аллен находится сразу же за американской границей, поэтому, естественно, Крис рассматривал это как возможность достать дешевых и экзотических наркотиков.

Моя реакция?

– Да ты прикалываешься!

Не то чтобы я был против. Просто подумал, что это самоубийство. Я представил, как Криса останавливают на границе и кидают в мексиканскую тюрьму на следующие двадцать лет, где он достает из еды тараканов и пердит всякими паразитами. Криса, по-видимому, подобная проблема не мучила. На тот момент он был самым беспечным парнем, которого я знал. Разумеется, спустя несколько часов он вернулся в целости и сохранности, вооруженный хренью, известной как Мандракс (смесь димедрола и метаквалона). Другими словами… это и был метаквалон. Они производились в жестяной упаковке и выглядели легальными, но я все равно был настроен скептически. Всю жизнь живу в Южной Калифорнии и знаю, как набивают наркотой сиденья, когда переправляют машины через границу. Торговля наркотиками процветает; не все выглядит так, как считают другие. Если там и были этикетки, то на них говорилось: «УПОТРЕБЛЯЙТЕ НА СВОЙ СТРАХ И РИСК».

Крис, разумеется, употребил. И преодолевая свой первоначальный скептицизм, я тоже употребил.

В ту ночь наркотики оказались сравнительно безопасными и эффективными, давая успокаивающий эффект, пока мы не вышли на сцену. Площадка была какой-то сраной дырой, и я беспокоился о том, как сложится наше выступление. И когда парень, работавший в клубе, спросил, не хотим ли мы попробовать немного пиротехники, я согласился. Все ради фанатов, верно?

– У меня есть только один, – сказал он.

– Один чего? Залп или заряд?

– Один фугасный заряд. И все. Но этого будет достаточно, поверь мне.

Я проинструктировал его шарахнуть, когда я кивну, прямо перед тем, как мы начнем играть «Skull Beneath the Skin». Однако к тому времени мы все начали чувствовать эффект от Мандракса, который не давал нам пощады, стремясь полностью нас накрыть. Учитывая необычную конфигурацию сцены, мы чуть не устроили ядерную катастрофу. Поскольку клуб был относительно небольшим, для расширения сцены использовались столики из фанеры. В этом не было никакой проблемы, за исключением того, что в стремлении быть изобретательным промоутер повалил столики; вместо того, чтобы равномерно распределить их перед сценой, он собрал их в шахматном порядке, с парой случайно зияющих дыр – метром в ширину и два с половиной метра в длину, – отделяющих группу от публики. Признаю, что выглядело это прикольно, но идея крайне плохая.

И как только мы собирались рубануть «Skull Beneath the Skin», я дал сигнал, и заряд начал стрелять.

БУУМ!

Дальше, как правило, должны были вступить барабаны Гара. Вместо этого было слышно что-то вроде звука двух карандашей, падающих на пол. Я посмотрел на Гара; в руках у него ничего не было.

Ох, твою же мать! Я забыл ему сказать.

Взрыв настолько напугал Гара, что он выбросил барабанные палочки. И это было не самое худшее. Большинство барабанщиков, когда находятся на сцене, держат при себе как минимум один комплект. Иногда два, а то и три. Но Гар так наплевательски относился к своему оборудованию, что у него был единственный комплект барабанных палочек. Не успел я опомниться, как Гар вылез из-за установки и побежал к передней части сцены, чтобы взять свои палочки.

Такой вот выдался вечерок.

Спустя несколько песен я посмотрел направо от себя, где стоял Крис Поланд, и не увидел там никого. Но гитара продолжала играть. Вдруг Крис показался из одного из отверстий впереди сцены, и по руке ручьем текла кровь. Не переставая играть, не пропустив ни одной ноты, он вскарабкался на свое место и продолжил рубиться. Сразу вспоминается игра «Убей крота», суть которой, для тех, кто не знает, заключается в том, чтобы ударить по кроту, вылезающему из лунки при помощи деревянной колотушки.

Крис улыбался, а я лишь в недоверии покачал головой. Я знал, что вечно так продолжаться не может. В конечном итоге кто-нибудь либо передознется, либо разобьется на машине, либо, может быть, прикончит кого-нибудь из своих коллег по группе. Потенциал для катастрофы был практически неисчерпаемым. Вопрос заключался лишь в том, кто из нас станет первой жертвой.

Классический состав времен ’Peace Sells… But Who’s Buying?’ Дэвид Эллефсон, я, Гар Самуэльсон и Крис Поланд перед концертом (или кулачным поединком). Фотограф: Харальд Оймен

9. Закат западной цивилизации

«Ты не выдержишь этого темпа… Либо перегоришь, либо сдохнешь»

Задумывалось все как дружеское вмешательство, но мне казалось, словно меня директор в кабинете отчитывал. На дворе стоял 1987 год, и в этом союзе разных поколений был велик риск, что все полетит к чертям – Megadeth выступали на разогреве у Элиса Купера в туре в поддержку его альбома Constrictor. Только в данном случае это от начала и до конца был хитрый маркетинговый ход. Элис, один из наиболее популярных рокеров 1970-х, пытался восстановить свою карьеру после пары музыкальных просчетов и личных проблем. Несмотря на то, что его коммерческий пик уже миновал, Элис по-прежнему мог похвастаться обширной и страстной армией поклонников и большим уважением среди коллег по цеху.

Лично я с детства был большим его поклонником, когда альбом Welcome to My Nightmare постоянно крутили у нас дома, поэтому предвкушал эти гастроли с ним и его группой. Для нас это была возможность заинтересовать более широкую аудиторию; для Элиса это был шанс достучаться до нового и молодого поколения. Целевая аудитория Megadeth, в отличие от фанатов Элиса Купера, была не такой, как его публика пятнадцать лет назад: это были подростки, предпочитающие громкую, быструю и опасную музыку.

Элис и сам пережил проблемы с алкоголем и наркотиками, но вовремя взялся за ум. В его окружении никогда не было недостатка тусовщиков, в том числе змеелова, который заботился об удаве, выползавшем с Элисом на сцену. У этого парня была коробка со шприцами, с помощью которых он успокаивал удава, чтобы животное не представляло опасности, но иногда чувак испытывал эти препараты на себе. Элис, однако, был трезвым и здоровым и ко всем этим причудам относился вальяжно и спокойно, пока это не мешало музыке. Другими словами, настоящий профессионал.

Однако Элис провел с нами в дороге некоторое время, и его стали беспокоить кое-какие выкрутасы Megadeth. Верил ли он, что мое поведение было хуже, чем у остальных, не знаю. Думаю, я ему, вероятно, просто нравился, и он видел во мне лидера группы и, следовательно, спрашивал с меня за все безумие, окружавшее Megadeth. Короче, однажды вечером он попросил зайти к нему в гастрольный автобус на небольшой разговор. Он не был ни агрессивным, ни снисходительным. Он не обращался со мной как с ребенком – скорее как с другом.

– Я все это видел, все попробовал, – начал Элис. – И с таким отношением к делу ничего не получится. Ты не выдержишь этого темпа… Либо перегоришь, либо сдохнешь.

Я слушал, кивал, где требовалось, поблагодарил за беспокойство и поддержку и фактически проигнорировал все, что он сказал. Я безмерно уважал Элиса, чтобы с ним спорить, но наотрез отказывался признавать очевидное и слишком много веселился, чтобы понять смысл его совета. Все довольно просто: когда ты наркоман, ты не слушаешь окружающих. И плевать, кто что говорит или делает. Очень редко можно найти наркомана или алкоголика, легко поддающегося чужому влиянию.

Очень редко разговор строится следующим образом:

– Эй, приятель, тебе стоит завязывать с алкоголем. Возьмись за ум.

– Серьезно? То есть ты хочешь сказать, что мне лучше не ловить кайф и не развлекаться с целой кучей шведских моделей в бикини? Ладно, ты прав. Пожалуй, я остановлюсь. Спасибо, что заботишься обо мне, братишка.

Одного желания кого-то, чтобы ты изменился, мало. Мало даже твоего собственного желания. Ты должен хотеть захотеть измениться, понимаешь меня?

Здесь тонкое, но очень важное различие. А в то время я плевать на все хотел.

* * *

Мне нравилось отрываться, но нравился и секс, и власть, которой он меня наделял. Стоять на сцене, когда море парней скандируют мое имя, а их девушкам не терпится ради меня снять с себя одежду – что может быть круче? Столько лет меня, рыжего худощавого парня, не замечали в школе, а тут я оказался самым крутым «в классе». И разумеется, мне это нравилось.

Я проникся каждым аспектом рок-н-ролльной жизни, и наркотики с алкоголем просто оказались самыми опасными и подрывающими силы. Когда мы с Эллефсоном жили вместе, иногда утром я просыпался и первым делом, сквозь затуманенные и покрасневшие глаза, видел Джуниора, сидящего с моей стороны кровати.

– Привет, Джуниор.

– Привет, Дэйв. Кокса хочешь?

– Ээээ… Конечно.

Именно так все и было. Как в фильме «Прощай, детка, прощай». Два, а то и три дня подряд. Эллефсон был моим приятелем и непременным спутником, но также ушлым парнем. Он знал, что, если накачает меня с утра (и, честно говоря, ему не нужно было заламывать мне для этого руки), весь оставшийся день за все буду платить я. А я и не возражал, поскольку Джуниор был моим подельником. Вдвоем накуриваться и гоняться за девочками куда веселее.

Что же до Гара и Криса, я полагаю, мне следует кое-что прояснить: не пристрастие к наркотикам привело к их увольнению из Megadeth; а последствия употребления. Почти все восьмидесятые наша группа жестко сидела на наркоте. И каждый заплатил за свой выбор. Насколько высока цена, зависело в основном от того, насколько хорошо или плохо мы были способны сочетать саморазрушительное поведение с настоящей и порой изнурительной работой, будучи хеви-метал-группой с «платиновыми» дисками. Не буду минимизировать свой вклад в нисходящую спираль, но истина заключается в следующем: Гар был менее, чем кто-либо, готов справляться со своей наркозависимостью, а следом за ним шел Крис. Мы с Джуниором занимали отдаленное третье и четвертое места (ладно, может быть, и не такие отдаленные). Также мы были основателями группы, доминирующей творческой силой и, таким образом, несли бремя со степенью ответственности, не разделяемой Крисом и Гаром. Уверен, что чувствовал это острее, потому что также сочинял бóльшую часть материала Megadeth, и давление оказывало определенное влияние на маниакальное поведение (по словам остальных), но я могу назвать это лишь безумием под воздействием алкоголя и наркотиков.

Гар медленно терял свое место в Megadeth, а затем потерял все и сразу. Во время остановки в Детройте, прежде чем выступить в панковском клубе «Блондинка», мы взяли нового барабанщика. Ко мне подошел паренек в грязной желтой футболке и невероятно узких джинсах. Глаза у него были красные, волосы длинные и спутанные.

– Эй, чувак, нужна помощь с настройкой барабанов? – спросил он.

Я понятия не имел, кто он, но нам действительно обычно нужна помощь с настройкой барабанов.

– Поговори с Гаром, – ответил я.

И этот парень пошел вповалку и заговорил с Гаром, и не успели мы оглянуться, как он стал барабанным техником в Megadeth. Ну, сам он себя «барабанным техником» не называл, но был, скорее, просто роуди. Неважно – описание работы было важнее, чем его название, и оказалось, что этот парень, звали которого Чак Билер, умел обращаться с барабанной установкой. 21 год, а уже ветеран и успел поиграть в нескольких панк-группах. И хотя Чак вырос на Среднем Западе, он в тот же вечер готов был запрыгнуть в гастрольный автобус Megadeth. Поэтому если вы, ребята, хотите связать себя с рок-н-роллом, вот вам небольшой совет: будьте готовы ответить, когда постучатся в дверь.

Чак нам понравился не только тем, что умел настроить барабаны Гара, но и сразу же мог приступить к делу и играть. А это означало, что частенько, когда Гар был неспособен или его вовсе не было во время отстройки звука, нам не нужно было ждать, пока он придет. В результате на концертах мы стали звучать даже лучше. Вместо того, чтобы приехать на площадку и настроиться на ходу, потому что барабанщик зависал в квартале красных фонарей (а гитарист плавал в моей блевотине), мы теперь могли должным образом подготовиться к выступлению – по крайней мере, с технической точки зрения.

И вот так Чак Билер стал барабанщиком Megadeth. Гар продолжал творить пиздец, а Чак просто оказался на месте и ждал своего часа. Помимо его таланта, именно его личные качества – в первую очередь, ответственность – помогли ему стать участником нашей группы.

Гар с Крисом были уволены на одной и той же неделе, летом 1987-го, сразу же после того, как мы завершили тур поездкой на Гавайи. Я поехал в этот последний этап турне, думая, что ситуацию можно спасти, но нет. Мы вернулись в Лос-Анджелес, и стало пропадать еще больше оборудования. А затем и Крис начал вести себя настолько ужасно, что я просто не мог больше это выносить. Некоторое время они с Гаром были безобидными, закладывали в ломбард свое оборудование, чтобы ширнуться. Теперь же это превратилось в непрекращающуюся, высасывающую душу битву. Ближе к концу ситуация стала просто безумной. Все было не так, все было ужасно. Пристрастие Гара лишило его способности делать что-либо для группы, а Крис… ну, думаю, Крис не хотел больше оставаться в Megadeth. Не уверен, что он хотел где-либо вообще играть – не только в Megadeth. Он был джазовым виртуозом, который увидел возможность добиться огромного успеха, и, я думаю, все это время оставался в конфликте с самим собой.

Как бы там ни было, Гар с Крисом группу покинули. Они пришли в качестве виртуального пакета услуг и точно так же ушли.

Замена Гара прошла довольно гладко, так как Чак слишком хотел переехать из Детройта в Лос-Анджелес и стать полноправным участником металлической сцены Западного побережья. Он знал наши песни, знал нас и привнес в группу нечто другое: прямолинейную динамику, которая остро контрастировала с более свободным стилем Гара. Гар использовал бочку и рабочий барабан, а затем просто играл барабанную дробь по малому барабану на каждый такт. Чак же играл на бочках и малом барабане, обильно используя хай-хэт; это был скорее панковский подход. Ни один из стилей не был «лучше», но никто не сомневался, что Чак здорово взбодрил группу. Это был почти глоток свежего воздуха – вернуться к прямолинейному долбящему хеви-металу.

Я думал, что уход Гара и Криса будет облегчением, но оказалось, что я немного просчитался, поскольку и сам уже давно пристрастился к наркотикам. Мы с Джуниором считали себя лучшими, и плевать, какими бы мы ни были угашенными, бухими или уставшими, мы были готовы выйти и сыграть. И не просто отбыть номер на сцене. Мы готовы были утереть нос кому угодно, даже если бы пришлось подохнуть.

Чак идеально влился в коллектив. Он умел зависать и умел играть. А чего еще желать? Но нам по-прежнему требовался новый гитарист на место Криса Поланда. Первым вариантом был парень по имени Джей Рейнольдс, который играл во второсортной группе Malice. По тем или иным причинам Malice так и не добились успеха, но были достойной группой с серьезными и преданными музыкантами. Когда я увидел Джея, решил, что это идеальный кандидат. Парень выглядел круто: высокий, подтянутый, с длинными светлыми волосами, сапоги до колен, играл на «стреле». Мы с Джуниором увидели его в клубе в Резеде, штат Калифорния, и я сразу же подумал: «Он настоящий металлюга; тот, кто нам нужен».

Я знал, что Джей всему научится, и ему, возможно, пока недостает таланта прийти на помощь и заменить Поланда. Но я решил, что мы можем с ним поработать. Я и раньше учил других играть и был готов сделать это снова.

К сожалению, Джей в этом плане оказался пустышкой. Он был наркоманом с хорошими связями, что сразу принесло Megadeth и пользу, и вред; польза состояла в том, что у нас с Джуниором теперь был ужасно легкий доступ к вроде бы бесконечным запасам наркоты; а вред… ну, у нас с Джуниором теперь был ужасно легкий доступ к вроде бы бесконечным запасам наркоты. Чак Билер в итоге переехал в то же здание, чтобы не тратить время на дорогу.

– Взять в группу Джея – самый умный наш поступок, ребята, – сказал я однажды то ли в шутку, то ли всерьез.

– Да… всегда с набитыми карманами.

Я засмеялся.

– И никаких посредников.

С Джейем проблем не было. Выглядел он круто, был классным парнем и всегда при деньгах. Забудь о проблемах с наркотиками – если бы Джей умел нормально играть, он бы, возможно, до сих пор был в Megadeth, потому что ладили мы с ним прекрасно.

Но гитарист из него так себе.

Джей приехал в студию Music Grinder, когда мы начали сочинять и репетировать и в итоге записывать третью пластинку, So Far, So Good… So What! После двух альбомов стиль уже утвердился: я играл основные ритм-партии, а другой гитарист играл единственный трек на ритм-гитаре прямо посередине. Поэтому я записывал дорожку ритма по правому каналу, дорожку – по левому, а другой гитарист записывал ритм-гитару прямо посередине. Мы делали так потому, что каждая песня имеет уникальное звучание, ставшее фирменным стилем Megadeth, ну а еще потому, что ритм я играю лучше, чем большинство ребят, побывавших в нашей группе. В общем, мы зависали в студии, и Джей должен был сыграть.

– Окей, давай послушаем твою партию, – сказал я.

Тишина. Джей сидел на высоком стуле и смотрел куда-то вдаль.

– Джей?

– Да… эммм… Если вы, парни, не возражаете, сюда приедет мой учитель гитары.

Учитель гитары?

– Ты о чем, чувак?

– Нет, все круто, – продолжил Джей. – Он сыграет соло, а потом и меня научит.

Джей улыбнулся как невинное дитя. Ощущение, что он несколько недель скрывал, что пытался прыгнуть выше головы, а теперь придумал решение. Только это никакое не решение.

Я повернулся к Джуниору, чья челюсть, как и моя, валялась почти на полу.

– Нам пиздец, – сказал я.

Он не мог со мной не согласиться.

Если бы мы удосужились хоть иногда репетировать, то могли бы это предсказать, но, поскольку студия была забронирована и оплачена и приближались сроки, не было другого выбора, как с распростертыми объятьями принять учителя Джея. Звали его Джефф Янг, и он создал ряд совершенно других проблем, нежели Джей Рейнольдс. На самом деле, если взять Джея и Джеффа и объединить их лучшие качества – игру Джеффа и стиль Джея, – получился бы один чертовски крутой гитарист, нарезающий спид-метал.

Бедняга Джефф выглядел как Бобби Шерман, с гладкими мальчишескими чертами и отлично уложенными волосами, словно каждое утро он в течение получаса сушил их феном. Когда мы вошли в студию, на нем были мокасины Sperry и тихоокеанские ужасно короткие шорты, которые сидели на нем почти как женские облегающие шорты. Не стоит забывать, что это было еще до Майкла Джордана, когда подростки стали носить широкие баскетбольные шорты до икр, и все остальные последовали этому примеру. В некоторых уголках мира (разумеется, не в моем) Джеффа посчитали бы стильным. Для меня он таковым не являлся.

Но он был готов играть материал Джея, и его нельзя было за это не уважать.

– Давай-ка посмотрим, что ты умеешь, – сказал я.

Джефф начал играть, и, будь я проклят, он сразил меня наповал. Ничего подобного я не слышал и не видел. В Лос-Анджелесе в то время было немало талантливых гитаристов, и большинство из них сделаны из одного теста: выглядели как бандиты. Но Джефф был другим, и тот факт, что его внешний вид давал неверное представление относительно его мощного стиля игры, действительно застал меня врасплох. После того как Джефф немного поиграл, мы с Джуниором извинились и ушли обсудить с глазу на глаз. Сейчас кажется, что мы оба были не в себе. Уверен, что был впечатлен, когда увидел, как играет Джефф, так что оставался вопрос об адекватности моей оценки.

Тем не менее…

– Он хорош, – сказал Джуниор, – но знаешь…

– Да, придется познакомить его со «Школой рока 101».

Джуниор рассмеялся, во‑первых, потому что он и сам был выпускником этой школы. Он знал расписание и правила.

Обложка альбома So Far, So Good… So What!

Вот одежда, которую ты будешь носить. Вот обувь. Вот такие побрякушки носят в метал-тусовке. Вот что ты делаешь с волосами (распустить, а не собирать их кверху).

Мы вывели Джеффа на улицу и немного с ним поговорили, пытались получше прочитать, что он собой представляет как человек, но было очень сложно, и у нас совсем не оставалось времени. Я до сих пор был в шоке из-за ситуации с Джейем. Джефф вежливо кивнул, ответил на каждый вопрос с правильным количеством энтузиазма, но мне было нелегко перейти к самой важной части. Той, где я предложил бы ему сотрудничество. Я не мог смириться с его шортами и мокасинами. Он был в солнцезащитных очках, поэтому я не видел его лица. Такой красавчик, и я начал про себя думать, не пожалею ли я об этом.

Я сделал глубокий вдох.

– Джефф, мы бы хотели видеть тебя в группе.

Он кивнул, пытался сдержать эмоции. По сей день я не уверен, ожидал ли Джефф такого развития событий; весьма возможно, что у него не было никаких стремлений, кроме как помочь Джею вписаться в Megadeth. Конечно, Джефф удивился.

– Но есть одно «но»… – добавил я.

– Что именно?

– Тебе придется все поменять.

Джефф хихикнул.

– Что ты имеешь в виду все?

– Сменить прическу, одежду, то, как ты ходишь и говоришь. Все.

Джефф провел рукой по своим волосам – мечте подростков, посмотрел на свои мокасины и пляжные шорты. Уверен, ему казалось, что он выглядит великолепно, и во многих частях вселенной, особенно в Южной Калифорнии в конце 1980-х, он, возможно, таковым и был. Но не в хеви-метале. И уж точно не в Megadeth. Джефф пожал плечами и неуклюже улыбнулся.

– Окей, чувак. Как скажешь.

Сегодня я понимаю, что замена Джея на Джеффа была, скорее, кадровым вопросом, который можно было решить помягче. Я просто позвонил Джею и сказал, что больше он с нами не играет – хотя он толком и не успел стать участником группы. Это было хладнокровно и жестко, и я жалею о том, как все вышло[29]. Но такого рода решения естественным образом ложились на мои плечи; никто больше не хотел брать на себя ответственность. Хотя, соглашусь, чья бы корова мычала – я и сам был далеко не на сто процентов надежным и трезвомыслящим человеком. Но, опять же, это была моя группа. И как бы там ни было, мне приходилось брать бразды правления.

* * *

После пересведения Peace Sells Полом Лани лейбл Capitol Records привлек его для микширования пластинки So Far, So Good… So What! У Пола был весьма впечатляющий послужной список. Просто, по моему мнению, это был неправильный список. Пол стал известен своей работой с Родом Стюартом, и я не знал об этом до того, как мы его наняли, иначе я бы наложил на решение лейбла строгое вето. Род Стюарт, особенно к концу 80-х, был значимой поп-фигурой. Megadeth были трэшем. Да, действительно музыкальные жанры могут и пересекаться. Разумеется, полно примеров, когда звукоинженеры и продюсеры из одного жанра сотрудничают с другими. В общем, это довольно нелепое партнерство. Попса и металл друг с другом не дружат. Каждый жанр знает, где живет его оппонент, и пытается держаться на расстоянии. Они выбирают разные улицы, районы и почтовые индексы.

По тем причинам и не только я был настроен скептически. Но остался доволен пластинкой и песнями, которые мы сочинили. Чак привнес в группу новое измерение, а теперь и Джефф начал вписываться. Может быть, подумал я, все получится.

К этому времени стало некой традицией помещать на альбом Megadeth один кавер. После «These Boots Are Made for Walkin’» и «I Ain’t Superstitious» мы зарекомендовали себя как группа, переигрывающая не стандартные для тяжелого жанра песни, причем только с характерной для нас «металлизацией оригинала». Да, если решаешь переиграть поп-песню, это идет вразрез с философией металлической музыки, но отличную песню не испортишь. Я относительно рано решил, еще во время творческого процесса и записи, что хочу включить в новый альбом кавер на Sex Pistols. Я давно фанател от панка и был по уши влюблен в Pistols. Я предложил «Problems» – одну из своих любимых панковских песен, – идеальный кавер, но Джей Джонс со мной не согласился.

– Если ты собираешься перепеть песню Pistols, это должна быть «Anarchy in the UK», – сказал он.

Выбор Джея был одновременно и философским, и прагматичным. Если и была песня Sex Pistols, которую все знали, – это «Anarchy in the UK». Слушатель мгновенно узнавал этот трек, следовательно, кавер был заведомо коммерчески успешным.

– И потом, эту тему стоит переиграть, поскольку вы – политическая группа, – добавил он.

С этим я был готов поспорить. Мы сочиняли очень мрачные песни, содержащие апокалипсические образы войны и смерти, но это не означает, что Megadeth – политическая группа. Во всяком случае, на тот момент мы ей не являлись. Да, мы затрагивали политические темы – самым очевидным примером будет «Peace Sells», – но открыто публичными никогда не были.

Тем не менее, немного поразмыслив, я согласился с Джейем, и мы решили записать «Anarchy in the UK». Самое прикольное было то, что сыграть в этом треке на гитаре мы пригласили Стива Джонса из Pistols. Мы не знали, как он отреагирует на приглашение, но он сразу же согласился. Стив жил в Южной Калифорнии и просто выбрал день, приехал к нам на своем мотоцикле «Триумф» и вошел в студию с улыбкой на лице и… гипсом на руке!

– Какого черта с тобой случилось? – спросил я его.

Он посмеялся.

– А, ехал на своем байке в Брентвуде, и вдруг откуда ни возьмись появилась какая-то женщина. Я перелетел прямо через руль.

Но будучи гордым парнем и жизнерадостным панком, Джонси не собирался позволить такой мелочи, как сломанная рука, помешать ему играть. Мы поваляли дурака и немного поговорили о музыке. Само собой, я был совершенно очарован, поскольку являлся большим поклонником Pistols, и невероятно круто было находиться в студии рядом со Стивом. Однако, когда я предложил приступить к работе, он обратился со странной просьбой.

– Мне нужно сто баксов и минет.

Я рассмеялся. Как и Дэвид Эллефсон, который был в это время рядом со мной. Джонси не смеялся.

– Чувак, ты прикалываешься, да?

Никакой реакции.

– Я тебе вот что скажу, – продолжил я. – Дам тебе штуку баксов, и ты пойдешь и найдешь себе миньетчицу, потому что я не собираюсь звонить, чтобы приезжали в студию и ублажали тебя.

Джонси в тот момент находился на стадии завязки (не помню, пересек он финишную черту или нет) и, полагаю, возможно, просто решил нас подъебать смеха ради. А может быть, был совершенно серьезен. Как бы там ни было, к моему огромную облегчению, все это как-то само собой разрешилось, и к концу дня Стив уже сидел в студии и играл на гитаре в песне «Anarchy in the UK», а я пытался плеваться в микрофон в стиле Джонни Роттена.

Между записью So Far, So Good… So What! и выходом пластинки много чего произошло – хорошего и не очень. Среди хорошего – появление в фильме «Закат западной цивилизации, часть II: Годы металла», документальный фильм режиссера Пенелопы Сфирис о металлической сцене Лос-Анджелеса конца 1980-х. Песня «In My Darkest Hour» была включена в саундтрек, и я засветился на рекламном плакате к фильму. Довольно примечательно, учитывая нашу привязанность к наркотикам и разврату. Парни из Megadeth оказались, вероятно, самыми умными и адекватными артистами в фильме. Не знаю, говорит это больше о нас или общем положении хеви-метала конца 1980-х. Полагаю, и то и другое. По моему мнению, Пенелопа, которая также выступила режиссером видеоклипа Megadeth на песню «Wake Up Dead» с альбома Peace Sells, – просто гений; ей идеально удалось передать ощущение той эпохи, во всем своем славном, саморазрушительном упадке. Фильм был оценен по достоинству критиками и отчасти помог убить движение глэм-рока[30] в Южной Калифорнии. Уже хотя бы за это Пенелопа заслуживает огромного одобрения.

Несмотря на весь наш успех и очевидную восходящую траекторию, у Megadeth все еще оставались проблемы. И Джефф Янг, и Чак Билер быстро погрузились в культуру группы, и бóльшую часть времени я отказывался принимать очевидное – мы катились в пропасть. Все это проявлялось как в трагическом, так и в комическом смысле, а иногда и трагикомическом.

В какой-то момент в середине 1980-х я собирался на свидание с Белиндой Карсли, бывшей вокалисткой почти чудовищно популярной девичьей группы под названием Go-Gos, а на тот момент – сольной артистки. В этом случае я был более чем рад отложить на время свои принципы относительно того, чтобы заводить случайные знакомства с поп-музыкантами. Белинда была великолепна, и в то время мелькала повсюду (при этом не была замужем). Я понятия не имел, нравились ей Megadeth или хеви-метал в целом. Я лишь знаю, что через посредника должен был с ней встретиться и пойти на старомодное «свидание». Белинда пришла в студию Music Grinder, когда мы начали сводить So Far, So Good… So What! К сожалению, она оказалась ужасно не вовремя. Буквально за несколько минут до того, как она приехала, я закончил нюхать воздушный шарик с героином. И когда она постучала в дверь, я бросил пустой шарик за комод и закурил косяк – лучше сладкий аромат травы, чем едкий запах герыча. Белинда зашла в комнату, поистине ослепительная, – и должен прибавить, трезвая, – и улыбнулась.

– Привет, – сказала она.

Я пытался подавить полные дыма легкие, но безуспешно.

– Кхе-кхе, – рявкнул я, и воздух наполнило серое облако.

Белинда развернулась на каблуках и вышла из комнаты. Так и завершилась эта любовная история. Полагаю, она была обречена с самого начала.

* * *

Когда So Far, So Good был практически готов и оставалось лишь финальное сведение, Пол Лани решил, что ему не хватает вдохновения и он хочет перебраться в северную часть штата Нью-Йорк. Южная Калифорния его не устраивала.

– Поехали в Берсвилль, – сказал он.

– Куда?

– В Берсвилль. Это рядом с Вудстоком.

Вудсток…

То, как он это сказал, можно было бы подумать, что он говорит о Шангри-Ла. Конечно же, я понял, о чем он. Вдохновение важно, когда сочиняешь или творишь в любом виде искусства, и если Пол считал, что близость к Вудстоку или пастушьим красотам северной части Нью-Йорка поспособствует лучшему качеству записи, то я обеими руками «за».

До определенного момента.

Студия Bearsville была основана в 1969 году (да, это год, когда в Вудстоке проходил музыкальный фестиваль – вряд ли это лишь совпадение) Альбертом Гроссманом, талантливым менеджером, в чей послужной список входили Боб Дилан, Дженис Джоплин и the Band. Все эти артисты и многие другие называли студию в той или иной период своим домом, поэтому место славилось своей репутацией. Однако Гроссман умер за пару лет до этого, и теперь студия находилась в упадке. Не могу сказать наверняка, начался ли этот процесс к тому времени, как мы приехали туда сводить So Far, So Good. Знаю лишь, что прошло несколько дней, а я уже был сыт по горло этим Вудстоком. Раздражение мое имело мало общего с сельским окружением и всем, что связано с эксцентричностью Пола Лани.

Должен признать, что не питаю огромной любви к этой затее. Черт возьми, я же был нариком, и поехать на гастроли – настоящий вызов для любого торчка. Это была работа двух людей – меня и Пола, – и в дорогу я мог взять лишь небольшой запас героина, поэтому знал, что очень быстро он закончится. Лететь через всю страну и отсиживаться в какой-то глуши – это столкновение с реальностью, а значит, рано или поздно мои запасы снизятся до минимума, и будет очень хреново. И как только мне становилось хреново, все начинало рушиться. Я не мог сосредоточиться и работать.

Но самое главное, что Пола я больше терпеть не мог. Все меня в этом парне стало раздражать, начиная с его настойчивости в уроках этикета во время еды («Дэйв, неправильно ты ложку держишь!») и заканчивая его безумно дотошным подходом к процессу сведения пластинки. Через несколько дней раздражение сменилось презрением, вплоть до того момента, когда я не мог смотреть на этого чертового парня без чувства отвращения.

Как назло, в то же самое время в Bearsville Studios записывалась еще одна группа, и оказалось, что они тоже не в восторге: Raven, очередная группа, на которую повлияла Новая волна британского хеви-метала. Мы начали тусоваться, и, когда они уехали, по какой-то необъяснимой причине мне вдруг стало все кристально ясно: Пол Лани – не тот, кто нам нужен.

Всякий раз, когда мы вносили изменения в процессе производства или на стадии сведения, решение исходило от лейбла. Однако на этот раз решать было мне. Я должен был бороться за свою позицию и видение, и перспектива казалась неприятной. Но нужно было это сделать. Уже следующим утром – как по расписанию – я проснулся и сделал себе чашечку кофе. Стоя на кухне и протирая заспанные глаза, я выглянул в окно и увидел то, что не поддавалось объяснению. Там стоял Пол Лани, уважаемый продюсер крупного лейбла, и тащился по лесу в одних трусах. Видя этого полуголого пекаренка «Пиллсбери»[31], кормящего оленя яблоком с руки (очищенным от кожуры и с удаленной сердцевиной, кстати говоря), я понял, что это уже перебор.

Мне нужно уехать. Уехать прямо сейчас. Сегодня.

Уже через несколько часов я летел в Лос-Анджелес. К концу недели мы уволили Пола Лани и пригласили немецкого звукоинженера Майкла Вагенера свести пластинку. Майкл работал с плеядой рок- и метал-групп, в том числе и Metallica, однако на So Far, So Good он проделал отвратительную работу, похоронив все под слоем реверберации и в целом придав записи грязный звук.

И хотя в конечном итоге альбом достиг «платинового» статуса, реакция критиков была неоднозначной. Мне досталось за коверканье текста в песне «Anarchy in the UK», и в целом музыкальная пресса отнеслась к пластинке не так хвалебно, как к предыдущим нашим релизам. Ничего удивительного в этом нет – в конце концов, мы не были новичками, и, как правило, к новой группе относятся мягче, чем к более опытной. На Megadeth ставки были выше. Как и ожидания.

Именно после выхода So Far, So Good я стал развивать в себе умение воспринимать критику менее болезненно. До того момента я был королем эффектных реплик, и, пока я старался, чтобы несколько неприятных рецензий не испортили мой взгляд на всю индустрию или не отразились на моем отношении к маркетингу и публичности, они, безусловно, оказывали на меня влияние. Я перестал обращать внимание на рецензии и сосредоточился больше на фанатах Megadeth и том, как они реагировали на нашу музыку. И для меня рецензии всегда имели некоторую биполярность: «Он великолепный гитарист, но его пение напоминает звуки двух трахающихся кошек». Даже если это правда, спустя время это устаревает. И как бы там ни было, я никогда не понимал критический анализ, ставящий подлость превыше всего остального.

Я не тот, кто ведет учет, когда дело касается СМИ (в этой игре невозможно выйти победителем). Все-таки следует оценивать роль самого музыканта. В конечном счете, его работа заслуженно получит признание или провалится; творчество артиста красноречивее любых слов.

Открываем выступление Dio в 1988-м. Слушаю рев толпы на арене «Лонг-Бич» – мое любимое место с детства. Фотография Роберта Мэтью

10. Карнавал на колесах

«За идею! Верните Ирландию ирландцам!»

Люблю Соединенное Королество. Это же, в конце концов, родина хеви-метала. Впервые Megadeth отправились туда с гастролями в 1987 году, после выхода альбома Peace Sells. Я все еще был довольно наивен и полон амбиций и готов покорить мир, но предстояло кое-чему научиться и познать – к примеру, как пить сидр Strongbow Super.

Однажды ночью в баре отеля, закинув за воротник около дюжины баночек этого напитка, я поковылял к себе в номер, чтобы лечь в кровать. Мы с Эллефсоном в том туре жили в одном номере, но он ушел на концерт Deep Purple. К тому времени, как голова моя рухнула на подушку, я понял, что мне хреново. Сидр выглядел как пиво, на вкус как сладкий уксус, а алкоголя в нем оказалось в два раза больше, чем в обычном американском пиве. В какой-то момент в промежуток между тем, как я вырубился и проснулся среди ночи, меня конкретно накрыло. Мало того, что я был дезориентирован, а еще и ни черта не видел. Зачастую отели в Англии – это древние здания в виде замков, с толстыми, звуконепроницаемыми стенами и тяжелыми шторами, высотой от пола до потолка, препятствующими проникновению света. И когда просыпаешься в три часа утра, а мочевой пузырь готов лопнуть, лучше научиться нашарить путь до туалета в темноте.

Рву струны во время соло, вечер в Лонг-Бич в 1988-м. Фотография Роберта Мэтью

А если ты в говнище пьян, тебя ждет нелегкий путь.

Я сел на кровати и безуспешно попытался найти лампу или настенный выключатель. Зачем? Потому что в этом отеле не было настенных выключателей (или, как я потом обнаружил, почти во всей Англии); вместо этого свет управлялся крошечными кнопками, которые едва выпирали из поверхности стены. В темноте можно всю ночь щупать руками по штукатурке, и попытки не увенчаются успехом. Шатаясь, я побрел по комнате в кромешной тьме – даже рук не видно перед лицом. Наконец, я нашел то, что вроде бы казалось какой-то крышкой. Решив, что это стульчак (но не особо задумываясь, так это или нет), я поднял его, опустил штаны и начал ссать.

Аааааа… Наконец-то.

Затем доковылял обратно до кровати и отключился. И только утром понял, что на самом деле произошло. Проснулся и увидел: Джуниор стоит над моей кроватью, а на лице – отвращение.

– Эй, чувак. Ты че, нассал в мой чемодан?

* * *

Спустя полтора года, в августе 1988-го, мы вернулись в Великобританию в рамках тура «Монстры рока», в котором также участвовали KISS, Iron Maiden, Guns N’ Roses и Дэвид Ли Рот. Началось все зрелищно, с концерта перед публикой в 114 000 человек в Касл-Донигтоне. Сидр был на этот раз наименьшей проблемой. Буквально за несколько минут до того, как выйти на сцену, я сидел в своей гримерной, пытаясь смастерить трубку для гашиша из жестяной банки, используя небольшой нож для сыра, который позаимствовал во время бесплатной трапезы перед концертом. Не успел я опомниться, как по тыльной стороне руки потекла кровь.

– Твою ж мать…

Схватил полотенце, смастерил жгут и приложил на несколько минут. Мне повезло. Могло быть куда хуже. Несколько бинтов остановили кровотечение, и я смог выйти на сцену и играть. Шоу ведь должно продолжаться, верно?

Дело в том, что к тому времени, как мы добрались до Донингтона, я был прилично обдолбан. Я достаточно знал об использовании наркотиков, чтобы ожидать самого худшего: в конце концов, кокаинщику и героинщику в дороге приходилось тяжко, и никак нельзя избежать этого неприятного ощущения. Никто (ну, почти никто) не был настолько безумен, чтобы брать с собой в багаже пакет герыча, поэтому ты фактически принимал тот факт, что, когда покидаешь страну и уезжаешь в турне, у тебя несколько дней будет ломка. Чтобы облегчить боль, ты занимаешься самолечением в любом виде, который соответствует твоим нуждам. Пьешь, куришь травку… втягиваешь гашиш через жестяную банку. Любыми возможными способами. Со временем, спустя 3–4 дня, может быть, неделю, тебе станет лучше. В туре всегда можно было определить нарика: они постоянно шаркают вокруг, вынюхивают, стараясь получить доступ к наркоте, и выглядят так, словно болеют гриппом. А затем чудесным образом им всем вдруг становится лучше.

Или нет.

Если пребываешь в отчаянии, всегда можно перейти к более опасной тактике. Узнать, где находятся наркоманские районы, улицы красных фонарей, и действовать соответствующим образом. Если не хватает смелости пуститься в такое приключение, можно попробовать более разумный и тонкий подход: поискать помощи у лояльно настроенного медицинского работника.

Это был довольно распространенный метод, используемый парнями, которые просто не могут переносить ломку в дороге. И таких в туре «Монстры рока» было немало. Черт, да взять хотя бы Megadeth и Guns N’ Roses, там было столько нариков и алкашей, что можно смело открывать свой реабилитационный центр.

Когда начались гастроли, в воздухе чувствовалось напряжение, и в самый первый день, в Касл-Донингтон, волнение обернулось трагедией, поскольку двоих фанатов задавили насмерть, когда во время выступления Guns N’ Roses толпа ломанулась к сцене. И к такому нельзя относиться позитивно или цинично. Было грустно и ужасно, и даже при том, что Megadeth непосредственно не принимали в этом участия, произошедшее сказалось на всех нас. Затем, всего за пару часов после концерта, Дэвид Эллефсон, так сказать, вышел из тени и признался… что покидает тур «Монстры рока», чтобы вылечиться от героиновой зависимости. Любого, кто следил за хеви-металом, вряд ли шокировала новость о том, что участник Megadeth обратился в центр реабилитации. Но почти каждый бы утверждал, что этим участником был я, а не Дэвид Эллефсон.

Он принял это решение не от нечего делать. Дэвиду стала капать на мозги его девушка, Чарли, а также его накрыла волна тревоги после выступления перед публикой свыше 100 000 человек. Но больше, чем что бы то ни было другое, я полагаю, прозрение Дэвида было вызвано желанием покончить с тяготами ломки. Проще говоря, у него закончился героин, и ему нужно было «поправить здоровье».

В результате Megadeth были вынуждены отказаться от тура «Монстры рока», и решение имело далеко идущие последствия. Пришлось отменить выступления на семи футбольных стадионах, и около полумиллиона поклонников остались явно не в восторге. Речь идет об очень серьезных деньгах. И все в этом сценарии меня раздражало – от проблем Дэвида до последовавшего затем фиаско со СМИ. Каждый в турне знал, что происходит, но почему-то наш агент и менеджер решили придумать какую-то нелепую отмазку в стиле Spinal Tap, и Megadeth неохотно были вынуждены отказаться от турне после того, как басист группы… поскользнулся в ванне отеля и вывихнул чертово запястье!

– Вы че, прикалываетесь? – Спросил я. – Ничего лучше придумать не могли? Да кто нам поверит?

Само собой, никто и не поверил, и негативные последствия оказались мгновенными, не только с точки зрения доходов от наших денежных сборов, но и продаж пластинок, имиджа и репутации группы. Это был один из самых важных и масштабных туров в истории металла, и Megadeth сами же себе перекрыли кислород. В мгновение ока настоящая история просочилась наружу, и все стали тыкать в меня пальцем. Все ведь уже очень давно размышляли о том, что я принимаю наркотики, но я не признавался в этом публично. Я ничего не говорил и уж точно никогда не приплетал Дэвида. И поэтому, когда он лег в клинику, все естественным образом предположили, что виноват я. Честно говоря, я не особо был заинтересован в том, чтобы винить кого-либо за плохое поведение, вне зависимости от того, мое оно или чужое. Ответственность имеет первостепенное значение, когда дело касается развития меня как человека, поэтому я довольно быстро начинаю называть это херней, когда слышу, как кто-нибудь ноет о своих несчастьях. Мне проще было бы сказать, что я стал профессиональным и матерым героинщиком под руководством Криса Поланда и Гара Самуэльсона, но это было бы нечестно. Также нечестно полагать, что Дэвид Эллефсон остался бы чист и трезв, если бы не дружил со мной. Все мы были пассажирами одних и тех же американских горок. Никто не приставлял ствол к виску и не заставлял нас ехать.

Но никто и не сказал, когда остановиться. Каждый из нас принял решение самостоятельно, с разной долей успеха.

Я последовал примеру Дэвида, предпочтя лечь в клинику добровольно и без лишнего шума – в небольшое местечко в Ван-Найс, штат Калифорния. Смешно было бы утверждать, что меня силой втянули в процесс реабилитации. Я согласился отчасти из-за того, что знал: у меня есть проблема, и употребление наркотиков становится все более неуправляемым и болезненным, нежели веселым, но по большей части потому, что другие предполагали, что это хорошая идея. Моя девушка Диана неоднократно предлагала мне обратиться за помощью, и ее вмешательство происходило из искренних побуждений и любви. Другие были настроены более прагматично. Музыкальная индустрия, о чем я был предостережен, стала носить менее безумный и непредсказуемый оттенок поведения. Если ты хотел сохранить карьеру, тебе, по идее, стоило завязать.

По идее.

Помню, как регистрировался в приемном отделении, заполнял анкету и чувствовал вселенскую грусть. Я был так обдолбан, что хотел и дальше получать кайф от наркотиков. И я не говорю, что накачивался этим дерьмом между концертами или репетициями; я репетировал в перерыве между тем, пока был под кайфом, и давал концерты, отдыхая от наркоты. Мне пришлось оказаться на самом дне. Я причинил боль себе и своим поклонникам. Настало время справиться с этой ситуацией.

Только это было не так. Далеко не так.

После пары дней лечения я позвонил другу и спросил, не мог бы он принести что-нибудь в медицинское учреждение, чтобы было не так скучно и больно.

– Конечно! – ответил он. – А чего тебе нужно?

– Ты сам знаешь.

– Лады, без проблем.

Мой кореш приехал на следующий день, держа в руке гитарный кофр. Я сказал медсестрам, что исполнение музыки меня расслабит; избавит от дискомфорта и тревоги. Они сочувственно улыбнулись. Как только они ушли, я снял переднюю панель гитары и вытащил оттуда шарик с героином, спрятанный внутри. Больше не было никаких трудностей с тем, чтобы пронести героин в клинику, – все равно что пронести пиццу (чем я тоже занимался). Спустя восемь дней после регистрации я вышел не меньшим наркоманом, чем был, когда туда приехал. Меня заставили подписать бумагу, подтверждающую, что я покидаю клинику «вопреки рекомендациям врачей».

Я посмотрел на бумажку и посмеялся.

– Знаете что? Если кому-то и следует покинуть это место, так это мне, потому что я проносил сюда наркотики, а вам не было до этого никакого дела. Вы не настроены всерьез помогать людям.

Но, разумеется, мне тогда никто бы и не смог помочь. Еще долгое время.

* * *

Состав Megadeth, записавший альбом So Far, So Good… So What!, и года не продержался, развалившись в конечном счете под натиском личностных конфликтов, обусловленных преимущественно наркотиками и алкоголем. Багаж Чака Билера включал в себя беспечного гитарного техника и его кореша по прозвищу «Гаджет».

Как-то вечером я зависал с Гаджетом, и мы пошли за героином. Одним из строжайших правил, касающихся покупки героина, было то, что ты никогда не носишь это дерьмо при себе. Ты носишь его в себе. Как только сделка завершена, воздушный шар попадал к тебе в рот. И таким образом, если тебя останавливала полиция, ты мог проглотить улику. Но что сделал Гаджет? Он запихнул свой шарик между сиденьями моего кабриолета Z28. Мы еще не успели отъехать, как к машине подбежали люди с оружием.

– Руки вверх, ублюдки!

Я застыл. Не было ни света фар, ни сирен. Я даже не знал, откуда эти ребята – из правоохранительных органов или же просто барыги, пытающиеся нас развести. Но это действительно были копы. Я проглотил свой шарик и тут же начал думать о последствиях. Копы прошмонают тачку, возможно, эвакуируют ее, и я отправлюсь за решетку. Однако удивительно, что все произошло совершенно иначе. Вместо этого арестовали Гаджета, потому что он был не в машине и совершал покупку. Только копам Гаджет был не нужен. Им был нужен парень, продавший нам героин. Поэтому они меня отпустили и забрали Гаджета, чтобы тот вывел их на барыгу. Кончилось все тем, что Гаджет на несколько дней угодил за решетку и сидел в одной камере с парнем, которого сдал. Я отстегнул адвокату больше пяти тысяч баксов, чтобы решить эту проблему, но после этого не был уверен, можно ли оставлять Чака в группе. Слишком много безумия и драматизма.

Фототелеграмма со съемок видеоклипа «Wake Up Dead» с альбома Peace Sells. Этот снимок сделан внутри самолетного ангара в аэропорту Бербанка, и после съемок поклонники совершили над самолетами акт вандализма. Фотография Роберта Мэтью

Чак покинул Megadeth к весне 1988-го; по жестокой иронии судьбы его уходу поспособствовал его же собственный барабанный техник, во многом так же, как Чак заменил в свое время Гара.

На самом деле, это была двухдневная история. Мы играли в Антриме, в Северной Ирландии, и я находился за кулисами перед шоу, потягивал пиво «Гиннесс», как вдруг услышал, что кто-то в толпе продает самопальные футболки Megadeth. Это было запрещено; на концертах Megadeth футболки разрешалось продавать только официальным дилерам. Поэтому я сказал: «Кто-то должен прикрыть этому парню лавочку и забрать у него футболки». Я признаю, что в этот момент детали начали становиться немного размытыми. Помню разговор на повышенных тонах в гримерной, и кто-то пытался объяснить мне, что с продаж футболок деньги идут «за идею», и я помню, как рявкнул на этого парня: «Да насрать мне на вашу идею, никто не смеет продавать футболки на моих концертах!»

Парень продолжал говорить что-то об организованной религии, угнетении и нетерпимости. В сущности, он подводил итог продолжавшемуся конфликту между католиками и протестантами в Северной Ирландии, хотя я не понимал этого и поначалу не знал об этой проблеме. И был слишком пьян, чтобы париться. К тому времени, как я вышел на сцену, я себя уже не контролировал. Помню, мне прилетела в голову английская монета, которую кинул какой-то паренек из толпы. Я попытался его найти, хотел вытащить на сцену и ебнуть по башке гитарой. Дебош на сцене мне был давно знаком – я уже один раз вышвырнул видеоэкран во время концерта в Нью-Йорке и отпиздил фаната в Миннесоте после того, как тот влетел на сцену. Разумеется, оба раза я был в говнище, поэтому, когда я заметил этого парня, который пытался перелезть через ограждение и направиться ко мне, я был готов ему навалять.

Молод и не боюсь снять с себя рубашку. Фотография Росса Халфина

Охрана остановила его до того, как он перелез через ограждение, но настроение в тот вечер было испорчено. Закончилось все тем, что я некоторое время находился за усилителями, пока наводили порядок, и увидел, как Чак со своим барабанным техником, Ником Мензой, курят травку и занюхивают несколько дорожек кокса.

Я громко заржал.

– Так вот чем вы тут, ребята, занимаетесь?

И действительно, именно этим они и занимались – между прочим, уже несколько месяцев. Мне было насрать. Я вернулся на сцену и продолжил играть перед беснующейся публикой. Последнее, что помню – я схватил бутылку шнапса, которая всегда стояла рядом с Чаком, и сделал несколько больших глотков. Оставшуюся часть концерта я не помню, но мне потом рассказали, что случилось. Перед тем, как сыграть последнюю песню вечера, «Anarchy in the UK», я произнес следующее:

– За идею! Верните Ирландию ирландцам!

Я не знал, что делал или что говорил. Уверен, я решил, что это прикольно, – безобидный, патриотичный лозунг. Вроде фразы Пола Реверы: «Один, если по суше, два – если по морю». Другими словами, невежественная глупость. Но мои слова фактически чуть ли не разделили Красное море перед сценой: с одной стороны – католики, с другой – протестанты. А общим у них было состояние алкогольного опьянения и желание подраться при малейшей провокации. И я им это устроил. Выступление немедленно завершилось, и нас быстро вывели с территории в пуленепробиваемом автобусе.

Карнавал продолжился, и на следующий день мы отыграли в Ноттингеме, Англия. К тому времени, как мы отстроили звук, Чак был уже слишком «выжженным», чтобы играть.

Уже некоторое время Ник умолял попробовать посадить его за установку Чака. «Я играю лучше него, – говорил Ник. – Дай мне сыграть». Теперь у него появился шанс. Ник прыгнул за установку и тут же приступил к первой песне, которую я написал буквально за несколько часов до этого. Она в итоге окажется на альбоме Rust in Peace. Имея рабочее название «Holy Wars», она стала следствием моего замешательства после прошлой ночи. Хотя большинство, включая меня самого, всегда смеются, слыша историю выступления Megadeth в Антриме, в тот момент я был крайне смущен, поэтому хотел написать нечто вдумчивое и полное раскаянья. Поэтому совершил самоуничижительный выстрел в самого себя, написав следующие строки:

Глупцы вроде меня бороздят моря

И ступают на чужую землю.

Спрашивают овец, уповая на их веру:

«Вы убиваете по воли Божьей?»

Ник сыграл безупречно. Он еще не стал нашим барабанщиком, но вполне мог им стать. С этого момента не было никакой необходимости терпеть провалы Чака или даже смиряться с тем фактом, что мы с ним не ладили. У нас был вполне способный, приветливый барабанщик, жаждущий своего часа.

Найти замену Джеффу Янгу оказалось гораздо более сложной задачей, но его уход был одновременно необходимым и неизбежным. У Джеффа случались заскоки и проблемы с самоуверенностью, и все эти черты не очень идеально сочетались с моими. К примеру, однажды вечером во Флориде он закатил истерику и угрожал уходом. Причина гнева Джеффа? Открыв один из моих чемоданов, он обнаружил в нем старое любовное письмо, написанное для меня девушкой по имени Доро Пэш, вокалисткой немецкой метал-группы Warlock. Она была милой телочкой, и я был польщен ее вниманием, поэтому оставил письмо, даже при том, что из этих отношений ничего не вышло. Но Джефф, безуспешно преследовавший Доро в предыдущие месяцы, был так оскорблен этим, что посчитал, что не может больше играть в Megadeth. На самом деле я считал, что злиться как раз должен я, – он, в конце концов, залез без спроса в мои вещи.

Но тот эпизод оказался лишь ложной тревогой. Джефф тогда не ушел, но его поведение стало настолько неадекватным, что я был готов указать ему на дверь. Когда я узнал, что как-то вечером Джефф пригласил мою невесту Диану на свидание – причем, я полагаю, угашенный в говно – и сказал ей, что мечтает заняться с ней сексом, трахая свою подружку… ну, это была черта, которую нельзя переступать. Ты не должен гадить там, где ешь, и не должен пытаться трахнуть невесту своего коллеги по группе. Особенно, когда этот коллега – твой начальник.

Так что мы с Джеффом созвонились, и я сказал ему, что больше он в группе не играет. Никаких длинных слезливых историй, никаких объяснений. Все. Давай до свидания. Через несколько минут он уже был дома, в котором мы жили с Эллефсоном. Приехал на розовом «Юго» и стал барабанить в дверь, рыдая как девка.

– Чувак, пожалуйста, впусти. Прости меня!

– Убирайся отсюда на хер, Джефф!

– Да ладно тебе, старик, – умолял он. – Я заправился.

Заправился – это не извинение, а скорее термин, который мы использовали для описания наркотического опьянения. Если ты заправился – значит, достал наркоту. И готов тусоваться.

Ну, разумеется, я распахнул дверь. Джефф вошел, снова извинился, а затем поделился своими запасами со мной и Эллефсоном.

Утром мы вышвырнули Джеффа из группы.

Забавно наблюдать, как время лечит. Не так давно мы встретились все вместе – тот кратковременный состав Megadeth 1988-го (в том числе Джефф Янг, который теперь давно завязал с веществами и победил рак), – чтобы поработать над пересведенной версией пластинки, и от души поржали, вспоминая тот год, прожитый в желчи и негативе. Мы обнялись, извинились друг перед другом, посмеялись над собственной порочностью и общим безумием того времени. Но тогда, эх… было жестко. Мы хотели прикончить друг друга, и нам почти это удалось.

Пытаюсь раскусить дерево. Фотография Роберта Мэтью

11. Вопреки рекомендациям врачей

«Ты – чертов изгой в этой индустрии. И знаешь, кто виноват? Пизда твоей пьяной мамаши!»

Если собираешься сесть за руль по пьяни, убедись, что хотя бы не зря потратишь бабки. Я, например, себе ни в чем не отказывал.

Летом 1989-го я ехал по бульвару Вентура, обратно домой, конкретно нажравшись, и даже не парился, что могу наткнуться на копов. Я был пуленепробиваемым или только так думал. Осталось проехать последний перекресток. От очередной ночи свободы меня отделял всего один сигнал светофора. Я вдавил педаль газа в пол и слева от себя увидел, как кто-то высунулся с пассажирского места своей машины. Он пытался орать на меня, поэтому я опустил окно, чтобы увидеть, чего он хочет. Он выглядел как вполне себе нормальный парень.

– Припаркуйтесь, сэр, – сказал он. Я увидел, что он машет значком.

– Окей, офицер. Нет проблем.

Помню, они сказали, что позаботятся обо мне, вызовут мне такси и отправят домой, и я подумал, что это невероятно мило с их стороны. Не успел я опомниться, как меня начали слепить множество мигающих огней, приближающихся ко мне со всех сторон.

Ничего себе… эти такси очень похожи на полицейские машины.

А потом до меня дошло, что это и есть полицейские машины.

Ой-ой… кажется, кто-то хорошенько влип.

Перечень веществ, найденных у меня в крови или машине – довольно справедливый признак того, насколько сильно моя жизнь вышла из-под контроля: марихуана, Диазепам, кокаин, героин, хлоралгидрат (снотворное), алкоголь, ложка и шприц. Откуда взялся шприц – честно говоря, понятия не имею; я не вводил себе наркотики внутривенно. Я делал это лишь несколько раз в жизни – задолго до этого ареста и пару раз после того, как моя героиновая зависимость достигла своего дна. Не было причины держать шприц в машине. Однако он там лежал. Какого хера? Дело в том, что машина фактически стала аптекой на колесах, и я был одновременно ее покупателем и собственником.

Последствия моего ареста не заставили себя долго ждать. Все просто. Меня обязали посетить десять собраний в клубе анонимных алкоголиков и записаться на программу избавления от алкогольной зависимости сроком полтора года. Хотя ни черта не вышло. После первого же часа в клубе АА я решил, что с меня довольно. Я мало чего знал об этой программе, чтобы понимать, что процесс регистрации необязателен, и вместо «Дэйва Мастейна» в регистрационной карточке я мог написать «Вася Пупкин», и всем было бы одинаково насрать (неспроста же он называется клубом Анонимных Алкоголиков). Я предположил, что кто-то наблюдает, ждет и следит за всеми пьяницами, представшими перед правосудием. Мне пришла в голову идея. Поскольку теоретически я все еще сочинял все песни нашей группы, благодаря сборам и авторским гонорарам мой доход в Megadeth в несколько раз превосходил доходы остальных участников. Поэтому я решил, а почему бы не заключить сделку?

– Эй, Джуниор. А что если я буду платить тебе за посещение клуба АА вместо меня?

– Сколько?

– Не знаю. Может быть, несколько сотен баксов за прием.

– Окей, отлично.

Все было настолько просто.

Дэвид сходил на одну встречу… потом еще… и довольно быстро я стал платить ему за посещение собраний, которые сам бы посетил бесплатно. Что-то изменилось. Он перестал пить, перестал употреблять. И однажды вечером я посмотрел на него, завязавшего с бухлом и наркотой, и сказал: «Охереть! Я случайно вылечил Джуниора!»

Клуб АА помог Дэвиду. Мне? Не сказал бы. Идея зависать с кучкой ребят в рубашках для боулинга с волосатыми спинами просто не выдерживала никакой критики. Все в клубе АА казалось мне циничным и фальшивым. Программа уходит корнями в христианство и целительную силу Бога в сочетании с бессилием человека, – эту концепцию нужно принять, чтобы понять и преодолеть зависимость, – и все же нельзя говорить о Боге на собраниях. Я вышел с первого же собрания, сказав: «Вы, ребята, на всю голову ебнутые. Неудивительно, что на сотню жетонов “новичка” всего одна монетка “двадцатилетнего стажа”. Никто в здравом уме не стал бы придерживаться этой программы».

Дело в том, что я не считал, что у меня есть проблема. Ну, не совсем так. Я знал, что у меня проблема. Просто думал, что смогу справиться с ней самостоятельно. Мне было неинтересно становиться трезвым. Что же до раскаяния? Да, мне было жаль – жаль, что я попался. Никаких угрызений совести по поводу случившегося или безрассудного деструктивного поведения, ускорившего мой арест. Очевидно, существовала огромная разница. Программы реабилитации и исправительные учреждения были забиты теми, кто жалел о своих проступках в первую очередь из-за последствий этих самых правонарушений. Но раскаяние – это нечто совершенно другое. Оно связано с чем-то более глубоким и искренним; с желанием быть хорошим человеком и перестать причинять боль как себе, так и окружающим.

А мне до этого состояния было еще далеко.

* * *

Жизнь, как и следовало, продолжалась, несмотря на всю суматоху вокруг. Ник Менза пришел на смену Чаку Билеру, но поиски нового гитариста растянулись на несколько месяцев. Тем временем я продолжал сочинять песни, пить и курить. Музыкальный бизнес очень коварный – и механизм группы, в частности группы «платинового» уровня, продолжает пыхтеть, даже когда некоторые детали ржавеют и скрипят.

Если не брать во внимание кадровые перемены и личные проблемы, Megadeth оставались группой с прекрасным творческим и экономическим потенциалом, поэтому продолжала появляться работа и возможности. Мы записали песню Элиса Купера «No More Mr. Nice Guy» для саундтрека к фильму Уэса Крейвена «Электрошок»[32]. Наша замечательная подруга Пенелопа Сфирис выступила режиссером клипа на песню, и это было весело и удручающе.

Я невероятно уважаю Пенелопу, поэтому не буду оспаривать ее убедительные воспоминания о том, что я по большей части был слишком обдолбан, чтобы в день съемок играть на гитаре на своем привычном уровне. Но справедливости ради замечу, что задача была крайне непростой. Пенелопа заставляла меня стоять и играть на огромном вращающемся пьедестале – как огромных размеров вращающийся диск. И все могло бы быть легче, если бы пьедестал был плоским. Но нет. Он был похож на хрень, которую скейтбордисты используют для трюков, когда собираются на домашней тусовке. Как доска-качели. Вот так я и стоял, пытаясь сыграть на гитаре, пока все вокруг кружилось, вращалось и подпрыгивало вверх-вниз.

– Продолжай играть, Дэйв, – выкрикивала Пенелопа. – Смотри в камеру!

Больше вращений… вверх… вниз…

– Повернись, Дэйв! Смотри в камеру! Нет! Слишком быстро! Сюда!

– Блядь, я не в состоянии этого сделать!

Даже трезвым и в завязке мне было бы непросто исполнить свою роль и играть в клипе. А уж обдолбанным? Исключено.

* * *

Менеджеров мы меняли почти так же быстро, как барабанщиков и гитаристов. Джей Джонс, Кит Роулс, а затем Тони Мейтленд, который подарил Fine Young Cannibals их пятнадцать минут славы. Тони провел в Megadeth около наносекунды, прежде чем передать управление Лагу Талеру, бывшему музыканту, чья карьера менеджера началась благодаря работе с Mötley Crüe, Scorpions и Bon Jovi. Услышав, что Даг хочет стать менеджером Megadeth, я воскликнул: «Да, черт возьми! Наконец-то!»

Джефф Янг, я, Чак Билер и Дэвид Эллефсон – состав третьего альбома, (1987–1989) Фотография Роберта Мэтью

На деле наши отношения оказались гораздо более сложными. Помощником Дага была женщина по имени Джули Фоули, которая также оказалась девушкой Дэвида Эллефсона. Мы с Дэвидом по-прежнему жили вместе и вроде бы как собирались взяться за ум. Он оставался трезвым; я – нет. И как-то раз, когда я был дома и накачивался героином, ко мне зашли Джули с Дэвидом. Джули была в гневе и тут же позвонила Дагу, который сразу же стал лезть с советами. Он не стеснялся говорить, что мне требуется помощь, и моя карьера зависит от него. Даг, в конце концов, сам через все это проходил с ребятами из Mötley Crüe. Более того, это был период, когда для алкоголиков и наркоманов среди звезд – актеров, музыкантов, писателей – стало модно вести трезвый образ жизни на публике (зачастую корыстно и цинично). Двенадцать шагов, и твоя карьера спасена и прочий бред.

Был в то время известный «трезвый коп» по имени Боб Тиммонс, который работал с артистами, в первую очередь – с музыкантами. Даг уже подружился с наставником, когда вместе с Тиммонсом пытался «вылечить» парней из Mötley Crüe. Если кто и мог поставить меня на ноги – решил Даг, – так это Тиммонс.

Я согласился лечь в клинику и найти общий язык с Тиммонсом скорее для того, чтобы от меня просто отстали. Безусловно, можно лишь с натяжкой сказать, что я был готов сделать какой-либо эмоциональный вклад в процесс реабилитации. Я лишь хотел успокоить тех, кто изводил меня до смерти. Все произошло очень быстро, как это обычно и бывает, когда посторонние лезут с советами.

Мы едем. Прямо сейчас. Даже шмотки не собирай. Машина уже в пути.

В моем случае машиной оказался лимузин. И пока я ждал его приезда, опустошил шарик героина, а затем еще и скрутил косяк. Теперь долго не покурю, решил я. Поэтому лучше насладиться как следует. Спустя несколько минут подъехал Тиммонс. Мы немного поговорили, сели в лимузин и поехали в Мемориальный госпиталь Скриппс в Ла-Хойя[33]. В паре кварталов от дома я приоткрыл окно и закурил косяк, который свернул перед отъездом.

– Ты что делаешь? – спросил Тиммонс.

– Эй, да все путем, чувак. Просто решил покурить косячок по дороге. Знаешь, попрощаться, так сказать, со своим недугом.

Я посмеялся, думая, что парень вроде Тиммонса уже все это видел и проходил и оценит шутку.

Он не оценил.

– Ни хрена, братишка.

– В смысле?

– В смысле ни хрена. Мы уже на пути в клинику.

В мгновение моя покорность с оттенком оптимизма сменилась негодованием.

– Да пошел ты на хер! Это ты на пути. А я еду домой. Разворачивай чертов лимузин.

– Не могу, братан. Поездка только началась.

Как бы положительно я ни пытался реагировать (и должен признаться, сложно было из себя выдавить что-нибудь позитивное), ничего не выходило. Я не хотел сидеть в этом лимузине, не хотел сидеть рядом с Бобом Тиммонсом, не хотел ложиться в клинику.

Тиммонс, разумеется, уже через все это проходил; привык к тяжелым случаям, поэтому просто решил меня заболтать – начал рассказывать историю своей жизни. Сказал, что, когда был скандальным подростком, состоял в арийском братстве[34]. Невозможно знать о человеке все, но, честно признаться, я никак не мог представить этого парня в арийском братстве. По нему не скажешь. Как только спустя несколько лет я завязал и сам начал заниматься спонсорством, то познакомился с некоторыми выздоравливающими алкоголиками и наркоманами, совершившими действительно страшные отвратительные поступки. Многие из них, что неудивительно, состояли в бандах, в том числе и арийском братстве. И некоторые утверждали, что сталкивались с Бобом Тиммонсом.

– Крутой мужик, да? – спрашивал я.

– Эм… не скажи.

Они рассказали мне, что Тиммонс выжил в тюрьме, оказывая сексуальные услуги членам арийского братства. А банда, в свою очередь, обеспечивала ему защиту. Правда ли это? Понятия не имею, но похоже на то. Тиммонс умер пару лет назад, и я его никогда об этом не спрашивал. Довольно быстро после прибытия в Ла-Хойя наши отношения испортились. Честно говоря, когда мы туда приехали, я уже подумывал об отъезде. Продержался чуть дольше, чем в первый раз, но ненамного.

Мое пребывание в клинике скрасила милая молодая девушка в татуировках. Мы довольно быстро подружились и обнаружили, что у нас много общего. По крайней мере, достаточно.

– Тебе нравится героин? Мне тоже!

– Ты любишь Megadeth? Твою мать! А я музыкант этой группы!

Однажды наступил день восстания пациентов – они стали носиться по клинике, недовольные едой, консультациями, да практически всем, что можно представить. В последовавшем хаосе моя маленькая девушка-панк улизнула из клиники и взяла такси до Виа-де-Ла-Валле, недалеко от ипподрома Дель-Мар, расположенного километрах в шестнадцати. Там она влетела в ресторан, достала героин и привезла в лечебный центр, где мы с ней быстренько накачались.

Как и с первой моей поездкой в клинику, я был шокирован тем, как легко можно пронести наркотики. К тому времени, как я протрезвел, потерял всякий интерес к этой программе. Просто хотелось домой. Поэтому я позвонил человеку, который не стал бы задавать вопросов и безоговорочно любил меня и сделал бы все, что мне требовалось, даже если это было неразумно и вредно для меня.

Маме.

Она забрала меня на следующий же день, и я выписался из больницы – как и в предыдущий раз, «вопреки рекомендациям врачей»[35]. Когда я приехал домой, на автоответчике было сообщение от Дага Талера. Честно говоря, неудивительно. Я знал, что за отказ от лечебной программы придется заплатить. Знал, что Даг будет злиться. Но не знал, что у него поедет кукушка.

– Ты чертов изгой в этой индустрии, – сказал он мне. – И знаешь, кто виноват? Пизда твоей пьяной мамаши!

Ни хрена себе! Я прикончу этого ублюдка!

Пару слов о маме. Она прожила тяжелую жизнь в одиночестве. Любила своих детей и сделала бы для меня все, и часто мы превращали ее жизнь в настоящий ад. Я-то уж точно. Но мама была нормальным человеком, которая вкалывала (драила сортиры и мыла полы) и любила выпить пивка, когда приезжала домой. Вот и все. Она не была ни наркоманкой, ни алкоголичкой. Я понимаю гнев Дага; я катился по наклонной. Он хотел быть моим менеджером, а я был неуправляем, непредсказуем и ненадежен и в результате лишь подверг риску его безопасность и репутацию. Хорошо. Разозлись на меня. Ударь. Но бросаться подобными оскорблениями в адрес матери? Это уже перебор.

Неудивительно, что этот день стал последним для Дага в качестве менеджера Megadeth. Хотя он сказал, что устроит шумиху в прессе, пока все не зашло так далеко, я набрался смелости и принес ему извинения за то, что поставил под угрозу его безопасность и был хреновым клиентом. Музыкальный бизнес, как правило, довольно снисходителен к плохому поведению – и действительно часто за это вознаграждает, – особенно тех, кто обладает талантом и внушительным послужным списком.

* * *

Следующим нашим менеджером стал Рон Лаффитт, которого я знал, и он мне нравился еще со времен, когда я был в Metallica. Рон был ответственным и умным, и, казалось, у нас много общего: его мать, как и моя, была немкой; его фамилия французская – моя тоже; он Дева, и я тоже. Учитывая, что у нас обоих длинные рыже-карие волосы и мы оба дружелюбные, мы вполне могли сойти за братьев. И действительно, Рон на тот момент был для меня больше, чем менеджером. Он был другом. Мы зависали, когда не сидели в студии, вместе тренировались в додзе[36] и обучались у великого чемпиона по боевым искусствам – Бенни «Реактивного» Уркидеза. Вместе прыгали с парашютом. Понемногу я стал чувствовать себя лучше. Разумеется, это не случилось в одночасье, но впервые за долгое время мне, безусловно, становилось лучше – физически и эмоционально. Сложно объяснить траекторию моей зависимости и трезвости – она напоминала не параболу, а скорее длинную и изогнутую линию.

Продолжая сочинять песни для следующей пластинки, Rust in Peace, я в свои почти тридцать лет пытался жить как относительно «нормальный». Ходил в зал, стал правильно питаться, сосредоточился на работе и временами выпивал залпом какой-нибудь напиток для взрослых. Пару бокалов. А иногда и три. Я еще не осознал, что мне не рекомендуется отрываться, как остальным ребятам. В «программе» участвовали многие, и под этим я в первую очередь имею в виду Анонимных Алкоголиков, которые были не особенно терпимы к тем, кто в программе участия не принимал. Если у тебя не было маленького медальона, ты не посещал собрания музыкантов и не ходил, приговаривая: «Не приведи Господи, чувак», ты не состоял в клубе.

Я не состоял.

В то же самое время, я ходил в бары и иногда оглядывался, задаваясь вопросом, а не следит ли кто за мной и не присматривает. Почему? Потому что мне было страшно. Даже если я вел себя так, будто мне плевать, Даг Талер неплохо вправил мне мозги своей угрозой. Я разозлился и желал ему отомстить. Но также знал, что единственной способ завоевать доверие – привести себя в порядок.

В связи с этим я продолжил искать классного гитариста, который смог бы заставить меня забыть Джеффа Янга, а может быть, и перестать горевать по Крису Поланду. Процесс оказался безумно медленным, прослушивание сменяло прослушивание, снова и снова. Один парень приехал, и с тех пор он ходит и всем заливает, что, оказывается, сочинил вступление к песне «Wake Up Dead». Только вот прослушивание его состоялось, уже когда Megadeth работали над четвертым альбомом. А песня «Wake Up Dead» с пластинки Peace Sells, записанной три года назад. Счетовод из него так себе!

Затем утром на прослушивание приперся чувак и зашел, будто был сессионщиком The Allman Brothers Band: длинные светлые волосы, собранные в конский хвост, ботинки с тупым носом, джинсовая куртка и южные тягучие нотки в голосе.

– Кар-о-о-ч, – протянул он, подключая гитару. – Гато-оф послу-у-шать, че у вас там за пе-е-сни.

Я подумал про себя: Ты че, блядь, прикалываешься? Это прослушивание, а не урок игры на гитаре.

Мы с Джуниором придумали свою систему. Тянулись к беспроводному блоку на ремне от гитары и выключали его, таким образом эффектно завершая прослушивание. В данном случае мы лишь переглянулись и одновременно потянулись к блоку.

Выход – там!

Я даже не помню, скольких мы выдержали; спустя некоторое время я уже стал терять надежду найти нормального гитариста. И наконец, однажды днем, в феврале 1990-го, я вошел в кабинет Рона Лаффитта и увидел на столе обложку альбома. Он назывался Dragon’s Kiss. Это была сольная пластинка гитариста по имени Марти Фридман, которого я смутно знал по его работе в группе Cacophony. Я взял пластинку, стараясь не заржать. На обложке Марти был в блестящей кожаной куртке (или комбинезоне, трудно сказать), расстегнутой до пояса. Волосы уложены в длинные струящиеся двуцветные кудри.

– Ты, должно быть, шутишь, да?

– Просто послушай, окей? – сказал Рон.

Не прошло и двух минут первого трека, а я уже был сражен наповал. Даже не так. Я был в шоке.

– Этот парень хочет к нам в группу?

Род улыбнулся и кивнул.

Состав, которому в скором будущем суждено стать известным или даже печально известным, период Rust in Peace. Слева направо: Дэвид Эллефсон, Марти Фридман, я и Ник Менза

В день прослушивания Марти выглядел совершенно непримечательно: джинсы с дырками, ботинки за пять баксов, все те же странные волосы, как на обложке того альбома. Из оборудования у него была бюджетная гитара Carvin и небольшой комбик. За перевозку и установку этого оборудования отвечал огромных размеров гитарный техник по имени Тони ДеЛеонардо. И когда я увидел, что Тони идет все это устанавливать, то начал переживать, что на такой аппаратуре Марти вряд ли сможет сыграть так же, как на сольной пластинке. Поэтому я предложил следующее:

– Эй, Тони, – прошептал я, – когда настанет время играть соло, встань на эту кнопку вот здесь, ладно?

Поскольку у меня была настоящая стена усилителей Marshall, я подключил один из них к Марти, чтобы он смог сыграть через него ритм. Затем мы подключили еще один усилитель, чтобы включить во время соло. Дополнительный стэк отчетливо бы продемонстрировал, годится Марти для этой работы или нет. Спрятаться было некуда.

Да Марти и не собирался прятаться. Он справился безупречно. На предыдущих прослушиваниях мы снимали выступления ребят на камеру, но Марти сыграл настолько идеально, что даже не пришлось ничего пересматривать. Почти сразу же я позвонил в офис Рону Лаффитту и сказал: «Мы нашли своего гитариста».

Марти был настолько талантлив, что почти ничего больше не имело значения. Ни его прическа или отсутствие стиля, или тот факт, что его имя совершенно не вяжется с металлом. Среднее имя у Марти было Адам, и я подумал… гммммм… Адам Мартин. Неплохо. (Марти позже понравилась моя идея, и свою издательскую фирму он назвал «Адам Мартин».) Однако, как и Дэвиду Эллефсону в свое время, Марти мой вариант не понравился, но Джуниором я его называть не мог. Чего-нибудь бы уж придумали.

Так и вышло. Состав был укомплектован – Megadeth снова стали мощным локомотивом из четырех человек, группой, которая грозилась превзойти даже состав, выпустивший первые две пластинки. Мы вошли в студию, вооруженные парочкой отличных песен и страстным желанием играть жестко и трезво, как величайшая трэш-метал-группа на планете. Однако в течение первых нескольких недель все начало разваливаться, и на этот раз винить я мог только себя. Я продолжал наблюдать, как играет Марти, слушал, что он вытворяет на гитаре и… ну… я сломался. Не знаю, как еще сказать. Он был лучше меня – более талантливый, более совершенный, более… в общем, уделывал меня по полной программе. Наблюдая за Мартином, я понял, что уже давно ослаб. Я не развивался как артист. Стоял на месте. И от этого мне стало не по себе – я не мог этого выносить, поэтому в очередной раз оказался в теплых объятьях порошка.

Не хочу сказать, что Марти каким-либо образом ответственен за мой рецидив. Разумеется, он был не виноват. Его талант просто стал катализатором. Я хотел видеть Марти в нашей группе, знал, что он сможет заполнить пустоту, которая длилась два года. Мне просто нужно было справиться со своими комплексами и неврозами.

Центром в достижении этой цели был человек по имени Джон Боканегра, составитель программ в лечебном центре Беверли-Хиллз, где я в третий раз лег в клинику реабилитации[37]. Но именно в этот раз, по непонятной мне причине, я был готов к переменам. Хотел стать лучше. Хотел чувствовать себя лучше.

Джон не был похож ни на одного врача-нарколога, которого я встречал в прошлом. Да, все то же чванство, то же непочтительное беззаботное поведение, но еще больше было внутри, и я сразу это почувствовал. Он нравился мне, и я ему доверял – фактически мы стали так близки, что я выбрал его свидетелем на свадьбе. Джон был здоровяком, ростом всего 160 см, а весил почти 113 килограммов, с огромными свисающими усами и темными волосами, лениво лежащими посередине. Если бы не его огромная бандитская татуировка на шее, он мог бы сойти за веселого парня, исполняющего мариачи[38] по воскресеньям вечером в мексиканских ресторанах.

Но стоит узнать Джона получше, и ты начинал понимать, что он реально крутой, а не притворяется. В тюрьме он не был петухом. Когда он рассказал мне, что до того, как завязать, был гангстером, я поржал над этим словом.

– Гангстером? А с чего ты гангстер?

Джон продолжал без доли иронии рассказывать о своей карьере бандита. Однажды он рассказал, как пошел в банк и во время кражи со взломом застрелил охранника.

– Какого хрена, чувак? – с недоверием сказал я. – Зачем ты его застрелил? Что он сделал?

– Войдя в банк, я сказал: «Никому не двигаться», – объяснял Джон. Затем сделал паузу и пожал плечами. – А он двинулся.

Предполагая, что история правдивая, я не совсем понимал, как Джону удалось избежать пожизненного срока. Он сказал, что прошел в карцере через какую-то долгосрочную программу реабилитации и в конечном счете стал вести трезвый образ жизни и вышел по УДО. Оказавшись на свободе, Джон стал наркологом, и я могу честно сказать, что он сыграл важную роль в моей реабилитации. Во время этой поездки я не завязал раз и навсегда, но с помощью Джона наконец смог проследить корни своего зависимого поведения и увидеть последствия принятых решений. Он помог мне увидеть, что все действительно можно изменить. Джон значил для меня очень много, и я знаю, что и Дэвид Эллефсон ему благодарен. Песня «Captive Honour» написана под вдохновением от общения с Джоном, в ней присутствует жестокое описание преступления и наказания, и Джуниор выступил соавтором текста.

В течение многих лет я всегда слышал голос Джона, когда пел эту песню, но никогда не спрашивал Джуниора, о чем она. И вот как-то раз он мне сказал, что написал свой текст после того, как услышал от Джона всякие жуткие истории о тюремной жизни.

Джон нравился мне еще и тем, что никогда не притворялся. Он как-то раз сказал мне, что в бардачке машины хранит шприц.

– Ну, это же глупо, – сказал я. – На кой черт он тебе нужен?

– На всякий случай.

Если ты не наркоман и никогда им не был, то для тебя это, возможно, звучит смешно. Но до меня дошло. Я понял, о чем он. В каком-то смысле у меня это даже вызвало восхищение.

* * *

Даже когда я начал видеть результаты своего труда, пришлось побороться с некоторыми естественными побочными действиями этого процесса, состоящего из двенадцати шагов. Гнев и амбиции подпитывали мое творчество, давая пищу для беспокойства и сомнения в различных ситуациях. А мог ли я сочинять в трезвом виде? Смог бы играть на гитаре так же агрессивно и напористо, как раньше, но без помощи веществ? Разумеется, да. Но что бы произошло, если бы я стал мирным человеком? Спокойным? Бóльшую часть взрослой жизни я только и делал, что провоцировал и подстрекал. Смогу ли я жить без конфронтации? Без агитаций? Я понятия не имел и не был уверен, что хочу это узнать. Я фактически стал дыркой в бублике, пытаясь прожить в мире с теми, кто меня окружает. Это было совершенно неестественное и непонятное состояние. Моя популярность как музыканта появилась именно благодаря эпатажу и таланту. Многим нравился Megadeth не потому, что я пел как Джеймс Тейлор, – разумеется, я так не пел, – а потому, что в нашей музыке чувствовались напор и агрессия. Никто не приходил на концерт Megadeth, ожидая увидеть чертового Далай-Ламу. Они хотели увидеть разъяренного гитариста, который поет о смерти и разрушении, боли и возмездии. И смог бы я дать им все это, когда мне казалось, что я превращаюсь в ванильный пудинг?

Я носил белый цвет, чтобы попробовать нечто совершенно другое. Мы с Марти на гастролях. Фотография Росса Халфина

И знаешь, кто помог мне ответить на этот вопрос? Элис Купер. Мы не общались с нашего последнего тура, когда Элис выказал опасение по поводу моего образа жизни. Я позвонил ему якобы обсудить идею татуировки. Хотел объединить логотип Megadeth и группы Элиса: Вик и Детки на миллион долларов. Элису идея понравилась, и он сказал, что не нужно спрашивать его разрешения, а потом я резко сменил тему.

– Как поживаешь, Дэйв? – спросил он.

– Нормально, – сказал я. – Идем в студию записывать новую пластинку, и я пытаюсь все делать по-другому. Это тяжело.

– Понимаю, о чем ты. Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь или что-то еще, хочу, чтобы ты знал – всегда можешь на меня рассчитывать.

Я рассмеялся – скорее потому, что нервничал.

– Серьезно, Элис? А ты что, станешь моим крестным отцом?

Он, не раздумывая, ответил:

– Конечно, если ты этого хочешь.

И вот так Элис стал моим крестным отцом. Мы с ним мало общаемся, и, я полагаю, наши отношения превратились, скорее, в отношения на бумаге. Но все в порядке. В то время он оказался рядом и с тех пор всегда рядом. Я безмерно уважаю Элиса как человека и музыканта и всегда буду считать его другом. Даже не особо пытаясь, он заставил меня сказать то, что я, честно говоря, не осмелился бы сказать никогда:

– Мне нужна помощь.

Дэвид Скотт Мастейн и Памела Энн Касселберри 3 марта 1991 года, Гонолулу, Оаху, Гавайи. Никогда прежде не видел такой красоты, и на этом снимке я выгляжу как пластинка жевательной резинки «Даблминт»

12. Пока мы живы

«Знаешь что? Давно пора! Эта женщина создана для тебя!»

С женой я познакомился, когда она зависала с подругой в клубе в Северном Голливуде под названием «FM-станция», одном из первых заведений растущей империи Filthy’s McNasty. Я пришел туда не один, в том числе с Ником Мензой и его приятелем Хуаном. Было это примерно в 1989-м – начале 1990-го, когда я то вел трезвый образ жизни, то снова пускался во все тяжкие, реконструируя состав Megadeth и сочиняя песни для альбома Rust in Peace.

Как обычно, личная жизнь находилась в состоянии беспорядка. Уже более шести лет я встречался с Дианой: хотя наши отношения едва ли можно было назвать моногамными – во всяком случае, что касалось меня, – я очень долго искренне считал, что именно на ней и женюсь. Уже шесть лет мы были обручены, и через год стали бы гражданскими мужем и женой. Диана была красива и сексуальна, но мы постоянно ссорились, вплоть до того, что все превращалось в такую рутину, что можно было сверять часы. Она приезжала ко мне, мы немного отрывались, слово за слово начинался срач, она уезжала, я ей звонил, она возвращалась, мы мирились, занимались сексом… и все по новой. В конечном итоге я пришел к заключению, что с Дианой ничего не выйдет. Во время очередного пребывания в клинике я ей позвонил – алкоголики и наркоманы блестяще называют это состояние моментом прозрения.

– Мы больше не можем встречаться, – сказал я ей. – Слишком токсичны друг для друга.

Как и ожидалось, она взбесилась – кто хочет получить пинок под зад от парня, находящегося в реабилитационном центре? Ситуация угнетала. Но я думаю, Диана знала, что к этому все и шло. Я также считаю, она знала, что без меня ей будет лучше. А у меня в жизни происходили перемены, и выход из неблагополучных отношений стал еще одним шагом на пути к самосовершенствованию. Я пережил наше расставание, написав песню «Tornado of Souls» («Вихрь страстей»). И действительно, именно так и было – так я себя и чувствовал на тот момент; если не брать в счет лирическую составляющую, эта песня не об убийстве или смерти. Она о том, как можно погрязнуть в отношениях, которые себя изжили.

Сегодня утром я сделал звонок

И поставил точку в отношениях.

Повесив трубку, я хотел разрыдаться,

Но, черт возьми, слезы высохли.

Не то чтобы я искал свою вторую половинку. После разрыва с Дианой и взявшись за голову, мне нравилось получать удовольствие, наслаждаясь некоторыми привилегиями, связанными с образом жизни рок-звезды. Я был вокалистом, композитором и гитаристом Megadeth. Не Брэд Питт, конечно, но и не урод. Давай будем честными: если у тебя есть деньги и ты умеешь играть на гитаре, тебе любая даст. В хеви-метале было немало уродливых придурков, но они никогда не испытывали недостатка женских задниц. И теперь я готов был принять участие в этом фуршете.

Но стоило мне увидеть Памелу Энн Касселбери, и все мои планы в одночасье рухнули.

– Видишь девушку вон там? – спросил я своего друга Хуана.

– Какую именно?

– Высокую блондинку.

Хуан одобрительно кивнул.

– А она ничего.

– Да. Подойди к ней и скажи, что я не прочь познакомиться.

Хуан никогда мне не отказывал, поэтому посмеялся и подошел к этой блондинке. Я видел, как они болтают, и Хуан жестом показывает в мою сторону. Я поднял бокал (кока… колы) и улыбнулся. Блондинка никак не отреагировала. Спустя мгновение Хуан, хихикая, вернулся.

– Она сказала, если хочешь познакомиться – сделай это без помощи друзей.

Справедливо. Уж в общении с женщинами проблем с уверенностью у меня никогда не было. Поэтому я подошел и представился.

– Привет, я Дэйв.

Блондинка перебила меня.

– Да, знаю я, кто ты, – сказала она спокойно. Казалось, ей все это не особо интересно, но ее поведение лишь разжигало интерес во мне. Забавно, согласись? Ну и я, как говорится, перешел к самой сути.

– Послушай, ты мне очень понравилась, и я хотел бы провести с тобой побольше времени. Но сегодня я помогаю своему другу, который пытается завязать, поэтому я должен за ним присматривать[39]. Можем ли мы с тобой как-нибудь пообедать?

Я был дьявольски льстивым засранцем, но знал, что это сработает. Тут сразу сострадание и ответственность вкупе с честностью и порядочностью. Я дал ясно понять, что считаю ее привлекательной, но готов ждать. Своей корыстной цели я не показал: увидеться при дневном свете, в летнем кафе под лучами теплого калифорнийского солнца. Даже если ты не пил, сквозь дым сигарет в ресторане в 2 часа ночи девушка может выглядеть вполне привлекательно; а если увидеть ее при ярком дневном свете без макияжа, можно поклясться, что она окажется совершенно другим человеком.

Если это звучит пошло и бездумно – хорошо, признаю свою вину. Я проводил нечто вроде конкурса красоты, отбирая претенденток на звание «Будущей жены». На самом деле, конечно же, все они боролись за звание «Девушки на одну ночь». Еще до того, как я официально порвал с Дианой, начал встречаться с девушкой по имени Лесли. И пока встречался с Лесли, возжелал блондинку из «FM-станции».

Она сказала, что зовут ее Пэм, и мы договорились встретиться. Одно дневное свидание, еще одно, и довольно быстро я начал в нее влюбляться. Пэм была из тех восхитительных калифорнийских девушек – высокая, стройная, с идеальной кожей без необходимости использования пудры, – которые при дневном свете выглядят еще красивее. Она была простой девушкой из пригорода Апленда, штат Калифорния, и не с такой уж сложной предысторией, но довольно тяжелой. Ее отец умер от рака, когда Пэм была еще подростком, и она взяла на себя роль супруга для матери и отца для маленького брата. В какой-то степени Пэм стала кормильцем семьи (или, по крайней мере, одним из кормильцев), что привело к искаженному самоощущению. Ее мама, в конце концов, снова вышла замуж, за парня, который поначалу виделся ей сказочным принцем, но оказался далеко не таким. Короче говоря, прежде чем появился я, на долю Пэм выпало немало страданий, и пока мы довольно быстро влюблялись друг в друга, я не был уверен, что она знает, во что ввязывается.

Разумеется, она знала про Megadeth, и кто я такой. Но не была сумасшедшей фанаткой, готовой на все. Пэм даже хеви-метал не любит (в том числе Megadeth). И никогда не любила. Сейчас, когда я сажусь в машину и включаю радио, видно, что Пэм слушала кантри. Поначалу меня это отталкивало, потому что я считал, что кантри – полное дерьмо. Но большинство кантри музыкантов сейчас играют весьма гимновый поп, и некоторые из их песен вовсе не так ужасны. То есть они находятся под таким сильным влиянием Матта Ланга[40], что по звучанию напоминают Def Leppard. Тяжелые баллады, голоса, доведенные автоматической настройкой до совершенства. Технология достигла такого уровня, что сегодня каждый может спеть как Мэрайя Кэри.

Как бы там ни было, Пэм слишком мне понравилась, чтобы обращать внимание на ее музыкальные вкусы. В то же время, я не посвятил себя полностью этим новым отношениям. Однажды вечером, пообедав в местечке под названием Chin Chin, мы вернулись ко мне в квартиру. Я поил Пэм, кормил и водил в самые дорогие рестораны, которые только мог найти.

Пэм почувствовала себя не очень хорошо, извинилась и ушла в туалет, затем вышла, бледная и изможденная. Сказала, что ей немного нужно отдохнуть. Я тогда не знал, что она страдала от грыжи пищевода. Вдруг раздался стук в дверь. Ключ повернул замок.

Твою мать…

Мгновение спустя вошла Лесли, у которой, разумеется, были ключи от моей квартиры.

Лесли мне не особо нравилась. Нас познакомил мой охранник, и она была милой и доступной и втрескалась в меня не на шутку. Но за пределами постели мы с ней были друг другу чужими. Да и не сказал бы, что в сексе все было прекрасно. Я бы ни разу не расстроился, если бы она ушла. Но не так.

Лесли сделала два шага, увидела Пэм на диване, развернулась и вышла, громко захлопнув за собой дверь.

Не спрашивай почему, но я побежал за ней. Собирался ей, как обычно, соврать, умаслить и попытаться очаровать. И в этом я был весьма хорош. Вдруг ко мне вернулся здравый ум, и я перестал бежать за Лесли и подумал о Пэм.

Чертов идиот! У тебя наверху девушка, которая тебе небезразлична. А ты зачем-то бежишь за этой мадам.

Также я понял, что женщина, сидевшая наверху, возможно, уже переворачивает мою квартиру вверх дном, рвет мою одежду, выбрасывает вещи из окна. С этим я не раз сталкивался, когда девушки узнавали, что я им изменяю. Поэтому я помчался обратно в дом, побежал по ступенькам, а Пэм уже не было. Буквально за считанные минуты я умудрился потерять двух девушек. Не сказать, что я долго горевал. В моей адресной книге было еще несколько номеров, бесконечный запас девушек на одну ночь, которых можно было поиметь в дороге. Или дома, раз уж на то пошло. Но это ведь тоже болезнь, верно? Как бы там ни было, боль причинять я умел.

Однако случилось нечто странное. Я скучал по Пэм. Уехав на гастроли с Megadeth, я позвонил ей и извинился.

– Давай попробуем еще раз, – предложил я. – Только не будем спешить.

Ничего не вышло – я имею в виду, не спешить не получилось. Мы снова начали встречаться, и через несколько месяцев я решил, что хочу на ней жениться. Предложение я не озвучивал, но чувствовал, что готов. Дело в том, что мне нравилась Пэм. Я почувствовал с ней связь, которую ни с одной девушкой еще не испытывал. Также сыграло роль одобрение моей мамы. Я знал, что они здорово ладят, но только когда мамы не стало, в 1990 году, узнал, как сильно она любила Пэм. С мамой в последние годы ее жизни мы сумели найти общий язык и общались как взрослые. Она всегда очень меня поддерживала, несмотря на все, что пережила из-за меня, но, став трезвым, я захотел облегчить ее жизнь. Мама же, в свою очередь, свыклась с тем, что я стал успешным. Как бы ее религия ни твердила ей избегать меня, она не смогла этого сделать – гордилась сыном. Покупки оплачивала чеками, чтобы все видели ее фамилию и спрашивали: «А это твой мальчик?», и она вся светилась от счастья и кивала.

Во время свадебной церемонии, возле моря. Пэм была ослепительна. Я написал для нее песню «Расставаясь, тяжелее всего сказать “Прощай!”». Ей не понравилось

Альбом Rust in Peace вышел в октябре 1990-го, и я сразу же взял маму с собой в Европу, чтобы она смогла побывать на своей родине: в Эссене, Германия. Это была замечательная поездка, и она всегда хотела там побывать, и я рад, что мы успели это сделать. Похороны прошли немного странно, отчасти из-за трений между мной и девушкой Дэвида Эллефсона (и его будущей женой), Джули. Я по-прежнему негодовал, что она поссорила меня с Дагом Талером, а положение усугубилось тем, что Джули, оказывается, встречалась с Роном Лаффиттом до того, как он стал нашим менеджером.

Но погребальная служба была памятной из-за менее тревожных событий. Моя сестра Мишель, к примеру, выбрала этот момент, чтобы отвести меня в сторону и поделиться со мной тем, что сказала мама.

– Знаешь, Дэвид… Маме очень нравилась Пэм.

Это было немало, поскольку маме не нравился почти никто, с кем я встречался, в том числе Диана. «Живете как кошка с собакой, – говорила она. – Оно тебе надо?»

Хороший вопрос, и мне действительно нечего было ответить. Мама была умной женщиной. Разумеется, я женился на Пэм, потому что любил ее, но также и потому, что получил одобрение от матери.

Вскоре после этого Megadeth отправились на гастроли. Это был долгий тур, который закончился в апреле несколькими концертами в Японии, после чего мы дали два шоу на Гавайях. Это было сделано специально. Я считал, что будет прикольно завершить гастроли именно там: прокатиться по миру, повкалывать, а закончить на Гавайях. Затем, после финального концерта, остаться там на четыре-пять дней, развеяться, понежиться на пляже под солнышком, отлично провести время. Когда я добрался до Гавайев, Пэм уже была там. Она не знала, что я купил ей потрясающий жемчуг, пока мы были в Японии. Она также не знала, что я позвонил своему коммерческому директору и попросил найти грушевидный бриллиант и облачить в оправу с другими бриллиантами.

Я серьезно увлекся кикбоксингом, и это стало заметно. Фотография Росса Халфина

Пэм ничего не знала, за исключением того, что мы собирались провести прекрасный отпуск на Гавайях. Затем я взял трубку и стал звонить: своим сестрам, семье Пэм, Джону Боканегре, спонсору из клуба АА.

– Мы с Пэм собираемся пожениться, – говорил я. – Пожалуйста, приезжай. Ах да, и никому ни слова. Она еще ничего не знает.

Когда я добрался до номера нашего отеля, Пэм была в душе. Она вышла, завернутая в полотенце, без макияжа, и была как никогда красива. Улыбнулась мне.

– Какие планы на следующую субботу? – спросил я.

Пэм пожала плечами.

– С тобой буду. А что?

Я пытался сохранять невозмутимое выражение лица, но ничего не вышло. Начал улыбаться.

– Ну, тогда я подумал, может быть, ты будешь не против выйти за меня замуж?

Она начала плакать, затем взяла себя в руки и сказала «да», и ее ответ мне понравился, учитывая, сколько билетов на Гавайи я уже оплатил. А потом мы с Пэм стали искать платье ее размера. Это правда, что некоторые островитяне азиатского и филиппинского происхождения довольно крупной комплекции, но также верно, что многие из наших тонганских и самоанских друзей – стройные и миниатюрные. Просто так получается, что коренное население на Гавайях носит размер L. Вокруг не слишком много тех, кто ходит в одежде размера S.

Но, слава Богу, мы нашли платье, и оно было красивое, будто сшитое специально для Пэм. Чего не скажешь про мой смокинг, который, если посмотреть издалека, казалось, был сшит из упаковочной пленки. Но, честно говоря, кого это волнует? Никто ведь все равно не смотрит на жениха. Девушка Ника Мензы, Стефани, была подружкой невесты. Моим свидетелем был Джон Боканегра. Многие, наверное, подумали бы, что я выберу Дэвида Эллефсона, но нет. Тогда ближе мне был Джон. Если бы я женился, когда познакомился с Дэвидом (и какой бы это было катастрофой), то да, у него была бы возможность стать моим свидетелем. Но по мере событий и развития группы наша дружба переживала взлеты и падения. Не знаю, обиделся Дэвид или нет; может быть, обиделся. Полагаю, это о многом говорит, когда переходишь на сторону бывшего заключенного. Но так и было. В то время я чувствовал, что многим обязан Джону Боканегре. Он был не только свидетелем на свадьбе, но и свидетелем моего триумфа над пороками.

Когда началась свадебная церемония, я понятия не имел, как все пройдет, – мы все делали совершенно спонтанно. Но подъехал лимузин, вышла Пэм и выглядела сногсшибательно. Ничего подобного я не видел. Может звучать странно, учитывая, сколько раз мы с ней кувыркались в постели. Я видел Пэм одетой, видел и раздетой. Но никогда не видел ее такой: она была… подобна ангелу.

Ух ты! Мама была права.

Надо признать, когда Пэм шла по траве, мне на мгновение стало тревожно. Но как только она взяла меня за руку и посмотрела в глаза, страх тут же прошел, и вместо него я услышал еще один голос, только на этот раз больше похожий на мой:

«Знаешь что? Давно пора! Эта женщина создана для тебя!»

Кстати, это была трезвая церемония. В Японии никто из нас не употреблял. Я был в здравом уме и с ясной головой. Полон оптимизма. И знал, что делаю.

После церемонии мы сели в лимузин и поехали обратно в отель, а в машине играла песня «The Living Years» британской группы Mike & The Mechanics. Возможно, не самая «металльная» песня, но я безумно ее люблю. Мне нравится мелодия и посыл. Я знаю, что песня об отцах и сыновьях и боли, вызванной их конфликтом. Хотя, по сути, песня о любви. И том, что важно говорить о своих чувствах тем, кого любишь.

Той ночью мы устроили пир под открытым небом и познакомились с пожилой парой – они были женаты больше пятидесяти лет. И в какой-то момент я понял, что общаюсь на довольно откровенные темы с мужем, тихим вдумчивым мужчиной, который мне в дедушки годился.

– Как вам это удается? – спросил я. – Ну… полвека вместе…

Старик улыбнулся.

– Все просто. Никогда не ложись спать, гневаясь на жену.

– Никогда?

– Никогда.

Я так громко рассмеялся, что чуть не подавился.

– Но бросьте, это же невозможно!

Он посмотрел на свою жену, сидящую в паре шагов от него, а она дружелюбно болтала с гостями.

– Конечно, возможно. Неважно, что она делает, неважно, как ты на нее зол. Просто поцелуй ее перед сном.

Видит Бог, у нас с Пэм далеко не идеальный брак. Но спустя почти двадцать лет мы по-прежнему вместе. Если не считать ночи, когда нас разделяла работа и перелеты, я могу по пальцам одной руки посчитать ночи, когда засыпал, не поцеловав супругу перед сном.

Что тут скажешь? Старик оказался прав.

Во время выхода на «бис» в самом конце выступления я всегда держу гитару над головой. Фотография Росса Халфина

13. Прошу Бога мою душу оберегать

«Я устал от гастролей. Устал от Megadeth. Мне все это не в кайф… и если ты не хочешь, чтобы я пил, я наглотаюсь таблеток».

В какой-то момент приходится соответствовать тому, что о тебе говорят, особенно когда они, в общем-то, правы. Так было в случае с моим отношением к тому, что Megadeth классифицировали как «политическую» группу. Когда мы только начинали, мне этот ярлык не нравился, но после выхода Rust in Peace и Countdown To Extinction все сложнее стало это отрицать, и по меньшей мере я был в курсе того, что происходит в мире; следовательно, эти наблюдения и замечания, иногда не всегда тонкие, время от времени находили свое отражение в текстах Megadeth.

Концепция Rust in Peace, к примеру, родилась, когда, ехав по шоссе, я увидел наклейку на бампере машины. Не помню точной фразы, но написано было что-то вроде: «И пусть все ваше ядерное оружие коррозией с миром покроется», и я тут же нарисовал в голове себе этот образ боеголовок, находящихся где-нибудь в поле, покрытых граффити. Не совсем воинственное отношение, согласись? И все же, временами меня обвиняют в приверженности к правым. Также меня воспринимают как сторонника окружающей среды, что не совсем сочетается с традиционными республиканскими ценностями. Правда состоит в том, что я считаю себя «политическим» только в том смысле, что являюсь гражданином Соединенных Штатов Америки, а, следовательно, свободным (может быть, даже обязанным) говорить о том, что вызывает у меня интерес.

И есть альбом вроде Rust in Peace, в котором песни о глобальном потеплении и экологических катастрофах («Dawn Patrol»), военнопленных («Take No Prisoners») и, разумеется, религии («Holy Wars… the Punishment Due»).

Я думаю, большинство тех, кто знаком с музыкой Megadeth, сказали бы, что я политически активный артист (работа «корреспондентом» MTV во время президентской кампании 1992 года, вероятно, лишь упрочила эту репутацию), но меня не так просто с чем-либо связать или классифицировать, и, надеюсь, этого никогда не произойдет. Вот как я на это смотрю: если бы в честь Клинта Иствуда назвали вечеринку, это была бы моя вечеринка. Ладно, я понимаю, Клинт был официально избран мэром Кармела, штат Калифорния. Но я не говорю о нем как о гражданине. Я говорю о персонажах, которых он играл, начиная с преступника Джоузи Уэлса и заканчивая «Грязным Гарри» и стареющим мстящим стрелком Уильямом Манни в «Непрощенном». Человек любит свою страну и стоит за тех, кто не может себя защитить, и ему глубоко насрать, что о нем думают другие. С ним не всегда можно согласиться, но его нужно уважать.

Я не являюсь зарегистрированным членом ни одной из двух основных политических партий и подозреваю, что это никогда не изменится. Считаю себя беспартийным: в общем, я с недоверием отношусь к профессиональным политикам и, когда захожу в будку для голосования, обычно выбираю меньшее, как мне кажется, из двух зол. В 1992-м, когда Билл Клинтон взошел на вершину демократической партии и бросил вызов Бушу-старшему, мне было гораздо проще отдать свой голос за Клинтона. Эл Гор не вызывал у меня доверия. Учитывая мое отношение к защите окружающей среды, мне было тяжело не принимать во внимание этого человека; в то же самое время я был ярым противником Родительского комитета по цензуре в музыке (PMRC[41]), основанным женой Гора, Типпер. Я был сторонником, если даже не поклонником, Джорджа Буша-младшего, в первую очередь потому, что восхищался его подходом к решению проблемы с терактами 11 сентября 2001 года и не имел ничего против участия Америки в Ираке. Кроме того, я бы ни за что не проголосовал за Джона Керри, высокомерного парня, который вел себя грубо и надменно, когда я попытался взять у него интервью для MTV. Я знал, что у него нет шансов стать президентом – этого самодовольного говнюка видно насквозь.

Для меня все на самом деле очень просто. Я хочу иметь возможность носить оружие; слушать музыку, которая мне нравится; есть, пить и радоваться жизни; и никому не причинять вреда (разумеется, если только это не в целях самообороны). Это сокращенная Нагорная проповедь из Библии: относись к другим так, как бы ты хотел, чтобы относились к тебе.

* * *

Вызвала ли отвращение у фанатов металла тематика песен альбома Rust in Peace, нельзя сказать точно. Пластинка стала самой успешной в каталоге Megadeth на данный момент, и было продано свыше миллиона копий, к тому же группа впервые была номинирована на «Грэмми». Не то чтобы мне было до этого какое-то дело (ладно, может быть, совсем чуть-чуть), но альбом также получил практически всеобщее признание критиков. Почти по всем мыслимым стандартам Rust in Peace стал переломным моментом для Megadeth. Прикол в том, что начиналось все не так хорошо. Мы записывались в местечке под названием Rumbo Recorders, принадлежавшем, кто бы мог подумать, Captain and Tennille. Только представь себе! Megadeth записывают дорожки в той же самой студии, где записан хит «Muskrat Love». Я сомневался, что в студии удастся поймать нужную атмосферу, и это чувство лишь усугубилось, когда в один прекрасный день я вошел туда и увидел, как наш продюсер, Дэйв Джерден, поедает хот-дог с соусом чили и курит сигарету прямо за микшерным пультом. В помещении стояла ужасная вонь.

Через несколько дней Джердин ушел, его заменил Майк Клинк, чей послужной список был впечатляющим, если не сказать – безупречным. У меня с Клинком с самого начала не задались отношения, особенно когда он сказал:

– Слушай, дружище, если позвонит Эксл, мне придется на некоторое время уехать.

– Чего?

– Да, я записываю еще и альбом с Guns N’ Roses, поэтому если я понадоблюсь Экслу… ну, в общем, ты понял.

– Да, я понял. Молись, чтобы он не позвонил.

Эксл не позвонил. Клинк доделал свою работу почти до конца, пока не начал привозить своего нового щенка с собой на работу, и этот чертов пес прогрыз дыру в стене, а потом еще и гитару мою опрокинул, поэтому Клинка пришлось отпустить. Но я хочу быть честным. Майку Клинку всегда ставили в заслугу работу в качестве продюсера альбома Rust in Peace, и я, безусловно, не стал бы отрицать его вклад в пластинку. Это шикарная работа, от начала до конца.

* * *

Гастроли в поддержку альбома растянулись более чем на семь месяцев, и началось все с нашего участия в туре «Битва титанов», где вместе с нами были Slayer и Suicidal Tendencies. Помню, это было особенно увлекательное и классное время, и новая кровь – в лице Марти и Ника, – а также тот факт, что мы продвигали очень мощную пластинку, превратили гастроли в гораздо менее рутинное и скучное занятие.

Разумеется, нам повезло (если это слово здесь уместно), что в команде дорожников у нас был парень вроде Доминика (не буду разглашать его настоящее имя).

Дом был гитарным техником Марти. До этого он работал с Guns N’ Roses – когда они «функционировали», а мы зависали с ними, – и мы часто делили технический персонал. Мы наняли их звуковика, Дэйва Керра; их начальника охраны, Джона Цукера, и Доминика. Дом относился к своей работе крайне бесцеремонно и неуважительно.

Имея грубые ящероподобные черты и чувство юмора на уровне восьмиклассника, Доминик был далеко не самым привлекательным парнем в мире. Но когда он находился рядом, развлечений хватало. Если ты замечал, что Дом жует шарик жвачки и спрашивал, нет ли у него еще, он отвечал:

– Да, подожди секунду.

Затем доставал из шорт свое яйцо, растягивал мошонку и добавлял:

– Сейчас только волосы стряхну.

В туре «Битва титанов» Доминик сталкивался лбами со всеми, но его главной мишенью был Марти. Когда Марти заснул в аэропорту, Доминик нарисовал ему на лбу свастику, весьма жесткий прикол, учитывая, что Марти – еврей. Зная любовь Марти к японской культуре, Доминик нацарапал на «Гейм-бое» Марти слово «Котоед». Я решил, что это чертовски забавно, но Марти был так разгневан, что решил дать Доминику отпор. И когда Доминик уснул в самолете, Марти вытащил его алюминиевый чемодан Zero Halliburton из воздушного отсека для хранения вещей и написал на нем сверху:

ВНУТРИ НАРКОТИКИ – ПОЖАЛУЙСТА, ПРОВЕРЬТЕ!

Когда мы приземлились в Австралии, Доминик схватил свой чемодан, но был слишком пьян либо с похмелья, чтобы заметить эту надпись. В тот день ему пришлось немного задержаться на таможне; когда же он наконец показался, весь в поту и трясясь, то угрожал убить Марти, который не чувствовал ни малейшей вины.

– Это тебе за свастику, мудило!

Мы с Максом Норманом за микшерным пультом в студии, которую оборудовали в Аризоне. Макс также выступил продюсером первых двух пластинок Оззи: Diary of a Madman и Blizzard of Ozz. Фотография Росса Халфина

К концу тура все сговорились против Доминика. На последнем рейсе домой, когда мы зашли в самолет, Доминик шел на борт, пошатываясь по салону, будучи в стельку пьяным, и сразу вырубился в своем кресле, которое, как назло, оказалось аккурат рядом с католическим священником. Не могу представить, что думал этот бедняга, наблюдая, как мы измывались над Домиником. По очереди брали карандаш и закрашивали кончик его носа, чтобы он выглядел как пугало из «Волшебника из страны Оз» или жертва обморожения. Затем кто-то нарисовал ему на щеках «666» (уверен, преподобный был в восторге). Когда все закончилось, к нам даже присоединились пассажиры самолета, предложив использовать губную помаду и сделать из Доминика самую уродливую проститутку в мире.

В конечном итоге он проснулся и совершил одну из своих алкогольных прогулок из передней части самолета до туалета в хвосте. Шатаясь и издавая стоны, явно из-за большой степени дискомфорта, вызванного алкоголем, Доминик рванул вперед, и, как только он это сделал, мы услышали, как повсюду раздается смех. К тому времени, как он попал в туалет, пройдя мимо пары сотен пассажиров, самолет практически трясся в конвульсиях.

А затем смех прекратился.

Внезапно послышался звук шагов, все громче и громче – Доминик бежал из сортира, а его лицо покрыто губной помадой и черными чернилами. Он остановился возле моего места и наклонился ко мне.

– Так, Мастейн, ублюдок! Кто это сделал?

Я пожал плечами, пытаясь сдержать смех.

– Не спрашивай меня. Я ничего не видел.

* * *

Вместе с успехом наступило давление, и когда 6 января 1992 года мы вошли в студию, чтобы записать альбом Countdown to Extinction, было и так ясно, что ожидания возросли. Как только продаешь миллион копий, все остальное считается провалом. Таков музыкальный бизнес. Для меня это был довольно необычный период. Пэм была беременна нашим первым ребенком, и впервые я почувствовал, что достиг определенного баланса. Наш дом находился всего в паре кварталов от Enterprise Studios в Бербанке, где мы записывались, поэтому я фактически мог ходить по утрам на работу пешком.

Продюсером Countdown to Extinction мы выбрали Макса Нормана. Прежде Макс работал над пластинками Оззи Осборна, Diary of a Madman и Blizzard of Ozz, и, в свою очередь, финальное сведение альбома Rust in Peace – его заслуга. Мы сразу же нашли общий язык, предыдущая пластинка пользовалась спросом, поэтому я решил, почему бы не позволить Максу снова сесть за микшерный пульт?

Меньше чем через месяц после того, как мы вошли в студию, 11 февраля 1992-го, у меня родился сын Джастис. Мы с Пэм сделали все, что могли, чтобы подготовиться к его появлению, но, как и большинство молодых родителей, оказались абсолютно не готовы. Не к самому рождению, а ко всему, что происходит после. Знаешь – когда тебе отдают ребенка домой. Пэм фанатично следила за питанием, делала физические упражнения и употребляла пищевые добавки, поэтому в день, когда отошли воды, она была в боевой форме. Очень долго Пэм упорно отказывалась принимать в больнице болеутоляющее и анестезию, пока, наконец, я не закричал: «Дорогая, пожалуйста, прими этот чертов Демерол! Если не хочешь, я сам его выпью».

Упорство Пэм в этом вопросе было обусловлено в значительной степени тем, что ее мать, Салли, не раз хвасталась, что родила Пэм без всякой анестезии. Видимо, хотела казаться героиней. Лишь спустя некоторое время, проведенное в больнице, наблюдая за тем, как Пэм корчится в муках, мать наконец призналась, что, возможно, на самом деле ей что-то дали.

– Например? – спросил я.

– Не знаю, Дэйв. Это было очень давно, – сделала она паузу, завела руку назад и в недоумении потерла поясницу. – Я смутно помню какой-то укол в этом месте.

– О, это просто замечательно, Салли. Они сделали вам эпидуральную анестезию.

Спустя 15 минут Пэм сделали волшебный укол, и вскоре после этого на свет появился Джастис. На следующий день, пока я спал в кресле рядом с кроватью Пэм, какой-то паренек зашел к нам в палату и принес букет цветов. Прежде чем уйти, он сказал мне, что остановился возле поста медсестры и воскликнул:

– Мэм, вы знаете, кто у вас там? Megadeth!

На что пожилая медсестра ответила:

– О, нет, молодой человек. Это замечательная больница. И здесь уже долгое время никто не умирал.

Правдивая история…

* * *

В апреле был оглашен приговор по делу Родни Кинга и последовали беспорядки, всколыхнувшие весь Лос-Анджелес. Это было странное и сюрреалистичное время, и по улицам несколько дней подряд шли танки и национальная гвардия – казалось, вот-вот из-за угла выйдет Сара Коннор, за которой по пятам последует Терминатор. Ввели комендантский час, поэтому я вдруг стал работать как банк, с 10 утра до 6 вечера. Это хорошо для семьи, особенно когда в доме новорожденный малыш и жена, которая испытывала огромный стресс и страдала от послеродовой депрессии; не очень продуктивное время для работы над пластинкой, когда почти круглосуточно приходится торчать в студии.

Тем не менее пластинка была готова вовремя, и мы еще до ее выхода знали, что сделали нечто особенное. Знали, что песни классные и игра на высоте. Мы были сыгранными, быстрыми, громкими, может быть, даже местами мелодичными. И трезвыми. Впервые за долгое время мы стали настоящей группой, и каждый из музыкантов привносил что-то свое. Ник Менза предложил название альбома и бóльшую часть текста для заглавной песни, представляющей некое обвинение от мерзкого типа «охотников», которые наслаждаются подготовленной охотой. На пластинке было много политических заявлений, начиная с «Architecture of Aggression» (о войне в Персидском заливе) и заканчивая «Foreclosure of a Dream», песней об экономическом перевороте, в которой присутствует известный аудиофрагмент («читайте по губам») от президента Джорджа Буша-младшего. Это была песня, которая появилась из-за недовольства Дэвида Эллефсона экономикой Рейгана, когда его семейную ферму в Миннесоте лишили права на собственность[42]. Кроме того, были песни о моей борьбе с наркоманией («Skin o’ My Teeth»), жестокости тюрьмы («Captive Honour») и последствиях войны («Ashes in Your Mouth», «Symphony of Destruction»).

В канун выхода пластинки, в июле 1992-го, я как никогда был взволнован. Знал, что у нас на руках альбом, который способен изменить облик хеви-метала.

И что произошло? Ну, Countdown to Extinction был монструозным альбомом, в июле 1992-го дебютировал на второй строчке в хит-параде поп-музыки. Помню, мне позвонили, и я сделал глубокий вдох, думая про себя: «Да, черт возьми!».

А затем, секунд через пять, задался вопросом:

– Кто же на первом месте?

– Билли Рэй Сайрус.

– Что?! Ты че, блядь, прикалываешься? Парень с песней «Achy Breaky»?

– Да… извини, старик.

Клянусь Богом, лето 1992-го запомнилось мне именно этим: величайшее достижение Megadeth стало тенью. «Achy Breaky Heart» звучала повсюду (я знаю об этом не понаслышке – помнишь, я же говорил, что жена любит кантри), и альбом, породивший жалкий сингл, был почти таким же повсеместным. Пластинка Some Gave All дебютировала на первом месте в хит-параде поп-альбомов и удерживалась на нем, когда полтора месяца спустя вышел Countdown to Extinction. Мне казалось, Билли Рэю Сайрус было достаточно довольствоваться хит-парадом кантри, но этот парень, очевидно, решил покорить весь мир.

Настолько одурманивающим был его взлет, что я даже на некоторое время перестал следить за Metallica и задаваться вопросом, как переплюнуть Ларса и Джеймса, и просто пытался понять ужас системы, которая феерично превозносила до небес дерьмо вроде «Achy Breaky Heart». Megadeth продали хуеву тучу пластинок тем летом, но это ничто по сравнению с Билли Рэйем. Я никак не мог в это въехать. Однажды меня кто-то спросил, а если бы наши пути когда-нибудь пересеклись, и мы бы одновременно оказались на вершине хит-парадов, я отшутился: «Да, я сказал ему, что у меня есть идея о создании ситкома про парня, чья дочь-подросток ведет двойную жизнь и становится знаменитой поп-звездой. А этот мудак взял да и украл мою задумку».

Правда в том, что мы никогда не встречались, и уверен, я не особо был бы рад этой встрече. Я не испытывал к его музыке ни малейшего уважения. И до сих пор не испытываю. Но сейчас я бы не стал воспринимать это так близко к сердцу. В конце концов, о вкусах не спорят.

Как и не существует возможности дать рациональное объяснение моей одержимости успехом, признанием, уважением. Было так, как было, и по-прежнему в определенной степени все именно так, хотя я считаю, что сейчас справляюсь с этим лучше. Выпустив альбом Countdown to Extinction, Megadeth превратились из группы месяца в настоящую супергруппу. Альбом был очень быстро распродан тиражом в полмиллиона копий («золото»), затем миллиона («платина»), и цифры… продолжали… расти. Внезапно мы стали оказывать влияние на таком уровне, который прежде нам был неведом. Планировались масштабные гастроли. Рок-пресса стояла перед нами на коленях. Деньги вот-вот польются рекой. У меня была карьера, о которой я всегда мечтал, и замечательная семья. Я должен был стать одним из самых счастливых людей на планете. Но, конечно же, не стал. Вместо этого я на бешеной скорости мчался… в объятья смерти.

К осени мы снова оказались на гастролях, и опять я стал одержим идеей утереть нос парням из Metallica. Каким бы грандиозным хитом ни был альбом Countdown to Extinction, он затерялся на фоне последнего релиза Metallica, одноименного альбома Metallica (также известного как «Черный альбом»), который попал на первую строчку годом ранее, летом 1991-го, и ребята продолжали выпускать хитовые синглы. Среди них была «Enter Sandman», песня, от которой у меня едва не случился сердечный приступ, когда я ее услышал.

Небольшая предыстория…

Приблизительно в то время, когда Metallica записывали «Черный альбом», группе Megadeth предложили записать песню для саундтрека к сиквелу «Невероятные приключения Билла и Теда». Нам предложили сделать заглавный трек, и мы с радостью воспользовались этой возможностью.

– А как называется фильм? – спросил я.

– «Билл и Тед отправляются в ад».

Я решил, это прикольно, и принялся сочинять песню «Go to Hell». Когда я закончил, Том Уолли, руководитель лейбла Interscope Records, выпускавшего саундтрек, отделался лишь прохладным одобрением.

– Недостаточно мрачно, – сказал он.

Ладно… и я изменил кое-какие строчки в песне, сделал ее мрачнее, записал вокальный трек и показал ему. Всем понравилось. Но вскоре я узнал, что название фильма изменили на «Путешествие Билла и Теда Богуса», «креативное» (то есть маркетинговое) решение, которое не только стоило нам заглавного трека, но еще и заставило оказаться в неприятном положении, и пришлось объяснять, почему я написал песню, которая называется так же, как песня Элиса Купера – моего крестного отца, черт возьми. Это было ужасно. Очевидно, я не хотел, чтобы кто-нибудь отправлялся в ад. И уж точно не выказывал неуважения к Элису, содрав у него название. Просто следовал голливудскому направлению. К сожалению, меня за это чуть не распяли.

Песня начиналась со строчки, которую озвучивал ребенок:

СЕЙЧАС Я ЛОЖУСЬ СПАТЬ

И ПРОШУ ГОСПОДА ОБЕРЕГАТЬ МОЮ ДУШУ

И ЕСЛИ Я УМРУ ВО СНЕ

ПРОШУ ГОСПОДА ЗАБРАТЬ ЕЕ СЕБЕ

В конце песни ворчащий видоизмененный куплет, читаемый голосом вашего покорного слуги, вещает:

СЕЙЧАС Я ЛОЖУСЬ СПАТЬ

БЛА-БЛА-БЛА, ОБЕРЕГАТЬ МОЮ ДУШУ

ЕСЛИ Я УМРУ ВО СНЕ

Я ОТПРАВЛЮСЬ В АД НА РАДОСТЬ БОГУ!

Наша сценическая одежда и образ находились в серьезном беспорядке, как и вся индустрия в то время. Фотография Росса Халфина

Затем вышел «Черный альбом», и «Enter Sandman» стал популярнейшим синглом Metallica. Давай на мгновение забудем, что у Джеймса с Ларсом была своя история, связанная с моими песнями. Забудь о том, что вступительные аккорды к «Enter Sandman» звучат подозрительно похоже на вступление к малоизвестной песни под названием «Tapping into the Emotional Void» (записанной группой Excel в 1989 году). Но больше всего меня убила жутковатая интерлюдия в середине песни:

СЕЙЧАС Я ЛОЖУСЬ СПАТЬ

И ПРОШУ ГОСПОДА ОБЕРЕГАТЬ МОЮ ДУШУ

И ЕСЛИ Я УМРУ ВО СНЕ

ПРОШУ ГОСПОДА ЗАБРАТЬ ЕЕ СЕБЕ

Конечно, не я написал молитву ребенка, из которой (обе группы) взяли этот кусок. И может быть, это было всего лишь чистое совпадение. Возможности доказать обратное у меня нет. И «Go to Hell», и «Enter Sandman» нашли свое отражение в общественном сознании летом 1991-го. Не знаю, какая песня написана раньше. Не знаю, слышал ли Джеймс или Ларс о песне «Go to Hell», когда они записывались в студии. Я лишь знаю, что, когда я услышал «Enter Sandman», то не на шутку психанул. Совпадение было ошеломляющим и служило очередным напоминанием о том, что мне никогда не выйти из тени Metallica. Она всегда будет нависать надо мной – длинная и мрачная.

В зрелом возрасте я, по крайней мере, научился относиться к этой ситуации с юмором. В конце концов, вечно бороться с ветряными мельницами не получится, и с большим количеством работы и помощью тех, кто знает меня лучше всех, я научился ценить все, что есть у меня в жизни. Но в то время я был чертовски взбешен. За годы на меня вылили немало дерьма за то, что я никак не могу отпустить от себя Metallica. Некоторая критика весьма оправдана. Я знаю, есть те, кто смотрит на меня – в том числе Ларс и Джеймс – и говорят: «Почему ты просто не можешь радоваться тому, чего достиг?» И они правы. Продать двадцать миллионов копий – немалое достижение. Но это приблизительно половина того, что продали парни из Metallica – разумеется, мне обидно, ведь я должен был наслаждаться этим успехом вместе с ними.

Нужно находиться непосредственно в моей шкуре, чтобы понимать, каково это – чувствовать, что ты меняешь мир. А потом у тебя выбивают все это из-под ног, и каждый день ты видишь и слышишь вечные напоминания о том, что могло бы произойти, и мысли об этом преследуют тебя всю оставшуюся жизнь. И ты просто знаешь – просто, сука, знаешь – чего бы ты ни достиг, так или иначе, всегда будешь уступать Metallica.

Вот так я мыслил.

Я был словно парнем за рулем «пятой» BMW и ненавидел эту чертову машину, потому что сосед купил себе «семерку». Тебе никогда не победить в этой битве. Жалкое зрелище видеть, как ты пытаешься что-то изменить.

* * *

К тому времени, как мы уже вовсю гастролировали в поддержку альбома Countdown to Extinction, я шел верной дорогой к саморазрушению. Что-то одно никогда не провоцирует рецидив. Зависимость – гораздо более сложная штука. Я могу указать на множество факторов, способствующих тому, что в конечном итоге превратилось в ситуацию на грани жизни и смерти: разногласия с ребятами в группе, давление, которое испытываешь, кормя зияющую пасть, коей стали Megadeth, одиночество гастрольной жизни, отвращение к самому себе, которое я испытывал, когда был подростком, и оно периодически становилось занозой в заднице уже во взрослом возрасте. Можешь выбрать свой вариант.

По непонятной причине или комбинации причин однажды вечером я открыл мини-бар в отеле и залил в себя несколько бутылок пива. Рациональное объяснение было почти у меня в руках: я вкалывал как проклятый, скучал по жене и сыну; разумеется, заслужил выпить. И как бы там ни было, моей настоящей проблемой был порошок; а какой вред от пары бутылок пива?

И снова неверно.

Вскоре я уже шатался и ковылял, как Микки Рурк из фильма «Пьянь».

«А теперь пью за всех своих друзей!»

Только никаких друзей не было. Не совсем так. Только я да бутылка. Позже в туре я слег с больным горлом, и, возможно, следовало взять небольшой перерыв, но вместо этого, по настоянию менеджмента и руководителей лейбла, я продолжал усиленно работать, лечась сиропом от кашля с кодеиновой добавкой. Кодеин – это опиат, и довольно быстро я готовился к выступлениям, приняв сироп от кашля. Когда он закончился, я переключился на водку и 7Up, которую запивал коньяком. Пэм с Джастисом приехали ко мне в начале 1993-го, и она сразу же забеспокоилась. Во-первых, переживала за мое здоровье. Во-вторых, я стал ей физически противен.

– Ты воняешь, – говорила она. – От тебя несет, как от алкаша.

Используя свой проницательный ум алкоголика, я переключился на Диазепам, который является ни чем иным, как концентрированным алкоголем, во всяком случае, в том, что касалось воздействия на мозг. Поскольку я был рок-звездой, мне недостаточно выпить десять или двадцать таблеток; надо было выжрать пятьсот, а этого хватит, чтобы следующие пару лет быть обдолбанным. Но откуда я мог знать, что Диазепам имеет длительный период полураспада: он остается в организме, вырабатывая свое магическое действие, еще долгое время после усвоения организмом. Принимаешь одну таблетку, и на следующий день в тебе еще половина этой таблетки. И так далее. Его концентрация довольно быстро достигает смертельного уровня. Пэм стала меня подозревать и в конечном счете нашла мои запасы таблеток – пришлось ей признаться.

– Я устал от гастролей, устал от Megadeth, мне больше не в кайф… и ты не хочешь, чтобы я пил, поэтому я принимаю Диазепам.

– Ты должен прекратить, – сказала она. – Ты себя убьешь.

– Я знаю.

Я согласился выбросить таблетки. Пэм наблюдала, как я спускаю их в унитаз.

Почти все. Оставил штук тридцать, которые сожрал за один присест, когда вернулся в Калифорнию, – акт самоуничтожения и глупости, который привел к госпитализации и заигрыванию со смертью. Дело кончилось тем, что я оказался в медицинском центре Беверли-Хиллз, под присмотром терапевта, чье имя останется в тайне, но давай просто назовем его Доктором Айболитом. После моих многочисленных поездок к нему в лечебный центр мы стали довольно неплохими друзьями, но нет сомнения в том, что этот парень был помешан на этической стороне вопроса. Когда мы познакомились, он хотел побороть меня в армреслинге. Чувак разменял седьмой десяток, но «банки» у него были приличные, и ему потребовалось около десяти секунд, чтобы хлопнуть моим костлявым наркоманским запястьем по столу.

– Отлично! – отреагировал я. – Теперь, когда ты вывихнул мне руку, можно мне порошка?

Веришь – нет, это не была необоснованная просьба в центре реабилитации. Первым делом мне поставили капельницу с Верседом, затем ввели некоторые питательные вещества и добили Висторолом или Клонопином. И довольно скоро я пребывал в таком кайфе, как будто накачался где-то на улице. Приход после передозировки Диазепамом мало чем отличался от того состояния. Чтобы снова поставить меня на ноги, доктор Айболит выписал мне среди прочего… Диазепам. И когда я был обдолбан до состояния оцепенения, этот парень вошел ко мне в палату и заставил купить его дом.

Я серьезно.

Ни юриста, ни нотариуса. Ничего. Просто я, врач и договор. Не знаю, зачем я его подписал. Черт – я был в то время не в себе. Лучше ответь мне на вопрос, что за терапевт накачивает своих пациентов, а затем втюхивает свою недвижимость? Ответ: шарлатан. И наркоман. Доктор Айболит был и тем, и другим. Оказалось, этот старый хрыч ширялся в больнице в промежность. Хер у него все равно не стоял, поэтому кто, черт возьми, мог это заметить? Как и следовало предугадать, в конечном итоге он умер от передоза, и по своему опыту могу сказать, что этот путь избирает значительное число людей в реабилитационном бизнесе.

Как бы там ни было, находясь в центре, я стал увядать – эмоционально, духовно, физически. Физическое состояние волновало меня меньше всего. Честно говоря, мне было плевать, жив я или мертв, и некоторое время казалось, что мертв. Однажды я споткнулся и упал в ванной комнате – прямо между туалетом и ванной – и на руке открылась отвратительная рана. Я позвонил Пэм и сказал, что думал, что передознулся лекарствами, и мне нужна ее помощь. К концу дня они вместе с Роном Лаффитом забрали меня и посадили в самолет. Пунктом назначения было место, известное как «Медоуз», реабилитационный центр, расположенный в Викенбурге, штат Аризона.

Буду откровенен: я почти ничего не помню со своей первой недели, проведенной в Викенбурге, и я чуть там не умер. Организму потребовалось именно столько, чтобы избавиться от интоксикации и восстановиться. Как только я избавился от наркотиков и оказался вне риска коронарного приступа, что просто невозможно на ранних этапах реабилитации, началась действительно трудная и болезненная работа. Семь недель интенсивных консультаций в стационаре и терапия. Не только для меня. В самом начале процесса было установлено, что мы с Пэм можем извлечь пользу из парной консультации. Если ты никогда не пребывал в аду психотерапии, позволь мне тебе сказать – это тот еще пиздец.

Я нисколько не виню в этом Пэм. Она ожидала сказочный брак с рок-звездой, а вместо этого получила… меня: гулящего, наркомана, алкоголика, сумасшедшего суицидника. Ну, если брать крайности. И в первые два года нашего брака их было гораздо больше. Однако противостоять этой реальности равносильно пытке. Парные консультации привели к терапевтической комнате смеха. В дополнение к обычным встречам АА, меня отправляли на сеанс мужской групповой терапии, семинар по сексу, семинар по управлению гневом… снова и снова. Казалось, они считали, что мне не хватало только увлечься азартными играми. Потом опять же, было и так ясно, что я играл в азартные игры с жизнью и средствами к существованию, поэтому, может быть, не рвался рисковать еще больше. Конечно, некоторое из этого было полезным. Но многое оказалось полным дерьмом. Я не видел разницы между героиновой зависимостью (мой случай) и одержимостью сексом (не мой случай, не считая случайных пьяных связей). Хотя все консультанты твердили, что модели поведения связаны, и в силу своей профессии я был подвержен и пропагандировал широкий спектр отвратительных привычек, все из которых было необходимо прекратить. Моей бедной жене предложили принять участие в собраниях Анонимных Алкоголиков, но это продолжалось всего несколько минут. Все эти нечастные женщины открыто фантазировали о кастрации своих супругов, пока те спали, а после собрания мило обнимали друг друга в знак поддержки. У Пэм от такого по коже мурашки побежали.

А еще две разные версии «семейной недели[43]», которую я был вынужден терпеть. Эта была кульминация, или, наоборот, самый неприятный момент реабилитационного процесса, аналогичный теме «возмещения ущерба», когда находишься в клубе АА. Обряд посвящения, так сказать. Период после вмешательства. Ты усаживаешься с близкими и любимыми, и они избавляются от бремени сдержанного негодования, рассказывая тебе о каждом вредоносном или неловком поступке, который ты когда-либо совершал, в трезвом или пьяном состоянии. Это жестко, и я дважды через это прошел. Один раз с Пэм и своими сестрами (моей кровной семьей) и второй раз – с парнями из Megadeth (моей профессиональной семьей). Оба сеанса получились мощными, откровенными и очищающими. Поначалу мои коллеги были так разгневаны, что даже не хотели принимать участия в процессе, но как только им дали зеленый свет, они не стали сдерживаться. Их беспокоила не только моя наркозависимость, но и то, что я подверг риску их профессиональную карьеру. Я это понимал. Уволил предыдущих участников Megadeth именно по этой же самой причине. Но сомневаюсь, что они понимали глубину моей проблемы или степень страдания. Я не был даже уверен, что хочу продолжать сочинять песни или играть музыку. И понятия не имел, хочу ли я продолжать с Megadeth. Однако точно знал, что не в состоянии отправиться на гастроли, и это признание крайне сильно беспокоило остальных ребят в группе, как и наш менеджмент.

После того, как меня госпитализировали, мы отменили широко разрекламированный тур по Японии. И теперь, когда я, казалось бы, шел на поправку, ребята хотели возобновить гастроли. Самым неприступным оказался Марти Фридман, который к этому времени фактически занялся самоуправством. Он был безумно влюблен в культуру Японии, вплоть до того, что в конечном итоге стал как Ричард Чемберлейн из фильма «Сегун[44]».

Марти чуть ли не всю жизнь мечтал сыграть в театре «Будокан», и мой рецидив стоил ему этой возможности. И за это мне было искренне его жаль. Но не настолько, чтобы прямо из Викенбурга лететь в Японию. Ребята в конечном счете пусть и неохотно, но приняли мои извинения и поддержали мое решение. Дело не в том, что наш агент Энди Саммерс заново забронировал турне, включавшее также выступления в Австралии, без моего разрешения или ведома. Мы отменили тур во второй раз, еще больше разозлив японскую аудиторию и промоутеров. А затем уволили Энди.

* * *

Лишь в июне Megadeth выступили живьем. Мы приняли приглашение сыграть в одной программе с Metallica и Diamond Head на Milton Keynes Bowl в Бакингемшире, Англия. А оттуда собирались в Европу. Однако, чтобы это случилось, требовались перемены. Менеджмент ввел в действие политику воздержания. Я не против проведения чистого и трезвого турне, но у меня были сомнения относительно того, может ли такое поведение считаться законным. Я полагал, что идея невозможная, и ее не реально претворить в жизнь. В конце концов, все мы были взрослыми людьми. Однако менеджмент оказался непреклонен, и я пошел им навстречу. Ожидалось, что каждый из нас подпишет контракт о намерении воздерживаться от употребления наркотиков и алкоголя во время гастролей; кроме того, пункт конфиденциальности запрещал участникам группы и дорожникам обсуждать события, происходящие во время гастролей или в студии. В этот момент благие намерения превращаются в некий фашизм.

Diamond Head, Megadeth и Metallica на стадионе Milton Keynes Bowl, Милтон Кинс, Англия, 5 июня 1993 года. Фотография Росса Халфина

Но такая в Megadeth царила атмосфера. Экстремальные меры, чтобы справиться с экстремальной проблемой. Хотя не думаю, что Ник Менза был единственным, кто не согласился с такой политикой, однако в конечном итоге единственный не захотел подписывать эти документы. И это привело к неприятной ссоре между нами. Мы только приехали в отель после трансатлантического перелета, и, пока заселялись, я подошел к Нику и спросил, почему он до сих пор не подписал.

– Да ну на хуй! – крикнул он. – Ни черта я подписывать не буду!

Его выплеск эмоций не особо меня удивил. Ник предпочитал решать конфликты очень просто: постепенно вел себя все громче и враждебнее, пока противник либо не сдастся, либо не уйдет, почувствовав себя неловко. Мне всегда нравился Ник; я считал его хорошим парнем с дурным характером и проблемами с неуверенностью, усугубившимися употреблением наркотиков. Обычно я давал ему поблажку, но не в этот раз. Если трезвость была прописана в договоре, а мы, как ни крути, считались профессионалами, значит, все должны соблюдать правила. И Ник в том числе.

Было модно носить одежду из фланелевой ткани. Я терпеть этого не мог, потому что металлическая сцена быстро стала выглядеть как шоу группы Pearl Jam. Фотография Росса Халфина

Мы спорили и спорили, пока я наконец не припер его к стенке.

– Ник, если ты собираешься пить и оставаться в группе, у нас с тобой возникнут проблемы.

– Да пошел ты на хер! Я ухожу!

И это меньше чем за сутки до того, как мы должны выйти на сцену. Я хоть и сомневался в том, что Ник безумен настолько, чтобы взять и уйти из Megadeth, но все же счел личным оскорблением, что он угрожал мне уходом. Ник был раздражителен, эгоистичен и вел себя как ребенок.

– Чувак, если ты уйдешь сегодня вечером, ты плюнешь на мои средства к существованию, – сказал я. – А если ты так сделаешь, тебе придется заплатить.

И потом он послал меня на хер, после чего у меня случилось временное помутнение рассудка. Используя прием в боевых искусствах, известный как «Орлиный коготь», я схватил его за глотку, блокируя большим пальцем левой руки его дыхательное горло и заведя правую руку, согнутую в локте. К тому времени я практически ничего не соображал. Через секунду я был готов раздробить гортань Ника и набить ему ебальник. К счастью, в нашем распоряжении был телохранитель по имени Джордж, довольно грозный парень. Бывший «Зеленый берет», Джордж мгновенно среагировал, схватив меня сзади и не давая двигаться, пока я не успокоился. Остаток вечера мы пытались залечить задетые эго и прийти к примирению. В конце концов, вопрос был решен, и следующим вечером мы отыграли с Metallica и Diamond Head. Но все произошло не так, как мне бы хотелось.

Очевидно, это было важное событие – появиться в одной программе с бывшими коллегами. Но я был решительно настроен вести себя спокойно; не хотел никому позволить видеть, как я отступаю, выглядеть слишком энергичным или, не дай бог, испытывающим благоговение перед знаменитостями. Как только я увидел Джеймса, мне жуть как захотелось с ним поговорить, как со старым другом. К сожалению, у милых ребят из Metallica было извращенное чувство юмора. Они пригласили меня к себе в гримерную, где стояла большая тарелка порошка, похожего на кокаин – она притягивала к себе и манила. Я был очень разочарован их выходкой. Все знали, что я пытался вести трезвый образ жизни, и складывалось ощущение, будто они пали еще ниже, оставив тарелку белого порошка в своей гримерной, чтобы подразнить меня или посмеяться надо мной. И в очередной раз я убедился, что Metallica не могут ошибиться, а Megadeth, по мнению многих, живет ради тусовок и развлечений.

Мы были фактически сломленной группой. Все теперь заключалось в деньгах, наркотиках, власти и надменности. Музыка и дух товарищества больше не имели значения. В нашей группе было достаточно проблем и неприятностей, но это должен был стать одним из тех моментов, когда всем бы хотелось сказать: «Да, черт возьми! Мы играем с Diamond Head и Metallica!». А вместо этого мы сказали: «Если я хочу выпить пива, я, блядь, пойду и выпью его!» Как будто это имело значение. Я посмотрел на Ника и увидел человека, готового просрать абсолютно все ради бутылки «Хайнекена».

На самом же деле я ничем от него не отличался. Только теперь был одним из тех невыносимых, недавно принявших трезвый образ жизни пьяниц, которых презирает большинство людей. Черт, да пару месяцев назад я и сам был бы себе противен.

* * *

Мы прокатились по Европе, вернулись в Штаты, а затем снова поехали на гастроли, на этот раз – на разогреве у Aerosmith, и турне 1993 года должно было называться «Великий тур трезвости». Все знали, что парни из Aerosmith наконец взялись за голову, многие годы ведя образ жизни развратных рок-н-ролльщиков. Боб Тиммонс был с ними в этом туре и, видимо, помогал группе снова не слететь с катушек.

Не могу сказать, что вернулся с этого тура с большим восхищением или уважением к Aerosmith. Безусловно, они были профи, и мне всегда нравились некоторые их песни, но меня удивило их отношение к нам. Да, мы ожидали, что в полдень перед концертом они дадут нам возможность провести достойную отстройку звука; разумное количество времени (минимум один час) на установку аппаратуры; место, где мы можем на сцене вывесить свой задник. Ну, несколько дней не получая того, чего мы ожидали, – что якобы предусмотрено в договоре, – я разозлился. И стал вести себя наигранно. Однажды вечером в Далласе, когда во время нашего исполнения один из фанатов швырнул на сцену футболку Aerosmith, я высморкался в нее и швырнул обратно в толпу. После концерта я давал интервью для радио.

– Дэйв, в Техасе любят Megadeth, – говорил ведущий. – Почему вы не играете подольше?

Я рассмеялся.

– Мы бы с радостью, но парни из Aerosmith не вечны. И им надо успеть выступить.

Я подумал, это забавно. Видимо, Джо Перри и Стивен Тайлер не разделили моего мнения. Они услышали интервью, пока ехали на своем лимузине на концерт. На следующий день я обедал в Taco Bell, как вдруг ко мне подошел наш менеджер и сказал:

– Дэйв, просто хочу довести до твоего сведения, что мы сегодня летим домой. Нас вышвырнули с тура.

Я чуть не подавился чалупой[45].

– Что? Ты прикалываешься?

– Нет. Извини.

Я не стал спрашивать объяснения. Вместо этого мне почему-то захотелось узнать, кто нас заменит.

– Jackyl, – ответил он.

О, Боже.

Вот те на! Мультиплатиновую группу на гребне популярности, с хитовой пластинкой… заменяют на дрянной третьесортный гибрид хеви-метала и южного рока.

Хотелось рассмеяться над всем этим безумием.

Только было не до смеха…

После весьма неудачной стрижки. Цифры на гитаре носили личный характер. Фотография Росса Халфина

14. Эвтаназия юности

«Господи, чувак, расслабься. Это тебе не “Нью-Джек-Сити”».

Мне нравилась пустыня в Аризоне. Она была безжизненной и огромной, ежедневно напоминая о том, что где-то там существует космический план, в котором я играю лишь незначительную, почти незаметную роль. Глобально мыслил, так сказать. И конечно же, Аризона была бесконечно далеко от Лос-Анджелеса, и Голливуда, и токсичных газов славы. И даже несмотря на то, что меня выписали из «Медоуз» и дали (временное) медицинское заключение: «полностью здоров», мы с Пэм решили, что Финикс будет нашим новым домом. Мы хотели там жить и работать. Для осуществления этот плана Дэвид Эллефсон и Марти Фридман также переехали в Аризону, чтобы мы смогли более эффективно работать над следующей пластинкой Megadeth, Youthanasia.

Единственным, кто отказался переезжать, был Ник Менза.

Я не верю, что Ника обидели мои попытки оставаться трезвым, или он был менее предан группе. Хоть Ник, скорее, боролся со своими демонами, все, что касалось Megadeth, стало несколько скучным. Чем круче мы становились, тем больше собачились. Спорили в основном по поводу творческих и финансовых вопросов: в каком духе писать песни, кто будет их писать, и сколько денег будет получать каждый участник. Чтобы решить эти проблемы, а также справиться с личностными конфликтами, почти каждую неделю мы устраивали групповые собрания. Это было мучительно больно; моя роль заключалась в том, чтобы сидеть в углу и от каждого из них слушать, какой я надменный, эгоистичный и бесчувственный мудак.

– А, и кстати, Дэйв, хотелось бы побольше денег.

Доходы от сочинения песен стали бесконечным источником конфликтов. В начале карьеры все было просто: если ты писал песню, доход был твой. Вот и все. А потом началось нытье: «Вай, вай, вай, денег маловато. Это нечестно». Проблема вот в чем: звукозаписывающая компания хотела, чтобы я сочинял песни. Предпочтительно все. А те, которые сочинял кто-нибудь другой, меня просили изменить и улучшить путем бесконечной модификации и манипуляции с кнопками. Мне было бы легче, – а для остальных участников полезнее, – если бы наши композиторские способности были равны. Но это был далеко не тот случай, и все прекрасно об этом знали.

Поэтому мы выбрали новую и постоянно меняющуюся бизнес-модель, согласно которой делили денежный пирог на мелкие кусочки. Вот как было в самом начале. Если ты писал музыку, то получал 50 процентов. Если писал тексты, то получал 50 процентов. Если писал и музыку, и слова – получал 100 процентов от авторского гонорара. Если писал текст и делал вклад в музыку, то получал 75 процентов от авторского гонорара; человек, с которым ты сочинил музыку, получал 25 процентов. Если ты ничего не сочинил – музыкант, играющий в студии и ездивший на гастроли – ну, ни о каком авторском гонораре речи не было. Ты получал очень высокую зарплату и довольствовался живыми выступлениями. И на пике карьеры Megadeth это были приличные деньги, особенно когда шли еще и деньги за спонсорство и доходы с мерча. Нам грех было жаловаться на жизнь.

Вот и вся формула. Ничего сложного. К сожалению, каждый раз, когда в отчете за авторские права в конце добавлялся ноль, соответственно, зависть и ревность усиливалась, вызывая дальнейшее вмешательство и изменение бухгалтерского учета. Если один человек писал текст песни, у всех остальных будет возможность добавить или изменить пару строчек, фактически разделив текст на три или четыре части. То же самое касалось и музыки. Голова шла кругом.

– А кто-нибудь из вас, ребята, может написать хоть одну чертову песню самостоятельно? – спрашивал я.

Поворотный момент произошел, когда мы гастролировали в поддержку альбома Youthanasia и обсуждали этот вопрос во всей его бессмысленной красе. Случилось это в рамен-магазинчике в Токио. И как это обычно было в те дни, центральной темой разговора была не музыка, не сценические выступления или же что-то полезное, а скорее деньги.

– Знаешь что? – начинал Ник. – Я считаю, у нас должен быть налог на сотрудничество.

– Чего у нас должно быть? – Я понятия не имел, о чем он говорит, хотя мне не понравилось, как это звучит.

– Ну, знаешь – система, где каждый получает деньги за то, что мы пишем музыку, – лицо Ника озарила улыбка. Он собирался сказать нечто важное, чтобы довести до меня свою точку зрения. Это как Кенни Джи[46]. Он говорит, что не может сочинять, если рядом нет группы, и она ему не помогает.

Возникла долгая тягостная пауза. Потом меня прорвало.

– Думаешь, я буду платить тебе за то, что ты – моя муза или вроде того? Это просто смешно!

После этого все обедали молча, а потом вернулись в номера отеля. В какой-то момент я мысленно отметил для себя, что Megadeth изменились навсегда. Теперь мы прежде всего были коммерческой организацией.

* * *

Несмотря на распри внутри коллектива, механизм Megadeth отлично работал. Я не горел желанием улучшать отношения – гораздо больше я был обеспокоен тем, какого черта меня так тянет к самобичеванию. Называй это духовными исканиями, психологической прогулкой, которая помогла мне вступить в контакт с различными мистиками, шаманами и жрецами. Практически в каждом из них было что-то интересное, если не сказать сумасшедшее, относительно моих переживаний.

Я пошел к женщине, которая была духовным целителем и чей «дар» был не более, чем на словах: он может быть от Бога или Сатаны, либо она обычная пиздоболка. Как бы то ни было, когда я к ней пришел, она немало обо мне знала и провела надо мной работу, благодаря которой мне стало лучше. Я прошел через все процедуры, которые она советовала. Доверял ей. Пока она не позвала гуру. Этот парень провел над ней сеанс иглоукалывания и вставил иглу в область ее вагины, которая вызывала неконтролируемые множественные оргазмы. Она бросила своего мужа ради этого индийского раджи, который проводил надо мной «очищение» с помощью иголок и банок. Сама процедура была настолько тяжелой, что паренек грохнулся в обморок, а перед этим успел сказать, что увидел призрака мужчины в серебряной чалме, провозгласившим радже: «Теперь я отпущу его». И это якобы было началом моего освобождения от сатанинского влияния, которое оказывало на меня воздействие еще в детском возрасте. Затем пришел филиппинский священник, и его процедура по очищению заключалась в том, что он увидел, как из моего живота вылезла голова демонического быка.

Ладно… Я первым признаю, что, может быть, это все дерьмо собачье, но мне хотелось поэкспериментировать. Я находился в поиске. Чего? Честно говоря, сам не знал. Может быть, ответов. Умиротворения. Силы изменить свою жизнь. Я изучил «Введение в чудеса» Марианны Уильямсон. Вступил в мужскую группу и пытался въехать во весь этот бред вроде «Железного Джона». Я делал все, только не обращался к Богу, потому что, честно говоря, этого мне хотелось меньше всего.

Фотография Даниэля Гонсалеса Торисо

Поэтому ради обретения комфорта я выбрал хорошо знакомый мне способ: алкоголь и наркотики. В нашем районе жил барыга, и мы с ним подружились, стали зависать и время от времени накуриваться. Довольно быстро это стало происходить все чаще, и не успел я опомниться, как снова оказался в реабилитационном центре. Не назвал бы это полноценным рецидивом (да, существуют различные степени зависимости, как бы трудно для понимания это ни звучало). Это был период, когда я снова то вел трезвый образ жизни, то скатывался на дно; я был новичком на собраниях АА и неоднократно участвовал в группах поддержки, хотя все это уже проходил. Просто возвращался к тому, с чего начинал.

За кулисами стадиона Milton Keynes возле грузовиков. Фотография Росса Халфина

Забавно (а может, и печально), что мне тоже нашлось место в перенаселенной вселенной самодовольных святошей, верящих в программу из двенадцати шагов. Я ходил на собрания, заучивал банальности, оказывал поддержку другим пьяницам и наркоманам, при этом вел себя так, словно был каким-то особенным и мог привнести что-то в их жизнь. Я приходил, гордо вставал и рассказывал свою историю, стараясь говорить нечто глубокомысленное либо смешное, а иногда обо всем сразу: «Привет! Я Дэйв, и я излечился от наркомании и алкогольной зависимости; я имею в виду… я скорее похож на реактивный снаряд, отправленный на поиски наркотиков, и тех, кто обуздал своего внутреннего ребенка, найдет моя внутренняя ищейка». Все начинали охать и ахать и сыпать аплодисментами. Некоторое время я действительно так считал. У меня появилось чувство духовного превосходства (опять же, это не редкость среди выздоравливающих наркоманов и алкоголиков), которое было абсолютно произвольным и незаслуженным. Но все это быстро улетучилось, когда я начал тусоваться со своим соседом – трудно переманивать на другую сторону, когда сам только что купил три с половиной грамма кокаина и грамм героина.

* * *

Каким-то чудом пластинка была готова. Мы начали запись в местечке Phase Four Studios, в Финиксе, но технические проблемы в самом начале процесса вынудили нас переехать. Логика и финансовое благоразумие диктовали возвращение в Лос-Анджелес, где студийного времени было хоть отбавляй, однако в тот момент я бы ни за что не уехал из Аризоны. Мне нравилась пустыня, и я отдыхал вдали от сумасшествия Лос-Анджелеса.

Как бы там ни было, по совету Макса Нормана мы соорудили собственную студию в арендованном складском помещении в Финиксе и принялись за работу.

31 октября 1994-го – на Хэллоуин – свет увидела пластинка Youthanasia. В то же самое время в интернете начал свою работу первый сайт Megadeth, и у фанатов появился шанс взаимодействовать с участниками группы посредством онлайн-чата и электронной почты, а также следить за различными рекламными конкурсами и новостями[47]. Мы с Максом выступили сопродюсерами, и альбом Youthanasia во многом стал самой «вылизанной» и доступной пластинкой Megadeth на тот момент. Чуть более мелодичной и радиоформатной. Тем не менее мы остались верны своим трэшевым корням – рычащему вокалу и бензопильным риффам, но при этом отчетливо двигались в сторону стилистических перемен, которые вскоре станут до нелепого престижными (с точки зрения мейнстрима). Одни критики приняли альбом тепло, другие – нет. У фанатов, похоже, не возникло с пластинкой вообще никаких проблем. Youthanasia стартовал на четвертом месте в хит-параде альбомов – в целом, разлетался на уровне «платины» и стал самой продаваемой пластинкой в истории группы.

Темп жизни естественным образом ускорился. И большую часть следующего года мы работали практически без перерыва, гастролировали по Штатам, Европе, Азии и Южной Америке (дважды). Записали песни для саундтреков и для документального фильма под названием: «Evolver. Создание альбома Youthanasia»; сняли необходимые видеоклипы. Все это не стоило тех проблем, потому что видео на сингл «A Tout le Monde» запретили к ротации MTV благодаря полемике из-за текстов, в которых якобы поддерживалась тема суицида. Ничего подобного. Я написал текст, поэтому мне виднее. Вот что произошло на самом деле. Мы отыграли песню живьем на MTV в 1994 году, в день выхода альбома, и мероприятие называлось «Ночь живых Megadeth». В какой-то момент я перепутал сетлист и выдал короткий монолог, ошибочно решив, что дальше будет «Skin o’ My Teeth».

– Следующая песня о том, сколько раз я пытался себя убить!

Только я перепутал. Следующей песней была «A Tout le Monde», и она совершенно не об этом (хотя о смерти и умирании). В тот момент у меня было два выбора: сыграть вступление заново и признать свою ошибку, либо просто играть «A Tout le Monde». Менять сетлист и исполнять «Skin o’ My Teeth» было не вариантом. Мы находились в прямом эфире на телевидении, и все уже приготовились услышать «A Tout le Monde», поэтому так мы и сделали. Как и ожидалось, запахло жареным, и «A Tout le Monde» окрестили песней, «призывающей к суициду», а Megadeth поощряет самоубийство. От того, что альбом назвали «Эвтаназия юности», легче не стало, хотя любой идиот понимал, что в названии скрыта игра слов, остроумный намек на ошеломительное влияние общественности на американскую молодежь. Детки поняли. Деткам зашло. А вот взрослые взбесились. Ничего нового.

К тому времени, как в сентябре 1995-го мы добрались до фестиваля «Монстры рока» в Бразилии, все были измождены и находились в постоянном состоянии тревоги. Это выступление должно было стать кульминацией турне в поддержку Youthanasia – между прочим, с Оззи и Элисом Купером, но мне хотелось оказаться дома и разобраться в своих мыслях. Сохранение энергии доброй воли, требовавшейся для поддержания турне такого масштаба, является сложной задачей даже при самом лучшем раскладе; для Megadeth это оказалось практически невозможным. Разумеется, мы веселились, отыграли там, где еще никогда не выступали, но дошло до того, что мы стали делать все на автомате, и это ужасно выматывало. Я не сидел на наркотиках и не вел трезвый образ жизни – скорее, нечто среднее. Я точно знал, что устал от политики группы, вплоть до того, что начал искать другой выход своим творческим амбициям. Коллег по группе я на дух не переносил, так как мне казалось, что они думают лишь о деньгах. Конечно, теперь я их понимаю – время и трезвый образ жизни помогают разобраться, что к чему. Однако в тот момент мне было тяжело принять тот факт, что я за все плачу и несу бремя ответственности за успех или провал Megadeth, а эти парни постоянно жалуются на деньги.

Мне же нужно было нечто другое – глоток свежего воздуха. Я просто хотел быть счастлив, хотел сочинять музыку, чтобы это было просто и приятно. И Megadeth мне в то время этого не давал.

Одним из первых, с кем я обсудил возможный сторонний проект, был Джимми ДеГрассо, который играл на барабанах в группе Элиса Купера. Джимми идея понравилась, и мы договорились созвониться после тура, когда Megadeth вернутся в Штаты. В то время все казалось туманным. Я держал этот вариант в голове, чтобы немного проветрить мозги после рутины в Megadeth. Я подумал пригласить Фли из Red Hot Chilli Peppers, чтобы он сыграл на басу, но он оказался занят, поэтому я выбрал Роберта Трухильо – он тогда играл в группе Suicidal Tendencies. Роберт был шикарен, но больше играл в стиле фанк, но все равно оказался занят, поэтому предложил своего протеже по имени Келли Лемье, которому едва ли исполнилось восемнадцать, но басист многообещающий. Я встретился с Келли, услышал, как он играет, и пригласил в проект. Он согласился.

Оставалось лишь найти вокалиста, поскольку я хотел сосредоточиться на сочинении, продюсировании и игре на гитаре. Первым моим выбором стал Джелло Биафра из культовой панк-группы Dead Kennedys. У Джелло была репутация капризного и антагонистического парня, и в нашу первую встречу он не разочаровал.

– А лейбл какой? – спросил он.

– EMI.

Он нахмурился и презрительно покачал головой.

– А, на хер этих парней! Они изготавливают ядерные боеголовки.

– Эм? Ты о чем?

И следующие пять минут Джелло пустился во впечатляющее, едва понятное политическое рассуждение о Thorn EMI и его связи с военно-промышленным комплексом, и как General Motors предлагает финансовую поддержку компаниям, производящим автоматическое оружие, которое в итоге оказывается в руках сторонников белой расы. Coca-Cola делает это, а Anheuser-Busch делает то… снова и снова, пока у меня голова кругом не пошла.

В итоге я его прервал.

– Эй, подожди минутку, чувак. Я просто хочу записать несколько песен. Я сюда пришел не для того, чтобы ты грузил меня пропагандой.

Мы так и не пришли к соглашению, но после встречи я еще больше зауважал Джелло, который более чем жил согласно своей легенде. Тем вечером он был на костылях, и я спросил, что произошло. Он объяснил, что как-то вечером пошел в панк-рок-клуб и ввязался в небольшую драку с какими-то местными чуваками. Когда он рассказал мне эту историю, я громко заржал.

Красава, чувак. Дедушку панка отпиздила кучка панков! Это ли не потрясающе?

Поскольку Джелло слетел, у меня осталось два варианта. Я представлял себе группу, в которой сочетались бы элементы панка, металла и тонкое понимание музыки, и мне нужен был панк-певец, который бы врубался, чего я от него хочу. И единственным другим кандидатом, которого я знал, и кто подходил под эту роль, был Ли Винг, душевный и талантливый вокалист лос-анджелесской панк-группы Fear. Ли тут же подписался на это дело, и я принялся сочинять песни. Все родилось довольно быстро. Группу мы назвали MD.45, основываясь на комбинации наших инициалов: MD (Мастейн, Дэйв) и VL (Винг, Ли), римская цифра 45. Так мне казалось; как выяснилось, не совсем верно, но какая, на хрен, разница? Ведь все равно классное название для группы.

Примерно в это же самое время у меня в значительной степени обострились проблемы с наркотиками. Проблемы с группой, менеджером и агентом, проблемы с женой. У меня были нехуевые проблемы, и я справлялся с ними так же, как и всегда: торчал. Пока мы находились в туре в поддержку альбома Youthanasia, Макс Норман демонтировал студию в Аризоне и отвез оборудование обратно в Калифорнию. Я хотел, чтобы Макс поработал со мной над финальным сведением пластинки MD.45, поэтому стал проводить время в Ван-Найс, где Макс заново собрал студию. Там я восстановил дружбу со старыми корешами – героином и кокаином. Очень быстро жизнь стала выходить из-под контроля.

Пэм обо всем знала, но чувствовала себя беспомощной. И видит Бог, она пыталась. Однажды позвонила моему другу и наставнику по боевым искусствам, сенсею Бенни «Реактивному» Уркидезу, и спросила, не мог бы он заехать в студию и нанести мне визит. Может быть, думала она, один взгляд Бенни пристыдит меня и сделает покорным. Но ничего не вышло. Да, мне было стыдно, но я скорее хотел убежать, нежели подраться. Я продолжал ходить из одной комнаты в другую, пытаясь избежать любого контакта с сенсеем. Он терпеливо следовал за мной, пытался поговорить, а я его тупо игнорил. Прокручивая сейчас все это в голове, поверить не могу, что так себя вел. Он же был легендарной личностью и как минимум настолько же важной фигурой в мире боевых искусств, насколько я был в хеви-метале, пытался достучаться до меня, спасти мне жизнь, а я вел себя как неблагодарный дурак: ускользал через черный ход. Мне даже говорить об этом неловко, хотя прошло уже много лет.

В тот день я покинул студию и сразу же отправился к знакомому барыге, решив отсидеться у него несколько дней. Какой-то парень подошел к двери и передал ему пакет. Они пожали руки, посмеялись, а затем мой друг открыл пакет и высыпал содержимое на стол. Увиденное поразило меня: огромные комки кокаина и героина, которые он тут же начал превращать в мелкие удобоваримые кусочки. В голове должна была завыть сирена, но в смятенном душевном состоянии я лишь подумал про себя: «Твою же мать. А парень хорош!».

Мы легко сдружились с моим барыгой, потому что не было никаких ожиданий или обязательств. Мы были корешами-нариками, и нас связывала лишь общая тяга к кайфу, вот и все. Но в этот раз у меня был выбор. Я мог вернуться в Аризону, встретиться с группой и менеджментом и решить все проблемы. Но я не хотел этого делать и не хотел говорить им, как себя чувствую, опасаясь последствий. Не хотелось верить, что они, возможно, уйдут из группы, и я останусь совершенно один, и все было бы так, как в детстве, когда среди ночи я собирал шмотки и бежал прочь от отца, оставляя своих друзей и начиная с чистого листа. И если ты думаешь, что все это не отражается на детской психике – ты ошибаешься. Отпало всякое желание заводить какие-либо значимые отношения. Я предполагал, что дружба не длится долго; рано или поздно она заканчи- вается.

Но некоторые способны удивить. Когда пытаешься их оттолкнуть, они не двигаются. А когда тебе нужна помощь, они придут и будут рядом, даже если ты не хочешь их видеть.

Я познакомился с Хадаром Рахавом так, как это происходит у тех, чей возраст приближается к среднему: через наших детей. Джастис учился в одной школе с детьми Хадара, и мы подружились. Это была дружба, основанная на простой безвременной общности. Хадар мне сразу же понравился. Еще я перед ним в некоторой степени благоговел, во многом по тем же причинам, что и перед сенсеем. Хадар был серьезным, крепким парнем не только внешне, но и духовно. Его отец, Натан Рахав, был национальным героем в Израиле и, это, очевидно, оказало воздействие на Хадара, который стал бойцом диверсионно-десантного отряда в израильской армии, после чего наконец переехал в Соединенные Штаты, чтобы работать в сфере безопасности частных лиц. Когда мы с Хадаром разговаривали и он делился своими кровавыми рассказами о войне и борьбе с терроризмом, иногда я ощущал себя маленьким ребенком, читавшим комиксы и мечтавшим стать супергероем. Передо мной парень, который сделал столько, о чем большинство мужчин лишь фантазируют.

И неудивительно, что когда Пэм узнала, что меня нет в студии и я не работаю с Максом Норманом, а где-то прячусь, то она обратилась к Хадару за советом и поддержкой. Но сперва позвонила нашему коммерческому директору и велела заблокировать доступ ко всем моим банковским счетам. В сущности, это был не самый целесообразный способ борьбы с моим кутежом, но ей ведь нужно было что-то сделать.

Я намеревался быстренько сгонять в притон – просто взять себе столько, чтобы протянуть несколько дней, а потом вернуться на работу. Вместо этого я завис там надолго. А потом еще дольше, пока в конечном итоге не потерял счет времени. Я предпочитал курить или нюхать, и этот способ все равно казался менее тошнотворным и жутким. Но именно в этой поездке я был совершенно не в адеквате: обдолбанный, в депрессии и с мыслями о суициде. Но какие бы ни были внутренние запреты, они исчезли в той квартире, и довольно скоро я стал наполнять шприц жидким героином и ширяться.

Сколько это продлилось? Думаю, несколько дней. Меньше недели. Мы сидели там в постоянном состоянии интоксикации, слушали музыку, ели и игнорировали внешний мир. В какой-то момент раздался телефонный звонок. Мой барыга взял трубку. Зная, что Пэм поймет, где я прячусь, я сказал ему, что не хочу ни с кем разговаривать. Он стоял с телефоном в руке и слушал. А затем сказал мне, прикрывая трубку рукой.

– Это из студии. Хотят, чтобы ты заценил сведенные треки.

Я кивнул и попросил передать трубку.

– Да, это Дэйв.

– Придурок!

О, черт. Пэм.

– Эй, детка, – проворковал я, пытаясь включить обаяние.

– Да пошел ты! Мы приехали с Хадаром и сейчас поднимемся за тобой.

– Нет, нет, нет. Все путем. Я сейчас спущусь.

И я вышел на улицу, где меня ждали Хадар и Пэм, а также отряд БТР, заполненный бойцами диверсионно-десантного отряда, приятелями Хадара, готовых, как мне казалось, к перестрелке грандиозного масштаба.

– Господи, чувак, расслабься, – сказал я. – Это же не «Нью-Джек-Сити».

Пэм было не до смеха.

– Садись в машину, – сказала она. – Мы уезжаем. Прямо сейчас.

– Да, хорошо, только вернусь и шмотки заберу.

Хадар стоял рядом с ней. И отрицательно покачал головой.

– Никуда ты не пойдешь. Ты поедешь с нами.

Они полагали, – и должен добавить, весьма верно, – что если я вернусь в здание, то снова ширнусь. Так сказать, на дорожку. Учитывая тот факт, что я уже был конкретно обдолбан, с токсичным уровнем героина и кокаина в моем организме, сомневаюсь, что вернулся бы. Там бы и сдох. Честно говоря, мне было совершенно наплевать.

Они посадили меня в машину и отвезли в реабилитационный центр в Санта-Монике под названием «Степс». По дороге я спросил, можем ли мы остановиться и купить конфет. Мы съехали с шоссе, и, когда Пэм с Хадаром вышли из машины, я как следует зарядился, используя небольшое количество героина, завернутого в фольгу, – по сути, это был косяк, забитый герычем. Простой способ получения кайфа: поджигаешь кончик фольги, героин начинает гореть, а ты вдыхаешь дым. Проще некуда: мгновенно получаешь кайф. К тому времени, как Пэм и Хадар вернулись в машину, она вся была в дыму.

– Я не мог не взять его с собой, – сказал я. – Не пропадать же добру!

Они уже даже не пытались меня остановить. Просто опустили окна и выехали с парковки. Машину быстро наполнил ветер, грозясь потушить огонь, поэтому я снова поднял окна. Так и продолжалось. Они опускали окна, а я их поднимал. Опускали, а я поднимал…

Наконец, Хадара пробрало на ржаку.

– Эй, Пэм, – сказал он с сильным израильским акцентом. – Меня походу тоже торкнуло.

Пэм даже не улыбнулась, просто смотрела на дорогу. Она уже все это видела, и не раз, и давно уже перестала над этим смеяться.

* * *

Сказать, что я знал все о реабилитации, ничего не сказать; я к тому времени уже мог бы работать на посту медсестры. Заселился, пошел к себе в палату, перекусил и стал лечиться. Первая неделя всегда одинаковая: избавление организма от токсинов и облегчение состояния после остановки приема наркотиков. Затем начинается самое неприятное: терапия.

Я немного успокоился, зная, что Стив Си (как его называли в клубе АА), один из администраторов, с которым я познакомился и кому доверял в «Медоуз», теперь работал руководителем программы в «Степс». В то же самое время было немного странно столкнуться со Стивом при тех же обстоятельствах, зная, что меня ждет полнейший провал. Это одна из многих проблем наркомании и реабилитации: покидаешь клинику, все хлопают тебя по плечу, желают всего хорошего, но ты всегда как бы чувствуешь, что стоит исчезнуть из их поля зрения, и кто-нибудь говорит: «Он вернется». И в моем случае они обычно оказывались правы. Более того, мои отношения со Стивом ухудшились с тех пор, как я побывал в «Медоуз». Какое-то время мы были друзьями. Даже вместе с женами ездили в средиземноморский круиз. К сожалению, Пэм и жена Стива, Шантель, не особо ладили (полагаю, Шантель ревновала мужа), и поездка обернулась настоящей катастрофой. Я надеялся, что эта неприязнь не отразится на моем пребывании в «Степс», поскольку я по-прежнему в значительной степени уважал работу Стива, но ни черта не вышло.

На одной из первых встреч Стив начал нести херню. Хотя сам по себе это не повод для беспокойства. На самом деле, это довольно частое явление в клинике. Есть определенное отношение и поведение, которыми руководствуются наставники, когда хотят использовать лечение, основанное на отрицательной мотивации.

«Надеюсь, твоя ипотека оплачена, мудак, потому что скоро ты сдохнешь, и будет позорно, если твоя женушка с детишками останется на улице».

И все в таком духе.

Вообще, чем опытнее наркоман, тем меньше вероятность, что такой подход окажется эффективным. Разумеется, я в такие сказки не верил. Но Стив все равно пробовал, однако было довольно понятно, что его антагонизм – включавший в себя несколько нелицеприятных слов в адрес Пэм – коренился в простом гневе. По-моему, Стиву было плевать на мое лечение или реабилитацию. Он просто был разозлен.

В конце концов, мы прошли и это. Я провел свое время в клинике и прошел программу в меру своих возможностей (которых было не слишком много). Центр реабилитации для меня всегда был прежде всего местом, где можно подлечить тело, нежели душу. Он, без преувеличения, был моей палочкой-выручалочкой. Но не местом для поднятия духа. «Степс» должен был быть одним из лучших высококачественных медицинских центров – место, известное тем, что там лечатся многие знаменитости. Хотя, по правде говоря, в нем не было ничего особенного.

В реабилитационном центре довольно странная модель поведения – люди тянутся к единомышленникам, не успев пройти регистрацию. И руководители программы этому не препятствуют и фактически даже способствуют. Каждый в реабилитационном центре ищет фиктивную супругу, мать, отца, брата… кого угодно. Каждый в некоторой степени сломлен и потому рефлекторно ищет тех, у кого одинаковые пороки, чтобы обменяться мнениями и попытаться залечить раны друг друга. Опыт научил меня задаться вопросом, а является ли это наиболее правильным подходом (особенно это касалось одержимых сексом, которые трахались в туалетных кабинках), но что есть, то есть. Я провел в «Степс» полторы недели, и появился какой-то паренек. Он был высоким и жилистым, со светлой кожей и волосами и любил рисовать граффити на стенах. Оказалось, что он музыкант, и мы немного поговорили, узнали друг друга получше, обменялись историями – обычное дело. Он был довольно приятным парнем, и я сочувствовал его проблемам, но все же… не было смысла становиться корешами просто потому, что мы оба музыканты-наркоманы. И эта модель поведения, столь распространенная в реабилитационном центре, стала одной из причин, по которой этот процесс так во мне и не прижился.

Хотя скажу вот что: проведя там 30 дней, я вышел оттуда чистым и трезвым человеком.

В который раз.

Фотография Даниеля Гонсалеса Торисо

15. Душа на продажу

«Ты совсем, мать твою, ебанулся?!»

Рон Лаффитт – один из самых безупречных и профессиональных людей, которых захочется встретить. Говорю это как комплимент и критику, потому что это отражает умение Рона преуспевать в музыкальном бизнесе без явных усилий, а также его сверхъестественную способность приспосабливаться к определенному типу дипломатии. Он тот человек, который может смотреть прямо в глаза или в объектив камеры и отпускать множество комплиментов, даже если на самом деле считает тебя просто куском дерьма.

Это чрезвычайно ценное качество, особенно если находишься на высших уровнях индустрии развлечений. Я так не умею и такого не понимаю. С Роном у нас случалось немало разногласий, некоторые личные, некоторые профессиональные. В итоге конец нашей дружбы оказался неизбежен, как и прекращение наших управленческих договоренностей. Рон во многом послужил стимулом к сеансам групповой терапии, которая чуть не свела меня с ума, пока я находился в реабилитационном центре в Аризоне. В то же самое время, или же сразу после этого, я заметил, что в ежедневных мероприятиях Megadeth Рон, похоже, играет все меньшую и меньшую роль. Телефонные звонки иногда оставались неотвеченными; рекламные возможности упущены. Все в таком роде. Пока мы гастролировали в поддержку Youthanasia, я узнал, что Рон принял должность на лейбле Elektra Records. Мне он об этом не сказал. Позвонил друг и доложил, справедливо это или нет, что Рон не собирается уходить с должности менеджера Megadeth. Если это правда, то тогда это значило, что он планировал угодить «и вашим и нашим». Очевидно, этого произойти не могло. Менеджер должен бороться за своих клиентов; должен, если потребуется, хотеть врезать по яйцам руководителям других звукозаписывающих компаний. Согласись, сложно себя так вести, когда другой лейбл присылает тебе чек на приличную сумму денег.

К тому времени, как осенью 1996-го мы приступили к работе над следующим альбомом, Cryptic Writings, мы расстались с Роном и наняли Майка Рено из менеджмента компании ESP. Майк уже помог мне, пока я работал над проектом MD.45, и, несмотря на то что пластинка (The Craving) не пользовалась особым коммерческим спросом, как я надеялся (этот факт объясняется главным образом слабым продвижением со стороны Capital Records), на альбоме было много чего интересного. Песни, к которым захотелось вернуться несколько лет спустя. В то время мы сделали ремастеринг The Craving и заменили вокал Ли Винга на мой в попытке вызвать интерес у фанатов Megadeth, которые, возможно, упустили эту пластинку из виду.

Справедливо будет сказать, что конец 1990-х стал временем художественной и творческой реконструкции Megadeth. Также справедливо сказать, что перемены привели к сомнительным результатам. Альбом Cryptic Writings был записан в Нэшвилле, продюсером выступил Данн Хафф. Я познакомился с Данном несколькими годами ранее, приблизительно в то время, когда в группу пришел Марти Фридман. Мы проводили прослушивание в местечке под названием Power Plant, где вдоль по коридору репетировала группа Giant. Группа Giant состояла из Данна, его брата Дэвида Хаффа и двух других музыкантов, чьи имена я не помню. Неважно. Несмотря на тот факт, что он первым делом был сессионщиком, эта группа принадлежала Данну Хаффу – что стало предельно ясно, когда я услышал, как он играет на гитаре. Меня настолько впечатлило, что я попросил одного из своих парней поговорить с Данном о возможности дать мне пару уроков.

– Данн не дает уроков, – было мне сказано.

Ответ застал меня врасплох. Я рассердился.

– Ну и пошел тогда на хер! Он не знает, кто я?

– Да, знает. Он не дает уроков. Но был бы рад с тобой поджемовать.

– Скажи ему, чтобы шел на хер!

Это было моей ошибкой, порожденной в равной степени высокомерием и невежеством. Сессионщики – особый класс людей. Когда они говорят: «Я поджемую с тобой», на самом деле это означает: «Садись, чувак, и я покажу тебе все, что я умею». Но я тогда не понимал этих правил. К тому времени, как мы записали Cryptic Writings, я в этом разобрался.

Боссом Майка Рено в ESP был Бад Прейджер, чьими клиентами в 1970-х и 1980-х являлись Bad Company и Foreigner. С чисто практической точки зрения Бад и Майк были нашими со-менеджерами, и их резюме – особенно Бада – отмели любые сомнения, которые у меня могли возникнуть относительно того, что Megadeth может подвергнуть опасности свое трэш-метал-наследие. Под управлением Бада Foreigner только в Америке продали 80 миллионов копий, превратившись из посредственной рок-группы в мейнстримовых поп-суперзвезд. Можно бесконечно дискуссировать о качестве их музыки, но успех Foreigner сомнению не подвергался. Они затмили Megadeth. Черт, да они даже Metallica затмили. И мне понравилась такая перспектива. И сейчас я признаю, что шел туда не с закрытыми глазами. Бад умел создать хит. Он хотел, чтобы мы работали в Нэшвилле, центре музыкальной индустрии страны (и в немалой степени и поп-музыки тоже), с Данном Даффом, парнем, который больше всего известен тем, что выступил продюсером весьма прозаичных попсовых сессий для Рибы Макинтайр, Майкла Джексона и Селин Дион. Черт, да этот чувак сыграл на хите «My Heart Will Go On». Куда уже более мейнстримово. Когда мы уехали из Нэшвилла, я знал, что последуют перемены, и от меня, как от сопродюсера, будут ожидать толчка Megadeth в сторону, где он никогда раньше не был. Но я так или иначе пошел в этом направлении – сознательно, добровольно, – потому что хотел хит номер один. Я хотел то, что было у Metallica, даже если для этого нужно было продать душу дьяволу.

Я решил, чем черт не шутит. Если получилось у Роберта Джонсона, может быть, получится и у меня. Как минимум я бы получил тот долгожданный гитарный урок от Данна Хаффа.

Привыкаю к жизни в Аризоне и умиротворению пустыни. Фотография Росса Халфина

Рабочая атмосфера в Нэшвилле была напряженной и профессиональной, если не сказать слегка нервирующей, с постоянным решительным стремлением создать то, что вышло бы за рамки трэша и хеви-метала. Плохо ли, хорошо ли, Cryptic Writings изначально позиционировался как запись, представляющая по меньшей мере несколько мелодичных попсоватых песен. Хотя не весь альбом целиком. Достаточно лишь прочитать тексты к песне «She-Wolf» и «The Disintegrators», чтобы найти там отголоски цинизма и политических комментариев Megadeth. Конечно, некоторые из наиболее острых песен («Evil That’s Within» и «Bullprick») были забракованы на стадии редактирования, поскольку Бад счел текст оскорбительным, а оставшиеся остросоциальные песни часто были перегружены переливающимися мелодиями и мягким звучанием, тем самым смягчая удар. Они были не совсем попсовыми, но в опасной близости к этому.

Преобразования произошли в основном в студии, где Данн и Бад, несомненно, навязывали попсовый подход. Самой хитовой песней на альбоме, к примеру, была «Trust» – песня, которая в Megadeth периода 80-х могла бы звучать совершенно по-другому. Именно запоминающиеся хуки с повторяющимися вокальными партиями сделали ее радиоформатной. Начиналась она с моего обычного злобного и рычащего исполнения, со скоростью в сотню километров в час:

«Потерянный во сне… все не то, каким кажется!»

– Помедленнее, – говорил Данн. – И попробуй растянуть слово «не то».

«Потерянный во сне… все ниии-тоооо, каким кажется!»

Данн почесал подбородок.

– Хорошо, хорошо. А теперь выброси G.

– Какую G?

– На конце слова «nothing». И спой еще медленнее, может быть, сделай паузу после «lost».

– Lost… in a dream… nuuh-thin’s what is seems.

– Да! Вот оно! Идеально!

Ничего себе…

В тот момент я понял, что спел вокальную линию, от которой не отказался бы Тим Макгроу. Поэтому я вернулся к самому началу, немного перестроился, обрезал протяжный кантри-звук и довольствовался тем, что можно по праву считать поп-металом (действительно, мы столько раз возвращались туда-обратно на слове «nothing», что я сказал: «у Данна на надгробии будет написано: ДАНН “УМЕР НИ-ЗА-ЧТО” ХАФФ)».

И вот так, собственно, и проходил весь процесс.

Один из моих любимых снимков, идеально сидящие кожаные штаны, которые куда-то мистическим образом исчезли.

Фотография Росса Халфина

Бывало, я заходил в студию и видел, как Бад с Данном возятся с микшерным пультом, играют с дорожками без моего участия. Как правило, это вызвало у меня паучье чутье до такой степени, что я мог разразиться потоком угроз и обвинений. Но я этого не сделал. Подозревал, что они производили изменения, смягчавшие звучание Megadeth, а я ничего не делал, чтобы их остановить. В конце концов, успех придет, рассуждал я.

Я не ошибся. «Trust», песня о нечестности, по иронии судьбы стала самым успешным хит-синглом в истории Megadeth, достигнув пятой строчки в рок-параде Billboard; и была номинирована на «Грэмми». Три другие песни также стали хитами топ-20. Альбом почти достиг «платинового» статуса, но, в некоторой степени, не оправдал моих ожиданий. Вместо того, чтобы представить Megadeth более широкой новой аудитории, пластинку встретили со степенью неопределенности преданные фанаты, которые задавались вполне резонным вопросом: «Какого черта здесь происходит? Это не мой Megadeth! Больше похоже на Megadeth моего папочки».

В то время мне тяжело давалась критика, но сегодня я отчетливо вижу, как это произошло и что это значило. Разумеется, возможно стать более мелодичным, оставаясь при этом верным своим металлическим корням. Но это очень тонкая грань, особенно для такой быстрой и тяжелой группы, как наша. Megadeth были феноменом, основанном на искренней энергии и таланте, а когда берешь и смягчаешь, то никакой это уже не феномен. Заурядное музло. Пытаясь расширить аудиторию, рискуешь потерять преданных фанатов, и, я думаю, именно так и произошло на альбоме Cryptic Writings, и даже еще больше на нашей следующей пластинке, метко названной Risk («Риск»).

* * *

Поворотным моментом периода Cryptic Writings стало появление группы на шоу Говарда Стерна. Нам предлагали выступить живьем на специальном шоу в честь дня рождения Говарда. Мы надеялись, что это, может быть, станет музыкальным прорывом для нас и станции WXRK, которая проводила шоу Говарда. «K-Rock», как была известна WXRK, считалась одной из самых влиятельных рок-станций в стране, ориентированных на альбомы, и она в буквальном смысле могла вознести группу до небес или похоронить. Будучи утвердившейся мультиплатиновой группой, Megadeth не нуждались в K-Rock, но ее поддержка определенно могла стать полезной в достижении группой еще большей мейнстримовой позиции, к которой, надо признать, мы стремились.

Несколькими месяцами ранее мы с Пэм отправились в Европу с двойной целью: отдохнуть и восстановить отношения. Если быть точным, в планах было заделать в Париже второго ребенка. Мы остановились в милом отеле «Костес», и хоть я еще не был религиозным человеком, но опустился на колени и молился вместе с Пэм, чтобы зачатие прошло успешно и у нас родился здоровый счастливый малыш. Прежде чем заняться любовью, мы стояли на коленях возле кровати, чтобы снискать божье благословение. Для меня это было нечто новое. Раньше я молился о сексе (Пожалуйста, Господи, пусть этой блондинке с большими сиськами в первом ряду будет хотя бы восемнадцать); во время секса (Пожалуйста, Господи, хоть бы не поймать от нее букет болезней); и после секса (Пожалуйста, Господи, пусть она свалит отсюда – сейчас же!). Но прямо перед самим сексом – никогда.

А на этот раз попробовал. И сразу же после этого Пэм заплакала. Несколько недель спустя мы узнали, что она беременна. Математические расчеты показали, что чудо произошло в Париже – французское зачатие, если угодно.

А теперь перенесемся в январь 1997-го: Пэм должна родить, а мне предлагают выступить на вечеринке Говарда Стерна.

– Отличная возможность, – сказал Бад Прейджер. – K-Rock говорит целой нации, как правильно надевать штаны. Если они поставят этот сингл, все будут его слушать.

Я отправился туда, но не без серьезного ущерба для своей семьи. Пэм должна была родить прямо за несколько дней до моего появления на шоу Стерна, поэтому я предложил, если она не родит к тому моменту, может быть, мы могли бы вызвать схватки.

Пэм любезно согласилась, и все прошло замечательно. Наша дочь, Электра, родилась 28 января 1998 года, без осложнений. Будучи опытным папашей, я фактически принимал роды. Серьезно. Когда роды прошли без осложнений, и Электра показала маленькую чудесную головку, врач спросила:

– Не хотите принять роды?

– Серьезно? Вы шутите?

Врач улыбнулась.

– Нет, сэр.

Затем она отошла в сторону, и я вынул дочь на свет. Не просто стоял там со слизью на руках; не просто перерезал пуповину. Я сделал больше. Стал первым человеком в этом мире, кто прикоснулся к Электре. Думаю, это одна из причин, по которой у нас по сей день с дочерью такие близкие отношения.

Спустя два дня мы выступали в Нью-Йорке, сыграв на дне рождения Говарда. Я был на эмоциональном подъеме. Стал папой. Был здоров и трезв. Я бы готов помочь «Use the Man» получить ту степень, в которой он нуждался. Хотя я не был «поклонником» этого шоу, разумеется, я знал о нем, понимал его масштаб и влияние. Я знал, что Говард иногда включал в эфире песни Megadeth, и я ценил это. Я определенно не смотрел на Говарда с презрением; на самом деле я относился к нему скорее с любовью, нежели с чем-то еще.

Встреча с Говардом, к сожалению, оказалась менее чем вдохновляющей. Мы сыграли нашу песню, затем сели на диван и стали разговаривать, Говард сразу же пустился в типичную антагонистическую серию вопросов.

– Я слышал, что ты Свидетель Иеговы.

– Э-э, нет. Ими были мои родители.

– Серьезно? И ты их убил?

Веришь-нет, с этого момента разговор только ухудшался, отчасти потому, что, как мне показалось, Говарду неинтересно было со мной разговаривать, да и собеседник из меня оказался так себе.

– Я слышал, ты навалял Джеймсу Хэтфилду.

– Да, было такое.

– А мне тоже наваляешь?

К тому моменту, как интервью кончилось, мне хотелось схватить его и сказать: «Говард, ты понимаешь, насколько сильно ты меня сейчас опустил?» Передо мной стоял парень, и я надеялся, что мы станем друзьями. По крайней мере, надеялся, что он оценит расстояние, которое мы проделали, чтобы оказаться на его шоу. Я же ведь уговорил жену на преждевременные роды! У меня было три участника группы и куча людей, которые работали на нас и полагались на меня, чтобы я принял правильное решение, чтобы написать правильную песню, чтобы танцевать и двигаться на сцене должным образом, чтобы все могли заработать достаточно денег, чтобы их жены были счастливы, чтобы заплатить за обучение детей в частной школе, няням, иметь деньги на пластинки для исправления зубов и все остальное. После этого я стоял в раздевалке, думая, каким провальным оказалось шоу, и было ощущение, будто я облажался.

Я спустился вниз и увидел представителя звукозаписывающей компании и по его поведению понял, что все прошло хреново. Надеялся, что выступление Megadeth здесь совершенно ни при чем; мы были в ударе. Считаю, мы выполнили свои обещания. Однако по той или иной причине ничего не получилось.

* * *

Имитирует ли жизнь искусство, или же, наоборот, безусловно, есть точка, в которой оба эти понятия пересекаются. Не знаю ни одного человека в музыкальном бизнесе – особенно в хеви-метале, – который не считал бы фильм «This Is Spinal Tap» до боли забавным и захватывающе правдивым. Это особенно верно в отношении Megadeth, поскольку мы на своем веку не раз сталкивались со спорами и разногласиями, употреблением наркотиков, некомпетентными менеджерами и кадровыми переменами. Барабанщики Spinal Tap внезапно загорались; у Megadeth же они просто оказывались ненадежными или неумелыми, либо не подходили для миссии группы, что бы то ни значило в определенный момент времени.

Ник Менза начинал как наивный ребенок, живущий рок-н-ролльной фантазией. Мне нравился Ник, когда он пришел в группу, нравится он мне и сегодня, но был период времени, с середины до конца 1990-х, когда он был просто неуправляем. У нас с ним годами были буйные отношения, но они достигли своего переломного момента, когда мы отправились на гастроли после выхода альбома Cryptic Writings – дорога всегда усугубляла межличностные проблемы в группе. У Ника появилась раздражающая привычка прятать гей-порно в местах, которые вызывали невероятное чувство неловкости, когда его обнаруживали. К примеру, он оставлял таинственные манильские конверты[48] на стойке регистрации в отеле, поэтому, когда намеченная цель регистрировалась и спрашивала, нет ли каких сообщений, клерк вручал конверт. Бедняга открывал конверт и натыкался на какое-нибудь мерзкое изображение, где один парень отсасывает другому, а ничего не подозревающий клерк стоял, готовый провалиться сквозь землю от стыда. И такого рода штуки происходили с пугающей регулярностью. Ты предлагал выпить пива тому, кто заходил в гастрольный автобус, и, когда открывал холодильник, сверху лежала фотография, на которой один парень трахает другого в задницу. Все мы довольно быстро устали от его выходок. Это было слишком извращенно даже по развратным меркам хеви-метала. Автобус был нашим домом. Мы должны были как бы чувствовать себя там в безопасности. Не было ничего необычного в том, что всюду постоянно сновали наши супруги и дети. Я не хотел, чтобы Джастис открыл коробку печенья и наткнулся на порно просто потому, что комический компас Ника вышел из строя.

Но это была лишь половина проблемы. Также у него усугубились проблемы со здоровьем, и некоторые, безусловно, были связаны с его образом жизни. Он все больше становился возбужденным и отвлеченным. Дошло до того, что почти весь день Ник и вовсе спал. Забивал на отстройку звука, просыпался, может быть, за полчаса до выступления, натягивал свои велосипедки и кроссовки, а затем выходил и играл. Как и ожидалось, это сказывалось на его игре. В песне «Trust» было крещендо, которое он регулярно пропускал. Каждый вечер. Такое бы с Ником никогда не случилось, когда он был моложе и голоднее. Ему было неловко, нам было неловко, что Megadeth лажает на популярнейшем хите в истории группы.

Я с чувством грусти и гнева наблюдал, как Ник сдает, но шокирован не был абсолютно. Megadeth страдали от индивидуальных особенностей каждого участника, которые могли сказаться на коллективе. Были проблемы с наркотиками, алкоголем, женщинами и деньгами. Никто из нас не остался без шрамов и ран. Теперь же просто настал черед Ника.

Раскол произошел летом 1998-го, во время перерыва в хеви-метал-туре Ozzfest. Мы должны были собраться в Далласе. Я прилетел из Аризоны, где жил; Ник должен был прилететь из Лос-Анджелеса в то же самое время. Я добрался до аэропорта – Ника там не было. Вышел на улицу, где ждал наш автобус, – Ника не было. Вернулся внутрь, проверил багажную ленту, туалеты – Ника нигде нет. После некоторых поисков я вернулся в автобус и увидел Ника – он развалился на сиденье, наклонившись головой к окну. На нем были солнцезащитные очки, но я видел, что глаза у него заплаканные. Ник нанес макияж на лицо в попытке скрыть слезы, и теперь пастообразные полосы стекали по его щекам. Я сел рядом и спросил, что случилось. Поначалу он не отвечал, но в итоге заговорил. У него были проблемы со здоровьем. Об этом я знал. Но не ожидал услышать, что у него рак.

Некоторое время ранее Ник травмировал колено, и травма привела к формированию кисты. А теперь Ник сказал нам, что киста оказалась злокачественной. Я не знал, сам Ник диагностировал эту штуку или нет, и, честно говоря, меня не особо заботило. Я лишь хотел, чтобы он был здоров и его жизни ничего не угрожало.

– Тебе надо поехать домой, – сказал я. – Не переживай. Мы кого-нибудь найдем и завершим тур. Сейчас самое главное – твое здоровье.

Некогда было оплакивать уход Ника или даже беспокоиться о его состоянии. Мы гастролировали, и нам нужен был новый барабанщик. Немедленно. Первым в голову пришел Джимми ДеГрассо, который проделал прекрасную работу на пластинке MD.45. Джимми такой же, как и многие сессионщики: когда он хочет работу, он самый искренний и профессиональный парень в мире. Но если попросить его быть в группе, он чувствует себя в замкнутом пространстве. С Джимми я испытал это лишь однажды, поэтому не могу сказать, что это модель поведения, но, похоже, как только он стал участником Megadeth, то тут же изменился. Однако поначалу он был глотком свежего воздуха: «Давайте играть! Давайте играть!». Он был классным. Но так себя ведут сессионные музыканты. Они привыкли, что им платят за день работы, поэтому рвутся приступить к делу как можно быстрее. Недостатком этого является то, что они иногда не способны мыслить глобально. Они постоянно думают о следующей зарплате, следующем концерте, потому что так научились жить. Они не оставляют запас на зиму; они живут сегодняшним днем. Но, разумеется, не все сессионщики такие. Некоторые из них проницательны и умны, однако большинство импульсивны и недальновидны. Такой вот у них образ жизни.

Когда Джимми пришел в группу, мы, честно говоря, не знали, чего ожидать. Знали, что он талантливый и энергичный, но сможет ли он быстро выучить репертуар Megadeth, это был вопрос. И не то чтобы у него оставалось много времени на подготовку. Я до сих пор помню первый концерт Джимми с нами, в городе Фресно, штат Калифорния, и некоторые ребята из других групп на фестивале Ozzfest стояли сбоку сцены, радостно ожидая провала. Но Джимми отлично справился. И сделал это без всякой отстройки звука! Это был фестиваль на открытом воздухе, и в программе заявлено несколько групп, поэтому всем нам хватило лайнчека – убедиться, что инструменты работают должным образом. Затем мы вернулись к себе в гримерную, достали большой магнитофон и включили Джимми наши песни, а он сидел и играл на воображаемых барабанах, размахивая руками в никуда и надеясь на то, что запомнит эти движения. Он совершил настоящий подвиг, отыграв весь сет Megadeth с минимальным количеством ошибок.

К тому времени, как Ник лег под нож и через пару недель получил результаты биопсии, я уже решил взять Джимми на постоянной основе. Позвонил из номера отеля в Портленде, штат Мэн, а на второй линии висел Бад Прейджер – требовались дополнительные уши, потому что я знал, что разговор будет тяжелым.

– Привет, Ник. Как ты?

– Хорошо, чувак. Слушай, я получил результаты, она злокачественная. То есть доброкачественная!

Мне казалось странным, что он путает такие слова, особенно когда это касается чего-то столь важного. Но в те дни поведение Ника было неустойчивым, непредсказуемым, поэтому никогда не знаешь, чего от него ждать и во что верить.

– Это хорошо, – ответил я. – Рад слышать.

– Да, спасибо. Слушай – как у вас там с Джимми?

Я сделал глубокий вдох.

– Я тебе поэтому и звоню. Бад тоже на связи, и мы хотим с тобой поговорить.

– Привет, Ник, – сказал Бад, вступив в разговор.

Повисла пауза, словно Ник знал, что сейчас произойдет что-то плохое. А затем сказал:

– Привет, Бад.

Я продолжил.

– В общем, тут такие дела, Ник. С Джимми у нас все очень хорошо, и пока он останется в группе, лады?

Блин… вспоминаю об этом сейчас, и меня едва не передергивает. Я до сих пор с сомнением отношусь к тому, что у Ника было подозрение на рак. Очевидно, он потерял всякий энтузиазм играть в группе и просто решил взять перерыв. Тем более что время для этого выбрано удачное, и он всех нас оставил в догадках. Тем не менее мое отношение к этой ситуации было бесспорно черствым. Дело в том, что я не очень умею отпускать людей. Ты ведь быстро стрижешь хвост собаке, верно? При помощи одного быстрого взмаха. Не продлеваешь ей агонию. Я знаю, что некоторые скажут, что я уволил стольких участников после того, как меня самого бесцеремонно вышвырнули из Metallica, есть в этом своя ирония, но и разница. Я никогда никого не увольнял без предупреждения. Я твердо верю во второй шанс. Некоторые заслуживают даже третьего или четвертого. Ник использовал их немало.

Я ожидал, что Ник спокойно примет решение о своем увольнении; в какой-то степени, я считал, что он и сам этого хочет. Он устал от Megadeth – или как минимум устал от работы, которая требовалась для того, чтобы сохранить свое место. Но я ошибался.

– Не, парни, так не пойдет, – сказал он. – Это и моя группа тоже, поэтому я буду бороться за свое место.

На мгновение, перед тем как ответить, я подумал: «Ник, а где ты раньше-то был? Тебе бы следовало начать бороться давным-давно».

Под этим я имел в виду, что Нику стоило подумать о том, чего он действительно хочет. Стоило прекратить приколы с порнухой. Стоило бросить все сторонние проекты после того, как мы ему сказали, чтобы он сосредоточился на Megadeth и стал относиться к своей работе серьезнее. Одному Богу известно, что думал Ник, когда сказал, что начал бизнес в интернете, который назвал Nixxxpix, где тот самый контент для взрослых. Всемирная паутина все еще была диким западом, и я уверен, Ник решил, что срубит немереное количество бабла. Я не против того, чтобы заработать денег. Я не против того, что в дороге музыканты жарят стриптизерш и порноактрис[49]. Но одно я знаю точно: не хочу ассоциироваться с порно. Отбрось на секунду мораль и посмотри на это с деловой и профессиональной точки зрения. Порно – это конечный тупик для музыканта. Публика более терпима к наркоманам и преступникам, чем к тем, кто имеет отношение к секс-индустрии. С точки зрения карьеры ты уже никогда от этого не отмоешься. Когда выбираешь эту дорогу, не надейся вернуться в мейнстрим. Вот и все. Ну, может быть, если ты просто барабанщик и тебя не знают так хорошо, то удастся. Megadeth была моей группой, и допустить то, что мой барабанщик продает контент для типичных онанистов, я не мог. Хорошим и успешным бизнесом тут и не пахнет. По крайней мере, это мое личное мнение.

Всякий раз, когда я с Ником пытался рассмотреть этот вопрос (и другие), он отвечал с гневом и угрозами. Ему следовало перестать сраться со мной – беспрерывно огрызаться и пугать угрозами, хитрожопыми предложениями пойти в додзе и устроить спарринг[50]. Ему стоило перерасти это подростковое поведение и понять, после многочисленных предупреждений, что у него одна из лучших профессий, и многие барабанщики о такой могут только мечтать.

* * *

Добиться гармонии в группе – адски сложно. В буквальном и переносном смысле. Джимми влился в коллектив практически идеально. Всем он нравился. Он быстро разучил песни и в целом привнес некую долю волнения и профессионализма за ударной установкой. К сожалению, как только мы залатали эту брешь, все начали чувствовать, что Марти Фридман отдаляется от коллектива. Вклад Марти в Megadeth ослаб, прежде всего, из-за нежелания играть музыку, благодаря которой Megadeth стали известны и которую хотели слышать фанаты. В двух словах – мне кажется, у Марти настал творческий кризис.

Возле студии в Аризоне с моей «стрелой» Jackson King V, модели Anarchy. Фотография Росса Халфина

Он, как и Крис Поланд, никогда не видел себя трэш-гитаристом. Он был крут – черт возьми, Марти мог сыграть что угодно, – но сомневаюсь, что эта музыка трогала его сердце или вдохновляла. Почти с того момента, как он пришел в Megadeth, Марти был недоволен тем, что просто играет на гитаре в группе. В некоторой степени я терпимо относился к его внешним интересам, потому что он чертовски талантлив, но между нами всегда существовало это перетягивание каната – я пытался обуздать его, а Марти постоянно сопротивлялся, исследуя новые возможности. Он выпустил сольную пластинку почти сразу же, как пришел в Megadeth, потому что по-прежнему был на контракте с другим лейблом.

– Когда твой контракт истечет, пожалуйста, больше ничем таким не занимайся, хорошо? – сказал я ему. – Важно, чтобы мы были единой группой.

Поначалу Марти согласился на эту исключительность, но потом все равно выпустил еще один сольный альбом. А потом еще один. Вдобавок к этому постоянно проводил мастер-классы игры на гитаре. Он шел и получал тысячи долларов, показывая другим, как играть песни Megadeth – музыку, которую написал я! Если бы я был жадным, то потребовал бы свой процент, но я никогда этого не делал. Закрывал глаза, хотя внутри это поедало меня. Было нечто странное и сбивающее с толку в том, что мы не могли ладить на духовном уровне, но все же парень работал и получал прибыль от моей музыки. Это совсем не круто.

Хотя, если уж на то пошло, думаю, что неудовлетворенность Марти в Megadeth и его уход в конечном счете можно приписать в первую очередь тому, что он потерял интерес к этой музыке. Долго прикидываться не получится, особенно если ты настолько профессиональный музыкант, как Марти. Можно стоять на сцене и отбывать номер, выдавать молниеносные соляки и играть роль бога хеви-метала. Деньги – это хорошо, девочки и наркотики – тоже. И, как и все мы, Марти наслаждался плодами своих трудов.

Пребывание в группе, жизнь в дороге, разгульный образ жизни – все это может сделать с людьми нечто странное. Несколькими годами ранее, когда мы сочиняли альбом Countdown to Extinction, был день, когда один из участников группы приносил в студию какую-нибудь видеозапись. Она попала к Нику через кого-то из парней одной известной группы.

– Вы должны это увидеть, – сказал он с озорством. А затем поставил кассету и ждал нашей реакции.

Я уже многое повидал; и меня мало чем можно шокировать. Но то, что я увидел на экране, чуть не заставило меня блевануть: какой-то чувак в черной кожанке и других аксессуарах раба подвергался избиениям толстой голой телки, в руках которой был хлыст и нечто, похожее на огромные спицы для вязания.

– Твою же мать! – закричал я, когда она вонзила одну из этих игл в соски парня, а потом прямо в пенис!

Но это было не самое худшее. Ближе к концу, когда парень сидел, истекая кровью и весь избитый, телка насрала прямо на пол, затем схватила парня за волосы и заставила его это жрать. И он жрал! В этот момент мне пришлось выйти из комнаты. Марти тоже психанул. Само собой, все это единое целое: образ жизни, наркотики, секс, обесценивание человеческой жизни и последующее унижение собственного достоинства. Через некоторое время ты просто становишься безразличен к этому. Ничего не кажется вызывающим либо аморальным. Все это просто… наскучивает.

Думаю, Марти достиг этого момента к тому времени, как мы записали Risk. Он стал навязывать более медленные, мелодичные песни, поощряя дальнейший прогресс в сторону попсы, как на альбоме Cryptic Writings. В то же самое время, он вовсе изменил свое отношение к металлу. Постригся, стал иначе одеваться. Вспоминая, как все это было, довольно очевидно, что Марти дошел в Megadeth до точки. Тем не менее вместо того, чтобы уйти, он попытался подстроить группу под свои музыкальные вкусы и ощущения. И с помощью Бада Прейджера и Данна Хаффа, у него это почти получилось.

Не стало легче и от того, что Ларс Ульрих подстрекал меня в прессе, заявив, что я боюсь попытать счастья со своей музыкой. Он хитро подошел к этому вопросу, отвесив мне как комплименты, так и критику, но у меня после всего этого сложилось ощущение, что он бросил мне перчатку:

Я уважаю Дэйва как музыканта; хотелось бы только, чтобы он больше рисковал, бросал себе вызов.

Вместо того, чтобы не обращать на это внимания, я позволил его словам прожечь дыру в моей душе.

Я мог принять вызов, явив миру нашу следующую пластинку. И назвать ее Risk, на случай если кто-то не врубится в послание.

Не сказать, что конечный результат я хотел видеть именно таким. Но все просто как бы… получилось само собой. Моего намерения не было, но я признаю за собой некоторую небрежность. Я знал, что-то не так, пока мы записывали пластинку. Однажды возле моего дома остановился Бад и предложил внести кое-какие изменения.

– Знаешь, чего я хочу сделать? – спросил Бад. – Пластинку, услышав которую, ребята из Metallica скажут: «Вот сукин сын! Почему мы до этого не додумались?»

Он знал, на что давить. И хоть я понимал, что это неправильная позиция – возвращение к старым воспоминаниям, причинившим мне много боли, попытки свести счеты с бывшими коллегами по группе, – все же согласился. Бад был полон решимости увести Megadeth в сторону попсы.

Финальный шаг в этом путешествии будет не похож ни на что, что мы раньше делали.

– Может быть, блюграсс, – предложил Бад. – Или диско.

– Ты совсем, мать твою, ебанулся?! – я ушам своим не верил. Но Бад не шутил.

– Послушай, у нас была пластинка топ-10 с Cryptic Writings. Несколько хит-синглов тоже было, – он сделал паузу, чтобы я это переварил. – Ведь так?

– Да.

– Хорошо. Ты мне доверяешь?

– Да, Бад. Я тебе доверяю.

В итоге мы решили остановиться на том, что основано на синти-поп-дискотечном звуке. Песня называлась «Crush ‘Em» и была написана как гимн для хоккея и болельщиков. Я люблю хоккей и думал, что было бы прикольно написать то, что будут включать на играх, чтобы подбодрить трибуны, – то, что даст нам передохнуть от идиотской песни Гэри Глиттера, которую крутят на каждом спортивном мероприятии в мире. Не то чтобы я писал ее для фанатов Megadeth или даже для радио. Я писал ее для хоккея. И она попала на пластинку.

День, когда мы записали демо на песню «Crush ‘Em», был одним из худших в моей профессиональной жизни. Не успели мы ее закончить, как я вышел из студии, направился прямиком в туалет и блеванул. Это была сухая рвота – я был настолько расстроен из-за всего процесса, что даже ничего не поел тем утром. Знал, что совершил ошибку. Бад убедил всю группу, что нам нужен очередной хит, и этой песней должен стать «Crush ‘Em». Я мог все это прекратить. Но не стал. Хотел, чтобы все остались довольны. Хотел быть бравым солдатом. Если бы все накрылось, во всяком случае, никто бы не сказал, что я недоволен. Но было ощущение, что все не так. Перед глазами постоянно мелькал клип KISS на песню «I Was Made for Lovin’ You», и я считал, что для Megadeth это похожий просчет.

Ох, все не так. Плохо, плохо, плохо.

И так и было. Песня «Crush ‘Em» стала саундтреком к фильму «Универсальный солдат: Возвращение» и основным гимном НХЛ, как я и надеялся. Тем не менее я не особо успокаивал себя этим. Risk был по праву отвергнут фанатами Megadeth (которые чувствовали, что их предали), а критики устроили настоящий разнос (представилась идеальная возможность вдоволь над нами постебаться). И хотя в Risk были некоторые классные элементы, и мне не стыдно за тексты, но по большей части это был провал, музыкальный и коммерческий просчет.

Вслед за Risk я поклялся вернуть свою музыкальную целостность, что означало в первую очередь контроль над Megadeth. Пришлось уволить Бада Прейджера, что было нелегко, потому что мне нравился Бад, и, должен признать, он сделал для Megadeth ровно то, для чего мы его и брали[51]. Также пришлось уйти с Capitol Records на новый лейбл, Sanctuary, и убедить остальных ребят, что настало время вернуться к металлическим корням.

К сожалению, поддержали меня не все.

Зацени гидравлику на тыльной стороне моей правой руки.

Фотография Даниеля Гонсалеса Торисо

16. Обретение Бога

«Ненавижу свою жизнь. Ненавижу свою работу. Ненавижу группу. Ненавижу своих детей. Тебя ненавижу. Как бы я хотел просто взять и повеситься прямо сейчас».

На свое 40-летие где-то между Ванкувером и Финиксом, во время восемнадцатичасовой поездки на автобусе по тихоокеанскому побережью, я разговаривал со старым другом и вечным соперником, Ларсом Ульрихом. У меня было полно времени для размышлений. Двумя днями ранее мы отменили концерт в Сиэтле, чтобы почтить память жертв трагедии 11 сентября. Вечером 12 сентября мы отыграли в Ванкувере перед невероятно приветливой и послушной публикой. Сразу же после концерта, поскольку воздушное сообщение в Северной Америке фактически встало, мы сели в автобус и отправились долгой дорогой домой. Пэм планировала с размахом отметить мой день рождения, и я не хотел ее расстраивать.

Но затем зашел разговор с Ларсом, и он предложил мне прилететь к нему в Сан-Франциско. Идея, как я понял, состояла в том, что парни из Metallica проходили своего рода групповую терапию – неплохая идея – и, возможно, будет какая-то польза от того, что спустя все эти годы мы коснемся моего увольнения. Ларс сказал, что будет присутствовать психолог, но умолчал о том, что встречу будут снимать на камеры в рамках документального фильма. Об этом я узнал, только когда приехал в отель «Ритц-Карлтон».

Ты можешь задать резонный вопрос, зачем мне подвергать себя таким болезненным испытаниям, и почему позже я и вовсе отложу свой приезд домой, чтобы удовлетворить просьбу Ларса, с которым я не сильно близок. Ну, сложно объяснить. Может быть, это было связано с чувством незащищенности после терактов 11 сентября. Может быть, я чувствовал, что раны пора залечить. Может быть – и мне больно это признать – я все еще питал некоторую надежду на воссоединение, и я бы вышел на одну сцену с Metallica. Честно говоря, не знаю. Как бы там ни было, я был готов к участию в этом процессе. Я решил, что пережил достаточно психотерапии из-за Metallica, что мог бы теперь пройти сеанс терапии вместе с Metallica.

Когда я прибыл в отель, Ларс представил меня психологу и сказал: «Чувак, ты не против, если мы это снимем? Потому что интервью войдет в фильм».

Я не глупый. Может быть, мазохист. Но не идиот. Я сразу же понял, что попал в засаду. Однако считал, что, может быть, есть некая ценность в том, что я приму участие в проекте. Но я поставил единственное условие: иметь право утверждать любые сцены, в которых я принимаю участие, – если мне не понравится фильм или моя роль в нем, тогда продюсеры не будут использовать кадры с нашей с Ларсом встречи.

Мы сняли интервью, и оно было очень искренним и душевным. Я старался быть полностью открытым, в результате чего мы с Ларсом проронили слезу и поделились чувствами, которые никогда не выражали. Удивительно, но я говорил больше, чем Ларс. Я сбросил с себя груз ответственности за все, что хотел ему сказать: сожаление о том, как вел себя за несколько месяцев до своего увольнения («Я… о-бла-жал-ся!»); ярость, которую испытывал после предательства; грусть и печаль той долгой поездки на автобусе домой. Я хотел, чтобы он понял, что даже после всех этих лет боль – ощутимая и неизбежная – не прошла.

Интервью длилось около получаса. Мы с Ларсом попрощались, и я улетел домой. Прошло некоторое время, прежде чем я обдумал это еще раз. Затем, когда я увидел кадры – вместе с семплами материала, который должен был появиться перед моим эпизодом и после него, – решил, что больше не хочу иметь с этим документальным фильмом ничего общего, и не просто потому, что мне не понравилось, как отредактировали мой кусок. Разумеется, контекст решает все, но увиденное казалось мне фальшивым и коварным. Ларс утверждал, что мне стоит пересмотреть свои взгляды, и мое появление в этом фильме поможет моей карьере. Но его поступок казался мне циничным и неправильным. Я не хотел иметь к этому никакого отношения.

В итоге, несмотря на то, что я так и не дал своего согласия, наш разговор с Ларсом стал ключевой сценой в фильме, получившем название «Подобный монстру» (Some Kind of Monster). Я так и не посмотрел фильм целиком, от начала и до конца, и у меня нет ни малейшего желания делать это сейчас. Должен признаться, что с течением времени и при поддержке многих уважаемых мной людей я смог взглянуть на свое участие в фильме в более выгодном свете.

* * *

К концу 2001-го Megadeth стала более, чем когда-либо, моей группой, хотя не сказал бы, что решение отдать группу под самоуправление было приятным и далось мне легко. Это было время постоянных перемен и стресса, а не свободы. Марти Фридман, разочаровавшийся в хеви-метале, – как и в образе жизни, так и в музыке, – покинул Megadeth в середине тура в 2000-м. Заменивший его Эл Питрелли был профессиональным музыкантом и достойным человеком, который так и не вписался в коллектив. Эл быстро понял, что предпочитает тихую анонимность и низкие ожидания от своего предыдущего участия в Trans-Siberian Orchestra, нежели славу и давление, столь неизбежное при работе в Megadeth. И Джимми ДеГрассо вскоре притащил шаблонный багаж в виде девушки, которая думала, что знает, как управлять группой, и, не стесняясь, выражала свое мнение.

Атмосфера в группе царила не особо коллегиальная. После ухода с Capitol Records в 2000-м, мы подписали контракт с новым лейблом – Sanctuary Records. Почти каждое слово и нота на альбоме The World Needs a Hero (вышедшем в 2001-м) были написаны мной, и этот факт утвердил лейбл, но никоим образом не улучшил дух товарищества среди участников коллектива. Этому составу не суждено было долго жить. И он не прожил.

Осенью 2001-го меня госпитализировали после того, как обнаружили камни в почках. Во время прохождения лечения мне выписали обезболивающее. Для большинства людей в этом не было бы большой проблемы. Принимаешь несколько таблеток, чтобы камни вышли из почек, а затем возвращаешься домой и живешь, радуясь жизни. Для меня же это оказалось в высшей степени проблематично. Введение опиатов было схоже с переводом стрелки; после нескольких лет трезвости я сорвался.

Падение было стремительным и унизительным. Я еженедельно посещал собрания АА, и именно во время одного из них мне рассказали, что обезболивающие можно купить в интернете. Как я и сказал, у меня в то время не было физической необходимости употреблять болеутоляющие, лишь сильное желание вернуть ощущение кайфа, которое я испытывал во время госпитализации, – он хоть и не был таким мощным, как тот, что возникал в результате курения героина, но определенно способен сделать так, чтобы я ни хрена не чувствовал. И так продолжалось время от времени на протяжении пары месяцев в конце 2001-го. Получается, я одержал победу над демонами, а они снова мной овладевали. Группа страдала, мой брак страдал, семья страдала. Я был жалок и несчастен. Наконец, когда закончился очередной год, я решил очиститься; больше так жить я не мог. Управлять Megadeth и так было непросто, когда я стоял на ногах. Стоя на коленях, я не мог этого делать. У меня действительно не было никакого грандиозного плана. Я знал лишь, что снова позволил себе превратиться в нарика, и я ненавидел это ощущение. Я лишь хотел, чтобы боль прошла.

Вот так я и оказался в Ханте, штат Техас, в наркодиспансере под названием «Ла Хасиенда», заснув в кресле и проснувшись с сжатым лучевым нервом, травмой настолько отвратительной, что я просто отказывался в это верить. Гораздо хуже, чем сама травма, был прогноз: я никогда не восстановлю полноценную сноровку и физическое ощущение руки. Никогда не буду играть на гитаре – во всяком случае, так же, как раньше. И когда врач сказал мне эти слова – когда посмотрел в глаза и сказал: «Не думаю, что тебе стоит на это рассчитывать», – у меня промелькнула простая опустошающая мысль.

Мне конец.

Что значила моя жизнь без музыки? Она определяла мое существование. Творчески, духовно, эмоционально и в буквальном смысле кормила меня. Благодаря музыке я до сих пор был жив.

Мне бы хотелось сказать, что я принял эту новость мужественно и с надеждой, но смысл врать? Реальность такова: жизнь превратилась в потертую веревку, рвущуюся у меня на глазах. И когда я сидел в кабинете хирурга-ортопеда, меня пронзало чувство страха. Я уже познал боль и грусть; познал одиночество и поражение. Но во всем этом я всегда мог рассчитывать на свою способность исполнять музыку. Я знал, что был очень хорошим гитаристом, и никто не мог у меня этого отнять.

До настоящего момента.

Сгоряча я уехал из центра и планировал отправиться домой, чтобы обдолбаться до потери сознания. А затем совершил ошибку. Позволил наркоте вступить в диалог с женой. Никогда прежде я этого не делал. О, разумеется, я был под кайфом, находясь дома, и временами был неприятен, но никогда не позволял наркотикам полностью овладеть собой во время разговора с человеком, которого любил больше жизни. Болеутоляющие, вкупе со страхом и небезопасностью, спровоцировали не свойственную мне мерзкую речь.

– Моя рука мертва, – сказал я Пэм по телефону. – Я больше не могу играть.

– Ты поправишься, – сказала она, пытаясь, как обычно, оказать поддержку. – Будешь наблюдаться у лучших врачей. За тобой будет лучший уход. Ты справишься.

Эти слова не помогали. Я не хотел, чтобы они помогали. Я лишь хотел найти, куда излить свою враждебность и жалость к себе.

– Ты не понимаешь. Ты меня не слушаешь. Моя рука мертва, жизнь закончена.

Я посмотрел на нее – человека, меньше всего заслуживавшего мою желчь, – а потом сорвался.

– Я ненавижу свою жизнь. Ненавижу свою работу. Ненавижу группу. Ненавижу своих детей. Тебя ненавижу. Как бы я хотел просто взять и повеситься прямо сейчас!

Пэм отреагировала с паникой и инстинктом самосохранения. Материнские инстинкты в подобных случаях говорят о том, что дети гораздо важнее, чем обдолбанный муж. Она поговорила со своими близкими друзьями из церкви, и они предложили ей обратиться к христианскому наставнику в Тусоне. Этот парень дал Пэм довольно суровый совет, и не успел я опомниться, как она огорошила меня судебным запретом и подала на раздельное жительство. Справедливости ради стоит сказать, что в свете этих событий я был не особо очарован христианской общиной. На самом деле люди, к которым обратилась Пэм, оказались лживыми экстремистами, выставлявшими Христиан в дурном свете. Наставник зашел настолько далеко, что предложил сделать так, чтобы мне запретили видеться с детьми без присутствия представителя церкви. Я ненавидел этого человека за то, что он дал Пэм такой ханжеский совет. И я был не особо рад тому, что она к нему прислушалась.

На данном этапе у меня было лишь несколько вариантов, наиболее очевидным стал выбор между жизнью и смертью. Я выбрал жизнь, правда, не в той манере, в которой ты ожидал. Следующие четыре месяца я жил в отеле. Полдня уходило на физиотерапию и реабилитацию в Spire Institute в Скоттсдейл, штат Аризона. Не было ни серебряной пули, ни артроскопических процедур, которые могли бы волшебным образом увеличить мой лучевой нерв и вдохнуть жизнь в вялую руку. Была лишь работа и медленный, мучительный, почти незаметный прогресс.

Бывали дни, когда я чувствовал себя ребенком, начинающим ходить, – настолько трудными оказались задачи, которых я пытался достичь. Представь, каково провести несколько часов подряд с пинцетом между пальцев, пытаясь переместить несколько плотничьих гвоздей. Я сидел за столом и пытался сжать и разжать прищепку.

Сожмите… разожмите.

Сожмите… разожмите.

Второе устройство выглядело как некая странная сумасшедшая вариация «ловца снов», со спицами, изготовленными из простых аптечных резинок. Моей задачей было просунуть в спицы пальцы и попытаться сжать их в кулак. Сначала это было невозможно; и адски больно. Онемение в пальцах в сочетании с болью в расположенных рядом мышцах руки и предплечья создавало комический эффект, когда я пытался работать с «ловцом снов». Так же, как тот, кто, играя в видеоигру, изогнет все тело, хотя требуются только большой палец и остальные пальцы, я точно так же дергался в кресле, иногда вставал и ходил по комнате, борясь за превосходство над этим маленьким оборудованием.

Тяговое устройство, назначенное мне доктором Раджом Синхом, который помог спасти мою руку, и Натаном Кохом, моим физиотерапевтом из Spire Institute в Скоттсдейл, штат Аризона, которые трудились каждый день, пока я вновь не начал играть на гитаре. Это было болезненно, трудноосуществимо и невероятно неловко

В то же самое время у меня по-прежнему была зависимость от химикатов. Поскольку я так и не смог завершить процесс лечения от зависимости, не говоря уже о реабилитации и восстановлении, я по-прежнему был зависим от болеутоляющих. Можно утверждать, что теперь я на самом деле имел уважительную причину использовать болеутоляющие по предписанию врача, но в этом была извращенная логика. Повреждение нерва не очень хорошо реагирует на наркотики, поэтому моя травма не служила причиной для их употребления. Боль была не главной проблемой; дело скорее в неудобстве и неловкости. Бывало, я пил кофе, и, когда пытался поднять чашку со стола, на мгновение забыв о травме, чашка подала мне на колени. В начале физиотерапии все, что я мог, – это зажать перо между пальцами. Я был настолько слаб.

Однако каким-то странным образом было приятно обнаружить, что моя жизнь приняла такую узкую направленность. Есть некое спокойствие в простоте; впервые за многие годы я не был связан с политикой группы и контрактными обязательствами. Я не думал о следующем турне или следующей пластинке. Не думал ни о чем кроме выздоровления – в физическом, духовном и эмоциональном смысле. Физическая часть оказалась первой, поскольку это все, что у меня тогда было. Отделенный от жены, отлученный от своих детей, первые шаги этого путешествия я делал один. Ладно, это не совсем так. Моим нейрохирургом был замечательный доктор Радж Синх; а физиотерапевтом – человек по имени Натан Кох. Оба проделали невероятную работу, и я перед ними в неоплатном долгу. Тем не менее профессиональная поддержка – это одно, но личная поддержка, также известная как любовь, это нечто совершенно другое. И если первое у меня было, то второго…

Спустя месяц физиотерапии я стал замечать значительные результаты и понял, что лучше завязывать с зависимостью от болеутоляющих. Я решил вернуться в клинику в Ла Хасиенда и закончить программу лечения. В этом решении не было скрытых мотивов. Хоть я и по-прежнему любил жену и скучал по детям, я находился в ужасной и глубокой депрессии из-за того, что их не видел. В сущности, браку настал конец. Больше мы с Пэм не говорили о примирении; пытались урегулировать наши отношения. Очень многие из церкви давали ей советы, и большинство из них были малосведущими или просто подлыми. Они хотели, чтобы я вложил сотни тысяч долларов в виде приданого, чтобы у Пэм были финансовые рычаги, когда мы пытались выяснить особенности наших быстро распадавшихся отношений. Иными словами, они хотели использовать меня для создания правового фонда для моей в скором времени бывшей супруги. Кроме того, я считаю, они надеялись взять руководство над этим фондом. Все это вызывало недоумение и разочарование.

– Пэм, ты ведь знаешь, что все это не ради денег, – сказал я. – Деньги не имеют значения. Речь о тебе и обо мне, о нашей семье.

Сказать, что Пэм была несговорчива – не сказать ничего. Мы были женаты уже десять лет, и она уже видела этот фильм. Столько раз, что, вероятно, сбилась со счета. К тому времени, как я вернулся в Техас, чтобы завершить лечение, я уже почти поставил крест на своем браке. Просто хотел убедиться в том, что не потеряю и детей тоже. Я знал, что придется бороться, потому что детей кормили пропагандой. Однажды, когда я разговаривал с Электрой, она спросила меня:

– Папочка, а почему бы тебе не сходить к психотерапевту?

Весьма поразительно слышать такое из уст пятилетнего ребенка. Электра была сообразительной девочкой, но все же…

– Солнышко, ты хоть знаешь, чем занимается психотерапевт?

Она улыбнулась.

– Нет, но мамины друзья говорят, что тебе надо к нему обратиться.

– Серьезно? Ну, давай я тебе расскажу о психотерапевтах. Видишь ли, доченька, психотерапевт – это тот, кто пытается не заснуть, пока папа говорит, говорит и говорит. А потом он забирает у папы все деньги, и папа чувствует себя еще хуже, чем до прихода к терапевту. Понимаешь?

– Гм… папочка, пожалуйста, не ходи к терапевту.

* * *

Забавно, как ты находишь общий язык с одними и отвергаешь других; как уважаемый профессионал с дипломами в рамочке, аккуратно висящими на стене, может вызвать тошноту, а здоровяк с повязкой на глазу заставляет тебя смеяться и слушать. Звали его Крис Р., и он был моим опекуном в Ла Хасиенда. Мы познакомились, пока я проходил курс лечения от зависимости и восстанавливался после обнадеживающего прогноза относительно состояния руки. Когда мы впервые общались, я подумал, что этот парень полон дерьма, – как и многие другие пиздоболы, которых я получше узнал на собраниях АА и различных других программах реабилитации. Он рассказывал ужасные истории о том, когда он был пацаном и дрался камнями со своим братом-близнецом, и поэтому Крис лишился глаза. Истории его ничем не отличались от тех, что я уже слышал, – длинный перечень страданий и боли, причиненной самому себе, и все это связано с алкоголем и наркотиками. Фишка этого парня заключалась в том, что он подходил к тебе в упор и неожиданно поднимал повязку, ты пялился в отвратительную черную дыру, а он кричал, что уготовано тебе в будущем, если ты, такой мудак, не возьмешься за голову.

– В тюрьме им понравится твоя костлявая задница, мальчик!

– Боже… Убери этот пиздец от меня, ладно?

Но его дерьмо со «страшилками» меня никогда не беспокоило. Однако что мне действительно помогло, так это разговоры, которые случались у нас поздно ночью, когда мы болтали о друзьях и семье и о том, насколько пуста жизнь наркомана. Мы говорили о духовности и необходимости принять присутствие высших сил. Я имею в виду не именно христианство, а скорее общее признание существования силы, нам неподвластной. Осознание того, что никто из нас не является центром вселенной. Все мы – вне зависимости от возраста, расы, национальности и социального положения – лишь крошечные частицы огромной космической головоломки. Миллионер рок-звезда ничем не лучше – или не хуже – бывшего заключенного со стеклянным глазом.

Если реабилитация чем-то и полезна, так это тем, что при определенных обстоятельствах она предоставляет время и пространство для самоанализа. Я знал, что после моего возвращения в Ла Хасиенда что-то изменилось. Несмотря на все грехи и «косяки» в жизни я ощущал странный оптимизм. Учитывая, что я находился у черта на куличках, в Техасе, – чистой изоляции, создававшей некоторого рода определенную атмосферу, – окруженный людьми, которые не крутились как белка в колесе. Все же меня что-то тянуло. Гнев и цинизм, ставшие настолько важной частью моей жизни, казалось, просто исчезли.

Мне чего-то хотелось.

Чего-то требовалось.

В духовном смысле я был скрипучим механизмом, собранным из сломанных, несовпадающих деталей: крещеный лютеранин, воспитанный Свидетелями Иеговы, ознакомленный с колдовством, заигрывающий с буддизмом, собирающий со шведского стола доктрину Нового века. Ничего не сработало. Я ничего не принял. Очень долгое время мне было даже неинтересно пытаться. Не знаю, можно ли точно назвать меня атеистом или даже агностиком. Скорее, я потерял… что-то. Я всегда верил в Бога. Верил в Иисуса – верил в то, что он умер и воскрес на третий день. Эту историю мне рассказывали, когда я был ребенком, будь то Свидетели Иеговы или нет. Поэтому в какой-то мере я верил во все. Мне просто было насрать. Не было в моей жизни места для религии и духовности.

До недавних пор.

Однажды морозным январским вечером я пошел к вершине холма в Ханте, на территории Ла Хасиенда. Там была вырыта яма от костра, и даже сейчас, в разгар зимы, огоньки пламени плясали на ветру, посылая искры высоко в небо над широкой пустыней. Кострище было популярным местом сборищ в Ла Хасиенда – удобное и подходящее атмосферное местечко для отражения личного или общественного нрава. В тот вечер я сидел там, глядя на огонь, думая о своей жизни… о выборе, который я сделал, и о последствиях этого выбора, как положительных, так и отрицательных. Чего-то не хватало.

Я больше так не могу. Это конец.

Но это был не конец. А начало.

Я встал и пошел в направлении небольшой А-образной конструкции, служившей скорее навесом, – это была лишь пара стен, подпирающих одна другую. Строение служило в качестве часовни на открытом воздухе. Теоретически оно было для людей всех конфессий; в сущности, это было христианское место для поклонения, о чем свидетельствовал огромный крест, висевший на опорной балке в передней части сооружения. Я стоял у входа, глядя на крест, не зная, что делать – смеяться, плакать или проклинать его значимость. Меня учили верить, что крест – это воплощение мошенничества, а Иисуса Христа сожгли на костре. Сатанисты, очевидно, верили в нечто гораздо более жестокое. Несмотря на это, крест никогда не производил большого влияния на мою жизнь. Хотя в тот момент я увидел в нем нечто странно утешительное и убедительное.

Я сделал глубокий вдох и громко произнес. В пределах слышимости никого не было.

– Я все перепробовал. Чего мне терять?

С этими словами – Чего мне терять? – груз упал с моих плеч. Не совсем, заметь. Но постепенно. Я стоял там около минуты, не зная, что сказать и как себя вести. Я слышал о духовном перерождении, о том, что люди чувствовали прикосновение руки Божьей, или что-то вроде этого, она тянулась и касалась их плеча. Либо видели образ Христа во тьме, представшего их взору и заключающего их в теплые объятия.

Мое обращение – мое пробуждение, если угодно – было гораздо менее театральным. Не имея маломальского осознания христианского учения и, честно говоря, чувствуя себя глупо, я обратился за помощью к священнику из центра реабилитации. Его звали Лирой. Это был интересный невысокий чувак в крошечных ковбойских сапожках и огромной ковбойской шляпе. Не знаю, был ли он физически нездоровым, но у него была странная походка, он шел как будто боком, пошатываясь и шаркая, а пальцы на ногах сложены под ступней, что напомнило мне о Джоне Уэйне[52]. Лирой выполнял в Ла Хасиенда интересную роль: он помогал пациентам в поисках целостного исцеления; он не должен был навязывать религиозные убеждения. И не делал этого. Скорее держал дверь открытой для тех, кто хотел в нее войти.

– Как мне впустить Бога в свою жизнь? – спросил я.

– Идем со мной.

Мы встали вместе перед крестом.

– Встань на колени, – сказал Лирой.

Я покачал головой. Даже на данном этапе я был упрям и горд.

– Нет, я не встану на колени. Можем ли мы просто помолиться?

И мы помолились. Лирой провел меня через то, что называется Молитва Грешника. И когда я читал ее слова, они казались почти ненужными. Ну, ведь все знают, что Дэйв Мастейн – грешник, верно? Куда уже очевиднее? Кроме того, в прошлом я сотни раз читал разные версии Молитвы Грешника, и для меня она ничем не отличалась от Молитвы третьего шага, написанной в справочнике Анонимных Алкоголиков:

Господи, я предаю себя Тебе,

Чтобы Ты создавал и творил вместе со мной,

Как Тебе угодно.

Освободи меня от оков эгоизма,

Чтобы я выполнял Твою волю.

Истина вот в чем: я мог читать эти слова даже во сне. Столько раз они лились из моих уст, в стольких случаях, и я даже не задумывался о том, что за ними скрывалось. Мне промывали мозги, чтобы я повторял мантру в АА, но я никогда по-настоящему не понимал ее значения, никогда не предавался размышлениям. Просто бездумно отвечал.

Разумеется, я предам тебе свою жизнь. Почему нет? Моя жизнь и так полное дерьмо.

В некоторой степени, ничего не изменилось. То есть жизнь была настолько плохой, насколько это возможно, когда мы с Лироем держались за руки и читали Молитву Грешника. Жена написала против меня судебный запрет. Детей я видел крайне редко. Рука постепенно приходила в норму, но я по-прежнему сомневался, что смогу возобновить музыкальную карьеру, – и честно говоря, мне было наплевать. Но все же…

Была надежда. Не знаю, откуда она взялась или почему появилась. Но, тем не менее, она была.

Это произошло вскоре после того, как я упал на колени и произнес все молитвы, которые знал, и впустил Иисуса Христа в свою жизнь. Это произошло без всякого сопротивления с моей стороны, и видит Бог, что в последующие годы временами мое поведение было несовместимо с христианским образом жизни. Я не экстремист. Не фундаменталист. Я отходил от принципов веры и по мелочам, и в серьезных ситуациях. Я ругаюсь. Не всегда проявляю терпение или терпимость, которые должен проявлять. Но верю в Бога и верю, что Иисус – мой спаситель, и все это – основополагающие принципы, которыми я руководствуюсь в жизни.

Когда я позвонил Пэм, чтобы рассказать о своем обращении в религию, то ожидал от нее скептической реакции. Но получил в итоге нечто совершенно другое.

Она засмеялась.

– Не вижу в этом ничего смешного! – сказал я.

– Я знаю, – ответила она, – но все мои друзья сказали мне, что это произойдет. Они знали, что ты вернешься. Поэтому я и смеюсь.

– Но ты же счастлива, да?

– Конечно, я счастлива.

Примирение прошло легко. Были еще встречи, так же, как в Аризоне, во время моих предыдущих пребываний в центре реабилитации. Мы собрали большую семейную встречу и провели беседу, во время которой я снова столкнулся со всеми своими прегрешениями. Разумеется, я этого заслуживал; я принял это на себя. Но дискомфорт я не почувствовал. Чтобы спасти наш брак, мы с Пэм проговорили все наши проблемы и вопросы, большинство из которых касались меня. Бóльшая их часть не из-за наркотиков, а из-за моей работы. Не хочу придумывать оправдания, но правда в том, что карьера в Megadeth просто не способствовала нормальной семейной жизни. Музыкальный бизнес – это действительно секс, наркотики и рок-н-ролл, и, если ты женат и хочешь быть моногамным и вести нормальную семейную жизнь, это серьезная борьба. И это губительная окружающая среда, если в прошлом погряз в беспорядочных половых связях и наркотиках, что, естественно, у меня было. Бывали времена, когда я находился на гастролях, и без всякой видимой причины мы с Пэм начинали сраться. Эта ссора служила оправданием для того, чтобы перейти от «Гммм» до «Ой!», от простого созерцания до момента, когда я позволял себя лапать; мог выпить бокал, а потом ужраться в хлам. И все эти моральные прегрешения сводил к тому, что происходило дома: проблемам с детьми, с деньгами, с женой. Реальность такова, что я должен был взять на себя ответственность за эти вопросы и вести себя иначе. Мне нужно было стать лучше.

Однако дело вот в чем: все это не только касается убежденности и бескомпромиссности. Иногда нужно быть достаточно умным, чтобы избегать соблазна. Если ты любитель выпить по выходным, возможно, получится без особых проблем сочетать работу и семью. На моем уровне? Гораздо сложнее. Наркотики доступны, и они недорогие. Как и фанатки. Как остаться женатым, когда ты известная рок-звезда? Как остаться верным мужем и преданным отцом?

Уйти. Просто уйти и заняться чем-то еще.

Так всегда было и будет. Но проще сказать, чем сделать. Бывало, я видел, как другие находят время на своих детей, – люди, имеющие серьезное влияние и авторитет в индустрии развлечений, – и мне интересно, что с ними не так.

Почему ты такой глупый и мягкий?

Сейчас я смотрю на это иначе. В жизни действительно главное – семья и дети. Я работал как вол, чтобы провести больше времени с детьми, но Джастису сейчас восемнадцать, и скоро он уже отправится в одиночное плавание. Я переживаю, что, может быть, пропустил его лучшие годы, и меня это невероятно расстраивает. Это как в той чертовой песне Гарри Чапина «Cat’s in the Cradle». Слышишь ее, когда ты – циничный подросток или бездетный тусовщик, гитарист, играющий хеви-метал, и думаешь: «Что за ебаный нытик!». А потом тебе столько же, сколько мне, почти пятьдесят, и ты смотришь на своих детей, они растут в мгновение ока, и вдруг песня приобретает совершенно другой смысл.

Я летал на самолетах

И оплачивал счета

А он научился ходить

Пока я был в разъездах.

Слушаю сегодня это песню, и мне не хочется ни смеяться, ни глумиться. Хочется плакать. То же самое с песней Кэта Стивенса «Father and Son» («Отец и сын») или даже Джона Мейера «Daughters» («Дочери»). Эти песни затрагивают чувства, обращенные к родителям. И именно поэтому вот что превыше всего: я – отец. Дело в том, что когда ты одержим успехом, как это, безусловно, было в моем случае, то начинаешь работать до такой степени, когда все остальное не имеет значения, и совершенно теряешь из виду то, что действительно важно. Так случилось со мной. И в итоге, если тебе не наплевать на свою жизнь, ты окажешься в центре реабилитации, снова и снова повторяя Молитву Спокойствия. Или какую-нибудь ее разновидность, которая, по сути, заключается в следующем:

«К черту все это!»

(Я с Джастисом и Электрой перед спуском на плоту по Американской реке, лето 2009-го

* * *

Так что я вернулся в Аризону, обратно к жене и детям, и попытался перестроить свою жизнь – более счастливую и здоровую. Среди тех, кого я встречал, помогавших мне в этом, был Дэриан Беннетт, бывший морской пехотинец и полузащитник НФЛ[53]. Дэриан также был профессиональным инструктором по боевым искусствам, а еще Христианином, и вскоре мы стали вместе тренироваться и зависать. Я чувствовал, что у нас много общего, за исключением того, что он морпех и бывший профессиональный футболист, а я – рок-звезда и наркоман в завязке. По сути, мы оба были бойцами и нашли общий язык. И хотя наше воспитание кардинальным образом отличалось, нам обоим был близок менталитет воина. К тому же Дэриан на несколько лет меня старше и вел более жесткий христианский образ жизни. Мне требовался наставник – даже отцовская фигура, – и Дэриан отлично вписался и в эту роль. В последние годы мы с ним перестали общаться, особенно с тех пор, как я вернулся в Калифорнию, но некоторое время я считал его одним из самых близких друзей и всегда буду благодарен ему за его наставление и дружеское общение.

Электра снова выигрывает все на своем пути на выставке лошадей. На своей лошади Герритт, получившей приз «лошадь года»

Часть проблемы, как я выяснил, заключалась в том, что у меня было очень мало друзей мужского пола. О, у меня были «кореша», подельники… но настоящих друзей – никогда. Либо нездоровые пережитки прошлой жизни – жизни, которой я пытался избежать, – либо профессионалы, у которых на дружбу просто не хватало времени. Таково бремя успеха в современном обществе. Опять же, все сводится к расстановке приоритетов. Ты бесконечно работаешь, чтобы добиться успеха и содержать семью, а потом в один прекрасный день просыпаешься, и лишь немногие могут разделить с тобой этот успех. Более того, в подростковом возрасте мне было непросто вырваться из неискренней дружбы со своими сверстниками. Я умел напиваться, кайфовать, бегать за юбками и ввязываться в драки. Взрослая дружба? О ней я ничего не знал.

В интересах просвещения я попробовал (снова) вступить в мужской клуб, на этот раз – с ясной головой и другим отношением к жизни. Я искал жизнь вне Megadeth, жизнь, которая дополнит мою семью в более позитивном и здоровом смысле. На протяжении всего этого времени я продолжил аккуратно ступать по тропе христианства и просвещения, пытаясь одновременно понять, что большинство моих проблем связаны с тем, что я был брошен в детстве, но в то же время взять на себя ответственность за свои проступки; проще говоря, дерьмовое воспитание не освобождает тебя от бремени ответственности.

Жизнь продолжается. Смирись с этим.

Я позволил себе стать жертвой и во многом возненавидел себя за это.

Я многое узнал о своем пагубном поведении, которое необязательно сочеталось с правилом двенадцати шагов. К примеру, я понял, что не из тех, кто остановятся после пары бутылок пива. Для меня это был больше вопрос понимания, что я могу выпить пару бутылок пива, а потом кто-нибудь скажет: «Эй, давай-ка дорожку кокса занюхаем!», и Дэйва понесло. Я понимал эффект «домино». Если я не нажирался, то и не попадал в неприятности. Следовательно, теперь я едва ли пью вообще.

Врубаешься?

Хорошо… я поясню.

Когда я говорю о трезвости, то не имею в виду воздержание в строгом смысле этого слова. Я долгие годы не принимал кокаин и героин. Пару раз соскакивал, начиная с 2002-го, принимая обезболивающие, связанные с серьезным и хроническим дегенеративным состоянием межпозвоночного диска в шейном отделе, но я отношу это к несколько иной категории. В конце концов, эта проблема потребует хирургического вмешательства – годы башкотряса не проходят бесследно! Но я действительно время от времени могу позволить себе бокал вина. И все: один бокал за час или около того до выхода на сцену или когда иду ужинать с женой. И редко когда позволяю себе второй бокал. Поначалу, когда я так делал, обязательно находились те, кто кричал, что это полное дерьмо. Мол, ничего не получится: воздержание, по их словам, было единственной стратегией для таких, как я. Я понимаю, к чему они клонят. Элис Купер делал так же: спас себя от гибели, впустив в свою жизнь Христа, и просто завязал с бухлом. Никаких собраний в клубе АА, никаких программ из двенадцати шагов. И знаешь, что я сказал, когда услышал об этом?

– Херня все это. Так не бывает.

Но затем я взглянул на выполненные обязательства и понял, что вера может творить чудеса. Чуваки, которые ходят по раскаленным углям? Или парни, которые ломают кирпичи о животы (как какой-нибудь ниндзя, владеющий мачете, разрубает арбуз пополам)? Как они все это делают?

С помощью веры.

Для меня это вера в Бога. Вера в Иисуса Христа.

Я не хочу обобщать. Если реабилитация меня чему и научила, так это тому, что каждая ситуация, каждый человек и его опыт уникальны. Не бывает одинаковых наркоманов. То, что помогает большинству, может быть бесполезным для меня. (Черт, после семнадцати пребываний в реабилитационных центрах это поразительно очевидно, разве нет?) Мне помогло лишь одно: приход к Богу. Это изменило все.

Видишь ли, есть три типа пьющих: умеренный пьяница, жесткий пьяница и алкоголик. Если ты не алкоголик, учитывая уважительную причину, ты сможешь обрести трезвый образ жизни. Думаю, что был алкоголиком из-за кокаина. Если его убрать, все совершенно по-другому. Ведь все на самом деле к этому и сводится: я больше не просыпаюсь утром, думая, где бы нажраться или достать наркоты. Долгое время я не мог этого сказать. Жил до следующей выпивки, следующей дорожки кокаина, следующего шарика героина. Но больше этого нет. Не могу объяснить и знаю, что найдется достаточно критиков, которые назовут меня оторванным от реальности или, еще хуже, вруном. Мне плевать. Я знаю, что чувствую. Я не хожу весь день с мыслями: «Боже, не могу дождаться пяти часов, чтобы откупорить бутылочку вина».

Это желание просто… пропало.

Говорят, Бог посылает людей в клуб АА, а клуб АА отправляет их обратно к Богу. Если у тебя действительно случилось духовное пробуждение, зачем себя ограничивать? Мой опыт был экстраординарным. Я знаю это и не ожидаю, что кто-то на это поведется. Ты облажался семнадцать раз – определенно, это вызовет долю скептицизма. Дело в том, что это было прекрасное время. Я люблю свою жизнь, горжусь тем, чего достиг и что создал. Я осознал свои ошибки и понял, что алкоголь и наркотики сделали со мной и моей семьей, с моей карьерой и телом. Пить и употреблять для меня теперь все равно что обоссаться зимой: некоторое время тебе хорошо… пока не начинает дуть холодный ветер. И тогда эти ощущения уже не так приятны.

Но знаешь что? Я бы не хотел лишать себя всего, что пришлось испытать до тех пор, пока не получил бы положительный результат: воспитание в душной атмосфере порочной религиозности и ненависть к Богу, затем школа жизни и снова вера в Бога. Это было наградой и выполненной задачей, которую трудно понять, если сам не прошел через нечто подобное. Я прошел путь от бездомного ребенка до человека, добившегося всего в жизни своими силами; миллионера, сколотившего себе состояние своим трудом, но теперь… я понимаю, что не существует такого понятия «сделал себя сам».

Своими успехами я обязан некой высшей силе. Теперь, когда я это осознаю, похоже, я наконец вписываюсь в общую картину – без необходимости прорубать края в обрамляющей ее рамке.

Шон Дровер, Джеймс МакДонаф, я и Глен прощаются с публикой. Фотография Роба Шэя

17. Возрождение Megadeth

«Мы обязательно вернемся!»

Покинув Ла Хасиенда, я убедился, что с Megadeth все кончено. У меня не осталось ни энергии, ни желания возрождать группу ни в какой форме. И снова мы остались с Эллефсоном. И честно говоря, я сосредоточился на чем-то другом: своем здоровье, своей семье, своей духовности. Я понятия не имел, смогу ли когда-нибудь играть на гитаре на прежнем уровне. Разумеется, мне становилось лучше, каждый день я прибавлял благодаря упражнениям и физиотерапии, но играть молниеносные соло, ставшие фирменным почерком Megadeth? Танцы пальцев по грифу, сделавшие меня знаменитым? До этого было еще очень далеко.

Вместо того, чтобы все и всех отложить до тех пор, пока я не решу, что делать всю оставшуюся жизнь, я позвонил Дэвиду и предложил увидеться. Мы встретились с ним в кафе «Старбакс» в Финиксе. В разговоре витал дух окончания Megadeth, но совершенно обоюдный. Дэвид был мне как младший брат, и, хотя в последние годы наши пути разошлись, мне хотелось что-нибудь для него сделать.

– Я сворачиваю лавочку, – сказал я. – И хочу все передать тебе. Хочу, чтобы ты стал исполнительным продюсером архивов. Хочу, чтобы ты управлял недвижимостью.

Не думаю, что Дэвид удивился моему решению покинуть группу. Разумеется, он, казалось, искренне ценит мою откровенность. Полагаю, он посчитал, что предложение щедрое. Я также думаю, он прекрасно понял, что я имел в виду. Я не давал Дэвиду разрешение брать в группу новых участников; не давал молчаливое соглашение на гастроли и запись под брендом Megadeth. Этого не могло случиться без меня. Megadeth была моей группой, и, даже несмотря на то, что я уже не хотел быть ее частью, я не собирался позволить ей превратиться в то, чего не мог себе вообразить и контролировать. Я просто хотел, чтобы у Джуниора было чем заняться каждый день и чтобы это давало приличный доход и другие возможности.

– Спасибо, чувак, – сказал он. – Люблю тебя.

– И я тебя.

Мы с ним выпили еще по кофе и вспомнили былое. Затем встали, обнялись и каждый пошли своей дорогой. Я решил, что в следующий раз мы увидимся через несколько недель, а то и месяцев.

Я ошибался.

Спустя пять часов я столкнулся с Дэвидом на автопарковке, пока проводил время со своим сыном, Джастисом, которому было всего одиннадцать. Меня крайне шокировала эта встреча, и я не знаю, что спровоцировало гнев Дэвида. Как бы там ни было, его поведение оказалось дико неуместным.

– Если ты собираешься начать собственную карьеру, тогда и я начну свою, – кричал он, бросаясь в меня нецензурными словами и другими эпитетами.

Поначалу я пытался его урезонить. Джастис был напуган и сбит с толку, и я очень хотел просто разрядить обстановку и забрать его оттуда. Затем я посмотрел на Эллефсона.

– Вот и все, – сказал я спокойно, пытаясь сдержаться и не вмазать ему. – Все кончено!

Я сел в машину, повернул ключ зажигания, сдал назад и уехал, оставив Дэвида в зеркале заднего вида.

* * *

9 апреля, 2003 года я впервые за семнадцать месяцев играл на гитаре на публике. Поводом стало благотворительное шоу в местечке Nita’s Hideaway в Финиксе, чтобы собрать деньги для семьи бывшего роуди Megadeth по имени Джон Каллео. Джон также был моим личным ассистентом в туре Youthanasia, но за годы мы как бы потеряли связь. Он был милым и веселым парнем, никогда не прекращал рок-н-ролльный образ жизни; однако сердечная и почечная недостаточность в конечном счете забрали его жизнь, и скорее это вопрос продолжительных пристрастий, нежели каких-либо врожденных аномалий. Все же было сложно не любить Джона, и невозможно не сочувствовать его жене и восьмилетней дочери, оставшихся без кормильца.

С рукой наблюдался медленный и стабильный прогресс, укрепивший, как оказалось, мои связки, износившиеся после многолетней свирепой игры на гитаре. Но теперь я чувствовал себя намного лучше. В вынужденном длительном отпуске, казалось, было нечто полезное, и я стал еще здоровее, чем был за многие годы. Когда меня пригласили сыграть на благотворительном шоу в память Джона, я без колебаний согласился.

Не буду отрицать, что немного нервничал. Черт, когда не практиковался почти полтора года, есть вероятность, что рука «заржавела». Я не знал, чего ожидать. Не знал, как сыграю или буду себя чувствовать. И для меня концерт получился необычным: акустический сет всего из четырех песен в интимной обстановке, перед публикой всего в несколько сотен человек (среди которой и мой крестный отец, Элис Купер). Я тщательно отобрал сетлист, хотя не могу с уверенностью сказать, сколько человек поняли, что я пытался сказать. Я начал с песни «Symphony of Destruction», в первую очередь, чтобы дать пальцам немного размяться и продемонстрировать публике, что я в состоянии справиться с поставленной задачей. Затем сыграл «Use the Man» и «Promises»: первую – потому что в ней рассказывалось о пристрастии Джона к наркотикам и его преждевременной кончине, а вторую – потому что хотел, чтобы его жена и дочь знали, что Джон обещал встретиться с ними в загробной жизни. И закончил я песней «A Tout le Monde».

A tout le Monde (Всему миру)

A tout mes Amis (Всем моим друзьям)

Je vous Aime (Люблю вас)

Je Dois Partir (Но мне пора)

Спев финальную строчку, я встал, ушел со сцены, выразил соболезнования жене Джона, Трейси, и направился к выходу. К своему удивлению, я наткнулся на Дэвида Эллефсона. Мы несколько месяцев не разговаривали – особенно с той самой встречи на парковке, – поэтому возникла некая неловкость. Однако обстоятельства диктовали вести себя вежливо. Черт, мы собрались, чтобы почтить память бывшего члена семьи Megadeth. Нужно было вести себя подобающим образом. Поэтому мы пожали руки, перекинулись парой слов и разошлись.

Возникло ощущение, что ссоры никогда и не было; может быть, потому, что все это казалось настолько нереальным. Дэвид никогда не имел ни характера, ни средств, чтобы выступать в роли бойца, это противоречит его природе. Он принципиально спокойный, бесконфликтный парень, именно поэтому его тирада на парковке поразила меня до глубины души. Когда мы были еще совсем подростками и только начинали создавать Megadeth, Дэвид был не тем, кого хочется видеть в своих окопах. Классный тусовщик и музыкант. Но боец? Однажды я был свидетелем, как один мудак в пиджачке отличника из Калифорнийского университета бросил Дэвиду в лицо горячую пиццу после спора за парковочное место. Дэвид даже никак не отреагировал, просто стоял, пока сыр обжигал его щеки, как расплавленная лава. Мне же потребовалось около двух минут, чтобы уложить эту привилегированную задницу на асфальт. Вот и вся разница между мной и Дэвидом.

Неизбежная вспышка молнии, сопровождаемая громом, появилась спустя несколько дней после благотворительного концерта, когда я взял гитару и начал немного играть и думать о том, как мне понравилось выступать на сцене, исполняя свою музыку. Чем больше я об этом думал, тем больше хотелось вернуть это ощущение. Задача оказалась непростой. Моя отставка была не меньшей проблемой. Я не просто тихонько ушел, обещая вернуться, когда мне станет лучше. О, нет. Я покинул группу. И поскольку я хотел уйти честно и благородно, то позвонил тем, с кем у меня заключен спонсорский контракт, и рассказал о своих намерениях. В этом не было необходимости. Я мог просто оставить все оборудование и пусть бы деньги продолжали литься рекой. Но я этого не сделал. Вместо этого продал тонну оборудования, чтобы погасить долги. Не хотел быть одним из тех музыкантов, которые оставляют поставщиков с носом. Компании, занимающиеся светом и звуком, отправили мне это оборудование и верили в меня. Теперь всего этого не было, поэтому, когда я решил отказаться от выхода на пенсию, то практически начинал с нуля.

К счастью, поскольку я не испортил отношения ни с одним из поставщиков, многие компании захотели снова оказать мне помощь и предложить сотрудничество. И довольно быстро у меня появилось все необходимое оборудование, несколько контрактов на рекламу и репетиционная точка в Финиксе.

Все, что мне было нужно, – это группа.

Изначально я планировал записать сольный альбом. Нанял студийных музыкантов – в том числе и многое повидавшего барабанщика Винни Колауйту, который, прежде всего, известен своей работой с Фрэнком Заппой и the Mothers of Invention, – и осенью 2003-го отправился работать в студию. Однако музыке всегда мешает бизнес. Работу над сольной пластинкой пришлось приостановить, пока я помогал делать ремастер всех старых альбомов Megadeth. И к тому времени, как весной 2004-го вернулся к сольному проекту, EMI стали серьезно прессовать меня, требуя выпустить очередной альбом под брендом Megadeth. Лейбл утверждал, что я связан контрактными обязательствами и должен им еще одну пластинку Megadeth, после чего могу отправляться в сольное плавание. Вместо того, чтобы втянуться в бесконечный, дорогой и в конечном счете бесполезный правовой спор, песни, которые я сочинил и записал, я решил выпустить в качестве последней на данный момент пластинки Megadeth, метко названной The System Has Failed («Система дала сбой»).

Но потом возникла идея. Если Megadeth возродятся, с новой пластинкой и даже новым туром в ее поддержку, то почему бы не вернуть самый успешный состав Megadeth? С точки зрения творчества и коммерции я посчитал это отличной идеей.

Первому позвонил Нику Мензе, и он с радостью принял предложение.

Ладно, начало неплохое. Один есть, еще двое.

Затем позвонил Марти Фридману. Мне всегда нравился Марти, я восхищался его умением играть и, даже несмотря на то, что был крайне разочарован его уходом и манерой, в которой он пытался оказывать чрезмерное творческое давление во время записи Risk, не питал к нему личную неприязнь. В какой-то степени Марти достоин восхищения. Он не боялся воплотить свои мечты в жизнь. Этот парень всегда говорил, что хочет жить в Японии, играть более мейнстримовую музыку и обучать игре на гитаре. Именно так он и сделал. Можно лишь пожелать ему удачи. Я не хотел вытягивать Марти надолго. Планировал реформировать Megadeth периода Rust in Peace на очень небольшой срок. Я бы дал этим ребятам шанс войти в студию и переписать партии к альбому The System Has Failed, заменив и так неплохой материал, сыгранный сессионными музыкантами. Мы бы продали кучу пластинок, съездили в тур, а затем все вернулись бы к своей привычной жизни. В моем случае это означало сосредоточиться на сольной работе.

К сожалению, идею не встретили с тем волнением и энтузиазмом, которого я ожидал; вместо этого она по большей части открыла старые раны и вызвала острые дискуссии о деньгах и власти. Другими словами, все та же старая песня.

Моя первоначальная беседа с Марти выглядела следующим образом:

– Привет, Марти.

– Привет, Дэйв.

– Слушай, прости меня за все.

– Да, и ты меня тоже.

Потом состоялся небольшой разговор.

Я рассказал Марти о новой пластинке и предложенном туре и спросил, не хотел бы он собраться вместе. Марти засомневался, затем стал грузить меня вопросами, на которые я не был готов ответить.

Каков маркетинговый бюджет? Гастрольный бюджет? Бюджет пластинки? Сколько денег он получит? Есть ли у меня конкретные даты?

У меня голова пошла кругом.

Эй, чувак, помедленнее.

Я поверить не мог, что он спрашивает меня об этом дерьме после двух минут разговора. Я подумал, а знаешь что, Марти? Тебе это знать не нужно. Тебе не нужно знать бюджет пластинки, потому что ты ее не записывал. Тебе не требуется знать, каков гастрольный бюджет, потому что ты будешь просто временным участником.

И почти сразу же разговор с Марти не задался. Затем я позвонил Эллефсону. Вот что я ему сказал:

Привет, Джуниор. Просто хочу, чтобы ты знал, – я решил, что хочу играть снова, и собираюсь поехать на гастроли. И хочу поговорить с тобой, поедешь ли ты со мной. Я сочинил новую пластинку, она почти готова, поэтому тебе не придется беспокоиться обо всем этом дерьме. Она скоро выйдет. Если тебе интересно, мы сводим альбом в Нэшвилле; можешь приехать и попробовать переиграть то, что у нас уже есть. Если сможешь, будем использовать твои партии. Если нет – не проблема; ты все равно можешь поехать в тур.

И, как и Марти, Дэвид стал заваливать меня вопросами. Не вдаваясь слишком глубоко в дурманящие мелочи практики отчетности, давай просто скажем, что Дэвид искал нечто похожее на полное сотрудничество. Ну, этого бы не произошло. Я собрал весь этот проект. Написал каждую песню, выступил продюсером пластинки, разработал концепцию турне. Мне требовалась лишь поддержка группы, и я подумал, что было бы неплохо собрать старую банду Megadeth. Но все оказалось гораздо сложнее, чем я ожидал.

– Джуниор, у меня пока нет ответов ни на один из твоих вопросов, – объяснил я ему. – И честно говоря, если бы я знал, мне было бы неловко говорить тебе все это. Слишком много информации для басиста, который едет в единичный тур.

Вот так все и было: одна пластинка, одно турне. Это не воссоединение. Я пытался до всех донести эту мысль.

И так же быстро, как возросли мои ожидания, они рухнули. Потребовалось лишь еще несколько звонков и нелепых разговоров, чтобы прийти к очевидному выводу: старому Megadeth не суждено собраться в том составе; настало время двигаться дальше. Я подумал, что это конец. Представь мой шок, когда в начале июля 2004-го Эллефсон в федеральном суде Манхеттена подал на меня иск на сумму 18,5 миллионов долларов.

В иске среди прочего утверждалось, что я обманным путем лишил Дэвида издательских прав и прав на мерч и не выполнил свое обещание передать ему контроль над Megadeth после своего ухода. Я никогда не делал подобных заявлений, и договор, подписанный Дэвидом, – это юридически обязывающий контракт, в котором прописаны условия нашего разделения во всех деталях. Однако в своем иске Дэвид утверждал, что передумал сразу же после того, как подписал соглашение о разделении, а, следовательно, контракт считался недействительным.

Когда я услышал об иске Джуниора, то был настолько разозлен, что едва мог трезво оценить ситуацию. Дело не только в деньгах; а в том, что меня публично и несправедливо атакует человек, которого я долгие годы поддерживал и защищал. Весь этот иск – фактический документ – каким-то образом попал на просторы интернета, где его разместили во всех своих непристойных подробностях. Битва, естественно, просочилась в широкую вселенную поклонников хеви-метала, чьи рассуждения крутились вокруг двух гипотез:

1. Мастейн – жадный эгоистичный мудак.

2. Эллефсон – жалкий неблагодарный мудак.

Среди нашедших время изучить этот вопрос тщательнее, громким вердиктом был номер два.

Оправдание состоялось не только в суде общественного мнения, но и в зале федерального судьи Наоми Бухвальд, которая в январе 2005-го полностью отклонила иск Эллефсона. При этом заявила, что иск необоснован. Так и есть. В итоге Дэвиду пришлось выписать чек на приличную сумму. Мой адвокат сказал, что впервые за его 27-летнюю практику один из его клиентов, имея статус ответчика, получил деньги в результате судебной тяжбы.

К тому времени я уже собрал новую версию Megadeth, выпустил альбом The System Has Failed и отправился на гастроли. Некоторое время, когда я пытался собрать состав, казалось, что хотя бы один из участников старого Megadeth примет участие в этой авантюре. Даже когда переговоры с Марти и Джуниором провалились, Ник продолжал выражать желание вернуться. Однажды, летом 2004-го, он приехал в Финикс, и фургон был завален оборудованием – он приехал со своим барабанным техником по имени Стикс. Этот парень высадил Ника, затем уснул в грузовике, пока сидел на парковке рядом с магазином электронных товаров. Это было в Аризоне в разгар лета, где температура обычно зашкаливает. Восемь часов спустя Стикс проснулся, сварившийся и обезвоженный, но, к счастью, живой. Я знал, что Стиксу эта работа не нужна. После этого мы тут же отправили его домой.

В следующие несколько недель пришли и ушли еще два барабанных техника, и довольно скоро я осознал, что проблема не в барабанных техниках, – проблема в Нике. Я думал, – честно говоря, надеялся, – что Ник взялся за голову. Но достаточно лишь немного времени провести вместе в студии или в репетиционном зале, чтобы непредсказуемое поведение и ненадежность выплыли наружу. Нельзя было этого скрыть. Новый басист, Джеймс МакДонаф, оказался надежным, даже если и играл без особого энтузиазма. А бывший гитарист King Diamond Глен Дровер был профессионалом. Однако Ник был все тем же старым добрым Ником. Он играл пару песен, выпрыгивал из-за своей установки – «Дайте мне пару минут, ребята, мне надо сбегать в круглосуточный супермаркет кое-что купить», – затем садился на свой мотоцикл, мы стояли, глядя на все это, и мотали головой, не веря своим глазам. Иногда он возвращался быстро, а бывало, что «пару минут» растягивались на несколько часов. Все это действительно вызывало подозрение, особенно если знаком с историей Ника.

Однажды Глен предложил нам связаться со своим братом, Шоном Дровером, и посмотреть, не заинтересован ли тот в очередной раз вакантном месте барабанного техника. Шон играл на ударных в группе со своим братом и в качестве техника для барабанщика King Diamond, поэтому умел обращаться с ударной установкой.

Через пару минут мы уже разговаривали с Шоном по громкой связи, сделав групповой вызов. Я сидел в комнате с микшерным пультом вместе с Гленом и Джеймсом; Ник был рядом, лежал на кушетке, в темных очках, пытаясь строить из себя скучавшую недовольную рок-звезду.

– Привет, Шон, – сказал я. – Как поживаешь?

– Хорошо, чувак. Как ребята?

Не успел я ответить, как Ник влез в разговор.

– Это кто, блядь, еще такой? Даже знать его не хочу.

С этого момента все резко испортилось, и все пытались скрыть свой гнев и неловкость. Я извинился перед Шоном, сказал, что мы перезвоним позже, а затем мы вышли на улицу, чтобы поговорить с Гленом, который по понятным причинам обиделся.

– Я не могу играть с этим мудаком, – сказал он мне. – Если он останется, то я ухожу.

А что я мог сказать? Не было смысла защищать или пытаться оправдать поведение Ника. Я надеялся, что он усвоит урок и на этот раз все будет иначе. Но, очевидно, ничего не изменилось. Я поговорил с нашим менеджером, и к концу дня Ника уже не было. Теперь нам требовался не только барабанный техник, но и барабанщик. И времени на поиски оставалось не так много – гастроли начинались через пять дней.

– Как насчет Шона? – предложил Глен. – Он уже знает все песни.

Последний раз я слышал такие смехотворные заявления от Эла Питрелли. Я позвонил ему из Денвера в середине гастрольного тура, через несколько часов после ухода Марти Фридмана.

– Да, я приеду через два дня, – сказал Эл. – Я все песни знаю, от и до, и сыграю их с сигаретой во рту.

– Эл, мы не курим в этой группе.

– Ну, тогда жуя жвачку.

И он прилетел через два дня, как и сказал, но сыграть все песни не смог. Даже близко к этому. Слишком много технических особенностей. Все же на ударных было играть значительно сложнее, чем на гитаре. Ты мог импровизировать, сохраняя такт и дух, пряча ошибки от самых требовательных ушей. Тем не менее казалось смелым предположением, что Шон сможет занять место Ника в такой короткий срок.

Но он смог. Парень знал все песни, которые от него требовались. Не идеально, но, по крайней мере, так же хорошо, как играл Ник. The System Has Failed вышел в сентябре 2004-го, получив в целом благоприятную реакцию от критиков и добившись коммерческого успеха. Учитывая все то, что предшествовало его выпуску, я был доволен тем, какой получилась пластинка. А затем мы отправились на гастроли и сыграли новые песни.

Первый концерт тура Blackmail the Universe прошел в Рено, штат Невада, в октябре 2004-го. К сожалению, между публикой и группой никто не поставил заграждения. И если ты думаешь, что это мелочи – ты ошибаешься. Если на концерте Megadeth нет демаркационной линии, придется всю ночь сгонять ребят со сцены. Именно так и произошло. Я два часа провел на сцене, играя одной рукой и сгоняя людей другой. К концу выступления вся сцена была забита охранниками.

Мы прошли через все это без особых последствий, но после концерта, в раздевалке, я заметил, что Шон дезориентирован. У него кружилась голова, и возникли проблемы с дыханием. Когда его состояние не улучшилось, пришлось доставить его в местную больницу. Диагноз: головокружение.

– У тебя это раньше случалось? – спросил я Глена.

– Не знаю. Не думаю.

– Что значит «не думаю»?

Глен пожал плечами.

– Ну, он всего пару раз играл. Я имею в виду, перед публикой.

Какого хрена?!

Я многого не знал о Шоне. Я предполагал, что он играл в различных группах и много лет. Невозможно играть так чисто, просто зависая и играя у себя в подвале. Но именно так Шон и делал. Парень был настоящим самоучкой и совершенно лишен опыта выступления на сцене. Позже я узнал, что Шон и Глен выросли в неблагополучной семье и, чтобы справиться с болью, погрузились в музыку. И не только стали профессиональными музыкантами, но и невероятно близкими друг другу. Глен начинал в подвале, а в итоге ушел в мир профессиональной музыки. Он справлялся весьма хорошо. Шон большую часть оставался вне сцены, в тени, и довольствовался джемами и работой барабанным техником, но иногда играл с Гленом в канадской студийной группе Eidolon.

И мы взяли этого беднягу – с лишним весом, нездорового, неопытного – и бросили перед тысячами голодных трясущих головами металхэдов?

Нам повезло, что он ласты не склеил.

Но вот тебе совершенно невероятный счастливый конец. Шон оказался одним из самых надежных и устойчивых музыкантов, которых я знал. Спустя пять лет после крещения огнем в Рено он по-прежнему является барабанщиком Megadeth; лишь Ник Менза сидел за установкой дольше. Никогда не знаешь, что у человека внутри. Талант – лишь одна из черт, необходимых для успеха, и он часто переоценивается. Шон – потрясающий музыкант. Он барабанщик по профессии, но также может играть на гитаре, так же как Глен гитарист, но при этом опытный барабанщик. Но самое главное, что Шон умеет преодолевать любые трудности, а это качество я очень ценю. Парень просто продолжал вкалывать и работать, становясь лучше и лучше, познавая ремесло, пока однажды не стал выглядеть так, как должен: барабанщиком одной из величайших групп в хеви-метале. Как это может не заслуживать уважения?

Глен и его старший брат Шон Дроверы. Они умеют меняться инструментами, и мы несколько раз так делали

Хотя, честно говоря, после того первого выступления у меня были смешанные чувства. Я не знал, протянет ли этот состав хотя бы неделю, не говоря уже о многих месяцах до завершения мирового турне. Но Шон запрыгнул на коня, и сразу стало ясно, что он не только талантливый, но и обладает духом бойца. Глен тоже крут. И Джеймс. Впервые… скажем… за долгое время стало снова весело исполнять музыку. И находиться в Megadeth тоже было занятно. Мы прокатились по Штатам с ребятами из Exodus, и везде был аншлаг. Затем, сделав перерыв на Рождество, отправились в Европу и проехались с Diamond Head и Dungeon. Все шло как по маслу до мая 2005-го, когда мы должны были выступить в Греции и Израиле с группами Rotting Christ и Dissection, обе из которых, справедливо или нет, считались «сатанинскими» группами.

Теперь это, очевидно, стало чем-то вроде дилеммы. Когда я впервые принял христианство, то почувствовал, что мне требуется защитить себя от пагубного окружения. Некоторые проходили через спасение и переходили к окружению, которое вело к достойной, осмысленной тихой жизни. Я же не мог этого сделать. Слишком многие знали, кто я и как я жил раньше. Слава может быть ужасной, может быть и занозой в заднице. Когда Дэйв Мастейн объявляет о своем обращении в христианство, найдутся те, кто посчитает это лицемерием.

«А, ну да… Мастейн – христианин. Этот чертов алкаш и наркоман».

Ну, на самом деле, именно так и было. И разве может быть лучшая причина впустить Бога в свою жизнь и искупить все ужасные грехи, которые я совершил? Я не мог изменить мнение людей и, честно говоря, не хотел и пытаться, но мог осуществить определенную степень контроля над своей жизнью. Мог стать лучше. И осторожнее.

Чтобы продолжать вести здоровый образ жизни, я должен был избежать выступлений с группами, чье философское мировоззрение оскорбляло мои убеждения. Разумеется, существуют различные ступени. Я никогда не был тем христианином, который встает у тебя перед лицом и говорит, как надо жить. Я не проповедую Христа. Каждому – свое. Но в этот момент моей жизни, вновь спасенной, было просто неправильно делить сцену с группой, которая называется «Гниющий Христос». Группа, пару лет назад принимавшая участие в фестивале под названием «К черту Бога».

Раз уж на то пошло, многого о музыке каждой из этих групп я не знал. Но точно знал, что если нужно провести черту, то вот она. Мне было некомфортно находиться в одном туре с «Гниющим Христом». Меня оскорбляло такое название. Моя группа существовала уже два десятка лет, мы продали свыше 20 миллионов пластинок. Считаю, что заслужил право самому выбирать, с кем мне играть, а с кем – нет.

Что же касается Dissection, ну, здесь все немного сложнее. Я зашел на их сайт и обнаружил, что они из Швеции и один из основателей группы, Йон Недтвейдт, был настоящим сатанистом. Затем я узнал, что он поливает меня грязью в интернете в свете моих религиозных преобразований. Я был, как он сказал, его «заклятым врагом». Поверить в это не мог. Я даже не знал этого парня, а он уже объявил мне войну. Поначалу я списал это на старое доброе шведское безумие. Затем немного покопался в интернете, и то, что откопал, было, мягко говоря, тревожно. Этот больной ублюдок недавно провел несколько лет в тюрьме по обвинению в соучастии в убийстве.

Независимо от мотива и степени его вовлеченности, это был явно плохой парень с нарушениями психики, и я воспринял его угрозы всерьез. Я выказал озабоченность своему агенту, который, в свою очередь, выказал озабоченность промоутеру концерта… и тот тут же выкинул Dissection с тура. Но это не конец истории. Спустя пару недель мы должны были отыграть на фестивале во Франции с десятком других команд, среди которых оказались и Dissection. Здесь я уже никакого контроля не имел. Если мы выступаем в роли хедлайнеров, и какой-то промоутер ставит нам на разогрев Rotting Christ или Dissection, я имею право отклонить это решение. Но фестивали – это длительные многослойные мероприятия, рассчитанные на широкую публику, и нет ничего необычного в том, что группы из разных жанров и происхождений выступают на одной сцене. Полагаю, мы могли отказаться от участия в фестивале, но не думаю, что в этом была необходимость. По крайней мере, пока Недтвейдт не стал нести чушь в интернете, и на этот раз он обещал, что, когда Megadeth прилетят во Францию, он будет меня ждать.

Его слова заставили меня задуматься. Парень отсидел в тюрьме, поэтому вряд ли перспектива наказания служила для него сдерживающим фактором. В данном случае мой обычный арсенал запугивания – слава, деньги, власть, опыт в боевых искусствах – ни хрена не значил. Этот парень знал, каково это – лишить кого-то жизни. Я – нет. Был ли я напуган? Да, в некоторой степени. Однако больше меня раздражало, что мой агент поставил меня в затруднительное положение, когда не только моя безопасность оказалась под угрозой, но и сам я стал объектом большой сетевой ереси: Дэйв и его предполагаемый христианский фанатизм (который не был фанатичным, поскольку я никому его не навязывал), выступающий против этого бедного безобидного дьяволопоклонника и небольшой группы, фронтменом которой он являлся.

Только, разумеется, безобидным он не был. Он был убийцей.

И мы прилетели во Францию, я помолился и был готов приступить к работе. Промоутер фестиваля нанял в тот день дополнительные силы безопасности, и мы приехали, зная, чего ожидать. Первым, кого я встретил, был Джон Ди, который работал моим менеджером. Джон прибыл туда рано утром, как раз чтобы застать выступление Dissection, и затем тут же разыскал Недтвейдта. Не представляясь, Джон столкнулся с этим парнем, задев его плечом, чтобы посмотреть на его реакцию. Недтвейдт, по словам, Джона, оказался мелким и неприметным парнем, и удар чуть не сбил его с ног. Шведский убийца просто посмотрел на Джона и сказал: «Простите, сэр».

И ушел прочь.

– А сейчас он где? – спросил я.

– Ушел. Уехал сразу же после выступления.

Я поднял руки в воздух, одновременно от облегчения и разочарования.

– Ты прикалываешься? А я реально переживал, накручивал себя, охрану усилил. А он оказался слизняком?

Джон засмеялся.

– Судя по всему, так и есть.

Я никогда лично не встречался с Недтвейдтом. И так и не получил объяснения за его агрессию в интернете. И возможно, оно и к лучшему – сейчас мне весьма понятно, что парень был серьезно болен. К лету 2006-го он стер себя с лица земли, выстрелив себе в голову во время, как поговаривают, ритуального самоубийства. Разве не странно, как заканчивают некоторые мои враги? А я тем временем по-прежнему жив.

На протяжении нескольких лет многие обвиняли меня в лицемерии из-за того, что я отказываюсь выступать с так называемыми «сатанинскими» группами. Как я уже пытался объяснить, для меня это – темный лес. Прежде всего, сейчас я гораздо более уверен в своей вере, чем в 2002 году, когда впервые впустил Бога в свою жизнь. Моя духовность в значительной степени является моим личным делом, и защищать или объяснять это я не считаю нужным. Но, полагаю, если ты собираешься написать книгу, лучше быть по возможности искренним – ты обязан читателю. Поэтому буду откровенен. Я никогда не говорил, что не буду выступать с сатанинскими группами. Я не настолько глуп, чтобы делать такие абстрактные обобщения. Сказал я вот что: я не буду гастролировать с сатанинскими группами. Турне – это деловое соглашение, в котором я – активный и добровольный участник. Фестиваль или одиночное выступление включает в себя множество групп, которые совершенно разные.

Кроме того, существует проблема в определении этого термина. «Сатанинской» сегодня называют практически любую группу с мрачными обертонами. И иногда этот термин неверный. Slayer – отличный тому пример. Многие, возможно, задаются вопросом: «Как Дэйв может говорить, что не поедет на гастроли с сатанинскими группами, а на следующий год едет со Slayer?» Ну, дело в том, что, когда я нашел спасение в Боге, то о многом не знал. И это как старая поговорка во время готовки: «не уверен – не берись». У Megadeth была возможность отыграть шоу с другими группами, но некоторые их тексты вызвали у меня дискомфорт. Я лишь хотел убедиться, что мне дали время, прежде чем я вышел на сцену и сыграл с определенными группами. У нас с Керри Кингом и Slayer долгая и временами не лишенная желчи история. Мы оба долгое время поносили друг друга, еще когда я был кем угодно, но только не истинным христианином. Но Керри не сатанист, и Slayer – не сатанинская группа. Мне потребовалось время, чтобы освоиться с некоторыми оттенками подобных терминов, и необязательно чувствовать себя под угрозой, связывая себя с любой группой мрачного направления.

Теперь я принимаю решения, рассматривая конкретный случай в отдельности. Это же очень просто.

Я понимаю, что иногда религия – или отказ от нее – может служить лишь прикрытием. Я знаю музыкантов, которые играют в сатанинских группах, но они не верят в эту идеологию. Может быть, они циники. Может быть, просто сбились с пути. Иногда я испытываю необходимость быть рядом с мрачными группами, но совсем недолго, просто для собственного утешения и назидания, радуясь тому, что больше не пойду по этому пути. Я был там, чувак. Я могу сказать, кто настоящий, а кто – нет, и для меня очень важно иметь возможность сказать: «Эй, я счастлив. Я выбрался. Нашел лучший путь». Дело в том, что большинство тех, кто становится христианами, делают это так, как показывают по телику. Не радикалы вроде меня, а те, кто действительно рискует и иначе принимает духовность. Знаешь, есть целое движение ребят, татуированных и одетых в черное, которые исполняют тяжелую музыку, и у них отличные группы… и они верят в Бога. И в этом нет ничего плохого. На самом деле, одна из моих задач, которые я бы хотел осуществить за остаток карьеры, это помочь молодежи найти безопасный способ исполнять рок-музыку. Жаль, в моем детстве этого не было.

Однако вот в чем дело. Я провел много времени в качестве новообращенного христианина, пытаясь почувствовать себя комфортно в собственной шкуре. Бывали времена, когда я чувствовал себя спокойно и хорошо; бывало, мне казалось, что я задыхаюсь. Лишь летом 2005-го я ощутил гармонию между моей духовной и музыкальной жизнью. Это произошло во время тура Gigantour, ежегодном шестинедельном металлическом фестивале на колесах, который я задумал в ответ на множество фестивалей, появляющихся на всем музыкальном ландшафте. Gigantour позволил мне стать лучше и как музыканту, и как бизнесмену. Это было мое детище, и я его обожаю. Во время одного памятного шоу в Далласе 2 августа несколько ребят из разных групп джемовали песню Pantera «Cemetery Gates», в память о покойном гитаристе группы «Даймбеге» Дарреле Эбботте. На протяжении многих лет у меня случались неприятные встречи с парнями из Pantera. Что я могу сказать? Я был высокомерным алкоголиком и наркоманом. Мне не составляло труда нажать на нужные кнопки, и когда Фил Ансельмо подходил к микрофону и говорил: «К черту Мастейна!», выступая на разогреве у Megadeth в туре Countdown to Extinction, ну, это меня, конечно, задевало. Я отпустил несколько нелестных комментариев в адрес музыки Pantera, и началась война. Но когда в конце 2004-го больной на голову фанат застрелил Даймбега прямо на сцене, казалось, настало время отбросить всю эту мальчиковую херню. Я внес свой вклад в хвалебную речь на MTV и позже признал невероятные гитарные фишки и великодушие Дайма в открытом письме на нашем сайте. Мы не сразу наладили отношения с остальными участниками Pantera, и возможность сыграть соло Дайма в песне «Cemetery Gates» остается одним из самых теплых моих воспоминаний о фестивале Gigantour.

Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на бессмысленные разборки. Я бы предпочел просто исполнять музыку и проводить время с теми, кого люблю и уважаю. Эта мысль пришла мне в голову, когда я стоял на сцене стадиона «Обрас» в Буэнос-Айресе, Аргентина, 9 октября 2005 года, на музыкальном фестивале «Пепси». Какой вечер, какая публика! Мы не выступали в Аргентине несколько лет, но все же они были здесь, неустанно и безумно радуясь нам, повторяя каждое слово каждой песни – распевая даже гитарные партии, черт возьми! Это было все равно, что тебе подпевают 24 000 человек. Я снова почувствовал себя подростком, и словно хотелось заниматься этим вечно. И перед тем как уйти со сцены и отправиться домой, я наклонился к микрофону и пообещал:

«Хочу всех вас поблагодарить за то, что пришли и составили нам компанию. Надеюсь, вы отлично провели время, потому что мы – без сомнения! И мы обязательно вернемся!»

И это были не просто слова. Megadeth, в той или иной форме, будет жить. И я буду.

Один из моих любимых снимков. Прежде мы никогда не использовали огонь. Фотография Роба Шея

Эпилог

Три катера и вертолет

Я сижу в проекционном зале голливудской студии Fox и смотрю черновой монтаж фильма с участием Уилла Феррелла. Мне очень здесь нравится, поскольку я исследую очередную творческую сферу. Меня попросили написать музыку для саундтрека, поэтому моя работа заключалась в том, чтобы посмотреть фильм и представить, что можно придумать для двух сцен. Очень круто, честно говоря, что меня пригласили в этот мир. Я ведь гитарист, играющий трэш-метал, а нас нечасто приглашают в мейнстрим. Но крупнобюджетный летний фильм с участием Уилла Феррелла – это самый настоящий мейнстрим, поэтому сложно не ощущать прилив волнения.

Пленка крутится, и я смотрю фильм, скорее ради развлечения, нежели вдохновения – несомненно, странное ощущение.

– Вот здесь, – кто-то говорит. – Вот где ты нам нужен!

Я наклоняюсь вперед. Странное и замечательное ощущение. Как же я сюда попал?

Вдруг мое внимание переключается. Музыка наполняет проекционный зал, заглушая диалог на экране – или даже мне так просто кажется, потому что я тут же ее узнаю. В кинобизнесе это называют «заполнителем», музыка, которая никогда не попадает в саундтрек, но служит просто для того, чтобы заполонить пространство и дать композитору идею того, что нужно. Она служит вдохновением и проводником.

Или, в моем случае, раздражения.

Я поворачиваюсь к своему помощнику, Айзеку. Ни один из нас не говорит ни слова. Но могу сказать, что думаем мы об одном и том же:

Metallica? Вы че, блядь, прикалываетесь?!

Айзек работает со мной уже несколько лет, достаточно долго, чтобы понять, что для Мастейна нет ничего более раздражительного, чем неожиданная доза «Металлики». А это крайне неожиданно.

Слышишь это, Дэйв? Вот это нам и нужно! Что-то, что звучит как Metallica, но не Metallica. Можешь сделать? Пожалуйста?

На мгновение я вешаю голову, а затем улыбаюсь. И Айзек тоже улыбается. А затем мы начинаем ржать. Иногда мир настолько порочен, что спасти может только чувство юмора. И в этот самый момент я понимаю, что это никогда не кончится.

Это никогда… черт возьми… не кончится.

Когда будут опускать мой гроб в землю и провожать в последний путь («A Tout le Monde» идеально бы подошла), кто-нибудь обязательно оставит в плеере диск Metallica.

* * *

Я честно пытаюсь не принимать все это дерьмо близко к сердцу и относиться проще. Сколько можно обижаться? Это ведь вредно для здоровья. К сожалению, иногда кажется, что самый эффективный способ зарыть топор войны – швырнуть его в затылок врага. Так я себя чувствовал несколькими месяцами ранее, когда получил по электронной почте письмо от Скотта Яна из Anthrax, которое заканчивалось словами: «Увидимся в Кливленде 3 апреля, да?»

Я понятия не имел, о чем он говорит.

– А что в Кливленде?

И вскоре мне на ящик пришло еще одно письмо.

– Извини, тупанул. Я думал, ты знаешь. Парней из Metallica вводят в Зал Славы рок-н-ролла, и я думал, что ты там тоже будешь.

– Прости, – ответил я. – Ничего об этом не слышал. Передай всем от меня привет, ладно?

А вот что случилось на самом деле. Разумеется, я знал, что Metallica будет введена в Зал Славы рок-н-ролла. Эта новость стала известна еще осенью 2008-го. Я старался как можно быстрее об этом забыть, полагая, что даже если захотеть докопаться до самой сути, то она как-то связана со мной… но она со мной была не связана.

Однако письмо Скотта, которое пришло почти в самом конце европейского тура Megadeth (с Judas Priest), вызвало дилемму. Я знал, что грядет. Metallica собирались войти в Зал Славы, а меня – пригласить на церемонию.

Как зрителя.

И действительно, пару дней спустя мой менеджер, Марк Аделман, сообщил, что получил приглашение. Группа оплатит нам с Пэм билет в Кливленд, и мы приглашены на большую вечеринку вечером в пятницу, 3 апреля. А следующим вечером мы сядем в зале, вместе с остальными членами большой «семьи» Metallica – работниками офиса, гастрольными менеджерами, администраторами фан-клуба, роуди и так далее – и тепло поаплодируем, когда Ларс, Джеймс и остальные ребята будут официально введены в зал славы.

– Что думаешь? – спросил Марк.

– Ты знаешь, что я думаю. Вопрос лишь в том, как нам все это вынести?

У меня появилась отличная отмазка: я был невероятно занят. Прилетаю домой в Штаты на несколько дней после гастролей с Priest, затем должен лететь в Германию, чтобы провести рекламную работу для Marshall Amplification, а затем надо готовиться к выступлению на предстоящей церемонии Golden Gods Awards. И все это во время записи альбома Megadeth. И чтобы посетить церемонию Зала славы, пришлось бы отказаться от чего-то другого. И честно говоря, оно того не стоило.

Поэтому я прикусил язык и написал письмо – я бы сказал, пресс-релиз, – поблагодарив Metallica за то, что не забывают обо мне, и поздравив их с введением, но в итоге выразив сожаление, что я не смогу присутствовать.

Вот и все.

Никакой желчи и гнева.

Во всяком случае, на публике.

Разумеется, я словно шел по бревну. Знал, что, если бы высказал свои искренние чувства – что я не хочу сидеть в чертовом зале, а должен быть на сцене вместе с группой, которую помог создать, – все бы покачали головой и сказали: «Да, узнаем нашего Дэйва – все никак не успокоится».

А если бы я попытался вести себя безразлично, многие сказали бы: «Ой, да ладно заливать! Ничего он не занят. Просто не хочет приезжать, вот и все».

Как ни крути, я везде крайний, как, в общем-то, всегда, когда дело касалось Metallica.

Но все же я не мог смириться с принципами по этому поводу; не мог сбросить груз, лежавший на сердце. Лучше просто остаться в стороне и держать язык за зубами. Быть выше этого.

Но я не мог все так оставить. Поэтому в последний раз обратился к Ларсу. Отправил письмо, спросив, можем ли мы поговорить. Он отправил мне ответ.

«Привет, чувак, сегодня безумный вечер в пригороде, и я гуляю с детишками. Давай наберу через пару дней?»

Через пару недель он снова ответил мне. Типичное время рок-звезды: каждый день как неделя. И я тут же ему ответил: «Да, я сейчас здесь. Можем поговорить».

Спустя пару секунд зазвонил телефон. Я сидел на кухне, на задворках Сан-Диего, в прекрасное солнечное утро. Пэм сидела напротив меня, чтобы я мог сосредоточиться на чем-то позитивном. Разговор наш не был ни напряженным, ни целительным. Никакого катарсиса не было. Он был почти банальным, как будто ни один из нас не желал тратить свои эмоции. Нам обоим было, скорее, под пятьдесят, нежели под сорок – как ни крути, на склоне жизни. И если было невозможно снова стать братьями, которыми мы когда-то были, то не было смысла пытаться сражаться как воины.

– Я бы хотел, чтобы ты приехал, дружище, – сказал Ларс, пустившись в старое объяснение: что все, кто когда-то был частью Metallica, приглашены на церемонию, но только те участники группы, которые сыграли «на записи», могут быть введены в Зал Славы.

В голове я услышал голос Сэра Джона Гилгуда, изящного дворецкого, критикующего сдержанного миллионера-алкоголика, которого сыграл Дадли Мур в фильме «Артур».

«Почему, маленькое ты хуйло?!»

Разумеется, я был на записи с Metallica. И на DVD был. Авторство песен за мной тоже числилось. У нас своя история. Но какой смысл в том, чтобы рвать жопу? Сегодня я понимаю Ларса. Или, по крайней мере, понимаю, что у него есть цель в моей жизни, и эта цель – сделать меня покорным, заставить смириться и испытывать голод.

– Я бы тоже хотел приехать, – сказал я, – но не могу. Не в таком статусе. У нас с тобой разные идеи и мнения. И поскольку я не могу быть там в качестве участника, лучше будет, чтобы я вас, ребята, поддержал со стороны.

Я сделал глубокий вдох.

– Но хочу, чтобы ты знал, что я горжусь тобой, чувак. И желаю всего наилучшего.

– Спасибо, – ответил Ларс. – Тебе тоже. Надеюсь, ты передумаешь.

– Если передумаю, ты узнаешь первым.

* * *

Я не стал зацикливаться на этом разговоре. Нужно было выполнить слишком много работы, слишком много всего, чтобы занять время. Вернуться в студию и нанести финальные штрихи на 12-й альбом Megadeth, Endgame («Конец игры»). Иронично ли это названный проект – время покажет. С креативной точки зрения и профессиональной, есть много чего другого, что я хотел бы осуществить в своей жизни на данный момент: записать еще песню для саундтрека, обучать игре на гитаре, записать сольные альбомы. И хотелось бы больше времени проводить с семьей, общаться с детьми после стольких лет. У Джастиса свои музыкальные интересы, и я хотел бы по возможности помогать ему; Электра, прелестная и мудрая не по годам, неплохо справляется на телевидении. Я немало пропустил. Не хочу пропустить еще больше.

Но так продолжается уже довольно давно. Казалось, что каждый альбом Megadeth за последнее десятилетие, возможно, будет последним, словно я выжат как лимон, и мне больше нечего сказать. Этот процесс чрезвычайно утомителен. Затем альбом появляется на свет, и мы выходим на сцену… и кажется, что оно того стоит.

Я понятия не имел, чего ожидать весной 2007-го, когда вышел альбом United Abominations. Состав снова изменился: Джеймс Ломенцо заменил Джеймса МакДонафа на басу. Почти ничего не изменилось. Песни мощные, игра слаженная, и альбом взлетел, продаваясь еще лучше, чем любой альбом Megadeth со времен Youthanasia. Только в первую неделю продано пятьдесят тысяч копий.

Может быть, с Endgame будет то же самое. Мне очень нравится пластинка (прости мне мою анахроническую терминологию – я же, в конце концов, вырос на виниле). И моя новая группа мне тоже очень нравится. Да, это правда. Больше кадровых изменений, и потрясающий Крис Бродерик теперь вместо Глена Дровера на гитаре. И если ты ведешь счет, то это уже 18 музыкантов, которые оседлали этого хеви-металического боевого коня под названием Megadeth.

Семнадцать, кто пришел и ушел. Или остался.

И я.

Я не испытываю ни обиды, ни злобы ни к кому, кто играл в Megadeth; на самом деле, я постарался помириться почти со всеми, кому, возможно, сделал больно за все это время, и попытался простить всех, кто наебал меня, и тех и других предостаточно. Пару лет назад я вылетел в Финикс, чтобы увидеться с Дэвидом Эллефсоном. Мы долгое время не общались, возможно, с того самого момента, как был аннулирован тот иск. Мы пошли поужинать, вспомнили былые времена и обсудили новые возможности, поговорили о женах, друзьях и детях.

– Должен тебе сказать, – признался Джуниор, – уход из Megadeth был самым идиотским моим поступком.

Я рассмеялся.

– Да, знаю.

Все мы совершаем глупости. Хитрость заключается в том, чтобы признать свои ошибки и в следующий раз не повторять. Я мог бы стать величайшим гитаристом в мире, если бы только умел контролировать свои кулаки – и жажду. Но я был не в состоянии этого сделать. Все эти походы в центры реабилитации, проблема с алкоголем, с наркотиками, проблемы в группе, вечная борьба с людьми из музыкального бизнеса и за его пределами, проблемы с моей верностью, детьми – я смотрю на все это и думаю: «я способен на гораздо большее».

Я уже давно чувствую, что надо сделать нечто важное спустя годы, и не думаю, что стоит ограничиться лишь выходом на сцену и башкотрясом в Megadeth – не то чтобы мне это не в кайф. Думаю, что возможности появятся, и если я не обращу внимания, то упущу их.

Знаешь старый анекдот о парне, которого выбросило во время наводнения, он залез на крышу своего дома и ждал, что Бог его спасет? Он неоднократно отказывается от помощи спасателей, придерживаясь убеждения, что Бог лично позаботится о нем. Наконец наводнение смывает его, и он завершает свою жизнь у врат рая, вопрошая, почему Бог его оставил. Святой Петр смотрит на беднягу и смеется.

– О чем ты говоришь? Мы послали к тебе три катера и вертолет.

Ощущение, что катер приплывал за мной не один раз. Заслужил я того или нет, у меня был успех в Metallica. Был успех в Megadeth. Был успех с Megadeth снова после повреждения руки. У меня есть жена, прошедшая со мной огонь, воду и медные трубы. И двое здоровых счастливых детей. Поэтому в какой-то момент стоит задаться вопросом: сколько раз Бог должен сказать тебе: «Чувак, я люблю тебя», прежде чем ты возьмешься за ум?

У меня есть все, чего может желать человек, и даже больше. Мне грех жаловаться!

Настало время жить.

Фото: Даниэль Гонсалес Торисо

Единственные детские фотографии, которые у меня есть.

Мне здесь от 3 до 12 лет

Я со своей гитарой B. C. Rich Bich. Выступаю с Megadeath.

Фото: Уильям Хейл

Так она выглядела до того, как я ее перекрасил в черный.

Фото: Брайан Лью

Отрываюсь с Джеймсом, Ларсом и Роном после концерта в клубе The Whisky в Лос-Анджелесе. Фото: Уильям Хейл

Отстройка звука Megadeth с Керри Кингом в Беркли, 1984 год. Фото: Брайан Лью

Со съемок клипа «Wake Up Dead». Фото: Роберт Матью

Концерт в Беркли.

Фото: Уильям Хейл

Гордо демонстрирую «стрелу» Jackson King, свою первую именную гитару. Фото: Уильям Хейл

Фото слева наверху: Роб Шэй. Справа наверху: Мне нравится эта двойная «стрела». Слева внизу: Мы с Джимми Пейджем получили награду от журнала Kerrang! Фото: Росс Халфин. Фото справа внизу: Роб Шэй

С красавицей-женой Пэм

Моя дочь Электра

Мой сын Джастис

В 2004 году, во время наших первых гастролей с использованием пиротехники – тур Blackmail the Universe. Справа на гитаре – Глен Дровер, а за барабанами его брат, Шон Дровер. Фото: Роб Шэй

Примечания

1

YMCA (от англ. Young Men’s Christian Association – «Юношеская христианская ассоциация») – молодежная волонтерская организация.

2

Радуга – смесь наркотиков в полосатой капсуле.

3

В частности, в Шорин-рю каратэ. Примерно в это время я участвовал в своем первом турнире и обнаружил, каким непростым может быть спорт. Я выиграл свой первый матч после того, как соперник был дисквалифицирован за удар в лицо и пах. К сожалению, я не смог продолжить бой и мне пришлось уйти. – Прим. автора.

4

А́льберт-холл, полное наименование: Лондонский королевский зал искусств и наук имени Альберта – концертный зал в Лондоне. Считается одной из наиболее престижных концертных площадок в Великобритании и во всем мире. Построен в память принца-консорта Альберта при его вдове королеве Виктории.

5

Отис Кэмпбелл – вымышленный «городской пьяница» в Мейберри в американском телевизионном ситкоме «Шоу Анди Гриффита».

6

NCR – американская компания, специализирующаяся на специализированной вычислительной технике для розничных сетей, банковской, финансовой, туристической и медицинской отраслей. Создана в США в 1884 году, основная продукция первых лет – кассовые аппараты.

7

Я имею в виду в духовном плане. Химии у нас было в изобилии; а вот взаимопонимания не хватало. – Прим. автора.

8

Альтамонтский фестиваль – рок-фестиваль, который прошел 6 декабря 1969 года в Альтамонтском гоночном парке, расположенном между городами Трейси и Ливермор, Калифорния.

9

Он утверждал, что у него дома находится копия известного обелиска, изображенного на обложке альбома Presence группы Led Zeppelin. Сейчас-то я отлично это понимаю: главный ди-джей, как может, продвигает альбом в массы. В то время, будучи подростком, мне казалось, что ничего круче этого не существует. – Прим. автора.

10

Молодой человек, обычно горожанин, преуспевающий и амбициозный, принадлежащий к социальной категории профессионалов, способных к быстрому продвижению по служебной лестнице.

11

Порода охотничьих собак, выведенная в Южной Африке.

12

Это похоже на травму, полученную на левой руке много лет спустя, за исключением того, что в этом случае явление было временным. Когда нерв сжат, он посылает шоковый импульс жертве, которая обычно сразу становится беспомощной. – Прим. автора.

13

Духовой музыкальный инструмент африканского происхождения; полая труба с мембраной на одном конце.

14

Как потом оказалось, нечто подобное произошло и с Кирком Хэмметтом, который позже занял мое место. – Прим. автора.

15

Звуковой «квакающий» эффект, позволяющий динамически изменять тембр. Используется, как правило, для гитарных соло.

16

Был он уволен или ушел сам, до сих пор остается предметом споров, в зависимости от того, кого об этом спрашивать. Безусловно, Рона бы все равно уволили; так или иначе, это было далеко не дружеское прощание. – Прим. автора.

17

Длительный американский комедийный телесериал, который транслировался на канале ABC с 15 марта 1977 года по 18 сентября 1984 года. Сериал был основан на британском шоу 1973—76 годов и рассказывал о троих молодых людях, которые жили в одной квартире над взрослой парой сверху.

18

Любопытно, что Фил был тоже моим другом и остается по сей день, и долгое время я чувствовал себя ужасно, учитывая, что произошло.

– Что я могу для тебя сделать? – в конце концов спросил я его.

– Ну, в этом нет необходимости, но если тебе станет легче…

– Станет.

– Мне бы хотелось новую гитару.

Вот так пару лет назад я купил Филу прекрасную гитару, и теперь между нами нет никаких обид. Эпизод исчерпан, и я желаю ему всего наилучшего в жизни и карьере. – Прим. автора.

19

Я потратил немало времени, зависая с их вокалистом, парнем по имени Пол Бэллоф. У нас было много общего, мы оба выросли при сложных обстоятельствах, поэтому научились заботиться о себе в невероятно молодом возрасте. Жизнь Пола была даже труднее, чем моя, и (как и у меня) у него были проблемы с наркотиками и алкоголем. Но каким невероятным духом он обладал! Безграничная энергия, огромный талант, прекрасное чувство юмора. Все же, я думаю, Пол был уличным мальчишкой, который так и не смог приспособиться к обычному миру. Пару лет спустя его выгнали из Exodus, а в 2002 году он скончался от осложнений после инсульта. В память о нем была проведена панихида, и пожертвования были переданы организации Save The Wolves («Спаси волков»). В этом был смысл, учитывая, что в последние годы жизни Пол периодически оставался без крова и предположительно жил в основном в дикой природе, с серым волком в качестве верного спутника. Я не знаю, правда это или просто апокриф, но история, безусловно, служит дополнением к легенде о Поле Бэллофе. И в некотором роде вполне уместной. Покойся с миром, брат. – Прим. автора.

20

Много лет спустя и Джеймс, и Ларс назвали эту поездку переломным моментом; эти двое даже признали, что, пока я был вне пределов слышимости, сидя в грузовом отсеке, они в кабине гоняли записи других групп, тайно «прослушивая» гитаристов, которые могли занять мое место. – Прим. автора.

21

Ямайка – крупнейший и наиболее густонаселенный район в центральной части боро Куинс, штат Нью-Йорк.

22

Один миллион убитых (условная единица подсчета жертв в ядерной войне)

23

Разумеется, моногамным я не был; еще долгое время я оставался алкоголиком с блуждающим взглядом. – Прим. автора.

24

Знаменитая академия музыки, танца и театрального искусства в Нью-Йорке.

25

Доброе утро (пер. с датского).

26

Я взял это название («Мир продается… но кому он нужен?») из старой статьи в журнале Reader’s Digest. – Прим. автора.

27

Ладно, прицепи на меня ярлык женоненавистника. Я пытаюсь говорить на языке, которым мы пользовались в то время. И это особенно верно в нашем случае. Они были сучками, девушками, компаньонками на вечеринке. Иногда – как шампунь три в одном, поскольку мы меняли их как минимум раз в неделю. Говорю, как было на самом деле. – Прим. автора.

28

Поль Баньян – вымышленный гигантский дровосек, персонаж американского фольклора.

29

Потом я загладил свою вину перед Джейем, и мы до сих пор дружим. – Прим. автора.

30

Я всегда считал, что «ГЛЭМ» (GLAM) – это аббревиатура понятия «гейская лос-анджелесская музыка» (Gay L. A. Music). – Прим. автора.

31

Рекламный персонаж (товарный знак) мукодельной компании «Пиллсбери», используемый с 1965 года: улыбающийся подмастерье пекаря в поварском колпаке.

32

Это был первый и единственный раз, когда Megadeth вошли в студию в качестве трио: я, Дэвид Эллефсон и Ник Менза. – Прим. автора.

33

Северо-западный район калифорнийского города Сан-Диего, не имеет формального административного статуса, но тем не менее его жители часто называют его городом.

34

Арийское братство» – крупнейшая организованная преступная группировка белых расистов в США, имеющая около 15000 членов внутри и за пределами тюрем.

35

Я имею в виду, что покидал центр вопреки рекомендациям врачей, и они больше не несли ответственности за то, что случится с моей жалкой задницей. – Прим. автора.

36

Додзе (япон.) – место для занятия боевыми искусствами.

37

Замечание по поводу термина «реабилитационный центр». Я использую его для описания периода стационарного лечения, но следует заметить, что длительность и интенсивность таких визитов варьировалась. Это не то, что я приехал в это место, меня прокапали, я очистился, а затем вышел и шесть месяцев разрыхлял ряды кукурузы с Берти Фордом. На самом деле все было совсем не так. – Прим. автора.

38

Мариачи – жанр мексиканской народной музыки, является неотъемлемой частью традиционной современной мексиканской культуры. Известен во многих регионах Латинской Америки, Испании, а также в регионах юго-запада США. Aнсамбль мариачи включает в себя от 3 до 12 исполнителей, хотя ограничения на кол-во музыкантов не существует. Наиболее используемыми муз. инструментами являются гитара, гитаррон, виола, скрипка, труба, реже – арфа и флейта.

39

Это, кстати, правда – один из парней в нашей компании действительно попросил меня поработать его надзирателем на один вечер; невероятно, но я был трезвым полицейским! – Прим. автора.

40

Роберт Джон «Матт» Ланг – музыкальный продюсер. Работал с Def Leppard, AC/DC, Бритни Спирс, Boomtown Rats, Брайан Адамс, Maroon 5, Шанайя Твейн, Nickelback, Леди Гага и Muse.

41

PRMC – Parents Music Resource Center (англ.).

42

Дело кончилось тем, что я дал Джуниору в долг тысячу долларов, чтобы помочь сохранить его фермерский бизнес, но это не помогло нашим отношениям, когда впоследствии они стали ухудшаться. – Прим. автора.

43

Семейная неделя – период, когда члены семьи пациента принимают активное участие в терапии; может включать совместное посещение лекций, «проработку» старых внутрисемейных травм в присутствии специалиста и т. п.

44

И действительно, Марти сейчас постоянно живет и работает в Японии; мы любили шутить, что Марти неправильно понял наказ матери: когда она сказала ему жениться на JAP (сравнение Japanese – японке), она имела в виду американо-еврейскую принцессу (Jewish American Princess). – Прим. автора.

45

Чалупа – фирменное блюдо южно-центральной Мексики, включая штаты Идальго, Пуэбла, Герреро и Оахака.

46

Ничего личного в адрес Кенни Джи. Мы с ним, кстати, дружим. Его дети – музыканты, и им нравится исполнять металл, поэтому наши пути несколько раз пересекались. – Прим. автора.

47

Не забывай, что это был 1994 год; думаю, справедливо будет сказать, что мы были слегка впереди всех в этом плане. – Прим. автора.

48

Большой конверт из канатной («манильской») бумаги желтоватого цвета. Используется для пересылки крупной (многостраничной) корреспонденции.

49

Заметь, сам я этим не занимаюсь; даже в свои блудные дни я предпочитал относительную безопасность и чистоту любителей этого дела. – Прим. автора.

50

Ник воображал себя неким гением боевых искусств, хотя я что-то этого ни разу не заметил. – Прим. автора.

51

Кстати говоря, Бад покинул этот мир не так давно; мои соболезнования его жене Глории и сыну Эвану. – Прим. автора.

52

Американский актер, которого называли «королем вестерна».

53

Национальная футбольная лига.

Content

Дэйв Мастейн
Мастейн: автобиография иконы хеви-метала

Пролог С подковой в заднице

1. Дорогой папочка

2. Прокуренные мозги

3. Парень по имени Ларс, или Куда я попал

4. Metallica быстрая, громкая и неудержимая

5. Отвергнутый «Алкоголикой»

6. Создание совершенного монстра: Megadeth

7. Миссия: нарушить все правила Бога и человека

8. Фамильярность порождает презрение

9. Закат западной цивилизации

10. Карнавал на колесах

11. Вопреки рекомендациям врачей

12. Пока мы живы

13. Прошу Бога мою душу оберегать

14. Эвтаназия юности

15. Душа на продажу

16. Обретение Бога

17. Возрождение Megadeth

Эпилог Три катера и вертолет

Примечания