Эндрю Мортон

Елизавета и Маргарет. Частная жизнь сестер Виндзор

© Старова В., перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Али и Лидии: сестры и друзья навек!

Введение

Сестра, друг, судья

Теперь все стало по-другому. Никакой тебе «Лилибет» по любому поводу и без, а значит, прощай непринужденная простота общения, объединявшая двух сестер перед лицом остального мира. Сейчас их разделяла дистанция – выверенная и едва осознаваемая, но все же дистанция. Она сокращалась, когда сестры оставались наедине. Но при слугах и посторонних приходилось соблюдать формальности. Когда кто-то невзначай говорил «Ваша сестра», принцесса Маргарет надменно и резко поправляла: «Вы имеете в виду королева?» После недавнего вступления Елизаветы на престол сестер, у которых некогда была общая спальня, разделял взвод ревнителей придворного протокола, подсчитывавших каждую минуту в ее плотном расписании. Не могло быть и речи о том, чтобы прийти без предупреждения. От этой привычки с трудом отвыкал их дядя Луис Маунтбеттен – герой войны, советник и назойливый интриган, сующий свой нос во все дела.

Маргарет подгадала удачный момент. В этот холодный декабрьский день 1952 года, накануне поездки на ежегодное семейное Рождество в Сандрингем, молодая королева изучала детали церемонии коронации. Маргарет проследовала за лакеем в красном жакете мимо работ Каналетто и «Дианы и Актеона» кисти Гейнсборо. На пороге роскошных Бельгийских покоев Букингемского дворца ее приход был надлежащим образом возвещен. Она назвала сестру «мадам», присела в неловком реверансе и расцеловала Лилибет в обе щеки. Затем по приглашению сестры села на небольшой диван, обитый золотистым шелком. Кто угодно без труда признал бы в них сестер. Каждая – в скромном дневном платье с безупречно подобранной брошью и ниткой жемчуга на шее. В детстве их одевали одинаково, и время от времени старая привычка давала о себе знать.

Маргарет предстояло сделать признание. Она сообщила сестре о своей любви к капитану Королевских воздушных сил Питеру Таунсенду, бывшему конюшему их отца. Теперь он носил старинное звание контролера двора королевы-матери – второй по старшинству чин в придворной администрации – и ведал повседневными делами недавно овдовевшей королевы. Высокий, стройный, с твердым и пристальным взглядом пронзительных серо-голубых глаз, ее избранник походил на кинозвезду. В придачу он был самым настоящим героем войны, одним из «Немногих» – тех самых пилотов, сражавшихся в Битве за Британию, которая спасла страну от нацистского завоевания. Медали, украшавшие его синий мундир, убедительно свидетельствовали о его доблести.

Со дня безвременной кончины отца, короля Георга VI, Маргарет все больше искала утешения в Таунсенде. Виски, таблетки, транквилизаторы и сигареты мало помогали справиться с захлестнувшей ее тоской. Казалось, что только Питер – мягкий, спокойный, нежный – мог поднять ей настроение.

Взаимная симпатия возникла задолго до смерти короля. Но его уход в феврале этого года подтолкнул их друг к другу. В то первое беззаботное время Питер часто смеялся над шутками Маргарет, сама же она всегда чувствовала его надежное плечо. Они поддерживали друг друга, и со временем их дружба переросла в нечто большее, значительно большее.

Питер был шестнадцатью годами старше и имел двоих сыновей школьного возраста, но не это послужило поводом к разговору с сестрой. Нет, причина, по которой Маргарет сидела здесь, скромно сложив руки, ничем не проявляя своей склонности к театральным сценам, заключалась в его предстоящем разводе с женой Розмари. Она хотела обсудить связанные с этим осложнения.

С прошлого ноября, когда Питер Таунсенд начал судебное дело о разводе, с глазу на глаз они вели очень неопределенные разговоры о своем союзе в неизвестном будущем.

Хотя Питер был пострадавшей стороной – по крайней мере, в той версии, которая предназначалась для общественности, – факт оставался фактом: Питера Таунсенда ожидал статус разведенного. Это слово на букву «р» повисло между ними, словно заряженная граната, и оба понимали его зловещий смысл. По иронии судьбы, сестры впервые обсуждали вопрос о разводе в Бельгийских покоях. Именно там проживал их дядя Дэвид, король Эдуард VIII, во время своего краткого пребывания на престоле, от которого он отрекся ради любви к Уоллис Уорфилд-Симпсон, дважды разведенной американке.

По Акту о королевских браках 1772 года принцесса Маргарет – третья в очередности наследования престола после принца Чарльза и принцессы Анны – была обязана просить у королевы разрешения на брак с любым претендентом на ее руку, не говоря уже о разведенном. Сестры знали, что учение их церкви резко осуждало развод и что королеве, защитнице веры, не следовало отступать от нравственных устоев. Они представляли даже интонацию, с которой хворающая королева Мария вынесет свой вердикт, если узнает о секрете Маргарет.

Но времена менялись. Позволит ли Лилибет младшей сестре, одной из претенденток на престол, выйти замуж за разведенного? В своей мягкой розовой ладошке она держала счастье, а с ним и жизнь Маргарет. Старшая сестра всегда критиковала младшую. Теперь же, став королевой, она вершила ее судьбу. Предстояло принять серьезное решение, которое раз и навсегда определит направление их судеб и повлияет на репутацию королевской семьи.

Кратко изложив суть дела, Маргарет внимательно наблюдала за сестрой и ожидала большего удивления с ее стороны. Очевидно, влюбленные не проявили достаточной осторожности, хотя Маргарет полагала, что они оба были осмотрительны. По-видимому, придворные языки уже обрисовали картину происходящего сестре и не преминули разукрасить деталями.

Королева ничем не выдала своих чувств, но новость не входила в разряд приятных, особенно учитывая приближение коронации, назначенной на июнь. Церемония воспринималась обществом как один из самых значительных моментов в правлении монарха, и никакая помеха не допускалась. Елизавета знала Питера Таунсенда и хорошо к нему относилась. Она ценила его спокойную манеру во взаимоотношениях с ее отцом, нередко бывавшим капризным. Порой король, расчувствовавшись, называл героя войны сыном, которого никогда не имел.

Королева пребывала в смятении. Во время собственной долгой «темной ночи души»[1], когда отец пригласил Елизавету сопровождать его в поездке по Южной Африке и просил оставить возлюбленного, принца Филиппа, именно Марго показала себя самой преданной из преданнейших сестер. Она всегда принимала ее сторону и хвалила Филиппа в присутствии родителей. И Таунсенд был совсем не похож на Уоллис Симпсон, американскую жену дяди Дэвида, которую на дух не переносила королевская семья. Он пользовался популярностью во дворце, им восхищались и его уважали за военные заслуги, невозмутимый нрав и организационные способности.

Здесь было над чем задуматься. Елизавета – уже не просто старшая сестра, а королева – имела конституционные обязанности и обязательства. Маргарет не просила у нее официального разрешения на брак. Пока. Она выразила надежду, что Питера начнут чаще приглашать на семейные вечера. Это позволило бы всем взглянуть на него как на подходящую партию. Они с Питером были готовы к постепенному развитию событий. Маргарет намекнула сестре, что удовольствуется маленькими уступками, а не открытой поддержкой брака.

Елизавета перевела взгляд в окно, выходившее в сад. Маргарет усмехнулась про себя: она знала эту привычку сестры смотреть в окно, принимая решения. В тишине, нарушаемой только громким стуком часов севрского фарфора на каминной полке, королева сообщила, что у нее есть идея.

Глава 1

Восход Солнца и Луны

Единственным, в чем проявлялось сходство Дэвида и Берти, было их пристрастие к модной одежде. Однако первый одевался броско, питал слабость к свитерам с геометрическим рисунком в стиле Fair Isle, двухцветной обуви и брюкам с отворотами. Другой же отличался консервативным вкусом и предпочитал одежду, сшитую на заказ у лучших портных. Берти проводил долгие часы в мастерских закройщиков, рассматривая эскизы, обсуждая и примеряя новые фасоны костюмов на все случаи жизни – от придворных раутов и государственных приемов до пантомим^1.

В остальном – и в манере поведения, и по характеру – братья разительно отличались. Один был создан для солнечного света, другой – для сумерек. Один – моложавый и оживленный, с гладкой кожей, почти не требующей бритья. Несмотря на хрупкое телосложение, он шел уверенной поступью и обладал энергичным духом. Другой, тщедушный и нервный, легко впадал в бессмысленную ярость и страдал от множества изнурительных недугов, начиная от проблем с желудком и сильного заикания и заканчивая нервным глазным тиком и судорогами, болезненно кривившими рот. Один веселился ночи напролет, соблазнял незамужних девиц и замужних дам и терпеть не мог венценосного отца. Другой беспрекословно подчинялся воле монарха, проявил благоразумие в выборе жены и вел образ жизни, «более соответствующий королевским традициям». Их отец постоянно сокрушался, что один из сыновей «шел по неверному пути», и отмечал, что другой способствовал укреплению достойного образа монархии, «подавая пример идеальной семейной жизни»2. Даже Уоллис Уорфилд-Симпсон, американская пассия принца Уэльского, отмечала полную противоположность двух братьев: ее любовник – «сама непринужденность и энтузиазм… а герцог Йоркский тих и застенчив»3.

Выбор каждого из них – Дэвида, старшего сына и наследника династии Виндзоров, и Берти, бывшего на полтора года младше, – оказал непосредственное влияние на будущее дома Виндзоров. Их решения круто изменили и судьбу дочерей Берти, Елизаветы (Лилибет, как ее называли в семье) и Маргарет. У их деда, короля Георга V, зародилось недоброе предчувствие относительно будущего семьи еще в дни празднования своего серебряного юбилея в 1935 году. Тогда король горестно заметил о старшем сыне и наследнике – принце Уэльском, будущем короле Эдуарде VIII, бывшем на тот момент сорокалетним холостяком, не помышлявшим о браке и продолжении династии: «После моей смерти мальчик загубит себя за год. Я молюсь Богу, чтобы мой старший сын никогда не женился и не имел детей, чтобы ничто не встало на пути Берти и Елизаветы к трону»4.

Молитва короля была услышана. Отречение от престола Эдуарда VIII ради брака с дважды разведенной Уоллис Уорфилд-Симпсон перевернуло жизни брата и его дочерей и навсегда изменило семейные взаимоотношения. Решение дяди бросило сестер в пожизненные объятия монархии и сформировало их именно такими, какими они стали.

В массовом сознании существует убеждение, что каждому поколению дома Виндзоров досаждает чья-то тень, как в случае с Дэвидом и Берти. Достойный сын против непутевого. Мятежный экстраверт против благоразумного интроверта. Открытый прямолинейный Уильям и «бунтарское дитя» Гарри. Скромница Диана и неуемная Ферги. Солнце и Луна. Эти стереотипы часто скрывают не меньше, чем разоблачают. И вместе с тем каждый в королевских парах братьев и сестер, подобно всем другим братьям и сестрам, следует этому закону асимметрии, занимая не занятое другим психическое пространство.

Как заметила однажды принцесса Маргарет своему другу и писателю Гору Видалу: «Когда из двух сестер одна – королева, которая должна служить образцом благородства и всего что ни на есть хорошего, другая обречена на самую изобретательную вредность, она – злая сестра»5. Безусловно, ее поведение порой выставляло старшую сестру в особенно выгодном свете, и Маргарет с легкостью скатывалась к стереотипу «паршивая овца». Но такая репутация волновала ее не больше, чем пепел на кончике сигареты в неизменном мундштуке. «Строптивость – моя отрада»6.

Маргарет достаточно знала себя, чтобы осознавать тонкое различие между образом «завистницы королевы», созданным вокруг нее средствами массовой информации, и более сложными чувствами молодой женщины, находившейся в тени старшей сестры. «Я никогда не страдала комплексом «второй дочери». Но я всегда возражала против ярлыка «младшая сестра»7. Как проницательно отметил один из друзей: «Она чувствует себя дочерью короля, а не сестрой королевы»8. То есть частью главной королевской семьи, а не ее боковой ветви, к которой она стала принадлежать после коронации Елизаветы. Маргарет никогда не говорила, что хотела бы поменяться местами с сестрой. Любого, кто готов был ее слушать, она уверяла, что цель ее жизни состояла в том, чтобы помочь сестре нести тяжкое бремя ее статуса. Однажды она заметила: «Ну не удача ли, что Лилибет – старшая?»9 В то время как Маргарет злилась на ограничения, налагаемые королевской жизнью, Елизавета стоически их приняла.

Сестры пререкались и конфликтовали, сталкиваясь лбами как по серьезным поводам, так и по пустякам, но они любили друг друга. Эти переходы от привязанности к отчуждению, от искренней любви к примитивной ревности составляли суть сокровенного мира двух сестер, Елизаветы и Маргарет.

Обе сестры появились на свет в двадцать первый день месяца, но на этом сходство в обстоятельствах их рождения заканчивалось. Елизавета родилась 21 апреля 1926 года в лондонском районе Мэйфер в семье принца Альберта, герцога Йоркского, и Елизаветы Боуз-Лайон. Этот год оказался особенно тяжелым для Британии, зажатой в тисках промышленного хаоса и всеобщей забастовки. К моменту появления Елизаветы на свет градус общественного интереса к ней сильно повысился, так как грядущее рождение младенца королевских кровей отвлекало внимание от национального кризиса. Перед резиденцией под номером 17 на Брютон-стрит собралась толпа, когда наконец, в 2:40 утра, Елизавета пришла в этот мир в результате кесарева сечения. В соответствии с древней традицией во время родов присутствовал министр внутренних дел сэр Уильям Джойнсон-Хикс, дабы избежать подмены новорожденной^10.

Вскоре прелестная голубоглазая малышка превратилась в мощный символ семьи, преемственности и патриотизма. Почти через месяц, 19 мая, Елизавету Александру Марию крестили в часовне Букингемского дворца. Обряд крещения совершил архиепископ Йоркский д-р Космо Гордон Лэнг. Малютка принцесса вызвала такой ажиотаж, что толпа в радостном возбуждении прорвала полицейский кордон у дворца, чтобы хоть краем глаза взглянуть на высокородное дитя. В ее аристократичном имени таилось предзнаменование королевской судьбы. Согласно Акту о престолонаследии 1701 года ее восшествие на престол было бы маловероятным в случае рождения наследника у ее дяди Дэвида. Тем не менее о ней говорили как о будущей надежде нации. Одна из газет отметила, что «перспектива превращения маленькой незнакомки с Брютон-стрит в будущую Королеву Великобритании (возможно, даже во вторую королеву Елизавету) выглядит интригующе»11.

Появление новорожденной прервало относительно спокойное течение жизни ее августейших родителей: они оказались на первых страницах газет и журналов. Прошла уже не одна неделя с момента рождения Елизаветы, а тротуар перед лондонской резиденцией Йорков по-прежнему наводняли восторженные толпы почитателей. Порой, чтобы совершить ежедневную прогулку, коляску приходилось выносить тайком с заднего хода.

Со временем мать Елизаветы стал беспокоить столь резкий всплеск внимания. Впоследствии она писала свекрови, королеве Марии: «Меня почти пугает такая всенародная любовь. Я полагаю, что это хорошо, и надеюсь, что она окажется ее достойной, моя дорогая бедняжка»12.

Беспрецедентное внимание не ограничивалось толпами на улице. С самого рождения вспыльчивый дед, король Георг V, души не чаял в Елизавете. Вскоре широкое хождение получили рассказы о том, как ангельская малютка покорила сердце непреклонного монарха. Хотя он имел дурную славу тирана как собственных детей, так и служащих, Елизавета была исключением.

Архиепископ Кентерберийский вспоминал случай, когда внучка таскала монарха за седую бороду, а он полз за ней на коленях по полу, изображая лошадь. «Он любил обеих внуков, сыновей принцессы Марии, – вспоминала графиня Эйрли, – но Лилибет всегда шла первой среди его привязанностей. Он играл с ней, чего я никогда не наблюдала в отношении его собственных детей. Он любил, чтобы она находилась рядом»13. Король отмечал малейшие достижения внучки. Он послал радиограмму сыну и невестке, которые находились на борту линейного крейсера Renown на пути в Австралию, с сообщением о том, что у внучки прорезался первый зуб. Она завоевала сердце монарха. Однажды на Рождество в Сандрингеме трехлетняя Елизавета слушала рождественскую песенку «Когда пастухи пасли свои стада во тьме ночи». Услышав «вам и всему человечеству» («to you and all mankind»), она, перепутав слова, наивно воскликнула: «Я знаю такого старого и доброго человека (old man kind)! Это вы, дедушка! Вы старый и очень, очень добрый»14.

Крошка Елизавета внимательно прислушивалась к словам «дедушки Англии» о порядочности, долге и трудолюбии. Эти моральные ценности поддерживались строгими правилами в доме и преданным персоналом в детской, который включал няню Клару Найт, известную как Ала; Маргарет «Бобо» Макдональд, рыжеволосую шотландку, и позднее ее сестру Руби. По требованию бабушки, королевы Марии, Елизавету с младенчества подгоняли под образец идеального королевского дитя. «Научите этого ребенка не вертеться», – постоянно требовала бабушка. Ала старательно приучала трехлетнюю Елизавету стоять абсолютно неподвижно, подобно мраморной статуе. Карманы на ее платьях были всегда зашиты, чтобы она не засовывала в них руки и не сутулилась, а также не пыталась их теребить. Она научилась отвечать на приветствия, махать рукой в белой перчатке с балкона или из открытого автомобиля, грациозно позировать для фотографий и контролировать свой мочевой пузырь в течение долгого времени. Позднее ее научили правильно приветствовать архиепископа Кентерберийского и премьер-министра. Если она точно выполняла инструкции Алы, то в награду получала печенье^15. Провинности карались шлепком по ногам сзади. Даже по стандартам того времени ее детство было эмоционально обедненным, где чувства подавлялись, а поощрялись послушание и покорность.

Будучи еще совсем крошкой, Елизавета уже знала, что двигаться надо грациозно, кланяться и приседать в реверансе перед взрослыми, никогда не терять самообладания и держать дистанцию со всеми. Все в ее жестко контролируемой жизни шло по часам, начиная с завтрака в 7:30 утра и до отхода ко сну точно в 7:15 вечера 16. Одним словом, она начала жизнь в тепличных привилегированных условиях, где ей с детства вдалбливали понятия о необходимости самодисциплины и подчинения требованиям своего положения.

Хотя в ее детстве хватало правил и ограничений, но привилегий там было не меньше, пусть некоторые из них могли оценить только взрослые. Елизавета курсировала в лимузинах между многочисленными королевскими замками, дворцами и резиденциями, где к ее услугам была небольшая армия дворецких, лакеев, горничных и водителей. На Рождество и на день рождения ее осыпали подарками, многие из них были от обожавших ее простых сограждан, часто со скромным достатком. В четыре года у нее появился первый шетландский пони, Пегги, подарок дедушки, и вскоре начались первые уроки верховой езды. Любое ее появление на публике собирало толпы людей, которые останавливались, с улыбкой приветствуя ее, и даже махали флажками. В ее детстве чередовались повышенное внимание и поразительное одиночество. Елизавету воспитывали как маленькую женщину, а не как ребенка. Затем, когда ей было четыре года, ее господствующее положение в детской пошатнулось.

Елизавета родилась в центре фешенебельного района Мэйфер в комфортабельной городской резиденции на Брютон-стрит, 17, а ее сестра появилась на свет в августе 1930 года в страшную грозу в семейном родовом замке «с привидениями» Гламис. Овеянный легендами громадный дом в Шотландии с мрачными извилистыми коридорами, крутыми каменными лестницами, продуваемыми сквозняками спальнями имел собственного «призрака», который, по преданиям, представлял собой обезображенного монстра, запертого в секретной комнате. Елизавета была первым и желанным ребенком, но герцог и герцогиня надеялись, что вторым станет мальчик^17. Они даже не рассматривали женские имена. Хотя им нравилось имя Анна Маргарет, на котором настаивала королева Мария, они все же остановились на имени Маргарет Роуз, так как Маргарет звали шотландскую королеву.

Наутро после рождения Маргарет Ала шепнула Елизавете, что ее ждет большой сюрприз в комнате матери. Потрогав ручку новорожденной сестренки, Елизавета пришла в такой восторг, что притащила в комнату доктора Дэвида Майлза и воскликнула: «Посмотрите на мою малышку, мою собственную малышку!»18 Она пребывала в радостном возбуждении, когда позднее ее обнаружили около шкафа с игрушками. Вокруг нее лежали синяя бархатная лягушка, пушистый кролик, пара любимых танцующих кукол и несколько книжек с картинками. Девочка взволнованно заявила, что собирает игрушки для малышки.

Такое поклонение нельзя объяснить только реакцией на суматоху по поводу рождения Маргарет. На церемонии крещения 30 октября девочку одели в то же самое кружевное платьице, которое было на Елизавете четырьмя годами ранее. Глядя на сестру с обожанием, Елизавета прошептала: «Я буду звать ее Бутончик. Понимаете, она ведь еще не стала розой»19. В этих словах заключался больший смысл, чем тот, что вкладывала в него Елизавета. Маргарет Роуз всегда оставалась бутоном неосуществленных возможностей, скованным условностями и жаждущим распуститься. Маргарет, Елизавету и их мать называли «Три белые йоркские розы»20, но на самом деле только Елизавета родилась королевской «розой» – ей одной было суждено стать королевой.

Рождение второй дочери привлекло еще большее внимание к Елизавете как к вероятной наследнице трона. Ее восковая фигура верхом на пони появилась в галерее мадам Тюссо. Шоколадные наборы, столовая посуда, чайные полотенца и больницы назывались ее именем. Ее лицо украшало шестицентовую марку Ньюфаундленда. Популярная «Детская сюита» композитора Эдуарда Элгара прославляла ее вместе с сестрой и матерью. Австралийское правительство назвало часть Антарктики «Земля принцессы Елизаветы». Обожающий ее отец сравнивал девочку со знаменитой королевой Викторией. «С первых своих слов, – говорил он писателю Осберту Ситуэллу, – проявила такой характер, что невольно задаешься вопросом: не повторится ли история»21. Маргарет была еще слишком мала, чтобы правильно произносить имя Елизавета, и называла старшую сестру просто «Лилибет».

Всего через несколько лет, в 1933 году, Лилибет уверенно сказала младшей сестре: «Мне три, а тебе четыре». Растерявшись, Маргарет возразила: «А вот и нет, мне три, а тебе семь». Малышка понятия не имела, что Елизавета имела в виду ступеньки, отделявшие их от престола. В семь лет она уже думала о нем, в отличие от дяди и даже от собственного отца. Она торжественно заявила своей шотландской гувернантке Мэрион «Кроуфи» Кроуфорд: «Если я стану королевой, я издам указ, запрещающий верховую езду по воскресеньям. Лошади тоже должны отдыхать»22.

В то время как Елизавета обдумывала будущие указы, в народе ходили слухи, что Маргарет родилась глухонемой, ведь прилюдно ее не показывали. Это так бесило короля Георга, что когда однажды королевская семья стояла на балконе Букингемского дворца по случаю королевской свадьбы, он подхватил маленькую Маргарет с пола и поставил ее на балконную балюстраду. Много позже Маргарет, боявшаяся высоты, призналась своему другу Кристоферу Уорику, что этот случай вызвал у нее ужас. Однако поступок короля сразу пресек слухи.

В семье понимали, что Маргарет красива, забавна и своевольна. Ее мать с гордостью делилась с Космо Лэнгом: «У нее огромные голубые глаза и железная воля – это все, что нужно леди! Если ей удастся скрыть свой характер и просто пошире раскрывать глаза – все будет в полном порядке»23.

С самого начала стало ясно, что Маргарет была любимицей папочки, несмотря на менее примерное, чем у сестры, поведение. Она часто сбегала после обеда в детской вниз, просовывала свое маленькое пухлое личико в дверь столовой и забиралась к отцу на колени, выпрашивая глоток содовой или ложку сахара^24. Ее гувернантка Кроуфи вспоминала: «Она была очень игрива. Дружелюбная и открытая, она любила, когда ее обнимали и играли с ней»25. Малютка рано научилась играть на чувствах родителей. В четыре года она подходила к матери, смотрела на нее с обожанием, целовала и говорила: «Мамочка, дорогая, я, право, думаю, что люблю папу больше, чем тебя»26.

Елизавета взяла за привычку приглядывать за своей жизнерадостной сестренкой. Она считала своим долгом ограждать Маргарет от внешнего мира. Однажды, когда к ним пришел священник с некрасиво торчащими изо рта зубами и спросил Елизавету, может ли он повидать Маргарет, старшая сестра ответила: «Нет, боюсь, ваши зубы напугают ее»27.

В раннем детстве сестры беззаботно и уединенно жили на Пикадилли – в пятиэтажном каменном доме № 145, известном как «дворец с номером, но без названия»28. Отец хотел, чтобы дети росли в атмосфере безмятежности и любви, совершенно не похожей на суровый порядок, царивший в доме его солдафона-отца. Берти заставляли носить причиняющие сильную боль фиксаторы для коррекции коленных суставов. Чтобы мальчика-левшу приучить писать правой рукой, его били. Возможно, именно из-за жестокой системы воспитания в восемь лет он стал сильно заикаться. Теперь, когда он обрел покой и комфорт в семейной жизни с Елизаветой Боуз-Лайон, дочерью графа Стратморского и Кингхорнского, Берти стремился создать сердечную домашнюю атмосферу для своих дочерей и растить их без ограничений. В народе считали Йорков образцом идеальной семьи: «Опрятный, спокойный, трудолюбивый муж, обожаемая жена с обаятельной улыбкой на устах и две хорошо воспитанные маленькие девочки в носочках… ну просто персонажи с рекламного плаката напитка «Овалтин»29.

Жена Берти, Елизавета, была для него превосходным партнером в создании образа идеальной семьи. Ее любили за обаяние и женственность. Увидев герцогиню в театральной королевской ложе, писательница Вирджиния Вулф описала ее как «скромную, мило щебечущую круглолицую молодую женщину в розовом платье. На ее запястьях и плече сверкали бриллианты»30. Но за этим безупречным фасадом скрывался сильный и непреклонный характер. Елизавета горячо пеклась о своей семье и жила по жестким законам христианской морали. Прислуга знала, что ее решения не подлежат пересмотру, но ее благосклонность прочна. Ей приходилось проявлять изрядное терпение и хладнокровие во время частых перепадов настроения своего супруга и его внезапных приступов гнева, известных как «зубовный скрежет». Некоторые считали такие приступы формой эпилепсии.

Удивительно, но в доме на Пикадилли, где проживали члены королевской семьи, не держали специальной охраны. Можно было запросто пройти по вымощенной камнем дорожке и позвонить в один из дверных колокольчиков: первый был с надписью «Для посетителей», второй – «Домашние». Открыв гостю дверь, дворецкий вел его по мягкому коричневому ковру в просторную, наполненную воздухом утреннюю гостиную. Ее окна выходили в зеленый сад, где принцесса Елизавета каталась на трехколесном велосипеде. Неподалеку находился Гайд-парк, где выгуливали принадлежавших семье золотистых лабрадоров»31.

Сестер обучали в гостиной герцогини, примыкавшей к главной гостиной. Обстановку комнаты, служившей классной, составляли не только обитые ситцем диваны и персидский ковер, но также огромные географические карты и книги. Обучение девочек проходило под контролем их властной бабушки. Она брала у Кроуфи учебный план и требовала вносить туда изменения, не ставя в известность невестку. Она настаивала, чтобы истории уделялось больше внимания, чем арифметике, потому что принцессам, «скорее всего, никогда не придется вести даже домашних расходных книг», а также потому, что история представляла особую важность для будущей королевы^32. Каждый понедельник с утра полчаса отводилось религиозному обучению, что особенно действовало на впечатлительную младшую сестру. Утром первым делом девочки произносили молитву, ею же завершался каждый день.

Королева Мария жестко контролировала образование девочек, поскольку не одобряла подход их родителей к воспитанию. Для нее соблюдение приличий стояло на первом месте. Вид играющих королевских детей раздражал ее. «Не следует ли им заняться чем-то более познавательным, чем игра в «Скачущего Демона»? Меня беспокоит их поздний и беспорядочный режим сна»33. Особенно строго она относилась к Маргарет, называла ее по-французски «espiègle» (озорница) и считала, что «характер Маргарет значительно более сложный и трудный, чем характер Елизаветы». Неприязнь была взаимной. Маргарет росла в страхе перед своей чопорной и властной бабушкой, которая часто бестактно спрашивала: «Когда ты наконец вырастешь?»34 Маргарет вспоминала, что «перед визитом к королеве Марии у нее сосало под ложечкой»35.

Елизавета, наоборот, восхищалась бабушкой и считала ее хранительницей королевских заветов. Именно королева Мария внушила внучке, что долг стоит выше собственных интересов, а исполнение общественных обязанностей важнее личных нужд. Елизавета с ранних лет разбиралась в тонкостях званий, титулов, процессуальных норм и социальных статусов. Как-то лакей обратился к ней «миледи», и она возразила: «Я не леди, я – принцесса». Августейшая бабушка вмешалась и поправила ее: «Совершенно верно, ты родилась принцессой, и пройдет еще немало лет, прежде чем ты научишься быть леди»36.

Хотя учебная программа составлялась в расчете на Елизавету, Маргарет оказалась более сообразительной и одаренной от природы ученицей. Она постоянно пыталась сократить возрастной барьер между собой и сестрой и доказать, что она так же умна и заслуживает такого же внимания. Когда Елизавета начала брать уроки французского у мадам Мари-Антуанетт де Белег, Маргарет часто стояла под дверью и благодаря природной способности к подражанию говорила с гораздо лучшим произношением, чем сестра. У нее рано проявились актерские способности, и она превосходно имитировала Ширли Темпл[2]. Когда сестры начали осваивать фортепиано с мисс Мейбл Лэндер, Маргарет снова проявила большую любознательность и артистичность, чем ее сдержанная сестра. Елизавета могла напеть мелодию без фальши, но у Маргарет голос был лучше, а слух был близок к абсолютному. По словам очевидца, уже в девять месяцев она могла напевать вальс из «Веселой вдовы».

Кроуфи пыталась разработать учебные программы в соответствии с возрастом каждой, но в реальности такое разделение было почти невозможно – занятия проходили в одной комнате.

Способная и тщеславная Маргарет отказывалась учить предмет или делать упражнение, если они отличались от сестринских. Она постоянно сравнивала их учебные задания, убеждая всех, что ей досталось более нудное. Кроуфи пришлось разрешить Маргарет учиться с опережением своего возраста. Таким образом, приличное образование, которое давали Лилибет, помогло удовлетворить жажду знаний и развить природный ум Маргарет. Во многом из-за этих совместных занятий Елизавета казалась «относительно незрелой (для своего возраста)», тогда как Маргарет развила острый и восприимчивый ум^37. В силу своего темперамента Маргарет проявляла гораздо большую пытливость, чем ее сестра. «Очень прагматична и нелюбопытна, – так Алатея Фитцалан Ховард, подруга и будущая соученица, описывала Елизавету^38. – Лилибет постоянно оказывается в орбите интересов маленькой Маргарет, и хотелось бы, чтобы она из нее вырвалась. Я обожаю Маргарет, но, к сожалению, она тянет сестру назад, и поэтому большинство из 16 девочек ее возраста вполне дадут Елизавете фору во многих отношениях».

Хотя обычно сестер с разницей в четыре года не воспитывают одинаково, Елизавета и Маргарет росли скорее как близнецы. Они одинаково одевались, жили в одной комнате, имели общие развлечения и, по большому счету, общие уроки. Отец принимал решения, как им одеваться, и нянчился с ними так, что могло показаться даже чрезмерным. Когда девочек пригласили на свадьбу герцога и герцогини Глостерских в качестве подружек невесты, герцог Йоркский попросил укоротить их юбки, сказав: «Я хочу видеть их прелестные маленькие коленки»39. Такая близость заставляла Маргарет ревниво относиться к тем немногим привилегиям, которые полагались только Елизавете. Например, к прогулкам верхом с отцом или с инструктором или к разрешению ложиться спать на полчаса позже – впрочем, на практике этот комендатский час плохо соблюдался^40.

Хотя королева Мария и пыталась контролировать обучение сестер, сами Йорки не проявляли к ним излишней требовательности. Родители не хотели, чтобы их дочерей считали «слишком умными». По воспоминаниям Кроуфи, герцог и герцогиня «больше всего хотели дать [своим детям] настоящее счастливое детство, чтобы множество чудесных воспоминаний поддержали их в будущем»41. В этом защищенном и полном любви доме девочки могли играть вволю. Единственное, чего им недоставало, так это детской компании: лишь изредка к ним наведывались кузены.

Большую часть времени они проводили друг с другом и с гувернанткой, которая выводила их через заднюю дверь на прогулки в сад Гамильтон-гарденс. У Елизаветы была всего одна подруга – Соня Грэм-Ходжсон, дочь доктора Гарольда Грэм-Ходжсона, лечившего короля. «Соня была единственной подругой, которую выбрала для себя королева», – вспоминала Кроуфи. Они играли во французский крикет, прыгали со скакалкой, играли в классики и даже вместе занимались танцами. Иногда к ним присоединялся герцог Йоркский, и они вместе играли в прятки под названием «сардины». Соня позднее описывала Елизавету как «внимательную и впечатлительную девочку, от природы очень деликатную. Казалось, она никогда не придавала значения своему положению и не обращала внимания на стоящих у ограды людей, следивших за ее игрой»42. Восьмилетняя Елизавета так ценила эту дружбу, что посвятила подруге роман «Счастливая ферма», оставшийся неоконченным: «Соне, моей дорогой подруге, любящей лошадей»43. Соня Грэм-Ходжсон долго оставалась лучшей подругой Елизаветы.

И все же большую часть времени Елизавета проводила с младшей сестрой. Они вместе играли наверху, в лучах солнца, струившихся сквозь стеклянный купол. За черным лаковым каминным экраном сестры хранили свои алые щетки с совками, с помощью которых по утрам подметали ковер. У девочек был огромный выбор игрушек и безделушек. В застекленном шкафу были аккуратно расставлены «вещички такие крошечные, что их могла бы сдвинуть даже божья коровка»44 – зверюшки, фарфоровые домики и замки, солдатики и кораблики, изящные фигурки из стекла. В коллекции кукол, среди которых были и те, которыми играли еще дети королевы Виктории, было настоящее сокровище – крохотная серебряная колыбелька с куколкой внутри. Несколько кукол имели полный набор чудесных туалетных принадлежностей и аксессуаров: перчатки, веера, солнцезащитные очки, щетки для волос в черепаховой оправе, сумочки с бисером и туфельки 45. Иметь такую коллекцию – мечта любой девочки, однако Маргарет приходила в ужас. Позднее она говорила, что ненавидела кукол, потому что они «напоминали ей мертвых младенцев»46.

Сестры заботливо содержали свой «конный парк» – большую коллекцию лошадок на колесиках, которых они холили и лелеяли. Каждый вечер перед сном Лилибет расседлывала их, чистила и мыла. Вскоре игрушечные лошади уступили место настоящим, на которых обе принцессы учились ездить под присмотром родителей, а затем конюха Хораса Смита. С детских лет именно Лилибет полюбила лошадей. Маргарет никогда не разделяла этой страсти старшей сестры, впрочем, как и любви к собакам, еще одной ее слабости.

В семье Йорков любили музыку и танцы, и граммофон часто включался на полную мощность. После пятичасового чая все собирались вокруг рояля и пели. По утрам девочки затевали веселую возню в родительской спальне. День заканчивался не менее весело – купанием в симпатичной ванной комнате с множеством детских мочалок в виде фигурок животных. Герцог часто сам занимался вечерним купанием девочек. Кроме Библии, они вместе читали и другие книжки, например «Алису в Стране чудес», «Черного красавчика» и «Питера Пэна», а то и просто «все, что было, про лошадей и собак»47. Порой отец присоединялся к девочкам и играл с ними после полудня в садике Гамильтон-гарденс за их домом. Статуя лорда Байрона выступала в роли их «основной базы», и они часами играли в салочки и прятки между густыми кустарниками^48.

Хотя жизнь сестер протекала в очень замкнутом мирке, способном вызвать клаустрофобию, различия между ними проявились рано. С малых лет Елизавета пристрастилась к верховой езде – это хобби соответствовало ее врожденной привычке к дисциплине. С детства она любила идеальный порядок. В большой коробке у нее хранились оберточная бумага и ленты от подарков на Рождество и дни рождения – уже тогда проявлялась всем известная бережливость королевы. Всегда и во всем методичная и аккуратная, Лилибет могла проснуться посреди ночи только затем, чтобы проверить, правильно ли стоят ее туфли. Маргарет же исполняла роль массовика-затейника. Примерное поведение ее нисколько не заботило, она быстро поняла, что проказы привлекают к ней внимание. По воспоминаниям кузена, «ей многое сходило с рук из-за ее способности смешить по любому поводу. Настоящая плутовка». Елизавета же «из них двоих всегда была более серьезной»49.

Вернувшись из театра, Маргарет тут же раздавала всем роли из увиденной пьесы и приказывала играть заданного персонажа. Елизавета предпочитала провести день спокойно, в одиночестве катаясь на лошади, а Маргарет обожала шарады, передразнивание, пение, игру на фортепиано и походы в театр. Она выдумывала несуществующих друзей, среди которых был некто по имени Индербом-бэнкс. Кроуфи вспоминала, что Маргарет часто во сне преследовали кошмары с удивительными существами, включая говорящих котов и зеленых лошадей. Она описывала их в мельчайших подробностях, отлынивая таким образом от своих повседневных обязанностей. По своей сути Маргарет была актрисой и терпеть не могла соперничества с собой на «сцене»50.

Беззаботное детство омрачилось смертью деда, короля Георга V, наступившей 20 января 1936 года. Герцогиня взяла дочерей на прогулку и под медленно кружащимися в воздухе редкими снежинками сообщила, что «дедушка Англия» сильно заболел и умер. Елизавета уже понимала важность произошедшего и позже со слезами спросила Кроуфи: «Следует ли нам играть сегодня?»51 Она одна сопровождала родителей на церемонию прощания в Вестминстер-холле, а потом присутствовала на государственных похоронах. Пятилетняя Маргарет, по словам Кроуфи, «была слишком мала, чтобы осознавать происходящее»52.

Характеры сестер коренным образом различались не потому, что Маргарет была «слишком мала». Елизавету отличали ответственность и дисциплинированность – она выполняла все, что от нее требовалось, и хранила свои игрушки и одежду в безупречном порядке. Проказы и озорство – это уже из арсенала Маргарет. Порой она кусала и мучила свою более кроткую старшую сестру, если ей не удавалось настоять на своем. Елизавета как-то упрекнула ее: «О Маргарет, ну почему ты всегда должна быть на первом месте?»53 Эти слова не прошли ей даром. Иногда дело доходило до потасовок. Обычно это случалось, когда их заставляли надевать одинаковые безвкусные шляпки. Дергая друг друга за ленты, они выкрикивали: «Ты гадкая!», «А ты тупая скотина!»54.

Понятно, что Маргарет первой затевала безобидные стычки, но она знала, как увильнуть от наказания. Кроуфи писала: «Лилибет была с характером, но она держала себя в руках. Маргарет часто проказничала, но делала это так мило и весело, что перед ней было трудно устоять. Бывало, она бросит на меня строптивый взгляд исподлобья, устроит сцену, а потом начнет целовать и ласкаться, и вот уже все прощено и забыто. Лилибет труднее отходила, но она всегда отличалась большим чувством собственного достоинства»55. Действительно, Маргарет, как «прирожденный комик», прекрасно знала, как расположить к себе окружающих. Один из друзей их матери вспоминал: «Принцесса Елизавета очаровательна и бескорыстна. Принцесса Маргарет непослушна, но забавна»56.

В подростковом возрасте Елизавета все больше входила в роль, которую взяла на себя с момента рождения сестры: она стала той, «которой всегда можно все объяснить». Она всегда прислушивалась к разумным доводам. Маргарет же развивалась прямо в противоположном направлении. По словам очевидца, она «не слушала никаких доводов. Ее отличали непосредственность, резвость и непослушание. Но из-за природного очарования ей все сходило с рук…»57. Известно, что их отец говорил: «Лилибет – моя гордость, а Маргарет – моя радость».

Однако каждая из них несла свою часть нелегкой ноши. С ранних лет Елизавета знала, что ей придется соответствовать ожиданиям как семьи, так и страны. Тогда как Маргарет предвидела свою будущую унизительную роль «второго плана». Если Елизавету приучали к бесстрастной невозмутимости, то Маргарет позволялось выражать свои чувства более свободно. Но именно по этой причине она всегда возмущалась, что ее унижают и недооценивают. Особенно ее задевало, когда ей говорили «слишком молода» и не разрешали присутствовать на парадных приемах, куда приглашалась сестра. И все же, несмотря на все их различия, Елизавета всегда по-матерински заботилась о Маргарет и защищала ее от всякой критики. В свою очередь, Маргарет целиком и полностью была предана сестре, несмотря на постоянное соперничество. Эти сложные отношения, начавшиеся в детской и классной комнатах, продолжались всю их взрослую жизнь.

Семья Йорков часто проводила выходные в загородной резиденции Роял-Лодж – просторном, выкрашенном в розовый цвет доме, напоминавшем герцогине Йоркской поместье в Сент-Полс-Уолден-Бери, где она провела детство. Здесь царила атмосфера непринужденности и свободы, совершенно отличная от той удушливой обстановки, в которой росли Берти и его братья. Центром дома была парадная лестница с дубовыми перилами и ярко-красным ковром. Повсюду стояли огромные китайские фарфоровые вазы с охапками цветов на длинных стеблях. Стены украшали картины с изображением лошадей. Целая свора лабрадоров и корги в компании тибетского мастифа с лаем носилась по дому и лестнице. Наверху стояла пара лошадок-качалок, одна – для Елизаветы, другая – для Маргарет^58.

Именно в Роял-Лодж девочки впервые увидели Уоллис Уорфилд-Симпсон, американку, которой вскоре предстояло пошатнуть британские традиции. Уоллис приехала с дядей Дэвидом, а за ними тянулся шлейф пересудов. Пока их отношения обсуждались только в высшем свете, большинство англичан понятия не имело о новой любовной интрижке короля. Дэвид приехал похвастаться двумя новыми увлечениями: сделанным по специальному заказу американским автомобилем Buick Station Wagon и своей новой возлюбленной. Родом из Балтимора, штат Мэриленд, Уоллис обладала яркой внешностью – худощавая стройная фигура, идеальная осанка, длинная шея и глаза необычного фиалкового оттенка, темные волосы цвета красного дерева уложены в модный, волосок к волоску, узел. Она казалась оживленной и веселой, но визит, однако, не задался. Единственным, кто как-то разрядил атмосферу, оказался корги Дуки, собственность принцесс. Он зашел в комнату, стащил печенье и важно удалился. Позднее Уоллис писала: «Если герцог Йоркский заинтересовался американской моделью машины Station Wagon, то герцогиня не проявила никакого интереса ко второму американскому увлечению [короля]»59.

Сестры, которым в то время было девять и пять лет, отпихивая друг друга, зашли в гостиную в сопровождении Кроуфи. Герцог представил их как «Лилибет» и «Маргарет Роуз». Первую Уоллис описала как «высокую, стройную, прекрасно сложенную девочку», вторую – как «очаровательную малышку, похожую на куклу, с маленьким пухлым личиком». Как обычно, они были одинаково одеты – в желтые свитера и юбки из королевской шотландки. Уоллис вспоминала: «Обе белокурые, с прекрасными манерами, они сияли такой ухоженностью и чистотой, что, казалось, только что сошли со страниц иллюстрированного журнала»60. Сестры же во все глаза смотрели на возмутительный «экземпляр» из Америки. Они уже слышали обрывки сплетен прислуги об «этой женщине» и их дяде, но постарались произвести на нее самое благоприятное впечатление.

Девочки всегда помнили о необходимости вести себя с достоинством, тем не менее они с жадным любопытством подмечали малейшие отклонения от размеренного течения своей жизни. Наблюдая, как роскошный американский автомобиль увозил из поместья дядю и Симпсон, Елизавета спросила: «Кроуфи, а кто она такая?» Гувернантка уклонилась от ответа, что еще больше сбило их с толку. Ранее они слышали от нее, что дядя Дэвид «одурманен миссис Симпсон». Они понятия не имели, что значит «быть одурманенным», и совершенно не предполагали, что именно миссис Симпсон коренным образом изменит их жизнь.

10 декабря 1936 года, спустя всего 325 дней после восшествия на престол, король Эдуард VIII отрекся от него, чтобы жениться на Уоллис. Его решение означало конец уединенной жизни семьи Йорков. На Маргарет, склонную к драматизации, начавшийся кризис произвел глубокое впечатление. Она со страхом спросила Ала: «Они собираются отрубить ему голову?»61 Перед их резиденцией на Пикадилли, 145, начала собираться толпа в ожидании официального объявления о передаче престола принцу Альберту, герцогу Йоркскому, преемнику старшего брата. Когда Лилибет проснулась и услышала шум за окном, лакей сообщил ей причину: теперь она становилась второй в очередности претендентов на престол после своего отца.

Она помчалась наверх рассказать сестре. Маргарет выдохнула: «Так, значит, ты будешь королевой в следующий раз?» Елизавета важно ответила: «Да, когда-нибудь». Маргарет парировала: «Бедняжка»62. Остаток дня девочки провели, наблюдая сквозь лестничную балюстраду вереницу именитых посетителей дома, включая премьер-министра Стэнли Болдуина. Потом они прилипли к окнам, пожирая глазами тысячи людей, собравшихся снаружи.

Уже тогда, в десятилетнем возрасте, Елизавета ощущала «стеклянную стену», отделявшую королевскую семью от остального мира. Она понимала, что этот знаменательный день станет поворотным в ее жизни, и не поставила дату в дневниковой записи от 10 декабря 1936 года, а просто написала сверху: «День Отречения от Престола»63. С этого дня она каждую ночь молилась о рождении брата, который бы занял место претендента на престол перед ней. Ее сестра сокрушалась, как всегда с налетом театральности: «Теперь, когда папа – король, я – никто»64. Когда им сообщили о переезде в Букингемский дворец, Маргарет жалобно спросила: «Вы имеете в виду, навсегда?» Кроуфи ответила: «Да, и теперь вы уже не Маргарет Йоркская». – «А кто же я тогда?» – «Вы просто Маргарет». Малышка ответила: «Но я только что научилась писать «Йорк». А теперь я никто»65.

Сложившаяся ситуация привела их отца в ужас. Он никак не мог смириться со своей участью и рассматривал решение брата как предательство. «Не могу поверить, что это происходит со мной», – стонал он, когда слуга обратился к нему «Ваше Величество». Он жаловался своему кузену Дикки – лорду Луису Маунтбеттену: «Я никогда не хотел этого. Я в глаза не видел государственных документов. Я всего лишь морской офицер, и это единственное, что я знаю»66. Некоторое время рассматривался вопрос о передаче престола его младшему брату, принцу Джорджу, так как сильное заикание и другие недуги герцога были общеизвестны. Но идею вскоре отвергли. В конце концов, это же был не конкурс красоты. Герцог Йоркский стоял первым в линии претендентов на престол после старшего брата, а его старшая дочь становилась его наиболее вероятной наследницей.

Воскресные газеты, как флюгер, отражали общественное мнение. Они публиковали важнейшие новости и сопровождали их портретами «нашей принцессы Елизаветы». Маргарет же отводилось место только на групповых фотографиях. Частные семейные взаимоотношения, ранее ограниченные стенами дома, теперь выносились на всеобщее обозрение и обсуждение. Что касается дяди Дэвида, благодушного товарища по играм, научившего их нацистскому приветствию на лужайке перед замком Балморал, то он навсегда исчез из их жизни. Его имя произносилось приглушенным шепотом, за ним следовало многозначительное молчание. Что же касается Уоллис, ее называли не иначе как «та женщина», но эта уничижительная характеристика никогда не достигала ушей девочек.

Сестры присели в реверансе перед отцом, только что ставшим королем, но отец вскоре это пресек, велев им вести себя с ним так, как в его бытность герцогом. Во время подготовки к церемонии коронации он вновь проявил живейший интерес к нарядам дочерей и хотел, чтобы они выглядели идеально. Будущий король контролировал весь процесс подготовки нарядов. По его приказу для них заказали легкие позолоченные короны. Сестрам предстояло впервые выйти в длинных платьях – сшитых из белого кружева и отделанных серебряными бантами, в серебряных туфельках в тон и белых носочках. На плечах у них красовались мантии из пурпурного бархата, отороченные горностаем. Изысканные наряды довершали нитки жемчуга на шее и белые перчатки-митенки до локтя^67.

Во время примерки Маргарет закатила истерику, увидев, что шлейф Елизаветы на целый фут[3] длиннее, чем у нее. На этот раз мать немедленно приказала ей замолчать, холодно объяснив, что Елизавета имеет эту привилегию по старшинству рождения. Маргарет смирилась – редкий случай, – но неприятный осадок остался. Ее выходка заставила понервничать Елизавету и дворцовый персонал. Никто не знал, как поведет себя Маргарет во время томительной трехчасовой церемонии. Елизавета поделилась с Кроуфи своими опасениями, что Маргарет «слишком мала» и может «опозорить нас, если вдруг заснет на середине [церемонии]»68. Ее тревожило, что любое отклонение от надлежащего поведения привлечет внимание и вызовет нежелательные комментарии.

Утро коронации выдалось серым и туманным, и сестры в нетерпеливом предвкушении наблюдали, как толпы людей, собиравшихся перед дворцом и вдоль Мэлла, «взвизгивали, смеялись и выглядывали из окон»69. Вскоре их посадили в парадную Ирландскую государственную карету, отделанную черным и синим, и все направились к Вестминстерскому аббатству. Им запрещалось хихикать и смотреть друг на друга, а одной из каждой пары маленьких ручек полагалось быть поднятой в приветствии. Сиденье для Маргарет пришлось приподнять, чтобы ее могли видеть, хотя, конечно, всем хотелось увидеть Елизавету.

В аббатстве принцесс посадили рядом с бабушкой, один властный вид которой напоминал им о необходимости вести себя безукоризненно. Пышная церемония привела Елизавету в восхищение, но еще больше ее впечатлило то, что «Маргарет вела себя великолепно… только пару раз я слегка толкнула ее, когда она слишком громко играла с молитвенником»70. Маргарет осторожно и грациозно придерживала свою мантию и только изредка привлекала к себе внимание тем, что преувеличенно громко переворачивала страницы молитвенника 71. Ее мать не обращала на это никакого внимания. Мысли новой королевы находились совсем в другой плоскости – она была захвачена торжественностью момента. Во время священной церемонии ее муж казался если не божеством, то храмовым жрецом. Позднее, на пышном приеме в Букингемском дворце, новая королева-консорт, возможно под впечатлением от церемонии, сказала: «Нам [королевской семье] полагается быть выше всего земного»72.

Символом перехода к новой жизни стал переезд из их богатого, но уютного дома на Пикадилли в холодный и безличный Букингемский дворец. Короткий путь через Грин-парк, разделявший два дома, вел в совершенно другой мир. Их новое жилище было настолько громадным, что путь из спальни принцесс в сад занимал пять минут. В бесконечных коридорах было нетрудно заблудиться, и часто в столовую еда доставлялась уже холодной. Во дворце насчитывалось 775 комнат, а дворцовый персонал превышал 700 человек. В штате числился специальный лакей для завода дворцовых часов, а букеты составляли штатные флористы 73. Девочкам отвели отдельные спальни. Бобо оставалась с Елизаветой, а Ала – с Маргарет. Они радовались собственным спальням, но не могли забыть прежнего дома. Первое время сестры часто спрашивали, нельзя ли прорыть тоннель к дому на Пикадилли.

Безусловно, изменившаяся ситуация внесла коррективы в повседневную жизнь сестер, и изменения не всегда принимались с восторгом. Им пришлось смириться с тем, что встречи с родителями стали реже. Дни короля и королевы были заполнены государственными и общественными делами. Хотя они по-прежнему завтракали с детьми, ночные посиделки вскоре остались в воспоминаниях.

Кроуфи вспоминала, что жизнь в Букингемском дворце «воздвигла стеклянную стену между тобой и внешним миром»74. Девочки вели теперь еще более уединенную жизнь, не имея друзей за пределами очень узкого круга дворца. Часто они просто стояли у окон, наблюдая за проходившими внизу людьми. Если отбросить штат прислуги в детской, сестры полагались только друг на друга и стали еще ближе. Они продолжали одинаково одеваться, что, с одной стороны, служило средством защиты, а с другой – приводило к конфликтам.

Их идентичная одежда не могла скрыть того, как новый статус их отца отразился на Елизавете. Ей уже исполнилось 11 лет, и изменившееся положение ускорило ее взросление. У нее появились новые интересы, особенно в области политики и политических деятелей, многих из которых – как англичан, так и иностранцев – она видела во время их визитов к отцу. Маргарет больше привлекали летние приемы на дворцовых лужайках, на которые собиралось до трех тысяч гостей. Она выискивала смешных или странных персонажей, которые ее забавляли. Елизавета, как всегда озабоченная соблюдением приличий, приказывала ей «не показывать пальцем и не смеяться» или «не слишком суетиться».

Критические замечания старшей сестры имели под собой основу. Если ей предстоял путь к короне, то наименьшее, что могла сделать для нее сестра, – это стать серьезной. В этот переходный период новоиспеченный король Георг VI вел с Елизаветой разговоры на серьезные темы, понимая, что каждая беседа превращается в урок. В период своего правления отец никогда не посвящал ни его, ни брата, принца Уэльского, в государственные дела, что тревожило и огорчало братьев.

У Елизаветы появились привилегии, которых не было у Маргарет. Для подготовки к будущим обязанностям ее учебный план расширился и теперь включал уроки по истории и британской конституции с Генри Мартеном, вице-проректором колледжа в Итоне. Естественно, Маргарет хотела присоединиться, но вместо этого ей добавили уроки танцев и музыки, объяснив, что история ей ни к чему. Отлучение от дневных семинаров оставило свой шрам: Маргарет горько сожалела, что мир идей и критического мышления был от нее отрезан. Став взрослой, она занималась самообразованием, но слишком разбрасывалась в своих интеллектуальных интересах. Она всегда считала, что у нее могла бы сложиться более насыщенная и упорядоченная духовная жизнь, если бы ей позволили изучать академические предметы в юности.

Елизавета понимала, что сестра ревнует, и старалась, как могла, успокаивать ее. Когда родители согласились учредить первую компанию девушек-скаутов Букингемского дворца в 1937 году, Маргарет в силу малого возраста не могла стать ее членом. Елизавета упросила скаутского лидера Вайолет Синдж принять сестру. «Знаете, она очень сильная», – объяснила она, в подтверждение указав на «отличную пару крепких ножек» Маргарет и добавив, что сестра обожает валяться в грязи. Ради поддержания мира в семье специально для Маргарет создали группу «Брауни» из 14 дочерей дворцовых служащих и сотрудников двора. Девочки занимались наблюдениями за птицами, учились ставить палатки, жарили сосиски на гриле и спали под брезентом. Маргарет любила делить палатку с другими девочками, и оттуда еще долго после отбоя слышались перешептывания и хихиканье. А застенчивая старшая сестра ощущала неловкость, когда ей приходилось раздеваться в присутствии других девочек^75.

Елизавета продолжала с энтузиазмом заниматься конным спортом, уроки верховой езды в Роял-Лодж ей давал Генри Оуэн, конюх отца. Верховая езда в полном одиночестве подходила замкнутой натуре Елизаветы. Преодоление барьеров помогало лучше подготовиться к трудностям взрослой жизни. Другой тренер Елизаветы, Хорас Смит, отмечал, что ей хорошо давалась верховая езда из-за ее внутренней собранности и ответственности – двух качеств, которые явно отсутствовали у ее сестры.

Когда Елизавета достигла девичьего возраста, родителям, естественно, хотелось, чтобы Маргарет как можно дольше оставалась их маленькой крошкой. Она выросла, не зная слова «нет», и ее редко наказывали за непослушание. Наоборот, шалости дочери часто умиляли родителей.

Маргарет наслаждалась своей ролью избалованного ребенка, и порой это превосходило всякую меру. Однажды, когда ей было шесть лет, ее отправили в детскую комнату в наказание за какую-то дерзость. Через два часа ее привели в будуар матери, и та сказала: «Я уверена, что теперь ты хорошая девочка, правда?» На что та упрямо ответила: «Нет, я и теперь непослушная, и потом тоже»76.

Елизавету, с ее заученными понятиями о том, что правильно, а что нет, беспокоило, как выглядит невоспитанность Маргарет в глазах людей, не принадлежавших к их узкому семейному кругу. Она часто просила мать: «Останови ее, мама, пожалуйста, останови». Хотя сама она часто смеялась над глупостями Маргарет, ее не оставляли дурные предчувствия. Много лет спустя, возвращаясь со службы из часовни Виндзорского замка на предобеденный коктейль в Роял-Лодж, резиденцию королевы-матери, королева спрашивала мать: «Как сегодня Маргарет?» – и старалась подстроиться под переменчивое настроение сестры.

В детские годы Елизавета потакала проказам Маргарет во многом потому, что она, как и ее мать-герцогиня, обладала редкой способностью разрядить обстановку во время частых отцовских «зубовных скрежетов»77. Приступы вызывались ничтожными поводами – блюдом, поданным недостаточно теплым, или человеком, не приподнявшим шляпу в приветствии. По словам королевского биографа Кеннета Роуза, эти приступы гнева походили на эпилептические припадки. Они совершенно выбивались из однообразной череды дней в их замкнутой жизни и, вероятно, страшили принцесс. Они пугались, когда их замкнутый отец вдруг взрывался и впадал в неистовство. Тогда корзины для бумаги вдруг начинали летать из одного угла комнаты в другой, а банная мочалка в исступлении рвалась на мелкие кусочки.

Настало время, когда личные переживания отступили перед угрозой новой мировой войны. В марте 1938 года немецкие войска вступили в Австрию, не встретив никакого сопротивления. Вместо того чтобы выступить гарантами мира, Франция и Великобритания прибегли к политике умиротворения, что только подстегивало гитлеровский режим. В то время, когда война уже маячила на горизонте, король и королева отправились в Канаду и США с шестинедельным визитом. Поездка в мае-июне 1939-го имела неофициальную цель добиться расположения Америки и получить экономическую поддержку в случае военного конфликта. Перед отплытием из Портсмута родители поцеловали девочек на прощание, и те стояли на пристани, махая руками. Когда Маргарет, собираясь утереть слезы, сказала: «У меня есть носовой платок», королева Мария немедленно отреагировала: «Для того чтобы махать, а не промокать слезы»78.

После завершения чрезвычайно успешного турне фотография королевской четы, поглощающей хот-доги, попала на первые страницы газет. Вскоре семья отправилась в Дартмут на юго-западе Англии на борту яхты «Виктория и Альберт». Их сопровождал кузен короля Дикки Маунтбеттен, имевший совершенно определенную цель, которая вскоре стала очевидной.

На яхте Маунтбеттен сообщил королевской чете, что двое из морских курсантов подхватили свинку. Чтобы избежать заражения, принцессам предложили остановиться в доме капитана на берегу. Развлекать их было поручено высокому загорелому курсанту – принцу Филиппу Греческому, 18-летнему племяннику Дикки, сыну бывшей принцессы Алисии Баттенбергской и принца Эндрю Греческого, который был шестым в очередности наследования греческого престола^79.

Рядом с Елизаветой – 13-летней тепличной барышней – оказался «светловолосый, похожий на викинга юноша с острыми чертами лица и пронзительными голубыми глазами»80. Ее неуверенность никак не вязалась со статусом наследной принцессы. Но кто бы ее осудил? Она одевалась в точности как младшая сестра – в платье с рукавом-фонариком и в короткие носочки. За обедом Елизавета сидела рядом с Филиппом «красная как рак», а он демонстрировал потрясающее мастерство в поедании креветок, поглощая одну за другой, и закончил банановым сплитом с мороженым^81. Маргарет отметила: «Тот, кто может съесть столько креветок, – настоящий герой». Но Елизавету свели с ума совсем не креветки^82. Невинный и нескладный эпизод вбил первый клин в отношения сестер. Между тем война неумолимо надвигалась и вскоре захлестнула мир.

Глава 2

Сестры и война

Накануне оккупации Польши Германией и на пороге мировой войны возмущенная Маргарет как-то спросила: «Да кто он такой, этот Гитлер, который все портит?»1 Принцессы мало разбирались в политических и военных делах, волновавших Европу, в немецких же планах им отводилась роль невинных пешек. Похоже, Гитлер готовил захват членов королевских семей во всех оккупированных европейских странах. Он собирался использовать их в качестве заложников для усмирения порабощенных стран. Великобритания входила в этот список.

В августе 1940 года доктор Отто Бегус, цветом лица напоминавший молочную сыворотку, получил письменные инструкции прибыть для выполнения секретной миссии^2. Бегус участвовал в Первой мировой войне, был ранен. Впоследствии он стал фанатичным приверженцем гитлеровской национал-социалистической партии. Его обязанности отличались разнообразием: шпион, диверсант, агент-провокатор, в зависимости от поставленных задач, в которые входило расширение зоны влияния нацистов в Австрии, Италии и Эфиопии. Самая дерзкая его вылазка пришлась на конец «странной войны» в мае 1940 года, когда он возглавил операцию по захвату нидерландской королевы Вильгельмины во время оккупации Нидерландов. Новое поручение предписывало захват английского короля с королевой и двумя дочерьми.

Операция оказалась более трудной, чем предполагалось. Ее успех полностью зависел от эффекта неожиданности и точного расчета времени. Основная задача возлагалась на группу штурмовиков СС, часть которых, включая Бегуса, принимала участие в провалившейся нидерландской операции. Группу усилили боевиками, доказавшими свою выносливость и бесстрашие. Предполагалось подвергнуть интенсивной бомбардировке с воздуха местность, прилегающую к Букингемскому дворцу, что позволило бы четырем сотням парашютистов приземлиться в Грин-парке, Гайд-парке и Сент-Джеймском парке^3. Им надлежало окружить Букингемский дворец и другие королевские резиденции и не допустить контратак.

Между тем сто парашютистов под командованием Бегуса должны были десантироваться прямо на лужайку Букингемского дворца и захватить членов королевской семьи. Операцию оптимистично предполагалось завершить за десять минут. Поразительно, но парашютистов проинструктировали отдать честь и вежливо обратиться к пленникам: «Высшее немецкое командование свидетельствует свое нижайшее почтение. Мой долг, в соответствии с указаниями фюрера, сообщить, что вы находитесь под защитой немецких военно-воздушных сил»4. Гитлер серьезно верил, что в случае удачи операции по захвату заложников Великобритания рано или поздно капитулирует.

Письменных свидетельств, подтверждающих существование операции Бегуса, не существует, однако возможность высадки немецких десантников у Букингемского дворца, лондонского Тауэра и других королевских резиденций беспокоила королевскую семью и военных стратегов. По мнению историка Эндрю Стюарта, «среди британской военной и политической верхушки существовали опасения насчет потенциальной высадки вражеского военно-воздушного десанта, и, безусловно, эти опасения касались и безопасности королевской семьи»5. Королеву преследовал страх перед пленением, и она училась стрелять из пистолета в саду Букингемского дворца. Ее мишенью были крысы, бежавшие из-под развалин разрушенных бомбами строений по дворцовой территории. Кузина королевы Маргарет Роудс вспоминала: «Я уверена, что она решила застрелиться в случае высадки десанта и захвата в плен и прихватить с собой на тот свет парочку парашютистов»6. Король Георг VI тоже стал ездить в автомобиле с ружьем и пистолетом. Кроме того, он распорядился перевезти бесценные сокровища короны из лондонского Тауэра в Виндзорский замок. Там он вместе с преданным библиотекарем Оуэном Морсхедом при помощи нехитрых рабочих приспособлений разобрал на части короны, кресты и диадемы, наспех завернул их в водонепроницаемые мешки и утопил в замковых прудах. Позднее они, скорее всего, были извлечены со дна водоемов, завернуты в вату, помещены в кожаные футляры и спрятаны в дворцовых подземельях.

За фасадом храбрых улыбок скрывалась неотвязная тревога о надвигающейся катастрофе. Но на публике король и королева выступали единым фронтом, демонстрируя спокойствие и невозмутимость. Говорили, что Гитлер отзывался о королеве как о «самой опасной женщине Европы», так как ее присутствие в Лондоне и поездки в другие города способствовали нарастающему патриотизму и решимости бороться до победного конца против нацистского режима. Политик и автор воспоминаний Гарольд Николсон уловил это настроение на обеде в узком кругу с королем и королевой. Он писал своей жене Вите: «Он был весел, а она очень спокойна. Они меня воодушевили… эта пара так решительна и хладнокровна. Мы победим, я это знаю. У меня нет ни малейшего сомнения»7.

В период маячившей впереди мрачной неопределенности королева спрашивала в письме старшую сестру Роуз, сможет ли она позаботиться о принцессах, если с ней или с королем что-то случится. Роуз торжественно обещала: «Я клянусь, что сделаю все от меня зависящее и сразу же возьму на себя заботу о них, если что-то случится с вами обоими, не приведи Господь»8. Несмотря на уверения, король и королева не переставали волноваться о безопасности своих любимых девочек.

Вопрос обострился после оккупации Гитлером Нидерландов и смертельной опасности, которой подверглась королева Вильгельмина. Она едва избежала пленения, в последний момент успев спастись на британском миноносце. После этого чреватого последствиями инцидента бывший лорд-канцлер барон Хейлшем настоятельно рекомендовал премьер-министру Уинстону Черчиллю эвакуировать короля, королеву и принцесс в Канаду, куда уже проложили путь многие из его аристократических друзей. «Я вижу, что нацисты предпринимали отчаянные попытки захватить королевские семьи в Голландии и Норвегии. Без сомнения, они сделали бы то же самое и здесь, если бы могли». Но король и королева отвергли предложение об эвакуации семьи в Канаду. Королева заняла твердую позицию: «Дети не могут уехать без меня, я не могу уехать без короля, а король никогда не уедет»9. Канадское правительство, не афишируя этого, приобрело замок Хэтли на острове Ванкувер, подготовив резиденцию для британского правительства во главе с наследной принцессой. Елизавету вместе с сестрой предполагалось вывезти из Британии на борту миноносца из Ливерпуля или на самолете через Исландию.

В то время как самолеты Люфтваффе непрерывно бомбили Лондон, измученная нация видела в лице королевской семьи пример стоицизма и мужества. Девять раз в Букингемский дворец попадали бомбы во время блица, начавшегося в сентябре 1940 года. Однако королевская чета осталась непоколебима. В радиообращении, сделанном по просьбе министерства информации, королева отметила: «Я рада, что нас бомбили. Теперь мы можем смотреть в глаза Ист-Энду»10, имея в виду непрерывные удары по этой части Лондона. Среди всего этого хаоса разрушения и смерти короля называли «сувереном, возглавившим нацию, разделяющим с ней опасности, глубоко сопереживающим ее страданиям и вселяющим бодрость и решимость дать отпор врагу»11.

Хотя родители отказались отправлять Елизавету и Маргарет в Канаду, несколько месяцев перед началом массированных воздушных бомбардировок Англии они провели в Шотландии. Сестры катались на лошадях и играли, например ловя падающие листья, чтобы загадать желание. Даже примерка противогазов казалась еще одной игрой: принцесса Маргарет смотрела на резинового уродца как на последний крик игрушечной моды.

Однако принцессы понимали, что за пределами их обособленного мирка происходило что-то из ряда вон выходящее. Они негодовали, швыряя подушками и книжками в радиоприемник во время антибританских выступлений радиоведущего Уильяма Джойса, уроженца Ирландии и сторонника нацизма, которого презрительно называли лордом «Хо-Хо». Их положение становилось все более неопределенным, и они постоянно беспокоились о родителях, находившихся от них так далеко. Однажды Маргарет спросила Кроуфи: «Вы думаете, немцы придут и заберут их?»12

12 мая 1940 года девочек эвакуировали в Виндзорский замок, расположенный на западе от Центрального Лондона. Глубокие подвалы и толстые стены делали эту средневековую крепость практически неуязвимой для воздушных налетов. По официальной же версии, виндзорских сестер эвакуировали «куда-то в глубь страны»13. Вначале девочкам и гувернантке сказали, что они пробудут в замке всего несколько дней, но им пришлось остаться там до конца войны.

Величественный замок, укрытый светомаскировкой, показался только что приехавшим Елизавете и Маргарет окутанным мрачными тенями и населенным призраками. Сестры жались к Кроуфи, пробираясь по коридорам с гулким эхом и поднимаясь по древним каменным ступеням в свои покои в Ланкастерской башне. Голые стены усиливали впечатление готического мрака. Картины, предметы искусства, люстры и другие королевские сокровища в целях безопасности были вывезены, частично – в отработанные уэльские шахты. Пыльные чехлы покрывали оставшуюся мебель, а застекленные шкафы стояли фасадами к стенам, чтобы в случае бомбовых налетов осколки не причинили вреда присутствующим.

Гнетущая атмосфера усиливалась по ночам, когда на окнах задергивались тяжелые светонепроницаемые шторы и замок напоминал царство мертвых. Снаружи замок охраняли три сотни гвардейцев Гренадерского полка. «Замковая рота» служила первой и последней линией обороны, а ее гвардейцы несли дежурство в траншеях с колючей проволокой. Маргарет много лет спустя назвала эти оборонные меры «жалкими», добавив, что они «никогда не сдержали бы немцев, но зато нас держали взаперти»14.

Замковый колокол служил сигналом военной тревоги. По его бою обитатели замка должны были быстро спуститься в подземелье, оборудованное под бомбоубежище. Девочкам пришлось впервые спуститься в подвал уже на третью ночь после приезда. Они опоздали, чем сильно напугали домашнюю прислугу. Причина же заключалась в том, что Маргарет не могла найти свои трусики. Спустившись, она отказывалась спать на походной кровати, но в конце концов задремала. В отличие от нее Елизавета не смыкала глаз, настороженно прислушиваясь к каждому звуку и с тревогой думая о том, что принесет война ее семье и Британии.

На следующее утро Клайв Вигрэм, назначенный комендантом замка, сообщил принцессам и их гувернантке, что они останутся в Виндзорском замке на неопределенное время. По решению короля и королевы девочкам предстояло вести в своем новом доме по возможности нормальную жизнь, заниматься уроками и играть в пределах замка. Кроуфи надлежало следить за тем, что слушали принцессы по радио или узнавали из газет, – их следовало беречь от лишнего стресса. «Придерживайтесь обычной программы настолько, насколько это возможно, Кроуфи», – приказал король.

Однако новые условия жизни были далеки от «обычных». Королевские дочери жили в холодных комнатах, продуваемых сквозняками. Во время банных процедур горячая вода строго лимитировалась, а свет давали лампочки слабого накала либо его не было вовсе. Приготовление еды теперь подчинялось диктатуре продовольственных книжек. Товары, будь то продукты или бензин, регистрировались во время покупки, поскольку всем полагалось одинаковое количество.

Однажды на ужин пришел член кабинета министров сэр Стаффорд Криппс и попросил себе омлет. Его просьба пробила брешь в еженедельном рационе принцесс, которым полагалось по одному яйцу в неделю. Девочки, понимая, что им самим омлета уже не видать, гримасничали за спиной министра и досадливо хмурились, видя, как он с аппетитом уничтожает их порционные яйца.

Учебно-тренировочные занятия стали частью жизни, и сестры понимали их необходимость: в Лондоне, в пятнадцати милях от них, падали бомбы, и они ощущали вибрацию этих ударов. Как вспоминала Маргарет, вражеские налеты, «казалось, всегда начинались в то время, когда мы ложились спать». Девочки с трудом просыпались, набрасывали на себя кое-какие вещи, хватали собранные заранее маленькие чемоданчики с самым ценным и бежали по подземным переходам, где «жутко воняло сыростью»15, к отведенному для них помещению. Неудивительно, что первым домашним питомцем в этом подземном царстве стал хамелеон. Он питался мухами и пауками, которых ловили и скармливали ему принцессы.

В течение двух октябрьских ночей сестры замирали от ужаса, слыша звуки бомб-ревунов. Они падали с леденящим душу воем и свистом, и их сопровождали глухие удары противовоздушных орудий, установленных вокруг замка. Эти зловещие звуки и постоянное ожидание новых налетов начали психологически сказываться на двух молодых принцессах. Их мать в письме поделилась своими опасениями с королевой Марией, сообщив ей, что девочки выглядят измученными и «непохожими на самих себя»: «Хотя они так хорошо держатся и собранны, но все время прислушиваются и вдруг срываются с места, что, конечно, отражается на нервной системе»16.

И все же девочки понимали, что им повезло. Они знали, что тысячи других детей вынужденно расставались со своими родителями, их увозили в глубь страны или в один из британских протекторатов. Масштабная эвакуация около трех миллионов детей стала предметом первого радиообращения Елизаветы в октябре месяце. Это был трогательный четырехминутный разговор о трудностях, которые выпали на долю эвакуируемых детей. Многие из них отплывали в неведомые страны, где их ожидал временный приют в семьях совершенно незнакомых людей. Перед эфиром Елизавета репетировала в течение нескольких часов и в конце передачи оптимистично напомнила своей международной аудитории, что дети сохраняют жизнерадостность и отвагу перед лицом «опасностей и горестей войны». Она закончила свое обращение, попросив сестру присоединиться к ней и пожелать всем спокойной ночи. Короткая реплика Маргарет – «Спокойной ночи, дети» – укрепила образ единого семейного фронта. Их подруга Анна Коук слушала радиообращение из своего временного дома в Шотландии. Ее реакция совпадала с мнением многих детей: «Они были нашими героинями. Две принцессы по-прежнему оставались в Англии и подвергались тем же опасностям, что и мы»17.

Уже на следующий день, 14 октября 1939 года, Елизавета узнала, что немецкая подводная лодка проскользнула сквозь линию обороны северной морской базы в Скапа-Флоу и потопила линкор Royal Oak, что привело к гибели более 800 моряков. Она в ужасе вскочила и воскликнула: «Кроуфи, этого не может быть! Эти чудесные моряки!» Даже в Рождество мысли о трагедии на Royal Oak не оставляли Елизавету. Она чувствовала себя виноватой и объясняла Кроуфи: «Наверное, мы были слишком счастливы. Я все думаю о тех моряках и о том, какое должно быть сейчас Рождество в их домах»18.

Принцессы завели свой огород около замка и с помощью сетки спасали урожай от кроликов. Они научились вязать носки и перчатки, внося свой вклад в помощь фронту, хотя вязание плохо давалось Елизавете. Они продолжали учить французский вместе с мадам Мари-Антуанетт де Белег. Преподавательница занималась с принцессами до 1948 года и позднее вспоминала, что в Елизавете уже чувствовалось «сильное чувство долга, смешанное с joie de vivre (живостью), что и составляло ее характер»19. Ее жизнерадостная младшая сестра видела в уроках французского возможность петь народные и детские песенки и играть на фортепиано.

Не считая этих совместных занятий, программа обучения Елизаветы сильно изменилась. Дважды в неделю в Виндзорский замок на коляске, запряженной пони, подобно герою романа Джейн Остин, приезжал Генри Мартен, привозя кожаный саквояж с книгами и бумагами. Он не без смущения рассказывал об упадке конституционной монархии, ведь они занимались в месте, которое дышало историей и где в небе над ними шла битва за независимость Британии. В марте 1945 года король возвел Мартена в рыцарское достоинство на ступенях Итонского колледжа, где тот занимал сначала должность вице-проректора, потом проректора или директора. Рыцарское звание он заслужил не только как наставник принцессы Елизаветы: он всю жизнь отдал колледжу и написал не один учебник по истории.

В то время как Елизавета училась с Генри Мартеном, Маргарет снова была предоставлена самой себе. Позднее она говорила своему официальному биографу Кристоферу Уорику: «Не побоюсь сказать, что это приводило к раздорам»20. Его собрат по перу биограф Кеннет Роуз отмечал: «Необременительный учебный курс, который разработала гувернантка Кроуфи, оставил чувство неудовлетворенности у младшей ученицы». Более того, Маргарет не разрешали брать уроки пения, не дав развиться природным задаткам. Ее кузина Маргарет Роудс отмечала: «Она упустила свой шанс: ей бы следовало петь в кабаре»21. Маргарет обучалась несложным предметам, «подходящим для леди», – чтению, письму, танцам и рисованию – типичный набор для пансиона девочек-аристократок^22. Историк Хьюго Викерс пишет, что «Маргарет болезненно воспринимала недостатки своего образования. Она винила в этом мать. Честно говоря, думаю, она так и не смогла простить ей этого»23. Позднее Маргарет признавалась, что считала это очень недальновидной политикой, ведь дважды в совсем недавней истории монархии именно вторые сыновья, Георг V и Георг VI, взошли на престол, и оба были абсолютно к этому не готовы. В это крайне опасное время Маргарет вполне могла оказаться в одном шаге от королевского трона.

Растущая пропасть в образовании сестер стала еще шире, когда король и королева на бронированном автомобиле стали приезжать на ночь в Виндзор из Букингемского дворца. Это означало, что Елизавета стала проводить больше времени с отцом, обсуждая, вначале очень поверхностно, текущие события и государственные дела.

Когда в замке принимали важных гостей – послов или политиков, – королева поощряла Елизавету участвовать в разговоре^24. Король, которого в Уайтхолле называли «читатель номер один», посвящал ее в содержимое красной коробки, в которой лежали секретные письма, конфиденциальные государственные бумаги и другие документы особой важности, которые в будущем ей предстояло утверждать и подписывать^25. С самого начала он серьезно и с уважением относился к дочери, того же ожидая и то же получая от нее.

Фотограф Лиза Шеридан вспоминала: «Я видела, как он обращал внимание принцессы Елизаветы на какую-нибудь бумагу и начинал серьезно давать пояснения. Принцесса в это время сидела молча и… вязала». Шли месяцы, и взаимопонимание между королем и наследницей престола росло. Росла также их взаимная привязанность. «Когда они вместе выходили в сад, ее рука непроизвольно обнимала его за талию, а он прижимал ее к себе, – вспоминала Шеридан. – Казалось, у них были свои шутки, понятные только им. Это была какая-то особая близость, возможно более глубокая, чем в обычной семье»26. Трогательная задушевность, существовавшая между отцом и дочерью, распространялась на всю семью. Их теплые и полные любви взаимоотношения наблюдала подруга девочек, Алатея Фицалан Ховард, которая жила на территории замка, регулярно присоединялась к ним на уроках рисования и танцев и часто проводила с ними досуг. В дневнике военного времени она описывала королевскую семью как «четверку людей, которые были друг для друга всем, их жизни образовывали единый духовный круг, совершенно изолированный от посторонних и даже от родственников». В другой записи она отмечает, что сестры «более счастливы со своими родителями, чем с кем бы то ни было еще»27.

Однако внутри этой любящей семьи существовали свои противоречия. Маргарет ревновала к растущей близости между отцом и сестрой-подростком, когда они вдвоем обсуждали текущие события или государственные дела. По мнению Маргарет, это нарушало тонкий баланс взаимной привязанности между членами «нашей четверки». В ребячливой попытке отстоять свое место «папочкиной любимицы» она прибегала к двум проверенным методам привлечь внимание отца – капризам избалованного бесенка или проказам, заставлявшим его смеяться. Ей исполнилось 11 лет, и она уже вышла из возраста детских истерик. Но она изобретала новые, более изощренные способы оставаться в центре внимания. Иногда она просто «пропадала», и родители с прислугой впадали в панику, а она вдруг появлялась из укромного места как ни в чем не бывало. Если ее ругали за какую-то выходку, она могла обернуть все в шутку и тем самым избежать головомойки. Однажды, невинно распахнув свои голубые глаза, она прервала отчитывавшего ее отца, спросив: «Папа, а как ты поешь – «Боже, храни милостивого меня?»[4]28. Временами он смеялся от души, особенно когда она изображала какого-нибудь чванливого гостя. Несмотря на все выходки Маргарет, король, по мнению одного очевидца, «смотрел на принцессу с каким-то изумлением, не веря, что он мог породить такое прелестное маленькое существо, которому все было нипочем»29.

«Король ужасно баловал принцессу Маргарет, – вспоминала дочь одного из придворных. – Она была его любимицей. Ей с 13 лет разрешалось оставаться на ужин со взрослыми, она слишком рано вошла в их круг. Придворные не слишком ее любили: они находили ее забавной, но принцесса не задумывалась о том, что заставляла родителей и всех присутствующих ждать ее за ужином, когда ей хотелось дослушать до конца радиопередачу»30. Ее проделки, однако, не имели успеха у королевы Марии, которая, подобно многим из придворных, считала Маргарет «избалованной».

Елизавета реагировала на выходки сестры с недовольной покорностью. Она закатывала глаза, глядя на ее вызывающее поведение, и замирала от страха, когда та откалывала свои номера. Маргарет прятала инструменты рабочих или садовника, а однажды стала звонить в колокол, предупреждающий о воздушном налете, чем всполошила охрану. Она покатывалась со смеху, а Елизавета спряталась, сгорая от стыда. Но все же Елизавета втайне восхищалась смелостью сестры: сама она бойкостью не отличалась.

Когда Кроуфи пыталась их разделить, Елизавета сопротивлялась: «Ох, да ведь гораздо лучше, когда Маргарет здесь: все смеются над тем, что она говорит»31. Замкнутая старшая сестра привыкла иметь рядом задорную младшую в качестве буфера, ведь она избавляла ее от необходимости поддерживать разговор. Часто подростковая стеснительность Елизаветы приводила к неловкому молчанию, и тогда она радовалась болтливости сестры.

Особенно это пригодилась на пятичасовом чае, когда сестры развлекали офицеров Гвардейского гренадерского полка, расквартированного в Виндзоре. Елизавета занималась чаем и угощением, а Маргарет в своем амплуа комедийной актрисы «заставляла всех покатываться от смеха»32. Как вспоминал один из офицеров, на той стороне стола, где сидела Маргарет, всегда царило оживление: «Разговор ни на минуту не умолкал. Она была удивительно самоуверенна, но это не казалось неуместным».

В этих посиделках с офицерами имелся один важный аспект. Молодым людям предстояло отправиться в военную неизвестность, откуда некоторым было не суждено вернуться. Этого еще не понимала Маргарет, но осознавала Елизавета. От глаз королевы не ускользнула восприимчивость дочери, она замечала, как та беспокоится о молодых гвардейцах, особенно после трагедии с затонувшим линкором Royal Oak. Она писала брату Дэвиду Боуз-Лайону, выражая свое беспокойство: «Лилибет встречается с молодыми гвардейцами в Виндзоре, а затем они погибают. Это так ужасно в таком молодом возрасте. Так много достойных офицеров мы недавно потеряли»33.

Во время войны завязывались и другие мимолетные знакомства. В то время сестры встречались с более широким кругом подростков и молодежи, чем они встречали бы в Букингемском дворце, доведись им остаться в его замкнутом пространстве. Во многом это была заслуга Кроуфи, которая предложила создать отряд девочек-гайдов по аналогии с отрядом в Букингемском дворце. Она же выступила с инициативой организовать рождественскую пантомиму. Сестры участвовали в постановке вместе с детьми прислуги, которые учились в близлежащей Королевской школе. Ее директор Хьюберт Теннар написал сценарий и распределил роли, а король помог придумать костюмы.

Когда сестры приступили к репетициям зимой 1941 года, Маргарет сразу заявила, что согласна только на главную роль, Золушки, а между тем ее сестра была совершенно довольна ролью принца Флоризеля, носившего напудренный парик, белый атласный жилет и бриджи. Эта перестановка, когда Елизавета уступила главную роль младшей сестре, точно отражала их взаимоотношения, считает королевский историк Кейт Уильямс: «Королевская иерархия предполагает, что будущая королева должна играть главную роль, однако этого не произошло, следовательно, Елизавета полагала, что именно Маргарет надлежало сиять во всем ее блеске»34.

Представления ежегодно разыгрывались в зале Ватерлоо Виндзорского замка. Собранные на них средства передавали фонду Шерстяной пряжи королевского двора, который поставлял шерсть для шарфов в подарок солдатам на фронте. Перед первым спектаклем Елизавета забеспокоилась о высоких ценах на билеты и поделилась с сестрой: «Никто не станет столько платить, чтобы посмотреть на нас». Маргарет, гораздо более уверенная в силе их притягательности, ответила: «Чепуха! Они заплатят сколько угодно, чтобы взглянуть на нас!»35 Несмотря на дурные предчувствия Елизаветы, представления каждый раз собирали полный зал.

Во время репетиций Маргарет проявляла кипучую творческую энергию и приставала к Кроуфи со всякими безумными идеями. Однако, несмотря на свою страсть к всеобщему вниманию, в день спектакля лицо Маргарет за десять минут до выхода на сцену приобрело оттенок нежно-зеленого горошка, тогда как Елизавета была само спокойствие и невозмутимость^36.

В спектакле принимал участие школьная звезда Сирил Вудс. Он сыграл во всех четырех пантомимах военного времени и остался другом Елизаветы на всю жизнь. От него не ускользнуло, что одна из принцесс была экстравертом, а другая – интровертом. Еще один участник пантомимы заметил по поводу Елизаветы: «Она никогда не могла расслабиться рядом со мной на сцене, так же как и я с ней. Она чувствовала себя комфортно, только когда опекала сестру»37.

Маргарет же представляла собой совершенно другой тип. Участница пантомимы вспоминала: «Я восхищалась Маргарет и считала, что она очень хорошая актриса. Она выделялась в нашей маленькой компании, была звездой – думаю, это слово вполне к ней применимо. И это совершенно не связано с тем, кем она являлась на самом деле. Принцесса Елизавета была зажата. Она никогда не командовала другими детьми, но сразу делала замечание сестре, если ей не нравилось ее поведение. А принцесса Маргарет любила проказы – передвигала реквизит и постоянно хихикала».

Но если оставить в стороне глупые выходки, нужно признать, что пантомима имела огромный успех и стала постоянной составляющей рождественских праздников в Виндзорском замке. На следующий год поставили «Спящую красавицу». Она так впечатлила личного секретаря короля Алана Ласселса, что он ставил ее выше спектаклей театра Друри Лейн, театральной Мекки Лондона. «Постановка прошла так гладко и с таким мастерством, что я был поражен», – записал он в своем дневнике^38.

Увлечение принцесс музыкой и пением не ограничивалось только праздниками. Они еженедельно занимались с доктором Уильямом Х. Харрисом, органистом часовни Святого Георгия в Виндзорском замке. На одном из занятий Маргарет и Елизавета познакомились с «Книгой Миледи Невилл» – сборником музыки для вирджинала, написанной композитором XVI века Уильямом Бэрдом. С этого времени они стали еженедельно петь мадригалы в хоре вместе с офицерами-гвардейцами и студентами Итона, которых приглашал Харрис. Принимая во внимание интерес Елизаветы к музыке, совершенно неудивительно, что вскоре после празднования семнадцатилетия в мае 1943 года она стала почетным президентом Королевского музыкального колледжа. Елизавета впервые стала попечителем и дала разрешение организации использовать свое имя.

Елизавета становилась взрослой, и ей приходилось сталкиваться со все большим числом людей из разных слоев общества. Этот опыт помогал ей справиться со стеснительностью, и она приобретала все большую уверенность в себе. Со временем в ней появились обаятельность и харизма, она стала более эмоционально отзывчивой. Ее мать прекрасно знала о врожденной стеснительности дочери, унаследованной от отца. Она постоянно поощряла ее быть посмелее и вступать в разговоры, невзирая на свою природную сдержанность. Королева-мать дала Елизавете один совет, которому принцесса стала прилежно следовать: «Входи в комнату в центре дверного проема». По воспоминаниям подруги, леди Пруденс Пенн, это значило: «Ступай не так, словно оправдываешься, а так, как будто ты здесь главная»39. У Маргарет это выходило совершенно естественно.

Несмотря на то что самоуверенности Маргарет было не занимать, все же четыре года разницы давали о себе знать. В 1944 году Елизавета достигла совершеннолетия. Ее восемнадцатый день рождения отметили скромно. В этот год она многое сделала впервые. Первый олень, уложенный идеальным выстрелом на охоте, первый пойманный лосось весом более 3,5 килограмма, спуск на воду первого корабля Vanguard Ее Королевского Высочества, первая речь в качестве президента Национального фонда по предотвращению жестокого обращения с детьми и первое присутствие на официальном обеде в Букингемском дворце. На официальных чаепитиях и обедах в честь военных она занималась рассадкой, угощала и начинала беседу. Хотя дворец решительно отрицал факт ее вступления в общественную жизнь, в действительности она все больше и больше участвовала в официальных мероприятиях. Маргарет особенно завидовала назначению Елизаветы государственным советником, так как обычно эту должность занимали лица не моложе двадцати одного года, а Елизавете было всего восемнадцать.

Елизавета уже знала, что ждет ее в будущем, когда она станет взрослой. Еще в возрасте 15 лет ее назначили почетным полковником Гвардейского гренадерского полка. В сопровождении отца она впервые выполнила свой воинский долг, в качестве наследницы престола произведя осмотр полка гвардейцев в Виндзорском замке.

Годом позже она впервые произвела самостоятельный осмотр роты на Солсберийской равнине, что представляло мучительную процедуру для крайне застенчивой девушки-подростка. «Что мне делать с сумкой во время торжественного марша?» – нервно спросила она фрейлину матери, леди Деллу Пил, которая была приставлена к ней в роли инструктора. Когда они подъезжали к месту церемонии, страх обуял Елизавету до такой степени, что она побледнела и, казалось, вот-вот упадет в обморок. Спутница дала ей кусочек ячменного сахара и велела медленно его жевать. Щеки принцессы порозовели. Выйдя из машины, она пожимала руки различным высокопоставленным военным и производила осмотр гвардейцев так, будто занималась этим уже полсотни лет. Уроки королевы Марии, преподанные Елизавете в детстве, не прошли даром. Наследница престола стояла совершенно неподвижно, как ее учили, когда батальон маршем проходил мимо нее^40. По пути обратно в Виндзор Елизавета спросила, могут ли они сделать крюк, чтобы увидеть легендарный Стоунхендж – мегалитический «каменный круг». Леди Пил твердо сказала «нет», объяснив, что поездка не входит в их расписание. Это было предзнаменованием будущего принцессы.

В качестве командира полка на ней лежала еще одна почетная обязанность: писать письма семьям погибших и делиться воспоминаниями об их службе в Виндзорском замке.

А ей хотелось большего: «делать то, что делают все девушки моего возраста»41, по ее собственному выражению. Отец не переставал опекать ее, он хотел как можно дольше продлить идиллию «нашей четверки». Тогда она прибегла к испытанному приему младшей сестры, подлизываясь и улещивая родителей, пока те наконец не разрешили ей работать для нужд обороны.

В 1945 году Елизавета вступила во Вспомогательную территориальную службу (ОВД), что привело ее сестру «в жуткую ярость»42. В качестве младшего офицера ОВД будущая королева занималась трудной и грязной работой – ремонтировала двигатели, меняла покрышки, свечи зажигания и масло, научилась читать карты и ориентироваться в темноте. Вскоре ей поручили водить пятнадцатитонный грузовик Красного Креста. Впервые в жизни, как она впоследствии признавалась лейбористке Барбаре Кастл[5], она смогла сравнить себя с девушками ее возраста.

Обычно она возвращалась не раньше семи вечера, часто слишком уставшая, чтобы рассказывать о событиях дня. Кроуфи писала: «Маргарет была слишком мала, чтобы работать вместе с ней, и, как обычно, очень сердилась, когда Лилибет делала что-то без нее». Расстроенная Маргарет часто жаловалась: «Я родилась слишком поздно!»43 Ее уставшая старшая сестра повторяла Кроуфи свою обычную фразу: «Маргарет всегда хочет того, что делаю я»44.

Служба в ОВД формировала принцессу. Елизавета всегда стремилась окунуться в жизнь за пределами дворца, и теперь она в полной мере ощутила свободу. Она стала более сильной и уверенной в себе. Капрал Айлин Херон в тот период сделала запись о принцессе: «Она говорит с нами гораздо больше, чем раньше, и совершенно не стесняется»45.

Когда Елизавета освоилась в новой должности, король с королевой в сопровождении Маргарет приехали навестить ее подразделение. Они с интересом смотрели, как девушки ремонтировали грузовики и машины. Маргарет внимательно наблюдала за своей старшей сестрой, ища возможность раскритиковать и унизить ее. Во время осмотра двигателя грузовика она с триумфом обнаружила «слабую компрессию», которую пропустила Елизавета. «Ее не хватает», – настаивала Маргарет. «Откуда ты знаешь?» – спросила Елизавета. «А почему бы мне не знать?» – парировала Маргарет, вызывающе тыча пальцем в пуговицы на рабочей куртке сестры.

Однако изменения в отношениях сестер произошли не из-за работы Елизаветы в ОВД, а из-за ее личной жизни. В близком кругу Елизаветы знали, что, встречаясь с различными молодыми людьми, которые могли бы претендендовать на ее руку, она смотрела только на одного молодого человека – того самого, который мог в один присест съесть целую тарелку креветок и попросить добавки.

Те беззаботные дни остались в прошлом, теперь принц Филипп находился на передовой. Он стал одним из самых молодых лейтенантов в военно-морском флоте. Его имя упоминалось в донесениях, он получил греческий военный крест «За отвагу» после битвы у мыса Матапан в марте 1941 года: принц участвовал в операции британских бомбардировщиков по уничтожению итальянских боевых кораблей, выслеживая их прожекторами своего линкора. Во время высадки союзников на Сицилию в июле-августе 1943 года его сообразительность помогла спасти эсминец HMS Wallace от удара с воздуха и неминуемого потопления.

В это опасное и критическое время принц Филипп продолжал переписку с принцессой Елизаветой, пусть и нерегулярно. Во время увольнения на берег в Кейптауне его кузина Александра как-то спросила, кому он пишет. Когда он ответил: «Принцессе Елизавете в Англию», она с удивлением заметила: «Так она же еще ребенок»46. Однако повзрослевшую и серьезную Елизавету вряд ли теперь можно было назвать ребенком. Ее кузина Маргарет Роудс вспоминала: «Я получала от нее письма со словами: «Это так замечательно. Мама говорит, что Филипп может приехать и пожить у нас во время отпуска». Она никогда не смотрела ни на кого другого и с самого начала была действительно влюблена в него»47. Это подтверждает и подруга Лилибет, Алатея Фитцалан Ховард, родственница герцога Норфолкского. Услышав имя Филиппа в разговоре тогда еще четырнадцатилетней принцессы с Маргарет, Алатея спросила, кто он такой, и принцесса ответила: «Его зовут принц Филипп Греческий». Сестры разразились смехом, но в конце концов Елизавета призналась, что Филипп – ее «парень». 3 апреля 1941 года Алатея записала в дневнике, что принцесса вырезает из газет фотографии с молодым принцем^48.

Конечно, это было время романтических переживаний и семейных советов по поводу подходящей партии для принцессы. Еще в 1941 году на коктейльном приеме в Афинах мать принцессы Марины, принцесса Николас, высказала мнение автору известных дневников Чипсу Ченнону, что Филипп станет британским принцем-консортом. Хотя Ченнон говорил, что всем сердцем сочувствовал Британии, чья независимость по-прежнему висела на волоске, но разговоры о династическом союзе в то время казались ему преждевременными и чрезмерно оптимистичными.

На самом деле хотя щегольство, энергия и непоказной героизм Филиппа вызывали восхищение Елизаветы, он был не единственным молодым человеком, заставлявшим ее сердце биться быстрее. Она признавалась Алатее Фитцалан Ховард, что «обожает» графа Юстона, и девочки соперничали друг с другом в борьбе за его внимание. Алатея признавалась, что «страшно влюбилась» в этого офицера Гвардейского гренадерского полка, пользовавшегося всеобщей популярностью. К разочарованию обеих, он получил назначение адьютантом к вице-королю Индии, фельдмаршалу Арчибальду Уэйвеллу^49.

Граф Юстон был не единственным поклонником. Мать Алатеи указывала на Дэвида Маунтбеттена, маркиза Милфорд-Хэйвена, как на подходящую кандидатуру на роль супруга королевы. Впоследствии он стал шафером Филиппа на его свадьбе.

Сама Елизавета высоко ценила своего двоюродного брата Эндрю Элфинстоуна за его благородство. Она считала его олицетворением того типа супруга, которого «пожелала бы каждая девушка». Она признавалась в письме кузине Диане Боуз-Лайонс, что, по ее мнению, трудно найти кого-то более достойного^50. Она жалела, что он приходится ей двоюродным братом, – в то время такая степень родства ошибочно считалась препятствием к браку из-за высокого риска потомственных заболеваний. В некоторых американских штатах браки между двоюродными братьями и сестрами запрещались, хотя в Великобритании такого запрета не существовало.

Алатея вспоминает, что ее подруга принцесса Елизавета пользовалась большой популярностью на вечеринках и молодые люди выстраивались в очередь, чтобы закружить ее в танце, и тем не менее она беспокоилась, суждено ли ей обрести личное счастье. В июне 1942 года Алатея записала в своем дневнике: «Она задается вопросом, выйдет ли когда-нибудь замуж, и я ее уверяю, что да. Она сказала, что если по-настоящему захочет выйти замуж, то убежит из дома, но я знаю, что она этого не сделает из-за сильно развитого чувства долга, хотя простая жизнь ей больше подходит»51.

Алатея, двумя годами старше Елизаветы, в своих дневниковых записях предстает особой надменной, склонной к резким суждениям и нервной (она наносила себе ножевые порезы на руках после ссор с родителями), но она обладала острой наблюдательностью. В то время как Елизавета описывала своего «возлюбленного» принца Филиппа как очень остроумного человека, Алатея считала иначе, замечая при этом, что у королевской семьи была нудная привычка пересказывать шутки, услышанные по радио. Она писала: «Никого из тех, кого я знаю, нисколько не забавляют глупые шутки такого рода, но К[ороль], К[оролева] и принцессы – оч. недалекие люди»52. Когда же ее наконец познакомили с королевским моряком, она нашла его «довольно приятным», но не в ее вкусе.

Хотя бравый и обходительный принц Филипп увлекся Елизаветой, он не ощущал недостатка в поклонницах. Как вспоминала принцесса Александра Греческая, «блондинки, брюнетки, рыжеволосые красотки – Филипп с галантной беспристрастностью ухаживал за всеми»53.

В декабре 1943 года Филипп получил долгожданный рождественский отпуск. Он написал королеве, прося ее разрешения провести Рождество в Виндзоре, и получил согласие. Таким образом Филипп попал на представление «Аладдина», где Елизавета впервые играла главную роль, Аладдина, а Маргарет выступала в роли принцессы Роксаны. В первый вечер Елизавета не могла скрыть своего радостного возбуждения: «Кроуфи, как вы думаете, кто приедет посмотреть на нас? Филипп!»54

Во время пребывания в замке Филиппу пришлось увидеть все пять представлений, и он даже помогал устанавливать декорации. Елизавета блистала в главной роли. Она эффектно появлялась на сцене, выпрыгивая из корзины для белья, и исполняла зажигательную чечетку. Кроуфи прекрасно понимала, что Елизавета старалась только ради одного зрителя.

На рождественском ужине в узком кругу, где присутствовали всего девять человек – король с королевой, обе принцессы, принц Филипп и четыре гренадерских гвардейца, – все имели возможность хорошо изучить принца из Греции. Безупречные манеры, военные заслуги и природное обаяние сделали свое дело. На следующий вечер собралось довольно большое общество, все танцевали под граммофон и играли в шарады, которые, конечно, обожала Маргарет. Однако ей разрешили танцевать только с отцом, в то время как Елизавета провела большую часть времени с Филиппом и была единодушно признана королевой бала.

Расставшись, Филипп и Елизавета продолжали переписку, и принцесса повсюду носила его фотографию. Маргарет страшно ревновала. Должно быть, она считала это ужасно несправедливым. Ей вполне могло прийти в голову, что Лилибет имела все, а она ничего. Она безраздельно владела вниманием отца, а теперь еще получила и возлюбленного. Вот ведь незадача – со вторых ролей Маргарет скатилась до положения «третьей лишней». Это было обидно.

Но этим обиды не заканчивались. Она негодовала, когда у сестры появилась своя придворная дама и собственная гостиная, обставленная красивой старинной мебелью с обивкой ее любимых персиковых и зеленых тонов. Здесь Елизавета занималась с преподавателями, читала и отвечала на многочисленные письма. Это резко обозначило перемену в отношениях сестер.

Вне всякого сомнения, Маргарет наконец осознала, что, несмотря на свой больший, чем у сестры, талант и ум, ей предстояло всегда находиться в ее тени, довольствоваться ролью «придворной затейницы» и никогда не стать звездой шоу. По мнению друзей, принцесса не могла хотя бы ненадолго перестать задумываться о том, что по характеру ей больше подходила роль королевы. Их подруга Алатея Фитцалан Ховард записала в дневнике: «Бесспорно, я вижу Маргарет более подходящей кандидатурой на роль будущей королевы – у нее есть легкомыслие и безответственность, которой не хватает Л. [Лилибет], хотя ни одну из них нельзя назвать скучной»55. Однако, несмотря на все эти предположения, Маргарет всю свою сознательную жизнь служила образцом преданной сестры^56.

Со своей стороны, пытаясь разобраться в хитроумных деталях конституции, в тонкостях отличий медалей и почетных регалий – теме, особенно любимой ее отцом, – и вникая в суть сложных государственных бумаг, Елизавета могла бы посоветовать младшей сестре задуматься о той напряженной работе, с которой нужно справляться наследнице престола, а потом уже мечтать о короне. Однако это были всего лишь подспудные мысли сестер, каждая из которых старалась по-своему приспособиться к своей роли. Елизавета понимала, что Маргарет более способна и остроумна. Даже королева Мария временами невольно поражалась Маргарет. Она находила ее «столь невероятно забавной, что ей трудно не потворствовать»57. Елизавете приходилось больше работать, проявлять большую ответственность и безупречность и демонстрировать большую зрелость, чем ее не по летам развитой сестре. «Очень прозаичная, нелюбопытная и, самое главное, лишенная темперамента»58, как подметила подруга военных лет Алатея, наследница являла собой скучный контраст со своей жизнерадостной сестрой, но идеально подходила для общественно-политического марафона, в котором вынужден принимать участие монарх. Каждый день ее судили, оценивали и прикидывали ее способности для должности, которую она совсем не мечтала занять. Прежде всего она не хотела подвести родителей: Елизавета хорошо помнила поступок дяди Дэвида. В глубине души она, возможно, боялась, что родители перестанут любить ее, если она не сможет соответствовать их высоким ожиданиям.

Наделенная ответственностью как чертой характера, она подходила на роль будущей главы семьи. Именно Елизавета получала полномочия на решение жизненно важных вопросов в случае смерти обоих родителей. Внезапная смерть стала обычным делом в условиях войны, особенно ближе к ее концу, когда нацисты терроризировали Лондон и близлежащие графства, бессистемно сбрасывая «летающие» бомбы, также называвшиеся «жужжащими» за их характерный звук. Королева боялась этих дьявольских установок больше, чем бомбардировщиков Люфтваффе, которые били в определенную точку. 18 июня 1944 года, спустя несколько дней после начала бомбардировок, летающая бомба угодила в Гвардейскую часовню недалеко от Букингемского дворца. В результате погиб 121 человек, многие из которых были хорошо знакомы королевской семье или их служащим. Эта трагедия потрясла королеву. Ранее они уже потеряли брата короля, принца Джорджа, погибшего в авиакатастрофе, и она не хотела полагаться на волю случая. Она написала Елизавете письмо с благословением на случай, если им с королем суждено погибнуть. «Будем надеяться, что этого не произойдет, но я знаю, что ты сделаешь то, что должно: держи себя в руках, держи слово, будь любящей и милой. Мама»59.

Под гнетом все возрастающих психологических нагрузок работа в ОВД стала для Елизаветы отдушиной, и, кроме того, это был ее вклад в дело помощи фронту. Она чувствовала, что, по крайней мере, чем-то занимается и приносит пользу. Маргарет же в отсутствие сестры начала общаться со шталмейстером отца, полковником авиации Питером Таунсендом, 29-летним пилотом Королевских ВВС и героем войны, который поступил на дворцовую службу в 1944 году. Маргарет покорили его выдающиеся военные заслуги, среди которых значились 13 подбитых или уничтоженных вражеских самолетов во время Битвы за Британию. Он остался во главе отряда даже после того, как ему после ранения шрапнелью ампутировали палец на ноге. Маргарет с сестрой преклонялись перед летчиками-истребителями и знали наизусть типы и характерные звуки всех истребителей, как немецких, так и британских. Они бесконечно слушали на семейном граммофоне хит военного времени «Возвращаемся с молитвой на одном крыле», рассказывающий историю возвращения пропавшего без вести самолета. Парадное место в детской занимала модель истребителя «Спитфайр», которую собрал чешский пилот из обломков сбитого бомбардировщика Дорнье и подарил принцессам в апреле 1941 года.

Для Маргарет знакомство с увенчанным наградами пилотом «Спитфайра» стало сбывшейся мечтой. Его пронзительные серо-голубые глаза и правильные черты лица романтического героя («застенчивый Грегори Пек», как его однажды кто-то назвал)60 не противоречили идеальному образу. Король, зная о нетерпении дочерей встретиться с героем-летчиком, участвовавшим в Битве за Британию, разрешил им посетить его кабинет в Букингемском дворце в первый же день работы Таунсенда в качестве шталмейстера. Они подкараулили летчика в коридоре, и он покорил обеих сестер. Елизавета якобы прошептала сестре: «Как жаль, что он женат»61.

Первые впечатления Таунсенда о принцессах мало отличались от впечатлений многих других людей в то время. По его мнению, Елизавета еще «не достигла полного расцвета взрослой девушки», а Маргарет «была ничем не примечательна, впрочем как и любая другая 14-летняя девушка». Он, однако, отметил, что ее глаза напоминали «глубокое южное море», а ее «смешные колкости приковывали внимание»62.

Должность шталмейстера означала, по сути, работу помощника короля. Таунсенд помогал в организации мероприятий, продумывал логистику, следил за тем, чтобы посетители приходили вовремя и чтобы их надлежаще встретили. Одним словом, он должен был налаживать дворцовую работу – и делал это с тактом и достоинством, без лишней суеты и шума. Хотя Томми Ласселс считал, что он «чертовски плохой шталмейстер»63, вскоре он стал незаменимой фигурой во дворце: его уравновешенность и чуткость пришлись там как нельзя кстати. Король особенно ценил его сдержанность, и ему нравилось, что Таунсенд никогда не говорил не подумав. В немалой степени помогло и то, что родной брат Таунсенда Филипп сильно заикался. Поэтому Таунсенд хорошо знал, как помочь королю преодолеть мучительное напряжение и поддерживать плавное течение речи. Он даже мог справляться с его «зубовным скрежетом». Король настолько высоко ценил Таунсенда, что согласился стать крестным отцом его второго сына, Хьюго Джорджа, который родился в июне 1945 года. Король позволил Таунсенду и его жене Розмари жить в коттедже «Аделаида» – королевской служебной резиденции на краю Домашнего парка в Виндзоре. Когда министерство ВВС предложило Таунсенду вернуться на службу, король и королева запротестовали, говоря: «Наш дорогой Питер, мы не можем его потерять»64. Розмари, на которой он женился в 1941-м, не разделяла энтузиазма мужа. Она чувствовала, что преданность королевской семье Питер Таунсенд ставит выше интересов собственной семьи.

Принцесса Маргарет зачастила в коттедж «Аделаида». В сопровождении матери или сестры она проводила время в саду вместе с Таунсендом, его женой и их двумя сыновьями^65. Таунсенд не раз катался верхом вместе с обеими принцессами, и все отмечали, что он всегда был готов все бросить ради конной прогулки с Маргарет. Она же, со своей стороны, видела в Таунсенде то ли товарища, то ли несуществующего брата: он помогал ей избавиться от чувства одиночества в отсутствие сестры. А может быть, она просто убеждала себя в этом. Окружающие смотрели на это иначе. Айлин Паркер, бывшая жена шталмейстера Майкла Паркера, саркастически заметила: «Розмари пришлось отступить и дать возможность принцессе Маргарет, только что переставшей носить короткие носочки, развлекать ее мужа»66.

Маргарет поняла, что нашла человека, равного ей по уровню интеллекта, с которым интересно обсуждать книги, искусство и театр. Писатели и драматурги, такие как Шекспир и Чосер, становились предметами их разговора. Кроме того, Таунсенд стал достаточно близок к королевской семье, и Маргарет чувствовала, что может доверять ему. В его лице она нашла близкого друга, с которым могла, по словам Таунсенда, «отбросить сдержанность, признаваясь в пережитых разочарованиях и зарождающихся стремлениях»67. Сестра все больше времени проводила с отцом, работала в ОВД и ожидала писем из-за океана, а Таунсенд был взрослым, готовым дать совет и утешить. Разрушающийся брак, одинокая принцесса и красивый придворный – сцена для драмы была готова.

Спустя почти шесть лет после начала войны король организовал небольшую вечеринку в честь приближающейся победы в Европе. Он пригласил певицу Веру Линн, носившую неофициальный титул «любимицы армии», комика Томми Триндера и еще нескольких исполнителей, чтобы порадовать принцесс. Вера Линн впоследствии вспоминала: «Конечно, я не была удивлена, когда объявили мир, мы уже, так сказать, получили предупреждение, что война подходит к концу»68.

Официальное объявление о мире пришло несколько дней спустя: 8 мая 1945 года Черчилль провозгласил победу в Европе. Громадное чувство облегчения ощущалось почти физически, тысячи людей собрались у ворот Букингемского дворца, чтобы отметить наступление мира. В памяти принцесс эти день и ночь остались навсегда. Выступая на сорокалетии дня победы, Елизавета вспоминала о воодушевлении, царившем в тот исторический день: «Мои родители вышли на балкон, приветствуя толпы людей. Мне помнится, что мы выходили на балкон каждый час – всего шесть раз»69. Идея слиться с ликующей уличной толпой, естественно, принадлежала Маргарет. Принцессы умоляли родителей отпустить их, и те в конце концов согласились.

Конечно, им не разрешили отправиться в одиночку. Среди сопровождающих находился Питер Таунсенд, который присматривал за сестрами, когда они смешались с празднующей толпой. Маргарет единственная в этой маленькой компании была в платье, поскольку Елизавета не сняла формы ОВД. Им удалось остаться неузнанными, они бродили среди толпы радостных людей и вместе со всеми каждый раз бурно приветствовали появление родителей на балконе.

Десятилетия спустя Маргарет ностальгически вспоминала: «День победы купался в лучах триумфа. Думаю, что до конца своих дней я не забуду этого»70. Сестры, взявшись за руки, пели, становились в круг и танцевали с незнакомцами, наслаждаясь неподдельной радостью и всеобщим чувством облегчения. Король, наблюдавший веселую вакханалию с дворцового балкона, заметил королеве: «Бедняги, у них так давно не было никакой радости»71. Какой-то короткий, но захватывающий миг казалось, что Елизавета и Маргарет оставили позади свои девичьи разногласия и объединились с народом страны, став его частью. Они не догадывались, что отношения, которые завязались во время войны, подвергнут их тесную связь испытанию в мирное время.

Глава 3

Любовь в теплом климате

В начале 1944 года журналистка Ребекка Уэст посетила Букингемский дворец, чтобы взять интервью у Елизаветы накануне ее 18-летия. Но вместо одной принцессы она встретила двух. Встреча оказалась любопытной. Уэст отметила в своем дневнике, что Елизавета показалась ей «трогательно добросовестной и, возможно, упрямой, как ее отец». В младшей сестре она увидела то, что назвала «изощренным эгоизмом». «Когда она вырастет, ею будут восхищаться вне зависимости от ее королевского положения. Другая слишком правильная, без намека на сексуальность»1.

В течение многих лет сестер одинаково одевали, теперь же пришло время открывать мир моды и создавать собственные гардеробы, и стиль одежды обнаруживал суть каждой. Елизавета привыкла следовать советам своей горничной Бобо Макдональд, впоследствии отвечавшей за ее гардероб, и мало интересовалась модой. Это вполне согласовывалось с установкой военного времени «кроить и перекраивать». К тому же сестрам приходилось подчиняться воле отца, первым непреложным правилом которого было никогда не принимать подарков, даже сделанных из самых лучших побуждений. Это относилось, в частности, к нейлоновым чулкам, что сильно огорчало девочек. Маргарет больше, чем сестра, интересовалась модой, особенно французской, но по-прежнему донашивала ее вещи. Новое платье, пальто или шляпка покупались, если удавалось сэкономить купоны. Как только закончилась карточная система на одежду, гардероб Маргарет начал расти.

Конец войны означал великий «исход из плена», то есть возвращение во дворец после его восстановления. Теперь у принцесс появились собственные апартаменты в Букингемском дворце, которые еще пахли свежей краской. Они занялись распаковкой коробок с хрусталем, фарфором, семейными фотографиями – в войну все это хранилось в безопасном месте. Украшая комнаты, протирая и расставляя по местам вещи, Маргарет часто напевала голосом «деревенской хористки», как она его называла. После шести лет относительной безопасности и простой жизни за городом нужно было приспосабливаться к разрушенному войной Лондону. Как впоследствии вспоминала принцесса Маргарет, «возвращение к жизни в городе оказалось неприятным шоком»2.

Король старался приободрить дочерей и каждые две недели организовывал для них танцевальные вечеринки в Парадной гостиной. На них приглашались гвардейские офицеры и другие молодые люди, в их числе герцог Рутландский и лорд Юстон, которого Ласселс прочил в мужья принцессе Елизавете. Однажды король в непривычном для него хорошем расположении духа встал во главе хоровода и провел его по дворцовым коридорам, а танцевальный оркестр тем временем наигрывал в пустом зале.

Принцессы постепенно осваивались, развлекаясь посещениями ресторанов, таких как Quaglino’s, Mirabelle и Ciro’s, и танцами. Не пропускали они и театральные новинки, например постановки пьес Ноэля Кауарда. Их погоня за развлечениями распространялась далеко за пределы Лондона. В письме кузине Диане Боуз-Лайон в ноябре 1945 года Елизавета писала, что во время пребывания в Шотландии они выучили несколько шотландских танцев, которые собирались продемонстрировать на Балу слуг. Главным событием поездки стал приезд армейского капитана Родерика Кэмерона Робертсона-Маклеода, великана ростом в шесть футов четыре дюйма[6], который провел почти пять лет в нацистском плену. В своем письме, полном новостей и сплетен, принцесса описывала, как они с Маргарет повстречались с «ужасно привлекательным молодым гигантом по имени Родди Маклеод (конечно, белокурым и голубоглазым) с острова Скай. Сердечко Маргарет немного затрепетало (да и мое чуть-чуть), с ним было весело»3.

Тем временем прошел почти год, прежде чем принцесса Елизавета снова увиделась со своим возлюбленным моряком. Принц по-прежнему состоял на действительной службе на Дальнем Востоке, и его возвращение ожидалось не ранее начала 1946 года. Какой бы занимательной ни была компания Родди Маклеода, ни у кого не вызывало сомнений, кому на самом деле принадлежало сердце Елизаветы. Маргарет вспоминала, как ее сестра «прыгала от радости по комнате», получив фотографию Филиппа на Рождество^4. И все же это была мучительно долгая разлука, ведь последний раз они встречались в Коппинсе, в доме герцогини Кентской, во время празднования Пасхи в 1944 году. Принцесса Марина выступала тогда в двойной роли – компаньонки и «купидона». Историк Стивен Рансимен, друг и доверенное лицо принцессы Марины и королевы-матери, вспоминал позднее: «Именно принцесса Марина, а не Маунтбеттен была посредницей в браке между королевой и принцем Филиппом». Окружающие замечали, что если на свидании принц делал комплимент по поводу покроя или цвета ее платья, Елизавета стремилась надеть что-то подобное в следующий раз.

Благодаря родителям Елизавета знакомилась со многими достойными холостяками, но оставалась непреклонной. Молодые люди, подобные Хью Юстону или Эндрю Элфинстоуну, были для нее лишь милым развлечением. Елизавета никогда не отступала от своей главной любовной линии. Один из придворных заметил: «В действительности не было никого, кроме принца Филиппа, за кого она могла бы выйти замуж», подразумевая под этим то, что именно носитель голубой крови, унаследованной от обоих родителей королевского происхождения, подходил на роль принца-консорта^5.

Как только Филиппу предоставили увольнительную с эсминца HMS Whelp, он тут же попросил разрешения увидеться с Елизаветой. В Букингемском дворце для них организовали ужин в узком кругу, с участием Маргарет в качестве компаньонки и «лакея», поскольку она помогала переносить стол и стулья в свою гостиную.

Накануне званого ужина принцесса, явно желая произвести впечатление, необычно для нее долго выбирала платье и подходящий макияж. Когда они наконец встретились, то поняли, что их чувства друг к другу остались прежними. Во время краткой экскурсии по своим апартаментам принцесса указала Филиппу на его фотографию с небольшой бородкой, уже вышедшей из моды, – она занимала почетное место на каминной полке.

Процедура ухаживания отличалась ребяческой простотой. После ужина троица играла в салочки и носилась по дворцовым коридорам. Салонная игра «Убийство в темноте» тоже входила в репертуар. Как следует из названия, выключался свет и участники прятались по темным углам. Филипп с удовольствием принимал участие в этих подростковых забавах. Однажды он в шутку заменил дверную табличку с надписью «Детская» на «Игровая комната Мэгги».

Присутствие Маргарет стесняло влюбленных, и порой в дело вступала Кроуфи. «Состав трио оставался неизменным, если только я не вмешивалась и не отсылала Маргарет под тем или иным предлогом», – вспоминала она.

Маргарет, конечно, хотелось «притормозить» и продолжать игру в «трех мушкетеров», однако роман между Филиппом и Елизаветой развивался. Громкий гудок юркого черного спортивного автомобиля марки MG, подаренного Филиппу на 26-летие, возвещал о его прибытии в Букингемский дворец или в Коппинс и о начале нового романтического дня или уикенда.

Визиты Филиппа становились все чаще, и уже более широкий круг королевских родственников оказался в курсе дела. Королева Александра Югославская говорила принцессе Марине, герцогине Кентской: «Я очень надеюсь, что Филипп не просто флиртует с ней. Он такой легкомысленный и может приволокнуться, даже не задумываясь об этом». «Я думаю, что время заигрываний для него уже в прошлом, – ответила герцогиня. – Страдать придется именно ему, если это только флирт и за ним ничего не стоит. Я уверена в одном – эти двое никогда не причинят боли друг другу»6.

В юности Филипп страстно влюбился. Летом 1938 года он потерял голову из-за красавицы актрисы и модели Кобины Райт, двумя месяцами младше его. Он встретился с ней в Harry’s Bar в Венеции. Их буквально толкнула в объятия друг друга мать Кобины, страшно амбициозная дама, также носившая имя Кобина.

В последующие три недели принц повсюду сопровождал девушку. Они вместе танцевали и посещали бары – Филипп слыл прекрасным танцором. Ночами он катал ее на гондоле. Принц последовал за Кобиной и ее матерью в Лондон, где они целыми днями гуляли по улицам рука об руку. Перед отплытием в Нью-Йорк Филипп подарил Кобине браслет с надписью «Я люблю тебя» – и изображением греческого флага. В его глазах стояли слезы – немыслимая для него вещь, – когда он целовал ее на прощание. По словам друга Кобины, Ганта Гейтера, Филипп регулярно писал ей и даже говорил о браке. Кобину, однако, не вдохновляла перспектива обзавестись титулованным мужем-аристократом без гроша за душой. Она в конце концов вышла замуж за Палмера Бодетта, наследника миллионного состояния, нажитого на автомобильном бизнесе. Много лет спустя она признавалась, что хранила у себя фотографии трех мужчин, которых любила больше всего. На одной из них был принц Филипп.

Кобина Райт-старшая не была единственной матерью, лелеявшей династические амбиции. Мать Элен Корде, поддерживавшая греческую монархическую семью в изгнании, не делала секрета из своего желания выдать дочь замуж за Филиппа. Но у самой Элен были другие планы. Они с Филиппом дружили, и он часто гостил во французском поместье Корде. Однако Элен влюбилась в студента Оксфорда. Пара поженилась 29 апреля 1938 года, и Филипп стал не только шафером жениха, но и посаженым отцом. Брак распался, и Элен родила двух детей вне брака. Принц Филипп согласился стать их крестным отцом и даже помогал оплачивать образование. Его щедрость породила слухи о его отцовстве, но Элен решительно их отвергала, а в качестве отца называла французского летчика-истребителя^7.

Однако у Филиппа была репутация ловеласа. В конце войны он служил в Австралии и на Дальнем Востоке. Его сослуживец и друг Майк Паркер говорил, что в коллекции Филиппа была «куча девушек», хотя об этой фразе он впоследствии сожалел. Во время увольнительных в Сиднее и Мельбурне оба молодых офицера много пили и танцевали. «Девушки там водились в избытке, но кого-то особенно выделить не могу», – утверждал Паркер. Австралийский друг Филиппа, возможно, проявлял излишнюю лояльность. Елизавета находилась слишком далеко, и их романтические отношения были неопределенными, поэтому принц мог считать себя ничем не связанным. Он всегда замечал хорошенькое личико и в браке этой привычки не оставил. Входя в комнату, принц неизменно направлялся к самой привлекательной девушке и заводил с ней разговор^8.

В период ухаживания за принцессой Елизаветой во дворце выражали сомнения, сможет ли склонный к флирту лейтенант хранить верность. Личный секретарь короля Томми Ласселс считал, что нет. Возможно, до него дошли слухи, что королевский моряк крутил романы одновременно с двумя женщинами в Сиднее, когда его эсминец HMS Whelp находился там в ремонте. Друг принца, а впоследствии его шталмейстер Майкл Паркер придерживался «линии партии» и утверждал, что хотя Филипп и встречался со многими девушками, ничего серьезного между ними не было и на самом деле принц был довольно «замкнутым» молодым человеком, способным держать себя в руках^9.

Несмотря на поддержку влиятельных тети и дяди, Дикки и Эдвины Маунтбеттен, и еще одной тети, принцессы Марины, а также безраздельную преданность принцессы, одобрение Филиппа в качестве мужа будущей королевы и принца-консорта оставалось под вопросом. В стане скептиков находились король с королевой, королева Мария, Томми Ласселс, члены клана Боуз-Лайон и в особенности брат королевы Дэвид, как и высокопоставленные правые консерваторы – герцоги, графы и лорды, включая Элдона, Солсбери и Стэнли. Принца прозвали «Чарли Краутом»[7] или «гунном». Сомнения вызывали его неимущие королевские родственники и две сестры, состоявшие в браке с нацистами. Да и сам принц Эндрю, отец Филиппа, представлялся человеком сомнительных моральных качеств. До самой своей смерти в 1944 году он жил с любовницей, актрисой Андре Годар, на юге Франции. Как это ни парадоксально, но королевская кровь Филиппа была гуще, чем у принцессы Елизаветы. Среди его родственников были королевские семьи из России, Пруссии, Дании и Греции, и он мог по праву называть себя праправнуком королевы Виктории.

Однако фамильное состояние отсутствовало. После смерти отца Филипп получил в наследство два костюма, кисточку для бритья с ручкой из слоновой кости и кольцо с печаткой. Более того, его жалованье офицера флота не позволяло содержать принцессу и семью. Во время увольнительных он останавливался у титулованных родственников, и только их щедрость позволяла ему неплохо жить. Даже его потенциально блестящая карьера на морском флоте находилась под угрозой, ибо с формальной точки зрения он являлся греческим подданным и, чтобы продолжать карьеру офицера, ему следовало подать прошение об английском гражданстве. Адмиралтейство считало, что его дальнейшая служба зависела от получения гражданства. А оно, в свою очередь, зависело от политики Греции, на тот момент враждебной. Его прошение о британском гражданстве могло быть истолковано оппозицией как желание еще одного греческого роялиста найти тихое пристанище в Европе. Премьер-министр Клемент Эттли оставил принятие решения о натурализации Филиппа до плебисцита в Греции, который состоялся в сентябре 1946 года: греческий народ проголосовал за восстановление монархии. В конце концов понадобилась знаменитая напористость и контакты Дикки Маунтбеттена, чтобы преодолеть административные преграды, мешавшие племяннику получить британское гражданство. От новоиспеченного лейтенанта Филиппа Маунтбеттена не укрылось, что Дикки не получил поддержки дворца в решении своего щекотливого вопроса.

Как вспоминала одна из фрейлин Елизаветы, «они чертовски возражали против него и предпочли бы, чтобы принцесса вышла замуж за титулованного аристократа, который мог легко вписаться в придворные круги, то есть за богатого английского герцога, занятого на досуге охотой, а не за иностранного принца без гроша за душой. Греческая королевская семья котировалась очень низко в королевской иерархии»10. По оценке Ласселса, Филипп был «неотесанным, невоспитанным и необразованным» выскочкой, не оказывавшим должного уважения двору. Хотя мать Филиппа родилась в Виндзорском замке, а сам он получил образование в Британии и безупречно служил британскому флоту, ему не доверяли. Он окончил не то, что следовало аристократу, то есть не Итон или Хэрроу, а школу Гордонстоун, нонконформистское и политически радикальное заведение на севере Шотландии, которым руководил немецкий еврей. Влюбленная Елизавета знала о враждебном отношении к Филиппу, но для нее это ничего не меняло.

Филипп тоже стремился к браку, но порой противодействие двора обескураживало его. Один высокопоставленный священнослужитель, который знал принца много лет, говорил: «В первое время своего ухаживания Филипп неоднократно подумывал о том, чтобы сдаться. Он предвидел, что может задохнуться от навязываемых ему ограничений, но его отговорил Маунтбеттен»11. Если иметь в виду дворцовую политику, то поддержка дяди Дикки имела свою изнанку. В глазах многих Маунтбеттен представлялся человеком напористым, сующим всюду свой нос, со слишком большим влиянием. Целью своей жизни, как многие знали, он считал укрепление позиций дома Маунтбеттенов. Позаботившись о том, чтобы племянник носил его имя, он продвигал свои династические амбиции дальше. Как вскоре стало ясно Филиппу, поддержка Маунтбеттена обернулась враждебностью тех, кто желал ослабления его влияния, например Томми Ласселса и королевы Марии. Хотя Филипп пытался быть независимым, многие при дворе смотрели на него как на протеже Маунтбеттена. Дядя Дикки так форсировал вопрос о браке своего племянника, что тот упрекал его за то, что его собственное ухаживание выглядело как «сватовство по доверенности»12.

Позиция короля была неоднозначна. Ему нравился Филипп. Он описывал его матери как умного малого, с хорошим чувством юмора и толковой головой на плечах. В то же время он ревниво стремился сохранить семейную «четверку», которая символизировала тесную связь между членами его королевской семьи, чего ему недоставало в бесправном детстве. Елизавете едва исполнилось 20 лет, она не имела никакого жизненного опыта и вполне могла поменять свое мнение о принце, узнай она его получше.

Королева Мария отмечала силу характера своей внучки. Она говорила близкой приятельнице, леди Эйрли: «Елизавета твердо знает, чего хочет. В ней есть что-то непреклонное и решительное»13. Королева же хотела счастья своей дочери, но беспокоилась, что самоуверенному, независимому и честолюбивому Филиппу будет непросто смириться с подчиненной ролью, неизбежной в браке с будущей королевой.

Маргарет, очевидно, знала, что сестра готова ждать нужного момента для благоприятного решения родителей. Кроуфи отмечала, что «между сестрами не существовало секретов. Однажды Маргарет зашла в мою комнату и принялась по своему обыкновению вертеть в руках разные вещи, брала их в руки, рассматривала и ставила на место. Затем она опустилась на колени на коврик перед камином и внезапно спросила: «Кроуфи, вам нравится Филипп?» «Очень», – ответила я. Маргарет возразила: «Но он же не англичанин. Это имеет значение?» «Он прожил здесь всю свою жизнь», – сказала я. Долгое время она молчала. А затем очень мягко сказала: «Бедная Лил, ничего не может себе позволить. Даже любви!»14 Этот разговор доказывает, что, несмотря на свою ревность и обиду по отношению к сестре, Маргарет сильно ей сочувствовала и желала счастья.

Кардинальные перемены произошли летом того года в Балморале. Однажды в сентябре на охоте Елизавета терпеливо выслеживала и в конце концов уложила королевского оленя-самца с «короной» в 12 отростков. Вполне символично, ведь на это знаменательное лето она наметила себе еще одного королевского самца. Она с нетерпением ожидала разговора между принцем Филиппом и королем, который должен был состояться в отцовском кабинете. На этой исторической встрече Филипп официально попросил у короля руки его дочери. Король ожидал этого разговора и после обсуждения с женой неохотно дал свое согласие. Но оговорил определенные условия. Он подчеркнул, что Елизавета еще очень молода для принятия такого важного решения, и настоял на том, чтобы пара подождала «по крайней мере полгода, а может, и больше, прежде чем событие будет объявлено официально»15.

Потом пара пошла на прогулку по холмам и вересковой пустоши, и там, под меланхоличный свист одинокого кроншнепа, Филипп сделал предложение. Елизавета дала согласие. Однако планов относительно оглашения не было, несмотря на большой интерес прессы. Газеты подняли такую шумиху, что в сентябре 1946 года Букингемский дворец выпустил официальное заявление, отрицающее помолвку.

В конце войны королевская семья получила приглашение посетить Южную Африку от политически умеренного правительства во главе с премьер-министром Яном Смэтсом. Король понимал, что предстоит скорое прощание с семейной «четверкой», и решил, что в путешествие на срок 14 недель отправится вся семья. Исторический визит, намеченный на зиму 1947 года, рассматривался и как средство подбодрить болеющего короля, и как возможность поблагодарить южноафриканский народ за поддержку во время войны. Придворные уверяли удрученную принцессу Елизавету, что ее пригласили не просто составить компанию родителям и совсем не для того, чтобы разлучить с Филиппом. В день ее 21-го дня рождения, который приходился на 21 апреля 1947 года, незадолго до окончания визита, ей предстояло произнести в Кейптауне одну из самых важных речей в своей жизни. Ее тема – приверженность монархии и недавно образованному Содружеству наций. Этот союз тоже мог рассматриваться как своего рода брак, однако не того рода, к которому она стремилась.

Турне оказалось последней поездкой короля за океан и последней возможностью ухватиться за иллюзию нерушимой семейной сплоченности, прежде чем публично объявить о помолвке дочери. Позже он признавался дочери: «Я так хотел, чтобы ты поехала в Южную Африку. Наша семья, наша четверка, «королевская семья» должна остаться вместе»16. Более того, и король, и королева считали, что поездка даст возможность Елизавете еще раз подумать о своем романтическом будущем безо всякого внешнего давления. Как заметил один придворный, «сомнения не оставляли ее родителей. Они не говорили «ты должна или ты не должна выходить за принца Филиппа», но спрашивали: «Ты считаешь, что тебе следует за него выходить?» Ей ничего не навязывали. Король с королевой, в сущности, сказали: «Поедем с нами в Южную Африку, а потом решай»17.

Семья осознавала важность визита в Южную Африку, но для Елизаветы он означал отсрочку официального объявления помолвки до возвращения в мае, то есть через девять долгих месяцев. Решение отца прибегнуть к тактике проволочек расстроило Елизавету. Она впала в депрессию, совсем для нее нехарактерную. Дочь оставалась тверда в своем решении, но родители проявляли нерешительность, и поездка в Южную Африку рассматривалась ими как проверка чувств влюбленных. Даже Маргарет проявляла нетерпение, говоря Кроуфи: «Помолвка Лилибет затягивается на века»18. Но у пары не было выхода, как только согласиться на этот срок, особенно принимая во внимание тот факт, что принцу все еще предстояло пройти процедуру натурализации.

За два дня до отплытия и в атмосфере крайнего возбуждения прессы в отношении помолвки королевская семья отправилась на ужин к Маунтбеттенам в их лондонскую резиденцию на Честер-стрит. На вечеринке, на которой, конечно, присутствовал принц Филипп, общество развлекал Ноэль Кауард. Получение британского гражданства, в результате которого принц должен был стать Филиппом Маунтбеттеном, офицером Королевского флота, совпадало по времени с возвращением Елизаветы из путешествия.

Король Георг VI принял еще одно важное решение, которое имело совершенно непредвиденные последствия. По его распоряжению Питер Таунсенд в качестве шталмейстера сопровождал королевскую семью в поездке в Южную Африку. Понятно, что жена Таунсенда, Розмари, оставленная с двумя маленькими сыновьями в удаленном от города и плохо обогреваемом коттедже, без восторга приняла это известие. Ее не вдохновляла перспектива провести зиму, которая оказалась чрезвычайно холодной, в полном одиночестве. Письма мужа с восторженными рассказами о путешествии, которые Питер регулярно посылал, мало ее утешали. В то время как она с детьми встречала каждый день, дрожа от холода, его описания чудной погоды, изобильной еды и сменяющих друг друга пейзажей казались невольным издевательством.

Если Елизавета и Филипп переживали вынужденное расставание, то Маргарет и Таунсенду судьба подарила редкую возможность очень близко узнать друг друга. Елизавета рассматривала 14-недельное расставание с Филиппом как душевную пытку, разрываясь между чувством и долгом. Маргарет же радостно предвкушала поездку – ее ждали экзотические места, необычная кухня, колоритная культура, да еще в компании с блестящим героем войны. Обеим сестрам поездка представлялась необыкновенным приключением, к тому же они впервые отправлялись за пределы Британии. После семи лет жизни в условиях карточной системы и жесткой политики затягивания поясов казалось, что они отправлялись в субтропический рай, в страну бескрайнего неба, изобилия и тепла.

В день отплытия королевская семья собралась в парадном красно-золотом зале, называемом Bow Room, в Букингемском дворце. Елизавета выглядела «печальной», а Маргарет – «совсем взрослой в красном пальто и нарядной шляпке с перышком»19. Таунсенд провожал их до машины. Падал снег, предвещая грядущие холодные дни. Филиппу не позволили приехать ни на вокзал Ватерлоо, ни в Портсмут, откуда отплывал корабль HMS Vanguard.

И во время морского путешествия, и в поездке по стране влюбленная Елизавета впервые в жизни выглядела рассеянной и неохотно выполняла свои обязанности. Ее голова и сердце пребывали совсем в другом месте. По словам Бобо Макдональд, «Елизавета во время поездки жила в постоянном ожидании почты»20. Елизавета хандрила, а Маргарет пребывала в прекрасном настроении и необычайном возбуждении, и с ней нелегко было управляться в отсутствие Алы или Кроуфи. На корабле росло беспокойство относительно самочувствия короля. Несмотря на то что они направлялись в солнечные края, его здоровье, никогда не отличавшееся крепостью, ухудшилось. Вспышки гнева стали более частыми, он терял в весе, курил и пил безостановочно. Королева ухаживала за больным мужем, и ей пришлось положиться на Таунсенда в отношении досуга дочерей. Эта работа ему положительно нравилась.

Таунсенд впервые обратил внимание на Маргарет как на взрослую девушку предыдущим летом в Балморале. Вечерами после ужина гости собирались для игры в шарады, а Маргарет пела, аккомпанируя себе на пианино. Таунсенд вспоминал, что ее выступления отличались живостью: «Ее репертуар был разнообразен; она великолепно пела хиты из американских мюзиклов своим низким грудным голосом»21. В то время Таунсенд был не только вдвое ее старше, имел жену и двоих детей, но он не имел аристократического титула, а просто состоял на службе при дворе. Столь разное происхождение не давало им никакого шанса. Маргарет представляла собой взбалмошную и кокетливую молоденькую девушку совсем еще школьного возраста. Хотя она, безусловно, ему нравилась, но до сих пор если романтические мысли и приходили ему в голову, он не давал им ходу.

На борту корабля HMS Vanguard, а затем в поезде White Train Маргарет и Таунсенд оказались в опасной близости друг к другу, и с течением времени это расстояние все более сокращалось. Много позже Маргарет признавалась своей фрейлине Энн Гленконнер, что именно в Южной Африке, посреди колышущихся под порывами ветра трав саванны и бескрайних песчаных заливов, она поняла, что ее влечение к Таунсенду уже не было платоническим. «Каждое утро мы ездили верхом в этом удивительном краю с восхитительной погодой. Именно там я действительно влюбилась в него»22. Воспоминания об этих идиллических днях оставались с Таунсендом многие годы. В романизированных мемуарах «Время и шанс», опубликованных тремя десятилетиями позднее, в 1978 году, его воспоминания перекликаются с чувствами Маргарет: «Мы неслись в прохладном воздухе, через пески, через вельд, и это были самые прекрасные минуты дня»23. Этот ежедневный ритуал, так далеко от дома, стал прологом к головокружительному любовному роману, приведшему в конце концов к скандалу.

Очевидцы близкого общения между королевским шталмейстером и принцессой, стоявшей второй в линии престолонаследия, рассматривали это как легкое увлечение молоденькой девушки. И король с королевой, и Елизавета считали, что неловкие заигрывания представляли собой подростковые проявления ее кокетливой натуры, которую они наблюдали у Марго с детства. Таунсенд обладал свойством хорошего политика и придворного – способностью дать почувствовать человеку, с которым общаешься, что он единственный и неповторимый объект твоего внимания. Маргарет, с ее вечными жалобами на то, что она занимает второе место после Елизаветы, теперь упивалась его безраздельным вниманием. Даже король поддавался этой легкой и доверительной манере бывшего летчика-истребителя. Однажды, как вспоминал Таунсенд, король во время серьезного разговора с ним в машине вдруг «оборвал себя на полуслове», как бы напоминая себе: «О чем я думаю, разговаривая подобным образом, ведь я – король»24. Возможно, это отражало его внутреннее отношение к Таунсенду как к полноправному члену своей семьи, как к сыну, которого он никогда не имел. За исключением семьи, Таунсенд был единственным человеком, способным успокоить короля во время его приступов ипохондрии. Они становились все более частыми, что заставляло премьер-министра Смэтса сильно беспокоиться о его здоровье.

Конечно, королю и в голову не приходило, что молодой шталмейстер и младшая дочь находились на грани тайного романа, хотя ее жизнерадостность и кокетливость заметно возрастали с каждым днем. По мнению одного из знакомых, «она самая живая и непосредственная из всех членов королевской семьи за многие века, если не единственная»25. Основная функция Маргарет состояла в том, чтобы быть наследницей в запасе, а это оставляло ей массу свободного времени. Ведь все внимание королевского окружения занимали король и его прямая наследница.

Предстоящая речь Елизаветы и ее присутствие рядом с отцом давали надежду как на перемены, так и на прочную преемственность, а на принцессу смотрели как на прообраз способной молодой королевы Виктории, ждущей своего часа.

Центральным пунктом южноафриканской поездки стала речь Елизаветы в ее 21-й день рождения, которая транслировалась 21 апреля из Дома правительства в Кейптауне. Принцесса присягнула на пожизненную верность короне. Ее речь, услышанная 200 миллионами людей во всем мире, была результатом многочасовых репетиций и переписываний, так как первоначальный вариант король счел «слишком напыщенным». Она отрабатывала речь с корреспондентом Би-би-си Фрэнком Гиллардом, пока он наконец не счел ее «готовой и уверенной в себе»26. В этот знаменательный день, объявленный официальным праздником премьер-министром Смэтсом, принцесса начала свою семиминутную речь изъявлением преданности Содружеству наций в его стремлении к расовому равенству. «Я приветствую возможность обратиться ко всем народам Британского Содружества и Империи, где бы они ни жили, к какой бы расе ни принадлежали и на каком бы языке ни говорили» (по иронии судьбы, апартеид стал государственным законом в Южной Африке спустя всего год после королевского визита). Она заверила слушателей в своей личной приверженности монархии, произнеся трогательный, почти монашеский обет – целиком и полностью отдать свою жизнь служению короне и ее подданным: «Я заявляю перед всеми вами, что вся моя жизнь, будь она длинной или короткой, будет посвящена службе вам и нашей великой имперской семье, к которой мы все принадлежим. Но у меня не хватит сил, чтобы одной исполнить это обещание, если вы не окажете мне поддержку, и я призываю вас к этому».

Когда Елизавета в первый раз прочитала это место, она не смогла сдержать слез. На ее родителей оно произвело такое же впечатление во время трансляции радиообращения. Даже королева Мария потянулась за носовым платком и коряво вывела в своем дневнике: «Конечно, я плакала»27. Не удержался от слез и старый романтик Уинстон Черчилль.

Особенно была тронута Маргарет. Она сидела в Доме правительства и слушала речь сестры. Тогда она впервые осознала важность ее роли в истории. Присутствующие отметили ее «явно потрясенный вид» во время речи^28.

Утром своего дня рождения Елизавета находилась в Доме правительства, принимая поздравления и подарки со всего мира. Родители подарили ей пару брошей в виде листьев плюща от Картье, от королевского двора она получила брошь с бриллиантами, от своего Гренадерского полка – гренадерский значок с бриллиантами. Вполне вероятно, что самым желанным подарком стал подарок Филиппа – семейная Библия, обрамленная драгоценными камнями.

Во время королевского турне многие местные жители, от студентов до высокопоставленных гражданских лиц, ходили с ящиками для пожертвований. Они лавировали между машинами на дорогах и стояли на углах улиц, собирая деньги для подарка принцессе. Только в одном Йоханнесбурге удалось собрать баснословную сумму в £140 000. Но здесь, по крайней мере, люди действовали добровольно. В Родезии, ныне Зимбабве, более 42 000 школьников заставили пожертвовать свою недельную сумму на карманные расходы, не спрашивая их желания. Деньги пошли на брошь из платины, оправленную 300 бриллиантами, которую вручили принцессе. Самым печальным оказался эпизод с босоногим худым африканским мальчиком, который бежал за королевской машиной и размахивал чем-то вроде бумажки. За свое усердие он получил по голове зонтиком от королевы-матери, а полицейские повалили его на землю. А нищий бедняга только хотел внести свой посильный вклад в день рождения принцессы-миллионерши – в его руках оказалась банкнота в 10 шиллингов, что в то время равнялось $2.

Елизавета была не единственным членом королевской семьи, с радостью принимавшей щедрые подарки. В 1911 году во время Делийского дарбара благодарные индийские принцы и махараджи осыпали драгоценностями короля Георга V и королеву Марию. Королевская семья привезла из индийского турне горы бриллиантов, рубинов и золота.

Трюм Vanguard был завален коллективными подарками, а также фруктами, сладостями и даже чулками. На прощальном обеде Южно-Африканский Союз подарил королю 399 особым образом ограненных бриллиантов, предназначенных для украшения его ордена Подвязки. Королева получила чайный прибор из золота и бриллиант огранки «маркиз» в 8,55 карата. Маргарет и Елизавете подарили безупречные белые с голубоватым оттенком бриллианты в 6,5 карата от компании De Beers. В общей сложности королевская семья получила 540 камней на сумму £200 000 (около $10 миллионов сегодня). «Папе, маме и Маргарет подарили бриллианты в последний день пребывания, так что мы все будем очень важными, когда вернемся, – писала Елизавета бабушке. – Я думаю, в Южной Африке больше не осталось красивых бриллиантов»29.

Празднования завершились балом, на котором Елизавета появилась в платье из белого шелкового тюля, «искрящегося стразами и блестками». Премьер-министр Смэтс преподнес ей золотой ключ от города и шкатулку с 21 идеально ограненным калиброванным бриллиантом. Когда Елизавета открыла шкатулку, то ахнула. За это ей пришлось заплатить танцем с нервным молодым человеком, который наступал ей на ноги и загнал в решетку перед камином в бальном зале. Последние гости, покидая зал, видели, как сестры, скинув бальные туфли, растирали лодыжки и хихикали.

Драгоценности и деньги, которыми осыпали Елизавету и других членов королевской семьи, расценивались как проявление любви, восхищения и верности со стороны южноафриканцев по отношению к монаршим гостям. Таунсенд романтически описывал, с одной стороны, любовь и привязанность членов королевской семьи друг к другу, а с другой – всенародную любовь к этому квартету. Он писал: «Их привязанность друг к другу ощущалась постоянно, волны любви шли от отца к матери, от сестры к сестре, от родителей к дочерям и обратно. Эти волны выплескивались во внешний мир, они трогали тысячи миллионов сердец, что, в свою очередь, порождало обратную гигантскую волну любви к монаршей семье»30. Принимая во внимание тот факт, что правительство Смэтса вскоре было свергнуто и ему на смену пришла жестокая система апартеида, Таунсенд, собравшийся купить ферму в Трансваале, явно витал в облаках. Когда он возвратился домой, жена быстро вернула его на землю.

Во время турне Елизавета как будущая королева неизбежно находилась в центре внимания. Маргарет, по наблюдениям Таунсенда, играла роль «в целом неблагодарную, ибо по сравнению с сестрой, наследницей трона, она представляла собой куда менее значительную фигуру»31. Элегантная, полная жизни и брызжущая весельем принцесса осознала во время 10-недельного турне, самого длинного путешествия, совершенного с сестрой и родителями, что неважно, какие слова она скажет или что сделает, – ей навсегда уготована роль второй скрипки подле сестры. Так было и так будет. Она шла позади родителей и Елизаветы во время бесконечных остановок в этой южноафриканской одиссее и все более ясно понимала, что рассчитывать на собственное счастье и приключения она может только за пределами родной страны, где она обречена жить в вечной тени сестры.

Было бы неудивительно, если бы подарки и внимание, которыми осыпали Елизавету, разделили сестер, но на самом деле они только сблизились. На этот раз их роли, казалось, переменились. Маргарет проявляла уверенность и оптимизм, а Елизавету одолевали мрачные сомнения. Быстрое взросление Маргарет не ускользнуло от внимания Томми Ласселса. Он описывал ее как симпатичную и приятную собеседницу, мало похожую на свой обычный образ «испорченной девчонки». Елизавета сходила с ума по Филиппу и с нетерпением ожидала от него писем. Маргарет играла роль солнечного лучика, у нее Елизавета находила постоянную поддержку и ободрение, особенно когда ей в голову лезли мысли о том, что отец может нарушить свое обещание и не позволит выйти замуж за Филиппа.

Хотя Маргарет на публике сияла улыбками и позволяла себе озорные выходки – например, закатывала глаза во время длинных и занудных речей, – в глубине души у нее крепло гнетущее чувство, что, если все пойдет по плану, она навсегда потеряет сестру. Это предчувствие надвигающихся перемен усугубилось внезапной смертью Алы, няни Маргарет, с которой она жила в одной комнате в течение 15 лет. Ала составляла часть повседневной жизни Маргарет, с ней она проводила больше времени, чем с собственной матерью. Потеря причинила ей глубокую боль, но так далеко от дома Маргарет не могла ничем помочь. Она только послала длинное письмо и цветы Гарольду, брату Алы.

Девушки изменились и в других отношениях. Из Британии они уплыли новичками королевского протокола в отношении «гастрольного» турне, а возвращались закаленными ветеранами, настоящими профи в том, как общаться с людьми или как вести себя на торжественном гала-ужине. Ласселс отмечал, что, «несмотря на то что в поездке было немало моментов, которые казались им обеим невыносимыми, они великолепно с ними справлялись»32. Елизавета удостоилась его наивысших похвал. «Она обладает стабильностью и обаянием принцессы Марго, но еще и удивительной внимательностью к удобствам других людей, такое бескорыстие нехарактерно для этой семьи»33. Другими словами, будущая королева думала не только о себе.

Королевская делегация вернулась в Англию в мае 1947 года. Страна только что пережила самую жуткую зиму за всю историю. Миллионы людей стали жертвами массовых наводнений, снежных завалов, транспортного коллапса, иссякших запасов угля и карточной продуктовой системы, еще более суровой, чем в военные годы. Приглушенное недовольство королевской семьей, отсутствующей во время тяжелой для страны зимы, быстро сменилось обеспокоенностью, когда в прессе появились фотографии вернувшегося короля. (Конечно, нигде не было и намека, даже со стороны радикальных лейбористов в парламенте, на драгоценности и другие преподношения королевской семье.)

Предполагалось, что турне в солнечных широтах вернет ему силы, однако король приехал изможденным, с запавшими щеками. В поездке он похудел на 17 фунтов[8]. Королева по приезде собрала консилиум медицинских светил. Вскоре Георг VI перенес несколько серьезных, с каждым разом все более угрожающих жизни операций, которые чередовались долгими периодами восстановления. Он постепенно превращался в инвалида.

Елизавета, по словам очевидцев, пустилась в пляс на палубе Vanguard, когда корабль подплывал к Портсмуту, и обрела хорошее расположение духа, как только ступила на родную землю. Филиппу не разрешили встретить королевскую делегацию в порту, однако двумя днями позже он направился в Букингемский дворец, получив увольнительную на курсах младших морских офицеров в Коршэме, в графстве Уилтшир. Назначенная встреча с королем имела двоякую цель – обсудить помолвку и поблагодарить монарха за возможность стать гражданином Великобритании. Во время встречи король под предлогом поиска фотографий южноафриканского визита вышел из кабинета, оставив Филиппа одного. Тут же в комнату вошла сияющая Лилибет в радостном предвкушении встречи с возлюбленным.

По приезде король дал понять влюбленной паре, что он не готов объявить об их помолвке. Филипп получил английское гражданство еще в феврале, но короля беспокоила мысль о том, что принц имел близких родственниц, состоявших в браке с нацистами. Он не высказывал своих опасений вслух, но понимал, что такой выбор вряд ли приведет в восторг измученное войной население. Его план состоял в том, чтобы Филипп, теперь просто лейтенант королевского флота Великобритании Филипп Маунтбеттен, стал частью придворного антуража, а не каким-то чужестранным пришельцем. Упор делался на поддержку прессы. Королевские советники, а также лейтенант Маунтбеттен и сам лорд Маунтбеттен общались с редакторами газет Daily Express и Sunday Express, расписывая достижения принца в Англии и его выдающееся военное прошлое. Маунтбеттен писал и встречался с различными членами парламента, включая члена партии лейбористов Тома Дриберга, подчеркивая, что Филипп в своей жизни провел всего лишь первые три месяца жизни в Греции и даже не говорил на греческом.

Эта продуманная стратегия неизбежно оттягивала срок объявления помолвки, но подготавливала благоприятную почву. Имя Филиппа, например, регулярно включалось в придворный циркуляр[9]. Отец Елизаветы довольно произвольно выбрал дату 15 июля для объявления о помолвке. Какими бы ни были родительские опасения короля и королевы, выражение лица их дочери не оставляло никаких сомнений в ее чувствах. «Она вся светилась, – отмечал друг семьи, присутствовавший на мероприятиях Недели королевских скачек в Аскоте, когда Филипп и Елизавета без устали танцевали на балу в Красной гостиной Виндзорского дворца. – Улыбка, которая раньше говорила о застенчивости, теперь выражала уверенность. Внезапно она обрела чрезвычайную женственность. Она стала более обаятельной и как-то вдруг превратилась в молодую женщину»34. За время отсутствия она стала взрослой в прямом и переносном смысле.

Рядом с Филиппом Елизавета казалась «более беззащитной, но, что любопытно, менее застенчивой»35. Филипп служил ей опорой, осознавала она это или нет. Незадолго до объявления помолвки друг Филиппа пошутил: «Ты выбрал не ту девушку. Маргарет куда более красива». Филипп парировал: «Ты бы так не говорил, если бы знал их. Елизавета мила и добра, совсем как ее мать»36. Он занялся переделкой апартаментов невесты в Букингемском дворце. За несколько месяцев некогда бесприютный молодой человек обнаружил неожиданный талант в наведении домашнего уюта.

Ждать пришлось меньше, чем они предполагали. Когда мать Филиппа, принцессу Алису, в характерном сером монашеском платье увидели входящей в ювелирный дом Филиппа Антробуса в центре Лондона, игра закончилась. Она приходила забрать кольцо и браслет, для которых извлекла бриллианты из двух фамильных тиар. Новость быстро разлетелась, и король, смирившись со свершившимся фактом, сделал официальное заявление 9 июля, чем привел молодую пару в полный восторг. Для нации, еще не поднявшейся с колен и не оправившейся от жесткой политики затягивания поясов, объявление о помолвке стало освежающей, хотя и короткой передышкой. На следующий день немногочисленные счастливцы, которым довелось присутствовать на приеме в саду Букингемского дворца, могли лицезреть счастливую пару и то самое кольцо. Толпа разразилась приветственными криками, когда пара подошла к Чайному павильону.

При обсуждении с отцом дня свадьбы Елизавета предложила назначить дату до Рождества. Король, как обычно, медлил и хотел оттянуть срок до весны или лета 1948 года. Принцесса и слушать не хотела. Она доказывала, что они слишком долго ждали помолвки и поэтому свадьбу нельзя откладывать. На этот раз король уступил доводам дочери, и свадьбу назначили на 20 ноября.

Вполне естественно, что принц, несмотря на беззаботность и уверенность в себе, не мог не думать о последствиях женитьбы на будущей королеве. Это никоим образом не касалось его чувств к ней, но относилось к жесткому регламенту придворной жизни. Он поделился своими опасениями с кузиной Патрисией Маунтбеттен на одной из двух холостяцких вечеринок перед свадьбой: «Я не знаю, назвать ли свою настойчивость в деле заключения этого брака смелостью или глупостью»37. Его кузина, понимая, что вопрос риторический, ответила: «Я совершенно уверена, что это смелый поступок». Как она позднее вспоминала, «мы понимали, что он не просто приобретает близких родственников, в придаток он получает все составляющие придворной жизни. Он очень хорошо понимал, что впереди его ждут трудности»38.

Что это за «трудности», он почувствовал во время своего первого визита в Балморал в качестве будущего члена королевской семьи. Многие из гостей, включая брата королевы Дэвида Боуз-Лайона, аристократические кланы Элдонов и Солсбери противились браку вплоть до июльского объявления о помолвке. Филипп знал об их враждебном отношении и старался вести себя безупречно после официального обручения, когда они прибыли в Эдинбург с визитом. Он следил за тем, чтобы стоять на почтительных два шага позади Елизаветы, когда она произносила речи. Он поставил долг выше гордости – этот фактический и символический жест не остался незамеченным при дворе. Каждый шаг пришельца пристально изучался и взвешивался. Первое лето в Балморале оказалось непростым для Филиппа: он постоянно ощущал себя под микроскопом, как со стороны потенциальных союзников, так и со стороны недоброжелателей. Шуточный реверанс будущего зятя, одетого в слишком короткий килт, одолженный у кого-то, пришелся королю явно не по вкусу. Филипп еще не до конца осознал его щепетильное отношение к выбору костюма и надлежащим правилам поведения. Из этого эпизода можно заключить, что Филиппу предстояло непростое вхождение в круг «четверки».

Все эти тревоги и сомнения потонули в общенациональной эйфории, охватившей страну в связи с предстоящей свадьбой – первым пышным празднеством после коронации Георга VI десятью годами раньше. В дни перед торжеством репетиции сменялись приемами, торжественными ужинами и балами. Для некоторых дам формальности этикета представляли определенные трудности. Принцесса Елизавета была не единственной коронованной особой, вынужденной сидеть во время торжественных ужинов в тиаре, которая тисками сжимала голову. После одного из таких вечеров принцесса присела на ступеньке лестницы, сняла тиару и стала массировать голову. Накануне свадьбы часть из 2583 свадебных подарков разместили рядом с подарками королевской семье в Сент-Джеймском дворце. Королева Мария подарила целую шкатулку драгоценностей, георгианское столовое серебро, старинную китайскую ширму, несколько столов из красного дерева, постельное белье и даже настольные лампы. Король с королевой подарили Елизавете множество ожерелий и серег, украшенных сверкающими сапфирами, бриллиантами и рубинами. Маргарет преподнесла самый практичный подарок – дюжину бокалов для шампанского с гравировкой и набор для пикника. К ним она присовокупила чернильную подставку из серебра, возможно в память о том далеком дне, когда она вылила чернила на голову сестры в детской.

В день свадьбы Филипп стал Его Королевским Высочеством бароном Гринвическим, графом Мерионетским и герцогом Эдинбургским (днем ранее его посвятили в рыцари ордена Подвязки). Для одного дня получилось немало, особенно если учесть, что получатель титулов уложил все свои пожитки в два чемодана, а на свадебную церемонию явился в штопаных носках.

Удивительно, но в этом «управляемом хаосе» Маргарет оставалась довольной и уравновешенной. Кроуфи проницательно заметила: «Маргарет была приветлива и радовалась счастью сестры. Она вырастала из своих детских обид на то, что ей меньше дозволено, или на то, что шлейф ее платья короче сестринского»39. Наверное, она, как и ее отец, в конце концов смирилась с тем, что время не остановишь и пора расстаться с мечтами о растянутом во времени детстве. Хотя это была неплохая идея, ведь Елизавета провела предсвадебную ночь в своей детской, рядом с младшей сестрой^40.

В день свадьбы более 200 миллионов человек прильнули к радиоприемникам, передававшим прямую трансляцию свадебной церемонии. Многие тысячи почитателей выстроились вдоль улиц, примыкающих к Вестминстерскому аббатству. После долгих восьми лет контроля и ограничений этот спектакль приветствовали с радостным одобрением: он отвлекал от послевоенных трудностей. Парадокс заключался в том, что самое радикальное правительство в британской истории – при нем была создана национальная система здравоохранения, национализированы железные дороги, электро- и водоснабжение, перераспределено имущественное достояние посредством изменений в налоговой базе – возглавило свадебные мероприятия на фоне неослабевающих национальных проблем. Министр финансов Хью Далтон назвал 1947 год «annus horrendus»[10] для нации. Помимо катастрофически холодной зимы на нацию обрушился топливный кризис, который привел к остановке заводов и оставил миллионы людей без работы. Это, в свою очередь, вызвало финансовый крах и приостановило процесс восстановления. Небольшая группа лейбористских членов парламента написала письмо Главному кнуту – должностному лицу в парламенте, – выражая свое возмущение по поводу расходов на свадебное торжество. Министр финансов Далтон, сам не большой сторонник монархии, подтвердил, что все расходы на свадебные торжества пошли из Цивильного листа – части государственного бюджета, выделяемой на содержание королевской семьи. Исключение составляли лишь уличные украшения за воротами дворца и вдоль Уайтхолла, на которые пошли деньги налогоплательщиков.

Оказалось, что, несмотря на нехватку хлеба, народ жаждал зрелищ. Неделя королевских свадебных торжеств представляла собой сплошной красочный карнавал. Он дал возможность как жителям Британии, так и всей Британской империи вновь почувствовать свою историческую связь с древним институтом монархии. Свадьба напомнила всем о ее объединяющей роли. Как писал один американский обозреватель, свадебные торжества соединили в себе черты «кинопремьеры, выборов, первенства по бейсболу и ночь Гая Фокса в одном флаконе»41. Или, как выразился Черчилль, свадьба стала «вспышкой света на трудной дороге, по которой мы должны идти»42. По большому счету, и мужское, и женское население не видело ничего предосудительного в такой возможности развлечься, пусть и ценой огромных затрат. 60 процентов опрошенных высказали полное одобрение торжествам. В то время как социально-исследовательский проект «Общественное мнение», выяснявший настроения масс, обнаружил некоторые признаки оппозиции свадебному торжеству, в основном из-за финансовых расходов, подавляющее большинство народа радовалось возможности ненадолго расслабиться после восьми лет строгого контроля.

В то время как на улицах нарастало возбуждение, во дворце разворачивалась драма. В отличие от скромных приготовлений жениха – ему предстояло предстать перед алтарем в своей повседневной форме лейтенанта флота – Елизавету и ее восемь подружек обслуживал знаменитый кутюрье Норман Хартнелл со своей командой. Облачение принцессы в атласное платье цвета слоновой кости, созданное по мотивам образов Боттичелли, заняло два часа. Свадебный наряд был расшит йоркскими розами, колосьями пшеницы и цветками апельсина из жемчуга и хрусталя. Это выдающееся произведение швейного искусства создавалось в течение семи недель командой из 350 портних. Платье и его тема – возрождение и обновление – обсуждались в правительстве, так как лейбористский премьер-министр Клемент Эттли выразил сомнение по поводу лионского шелка, который, возможно, производился в стране, только что воевавшей с Британией. На это Хартнелл веско заметил, что шелковые черви были выходцами из националистического Китая. Принцессе Маргарет и семи другим подружкам предназначались политически нейтральные платья из шелкового тюля, усыпанного звездами^43.

Во дворце во время облачения Елизаветы в свадебный наряд среди персонала потихоньку распространялась паника. Исчез свадебный букет, а вместе с ним и любимая жемчужная нить принцессы. Затем возникла суматоха из-за сломавшейся франж-тиары. Тиару починил королевский ювелир, а жемчуг и букет нашлись в последний момент.

Наконец, когда невеста была готова, королевские гости собрались на площадке перед дворцом. Во главе процессии ехала карета с королевой и принцессой Маргарет, за ней следовали кареты иностранных правителей, затем свита королевы и свадебный распорядитель. Когда королевская процессия прибыла в Вестминстерское аббатство, королева Мария встала во главе процессии, за ней последовали королева и иностранные суверены. Аббатство приняло в своих стенах самое большое собрание королевских особ с момента начала войны в 1939 году. Как вспоминала Маргарет: «Это было гигантское скопление народа. Люди, которые голодали на холодных чердаках по всей Европе, вдруг снова вышли на свет»44. В сомкнутых рядах, однако, зияла брешь из-за отсутствия герцога и герцогини Виндзорских, а также сестер Филиппа. Виндзоры оставались в изгнании, а сестры Филиппа отсутствовали потому, что были замужем за нацистами-аристократами и их присутствие сочли слишком скандальным. Это серьезно расстроило Филиппа, он всегда тепло относился к своим четырем сестрам.

После оглушительных звуков труб невеста с отцом вступили под своды аббатства. «Я был горд и счастлив, что ты находилась так близко от меня во время этого длинного прохода по Вестминстерскому аббатству», – писал король дочери позднее^45. В то время как король и принцесса шли к алтарю, «тонкие и бледные лучи солнца пробились сквозь витражные окна», придавая сцене неземной оттенок. Елизавета, почти без макияжа, выглядела бледной и хрупкой, вуаль подчеркивала ее изящество и создавала «белое облако вокруг нее»46. Лучи, проникающие сквозь высокие окна, и свет от канделябров отражались на ее усыпанном драгоценностями наряде – они сверкали и переливались в полумраке.

Сразу за сияющей невестой и на три шага впереди остальных подружек шла Маргарет – одна. Три раза она останавливалась, чтобы поправить длинный шлейф на платье сестры^47. Среди многих незабываемых моментов эта сцена особенно запомнилась. Образ двух сестер, которых привыкли всегда видеть вместе, каждой из которых теперь предстояло идти своим путем, тронул многие сердца, а особенно членов семьи и друзей.

Король поневоле был тронут до слез, когда Елизавета проходила вместе с мужем мимо родителей по пути к выходу. Она присела в поклоне сначала перед отцом, потом перед матерью. Король никогда не поощрял дочерей к реверансам, но со стороны принцессы это был символический жест благодарности. Затем все вернулись во дворец на свадебный завтрак. Филипп произнес короткую речь, а новобрачная выразила свое заветное желание, чтобы «Филипп и я были так же счастливы, как мои отец и мать»48.

Даже самые заядлые скептики удивились бы, прочитав искреннее и задушевное письмо, написанное впоследствии Филиппом своей теще-королеве. Он уверял ее в своем стремлении неустанно заботиться о ее дочери: «Лилибет является единственным существом в мире, представляющим для меня абсолютную ценность, и все, о чем я мечтаю, – это соединить нас в новое единое целое, что не только поможет противостоять всем направленным на нас ударам, но и положительно скажется на нашей жизни»49.

На свадебном завтраке Маргарет занималась организацией сьемки общей фотографии, призывая гостей: «Давайте же, идите все сюда!» Она казалась чрезвычайно счастливой. Позже Кроуфи отмечала: «Надеюсь, что гости не были слишком заняты невестой и обратили внимание на ее младшую сестру. Она держалась с чрезвычайным достоинством и грацией. Король и королева неоднократно обменивались улыбками и ободряющими взглядами»50. Они надеялись, что младшая дочь найдет себе партнера такого же чуткого и верного долгу, каким оказался Филипп.

День еще не подошел к концу. Елизавета и Филипп переоделись в теплую одежду, чтобы отправиться в свадебное путешествие в загородное поместье Маунтбеттенов Броудлендс. Когда они садились в открытое ландо, начался мелкий холодный дождь. Машина рванула вперед, и за ней побежали король, королева, Маргарет и другие гости, осыпая новобрачных белыми бумажными лепестками. Все провожали машину взглядами, пока она не исчезла в надвигающемся зимнем мраке.

В тот вечер, когда молодожены ехали к своему сельскому приюту, Букингемский дворец окутал густой туман, а непрекращающийся дождь усилился. Маргарет направлялась в свою комнату, чтобы переодеться для небольшой вечеринки подружек невесты. Проходя по коридору, она внезапно замедлила шаг у двери в теперь уже бывшие апартаменты Елизаветы. Она помедлила, а затем поспешила продолжить свой путь.

Это был радостный день, но с привкусом печали. Когда вечеринка закончилась, Маргарет с волнением рассказала Кроуфи о чувстве глубокой утраты, которое она так хорошо маскировала в течение всего свадебного дня. Она призналась гувернантке: «Я не могу представить себе жизни без нее». Кроуфи, у которой был возлюбленный в Шотландии, ответила: «Ничего, скоро наступит ваш черед»51. Однако Маргарет вновь оказалась младшей сестрой, оставленной в одиночестве в Букингемском дворце. На этот раз она чувствовала себя более одинокой, чем тогда, когда Елизавета вступила в ОВД или стала заниматься по отдельной академической программе. Ее подруга, товарищ по играм, советчик, компаньон и наставник ушла. Это означало конец целой эпохи и начало нового этапа жизни как для Маргарет, так и для Елизаветы.

Глава 4

Долгое прощание

Первая неделя медового месяца была, как жаловалась Елизавета, «вульгарной и мерзкой»1 из-за постоянной осады прессы и толп любопытных, жаждущих увидеть молодоженов. Во время воскресной службы в аббатстве Ромси, на которой они присутствовали, зеваки, не сумевшие протиснуться внутрь, взбирались на могильные плиты, многие притаскивали стулья или прислоняли лестницы к стенам, чтобы поглазеть на пару через церковные окна.

Устав от существования, похожего на жизнь обитателей зоопарка, супружеская пара ускользнула в местечко Биркхилл в Шотландии. Они поменяли уютный комфорт большого поместья на спартанское, занесенное снегом убежище. Уединение доставляло им наслаждение, они виделись только с Бобо Макдональдом и Джоном Дином, камердинером Филиппа, разместившимися неподалеку. Когда озноб Филиппа обернулся сильной простудой, жена сама ухаживала за ним. Она писала семье, что, несмотря на насморк и чихание, они все равно чувствовали себя на седьмом небе. Король отвечал несколько меланхолически: «Когда я протягивал твою руку архиепископу, я чувствовал, что потерял что-то очень ценное. Наша семья, наша четверка, Королевская Семья должна остаться вместе, конечно с пополнением в подходящее время!» В конце письма он признавался: «Твой уход оставил огромную пустоту в наших жизнях, но помни, что твой старый дом по-прежнему ждет тебя, возвращайся сюда как можно чаще»2.

Желание короля исполнилось значительно раньше, чем ожидалось. Елизавета и Филипп вернулись в Лондон, оставив позади холодную шотландскую зиму, как раз к 52-му дню рождения короля. Они не имели собственного жилья, так как официальная резиденция молодой пары Кларенс-хаус, заранее выбранная для них королем, восстанавливалась и еще не обрела жилого вида. Ремонтом полуразрушенного дома занимались 55 человек.

Произошло неизбежное – «четверка» превратилась в «пятерку». Король, привыкший к роли пастуха своего стада, теперь столкнулся с молодым и энергичным выскочкой в тот момент, когда его собственное здоровье пошатнулось. Филипп тратил избыток энергии на игры в сквош и бадминтон, проходившие в упорной борьбе, часто в паре с Питером Таунсендом. «Эти спортивные поединки оставили у меня впечатление о принце, которое не изменилось с тех пор, как об общительном, умном и довольно неуступчивом экстраверте», – вспоминал Таунсенд^3.

Могучее здоровье Филиппа находилось в разительном контрасте со здоровьем короля, который в свои 50 с небольшим лет был уже не тот, каким отправился в Южную Африку. Война завершилась уже два года назад, но его шрамы, как физические, так и моральные, еще не затянулись. Морщины на лице стали глубже, черные круги под глазами обозначились еще резче, а болезненные судороги в ногах стали почти нестерпимыми. Все это еще усугублялось его многолетним пристрастием к курению и выпивке.

В семье менялся баланс взаимоотношений. Елизавета всегда была послушна воле отца, а теперь она постепенно приучалась к роли сиделки, заботящейся о его здоровье и его настроении. Тогда же королева и Маргарет, обе любившие искусство, музыку и театр, стали более тесно общаться. Они придавали живость любой вечеринке. Обе любили Балморал и Сандрингем, но не принимали участия в ежедневных охотничьих вылазках и облавах, хотя королева была порой не прочь посидеть с удочкой на берегу реки Ди.

Кроме того, с момента своего возвышения Филипп стал проявлять больше властности, что пришлось не по вкусу его невестке. Молодожены хотели приобрести Саннингхилл на территории Виндзорского парка в качестве загородного поместья, но дом сгорел незадолго до свадьбы. Тогда пара выбрала Виндлесхем Мур. Маргарет стала там постоянной гостьей. Однако она не совсем одобряла хозяина, офицера морского флота, который перенес манеру отрывистых команд и лаконичный стиль разговора с корабельного мостика в свою личную жизнь.

Однажды Филипп запретил прислуге подавать Маргарет завтрак в постель, что было ее воскресной привычкой. Он брал командный тон, когда они втроем отправлялись на вечеринку. Если Маргарет хотела остаться подольше, Филипп просто приказывал принести ее пальто, чтобы уйти всем вместе. Такое обращение Филиппа злило Маргарет, и она поначалу реагировала на него в обычной манере подростка на пороге 18-летия – с небрежным безразличием и упрямством.

Но сестры по-прежнему были близки. Когда в апреле 1948 года Елизавета по секрету сообщила о своей первой беременности, Маргарет стала проявлять о ней еще большую заботу, не высказав ни капли зависти, – а ведь теперь ее место в ряду претендентов на престол отодвигалось. Предстоящее прибавление в семье привело всех в радостное возбуждение. Молодожены выполнили свой долг, и будущее династии было обеспечено. Елизавета не собиралась отказываться от первого зарубежного государственного визита в Париж, намеченного на май. О ее беременности пока знали лишь члены семьи. Она не только чувствовала уверенность в отношении языка – годы обучения с мадам де Белег не пропали даром – но и с нетерпением ждала возможности обновить великолепные вечерние платья от Нормана Хартнелла, предназначенные для торжественных приемов.

Визит, который назвали «реваншем норманнского завоевания»4, стал полным триумфом, если судить по многотысячным толпам людей, мечтавших взглянуть на принцессу и ее бравого мужа. Елизавета вернулась в Англию другой – более царственной и величественной. Теперь на нее смотрели как на самостоятельного посланника своей страны, а не просто тень своего отца. Объявление о беременности в День дерби 4 июня означало, что с рождением первенца в ноябре 1938 года принцесса станет персоной года.

Эти новости пришлись весьма ко времени, так как здоровье короля ухудшалось. Во время ежегодной поездки в Эдинбург в августе он пожаловался Таунсенду: «Что происходит с моими чертовыми ногами? Они не слушаются, как им положено». Страстный любитель пеших прогулок, теперь он не мог подняться по склону холма Трон Артура, который был хорошо виден из окон Холирудского дворца. Боль стала постоянной, а по временам невыносимой, но король скрывал свое состояние от всех, за исключением Таунсенда. Георг VI принимал участие в августовском праздновании 18-летия Маргарет. Ей впервые назначили фрейлину, Дженнифер Биван, что стало для принцессы самым драгоценным подарком. Наличие молодой придворной дамы наконец давало возможность Маргарет выезжать без обязательного сопровождения сестры, матери или кого-то из придворных, а значит, пришла долгожданная свобода.

В ее распоряжении оказался и Питер Таунсенд, который сопровождал принцессу в первом самостоятельном официальном визите. В октябре, за месяц до свадьбы сестры, они прилетели в Белфаст для участия в церемонии спуска на воду лайнера Edinburgh Castle весом в 28 700 тонн. С тех пор ходят упорные слухи о том, что Таунсенда по ее желанию разместили в комнате, примыкающей к спальне принцессы в замке Хиллсборо. Никто никогда даже намеком не обмолвился о нарушении правил приличия. Однако если бы история о женатом мужчине, спавшем в соседней с сестрой королевы комнате, просочилась в прессу, это спровоцировало бы нежелательный скандал^5.

В сентябре в сопровождении своей новой фрейлины Дженнифер Биван и Питера Таунсенда Маргарет совершила официальную поездку в Амстердам, представляя короля на инаугурации королевы Юлианы Нидерландской. Принцесса ростом всего в пять футов[11] выглядела очень юной и несколько потерялась в окружающей ее толпе. Именно во время этого визита, в отсутствие сопровождающего ее придворного или члена королевской семьи, окружающие впервые заметили явное взаимное притяжение между королевским шталмейстером и королевской дочерью. «Они все время переглядывались, даже во время официальных мероприятий», – вспоминала одна из присутствующих дам^6. Принцесса выглядела потрясающе в сверкающей тиаре, одолженной у сестры, и в кремовом, расшитом жемчугом платье от Нормана Хартнелла. В тот вечер на балу в международном культурном центре ее сияющий вид бросался в глаза, когда она танцевала с полковником ВВС. Они не уходили до трех ночи. Быстро распространились слухи о том, что Маргарет зашла слишком далеко, «опираясь на Таунсенда и держа его за руку». Его воспоминания, однако, сильно разнятся в оценке событий того вечера. Он жаловался на духоту, скопление народа, что не доставило ему никакого удовольствия.

Однако позже Таунсенд признал: «не осознавая этого, я увлекся и оказался немного дальше, чем нужно, от дома и немного ближе к принцессе»7. Он все больше видел в ней не столько неопытную девушку, находившуюся под его опекой, сколько привлекательную и соблазнительную женщину. Таунсенд целиком и полностью организовал визит Маргарет – давал рекомендации, как себя вести, и даже писал для нее короткие речи, если ей предстояло выступать. Биограф Маргарет пишет, что растущее влечение оставалось дружески-невинным, не более чем «непринужденными и простыми отношениями, основанными на взаимной приязни, доверии, общих интересах и вкусах и восхищении»8.

Нужно отметить, что в этот поворотный момент, когда отношения стали перерастать в нечто более глубокое, Таунсенд понял, что оказался в ловушке распадающегося брака. Его жена перестала разделять его устремления. Южноафриканский вояж породил в ней желание «расширить горизонты и выйти за пределы узких рамок дома»9. Эти горизонты по иронии судьбы начинались и заканчивались рабочими границами – Букингемским дворцом. Когда он обнаружил, что жена изменяет ему с гвардейским офицером, это в конце концов привело к распаду брака.

Но на какое-то время зарождающийся роман Маргарет отодвинулся на второй план из-за более серьезных событий. Вернувшись в Балморал из Амстердама, они узнали, что король наконец сообщил докторам об изнуряющих болях в ногах. Не желая поднимать шум, он тайно пытался облегчить боли при помощи гомеопатических средств и совершал пешие прогулки по вересковой пустоши. Промедление почти стоило ему жизни. Доктора пришли в ужас от его состояния и обратились за советом к крупному специалисту по сосудистым заболеваниям. Профессор Джеймс Лермонт, приехавший на консультацию из Эдинбурга, поставил неутешительный диагноз. Король страдал от болезни Бюргера, или воспаления артерий. У него уже началась гангрена, и впереди зловеще маячила перспектива ампутации. Угрожающее состояние здоровья осложнялось циррозом печени и неуточненным заболеванием легких, возможно раком.

Король настоял на том, чтобы на время скрыть новости от Елизаветы, так как роды ожидались со дня на день. Спустя два дня после того, как королю поставили диагноз, Елизавета родила сына, Чарльза Филиппа Артура Георга, весом в семь фунтов и шесть унций[12]. За воротами Букингемского дворца началось стихийное празднование, народ приветствовал каждую машину, въезжающую и выезжающую из дворца. Маргарет узнала новость во время официальной поездки в Шеффилд. По некоторым сведениям, она пустилась в пляс вокруг разложенного в честь события костра и сказала: «Полагаю, теперь меня будут звать тетушкой Чарли»10. Эта ненароком оброненная фраза пристала к ней на всю жизнь.

Спустя два дня, 16 ноября, король признал, что долгожданное турне по Австралии и Новой Зеландии придется отложить. Он дал разрешение обнародовать медицинский бюллетень, в котором говорилось, что все запланированные мероприятия с его участием откладываются на неопределенное время. Отцовская болезнь, с одной стороны, потрясла Маргарет, а с другой – повергла в уныние. Она с таким нетерпением ожидала поездки, в которой ей предстояло сопровождать родителей! Столько счастливых часов она провела, выбирая многочисленные наряды, а теперь им суждено было вернуться в гардероб. Через несколько недель король немного поправился, и ему уже не угрожала ампутация ноги. Он чувствовал себя относительно хорошо и даже смог присутствовать на церемонии крещения принца Чарльза, состоявшейся в декабре в белой, отделанной золотом Музыкальной комнате Букингемского дворца.

Во время обряда крещения Маргарет в роли крестной матери держала малыша на руках. Его облачили в то же самое крестильное одеяние из хонитонского кружева, в котором крестили и ее, и сестру. После церемонии крещения обе сестры согласились взять на себя больше официальных функций отца, выздоровление которого шло очень медленно. На обеих сестер, в особенности на предполагаемую наследницу, с надеждой смотрели как на новое королевское поколение, в то время как король неумолимо уходил в прошлое. В семье с ним становилось все труднее справляться. Всегда подверженный вспышкам гнева, во время долгого и мучительного лечения он все больше проявлял несдержанность. Время от времени он срывался на крик, который один из придворных называл «ганноверским лаем». Принцы и короли вообще имели привычку кричать на служащих и прислугу по любому поводу. Энергичного короля его состояние, безусловно, угнетало. Он любил находиться на свежем воздухе, а теперь болезнь приковала его к кровати и креслу на продолжительное время. Все знали, что только Маргарет могла его успокоить. В марте 1949 года ему сделали серьезную операцию на позвоночнике, чтобы восстановить кровообращение в ноге. Считалось, что она прошла относительно успешно, но восстановление проходило болезненно и медленно. В июне, на параде Trooping the Colour, ежегодной церемонии выноса знамени, развод караула возглавляла старшая дочь короля, сидевшая верхом на коне в дамском седле, как и предсказывал король, когда взошел на престол. Сам монарх ехал в открытом экипаже.

Несмотря на постоянную тревогу об отце, принцесса Елизавета уже входила в роль независимой замужней женщины, и переезд супружеской пары из Букингемского дворца в Кларенс-хаус тем летом только ускорил этот процесс. По правде говоря, выезжая из дворца, обе сестры вовсю наслаждались жизнью. В воскресные дни в поместье Виндлесхем Мур собравшееся общество развлекал американский комик Дэнни Кей. Елизавете нравились его шутки на грани фарса. Она так им восхищалась, что американский поэт Делмор Шварц написал стихотворение «Водевиль для принцессы» с подзаголовком «Написано под впечатлением от преклонения принцессы Елизаветы перед Дэнни Кеем».

Время от времени она и принц Филипп давали себе поблажки и отправлялись поужинать и потанцевать в различные лондонские клубы. Принцесса отмечала свое 23-летие в модном Café de Paris на Ковентри-стрит, потом посетила спектакль «Школа злословия» с участием Лоуренса Оливье и Вивьен Ли. После спектакля знаменитые актеры присоединились к королевской вечеринке в ночном клубе, где все танцевали танго, квикстеп и самбу. На балу в Виндзорском замке тем летом новоиспеченные королевские родители вызвали всеобщее восхищение своим блестящим исполнением танцев.

В июле 1949 года они явились на летний бал в маскарадных костюмах: Елизавета в образе эдвардианской горничной, а ее муж – в костюме официанта. Бал устроил американский посол Льюис В. Дуглас, дочь которого, Шарман, стала закадычной подругой Маргарет. Принцесса хотела отличиться на балу и нарядилась в парижскую танцовщицу канкана в кружевных панталонах и черных чулках. В своем благодарственном письме она написала Дугласу: «Я чувствовала такое волнение перед тем, как объявили канкан, что едва дышала»11. «Впавшая в экстаз» принцесса снова облачилась в костюм и повторила свой танец перед матерью, возвратившись домой в Букингемский дворец после бала. На следующий день газеты вышли с заголовками «Принцесса Маргарет высоко пинает».

В это переходное время появление девушки, которую называли «шарманистая Шарман» или Сасс, произошло в подходящий момент. Сасс заменила Маргарет сестру, занятую собственной семьей. Благодаря ей светская жизнь принцессы сделала неожиданный и головокружительный поворот. Высокая и оживленная блондинка приехала в Лондон в 1947 году после назначения ее отца послом США. Газета The Washington Post характеризовала выпускницу Вассарского колледжа Сасс как «идеальный образец [школьной] королевы красоты»12. Быстро превратившись в светскую львицу, Сасс познакомилась с Маргарет на официальном приеме в посольстве, и у них сразу завязалась дружба – эти веселые и дерзкие натуры отлично подходили друг другу.

После переезда в Лондон Шарман не теряла времени и вскоре собрала вокруг себя кружок молодых людей, с которыми встречалась в резиденции посла Уинфилд-хаус в Риджентс-парке. Эти оживленные вечеринки вскоре стали регулярно появляться в светском календаре Маргарет. Один из званых ужинов, продолжавшийся до четырех утра, широко освещался в прессе. В течение тех трех лет, которые Шарман провела в Лондоне, ее часто видели вместе с Маргарет и за пределами посольской резиденции – то в клубе 400, то в Café de Paris или в ресторане Milroy на Парк-лейн, где они танцевали ночи напролет. Публика зачитывалась историями о том, как Маргарет танцевала самбу, фокстрот и чарльстон с целым сонмом аристократических холостяков, среди которых мелькали лорды Блэндфорд, Огилви и Вестморленд^13.

Несколько раз в неделю в Букингемский дворец прибывала процессия автомобилей с новыми подругами Маргарет. Вместе с Шарман приезжали Джуди Монтагю, леди Розмари Спенсер-Черчилль, Рэчел Бренд и другие. Все они почтительно обращались к Маргарет «мэм». Самые близкие подруги называли ее «дорогая мэм», и это обращение как нельзя лучше подходило ей.

«Круг Маргарет», как стали называть ее окружение, поставлял ежедневный светский корм для первых полос в таблоидах. В мрачной и тоскливой Британии, находившейся в процессе болезненного восстановления, младшая дочь короля и ее американская подруга представляли собой яркое пятно света и предмет для беззубой критики. В словаре бульварных газет они значились «топовыми шикарными цыпочками». Маргарет, с ее выразительными голубыми глазами, фарфоровой кожей и пухлыми губами, была золотой гусыней, несущей золотые яйца для газет и журналов. Когда музыканты ночного клуба как-то заиграли припев песни «Жесток со мной», Маргарет насмешливо заметила: «Эти слова можно адресовать некоторым фотографам»14. В отличие от сестры, которая с ранних лет взяла за привычку никогда не читать статей о себе, Маргарет упивалась обсуждениями своего стиля New Look, своей внешности и своих романов. Однажды во время танца она повернулась к своему партнеру и спросила со значением: «А вы знаете, что танцуете с обладательницей самых красивых и соблазнительных глаз в мире?»15 – саркастический намек на недавнюю статью о себе. По словам Сесил Битон, у нее в глазах светился «призывный блеск», а к искушенному озорству примешивалась капелька бунтарства.

В возрасте 19 лет она стала первой женщиной, открыто курящей сигареты. Впервые принцесса вставила сигарету в длинный мундштук из слоновой кости после ужина в одном из ресторанов Вест-Энда. В ее возрасте хорошо воспитанные девушки курили, но тайком, и поведение Маргарет вызвало споры и… вошло в моду. На замечание королевы Марии Маргарет ответила тем, что демонстративно сфотографировалась с сигаретой в еще более длинном мундштуке.

Когда Дафф Купер, бывший британский посол во Франции, и его жена леди Диана Купер получили приглашение на ланч с «четверкой» в Букингемском дворце в феврале 1948 года, Купер, известный своей слабостью к женскому полу, был очарован оживленным квартетом, но особое впечатление на него произвела Маргарет. «Очень уверена в себе и полна юмора, – записал он в своем дневнике. – Она вполне может плохо кончить»16. Или, как заметил Чипс Ченнон, «вокруг нее уже ощущается дыхание Марии-Антуанетты»17, намекая на то, что ее чрезмерно бурный стиль жизни может кончиться слезами.

Ее критиковали и ею восхищались. Ее поклонницы пожирали глазами яркие наряды от Молино и Диора, принцесса стала иконой революционного стиля New Look, с его затянутой талией и юбкой-трапецией. Консервативные критики обвиняли ее в нескромности и в том, что она слишком обнажается. Временами к ним присоединялась и мать Маргарет, которая настаивала, чтобы хотя бы на одном из чрезмерно открытых вечерних платьев дочери добавили бретельки. Ее поклонницы, однако, думали иначе. Копии ее платьев с глубоким вырезом, золотые мундштуки и губная помада вишневого цвета – этот оттенок получил название Margaret Rose-Red – наводнили Британию и Америку. Однажды во время ее официального визита в Италию пресса подкупила отельную горничную, выуживая сведения об оттенке ее лака для ногтей, сорте духов и книге, которую она читала. Одна неосторожная портниха даже выболтала ее размеры: «чуть-чуть больше 5 футов роста[13], талия 23 дюйма[14] и грудь 34 дюйма[15]»18.

Принцесса всегда настаивала, что их кружок называется «круг Шарман», так как большинство друзей привела именно ее подруга, но вся светская жизнь в нем вращалась вокруг Маргарет. Как отмечала ее кузина Маргарет Роудс, «в послевоенные годы вечеринки шли одна за другой, и Маргарет была их звездой, планетой, вокруг которой все вращались. Она просто сияла»19. Никакой вечер не считался по-настоящему «великосветским», если там отсутствовала неотразимая Маргарет. Прессу заворожило сочетание интеллекта, харизмы и красоты юной принцессы. Однако лакеи в Букингемском дворце, вынужденные ждать ее возвращения, которое обычно совпадало с утренним развозом молока, не причисляли себя к ее фан-клубу. Незадолго перед тем, как оставить королевскую службу, Кроуфи пожаловалась, что Маргарет безответственна и совершенно себя изнуряет. На что королева ответила просто: «Мы тоже были когда-то молоды, Кроуфи. Мы хотим, чтобы она хорошо повеселилась. Теперь, когда Лилибет ушла, ей здесь одиноко»20. В свете ходили слухи о лесбийских отношениях между Маргарет и Шарман, но это кажется маловероятным, если почитать их многочисленную переписку, полную сплетен, но совершенно платоническую. Как бы там ни было, Шарман заменила Маргарет сестру и стала близким другом, которому можно было доверять.

Имя Маргарет связывалось с постоянно пополняемым списком возможных кандидатов в мужья. Как-то в отделе светской хроники был приведен перечень из 31 молодого холостяка, подходящих на роль ее мужа^21. Ее 18-летие послужило выстрелом из стартового пистолета, пресса стала выдвигать бесконечные гипотезы в отношении «того самого». Самый свежий кандидат мог сменить предыдущего с такой скоростью, что типографская краска на предыдущем газетном номере не успевала высохнуть. Однажды на красном спортивном автомобиле ее отвозил домой с ужина Питер Уорд, сын графа Дадли, и на короткое время он стал «тем самым». В ту же самую неделю оказалось, что она вышла в свет с миллионером Билли Уолласом после его прибытия в Лондон из Нью-Йорка. Тогда он занял место фаворита в борьбе за ее руку – по крайней мере, по мнению прессы. В списке тех, кто сопровождал ее в театр, на балет и на ужины, значились и Доменик Эллиот, младший сын графа Минто, и лорд Порчестер, наследник знаменитого египтолога лорда Карнарвона, и лейтенант Марк Бонэм Картер, который совершил смелый побег из итальянского лагеря для военнопленных и позже познакомился с принцессой в Виндзорском замке.

Бонэм Картер, чья мать была дочерью премьер-министра Герберта Асквита, быстро завоевал расположение сестер: он постоянно развлекал их шутками и лихо спускался по перилам лестницы без рук. Он вспоминал свои два танца в паре с принцессой Маргарет в подростковом возрасте и говорил, что она «была с характером и очень язвительна в своих оценках»22. Среди других соискателей королевской руки у прессы на равных котировались Санни Блэндфорд, наследник герцога Мальборо с замком Бленхейм в придачу, и Джонни Далкит, семью годами старше принцессы, наследник двух шотландских герцогств и крупнейших частных земельных владений в Соединенном Королевстве. Хотя Маргарет и не суждено было стать королевой Британии, в случае брака к Далкитом она, по крайней мере, могла стать королевой обширнейших владений, простиравшихся до горизонта на все четыре стороны света. Поговаривали, что на нее положил свой вездесущий глаз Дэнни Кей, называвший ее «моя сладкая», что ей чрезвычайно нравилось. Газеты радостно сообщали, что она в присутствии родителей развлекала министра шотландской церкви, исполняя хрипловатым голосом песню «Я просто девчонка, которая не в силах сказать «нет» из любимого мюзикла сестры «Оклахома!».

Полковник ВВС Питер Таунсенд оставался в тени, но всегда был к ее услугам, куда бы она ни направлялась. В июне 1949 года он спросил ее, может ли он участвовать в воздушных гонках на Кубок короля от ее имени. Так как он служил шталмейстером у короля, было бы политически правильным сначала справиться у своего королевского босса. Возможно, тот пожелал бы, чтобы белый рыцарь авиации участвовал в воздушных гонках от его имени. Вместо этого Таунсенд обратился к Маргарет, и, по его словам, она «великодушно, но без особого энтузиазма согласилась»23.

Более будничные события также требовали его присутствия. Таунсенд сопровождал Маргарет на многочисленные протокольные мероприятия вроде посещения больниц, заводов и новых жилищных комплексов, где она выступала с короткими речами, неизменно написанными Таунсендом. В это время король шел на поправку, но не назначал много встреч, и у Таунсенда оставалось достаточно свободного времени. Поэтому ему казалось логичным сопровождать принцессу вместе с ее придворной дамой на официальные встречи. Принцесса совершила несколько неофициальных и не получивших огласки визитов в Палату общин, в Дом правосудия, приют Томаса Корама и тому подобные учреждения. За этими поездками, как она объясняла, стояло желание узнать «о жизни»24. «Это было начало, я полагаю, – заметил позже королевский советник. – Бедняга Питер. Если и существовал на свете безгрешный человек, то это он»25. По его мнению, Питер взвалил на себя эти обязанности без дальнего прицела, но с течением времени он постепенно увлекся принцессой.

Придворные начали обращать внимание на манеру их общения, подмечая такие мелочи, как многозначительные взгляды, которыми они обменивались, и улыбки, наводившие на мысль, что это не просто легкий флирт. Стиль разговора Маргарет, всегда забавный, приобретал остроумный блеск в присутствии Таунсенда, и создавалось впечатление, что она старалась произвести на него впечатление. На людях он называл ее «мадам», но наедине она превращалась в Маргарет.

Хотя принцесса не раз сопровождала Елизавету на официальных приемах, в общественном мнении она уже представляла собой самостоятельную единицу, и время однообразных платьиц кануло в Лету.

В ноябре 1949 года Елизавета прилетела на Мальту к мужу, который находился на острове для прохождения службы на борту 1710-тонного эсминца HMS Chequers. Шесть счастливых недель, проведенных на дружелюбном острове с приятным климатом, стали для них вторым медовым месяцем. Принцесса Анна, второй ребенок четы, была зачата именно там. Елизавета жила на вилле «Гуардамангия». Собственность дяди Дикки представляла собой великолепный особняк из песчаника с видом на море и бухту, с большой террасой и садом с апельсиновыми и лимонными деревьями.

Даже несмотря на присутствие фрейлины Бобо и детектива, Елизавета умудрялась вести более или менее нормальную жизнь, хотя ее прибытие на остров приветствовали тысячи высыпавших на улицу островитян. Когда она была свободна от посещений больниц, заводов и библиотек, она проводила дни, занимаясь совершенно обычными делами: делала покупки, осматривала остров, исследовала бухты, пещеры и небольшие заливы на борту круизного катера с подходящим названием The Eden, то есть «Рай», вместе с мужем-моряком. Опасаясь приступов морской болезни, она брала с собой пакетик мальтийского вафельного печенья galletti.

Во второй половине дня она принимала гостей, угощая чаем жен офицеров, посещала гала-ужины и как минимум однажды танцевала на борту HMS Chequers на офицерской вечеринке. Пара облюбовала для вечерних развлечений отель Phoenicia, где маленький оркестрик неукоснительно исполнял ее любимую мелодию «Люди скажут, что мы любим друг друга» из мюзикла «Оклахома!» Роджерса и Хаммерстайна. Дядя Дикки, честолюбец до мозга костей, пребывал на седьмом небе. Он обнаружил, что будущая королева не только хорошо к нему относится, но и с удовольствием танцует с ним. Он хвастался: «Она божественно двигается в танце и всегда просит исполнить самбу, когда мы танцуем вместе»26.

Глоток свободы – вот что в эти дни представляла собой жизнь Елизаветы. И в самом деле, прошло всего четыре года с тех пор, как они с Маргарет буквально умоляли отца отпустить их праздновать день победы вместе с людьми на улицах. А теперь она самостоятельно вела «даймлер» по дорогам острова. Блаженство! Как вспоминала ее близкая подруга Памела Хикс, «это было единственное место в мире, где она могла вести образ жизни жены морского офицера, подобно всем другим женам»27. Впервые она самостоятельно расплачивалась деньгами и укладывала волосы в обычных салонах. В этом чувствовался отрадный вкус повседневности. Девочка, наблюдавшая за жизнью обычных людей из-за занавесок резиденции на Пикадилли, теперь имела возможность вырваться из заточения, покинув королевские каменные стены. Неудивительно, что она описывала месяцы, проведенные на Мальте, как «счастливейшие в моей жизни»28. Эдвина Маунтбеттен отмечала: «Так отрадно в кои-то веки видеть ее сияющей и ведущей относительно нормальную человеческую жизнь»29.

Паре удалось провести Рождество вместе, но в конце декабря 1949 года принцесса попрощалась с мужем, поскольку его миноносец HMS Chequers был направлен вместе с другими шестью военными кораблями патрулировать Красное море, где в это время происходили стычки местных племен в Эритрее. Вскоре принцесса и ее маленькая свита улетели в Лондон на авиалайнере Vickers Viking. «Лилибет улетала со слезами на глазах и комком в горле, – сказала Эдвина индийскому премьер-министру Джавахарлалу Неру, с которым ее связывали длительные романтические отношения. – Когда она садилась в Viking, чтобы возвратиться домой, я подумала, что ее можно сравнить с птичкой, которую снова сажают в очень маленькую клетку, и мне стало так грустно, что я сама чуть не расплакалась»30.

Вернувшись в Сандрингем, Елизавета вновь окунулась в комфортную придворную среду, и скоро жизнь на Мальте стала казаться далекой мечтой. Король радовался ее возвращению домой, и взаимная близость между ним и его наследницей была заметна даже посторонним. Жена британского дипломата Синтия Глэдвин, приехавшая в норфолкское поместье на «ужин с ночевкой», отмечала: «Два самых очаровательных штриха, подмеченные мною во время нашего визита, – это подлинная привязанность и любовь между принцессой и ее мужем и принцессой и королем. Отец с дочерью казались счастливыми в обществе друг друга и оживленно вели разговоры».

В Британии супруги оставались недолго. Филипп вернулся на корабль, и несколькими неделями спустя Елизавета снова оказалась на вилле «Гуардамангия». Здесь она отметила свой 24-й день рождения и наблюдала, как муж с дядей сражались за победу в поло. Принцесса закрывала глаза на флотский лексикон, появлявшийся у мужа после проигрыша.

Маунтбеттены покидали Мальту из-за нового назначения дяди, и Елизавета с Филиппом стали арендовать виллу «Гуардамангия». Большую часть лета принцесса отдыхала на острове, а потом вернулась в Лондон, где через несколько дней после празднования 50-летнего юбилея матери, 15 августа, в Кларенс-хаусе она родила принцессу Анну. Тут подоспел еще один повод для празднования: в сентябре, вскоре после получения чина капитан-лейтенанта, 29-летний Филипп был назначен капитаном фрегата HMS Magpie – морская карьера принца явно набирала обороты.

У Елизаветы, известной своим отменным здоровьем, восстановление после родов дочери заняло довольно продолжительное время, что было для нее нетипично. Ожидалось, что она возобновит исполнение своих протокольных обязанностей в октябре, но по рекомендации докторов это пришлось отложить на месяц. В ноябре начались новые отмены из-за «сильной простуды». Это вызывало беспокойство, и доктора не давали никаких разъяснений. Тем не менее после празднования двухлетия принца Чарльза она улетела на Мальту, чтобы провести Рождество с мужем. Двое детей остались в Сандрингеме, к радости обожающих внуков короля, королевы и тети Маргарет.

Как всегда, Питер Таунсенд находился рядом, чтобы развлечь и составить компанию в короткие дни и долгие вечера в Норфолке. Питер и Маргарет много разговаривали и смеялись во время прогулок верхом «по сосновому лесу и полям Сандрингема»31. Мимолетное ласковое прикосновение, взгляд, полный желания, негромкий обмен репликами составляли их тайную жизнь, и это была очень захватывающая, но опасная игра. Один из друзей Маргарет так описывал ее в то время, когда она балансировала на грани романа с женатым мужчиной: «В ней всегда ощущалась огромная нервная энергия. Дерзость и острый ум служили ей чем-то вроде щита. Вопросительный взгляд в глазах на самом деле означал внутренний разлад, просьбу о совете. Я не думаю, что она завидовала сестре. Однако она хотела иметь цель в жизни. Замужество и дети ее не привлекали. Казалось, она хотела чего-то большего. Но чего именно, я думаю, она сама не понимала»32.

В поисках собственного пути она находила утешение и поддержку в своей Библии в белом кожаном переплете. Принцесса не была легкомысленной модницей с обложки журнала, она имела серьезные религиозные убеждения и постоянно читала Библию. Однажды на ужине она спросила: «Что есть любовь? Как можно понять и определить, настоящая она или нет?» У присутствующих создалось впечатление, что для нее это не просто философский вопрос, но реальная дилемма, которую она должна решить в своей жизни. Если бы им довелось наблюдать ее на прогулке с отцом в тот август 1951 года, сомнения в том, на ком сосредоточивалась ее любовь, сразу бы отпали.

После одного из пикников Таунсенд вздремнул на лужайке. Когда он очнулся, то увидел, что Маргарет укрывает его пальто. Он вспоминал: «Я открыл один глаз и увидел прелестное лицо очень близко от моего, она пристально в меня всматривалась». За ней стоял и наблюдал король, без гнева или зависти, а с «добродушной усмешкой». Таунсенд пробормотал: «Вы знаете, что ваш отец смотрит на нас?» Она засмеялась, взяла короля под руку и ушла, «оставив [Питера] грезить дальше»33.

В это лето взаимная симпатия между Таунсендом и королевской дочерью стала заметна. На самом деле слухи, казавшиеся тогда маловероятными, поползли еще в предыдущем году. Молодая светская дама, леди Джейн Вейн-Темпест-Стюарт, возвратившись после проведенной в Балморале недели в августе 1950 года, сказала матери, что, по ее убеждению, принцесса и недавно получивший повышение придворный влюблены друг в друга. Мать отнеслась к этой новости с изумленным недоверием. «Но это же слуга короля. Она не может быть влюблена в слугу короля, это было бы совершенно неприлично»34.

В это же время газетные репортеры и, безусловно, сам король сосредоточились на подходящих ей в мужья британских аристократах. Как сказал друг Маргарет, Колин Теннант, много лет спустя: «Если бы король остался жив, он бы позаботился о том, чтобы Маргарет вышла замуж за Джонни Далкита»35. В Палате общин парламентарии тоже считали, что Букингемский дворец предназначал на эту роль Далкита, который в дальнейшем стал уважаемым членом парламента. По словам члена парламента Тэма Дейлиелла, его коллега Далкит, «чрезвычайно подходящий на эту роль холостяк, тактично, но твердо противился вхождению в королевскую семью»36. Разговоры, однако, не утихали, и Маргарет в раздражении сказала своей подруге Сасс: «Мы прекрасно развлекались, и пресса полагала, что я выйду замуж за Джонни Далкита. Я не собираюсь за него замуж, ура! Так что можешь сообщить об этом всем своим друзьям»37.

Летом 1950 года королевскую семью беспокоил не Таунсенд – его черед еще впереди, – а бывший король Эдуард VIII и бывшая гувернантка, уже оставившая свой пост, Марион Кроуфорд. Семью глубоко задело и возмутило, что они оба пишут мемуары. Предполагаемая публикация истории отречения Эдуарда «Исповедь короля» в начале 1951 года разгневала королеву-мать. Она всегда считала, что причина болезни ее мужа коренилась в решении его брата отречься от трона. Теперь же он собирался заработать несколько миллионов долларов на том, что считалось семейным несчастьем. Что касается Кроуфи, королева написала ей в апреле 1950 года, ясно давая понять, что «люди, занимающие должности, связанные с конфиденциальностью, должны держать рот на замке»38. «Молчание» было ключевым словом. Когда Кроуфи нарушила приказ и не отказалась от публикации своей откровенной книги «Маленькие принцессы», ее осудили обе сестры. Елизавета заявила, что женщина, с которой она делила комнату, которой поверяла свои мысли и секреты, «втерлась в доверие», иными словами, предала ее. По словам Маргарет, она «заболела» от предательства Кроуфи.

Не могло быть и речи о примирении, которого очень хотела Кроуфи. Правда, и королева, и принцессы Елизавета и Маргарита, и принц Филипп, и многие высокопоставленные придворные дали ей добро на то, чтобы заработать, разглашая домашние секреты, но при этом было выдвинуто условие: имя Кроуфи не должно было упоминаться. Это было необходимо, чтобы не создать опасный прецедент и не позволить другим членам персонала развязать языки. Например, когда личный секретарь принцессы Елизаветы Джок Колвилл спросил, не будет ли она возражать, если он напишет воспоминания о своей работе в бытность ее принцессой, последовал отказ.

Семья предпочитала Мистера Благонадежность, Дермота Морра. Предполагалось, что он будет негласно сотрудничать с бывшей гувернанткой, но план провалился, когда Кроуфи стала настаивать на том, чтобы ее имя стояло на обложке. Позднее Маргарет ясно дала понять королевскому биографу, что она думает о ее книге. Морра говорил издателю Брюсу Гулду, что не ожидал такой реакции сестер, еще более «резкой», чем у королевы. Кроуфи узнала на собственном опыте, что, несмотря на всю свою преданность, однажды переступив черту, она оказалась навсегда вычеркнутой из семьи. Подобно Таунсенду, она тоже провела печальное Рождество. Бывшая гувернантка так переживала свою вину, что несколько раз пыталась свести счеты с жизнью.

В январе 1951 года Маргарет решила, что поведение Кроуфи не сможет омрачить ее отдых с сестрой на Мальте. Она не скрывала своего возбуждения. В наскоро написанном письме закадычной подружке Сасс она признавалась: «Я мчусь на Мальту и проведу неделю с Лилибет. Это звучит чудесно, и я очень надеюсь увидеть СОЛНЦЕ!»39 Она увидела не только солнце, так как ее сестра постаралась, чтобы их пребывание на острове надолго осталось в памяти.

Елизавета наняла преданных слуг для работы на вилле. Долгое время, уже покинув Мальту, она поддерживала с ними дружеские отношения. Несколько детей из персонала виллы даже называли ее «тетя Лиз». Мейбл Стрикленд, газетный издатель и политик, ставшая ее наставником и другом на всю жизнь, поясняла: «[Елизавета] испытывает такие глубокие чувства и любовь к Мальте потому, что они с Филиппом были здесь счастливы»40. В свободное от службы время на борту миноносца Magpie Филипп гонял на своей яхте Coweslip по заливу или оттачивал мастерство игры в поло на деревянной тренировочной лошади. С заходом солнца он шел по мощенным булыжником улицам к морю для вечернего заплыва, а дворецкий нес за ним его одежду и полотенце. Елизавета наслаждалась свободой: она водила машину, каталась верхом, ходила в гости к женам других офицеров флота или совершала покупки в магазинах, выбирая подарки для своих домашних.

Веселье разгорелось с новой силой с приездом Маргарет. Она быстро разузнала о танцевальном зале в отеле Phoenicia, и они отплясывали там самбу и румбу. Это были безумные дни с поздними вечеринками и длинными застольями. Елизавета называла остров «дорогая Мальта», и воспоминания о проведенных там месяцах остались у нее на всю жизнь. Каждое Рождество после отъезда Елизаветы с острова Мейбл Стрикланд присылала ей огромный ящик с авокадо, мандаринами и другими фруктами из своего сада. В 50-е и 60-е годы экзотические фрукты были редкостью, и подарков Мейбл к празднику в королевской семье очень ждали.

Маргарет пришла в еще больший восторг, когда получила нейлоновые чулки к Рождеству от своей американской подруги Сасс, которая знала об их дефиците в разоренной Британии. Когда Маргарет смотрела из окон на мрачный и серый Лондон, она страстно мечтала о голубом небе и тепле, ей не хватило нескольких дней, проведенных на Мальте. В пространной переписке с подругой Шарман, которая вернулась в Америку в 1950 году и работала там пресс-агентом в шоу-бизнесе, чувствуется ее тоска и желание поехать на запад. «Я завидую твоим вечеринкам, и я поеду в Калифорнию, когда буду в Америке, – писала она. – Каждый день я получаю все больше и больше приглашений от добросердечных людей, предлагающих показать мне все красоты севера, юга, востока и запада Соединенных Штатов. А теперь я убегаю, меня пригласили посмотреть фильм, снятый здесь с участием дорогого господина [Грегори] Пека»41.

Хотя она обожала сплетни о голливудских кинозвездах (например, она считала, что Элизабет Тейлор слишком увлекается подводкой для глаз), на самом деле Маргарет придерживалась более строгих нравов, чем та раскованная и дерзкая особа, какой ее изображали в прессе. Посмотрев в Лондоне балет «Озарения» знаменитого британского хореографа Фредерика Аштона, она пришла в ужас от одной слишком чувственной сцены. «Это уже на грани неприличия, как мне кажется, и совсем ни к чему. Что касается остального – музыка, костюмы и сценография, – все было замечательно. Так жаль, что одна отвратительная деталь испортила все впечатление»42. Если ее шокировали ультрасовременные танцы, то такие мюзиклы, как «Приятель Джои», она смотрела с удовольствием, и ей нравились американские комики Боб Хоуп, Эббот и Костелло и, конечно, Дэнни Кей.

Кинофильмы и спектакли отвлекали от тревожных новостей из дома. Состояние ее горячо любимого папы не улучшалось. Она сопровождала его на открытии выставки «Британский фестиваль» в мае 1951 года, который описывала как «ужасный» и «беспорядочный», однако грипп заставил короля отказаться от поездки в Северную Ирландию в том же месяце. Пока он восстанавливался, королева и принцессы Елизавета и Маргарет взяли на себя его обязанности, а старшая дочь представляла его на церемонии выноса знамени в июне. Король поехал в Балморал в сопровождении королевы и Маргарет, а также Питера Таунсенда и придворной дамы Дженнифер Биван. Наступало время испытаний. Король много кашлял и не мог пройти нескольких шагов без остановки. Как обычно, он отказывался от врачебной помощи как можно дольше. В конце концов ему пришлось сдаться. Прогноз, как он и боялся, не обещал ничего хорошего.

В сентябре семь докторов выпустили короткий, но малоутешительный бюллетень, в котором говорилось, что состояние легкого короля представляется угрожающим и что ему рекомендована операция в ближайшее время. Принцесса Елизавета и принц Филипп отложили пятинедельный визит в Северную Америку, чтобы находиться в Лондоне во время операции короля, которая прошла 23 сентября в зале Buhl Room Букингемского дворца, превращенном в операционную. По всей стране прошли богослужения, а королевская семья посетила службу в Ламбетском дворце, на которой предстоял архиепископ Кентерберийский.

Доктора сообщили королеве и принцессе Елизавете, что в удаленном легком обнаружен рак. Зловещую новость скрыли от короля. Он восстанавливался очень медленно, но настоял на том, чтобы визит наследницы в Канаду и Америку состоялся. После прощального ланча в Букингемском дворце 7 октября Елизавета и Филипп совершили 17-часовой перелет в Монреаль на борту дальнемагистрального авиалайнера, принадлежавшего британской государственной авиакомпании BOAC. При этом вдоль всего североатлантического маршрута на случай аварии стояли корабли британского флота. Впервые наследнице трона разрешили межконтинентальный перелет. В ее багаже находился запечатанный конверт с черновиком Декларации о вступлении на престол на случай, если произойдет несчастье и король умрет.

В Монреале их встречала 15-тысячная толпа, а наплыв фотографов был так велик, что шубу Елизаветы осыпало осколками стекла от взорвавшейся лампы фотовспышки. По иронии судьбы, такой популярностью Елизавета была обязана Кроуфи. Ее книга, а также ее выпуски в журнале Ladies’ Home Journal вызвали сенсацию, и толпы людей пришли поглазеть на женщину, о которой они читали. Кто-то выразил разочарование тем, что принцесса мало улыбалась. Это замечание привело принцессу в замешательство, ведь она жаловалась, что у нее разболелась челюсть от постоянной улыбки. Уже тогда ее бесстрастная манера трактовалась как бесчувственность и холодность, а не маска, скрывающая сильные эмоции. Это неверное истолкование преследовало ее на протяжении всего ее правления.

Когда они вернулись домой в ноябре, принцесса с облегчением увидела, что король набрал вес и даже заговорил об охоте с облегченным ружьем. Обсуждались планы поездки в Южную Африку в марте 1952 года, чтобы он мог побыть на зимнем солнце. Полковник Таунсенд уехал в Южную Африку для предварительных переговоров. Король пытался делать вид, что с ним все в порядке, однако, когда пришло время рождественского обращения, он записывал его с большим усилием по частям, отдельными предложениями.

Несмотря на слабое здоровье, король настоял на том, чтобы старшая дочь с мужем поехали вместо него в постоянно откладываемое турне по Австралии и Новой Зеландии с остановкой в Кении. Когда подошло время отъезда дочери и зятя, король приехал из Сандрингема на проводы. Последний вечер они провели все вместе в королевском театре Друри Лейн, где смотрели мюзикл «Южный Тихий океан» Роджерса и Хаммерстайна. Лилибет знала все его песни наизусть.

На следующий день, 31 января, вопреки запрету докторов, король в течение получаса стоял без шляпы на продуваемой взлетной полосе в Лондонском аэропорту (теперь Хитроу), чтобы попрощаться с любимой дочерью. «Это в его духе, – позже сказала принцесса. – Он никогда не думает о себе»43. Хотя король и королева беседовали с Черчиллем и другими официальными лицами в аэропорту, на фотографиях Георг VI выглядел изможденным и сильно утомленным. Эти снимки потрясли и обеспокоили общественность. «У меня возникло предчувствие, что он в последний раз видится с дочерью, и, полагаю, он думал о том же»44, – заметил государственный секретарь по делам колоний Оливер Литтлтон. И так думали многие.

Принцесса Маргарет в безупречно подобранных бежевых шляпке, пальто и перчатках, защищавших от промозглого февральского ветра, выглядела подавленной, когда махала рукой на прощание сестре и зятю. Она с трудом могла выдавить из себя улыбку. Предполагалось, что не Елизавета, а Маргарет отплывет в «Страну Наоборот»[16] вместе с родителями навстречу солнцу, морскому воздуху и всеобщему поклонению, которое сопровождает любой государственный визит. Это было приключение, которое она тайно разделила бы с мужчиной своей жизни – Питером Таунсендом. А теперь на нее с укором смотрели новые платья каждый раз, как она открывала свой гардероб в дворцовых апартаментах.

Вместо этого она вернулась в блеклый и скучный Сандрингем с его пробирающим до костей холодом. На крайний случай у нее имелся граммофон для поднятия духа, подарок Сасс. В тот месяц первую строчку в списке хит-парада США занимал сингл с пророческим названием «Плач» в исполнении Джонни Рея и группы Four Lads.

И слезы не заставили себя ждать.

Глава 5

«Псих или дурак»

Дети, принц Чарльз и принцесса Анна, поднимали настроение. Чарльз не позволял дедушке с бабушкой и тете расслабляться, на обратном пути в Сандрингем после прощания с Елизаветой и Филиппом в поезде он устроил для них совершенно невообразимый «пятичасовой чай». Той же ночью с ними говорила Елизавета – трескучим и тоненьким голосом – по международной телефонной линии из столицы Кении Найроби, где они только что приземлились, чтобы начать первую часть турне в Австралию. Несмотря на радость общения, разговор только усилил ощущение разделившего их расстояния.

Маргарет была совершенно не склонна к веселью, хотя ее отец находился в хорошем настроении после разговора с врачами. Она ранее писала Сасс, извиняясь за отсутствие обычного оптимизма, что ее беспокоил папа: «Не выразить словами, какую радость приносили разговоры и встречи с тобой, особенно сейчас, когда состояние папы вселяет ужасные опасения. Я хотела попросить прощения за то, что мне не хочется теперь куда-то мчаться. Как-то совершенно не тянет заливаться смехом после всего этого ада, перехода от тревог к надежде»1.

5 февраля тетя Маргарет с матерью взяли детей на пляж в Бранкастере и наблюдали, как Чарльз катается на байдарке в холодном Северном море. В тот день, известный как День смотрителя маяка, король охотился на зайцев и кроликов на территории поместья в 20 000 акров[17], а королева с дочерью отправились в близлежащую деревушку Лудхэм посмотреть на последние работы одного из своих любимых художников, Эдварда Сигоу из Норфолка. Его пейзажи и марины пользовались огромной популярностью, и многие стремились заполучить его работы. После морской прогулки на яхте они вернулись в Сандрингем, прихватив несколько последних работ художника, чтобы показать королю. Перед ужином Маргарет играла королю на пианино, а он в это время разгадывал кроссворд.

Во время ужина король пребывал в хорошем настроении, внимательно слушая рассказ своего тренера по скачкам Чарльза Мура о его приключениях в Кении, в отеле Treetops в национальном парке Абердар, где в этот самый момент Елизавета с Филиппом сидели в домике, сооруженном на гигантском фиговом дереве, и в лунном свете наблюдали, как слоны, носороги и другие крупные животные подходили к водопою.

Король отправился на покой в 22:30. Когда на следующее утро 6 февраля в 7:30 его камердинер Джеймс Макдональд принес королю чай, он не смог его разбудить. Раздернув шторы, он понял, что король мертв. Позже выяснилось, что у него произошел тромбоз коронарных артерий и оторвавшийся тромб достиг сердца.

Когда сообщили королеве, она тут же кинулась в его спальню. Сначала она подумала, что муж крепко спит. Постепенно до ее сознания дошла правда. Она писала королеве Марии: «Он выглядел таким безмятежным – только потом до меня дошло, что случилось»2.

Прежде чем сообщить новость Маргарет, она поцеловала его в лоб и постояла у изголовья кровати. Затем королева пошла к дочери. Новость совершенно потрясла принцессу, она только жалобно произнесла: «Он умер, когда ему стало лучше». Годы спустя Маргарет вспоминала этот последний вечер: «Все шутили, и он пошел спать раньше, потому что поправлялся. А затем его не стало»3. В своем горе Маргарет хотела, чтобы сестра вернулась домой как можно скорее.

А Елизавета в это время наблюдала, замерев от восторга, почти мистический спектакль восточноафриканского рассвета. Небо переливалось нежно-голубыми оттенками, а атмосфера вокруг нее была пропитана почти сверхъестественной магией. Она любовалась невероятным, переливающимся разными цветами пейзажем, как вдруг над ней закружился великолепный орел-крикун, затем он спикировал вниз, как бы отдавая ей честь, и исчез.

Шталмейстер Филиппа Майк Паркер считал этот эпизод необъяснимым, мысль о нем преследовала его долгое время. Немая сцена ранним утром провела границу между концом одного царствования и зарождением другого. Печальные новости в конце концов сообщили Паркеру, и он тут же доложил об этом Филиппу. На мгновение на лице того появилось выражение, как будто у него на глазах рухнул весь мир. Потом он взял себя в руки и повел Элизабет на прогулку. Там, в пронизанном солнечными лучами саду, под мягкое журчание ручья, она узнала о смерти отца и о том, что теперь она – королева. Охотник Джим Корбетт, сопровождавший принцессу, вспоминал: «Впервые во всемирной истории молодая девушка однажды вскарабкалась на дерево как принцесса, а на следующий день спустилась с него королевой»4.

Когда Елизавета вернулась в лодж, ее кузина и фрейлина Памела Маунтбеттен импульсивно обняла ее и сказала: «Что тут можно сказать?» Затем она склонилась в поклоне перед своей королевой. Елизавета пожала плечами и безучастно сказала: «Что же тут поделаешь?»5 В последующие несколько часов новая королева загнала глубоко внутрь боль от потери и привела в действие механизм, выработанный многолетней королевской муштрой. Как впоследствии вспоминал региональный глава провинции Ньери Эдвард Виндли: «Она была очень бледна. Она была как лед, просто как лед». Когда его спросили, как она приняла известие, Виндли ответил: «Она приняла его как королева»6.

Во время бесконечного полета обратно в Лондон Елизавета с беспокойством спросила личного секретаря Мартина Чартериса: «Что же будет, когда мы вернемся домой?»7 Когда самолет приземлился в Лондонском аэропорту, она была собранна и спокойна, выглядывая из окна на поджидавшую их вереницу «даймлеров» и «роллс-ройсов», которые она назвала «катафалками». Новую королеву поджидали высокопоставленные политики всех партий во главе с Уинстоном Черчиллем, который разрыдался, услышав о смерти короля. По пути в Кларенс-хаус королева и ее свита снова видели на улицах Лондона затемнение, но уже совсем другого рода. Елизавета скользила взглядом по бесчисленным мужчинам в черных костюмах и женщинам в черных платьях. В витрине галантерейного магазина на Бонд-стрит хозяин разложил дамское белье черного цвета. Как вспоминал биограф Георга VI Джон Виллер-Беннетт, «народ Англии не скрывал глубины и искренности своего горя. Я видел многих в слезах»8. Но слезы не полагались королеве Елизавете II, внезапно ставшей «самым великим, самым могущественным и самым исключительным монархом». Несмотря на то что окружающие все время прикладывали к глазам платки, сама она контролировала свои эмоции. Этому ее научила королева Мария. Полная величественного достоинства королева пережила правление трех королей, а теперь потеряла еще одного сына. Она прибыла из Мальборо-хаус в Кларенс-хаус, где ее терпеливо дожидалась новая королева. Королева Мария взяла руку Елизаветы, коснулась ее губами и сказала: «Боже, храни королеву». А потом добавила: «Лилибет, твоя юбка слишком коротка для траура»9. Ее замечание могло вызвать на лице у королевы горькую улыбку: в то время она переживала самые страшные дни своей жизни.

После трех дней непрекращающегося дождя со снегом наконец утром 8 февраля выглянуло солнце. Елизавете в этот день предстояло первое заседание Тайного совета в Сент-Джеймском дворце. Звонким скорбным голосом она зачитала Декларацию о вступлении на престол своим тайным советникам, тем самым подтверждая, что берет на себя обязанности суверена. «У меня нет слов сегодня, чтобы выразить мою решимость всегда работать так, как это делал мой отец. Я молюсь, чтобы Господь помог мне с достоинством нести тяжелую ношу, доставшуюся мне так рано»10. Затем она вернулась в Кларенс-хаус, где по телевизору смотрела, как ее объявляют наследницей престола. В честь этого события был произведен ружейный салют в близлежащем Гайд-парке.

Вслед за этим Елизавета направилась в Сандрингем попрощаться с отцом и утешить мать с сестрой. Малыши Чарльз и Анна немного скрашивали боль утраты, но в целом ничто не могло облегчить глубокую скорбь трех осиротевших женщин. Как только Елизавета прибыла в норфолкский дом, первым делом она направилась в спальню отца на первом этаже. Тело короля покоилось в гробу, изготовленном из единого дубового ствола за несколько месяцев до его смерти.

Елизавета молча дала обет, что будет следовать по стопам отца, чтобы он мог гордиться ею. Она училась у короля многие годы, но все же чувствовала свою неготовность к внезапно обрушившейся на нее роли. Но королева отогнала от себя эти сомнения: в конце концов, ей было двадцать пять лет – именно в этом возрасте королева Виктория взошла на трон, и у нее не было отца, который учил бы и направлял ее. Однако ее правление стало одним из самых значительных в британской истории. Елизавета знала, что ей придется быть сильной как для семьи, так и для нации.

Бесчисленные новые обязанности занимали много времени и помогали справиться или, по крайней мере, позабыть о личном горе. Впоследствии она признавала: «Маме и Маргарет труднее всего удавалось справиться с горем, будущее им, должно быть, казалось пустым. У меня же были работа и семья, которые требовали моего внимания»11.

Решая бесконечные вопросы относительно деталей похорон короля, она почти не имела времени на жалость к себе. В понедельник 11 февраля, пять дней спустя после провозглашения Елизаветы сувереном, королевская траурная процессия покинула Сандрингем и направилась в Лондон по железной дороге. Прибыв на станцию Сент-Панкрас, процессия с королевским гробом проследовала в Вестминстерский холл, где тело короля было выставлено для прощания. Фигуры трех королев – королевы Елизаветы, королевы-матери и королевы Марии, – стоявших в траурных одеждах с черными вуалями перед Вестминстерским холлом, производили сильное впечатление.

За следующие четыре дня более 300 000 скорбящих британцев прошли мимо гроба, не побоявшись пронизывающего зимнего ветра. Один из них трезво оценивал ситуацию: «[людьми владело] чувство, что в гробу покоилась значительная часть их самих – опасные тридцатые, война и не оправдавший ожиданий мир. Смерть короля, который олицетворял собой абсолютное, надежное добро посреди непредсказуемого зла, для многих людей означала также конец чего-то важного в их собственной жизни»12. Британцы горевали по человеку, по эпохе, по собственной смертности.

Когда траурный кортеж отправился в Виндзор для захоронения, телевизионные камеры засняли силуэт королевы Марии в черной вуали, стоявшей в огромном окне-эркере Мальборо-хаус. Она скорбно наблюдала процессию во главе с королевой, королевой-матерью и принцессой Маргарет, ехавшими в Ирландской государственной карете. Кортеж проходил прямо под ее окнами. С Паддингтонского вокзала гроб с телом короля в сопровождении свиты был отправлен в Виндзор на поезде. По прибытии в часовню Святого Георга королева и королева-мать встали перед гробом, в то время как прихожане заходили внутрь. По окончании службы королева высыпала из чаши землю на опускаемый в могилу гроб. От Елизаветы на могилу положили венок из белых цветов с простой и трогательной надписью: «Папе от Лилибет». Венок от сестры тоже имел скромную надпись: «Дорогому папе от вечно любящей его Маргарет». Надпись на венке от Черчилля гласила: «За отвагу» – это был девиз Креста Виктории, высшей военной награды Великобритании за героизм.

После похорон короля Георга VI над Букингемским дворцом был поднят штандарт королевы Елизаветы II. Чип Ченнон сказал тогда: «Теперь мы станем новыми елизаветинцами».

Маргарет с матерью не могли смириться с мыслью, что короля уже нет в живых. Они получали сотни доброжелательных писем и посланий с выражением соболезнования, но это не могло смягчить глубокое чувство утраты, хотя и принималось с благодарностью. «У них из-под ног выбили фундамент»13, – заметила королева. Сама она находила утешение у мужа, маленькие дети служили ей отдушиной, а многочисленные и нелегкие обязанности нового положения отнимали много времени. В последующие месяцы Елизавете удавалось сохранять выдержку и самообладание, но сестра находилась на грани нервного срыва.

Во время болезни отца Маргарет взяла на себя обязанность развлекать его, она пела и играла на пианино для единственного слушателя – своего дорогого папы. Такая преданность еще больше сблизила их в его последние месяцы, и уход отца стал для нее тяжким ударом. Маргарет писала леди Астор: «Вы знаете, каким по-настоящему замечательным человеком он был, душой и центром нашей семьи. Ни у кого не могло быть более любящего и заботливого отца»14. Совершенно раздавленная горем, она не могла ни есть, ни спать и держалась на успокоительных, чтобы притупить горе. Журналист Джон Гордон писал, что ей прописали пить бромид четыре дня подряд, чтобы успокоить нервы^15. Принцесса, бывшая душой каждой вечеринки, стала замкнутой отшельницей. Позже она признавалась: «Это было жуткое чувство провала в черную дыру и неадекватное восприятие действительности, я совершенно ничего не замечала вокруг»16.

Подобно многим, кто пытается смириться с тяжелой потерей и горем, Маргарет обратилась за утешением и поддержкой к религии. За ней закрепилась репутация любительницы развлечений, но в действительности с ранних лет Маргарет была убежденной христианкой. Возможно, на нее повлияли истории из Библии, которые мать читала ей и Елизавете за утренним завтраком. Когда принцессе исполнилось 14 лет, она спросила родителей, можно ли ей пройти обряд конфирмации, но ей посоветовали подождать до 16 лет, как это сделала ее сестра. Интерес Маргарет к теологическим дискуссиям был так велик, что, по словам ее подруги Джейни Стивенс, «духовные лица часто поражались ее способности отстаивать свою точку зрения в любой дискуссии»17. Вместе с близкой подругой Мэриголд Бриджман Маргарет искала единомышленников, чтобы обсуждать тайны рая, ада и Святой Троицы. Рано утром она покидала Букингемский дворец и присоединялась к религиозным группам молодых людей. Она стала регулярной прихожанкой церкви Святого Павла в районе Найтсбридж, в пост посещала собрания и лекции преподобного «Джока» Хендерсона, а позднее декана Вестминстера Эрика Эбботта.

На этих семинарах Маргарет часто стеснялась задавать вопросы вслух, а шептала их Мэриголд, а та произносила их для всей группы. Она нередко появлялась совершенно неожиданно на постконфирмационных занятиях в доме священника, «одетая в черное маленькая печальная фигурка, почти незаметная на церковной скамье»18.

Она пыталась свыкнуться с мыслью о смерти отца, а помимо этого ей, как и ее матери, пришлось привыкать к перестановкам в королевской иерархии. Протокол предписывал и королеве-матери, и Маргарет делать реверанс перед новой королевой, ее приоритет соблюдался на всех официальных и частных мероприятиях. В первое время возникали неловкие ситуации. Королева, понимая недавний статус матери, часто позволяла ей входить первой на протокольных мероприятиях. Маргарет уже давно играла вторую скрипку при сестре, но королева-мать с трудом привыкала к понижению в статусе.

Домашние перестановки тоже проходили болезненно. Королеве-матери и Маргарет предстояло переселение в Кларенс-хаус, а новая королева переезжала обратно в Букингемский дворец. Эти перемены особенно сильно подействовали на королеву-мать. Известно, что по меньшей мере однажды она разразилась слезами при обсуждении вопроса о переезде. В письме к дочери в марте 1952 года она извинялась за свое поведение. «Я весь день чувствовала себя очень несчастной и полагаю, что этот разговор об отъезде из Букингемского дворца стал последней каплей»19. Такое несвойственное ей поведение было вызвано перенесенным горем в связи со смертью короля.

Как ни странно, больше всего пострадал в этих перестановках самый новый член семьи, принц Филипп. В течение нескольких недель он потерял свое имя, карьеру и дом. Принц чувствовал себя оскорбленным после встреч с двумя политическими тяжеловесами, премьер-министром Уинстоном Черчиллем и личным секретарем королевы, опытным Томми Ласселсом. В первые недели после восшествия Елизаветы на престол Филипп выступал за то, чтобы остаться в Кларенс-хаусе, его первом настоящем доме, ведь он принимал активное участие в его проекте и отделке. Он и его служащие считали, что Букингемский дворец можно использовать как место для работы. Черчилль и Ласселс поставили его на место, совершенно недвусмысленно заявив, что если королевский штандарт развевается над Букингемским дворцом, то там и следует жить королеве.

В отношении семейного имени ему тоже не повезло. Когда редактор справочника Debrett’s, библии в области норм общественного поведения и этикета, отметил, что после смерти короля Георга VI королевский дом фактически стал домом Маунтбеттенов, Черчилль, при поддержке королевы Марии, тут же вмешался. К сильному разочарованию Филиппа, Черчилль официально рекомендовал королеве – а она по конституции обязана была следовать такой рекомендации – заявить, что королевский дом по-прежнему носит название дома Виндзоров. В последней отчаянной попытке обороны принц послал меморандум премьер-министру, предлагая дать имя Эдинбургов-Маунтбеттенов королевскому дому. И снова его попытку отклонили. Королева Мария, бывшая королевой-консортом в то время, когда титул «дом Виндзоров» был официально провозглашен ее мужем, Георгом V, в 1917 году, отнеслась с полным пренебрежением к затее своего зятя. «Какого дьявола этот чертов дурак Эдинбург думает, что семейное имя имеет к нему какое-то отношение?»20 Это оставалось больным вопросом, ибо принц совершенно справедливо протестовал против того, что он был единственным мужчиной в королевстве, не имевшим права дать свою фамилию собственным детям.

Воинственная позиция Черчилля в отношении Филиппа задала тон другим придворным в Букингемском дворце. Они опасались, что принц попытается примерить на себя роль принца Альберта, консорта при королеве Виктории, который имел значительное влияние на решение текущих королевских и политических вопросов. Хотя Черчилль не желал Филиппу зла, он признавался своему референту, что не любил принца, не доверял ему и надеялся, что тот не сможет навредить стране. Как вспоминала кузина Филиппа Памела Маунтбеттен, «принца Филиппа не жаловали в Букингемском дворце. Придворные сплотили ряды. Черчилль заставил его почувствовать себя отрезанным от всего. Он никогда не имел амбиций стать королем, но он также не думал, что его так бесцеремонно отпихнут в сторону»21. Сам принц совершенно точно определил свое положение: «Я не более чем чертова амеба»22. В довершение всего он подхватил желтуху и с отвращением глазел на стены своего нового жилища в течение трех недель.

В это царство мрака пробивался лишь один луч света. Смерть короля привела к перестановке среди придворных и персонала. Таунсенду предложили должность контролера двора королевы-матери, и он согласился. Новая должность означала, что он сможет чаще общаться с Маргарет профессионально и лично, так как принцесса причислялась ко двору матери.

В своей новой должности Таунсенд руководил переделками в Кларенс-хаусе, чтобы там с комфортом могли жить королева-мать и ее младшая дочь после переезда королевы, назначенного на май 1952 года. В Кларенс-хаусе принцесса получила просторные апартаменты, куда входили гостиная на первом этаже и спальни на втором. Они находились на противоположном от матери конце здания, так что Маргарет могла не видеться с ней в течение многих дней. Теперь она могла наслаждаться большей свободой и, конечно, большим уединением, чем в Букингемском дворце. Впервые в жизни принцесса могла принимать людей совершенно самостоятельно. Идеальное место для любовного романа.

Во время ремонта Кларенс-хауса комнаты Маргарет на втором этаже Букингемского дворца снова переоборудовали под детскую, а она получила на это время апартаменты в противоположном конце дворца, над входом для посетителей. Королева-мать, привыкшая повелевать своим королевством, с трудом привыкала к урезанному штату прислуги и понижению в статусе. С Филиппом, который номинально стал главой семьи, тоже оказалось непросто ладить, особенно в период его столкновений с Черчиллем и старшими придворными, такими как Ласселс. Ему ясно дали понять, чтобы он не лез в королевские дела. В силу этих причин мать и дочь предпочитали проводить длинные уикенды в Виндзорском замке, где они чувствовали себя спокойно. Таунсенд, который жил неподалеку, часто сопровождал их в 15-мильной поездке из центра Лондона.

Недели, проведенные в Виндзоре в лучах весеннего солнца, оказались целительными для королевы-матери. Маргарет писала своей подруге Сасс: «Цветы в саду и цветущие деревья были такими пышными и красивыми, я думаю, маме они очень помогли. Так чудесно чувствовать неизменность и постоянное возрождение – это так утешает»23. Королева-мать даже нашла в себе силы ответить на скопившуюся гору корреспонденции, часть которой была перепутана с письмами к Елизавете. Маргарет писала: «Мама проклинает тот день, когда они решили назвать Лилибет Елизаветой»24.

Во время этого непростого периода жизни Маргарет Таунсенд был одним из немногих, кто понимал и умел ценить ее сложную натуру. Для Таунсенда она была не просто королевской дочкой, обожающей вечеринки, моду, пение и танцы. Он видел и другую принцессу – впечатлительную и вдумчивую христианку в поисках смысла жизни, молодую женщину, отчаянно пытающуюся найти себя отдельно от сестры^25.

Что касается Маргарет, то, делясь с Таунсендом, она считала это естественным. А как же иначе – в последнее время он стал надежной опорой как в жизни ее семьи, так и в ее собственной. «Питер всегда был готов к ее услугам, – говорил один из друзей. – Он проявлял невероятную доброту, чуткость, мягкость и отзывчивость»26. Как и Маргарет, он был глубоко верующим и в разговоре часто ссылался на Библию. К тому же был мечтателем – он страстно хотел купить ферму в Южной Африке и поселиться там.

Сдержанный, преданный и все понимающий Таунсенд становился ей все ближе, в то время как его собственный брак агонизировал. Вместе с женой Розмари они пытались какое-то время сохранить видимость нормальных отношений. Они даже пригласили Елизавету, Маргарет и Филиппа к себе на чай в июне 1952 года. Похоже, это было одно из тех вымученных протокольных мероприятий, к которым они все привыкли. Отношения с Розмари не налаживались, а взаимоотношения с принцессой военный летчик пытался сохранить в секрете. Розмари покинула семейный коттедж зимой, а постановление о разводе датировано декабрем, то есть механизм развода был приведен в движение.

В те времена по закону о бракоразводных процессах от 1937 года супругам разрешалось разойтись только в случае нарушения супружеской верности, ухода из семьи или жестокого обращения. Обычно вину на себя брал муж, признаваясь в неверности, что документально подтверждал частный детектив. То, что Розмари взяла на себя вину, было необычно, но показательно. По словам ее сыновей Хьюго и Джайлса, поступок дочери бригадного генерала объяснялся опасением, что имя Маргарет могло всплыть на судебных слушаниях по разводу. Если бы принцесса фигурировала в качестве любовницы, скандал не только оставил бы пятно на ее репутации, но омрачил бы первые важные месяцы, а возможно, и годы правления новой королевы. Один из сыновей Розмари Таунсенд, виноторговец Джайлс, считал, что она так никогда и не смирилась с ролью «стрелочника». Он говорил писателю Джеффу Леви: «Она согласилась взять на себя вину частично и потому, что кто-то должен был это сделать – и это не мог быть мой отец в силу его связей с королевской семьей.

Мать взяла на себя вину, а это несправедливо. С ней, безусловно, поступили некрасиво. Она и через 50 лет чувствовала то же самое». Как отмечал Джайлс, «она была оскорблена. Все знали, что отец встречается с принцессой. Развод легко мог бы пойти по этому сценарию»27.

В этот непростой период, однако, никто не терял времени даром, и жизнь каждого пошла своим путем. В декабре Таунсенд не только получил постановление о разводе, но неожиданно стал опекуном своих двоих сыновей. Спустя два месяца Розмари вышла замуж за Джона де Ласло, младшего сына известного светского портретиста Филиппа де Ласло. Позднее Таунсенд говорил, что поступок Розмари оказался для него решающим. Вначале он намеревался «погрузиться в одиночество», а теперь «вновь втянулся в орбиту обаяния личности, которая всегда выказывала мне такую щедрую симпатию и привязанность»28 – имея в виду принцессу Маргарет.

В его воспоминаниях «Время и шанс», опубликованных более 20 лет спустя, начало любовного романа он корректно связывает с периодом после развода. Однако более поздний рассказ личного секретаря королевы Томми Ласселса относит начало связи по меньшей мере к лету 1952 года, а другие свидетели, например леди Джейн Вейн-Темпест-Стюарт, утверждают, что роман начался на несколько лет раньше. На самом деле отношения Таунсенда и Маргарет обсуждали при дворе за много месяцев до его развода. В сентябре 1952 года, спустя несколько недель после чаепития в коттедже «Аделаида», Таунсенд поехал в Балморал и виделся с личным секретарем Томми Ласселсом по какому-то вопросу. Разобравшись с делами, Ласселс, который часто приглашал Питера и Розмари Таунсенд в гости, предупредил коллегу, что его имя всплывает в связи с его отношениями с принцессой Маргарет. Ласселс напомнил ему об основном дворцовом правиле – никто из служащих королевского двора не должен давать пищу таким разговорам о сестре королевы, особенно если он женат. Таунсенд вышел из комнаты, не сказав ни слова.

В мире, где прислуга, находящаяся в самом низу иерархической лестницы, молча, но постоянно наблюдает за жизнью своих аристократических хозяев наверху, их попытки скрыть отношения никого не обманывали. Таунсенд вспоминал: «В Балморале, в юбке из шотландки и зеленом твидовом пиджаке, она порой гуляла вместе со мной… на небольшом, но достаточном расстоянии от остальных, чтобы мы могли говорить наедине. Мы разговаривали, гуляя по холмам, на вересковой пустоши, и свежий ветер дул нам в лицо; а порой мы ездили верхом в Большом Виндзорском парке»29.

Он был страстно влюблен. Таунсенд описывает внешность и характер Маргарет с такой чувственностью, что одно это исключает простую любовную интрижку.

Он увлекся Маргарет и признавал: «[Она] дала мне то, чего мне больше всего не хватало, – радость»30. Таунсенд с нежностью описывал принцессу как «девушку необычной и яркой красоты, начиная с ее маленькой ладной фигуры и кончая огромными фиалково-синими глазами, большими чувственными губами и кожей гладкой как персик. Но главное, что делало принцессу Маргарет такой желанной и привлекательной, это то, что за ослепительным фасадом и кажущейся уверенностью в себе при желании можно было разглядеть редкую искренность и мягкость. Она могла заставить вас корчиться от смеха, но вместе с тем была способна и глубоко растрогать».

Были ли они любовниками? Таунсенд – слишком джентльмен, чтобы прямо сказать об этом. Они стояли на пороге отношений, которые грозили неизбежной широкой оглаской, и было бы странно, если бы в них не присутствовала физическая близость. Как дипломатично заметил писатель Джефф Леви, «в последующие годы, когда Маргарет влюблялась, она отдавалась чувству с почти безрассудной раскрепощенностью»31.

По словам Таунсенда, в один из тихих дней в Виндзорском замке они открылись друг перед другом. Он сказал ей о своих чувствах, она призналась в своих. «Для нас обоих это явилось невероятно радостным открытием, которое, к сожалению, нас обеспокоило»32. Они без памяти влюбились друг в друга, но понимали, что ситуация чревата многими проблемами. Оба с самого начала прекрасно осознавали все препятствия. Во-первых, церковный брак с разведенным мужчиной англиканская церковь не признавала, а во-вторых, вхождение Таунсенда в королевскую семью в качестве ее члена представлялось проблематичным. В той социальной среде на развод не только смотрели с неодобрением, против него принимались законодательные меры. Разведенным, например, был закрыт доступ на королевскую трибуну в Аскоте.

Они прекрасно понимали, что отречение от престола Эдуарда VIII в 1936 году ради женитьбы на Уоллис Симпсон, дважды разведенной американке, чьи мужья находились в полном здравии, осложнит любые обсуждения их ситуации.

Незадолго до Рождества 1952 года принцесса Маргарет договорилась о встрече с сестрой в Бельгийских покоях Букингемского дворца, чтобы обсудить свою проблему. Прошли те дни, когда Маргарет могла к ней заглянуть в любое время. Теперь ее сопровождал и официально возвещал о приходе королевский лакей в ливрее. Она присела в быстром реверансе, а потом произнесла «мадам», что свидетельствовало об изменениях в их отношениях после смерти отца. После обмена формальностями Маргарет смело приступила к рассказу о своем романе с Таунсендом. Она не ставила вопрос о браке, но призналась, что с полковником авиации ее связывает глубокое чувство. Она просила о возможности приглашать его на семейные встречи, что помогло бы со временем принять его в качестве подходящей кандидатуры в мужья. Она дала понять сестре, что ее устроят мелкие уступки, а не открытая поддержка брака, хотя в перспективе этого было не избежать.

Елизавета встретила эту уже не совсем свежую новость с обычным хладнокровием и пониманием. Она помнила поддержку сестры в Южной Африке, во время вынужденной разлуки с Филиппом. Королева никогда не забывала, как младшая сестра помогала развеять ее сомнения во время поездки, поддерживала ее решения и при всяком случае хвалила Филиппа перед родителями. Елизавете всегда нравился Таунсенд, особенно его способность успокаивать склонного к вспышкам гнева отца. Как вспоминал один придворный, «в былые дни ей всегда нравился Таунсенд. Если бы это зависело только от нее, она бы не возражала против желания принцессы Маргарет выйти за него замуж»33. И хотя королева по своему обыкновению уклонилась от ответа, она не проявила враждебности. Маргарет ушла со встречи с оптимистичной надеждой, что конституционные и религиозные препятствия можно преодолеть. Это убеждение окрепло, когда через несколько дней королева пригласила сестру и Таунсенда присоединиться к ней с принцем Филиппом за ужином. По словам Таунсенда, вечер прошел в добросердечной атмосфере. Филипп шутил по поводу затруднений, стоящих перед парой. Таунсенду врезалось в память «трогательно простое и сочувственное отношение королевы к невероятному факту любви ее сестры ко мне»34.

Однако розовые очки пришлось быстро снять. Вскоре после декабрьского ужина с королевой Таунсенд снова увиделся с Томми Ласселсом. На этот раз он прямо сказал личному секретарю королевы, что они с принцессой Маргарет любят друг друга и хотят пожениться. По словам Таунсенда, явно ошеломленный Ласселс ответил: «Вы либо псих, либо дурак»35.

После этого Ласселс на встрече с королевой обсуждал дело Маргарет. Он кратко изложил положения Акта о королевских браках от 1772 года, принятого во времена правления короля Георга III. По этому Акту Маргарет не могла выйти замуж без согласия монарха до тех пор, пока ей не исполнится 25. Согласие сестры являлось необходимым условием, так как принцесса стояла в прямом ряду наследников престола после принца Чарльза и принцессы Анны.

Если такое согласие отсутствовало, то королевский проситель или просительница, достигнув 25-летнего возраста, информировал Тайный совет о своем намерении вступить в брак. Но брак считался законным, только если обе палаты парламента не выдвигали против него возражений в течение года. Елизавета отдавала себе отчет, что и Тайный совет, и Члены Содружества, скорее всего, выскажутся против брака. Ведь Таунсенд не только не имел знатного происхождения, но был разведенным, что исключало возможность церковного венчания. Ласселс добавил, что помимо этих конституционных и религиозных препон Маргарет пришлось бы отказаться от своих титулов, лишиться права на наследование престола, а также и содержания по Цивильному листу, то есть денег, выделяемых парламентом на содержание королевской семьи и монархии, если бы она все же пожелала настоять на браке. В то время Маргарет ежегодно получала £6000 (около $400 000 сегодня). Она не только становилась просто госпожой Питер Таунсенд, но закон предписывал ей вместе с мужем какое-то время жить за пределами Англии.

Эта безрадостная перспектива с самого начала, видимо, не была подробно разъяснена нетерпеливым влюбленным. Позднее принцесса Маргарет признавалась, что если бы Таунсенду с самого начала объяснили всю безнадежность ситуации, он бы удалился со сцены и трагедии бы не случилось. Как бы там ни было, паре дали понять, что они, возможно, – только лишь возможно, – смогут обойти все подводные камни.

«Это не невозможно», – сказал Томми Ласселс^36.

Незадолго перед Рождеством семья уехала в Сандрингем, и вопрос брака Маргарет повис в воздухе. На Новый год его обсуждали между собой королева, принц Филипп, принцесса Маргарет и Ласселс. В период этих обсуждений королевская семья посетила свадьбу Джонни Далкита, будущего герцога Баклю. Он женился на модели Нормана Хартнелла Джейн Макнейл. Принцесса вместе с королевой и принцем Филиппом в числе первых поздравили молодую пару. Свадебная церемония собрала толпу в 20 000 человек, и ее запечатлела на пленку светская кинохроника, ведь принцесса и Далкит когда-то считались чуть ли не женихом и невестой. Вскоре после возвращения в Сандрингем Маргарет наконец сообщила матери имя «того самого».

Реакция королевы-матери идеально характеризует ту противоречивую ситуацию, в которой оказались влюбленные. По словам Таунсенда, она выслушала известие с «присущим ей пониманием» и «без намека на гнев или возмущение»37. Спокойная внешне, но страшно расстроенная, она связалась с Ласселсом, чтобы обсудить эту «ужасную новость». Она даже расплакалась и призналась, что «эта история ее совершенно подкосила»38. Однако же, вместо того чтобы предложить Таунсенду подать в отставку, она добавила ему обязанностей и включила в состав семейных встреч, чтобы он и Маргарет могли больше времени проводить вместе. Полная путаница, да и только.

Конечно, королева и королева-мать пытались выиграть время, полагая, что роман вскоре исчерпает себя. Как всегда, они считали, что лучше задобрить Маргарет, чем портить с ней отношения, что могло только подтолкнуть ее к неразумным действиям. Этот осторожный подход иллюстрирует обычную для семьи политику «страуса», то есть игнорирование потенциально взрывоопасной ситуации, пока она не станет нестерпимой^39.

Осложняло ситуацию и то, что Ласселс, которому формально поручили незавидную должность третейского судьи, не пользовался доверием Маргарет. Он же, в свою очередь, считал, что Таунсенд подвел его и нарушил негласное, но нерушимое правило – не вступать в отношения с «высшими». Маргарет совершенно справедливо подозревала, что Ласселс ей не доверял и не уважал ее. Принцесса винила его в тех бедах, которые вот-вот должны были обрушиться на нее и ее возлюбленного. «Вот человек, который разрушил мою жизнь»40, – говорила она, подразумевая, что ни она, ни Таунсенд ничего не могли сделать. Правда заключалась в том, что превыше всего Ласселс ставил преданность королеве и короне, а не Маргарет и своему коллеге. Им нужен был защитник, который бы выступал на их стороне, а они неразумно полагались на Ласселса.

Июньская коронация неумолимо приближалась, и Ласселс убеждал королеву, что она не могла допустить скандала накануне исторического события. Пышная церемония должна была знаменовать начало правления новой королевы. Он предложил отослать Таунсенда за границу, предпочтительно куда-нибудь подальше, например дав ему должность в Сингапуре. Это предложение не встретило одобрения у монархини – пока. Вместо этого она попросила Маргарет подождать окончания коронационного периода, чтобы тогда определиться, как следует поступать. «При нынешних обстоятельствах мою просьбу подождать год нельзя назвать неразумной»41. Так как Таунсенд продолжал исполнять свои обязанности при дворе королевы-матери и жил в Кларенс-хаусе, пара решила, что вполне может подождать два с половиной года, до 25-летия Маргарет.

Дальнейшие обсуждения отложили по причине серьезной болезни королевы Марии. У нее возобновились симптомы желудочного заболевания. Она болела недолго и умерла 24 марта 1953 года. Елизавета унаследовала огромное богатство – ларец с бриллиантами, жемчугом и изумрудами, а с ним – ее непоколебимую преданность короне. Королева Мария твердо верила, что интересы страны всегда должны стоять выше собственных. Готовясь к коронации, Елизавета без колебаний возложила на свои хрупкие плечи груз монархического прошлого.

Маргарет восприняла смерть бабушки совершенно по-другому. С детских лет королева Мария постоянно критиковала ее – сначала за вес, потом за рост и, наконец, за избалованность. Возможно, в глубине души она почувствовала облегчение, что королева Мария умерла прежде, чем присоединила свой критический голос к хору тех, кто хотел положить конец ее роману с Таунсендом.

Перед смертью королева Мария выразила желание, чтобы ее похороны не мешали подготовке к церемонии десятилетия. По ее просьбе траур при дворе свели к минимуму, чтобы полностью сосредоточиться на торжественном событии, в подготовке которого участвовал весь дворец. У Маргарет не оставалось времени на собственные проблемы, и предстоящее торжество ее полностью захватило. Предполагалось нечто неслыханное в истории Британии, знаменующее новый этап монархии, и поэтому все надлежало организовать «не просто хорошо, а исключительно хорошо»42.

На пути пышной процессии ожидались тысячные толпы, а радиотрансляцию королевского праздника хотели услышать миллионы людей. Вначале королева возражала против телевизионной трансляции, и в этом ее поддерживали мать, Черчилль, Ласселс и архиепископ Кентерберийский д-р Джеффри Фишер. Они опасались, что привычка королевы облизывать губы может смазать впечатление от возвышенного зрелища. Елизавета серьезно относилась к божественному значению коронации, когда обыкновенный смертный превращался в мощный символ, чуть ли не в божество. Торжественный ритуал насчитывал более тысячи лет. В глубине души Елизавета была традиционалисткой и противилась тому, чтобы священное событие проходило под бесстрастным оком телевизионных камер. Кроме того, это означало дополнительный стресс. Малейшая оплошность, каких случилось немало при коронации отца, была бы навсегда зафиксирована и многократно повторена. Елизавета, которая не могла заснуть, если ее туфли не занимали строго предназначенное им место под кроватью, не хотела ставить под угрозу себя, свое имя и имя своей семьи в угоду технической моде.

Когда у ее отца спросили разрешения оснастить Вестминстерское аббатство телевизионными камерами, он категорически возразил, так что его мнение, совпадавшее с ее собственным, решило дело. Что вполне удовлетворяло короля, подходило и ей. В этом принципиальном вопросе она серьезно поссорилась с мужем, которого назначили председателем комитета по подготовке коронации. Филипп хотел рассеять полумрак, царивший в магических стенах. Он считал, что телевизионная трансляция найдет отклик у молодого поколения и ознаменует начало новой динамичной Елизаветинской эпохи. Мнение принца не приняли во внимание, и правительство в октябре объявило о решении транслировать церемонию по радио. Не прошло и нескольких часов, как политики и газетные редакторы, не говоря уже о телевизионной компании, подняли шум.

Газета Daily Express возмущалась: «Просто невероятно, что народ лишат возможности увидеть кульминацию замечательного и выдающегося события в британской истории»43. На этот раз народная воля, горячо поддерживаемая телевизионным руководством, возобладала. Лавина писем с протестами на решение не пускать камеры в аббатство ошеломила министров и членов парламента. Большинство членов парламента согласились со своими избирателями. В том же октябре министры пересмотрели решение. После долгих кабинетных обсуждений они решили, что в свете серьезного народного разочарования они должны отменить свой вердикт. Королева тоже изменила свою точку зрения и разрешила присутствие камер, оговорив некоторые сакральные моменты как не подлежащие всеобщему обозрению.

Теперь, когда телевидение стало частью церемонии, Елизавета твердо решила, что камеры не зафиксируют ни малейшего промаха с ее стороны. Она проводила многие часы в Белой гостиной Букингемского дворца, репетируя свою речь и проходя по импровизированному коридору между указателями и ограничительной лентой, которые отмечали каждую часть церемонии. Она многократно слушала записи отцовской коронационной церемонии, отмечая особо трудные моменты. Посреди ежедневных дел то и дело примеряла неудобную корону святого Эдуарда из чистого золота с украшениями из рубинов и сапфиров. Требовалось время, чтобы привыкнуть к ее пяти фунтам веса[18]44. Порой она практиковалась на мешочке с мукой вместо короны и прикрепляла к плечам белую материю, заменявшую парадную мантию. Во время одной из репетиций она отозвала в сторону епископа Дарема и умоляла его не шевелить бровями, поскольку это вызывало у нее смех^45.

Во время отцовской коронации священная церемония чуть не превратилась в фарс. Корону надели на его голову не той стороной, епископ встал ногами на его мантию, и отец не мог сдвинуться с места; Библия оказалась слишком тяжелой, и в качестве последнего унизительного штриха палец архиепископа Кентерберийского оказался на тексте присяги и мешал королю ее зачитать. Помня все эти промахи, королева обращала внимание на каждую деталь. Она просила, чтобы в Вестминстерском аббатстве положили ковер с коротким ворсом, чтобы не застревали каблуки и шлейф, а корону распорядилась пометить двумя звездочками, чтобы архиепископ Кентерберийский мог отличить переднюю часть от задней. Она выбирала цветы и знакомилась с дизайном специально выпускаемой к событию почтовой марки. Обычно она не отличалась тщеславием, но тут просмотрела десятки своих фотографий, выбирая макияж и помаду для крупных планов на телеэкране. Несмотря на все эти скрупулезные приготовления, модельер Норман Хартнелл пришил к платью крошечный блестящий цветок клевера с четырьмя лепестками – на счастье.

Никакой талисман не мог положить конец тиканью часовой бомбы под названием «Принцесса Маргарет и полковник Таунсенд». Их отношения обсуждались в придворных кругах уже год. Каким-то чудом пересуды еще на достигли ушей широкой общественности. Опасаясь, что история может всплыть во время коронационных приготовлений и отвлечь внимание от, возможно, самого важного момента правления королевы, принц Филипп предложил уволить Таунсенда. Королева и слышать не хотела об этом, мотивируя это тем, что формально он числился у ее матери, а не у нее. Кроме того, если роман изживет себя, а они с матерью на это надеялись, никаких действий и не потребуется. Маргарет была ее сестрой и единственной женщиной на свете, которая понимала наложенные на нее ограничения. Маргарет сочувствовала тяжести ее новой роли и в точности знала, какие вольности могла себе позволить. Она была зеркалом, отражавшим ее собственную жизнь, ее собственную историю.

Вечером накануне коронационного дня громадные толпы людей, невзирая на дождь, начали подтягиваться к Букингемскому дворцу и располагаться вдоль украшенного гирляндами маршрута торжественной процессии. Плохая погода не мешала царившему повсюду приподнятому настроению в преддверии новой, Елизаветинской эпохи. Сама королева тоже сумела сохранить бодрость. На обеде с главами Содружества накануне коронации она казалась расслабленной и спокойной. Королева призналась: «Удивительно, но я больше не чувствую беспокойства или тревоги. Не знаю почему, но я утратила всю свою неуверенность»46. Возможно, ее обучили лучше, чем она думала.

В день коронации, 2 июня 1953 года, Елизавета и Филипп направились в Вестминстерское аббатство в золотой государственной карете. Интересно, что в одном из последних распоряжений перед смертью королева Мария наказывала, что королева должна ехать одна. Ее наказ не был выполнен. Рядом с Филиппом королева казалась собранной и уверенной. Ранее кто-то из собравшихся спросил, нервничает ли она, и королева ответила с невозмутимым видом: «Конечно, но я уверена, что Ореол выиграет», имея в виду свою лошадь, принимавшую участие в скачках Эпсом Дерби в следующую субботу^47. Хорошее настроение не покидало ее. Перед парадным выходом Елизавета повернулась к своим фрейлинам и с широкой улыбкой на лице спросила: «Девочки, готовы?» После этого она посмотрела вперед, и ее взгляд не выражал ни малейшего волнения.

Ее сестра уже вступила под своды аббатства со свойственной ей любовью к драматическим эффектам. Как вспоминал модельер Норман Хартнелл, «вспышка серебристого света внезапно осветила высокие витражные стекла, разбросав брызги света повсюду», когда Маргарет появилась в фантастическом платье из белого сатинового атласа, переливающемся жемчугом, хрусталем и серебряной нитью^48. Похожая на «цветок подснежника» Маргарет села в первом ряду королевской галереи рядом с королевой-матерью^49.

Затем на ковер вступила Елизавета, по воспоминаниям бригадного генерала Стэнли Кларка, как «чудесное видение в диадеме и мантии из малинового бархата, опушенной горностаем и окаймленной золотым кружевом»50. Она сохраняла безупречное самообладание в течение всей церемонии. Даже в самые напряженные моменты, по свидетельству Кларка, «ее рука ни разу не дрогнула, в то время как звуки Аллилуйи, нарастая, поднимались вверх и кровь быстрее бежала по жилам».

Ее сестра, однако, казалась напряженной и взволнованной с той минуты, когда королева и ее свита вошли под своды аббатства, и до момента, когда звуки гимна «Боже, спаси королеву Елизавету» заполнили древний зал. Вслед за замужеством коронация уносила Лилибет все дальше и дальше от семейных берегов.

Если священный ритуал окутывала аура тысячелетней традиции, молодость королевы и ее женственность несли надежду на новизну и динамизм. Как Маргарет выразилась позднее, «коронация была подобно фениксу, она символизировала возрождение из пепла. Пришла прекрасная, очаровательная молодая леди, и ничто не могло помешать поступательному движению к лучшему»51.

Церемония в корне изменила жизнь королевы, ведь она поклялась отдать всю себя и свою жизнь монархии и нации. «В ее жизни не было ничего более важного», – заметил каноник Джон Эндрю^52. Когда корона оказалась у нее на голове, королева почувствовала символическую тяжесть монархии – историческое наследие деда и отца. По словам архиепископа Кентерберийского д-ра Джеффри Фишера, в этот момент божественное воспарило над реальностью и приблизило «страну и Содружество к Царству Божьему»53.

По окончании церемонии гости направились в Букингемский дворец, укрывшись мехами от проливного летнего дождя. Непрекращавшийся ливень не мог охладить душевного подъема. Проезд новой королевы и ее консорта в золотой государственной карете напоминал триумфальное шествие. Елизавета улыбалась и приветственно махала рукой своим промокшим до нитки подданным. Укрывшись под зонтами, они восторженно встречали молодую королеву. Как вспоминала одна из фрейлин Елизаветы, Энн Гленконнер, «возбуждение достигло крайней степени, приветственные крики были так сильны, что, казалось, вся нация объединилась в один приветственный хор»54.

Процессия во главе с Елизаветой покинула аббатство, но часть гостей задержалась в ожидании машин. Среди них находились и Маргарет с Таунсендом. Полковник выглядел безупречно в щегольской форме Королевских воздушных сил небесно-голубого цвета, а рядом стояла Маргарет, «прекрасная, сияющая, восхитительная»55. Они обменялись несколькими словами, а затем она рукой в белой перчатке смахнула ворсинку с его формы. Это был интимный жест, знак привычной нежности. Он напоминал другой неосмотрительный жест, когда рука Уоллис Симпсон легко коснулась обнаженной руки Эдуарда VIII во время круиза на яхте вдоль Далматинского побережья.

Жест не остался незамеченным зоркими журналистами. Спустя годы Таунсенд говорил журналистке Джин Рук: «В тот момент для нас это абсолютно ничего не значило. Наверное, это была меховая ворсинка, попавшая с шубы какой-то знатной дамы. Я не придал этому никакого значения, так же как и Маргарет. Мы просто посмеялись. Но легкий взмах ее руки все решил. После этого разразилась буря»56.

Впрочем, до бури оставалось еще несколько спокойных дней. Нью-йоркские и континентальные газеты уделили большое внимание жесту Маргарет, а британская пресса целиком и полностью сконцентрировалась на коронации, которую сочла триумфом нового монарха. Ее высоко оценили как «одну из самых пышных церемоний столетия»57. Что касается телевизионной трансляции, то ее посмотрели более 27 миллионов зрителей только в одной Великобритании, что в два раза превысило прогнозы Би-би-си. Это бесспорно доказало популярность нового средства массовой коммуникации и стало предвестником перемен.

В течение вечера Елизавета вместе со своей семьей многократно появлялась на балконе дворца. Потом она произнесла небольшую речь, благодаря своих подданных и заверяя их в своей преданности. На следующее утро – первое утро Елизаветы в качестве венценосной королевы – все пошло как обычно: церемония награждения медалями, встречи, поездки и государственный банкет. Новая королева казалась счастливой и собранной – сказались годы тренировок и подготовки.

Конь королевы, Ореол, несмотря на всю подготовку, пришел вторым на скачках. Когда королева поздравила Нормана Берти, тренера победившей лошади, он учтиво ответил: «Могу ли я поздравить вас, Ваше Величество, с завоеванием мира?»58

Королева вела себя совершенно непринужденно, в то время как во дворце разразилась буря. После того как Ласселс сообщил королеве, что газета People намеревается напечатать статью о Маргарет и Таунсенде в следующее воскресенье, она разрешила ему переговорить с премьер-министром Черчиллем. Пока дело не получило огласки, она считала, что его можно решить «своими силами», но теперь оно вышло за стены дворца. И хотя Елизавета оставалась любящей сестрой, теперь она была королевой, обременной конституционными обязанностями. В силу этого ей было необходимо получить официальный совет от премьер-министра и глав Содружества.

Ласселс уже горел желанием выдворить Таунсенда из страны, поэтому его несколько ошарашила первоначальная реакция Черчилля. 13 июня он поехал домой к премьер-министру в Чартвелл. Там в присутствии Черчилля, его жены Клементины и личного секретаря Джока Колвилла он изложил всю подоплеку этого неприятного дела. Романтик Черчилль полагал, что политикам не следует вмешиваться в сердечные дела. «Какая чудесная пара! – воскликнул он. – Очаровательная леди королевских кровей выходит замуж за галантного молодого пилота, вернувшегося живым с войны, полной опасностей и ужасов»59.

Потрясенная жена парировала: «Уинстон, если ты снова начнешь процедуру отречения, я от тебя уйду! Я найду квартиру и уеду в Брайтон»60.

Конечно, это было преувеличением. Маргарет была сестрой королевы и только третьей в ряду престолонаследников. Таунсенд, национальный герой и доверенное лицо при дворе, никак не походил на иностранца и возможного нацистского шпиона. Более того, отношение к разводу менялось. В разводе состояли не только старшие члены Кабинета – министр иностранных дел Энтони Иден, министр труда Уолтер Монктон и президент Торговой палаты Питер Торникрофт, но и собственный сын Черчилля, Рэндольф.

В пояснительной записке Ласселс писал, что Черчилля гораздо больше беспокоила реакция Содружества, чем практически несомненное неодобрение церкви. Черчилль предложил прощупать возможную реакцию старших членов Кабинета министров, но королева колебалась: она по-прежнему считала это семейным делом, даже несмотря на то, что People не отказывалась от намерения напечатать статью. Она все еще не соглашалась с мнением Ласселса, которое теперь поддерживал и Черчилль, что Таунсенда нужно отослать за границу как можно скорее, чтобы избежать скандала. Тогда личный секретарь королевы и ее пресс-секретарь в частном порядке попросили премьер-министра поговорить с королевой напрямую. Он согласился.

Тем временем тайный роман между красивой и незамужней принцессой и привлекательным военным героем, который имел более пятисот боевых вылетов и полную грудь орденов, взволновал Британию. Спустя 12 дней после коронации газета People в освященной веками традиции Флит-стрит взялась за историю со своей стороны, опровергнув все заявления в иностранной прессе как оскорбительные и совершенно не соответствующие действительности. «В этой истории, конечно, нет ни слова правды, – возмущалась пресса. – Совершенно немыслимо, чтобы принцесса королевской крови, третья в ряду престолонаследия, хотя бы на минуту могла рассматривать брак с человеком, который прошел через бракоразводный процесс». В газетах утверждалось, что если допустить правдивость истории, то последствия были бы взрывоопасны, так как «брак между принцессой Маргарет и [Таунсендом] бросил бы вызов королевской и христианской традициям»61.

На встрече с королевой Черчилль настаивал на том, что ей следует согласиться на немедленный отъезд Таунсенда за границу, поскольку история уже выплеснулась на страницы газет. Скандал мог снизить тот энтузиазм в отношении монархии, который вызвал небывалый успех коронации. Он сообщил, что Кабинет и премьер-министры Содружества единогласно возражали против этого брака. Наиболее разумное решение он видел в том, чтобы Маргарет и Таунсенд не виделись как минимум год. Королева неохотно последовала его совету, и Ласселсу поручили сказать полковнику, что ему надлежит немедленно уехать за границу. Таунсенду предложили на выбор три места службы: Сингапур, Йоханненсбург или Брюссель.

Сначала Таунсенд решил, что Ласселс шутит, но очень скоро до него дошло, что его отправляют в ссылку за преступление, состоявшее в том, что он влюбился в сестру королевы. Он расценил это как средневековое наказание, особенно если учесть, что Ласселсу было прекрасно известно о двух сыновьях Таунсенда, находившихся на его попечении. Под напором Ласселса, торопившего его с выбором, он остановился на Брюсселе, наименее удаленном от школы-интерната в Кенте, где учились его сыновья. Разлука с ними была бы слишком мучительной.

Королева попыталась смягчить удар, отложив дату отъезда Таунсенда на срок после 17 июля, когда королева-мать и Маргарет возвращались из поездки по Родезии. Ранее предполагалось, что в этой поездке их будет сопровождать Таунсенд.

В ночь накануне отъезда Маргарет за океан влюбленные трогательно попрощались, а королева-мать тактично удалилась, чтобы не мешать. Так как Таунсенду обещали, что его отъезд в Брюссель отложен, они рассматривали нынешнее прощание как предварительное, ведь предстояла еще одна встреча. Таунсенд вспоминал: «Принцесса держалась спокойно, так как мы были уверены друг в друге, и, хотя расставание далось нелегко, мы надеялись на данное нам обещание… что мой отъезд отложен до ее возвращения 17 июля»62.

В тот же день, когда принцесса с матерью отправилась в Родезию, королева попросила Таунсенда сопровождать ее в качестве шталмейстера в ее коронационном турне в Белфаст в Северной Ирландии. Хотя Таунсенд и рассматривал это назначение как «чрезвычайно милостивый и трогательный жест», Елизавете посоветовали предпринять этот шаг, чтобы удалить Таунсенда из Лондона и пресечь пересуды прессы. По возвращении из Белфаста ему холодно сообщили, что его отъезд в Брюссель переносится на 15 июля. Это означало отъезд до приезда Маргарет. Один из газетных заголовков так и звучал: «Королева «отправляет в ссылку» летчика-аса Королевских военно-воздушных сил из-за принцессы Марго»63.

Принцесса Маргарет находилась в отеле Rock hotel в родезийских горах Бвумба, когда мать сообщила ей печальные новости. Она безутешно рыдала, и только Таунсенд на другом конце провода международной телефонной линии смог ее успокоить, пообещав, что все будет в порядке. Расстроенная принцесса смогла собраться и довести до конца поездку, хотя и пропустила несколько встреч, сказавшись больной. Королева тоже переживала из-за страданий сестры. Ее политика откладывания в долгий ящик явно провалилась. В распоряжении Елизаветы и ее советников имелись полгода для выработки здравого решения. Даже общественное мнение в подавляющем большинстве выступало за брак между влюбленными, и королева выглядела идущей не в ногу со своими подданными. Неудивительно, что на спектакле по пьесе Ноэла Коуарда, за день до возвращения принцессы Маргарет, королева, по словам драматурга, «хмурилась на протяжении почти всей пьесы»64.

По возвращении в Лондон принцесса тут же связалась с Таунсендом по телефону. Они успокоили друг друга тем, что разлука продлится только год и после того, как ей исполнится 25 лет, они наконец смогут пожениться. Их любовь была восхитительной и безупречной, и она могла выстоять перед любыми испытаниями, потому что была несокрушима.

Однако Ласселс и Черчилль придерживались другого мнения.

Глава 6

«Мой дорогой премьер-министр»

В одной из своих первых и, по мнению многих, спорных речей 23-летняя принцесса Елизавета, обращаясь к молодым женам, членам Союза матерей, в Центральном зале Вестминстера, осудила развод и приветствовала приверженность аудитории святости брака. Назвав разбитые семьи причиной сломанных детских судеб, Елизавета заявила: «Мы можем не сомневаться, что развод и разрыв семьи составляют одно из самых больших несчастий современного общества». Ее традиционалистское заявление подлило масла в полемику о драконовских законах о разводе. Принцессу осудили сторонники либерализации существующего законодательства. «Вред для детей может быть еще большим, чем при разводе, если дома оба родителя находятся в постоянном конфликте», – высказала свое мнение председатель комитета по реформе закона о браках^1. Несмотря на критику, король и королева полностью поддерживали точку зрения дочери. Королевский советник писал: «Короля Георга и королеву Елизавету совершенно устраивали взгляды дочери на брак и семью, так как они их разделяли»2.

Три года спустя Елизавета стала главой государства, допускавшего развод только в чрезвычайных обстоятельствах. Елизавета также возглавляла церковь, которая категорически отрицала развод. Королева представляла собой живое олицетворение противоречия: официально она отрицала развод, но ей также не хотелось нести ответственность за отказ в помощи стремившейся к счастью сестре.

Близкая подруга Маргарет вспоминала, что королева «была решительно настроена против любого давления на принцессу Маргарет, которая, по ее мнению, должна была сама решить, что ей делать»3.

Таким образом, Елизавета не влияла ни на одну из сторон. Она знала, что Маргарет как истинной и убежденной христианке предстоит внутренняя борьба с религиозными последствиями брака с разведенным. Могла ли она решиться на гражданскую регистрацию вместо церковного венчания? Маргарет делилась сомнениями со своим близким другом преподобным Саймоном Фиппсом. Мягкий и добросердечный клирик хорошо знал принцессу по тому времени, когда его отец служил церемониймейстером при дворе умершего короля. С ним она посещала охотничий бал и другие торжества. В этот период ожидания и неопределенности ее друг, назначенный капелланом Тринити-колледжа в Кембридже, стал ее доверенным советчиком. Кроме того, она посещала группу по изучению Библии и еженедельные постконфирмационные занятия в приходе собора Святого Павла в Лондоне преподобного «Джока» Хендерсона.

Прагматичное решение королевы не вмешиваться и дать событиям развиваться своим чередом обеспечило хотя бы внешне видимость семейного единства. Во время Королевских скачек в Аскоте летом 1953 года сестры, обе в ярких косынках, весело неслись вдоль Королевской мили, пустив своих лошадей в бешеный галоп. К удивлению многих, Маргарет победила.

Лето в Балморале в том году было важным, так как в ноябре королева и принц Филипп должны были отправиться в давно откладывавшееся турне по Австралии и Новой Зеландии. Королевская пара оставляла детей на полгода, до следующего мая.

Однако отдых в тот год не принес никакой радости. Погода стояла отвратительная. Чарльз лежал в постели с ушной инфекцией, у его сестры держалась температура. Маргарет, в черной тоске по возлюбленному, пребывала не в духе и отказывалась принимать участие в шарадах и охотничьих застольях. По ее приглашению в течение двух недель северное уединение с ней разделял преподобный Фиппс.

В письме к Сасс Дуглас, написанном в Балморале в октябре 1953 года, Маргарет изливала свое негодование по поводу журналистов: «Благодарю тебя за поддержку в отношении мерзкого поведения прессы. Это было довольно тягостно, особенно после триумфальной коронации и потом, после поездки в Родезию. Надеюсь, что хоть ваши газеты, по крайней мере, утихомирились. Мне, конечно, неизвестные благожелатели прислали миллионы вырезок… проблема в том, что ни одна из них не забавна, а ведь для этого, собственно, они и пишутся!»

Принимая во внимание разговоры о разладе в семье, сестрам приходилось просчитывать каждый шаг, большой или маленький, на минном поле пристального внимания прессы к роману Маргарет с Таунсендом. В это лето, например, королева позаботилась о том, чтобы ее мужа назначили регентом в случае ее смерти в первые годы правления. Это меняло ранее установленный порядок, по которому Маргарет занимала позицию регента до совершеннолетия принца Чарльза, которому в то время исполнилось четыре года.

В секретном меморандуме для глав Содружества на встрече в Лондоне 19 июня королева дала понять, что этот шаг не означал разлада между ней и сестрой и что это ни в коей мере не свидетельствовало о понижении роли Маргарет. В меморандуме она писала: «Этот шаг королевы был поддержан другими членами королевской семьи, в особенности принцессой Маргарет»4. Однако среди правительственных министров существовали совершенно безосновательные опасения, что решение связано с личной жизнью принцессы Маргарет и, таким образом, даст новую пищу пересудам.

Похоже, решение королевы было холодно встречено премьер-министром. Он ясно намекал, что «совершенно сочувствует позиции членов парламента», которые не очень желали видеть Филиппа в этой важной должности^5.

В ноябре, после очень неудачного лета, Маргарет, казалось, приободрилась. Сестры попрощались со слезами на глазах в Лондонском аэропорту, и Маргарет пообещала позаботиться о Чарльзе и Анне. Лишившись Елизаветы на такой длительный срок, Маргарет, по словам подруги, оказалась «совершенно потерянной и одинокой». Рядом не было близкого члена семьи, с которым она могла бы обсудить свои сердечные дела. С матерью она почти не разговаривала, поскольку та встала в обычную позу страуса и оказалась «совершенно далекой и недоступной»6. Чувство опустошения и заброшенности только усиливалось после разговоров с преподобным Фиппсом. Она находила утешение только в одном – через два года, 21 августа 1955-го, ей исполнится 25 лет и она получит возможность выйти замуж без согласия сестры. По крайней мере, согласно одному источнику, перед отъездом в Брюссель Таунсенд сделал предложение Маргарет. Биограф Энн Эдвардс, которая подружилась с Таунсендом, вспоминала: «Маргарет приняла предложение о браке, который мог состояться, как они надеялись, сразу после 21 августа 1955 года, по достижении ею 25-летия»7. В своих подробных мемуарах «Время и шанс» Таунсенд очень уклончив относительно времени и места своего предложения, он также не упоминает, дарил ли он ей кольцо или какой-либо другой предмет, указывавший на потенциальный союз. Он весьма сдержанно сообщает: «Брак на тот момент казался наименее возможным из решений; в любом случае перспектива стать членом королевской семьи казалась непостижимой моему уму. Ни принцесса, ни я понятия не имели, каким образом мы могли бы соединить наши жизни»8.

Хотел этого Таунсенд или нет, но он стал самым знаменитым военно-воздушным атташе в мире. Не было ни одного дня, чтобы его не поджидала группа фотографов на пороге его скромного жилища в Брюсселе для очередного снимка тоскующего летчика. Без тени иронии его окрестили «самым одиноким человеком в Брюсселе», и пресса сопровождала его из дома в британское посольство и обратно. На досуге он внимательно читал Библию, обсуждал теологические вопросы со своим другом-католиком и брал уроки любительской верховой езды. Худощавый по природе, он дополнительно сбросил вес, чтобы участвовать в скачках в качестве жокея-любителя. Во время одного конного соревнования он наблюдал за одной из участниц, талантливой девочкой-подростком Мари-Люс Жаман, когда она вдруг упала, чуть ли не прямо ему под ноги. После того как она пришла в себя, Таунсенда представили ей и ее семье. В то время ей было 14 лет – именно столько было принцессе Маргарет, когда Таунсенд впервые ее встретил. С пышной копной волос на голове и смышленым взглядом, она представляла собой копию принцессы, которую он оставил в Лондоне.

Кроме этих развлечений, ему приносили радость письма от сыновей и Маргарет. «Наш собственный мир, – жаловался он, – представлял собой вакуум, который предстояло заполнять изо дня в день, и к нему присоединялась тоска по ночам»9.

Редкая неделя обходилась без фотографии или истории в британской или американской прессе. Самыми болезненными были выдумки по поводу «последней пассии» Таунсенда, которая, конечно, представляла собой некую прекрасную графиню из Европы. Пресса вынуждала его контролировать каждый шаг, и он опасался какого-нибудь компрометирующего снимка. Бывший летчик внимательно следил за тем, как и с кем он общался, каким бы невинным ни был предмет разговора. Ненароком оброненная фраза на коктейльной вечеринке или за ужином могла оказаться в колонке сплетен или, не дай бог, на первой полосе.

Постоянные пересуды заставляли Маргарет ограничивать свою общественную деятельность. Она с огромным нетерпением ожидала исполнения своей давнишней мечты посетить США. Уже давно подруга Шарман Дуглас разожгла ее интерес, и теперь она стремилась увидеть страну своими глазами. Однако после консультаций во дворце и министерстве иностранных дел было решено, что поездку лучше отложить, так как американская пресса имела более шумную и скандальную репутацию, чем почтительная британская. Маргарет, конечно, испытала острое разочарование, но ей совершенно не хотелось слышать бесконечные вопросы крикливых репортеров о своем романе.

В феврале 1954 года, когда австралийское турне сестры было в полном разгаре, Маргарет писала Шарман Дуглас, что ее визит отменен – к ее большому облегчению. «Все, включая меня, понимали, что в данный момент лучше не ехать. Я думаю, что это разумно, потому что неловкости для всех и особенно для меня не избежать, если ваша чудесная пресса начнет задавать вопросы. И поэтому я здесь, и я уверена, что ты поймешь или будешь иметь представление о том, что я имею в виду. Я буду чрезвычайно признательна, если ты ничего не скажешь даже своей дорогой семье».

Таким образом Маргарет хотела обезопасить себя от нападок прессы, но она также понимала, что сплетни и пересуды в случае ее поездки отвлекут внимание и могут затмить исторический визит сестры в Австралию. То, что она думала сначала о сестре, а потом о себе, свидетельствует о ее растущей сознательности и зрелости.

Турне королевы оказалось чрезвычайно напряженным. Вместе с принцем Филиппом они проделали путь в 43 000 миль по морю, воздуху и железной дороге. Во время поездки королева выступила с речами 102 раза. Для сравнения: королева Мария за свою жизнь выступила публично только дважды. Более 13 000 людей были лично представлены королеве Елизавете. Статистика наглядно демонстрирует, как сильно изменилась монархия со времени правления короля Георга V и королевы Марии, которые обычно дефилировали мимо своих подданных в запряженном лошадьми ландо. Дистанция между сувереном и его народом значительно сократилась во время короткого пребывания на престоле Эдуарда VIII. Будучи еще принцем Уэльским, он не уставал встречаться и приветствовать тысячи своих будущих подданных и много ездил по стране. Георг VI практиковал более закрытый стиль общения в послевоенные годы, особенно во время поездки в Южную Африку.

Как и при подготовке к коронации, полугодовое турне еще раз продемонстрировало профессионализм и твердость королевы, которая подготовилась к марафону, а не к спринту. С собой она возила картотеку с именами, титулами, родом занятий и даже анкетами тех лиц, с которыми ей предстояло встречаться. Беспрецедентный королевский забег, состоявший из речей, пожатий рук, осмотров войск, приемов, банкетов, открытий сессий парламентов и культурных мероприятий, поставил рекорд. Ее замучили постоянные рекомендации быть поживее, а не представать перед подданными «восковой фигурой, которая может двигаться и разговаривать», как ее порой называли^10.

Существовала договоренность, что в середине поездки австралийская телегруппа снимет королеву среди дикой природы во время краткого воскресного отдыха у водохранилища О’Шаннасси в штате Виктория, где королеве с мужем предоставили коттедж для официальных визитов. Оператор включил камеру, и, когда дверь дома открылась, он приготовился к выходу королевы и ее мужа, но не тут-то было. Из дома внезапно выскочил принц Филипп, преследуемый разгневанной женой. Ему вслед полетели теннисная ракетка и теннисные туфли. Затем королева затолкала мужа обратно в дом и захлопнула за собой дверь. Фантастические кадры приоткрыли завесу над эмоциональной стороной королевского брака. Через несколько минут появился пресс-секретарь королевы коммандер Ричард Колвилл и потребовал у старшего оператора, Лоха Таунсенда, отдать ему пленку, что тот и сделал. Еще через несколько минут вышла королева с извинениями. Она сказала съемочной группе: «Прошу прощения за эту маленькую интермедию, но, как вы знаете, они случаются в каждой семье»11. Этот эпизод не только приоткрыл окно в частную жизнь королевской пары, но и послужил доказательством уважительных отношений между прессой и дворцом. Вопроса о демонстрации пленки никогда не возникало, ее тут же уничтожили.

Триумф исторического визита был полным, королева уверенно входила в роль суверена и главы Содружества на глазах всего мира. Королевская чета встретилась с детьми на борту новой королевской яхты «Британия», где Чарльз и Анна довольно церемонно пожали родителям руки. В другие времена эта сцена могла бы стать свидетельством прохладного и отстраненного отношения королевы к своему материнству.

После 174 дней отсутствия, 5 мая 1954 года, Елизавета и Филипп прибыли в Лондон, проплыв под Тауэрским мостом. Их встретили пышной церемонией, и толпы людей, невзирая на пронизывающий ветер, с искренним энтузиазмом приветствовали королевскую чету на пути к Букингемскому дворцу вдоль Молла. Повсюду ощущались облегчение и радость – молодая королева вернулась домой. По словам очевидца, всем казалось, что «она вернулась из шестилетнего, а не шестимесячного путешествия, а страна в это время находилась в руках иностранных оккупантов»12.

По возвращении королеву ожидало огромное количество дел в Букингемском дворце. Первым среди них стоял вопрос, что делать с Маргарет и Таунсендом теперь, когда, в соответствии с договоренностью, закончился первый год их разлуки. Все это время Таунсенд вел себя безукоризненно и даже не делал попытки увидеться с сыновьями. Настала очередь королевы дать им какую-то поблажку. С ее разрешения в июле 1954 года паре устроили краткую встречу в духе шпионского триллера. На этот раз им удалось перехитрить вездесущую прессу. Таунсенд прилетел в Лондон под именем мистера Картера. Затем его перевезли в скромном седане в книжный отдел универмага Harrods, где его дожидался бригадный генерал сэр Норман Гваткин, ветеран высадки в Нормандии и бывший шталмейстер короля. Таунсенда пересадили в другую машину, которая доставила его в Кларенс-хаус. Там пара встретилась после целого года разлуки. В течение двух часов они болтали и смеялись, как будто расстались только вчера. Таунсенд позже вспоминал: «Невозможно описать радость от встречи. Долгий год ожидания, наложенного на нас покаяния и одиночества, казалось, испарился в одно мгновение». Они вновь подтвердили решимость следовать своему плану и вступить в брак, как только Маргарет исполнится 25 лет. Тогда уже минует опасность официального вето королевы, и ничто не помешает думать о дальнейших шагах. Вдохновляло то, что их чувства друг к другу не охладели, их любовь была так же сильна, как и прежде. По словам Таунсенда, «до тех пор ничего другого не оставалось, как только ждать»13. Перед возвращением в Брюссель Таунсенд увиделся с сыновьями, посетив их в школе-интернате.

Хотя пара продолжала обмениваться ежедневными письмами и как минимум раз в неделю они говорили по телефону, Маргарет очень скучала по Таунсенду. Ее плохое психологическое состояние не ускользнуло от внимания сестры «жутким» августовским вечером в Балморале, когда семья собралась отметить 24-летие Маргарет. Мать хотела поддержать многолетнюю традицию вечерних платьев на ужине, предполагалось также исполнить специально написанную для Маргарет песню, как это было заведено при короле. Один из гостей вспоминал: «Королева думала, что это может плохо кончиться, но не хотела портить настроение матери». Как и предсказывала Елизавета, вечер закончился катастрофой. Гость вспоминал: «Королева-мать не могла понять, что расстроило принцессу Маргарет; королева знала, чем это закончится, но не могла этого предотвратить; а принцесса Маргарет залилась слезами, отчасти потому, что все это напомнило ей о времени, когда с ними находились король и Таунсенд»14. Она была безутешна, невинная развлекательная вечеринка остро напомнила ей о потере и одиночестве, от которых она страдала в то время.

Не только душевное состояние Маргарет вызывало опасения. Здоровье принцессы также внушало тревогу, так как у нее появились симптомы, схожие с отцовскими. В новогодние праздники в сыром и холодном Сандрингеме Маргарет слегла с сильным кашлем, который развился в тяжелый грипп. После консультаций с докторами королева согласилась, что Маргарет не помешает провести весь февраль в официальной поездке по Карибским островам Содружества на борту яхты «Британия». Все сочли, что теплый климат пойдет ей на пользу. Решение не вызвало энтузиазма у прессы и у многих подданных, которые мерзли в очередную промозглую и туманную зиму. Но поездка доказывала уверенность королевы в своей сестре как в своем представителе за границей. Ее вера полностью оправдалась. Вояж стал полным триумфом. Тысячи островитян собрались на беспощадном солнцепеке, чтобы посмотреть на принцессу, выплывающую на яхте из морских глубин. Интерес к Маргарет, наверное, был неизбежен. Молодая, стильная и обворожительная, она стала первой принцессой, отправившейся в заокеанское турне самостоятельно. За месяц, проведенный в поездке, она ни разу не произнесла имени Таунсенда даже своей фрейлине, хотя его имя было у всех на устах. Она вернулась в Лондон в марте 1955 года, загорелая и здоровая. Хорошая физическая форма подготовила ее к грядущим битвам с прессой. Маргарет принимала всеобщий к ней интерес с утомленным видом. Она находила, что это составляло скучную сторону ее придворной жизни.

Августовский срок приближался, и газеты охотно печатали истории об одинокой Маргарет и ее возлюбленном летчике-асе. Предпочтет ли она долг любви? Или последует зову своего сердца? Романтическая дилемма захватила массы. Вскоре после возвращения Маргарет не существующая ныне газета Sunday Pictorial на первой полосе высказала предположение, что часовню в Сент-Джеймском дворце ремонтировали к предстоящему королевскому бракосочетанию. Это прозвучало как стартовый выстрел для множества репортеров и фотографов, которые ринулись к дому Таунсенда в Брюсселе и потребовали от него объяснений.

По его собственному признанию, перед лицом этой газетной шумихи Таунсенд обратился за помощью к дворцу. Там, однако, придерживались мнения, что лучшим способом положить конец разговорам было держать язык за зубами в надежде, что шумиха уляжется. Этого не произошло. Таунсенд остался предоставленным сам себе. Сначала газета New York Post провозгласила: «Мег выйдет за летчика». Австралийские газеты уверяли своих читателей, что «роман движется к развязке». А Таунсенд еще подлил масла в огонь, дав краткое интервью газете Daily Sketch в марте, вскоре после возвращения Маргарет из турне. На вопрос о планах на брак он загадочно ответил: «Поживем – увидим»15.

5 апреля 1955 года военный лидер и государственный деятель Уинстон Черчилль подал в отставку с поста премьер-министра. Накануне своей отставки он пригласил королеву и принца Филиппа на ужин на Даунинг-стрит, 10. На следующий день она вызвала к себе его заместителя Энтони Идена, который становился преемником Черчилля. В частной жизни Иден сам был пострадавшей стороной в процессе о разводе. После назначения на пост личного секретаря королевы Майкла Адина, сменившего на этом посту Томми Ласселса, появилась надежда на некоторую гибкость в переговорах о будущем принцессы Маргарет и ее браке с Таунсендом.

В ноябре 1954 года, за день до отплытия в поездку по Австралии, королева попросила Ласселса получить четкие разъяснения от генерального прокурора о возможных последствиях Акта о королевских браках, если член королевской семьи пожелает вступить в брак, на который монарх не готов дать согласие. Генеральный прокурор Лайонел Хилд написал разъяснение лично и направил его королеве и принцессе Маргарет. Ласселс прикрепил к нему свой меморандум, в котором отмечал опасность «раскола империи», если этот вопрос будет направлен в парламенты стран – членов Содружества и они примут отрицательные решения^16. Его опасения основывались на том, что королева являлась главой не только государства в Англии, но также и различных наций, входящих в Содружество, включая Канаду, Австралию и Новую Зеландию.

Меморандум Ласселса дополняло сопроводительное письмо, в котором говорилось, что Маргарет предстояло отказаться от титула, прав на престолонаследие для себя и своих детей и от своего дохода по Цивильному листу. В довершение всего ей предписывалось отправиться в ссылку по меньшей мере на три года, с тем чтобы не нанести вреда монархии.

Этот жесткий вердикт отчасти был продиктован прецедентом с герцогом и герцогиней Виндзорскими, которые уехали в добровольную ссылку. Разница состояла в том, что Виндзорам король выплатил значительную сумму за то, чтобы они уехали. Если бы они захотели навсегда вернуться в Британию, им пришлось бы отказаться от ежегодных выплат от короны. В конце концов, это был их выбор. Дело обстояло иначе в случае принцессы Маргарет и Питера Таунсенда. Она становилась бы просто госпожой Питер Таунсенд и не получила бы ни пенни за свою жертву.

Несмотря на то что сестры говорили по телефону почти каждый день, они обходили молчанием тему Таунсенда. Обе знали, что королева должна поступить так, как посоветует премьер-министр, а этот совет формально не поступит до достижения Маргарет 25-летнего возраста. Вместо этого они разговаривали на самые безобидные темы, например обсуждали планы на день, здоровье матери и успехи детей^17.

Когда долгожданный день рождения 21 августа 1955 года наступил, Маргарет провела его не в объятьях возлюбленного, а с веслом в руках на озере Лох-Муик в поместье Балморал вместе с друзьями. Она и остальные члены семьи фактически оказались пленниками на территории в 40 000 акров, в окружении трехсот репортеров и фотографов, прибывших со всех концов света, чтобы увидеть драматическую концовку сказочного романа. Принесет ли она свое положение, семью, веру и состояние в жертву любви? Или подчинится религиозным, государственным и королевским условностям и останется покинутой и одинокой принцессой? Мир затаил дыхание, ожидая ее решения. Или, как выразилась газета Daily Mirror: «Давай, Маргарет. Прими уже решение, пожалуйста!»18

В это время она тихо сидела в охотничьем домике Глас-аллт-Шил в Балморалском поместье и пыталась разобраться в своих чувствах. Она взвешивала аргументы «за» и «против» своего романа. «За»: я не могла бы жить без него. «Против»: это нанесет вред королеве».

За несколько дней до своего дня рождения, обсудив это с сестрой, она решила предпринять политически корректный шаг и написать премьер-министру о своих намерениях. В письме, написанном от руки и датированном 15 августа, она рассказала о своих ближайших планах, о предполагаемой реакции прессы и о своих чувствах к Таунсенду. Важно отметить, что встречу с Таунсендом она наметила на октябрь, во время его ежегодного отпуска. Примечательно то, что цель встречи состояла в намерении убедиться, горела ли по-прежнему искра любви в ее сердце после двух лет разлуки. В этом очень конфиденциальном письме, о котором стало известно спустя полстолетия, Маргарет писала: «Мой дорогой премьер-министр, я пишу, чтобы поставить Вас в известность о моих личных планах на последующие несколько месяцев. До конца августа и весь сентябрь я останусь в Балморале, и я не сомневаюсь, что в это время, а особенно в мой день рождения 21 августа, пресса поднимет всякого рода шум относительно моего брака с полковником Питером Таунсендом. Я не увижусь с ним в эти месяцы, но в октябре я вернусь в Лондон, а у него на это время намечен ежегодный отпуск. Я, безусловно, надеюсь увидеться с ним, когда он будет в Лондоне.

Я чувствую, что только после встречи с ним смогу принять окончательное решение, выйду я за него или нет. В конце октября или начале ноября я очень надеюсь сообщить Вам и другим премьер-министрам Содружества о том, что я намерена делать. Королева, конечно, знает о том, что я пишу Вам на эту тему, но больше никто. Так как все очень неясно, я уверена, что Вы также сочтете это письмо конфиденциальным»19.

Искренность Маргарет и ее практичный подход предоставили премьер-министру время на обдумывание возможного выхода из затруднительной ситуации как в политическом, так и юридическом отношении. До приезда в Балморал в начале октября на свои традиционные выходные премьер-министр навел справки у своих юридических советников в отношении Акта о королевских браках от 1772 года и о том, что грозит Маргарет в случае, если она решит выйти замуж за Таунсенда.

Королева, премьер-министр и принцесса Маргарет отнюдь не представляли противоборствующие лагеря, они вместе пытались найти наиболее оптимальное решение этого болезненного вопроса к удовлетворению всех сторон. Когда Иден приехал в начале октября в Балморал, он привез подарок, а не строгий выговор. Премьер-министр попросил лорд-канцлера Килмюра высказать свое мнение об Акте о королевских браках от 1772 года. Написанный от руки ответ Идену от 3 сентября, помеченный грифом «Совершенно секретно и лично», объяснял, что Акт, возможно, совершенно не относился к принцессе Маргарет в силу противоречий в формулировках. «В нем не прослеживается приоритет родства, он плохо и неясно сформулирован и, в сущности, довольно несуразен», – писал Килмюр, добавляя, что Акт никогда не пользовался популярностью и вовсе «не соответствует современным реалиям». Письмо завершалось такими словами: «Я полагаю, что по меньшей мере 75 % электората выступят в защиту того, чтобы брак тем или иным образом состоялся»20.

Во время того уикенда в Балморале Иден записал, что после первого ужина он виделся с королевой и обсуждал с ней многие вопросы. Среди них основное место занимала проблема принцессы Маргарет. После ланча на следующий день он снова говорил с королевой и Филиппом, а следом за ними – с Маргарет. Он объяснил им «недостатки Акта о королевских браках», вполне возможно опираясь на мнение Килмюра. В случае, если принцесса по-прежнему хотела выйти замуж за Таунсенда, по его мнению, наилучшим вариантом было бы «написать королеве и по собственной инициативе отказаться от права престолонаследия». Парламент затем принял бы законодательное решение в соответствии с ее желанием.

Позднее он записал: «Принцесса Маргарет приняла это к сведению, Майкл [сэр Майкл Адин, личный секретарь королевы] и Норман [сэр Норман Брук, секретарь Кабинета] теперь обсудят форму письма, хотя принцесса Маргарет по-прежнему, кажется, пребывает в раздумьях или говорит, что пребывает»21.

Маргарет узнала, что она не будет унижена и выброшена за королевский борт без гроша, но сохранит титул, содержание по Цивильному листу (которое после замужества увеличится с £6000 до £15 000 в год, что соответствовало $500 000 в 2020 году), свои королевские функции и обращение «Ваше Королевское Высочество». Более того, в будущем Таунсенд мог также получить титул и официальное вознаграждение. Единственная жертва, которую она должна была принести, – это попросить королеву удалить ее из списка престолонаследников. Так как ее шансы на корону представлялись очень незначительными – она стояла третьей в ряду после Чарльза и Анны, – это не представляло большого затруднения. Существовала еще одна оговорка: бракосочетание должно быть гражданским, но это не зависело от того, была ли она принцессой или простолюдинкой. Как вспоминал Пол Рейнолдс, бывший королевский корреспондент, «королева не только не противилась браку сестры, ее отношение исчерпывающе сформулировал Иден в письме к премьер-министрам стран Содружества: «Ее Величество ни в коей мере не желает стоять на пути счастья своей сестры»22.

Тем временем Таунсенд, в предвкушении воссоединения, разработал план тайного возвращения в Лондон. Он приехал на машине в Ле-Туке в Северной Франции, пересек Ла-Манш на самолете и прибыл в Лидд графства Кент. Так он надеялся обмануть прессу. О его плане знала только горстка друзей, но, когда он прибыл в Лидд, его ослепили фотовспышки толпы репортеров. Он пробрался к машине и направился в Лондон, конвоируемый прессой. У дома 19 по Лаундес-сквер в Белгравии, где он остановился, его окружила толпа фотографов и репортеров. Как и положено, он отмалчивался и не отвечал на вопросы.

На следующее утро, 13 октября, Маргарет вернулась из Балморала в Лондон на поезде. Перед ее отъездом королева, которая полностью поддерживала намерения сестры, попросила ее продолжать выполнение своих официальных обязанностей, не появляться с возлюбленным на публике и встречаться либо в Кларенс-хаусе, либо дома у друзей королевской семьи. Маргарет с готовностью согласилась.

Столпотворение репортеров на лондонском вокзале Кингс-Кросс вынудило Маргарет прождать два часа в вагоне. Только когда толпа поредела, она смогла добраться до Кларенс-хауса. Оттуда она позвонила Таунсенду и подтвердила встречу тем же вечером.

В атмосфере царившего ажиотажа Таунсенд был вынужден зайти в Кларенс-хаус с заднего входа, чтобы избежать толпы любопытных зевак. Оказавшись внутри, Таунсенд последовал за лакеем в гостиную Маргарет. Лакей удалился, и вошла Маргарет. Они наконец обнялись после годовой разлуки. Позднее Таунсенд утверждал, что их любовь не угасла: «Время не повлияло на нашу привычную и милую близость»23.

Чтобы соблюсти приличия, королевские советники попросили пару не оставаться наедине более двух часов. После встречи Таунсенд вернулся на Лаундес-сквер, где в одиночестве поужинал. Пресс-секретарь королевы коммандер[19] Колвилл сделал редкое для себя публичное заявление: «В настоящее время не предполагается никакого объявления относительно будущего принцессы Маргарет». Это только подогрело ажиотаж. Слово «если» в его фразе «если принцесса выйдет замуж за Таунсенда» растолковали как «когда», что еще больше накалило атмосферу.

На следующую встречу, назначенную на выходные, пара отправилась в Алланбей-лодж, к майору Джону Лисетту Уиллсу и его жене Джин, мать которой, леди Элфинстоун, приходилась сестрой королеве-матери. Над георгианским особняком Уиллсов кружили вертолеты и легкомоторные самолеты, а улицы вокруг дома запрудили машины. В конце концов вызвали полицию с собаками, которой пришлось окружить все поместье.

Теперь, когда суматоха улеглась, влюбленные оказались в месте, идеально подходившем для любовного свидания. Они казались счастливыми и чувствовали себя свободно друг с другом, их сердца бились в унисон. Одна из подруг позднее отмечала: «Я видела ее в компании нескольких молодых кавалеров в ее юные годы и позже, конечно, с Тони [Энтони Армстронг-Джонсом, будущим мужем Маргарет]. Ни к кому она не была так естественно расположена, как к Питеру. Сомнений не оставалось, что перед нами та единственная любовь, о которой мы все мечтаем. И самое чудесное состояло в том, что ей полностью отвечали взаимностью. Питер обожал ее, это чувствовалось в его голосе, когда он говорил с ней, и в его глазах, когда он на нее смотрел»24.

Возможно, многие выдавали желаемое за действительность. Ранее Маргарет дала понять Идену, что она уже не была твердо уверена в своих чувствах. Она хотела в них разобраться. За два года вынужденной разлуки Таунсенд изменился. Человеку, которого она знала как лихого летчика-истребителя, доверенное лицо ее любимого отца, теперь исполнилось сорок лет, и он застрял на бесперспективной работе, хотя и не по своей воле. Он совершенно зациклился на своем хобби жокея-любителя. Да и женился он впоследствии на Мари-Люс Жаман, которую повстречал на соревнованиях по конкуру.

Внешне пара выглядела совершенно счастливой, ужиная при свечах в домах высокопоставленных друзей. Но барьер оставался. Кто-то задал риторический вопрос биографу принцессы Кристоферу Уорику: «Как можно знать наверняка, хочешь ли ты выйти замуж за того, с кем не виделась два года?»25

Время шло впустую. Иден, первостепенная задача которого в этом деле состояла в том, «чтобы защитить позицию королевы»26, все больше беспокоился, что дальнейшее промедление может навредить, хотя и не смертельно, монархии. В октябре Иден поделился своими опасениями с личным секретарем королевы сэром Майклом Адином, который уверил премьер-министра, что «королева сделала все возможное, чтобы приблизить решение». Незадолго до еженедельной аудиенции у королевы в Букингемском дворце 18 октября еще не подписанный меморандум с Даунинг-стрит гласил: «Я думаю, что ПМ [премьер-министр] рассмотрит возможность сообщить королеве во вторник о вероятных негативных последствиях дальнейшей отсрочки решения и даже предложит ей сказать об этом принцессе». Примечательно, что обычная 30-минутная аудиенция с королевой растянулась на этот раз до 90 минут.

Маргарет ежедневно сталкивалась с напоминаниями о том, кого и что она представляет, вне зависимости от вопроса о своем замужестве. 21 октября принцесса, королева-мать, премьер-министр, а также духовенство и члены Содружества присутствовали на открытии бронзовой статуи короля Георга VI в Карлтон-гарденс около Кларенс-хауса. Церемония тоже ярко напомнила ей об отце и о ее священном долге члена королевской семьи. Речь королевы на открытии, казалось, подавала закодированные знаки ее сестре: «От моего отца требовалось немало усилий и даже личных жертв. Он не уклонился ни от одного дела, каким бы трудным оно ни казалось, и он до конца непоколебимо выполнял свой долг перед людьми»27.

Речь пришлась на переломный момент – для Маргарет и Таунсенда начался обратный отсчет времени. Вот как описывал это Таунсенд: «Мы оба выдохлись, умственно, эмоционально и физически. Мы оцепенели в эпицентре этого водоворота»28. 23 октября, через 10 дней после первой встречи с Таунсендом, Маргарет приехала к сестре, матери и зятю в Виндзорский замок на воскресный уикенд, который оказался весьма непростым. Когда королева-мать начала причитать о том, как Маргарет предполагает жить, Филипп лаконично ответил, что она могла бы купить дом. Этого королева-мать вынести не могла и удалилась из комнаты, хлопнув дверью. Их диалог доказывает, что королева-мать не знала о «мягкой подушке», которую подготовил Иден для Маргарет и Таунсенда в случае, если она захочет выйти за него замуж. Таунсенд позднее вспоминал: «Она не рассказывала, что произошло между ней, ее сестрой и зятем, но, без сомнения, суровая реальность начала ей открываться».

За воротами дворца раздавалось немало голосов, причем довольно весомых, которые хотели донести эту суровую правду до принцессы. Помимо высокопоставленных клириков, ведущие политики, такие как Боббети Солсбери, лидер консерваторов в Палате лордов и друг королевы-матери, а также газетные редакторы полагали, что Маргарет должна исполнить свой долг и оставить возлюбленного. В то время как она боролась со своей совестью, редакционная статья в газете The Times отмечала, что «принцесса вступит в союз, который огромное число людей из круга ее сестры не сможет рассматривать как брак, несмотря на то что все они искренне желают ей счастья». Статья завершалась предположением, что этот союз «приведет к резкому расколу между лояльными подданными»29.

24 октября, на следующий день после встречи с семьей, Маргарет вновь увиделась с Таунсендом. По ее собственным словам, они чувствовали себя «совершенно истощенными и деморализованными»30. Спустя всего лишь 11 дней после первой встречи, закончившей их ссылку, они решили, что больше так продолжаться не может. Таунсенд в своей квартире набросал заявление, в котором изложил причины, по которым они не могли пожениться. Пресса подсчитала, что во время своего пребывания в Лондоне Таунсенд нанес пять коротких визитов в Кларенс-хаус, посетил четыре ужина и провел два выходных в частных резиденциях. За это короткое время они пришли к выводу, что их любовь уже не горит так ярко, как раньше.

Когда Маргарет прочитала черновик заявления, она сказала: «Это в точности совпадает с тем, что я ощущаю». Таунсенд вспоминал: «Мы посмотрели друг на друга, в ее глазах я увидел невыразимую нежность, которая, я полагаю, отражалась и в моих глазах. Мы достигли конца пути»31. Существует предположение, что в какой-то момент этого сумбурного периода они пришли к неформальному соглашению, что если они не могут вступить в брак друг с другом, то не вступят ни с кем другим.

Хотя нельзя отрицать факта стороннего давления, в целом решение было принято ими и никем другим. Во время всей этой саги королева самым тщательным образом следила за тем, чтобы Маргарет приняла решение без внешнего влияния. Мало того что правительственные чины усердно работали над тем, чтобы обеспечить Маргарет всем, что позволило бы ей действовать по своему усмотрению, королева также недвусмысленно давала понять, что она и Маргарет действовали единым фронтом, как сестры. Закулисная реальность состояла в том, что это была история про сестринскую связь, а не про их разрыв. Королева была согласна на небольшое пятнышко на короне ради счастья сестры, и в этом ключ к пониманию ситуации.

Как выразился Пол Рейнолдс, «королева и премьер-министр Иден старались содействовать роману Маргарет с Таунсендом, а не разрушить его. Распространенное мнение о том, что королева и ее советники вынудили Маргарет отказаться от своего летчика-истребителя, является мифом, растиражированным телевизионными сериалами, такими как «Корона».

Что касается Таунсенда, то он мучился, полагая, что Маргарет придется отказаться от всего – от титула, денежного пособия и королевских привилегий, чтобы выйти за него. Он писал в мемуарах «Время и шанс», которые, скорее всего, основаны на детальных записях в его дневнике того периода: «Ничего не останется, кроме меня, а я вряд ли имею достаточный вес, чтобы компенсировать потери ее личного кошелька и престижа. Было бы неправильным просить ее об этом, она должна отказаться от слишком многого. Мы остались бы ни с чем, за исключением нашей привязанности друг к другу»32. Выходит, что Маргарет не была полностью откровенна с ним относительно скромного существования, которое их ожидало в случае брака. Возможно, это объясняет тот факт, что до конца жизни она всегда отметала вопросы о прошлой любовной драме, объясняя это давностью лет и забывчивостью. Ее официальный биограф Кристофер Уорик отмечал: «В свете того, о чем теперь нам стало известно, наиболее очевидный вывод заключается в том, что ее любовь к нему, так же как и, вероятно, его любовь к ней, уже не была такой сильной, как прежде, и вопрос о браке отпал». Скорее всего, версия об отречении, которая принималась как непреложный факт почти полстолетия, возникла из желания сохранить лицо. «После всего этого ажиотажа и газетной шумихи во всем мире… как-то неловко было бы признать, что они просто разлюбили друг друга»33.

Новость не предавали гласности еще неделю, так как Букингемский дворец и Даунинг-стрит работали над текстом заявления Маргарет. Тем временем принцесса поехала в Ламбетский дворец к архиепископу Кентерберийскому, д-ру Джеффри Фишеру. Войдя в его кабинет, она попросила его отложить книгу, за которой он потянулся, и сказала: «Я не выхожу замуж за Питера Таунсенда. Я хотела, чтобы Вы узнали об этом первым». Улыбаясь, архиепископ находчиво ответил: «Святой Дух все-таки удивительное создание»34. Затем она вернулась в Кларенс-хаус, переоделась в вечернее розовое шелковое платье без бретелек и поехала вместе с сестрой в Королевский театр Ковент-Гарден на блистательную постановку «Проданной невесты» Сметаны. Комическая опера повествовала об истинной любви, торжествующей над коварными планами родителей и деревенского свата.

31 октября, когда текст заявления был согласован, пара подняла прощальные бокалы в Кларенс-хаусе. «Остался только отблеск нежности, верности и искренности сердца, когда-то бывших взаимными», – с грустью вспоминал Питер Таунсенд^35. Он вернулся на Лаундес-сквер, собрал вещи и поехал навещать сыновей в интернат.

В то время как Таунсенд ехал из Лондона, по радио передавали официальное заявление Маргарет: «Я хочу, чтобы все знали, что я приняла решение не выходить замуж за полковника Питера Таунсенда. Я отдаю себе отчет в том, что, отказавшись от моих прав на престолонаследие, я смогу вступить лишь в гражданский брак».

И далее: «Но принимая во внимание учение церкви о том, что христианский брак нерасторжим, и осознавая свой долг перед Содружеством, я приняла решение поставить эти соображения выше всех остальных. Я пришла к этому заключению совершенно самостоятельно, и оно подкреплено неизменной поддержкой и преданностью полковника Таунсенда».

То, что началось как конституционный и юридический конфликт, завершилось осознанным выбором. Она была верующей христианкой, регулярно посещающей англиканскую церковь. После того как ей исполнилось 25 лет, ее проблема стала делом церкви, а не государства. Государство, наоборот, отступило, давая зеленый свет браку Маргарет. В конце концов она сделала выбор в пользу веры, и он мог быть сделан еще тогда, когда Питер и Розмари Таунсенд впервые заговорили о разводе.

Вечер того дня, когда было обнародовано заявление Маргарет, а это произошло спустя несколько дней после ее последней встречи с Таунсендом, она провела в одиночестве в Кларенс-хаусе. Ее мать, с которой она почти не разговаривала, не пожелала ей спокойной ночи, но сестра прилежно позвонила, и они немного поговорили. Окончив разговор, Маргарет положила трубку на рычаг и продолжила смотреть боксерский матч по телевизору^36. Ее собственный поединок продолжался полных 15 раундов, и она знала, что в углу ринга ее всегда встречала сестра.

Удивительно, но в этой романтической драме можно найти параллели со сценарием отречения от трона в 1936 году. Хотя было одно существенное различие. На этот раз развитие ситуации зависело не от мужчины, а от женщины. В дни, предшествующие отречению, Уоллис Симпсон, подобно Питеру Таунсенду, оставалась в неведении о решениях и переговорах, которые велись в Букингемском дворце и на Даунинг-стрит. В то драматическое время Уоллис гостила у друзей на юге Франции. Ее единственным средством общения с королем были ежедневные телефонные разговоры по примитивной международной линии. Хотя она кричала в трубку: «Не отказывайся от престола!», предупреждая его, что это будет «иметь катастрофические последствия для тебя и уничтожит меня», Эдуард VIII остался глух к ее мольбам^37.

Таунсенд и Маргарет разговаривали по телефону и лично встречались во время своего романтического кризиса, но, возможно, принцесса, как и Эдуард Vlll, скрыла от Таунсенда критически важную информацию, которая повлияла бы на его решение относительно их совместного будущего, а именно о «мягкой подушке», предложенной премьер-министром. Так же, как Уоллис Симпсон не имела права голоса в обсуждениях, которые затрагивали ее будущее, Таунсенда не посвящали в суть переговоров между королевой, принцессой и премьер-министром. Он признает в своих мемуарах, что «не располагал никакими фактами»38.

Если его мемуары представляют собой честную и правдивую исповедь, то, возможно, Маргарет, так же как Эдуард Vlll двумя десятилетиями ранее, утаивала информацию от возлюбленного. Принцесса знала от премьер-министра Идена, что санкции, которые ожидали ее и Таунсенда, были весьма скромными и у нее оставалась поддержка и любовь сестры, которая была готова принять любое ее решение. Более того, королева собиралась закрыть глаза на то, что брак мог нанести удар по монархии. Бывший личный секретарь Томми Ласселс пришел бы в ужас, если бы Маргарет решилась выйти замуж за Таунсенда.

Так же, как Эдуард, исключивший Уоллис из переговоров, которые касались ее жизни, на этот раз женщина, принцесса Маргарет, держала все карты в своей руке. Принцесса при поддержке сестры единолично принимала важные решения. Во время драматической развязки Таунсенд был сторонним наблюдателем, которому позволялось только следить за развитием событий.

В то же время ни одна из сторон не пыталась форсировать события. После двух лет разлуки, начиная с августа 1955 года, когда Маргарет исполнилось 25, они могли встретиться в любой момент. Маргарет была на отдыхе, у Таунсенда тоже не наблюдалось особой занятости: он писал, что в качестве жокея-любителя летал на ипподромы по всей Европе. Таунсенд вполне мог бы организовать встречу с любимой женщиной, чтобы вместе ответить на стоящий перед ними вопрос – любили ли они друг друга по-прежнему, – который принцесса упоминала в своем письме премьер-министру.

В то время как разрешение именно этого вопроса находилось в эмоциональном центре их дилеммы, в своих мемуарах Таунсенд жалуется на бесконечное ожидание: «И так проходили дни, пока я ждал развязки нашего с принцессой вопроса»39.

Не было никакого намека на обручальное кольцо до, во время или после ссылки. Вся эта история для Таунсенда заключалась в пассивном принятии чьих-то решений, в ожидании того, что произойдет. Он не мог взять решение своей судьбы в собственные руки, в отличие от Маргарет, которая, заручившись поддержкой сестры, стремилась управлять своей жизнью и не была вполне откровенна с возлюбленным насчет нецерковных последствий своих действий.

Есть еще один интересный поворот в этой романтической драме. Возможно, во время двухлетней разлуки Маргарет изменяла полковнику с мужчиной, который удивительно походил на него. Обладая точеным профилем, мечтательными глазами, фигурой модели при небольшом росте, кумир 50-х годов прошлого века Эдди Фишер мог бы сойти за младшего брата Таунсенда. Он многократно встречался с принцессой на разных мероприятиях в начале 50-х. На одном полуночном гала Маргарет пригласила его за свой стол и попросила спеть вслух или тихо напеть ей мелодию песни, занимавшей первые строчки хит-парадов, – «За пределами рая» (Outside of Heaven)40. Потом они встретились на благотворительном балу в отеле Dorchester в 1953 году, и в следующем августе Фишер предложил отложить свое возвращение в Америку, если она пожелала бы услышать «С днем рождения» в его личном исполнении. Хотя в тот раз она отклонила его предложение, впоследствии они сильно сблизились. Его дочь и актриса, игравшая в фильме «Звездные войны», Кэрри Фишер как-то призналась, что принцесса и ее отец были любовниками, а он в то время был женат на актрисе Дэбби Рейнолдс, сыгравшей главную роль в фильме «Поющие под дождем». «У них был чудесный роман», – сказала Фишер.

Актриса впервые упомянула о связи своего отца с принцессой на королевской премьере фильма «Империя наносит ответный удар» в Лондоне в 1980 году. Когда принцесса Маргарет шла по красной дорожке, Кэрри прошептала актерам, игравшим в фильме, сэру Алеку Гиннесу, Харрисону Форду и Марку Хэмиллу: «Мой отец занимался сексом с принцессой Маргарет. Если выражаться красиво – они занимались любовью»41. Выболтав семейный секрет, она сразу же спохватилась и добавила: «У меня будут неприятности из-за этого». По словам Фишер, любовное свидание произошло, когда ему было 24, а ей – 22, а это значит, что встреча произошла либо в 1952 году (год смерти отца Маргарет), либо в 1953-м, когда состоялась коронация и связь между Маргарет и Таунсендом впервые стала достоянием гласности. В том году принцессу сфотографировали во время увлеченной беседы с Фишером на балу в отеле Dorchester.

24 песни Фишера входили в десятку лучших хитов в течение шести лет в 1950-е годы. Но его любовные похождения не менее известны, чем его пластинки. Помимо пяти браков он крутил многочисленные романы, в том числе с Джоан Кроуфорд, Эдит Пиаф, Ким Новак, За За Габор и Миа Фарроу. Если история Кэрри Фишер соответствует действительности, то это еще один знак вопроса в отношении серьезности намерений Маргарет по отношению к Таунсенду.

Глава 7

Принц и танцовщица

Однажды королева взбунтовалась. Став монархом, она прилежно совершала ежегодный «королевский выход» на премьеру фильма в один из кинотеатров Вест-Энда. Перед показом она должна была высидеть предпремьерную торжественную часть на сцене и пройти через бесконечную цепочку приветствий. «Длинная и шумная пытка», – признавался сэр Фрэнк Ди, заместитель директора Торговой палаты, который много лет присутствовал на подобных премьерах. Список фильмов, который предлагали королеве, варьировался от «посредственного до вульгарного и удручающего»1. Последней каплей для королевы стала экранизация «Красавчика Браммела» – нудная костюмная драма о предках королевы, представителях Ганноверской династии. Георга III играл в «гротескной манере» лунатика тучный актер Роберт Морли, а принц Уэльский представал перед зрителями ожиревшим прожигателем жизни и искателем удовольствий. В рецензии на фильм, в котором снимались Элизабет Тейлор и Стюарт Грэйнджер, критик Босли Кроутер из New York Times предсказывал «легкое беспокойное ерзанье» в креслах королевских особ «во время просмотра»2. Он оказался прав. Королева и ее окружение пригрозили бойкотировать мероприятие, если список фильмов не изменится, и она лично пожаловалась премьер-министру. Организаторы вняли предупреждению. Следующим фильмом оказался «Поймать вора» Альфреда Хичкока с Грейс Келли и Кэри Грантом в главных ролях. Этот фильм понравился всем, включая королеву.

Ежегодное тяжкое киноиспытание как нельзя лучше демонстрировало разницу между королевой и принцессой Маргарет. Королева не могла отказаться, а Маргарет могла смотреть и наслаждаться тем, что ей нравилось. Во время очередного мучительного просмотра королева, хотя и не склонная к зависти, не могла не позавидовать сестре, которую теперь, после ее романа с Таунсендом, называли «самой завидной невестой Британии»: она могла смотреть, что хотела, когда хотела и с кем хотела. Принцесса вместе с американской подругой Сасс Дуглас видела чрезвычайно популярный панорамный фильм «Праздник Синерамы» не меньше четырех раз, а «Кисмет» – пять раз. И премьер-министру от принцессы не поступало никаких жалоб.

Музыка и мюзиклы приводили Маргарет в восторг. С подругой Сасс они посмотрели мюзикл «Пижамная игра», а потом веселились до трех ночи. В декабре 1955 года в сопровождении фрейлины Элизабет Кавендиш принцесса посетила репетицию музыкального ревю «Причуды» (Cranks) с участием молодого певца Энтони Ньюли. Нередко с другой фрейлиной, Дженнифер Биван, они пели дуэтом песню «Детка, на улице холодно», скрашивая время в поездках на протокольные мероприятия. Принцесса жаловалась, что фрейлина, пытаясь попасть в правильную ноту, сбивала ее с ритма.

Таунсенд собирался в одиночное путешествие вокруг света, чтобы «склеить разбитое сердце», а сердце принцессы билось в ритм с джазовыми мелодиями на концертах знаменитых исполнителей. Маргарет не пропускала выступлений Лены Хорни и Луи Дэниела «Сачмо»[20] Армстронга, который назвал ее «клевой цыпочкой» и выкрикнул ее имя перед исполнением «Топота в зале красного дерева» (Mahogany Hall Stomp). Она приехала без предупреждения на концерт Каунта Бейси в Королевском фестивальном зале, пробыла там два часа, уехала и затем вернулась на второе двухчасовое шоу.

Маргарет была завсегдатаем ресторана Quaglino’s на Бэри-стрит у Пикадилли, где ее постоянный столик называли «королевский дворик». Она взяла привычку заходить в ресторан с друзьями с заднего входа. Принцесса познакомилась с легендарным исполнителем Лесли Хатчинсоном по прозвищу Хатч. Уроженец Гренады, певец был необычайно хорош собой и так же талантлив. Популярный шоумен аккомпанировал себе на белом рояле и пел собственные хиты, например, «Соловей пел на Беркли-сквер» (A Nightingale Sang in Berkeley Square). Восхищенная принцесса проследовала за ним на Беркли-сквер, где 56-летний Хатч пел в ночном шоу в клубе Colony Room. Биограф Хатча Шарлотта Бриз цитирует его друга: «Она ждала, пока он закончит выступление, чтобы потанцевать и поговорить с ним. Им явно нравилась компания друг друга. Он был крупным парнем, но танцевал божественно»3.

Для ужина и поздних танцев принцесса выбирала клуб 400, известный как Les A. Там руководитель джаз-оркестра Пол Адам нередко приглашал ее присоединиться к музыкантам – сыграть на пианино или спеть. Когда она посещала Café de Paris, чтобы посмотреть выступление Ноэля Кауарда, количество присутствующих сокращали с 500 до 350, чтобы освободить ей место для танцев с друзьями. Обычно она покидала клуб около часа ночи, после ужина, состоявшего из омара и стейка. Оркестр Эмброуз на прощание играл одну из ее любимых мелодий, например «Лиззи Борден».

Танцы продолжались у Маргарет дома. За многие годы она собрала приличную коллекцию пластинок, среди которых были Элла Фицджеральд, Джош Уайт, Фрэнк Синатра и Клео Лэйн, с которой принцесса подружилась. Но рок-н-ролл решительно изгонялся из ее королевского двора. «Я не знаю, как ты, – писала она Сасс, – но я абсолютно НЕНАВИЖУ рок-н-ролл! По моему мнению, это самая раздражающая, скучная, монотонная и тоскливая музыка, с которой я имела несчастье столкнуться!» И далее: «Фух! Чувствую себя намного лучше. Танцы забавны, но решительно их не понимаю и чувствую себя СТАРОЙ! О Боже»4.

Конечно, развлечения сменяли друг друга каждую ночь. Принцесса культивировала свой шикарный, свободный от условностей образ, за ней повсюду следовали вспышки камер в надежде выследить «того самого» мужчину, который способен залечить душевную рану Маргарет.

Среди аристократических фаворитов на роль жениха для принцессы назывались имена Доминика Эллиота, пятого герцога Минто, и состоятельного Билли Уоллеса, друга детства. Маргарет не просто игнорировала слухи – она жонглировала ими. В мае 1956 года принцесса появилась на Красно-бело-голубом балу в отеле Dorchester с семью поклонниками. Ночи напролет, обычно в компании шести-восьми человек, она весело кочевала между театрами, ресторанами, ночными клубами со своей знаменитой сигаретой в мундштуке и стаканом виски Famous Grouse в руке. В течение двух лет ожидания развязки в отношениях с Питером Таунсендом многие из членов так называемого Круга Маргарет переженились, что сузило круг подходящих кандидатов ей в мужья. Сестра уже давно вышла замуж, обзавелась двумя детьми и королевством, и Маргарет чувствовала, что время уходит.

Билли Уоллеса преследовали болезни, он перенес несколько операций на почках и в результате лишился пупка, но это не мешало ему быть остроумным и забавным поклонником, любителем театра, искусства и… азартных игр. Он приходился внуком знаменитому архитектору сэру Эдвину Лютенсу, который спроектировал и построил Нью-Дели. Билли унаследовал огромное состояние, которое оценивалось в £2 миллиона (около $125 миллионов сегодня), после внезапной смерти отца, капитана и министра транспорта Юана Уоллеса, в 1941 году.

После получения наследства он значительно опередил всех соперников в борьбе за руку Маргарет. Помогало и то, что он нравился королеве-матери, особенно она ценила его вкус к постимпрессионизму. Он коллекционировал Уолтера Сикерта и Мэтью Смита. Долговязый аристократ ростом в шесть футов четыре дюйма[21] с юных лет полюбился газетчикам с Флит-стрит. Выходец из Итонского колледжа попал на первую страницу газеты Daily Express из-за истории своей поездки в Балморал в 1951 году на празднование 21-го дня рождения принцессы.

Статья, озаглавленная «Мистер Уоллес – и торт – прибыли поездом в 9.46», ошибочно утверждала, что он был единственным гостем, не являвшимся членом семьи, приглашенным на «очень закрытую» вечеринку, посвященную 21-му дню рождения Маргарет. Когда сверкающий серебром «даймлер» короля Георга прибыл за ним на станцию, собралась толпа любопытных: фоторепортеры, жители деревни, туристы, персонал станции, электрик и автобусная кондукторша, которая с придыханием спрашивала: «Это он?»5

Шумиха утихла, и Билли стал преданным другом, всегда готовым сыграть в шарады или спеть хором под аккомпанемент рояля. Чтобы поднять настроение Маргарет в ожидании встречи с Питером Таунсендом, он привлек ее к участию в любительской театральной постановке по книге Эдгара Уоллеса «Братство лягушки». Сам он играл главную роль детектива, а принцесса, получив разрешение королевы, стала помощником режиссера. Постановку разгромили критики, однако она собрала £10 000 (около $300 000 сегодня) на детскую благотворительность. Долговязый Билли нависал над миниатюрной принцессой, но он был ее постоянным «кавалером», особенно когда немало подходящих воздыхателей, таких как Колин Теннант или Джослин Стивенс, обзавелись женами в период застоя в отношениях с Таунсендом. Спустя пару месяцев после разрыва с Таунсендом рослый мультимиллионер попросил руки принцессы. Маргарет зализывала раны после отъезда полковника и беспокоилась о том, как бы не очутиться на полке престарелых невест. Поэтому она приняла его предложение, хотя и без энтузиазма. Позже она объясняла, что лучше «выйти за кого-то, кто, по крайней мере, нравится», чем остаться одинокой старой девой, когда все девушки ее возраста уже вышли замуж^6. После запутанной ситуации с Таунсендом Маргарет дала согласие Билли с условием – она выйдет за него замуж только с благословения сестры. До тех пор их помолвка оставалась неофициальной. Конечно, обручальным кольцом даже не пахло.

Думая, что дело в шляпе, Билли, страдавший в это время от нового приступа болезни, улетел подлечиться на Багамы. Там в эксклюзивном отеле он присоединился к группе своих богатых приятелей, среди которых были журнальный издатель Джослин Стивенс и автогонщик-любитель Томми Сопвит. Не теряя времени даром, Билли завел интрижку с местной девушкой.

Он был настолько уверен в себе, что, вернувшись, во всем признался Маргарет. Она тут же отказала ему, что свидетельствует не только о ее разочаровании в Билли, но, возможно, о нежелании связывать себя. Эта история походила на романтический эпизод из театральной постановки. Возможно, обе стороны воспользовались шансом отказаться от обязательств, которые никто из них не хотел на себя брать. Азартный игрок, Уоллес несомненно понимал риски, связанные с последствиями своего признания.

Много лет спустя Билли утверждал, что Маргарет с ним связывало чувство намного более глубокое, чем с Таунсендом. «Вся эта история с Таунсендом была просто девчоночьей чепухой, которая далеко зашла, – говорил он. – С ее стороны не было никакой большой любви, как утверждают. Я имел все шансы, но упустил их из-за своего длинного языка»7. И добавлял: «Большинство мужчин не имели никаких шансов соответствовать требованиям Маргарет, и Таунсенд меньше всех. Он мог быть военным героем, но в отношениях с ней оказался слабаком. Он цеплялся за нее одну. Она же могла выбрать практически любого, кого хотела»8.

Сам Уоллес не годился для военной службы по состоянию здоровья, и с его стороны называть летчика, имевшего сотни боевых вылетов в Битве за Британию, слабаком представляется крайне неуважительным. На самом деле тот факт, что Маргарет не смогла выйти замуж за Таунсенда, противоречит утверждению Уоллеса, что она могла выбрать любого, кого хотела. Ее королевский статус налагал ограничения на выбор партнера. Когда она посетила Канаду с официальным визитом в 1958 году, возникло много слухов относительно юриста Джона Тернера, ставшего позднее премьер-министром Канады, что якобы он стал «тем самым». Привлекательный, спортивный и чрезвычайно умный, он в высшей степени удовлетворял всем требованиям. Но он принадлежал к римско-католической церкви, а католикам по английскому закону о престолонаследии от 1701 года запрещалось вступать в брак с членами королевской семьи. Ее расклад женихов ограничивался богатыми холостяками из высших слоев общества, и первенство здесь принадлежало Уоллесу.

Что бы ни думал Уоллес, Таунсенд все еще занимал значительное место в ее сердце. 11 сентября 1956 года она тайно встретилась с ним вновь в Кларенс-хаусе, куда его пригласили на ланч. Однако застолье задержалось до семи вечера. Это была их последняя встреча перед тем, как он отправился в свое одиночное полуторагодовое путешествие вокруг света на «лэндровере» с посещением Южной Америки, Австралии, Юго-Восточной Азии и Африки. Во время его отсутствия Маргарет держала его фотографию под рукой.

В период публичного окончания романа Маргарет с Таунсендом и ее увлечения Билли Уоллесом ее старшая сестра все больше входила в ответственную роль королевы. В феврале 1956 года, когда Маргарет размышляла о кандидатуре Уоллеса, королева пожимала руки обитателям лепрозория во время трехнедельного визита в Нигерию, важного экспортера нефти и продовольствия. Несмотря на белые перчатки на ее руках, этот поступок королевы вызывал уважение. Простой акт рукопожатия развеивал многовековое предубеждение и бессмысленные табу, окружающие эту болезнь. Она не в первый раз встречалась с прокаженными. Во время королевского турне по Южной Африке в 1947 году принцессы Елизавета и Маргарет покинули королевский кортеж в Джамбори, чтобы побеседовать с девушками-скаутами, которые заразились проказой и получили запрет на участие в празднествах.

Королевское рукопожатие предвосхитило знаменитую историю с принцессой Дианой, когда она пожала руку больному СПИДом в лондонской больнице в 1987 году. Оба жеста, разделенные поколением, ярко демонстрировали притягательную для народа силу монархии, как символическую, так и фактическую. Она была и остается институтом, способным затронуть сердца и умы. Именно этот момент королева особо отмечала после возвращения из королевского турне. Она говорила, что монархию можно считать «архаичной и бессмысленной», но вынесенный из поездки опыт «представляет наглядное и внятное доказательство, что она [монархия] реальна и живет в сердцах людей»9. Пожатие руки прокаженного оказалось прекрасной иллюстрацией положительной роли монархии и ее прочного влияния.

Пока Елизавета находилась в Нигерии, Маргарет и ее мать проводили много времени с Чарльзом и Анной и следили за тем, чтобы их занятия проходили на должном уровне. Маргарет особенно интересовалась успехами пятилетней племянницы. Она рассматривала ее рисунки, обсуждала ее учебную программу с домашним наставником и читала ей книжки с картинками. Принцесса считала, что не получила адекватного образования, и это не давало ей покоя всю жизнь. Поэтому она была решительно настроена на то, чтобы следующее женское поколение королевской семьи имело больше возможностей. Ее фрейлина, леди Джейн Вэйн-Темпест-Стюарт Рейн-Лейси, вспоминала: «Она была умна, но этот ум всегда работал вхолостую. Думаю, что все, что от нее ожидалось, – быть прилежной, выйти замуж и родить кучу маленьких принцесс». Между Маргарет и Анной существовала прочная связь, которую часто упускают, говоря о взаимоотношениях в этой семье. Маргарет постоянно интересовалась образованием Анны и радовалась про себя, что та стала первой принцессой, обучавшейся не во дворце, а в пансионе для девочек. Сама Маргарет наверстывала промахи своего неудачного и формального образования тем, что много и серьезно читала, занимаясь самообразованием. Она вдоль и поперек изучила философскую книгу писательницы Айрис Мердок, а Британская энциклопедия всегда находилась у нее под рукой.

В июне 1956 года Маргарет, с ее неизменной сигаретой в мундштуке, вместе с сестрой посетила скачки по пересеченной местности, бывшие частью соревнований по конному спорту летних Олимпийских игр в Стокгольме. Королева и принц Филипп присутствовали на турнире в рамках государственного визита в Швецию. Филипп проявил особую заинтересованность, так как ему предстояло позднее в этом же году открывать основные Игры в Мельбурне. Королева пристально следила за происходящим, она вскрикивала и закрывала лицо руками, когда лошадь соперника оступалась. Маргарет курила с совершенно безразличным видом. В этом коренилось различие между сестрами. Королева в глубине души ощущала себя сельской аристократкой, обожавшей собак и лошадей; ее сестра, хотя и любила Балморал и Сандрингем, вращалась в блестящем столичном водовороте и не представляла жизни без балета, театра и искусства.

По иронии судьбы шведского короля Густава VI Адольфа тоже не миновали проблемы, связанные с сердечными делами. Его внучка Маргарета двадцати одного года влюбилась в шотландского пианиста и бонвивана Робина Дугласа-Хоума, дядя которого в 60-е годы занимал в течение года должность премьер-министра Британии. Маргарета совершенно потеряла голову, Робин вел разговор о браке. Ее мать, принцесса Сибилла, в ужасе от такой перспективы, приказала дочери срочно вернуться в Швецию. Дуглас-Хоум впоследствии писал ей, официально прося руки дочери. Ему было отказано. Королева Елизавета не могла не сочувствовать, ведь она только что помогала сестре разрубить ее любовный узел. Десять лет спустя Дуглас-Хоум вернулся и стал осаждать Виндзорский замок, и на этот раз предметом его любовного интереса стала английская принцесса Маргарет.

Появление королевы и принца Филиппа на конной Олимпиаде стало прелюдией к предстоящей самостоятельной поездке принца в Мельбурн на борту яхты «Британия». В ноябре он открывал там Олимпийские игры. Четырехмесячный вояж давал принцу шанс исследовать малодоступные части Содружества и даже территории за его пределами. Королева поддерживала эту длительную поездку, она понимала, что ее энергичный и прогрессивный муж приходил в отчаяние от чрезмерно медленных перемен при дворе. При проектировании яхты принц проводил много времени с архитектором Хью Кассоном, обсуждая общий дизайн и внутреннюю планировку. В рамках поездки предполагалось посетить Антарктиду, что давало уникальный шанс испытать судно на прочность. В то же самое время королева с удовлетворением замечала, что принцу удалось преодолеть кризис в своей придворной должности. Он стал приверженцем института монархии как средства продвижения собственных интересов. Принц сосредоточился на дизайне, науке и проблемах молодежи. Проект премии герцога Эдинбургского, способствовавшей выявлению и выработке физических и интеллектуальных умений и навыков у молодого поколения, стал ярким примером того, как можно направить свою энергию на службу прогрессу.

К ужасу королевы, ее великодушный жест обернулся против нее. Поддержка самостоятельной поездки мужа была воспринята как знак разлада в королевской семье. Стали раздаваться вопросы, почему принц оставляет королеву одну с двумя маленькими детьми на четыре месяца. Светские колонки запестрели слухами об оргиях на борту яхты. Если иметь в виду, что на 412-футовом корабле находилось 240 человек команды плюс оркестр Королевского морского флота, утверждения выглядят невероятными.

Однако слухи не утихали. Они разгорелись с новой силой после публикации газетой Baltimore Sun статьи под заголовком «Разлад между королевой и принцем из-за любительницы вечеринок». В ней рассказывалось о дружбе с неназванной женщиной, которую якобы завязал Филипп до поездки. Встреча с ней произошла в лондонской квартире светского фотографа, предположительно его друга Генри Наума, известного как «Барон» Наум. Многие полагали, что любительницей вечеринок была звезда мюзиклов Пат Кирквуд. Они впервые встретились еще в октябре 1948 года, за несколько недель до рождения принца Чарльза. Их представил друг другу после спектакля Барон, который в это время встречался с Кирквуд. Квартет, в который также вошел морской шталмейстер «Башер» Уоткин, после ужина направился в ночной клуб Milroy – одно из излюбленных мест принцессы Маргарет. Там принц вывел старлетку на танцпол в присутствии других клубных завсегдатаев. Слухи быстро дошли до дворца, и Филипп получил нагоняй от короля Георга VI. Несмотря на то, что до конца своих дней Кирквуд категорически отрицала связь с принцем, ее имя навсегда связали с ним, и выдумка газеты Baltimore Sun — яркое тому доказательство.

На этот раз пресc-секретарь королевы командор Ричард Колвилл по прозвищу Отвратительный человек «нет» забеспокоился. Приближалось государственное открытие Парламента в ноябре, и он напомнил королеве, что оно совпадет по времени с торжественным открытием Олимпийских игр. Пребывание ее мужа за 12 000 миль от Лондона неизбежно породит новую волну домыслов о том, почему королева открывает сессию парламента в его отсутствие. Он предложил, чтобы Маргарет заняла место Филиппа. Это стало бы символическим знаком, демонстрирующим общественности, что Маргарет оставалась в семье после разрыва с Таунсендом. По его мнению, это означало, что семья дружно и слаженно работает по всему миру.

Маргарет с радостью приняла предложение. Холодным зимним днем сестры в золотой Ирландской государственной карете отправились в Вестминстер, заняв места друг против друга, – обе в белых шелковых платьях, отороченных горностаем. Они в унисон приветственно махали руками, как их когда-то учили в детстве. В Большом зале на королеву надели бархатную мантию длиной в 18 футов, для Маргарет предназначалась более короткая. На этот раз истерики не после- довало.

Несколько минут спустя холл ярко осветился, и в него сначала вошла Елизавета, тяжелую мантию которой несли четыре молодых пажа. За ней следовала Маргарет с высоко поднятой головой. Елизавета заняла место на троне, Маргарет предназначался более низкий трон консорта. «Милорды, прошу садиться», – велела королева. Сестры сели – одна на возвышении, другая ниже, но все же рядом, как и всегда.

Маргарет публично демонстрировала свою преданность и солидарность с сестрой в то время, когда слухи о неладах в королевской семье продолжали циркулировать. Несмотря на то, что королева с любовью и грустью упомянула об отсутствующем муже в своем рождественском обращении, а герцог тем временем участвовал в съемках 40-минутного документального фильма о своих путешествиях, сплетни не утихали. 18 февраля 1957 года журнал Time написал: «На прошлой неделе ветер сплетен задул в Букингемском дворце с силой, сравнимой с временами Уоллис Уорфилд Симпсон и Эдуарда VIII»10.

В конце путешествия шталмейстер Филиппа Майк Паркер подал в отставку и покинул яхту в Гибралтаре. Некоторые восприняли это как знак того, что именно он сбил принца с пути истинного и теперь расплачивался. На самом деле жена Майка, Айлин, подала на развод, и так как Паркер не хотел ставить принца в затруднительное положение, то решил уволиться и сошел на берег. Принц пришел в бешенство: он потерял друга и сослуживца из-за того, что сам он считал личным делом. Как вспоминал Паркер, «герцог взорвался. Он был очень и очень зол»11. Реакция принца на сплетни, как всегда, отличалась категоричностью. «Вся эта чертова ложь, которую вы, газетчики, печатаете, чтобы подзаработать», – кипятился он^12. Отставка Паркера подстегнула репортеров копнуть глубже, и вскоре обнаружилось членство Паркера и принца в мужском клубе «Thursday Club». В неформальном обеденном клубе, чьи заседания проходили в отдельном зале рыбного ресторана в Сохо в центре Лондона, принимали участие видные журналисты, актеры, такие как Питер Устинов и Дэвид Нивен, а также политики и представители литературного мира. Однако его описывали как место мальчишеских шалостей и сумасбродств.

Устав от потока сплетен о супружеской неверности, королева приказала пресс-секретарю сделать заявление – уникальный случай в истории, когда Букингемский дворец комментировал брак суверена. Официальное заявление гласило: «Сведения о размолвке между королевой и герцогом не соответствуют действительности»13. Хотя это было совершенно нейтральное заявление, в нем ощущалась досада и беспокойство королевы, ведь эти сплетни вредили репутации монархии.

Но заявление королевы не притушило страсти, напротив, теперь пресса совершенно открыто стала обсуждать положение в королевской семье. Как в прессе, так и в обществе нашлось немало сторонников бывшего личного секретаря королевы Томми Ласселса, который полагал, что принц вряд ли будет хранить верность. Вопрос заключался в том, кто она – если «она» действительно существовала. В какой-то момент его имя связывали с писательницей Дафной дю Морье, чей муж «Бой» Браунинг заведовал финансами у принца. Среди других имен фигурировали кинозвезды 50-х годов Мерль Оберон и Анна Мейси. Потом появилась Саша, герцогиня Аберкорн, которую сфотографировали в купальнике рядом с принцем. В 1987 году она сказала писателю Джайлсу Брандрету: «Королева дает Филиппу много свободы». А затем добавила: «Это не была связь в полном смысле слова». Я не спала с ним. Хотя, возможно, всем так казалось». Она полагала, что принц нуждался в ком-то, с кем он мог бы разделить свои интеллектуальные интересы. Они оба увлекались работами швейцарского психолога Карла Юнга^14.

Филипп резко опровергал домыслы о его личной жизни. Однажды он так ответил бойкой журналистке на ее вопрос об упорных слухах насчет супружеской неверности: «Вам никогда не приходило в голову, что за последние сорок лет я нигде не появлялся без сопровождения полицейского?»15. Однако это никак не остановило его старшего сына, который умудрялся поддерживать любовную связь с Камиллой Паркер-Боулз в течение многих лет, имея детектива на хвосте. Так же, как и скомпрометировавшего себя бывшего короля Испании Хуана Карлоса, любовница которого, Коринна цу Сайн-Витгенштейн, сопровождала его в деловых и увеселительных поездках.

Уважаемый королевский биограф Сара Брэдфорд решительно приоткрыла завесу над темой супружеской верности в 2004 году и обвинила принца в неверности: «Да, герцог Эдинбургский имел романы на стороне, серьезные романы и неоднократные»16. Позже, поразмыслив, она сочла, что перегнула палку. «Я думаю, что, возможно, ошиблась насчет принца Филиппа, – признала она впоследствии. – Я думаю, что ему нравится флиртовать с хорошенькими женщинами, но скажем так: я не знаю, насколько важной здесь для него является сексуальная сторона»17.

Однажды Филипп пошел в атаку, заявив телевизионному ведущему Джереми Паксману: «Насколько я понимаю, каждый раз, когда я разговариваю с женщиной, мне приписывают, что я с ней сплю. Как будто ее мнение не имеет никакого значения. Ну, я чертовски польщен, что в моем возрасте можно предположить, что какая-то девушка мной интересуется. Это абсолютная чушь»18.

Что еще больше расстраивало королеву в этих бесконечных домыслах прессы, так это то, что теперь, обретя уверенность в качестве королевы и после десяти лет брака, она решилась на расширение семьи. Об этом пока не знал никто, и прежде всего пресса.

Когда неоднозначный вояж принца Филиппа завершился, в Лиссабон слетелось более 150 журналистов, чтобы стать свидетелями встречи королевы и консорта перед началом государственного визита в Португалию, старейшего союзника Англии. Во время путешествия принц отрастил роскошную бороду, но сбрил ее незадолго до окончания поездки. Когда Филипп поднялся в королевский самолет, к своему изумлению он увидел, что все сопровождающие, включая его жену, наклеили фальшивые рыжие бороды. Им, очевидно, не сказали, что принц уже сбрил свою. Но это разрядило обстановку, супруги любили розыгрыши.

Маргарет писала своей подруге Сасс Дуглас, жалуясь на поведение американской прессы и превознося достоинства своего зятя: «Я вижу, что блестящая газетная гвардия твоей страны пыталась утверждать, что у королевы нелады с моим з. [зятем]. Ну и, конечно, вонючая местная пресса подхватила это вслед за ними, как стадо баранов, они ведь жуткие трус́ы. Однако все хорошо, он в совершенном порядке и переполнен захватывающими историями о путешествии, и так приятно, что он снова дома. Дети на седьмом небе»19.

Презрительный отзыв Маргарет о сплетнях в прессе относительно семейных дел королевы мало чем отличался от реакции других членов королевской семьи, позиция которых состояла в кастовом пренебрежении к обитателям Флит-стрит. Маргарет пострадала от них больше всех. Она не только была вынуждена отказаться от предполагаемой поездки в Соединенные Штаты, но во время решения непростой ситуации с Таунсендом пресса порой вынуждала их становиться пленниками или беглецами в собственной стране. Она знала, что каждый раз, покидая Кларенс-хаус, она превращалась в добычу для фотографов, которые пытались заснять ее с новым поклонником. Маргарет была первым представителем королевской семьи, у которого период ухаживаний пришелся на эпоху папарацци и длиннофокусных объективов.

Помимо Маргарет у королевы и принца Филиппа нашлось немало сторонников. Они видели не трещину в браке, а хорошо слаженный семейный дуэт, который существовал уже десять лет. В апреле 1957 года супруги предприняли государственную поездку во Францию, где Синтия Глэдвин, жена британского посла, имела возможность непосредственно наблюдать их. «Принц Филипп хорош собой и держится непринужденно, что создает свободную и демократичную атмосферу вокруг королевы, – отмечала она. – Эта непринужденность обеспечивает ему большую популярность. Он кажется бравым моряком, который знает, что значит быть обычным человеком, а не принцем крови. Он удивительно хорошо справляется со своим непростым положением. Я не могу представить никого другого в роли мужа королевы, у кого это могло бы получиться так же хорошо»20.

Возможно, то, что недоброжелательные истории о британской супружеской паре № 1 появились именно во время кризиса и национального унижения, не было простым совпадением. Дом Винзоров стал бикфордовым шнуром массового недовольства после неудачной попытки захватить Суэцкий канал в октябре – ноябре 1956 года. Великобритания, Франция и Израиль начали военные действия против Египта в ответ на национализацию крайне важного водного пути египетским президентом Гамалем Абдель Нассером. Хотя американский президент Дуайт Д. Эйзенхауэр, Советы[22], Содружество наций и ООН возражали против конфликта, попытка тройственного захвата состоялась. Это привело к падению курса фунта стерлингов, неожиданному отступлению войск и отставке премьер-министра Идена. Короткий военный конфликт высветил значительное понижение статуса Великобритании в мире и, вероятно, подстегнул Советы к подавлению венгерского восстания несколько дней спустя, в ноябре. Критики внутри страны тоже осмелели, и институт монархии, до той поры имевший статус неприкосновенности, попал под их прицел.

Мечты о новой Елизаветинской эпохе стали забываться, и о монархии стали говорить как о позолоченной маске, скрывающей оспины старого режима от общественного глаза.

Драматург Джон Осборн, один из так называемых «рассерженных молодых людей» 1950-х годов, описывал монархию как «золотую пломбу во рту, полном гнилых зубов». Болтливый тележурналист Малькольм Маггеридж отозвался о королевской семье как о «суррогате или эрзац-религии». За свои речи он был изгнан с телеканала руководством Би-би-си.

Королева получила настоящий удар ниже пояса от одного из «своих», лорда Олтрингема, который подверг критике «твидовые пиджаки» – земледельческую аристократию, окружавшую королеву. Манеру ее речи он назвал «занудной», ее выступления – «маленькими чопорными проповедями», а сама она напоминала ему «самодовольную школьницу». В августе 1957 года в журнале National and English Review, где он был редактором, Олтрингем жаловался: «Как и ее мать, она [королева] неспособна связно произнести даже несколько предложений без письменной подсказки».

В заметке в Ladies’ Home Journal издателей Брюса и Беатрис Гулд Олтрингем, несколько лет спустя отказавшийся от титула пэра, писал: «Ради института монархии, а также самой королевы пора начать перемены, которые уже давно назрели, и я надеюсь, что недавние проблемы помогли ускорить этот процесс. Я же потерял всякую надежду достичь какого-либо результата посредством приватных дискуссий»21.

Эти трое, а также многие другие имели в виду, что монархия имела слишком отсталые взгляды и что королева вращалась в тесном кругу людей, которые ни в малейшей степени не представляли современную Великобританию. Но хотя древняя институция имела своих критиков, они представляли меньшинство. Когда королеве удалось победить свою робость и впервые обратиться с рождественским обращением в декабре 1957 года по телевидению, оно привлекло невероятное количество телезрителей – 16,5 миллионов. Теперь к арсеналу инструментов королевской семьи прибавилось телевидение как мощное средство для восстановления своей популярности.

В течение этого периода злобной критики Маргарет в целом избежала нападок, по крайней мере на время. Однако в силу ее склонности к мелодраматичности в личной жизни за ней закрепилась определенная репутация. Во время ближневосточного кризиса немецкий журнал опубликовал карикатуру, изображавшую доведенную до отчаяния королеву, которая умоляла сестру: «Слушай, Маргарет, сделай что-нибудь, чтобы отвлечь эту гнусную мировую прессу от Суэцкого провала!»

Турне принцессы по территориям Британской империи в Восточной Африке и в Индийском океане, получившее название «Голубая лагуна», не принесло никаких неожиданностей. Теперь эта поездка воспринимается как типичный пример устаревшего колониального господства и имперских претензий, а в то время Маргарет представлялась волшебной принцессой, расточавшей милостливые улыбки феей, одетой в нарядные платья и пожимавшей руки направо и налево. В сентябре 1956 года, за несколько недель до Суэцкого конфликта, она посетила Кению, Танганьику, Маврикий и Занзибар (Танганьика и Занзибар объединились в 1964 году в государство, которое сейчас называется Танзания). Восторженные толпы пестро одетых местных жителей, племенные танцы, вечеринки в садах и фейерверки маскировали подспудное напряжение. В тех краях борцы за свободу, или террористы, если хотите, – название зависит от подхода, – вели борьбу за независимость, примером которой было восстание Мау-Мау. Оглядываясь назад, ее поездку можно назвать лебединой песней британского владычества. Кения и Занзибар обрели независимость в 1963 году, Таганьика – в 1961-м. Одним из последних окружных уполномоченных был брат Питера Таунсенда, Фрэнсис. Он пожал руку принцессе, стоя в ряду приветствовавших ее официальных лиц в Аруше в Танганьике. Принцесса с блеском продемонстрировала, что тоже способна держать себя в руках, и пожала ему руку с вежливой улыбкой, прежде чем обратиться к стоявшему рядом с ним чиновнику^22. Программа поездки была утомительной, и доктора рекомендовали Маргарет больше отдыхать во время пребывания в Найроби. Ей удалось не упасть в обморок во время церемонии заклинания змей. Оказалось, что никто не предупредил организаторов о ее боязни пресмыкающихся. Во время визита газетные репортеры, выдавая желаемое за действительное, писали, что ее присутствие «было необходимо для восстановления более личностных и прочных связей с Кенией»23. Когда Маргарет направлялась в Рифтовую долину, ее охрана наткнулась на прятавшихся в засаде бойцов Мау-Мау. В результате последовавшей перестрелки троих повстанцев убили и четверых захватили в плен.

В этот период на Маргарет смотрели как на решительную, смелую и современную принцессу, красавицу, которая пожертвовала любовью ради долга. Сестру же ее критиковали за то, что она не смогла стать смелым, харизматичным и воодушевляющим массы лидером. Когда Елизавета все же что-то меняла, казалось, что она делает это против воли. Лорд Олтрингем подверг резкой критике дворцовую церемонию представления дебютанток, которую он назвал «постыдным ритуалом». Он выступал за ее отмену и за переход к «бесклассовому» королевскому двору. Хотя королева согласилась с советниками, что двухсотлетняя традиция уже отжила свой срок, она отказалась сразу уступить Олтрингему. Церемония состоялась еще раз через год и с 1958 года тихо канула в прошлое. И как раз вовремя, как считала принцесса Маргарет. «Нужно было поставить на этом точку, ибо каждая уличная девка Лондона там отметилась»24, – ядовито заметила она. Действительно, при подготовке бала участились случаи злоупотребления. Дамы благородного происхождения брали большие деньги за возможность представить двору девушек, чья родословная далеко не всегда соответствовала высоким критериям. Самым известным экспертом в «книксенах за наличные» была леди Сент-Джон из Блетсо, которая каждый год представляла сразу несколько дебютанток. К 1958 году церемония уже потеряла свою эксклюзивность.

В этот же год королева начала практиковать светские приемы в саду, в которых участвовали представители более широких слоев общества, а также организовывать официальные завтраки, куда она приглашала людей, с которыми обычно не встречалась, – банкиров, писателей, бизнесменов, актеров и спортсменов. На этих приемах Маргарет – остроумная, словоохотливая и любопытная – чувствовала себя как рыба в воде.

Маргарет, казалось, воспряла духом, и ее сестра этим пользовалась. Она запланировала ее поездку на Карибы в апреле 1958 года, где Маргарет должна была представлять монархию на церемонии инаугурации парламента только что образованной Федерации государств Вест-Индии. Принцесса ответственно подошла к заданию. Она изучала документы министерства иностранных дел, встречалась с ведущими политиками и внимательно вникала в объяснения заместителя государственного секретаря по делам колоний Джона Профумо.

Восседая на троне в законодательной палате столицы Тринидада Порт-оф-Спейн, в расшитом драгоценным бисером и золотом атласном платье, с тиарой на голове, Маргарет зачитала речь королевы. Принцессу назвали «Британской посланницей», и в будущем ей прочили пост губернатора Вест-Индии. Она также хорошо проявила себя в официальных визитах в Британскую Колумбию, Рим и Португалию.

Конечно, это не могло продолжаться долго. Безукоризненное поведение в сочетании с лучезарной привлекательностью – такого не бывает. Уже в 1959 году принцесса подверглась критике во время визита в Париж. Жена посла Синтия Глэдвин поставила высшие оценки королеве и принцу Филиппу за энтузиазм и профессионализм во время государственного визита, состоявшегося ранее. Маргарет не удостоилась похвалы. По мнению Синтии, принцесса вела себя невежливо. «Всем своим видом она хочет показать, что она принцесса, но в то же время она не готова следовать правилам, если они вызывают у нее скуку и раздражение»25.

Первым звоночком грядущих проблем стал эпизод, когда принцессу возмутила публика в театре, не вставшая при ее появлении. Несколько часов спустя она пожелала избежать скучного официального ланча под выдуманным предлогом. Маргарет вдруг принялась громко кашлять и заявила, что простудилась^26. Потом она захотела, чтобы волосы ей уложил знаменитый Александр, а платье заказала у Диора. Принцесса начала проявлять первые признаки того, что вскоре стало ее постоянной проблемой. Как заметила Глэдвин, она хотела, чтобы с ней обращались как с принцессой, но не желала брать на себя никаких обязательств.

Она всюду опаздывала, даже во время военных воздушных налетов. С детства ее отличали капризность и своеволие, но харизма и жизнерадостность сглаживали недостатки. Но так не могло продолжаться вечно. Томми Ласселс, никогда не принадлежавший к числу ее поклонников, заметил, что после романа с Таунсендом она «стала эгоистичной, неуправляемой и черствой»27.

Но ее поведение по отношению к сестре коренным образом отличалось от отношения к другим. Она была верной «преторианкой» и всегда по собственной воле стояла на защите ее интересов. «Моя задача в жизни – помогать королеве», – часто повторяла принцесса. Примером может послужить случай с американским евангелическим пастором Билли Грэмом, который собирал огромные толпы на свои выступления вскоре после коронации королевы. Его проповеди заинтересовали Елизавету, но именно принцесса Маргарет и королева-мать пригласили его на кофе в Кларенс-хаус, чтобы убедиться, достоин ли он встретиться с королевой. Он с должным рвением прочитал проповедь в часовне Виндзорского замка, и оказалось, что у них с королевой есть одно общее качество: они оба были совершенно оторваны от жизни.

Но в отношениях Маргарет и королевы были также неприязнь и безразличие, которые часто граничили с невоспитанностью. Маргарет могла сказать королеве, да и королеве-матери такие вещи, что даже видавшие виды придворные качали головами. Елизавета с матерью чаще всего реагировали со спокойной невозмутимостью. Все выходки Маргарет они знали наизусть как часть их семейных взаимоотношений. В 1957 году на государственном банкете правительственный министр восхитился вечерним платьем королевы. Маргарет же небрежно заметила: «Дорогая, но оно слишком обнажает грудь». Во время пикника на лужайке в Балморале она бросила кухонное полотенце королеве в лицо. В ответ Елизавета просто нагнулась, подняла полотенце и продолжила собирать тарелки. Она научилась не проявлять эмоций и принимала склонность Маргарет к драматизации как неизбежное. Королева продемонстрировала это годами выработанное безразличие на одном ужине с королевой-матерью и принцессой Маргарет. Гвоздем кулинарной программы был французский десерт «блинчики Сюзетт» (crêpes Suzette), для которого эффектно поджигался апельсиновый ликер. К сожалению, неловкий молодой лакей зацепил ногой вечернее платье Маргарет. Серебряный поднос с блинчиками наклонился, и миниатюрный водопад горящих ликерных брызг каскадом обрушился на ее платье. Королева наблюдала эту поразительную сцену с недоуменным выражением лица и затем невозмутимо, но с ноткой радостного удивления сообщила королеве-матери: «Смотри-ка, мама, Маргарет вся в огне». За исключением пары испорченных салфеток больше никто не пострадал – ни Маргарет, ни ее платье^28.

Еще более вызывающим было поведение Маргарет на праздновании десятилетия брака королевы и принца Филиппа. Мало того, что отмечалась важная годовщина, она проходила на фоне повышенного внимания общественности к королевскому браку. Но принцесса не появилась на ужине в узком кругу в Букингемском дворце. Вместо этого она с друзьями сначала смотрела мюзикл «Звонят колокола», а потом ужинала в «Савое». Маргарет приехала в Букингемский дворец после полуночи, когда вечер уже подходил к концу. Извинений, подарка или хотя бы поздравительной открытки не последовало. Около часа Маргарет танцевала, а потом ушла. Такое случалось не впервые – она часто не появлялась на мероприятиях, где требовалось ее присутствие. Маргарет не присоединилась к королеве и принцу Филиппу ни на представлении Royal Variety Show, ни на ежегодной благотворительной кинопремьере Royal Film Performance, хотя сам фильм она посмотрела позднее с друзьями. Ее бестактное поведение рассматривалось как бравирование своим пренебрежением к сестре. Королева выиграла завидные призы – королевство, счастливый брак и двух чудесных детей, тогда как Маргарет убедили отказаться от единственного мужчины, который заставлял ее сердце биться быстрее. В глубине души она вполне могла думать, что была бы счастлива, не будь ее сестра королевой.

Казалось, что временами Маргарет охватывало чувство примитивной зависти. Во время визита в Виндзорский замок премьер-министр Гарольд Макмиллан испытал шок, когда принцесса Маргарет в пеньюаре вбежала в гостиную королевы и прокричала: «Никто бы с тобой не стал разговаривать, если бы ты не была королевой», затем подобрала полы пеньюара и выскочила из комнаты. Потрясенный политик понял, что стал свидетелем домашней сцены, которую он не имел права, да и не желал видеть^29.

В то же время Елизавета слишком многое прощала сестре. Она всегда чувствовала свою ответственность за нее, и время ничего не поменяло. Безусловно, никому другому в королевстве не сошло бы с рук такое оскорбительное поведение по отношению к суверену.

Королева принимала грубость со своим обычным стоицизмом, так как потакать прихотям Маргарет являлось семейной традицией. То же самое относилось и к матери. Как бы провокационно ни вела себя ее дочь, она продолжала плыть с величественным равнодушием испанского парусника. Уколы Маргарет ее мало трогали. «Почему ты рядишься в эти смехотворные наряды?» – спрашивала принцесса мать, которая в это время находилась в расцвете лет. Посетив любимый королевой-матерью уединенный замок Мей в Шотландии, который помог ей восстановить силы после смерти Георга VI, Маргарет презрительно заметила: «Не понимаю, что ты находишь в этом жутком месте». Королева-мать ответила: «Дорогая, тебя никто не принуждает приезжать сюда». Маргарет там больше не появлялась.

В Роял-Лодж, о котором у семьи остались счастливые воспоминания, принцесса имела привычку переключать телевизионные каналы без предупреждения, когда ей не нравилось то, что смотрела мать. Когда подруга королевы-матери Пруденс Пенн возмутилась, та ее успокоила: «Не нужно волноваться, я к этому привыкла»30. Хотя порой взаимоотношения в семье могли бы заинтересовать драматурга Теннесси Уильямса, королева-мать никогда не реагировала на выходки дочери и не упрекала ее. «Вот увидите, этот неприятный эпизод никак не отразится на [королеве-матери], – сказала ее фрейлина гостю. – Она продолжит наслаждаться днем так же, как если бы ничего не случилось. Ничто не может помешать ее счастью»31. Королева и королева-мать привыкли к излишне бурному, порой экзальтированному поведению Маргарет с ее детских лет. Она была актрисой, и, несмотря на все ее недостатки, они знали, что в глубине души она оставалась любящей и преданной сестрой и дочерью. Они многое ей прощали, почти все.

Хотя Маргарет считалась более прогрессивной и была больше «в теме», чем ее старшая сестра, ирония состояла в том, что королева была работающей матерью с двумя детьми, управляла придворным хозяйством и имела ответственный руководящий пост. Именно Елизавета вполне соответствовала типу современной молодой женщины. Королева вставала около восьми утра, а Маргарет, чье ночное возвращение в Кларенс-хаус часто совпадало с утренним развозом молока, даже и думать не могла о подъеме раньше одиннадцати, когда преданная горничная и заведующая гардеробом Руби Макдональд приносила ей в постель поднос с чаем, апельсиновым соком или фруктами. Если у принцессы не было назначено никаких общественных поручений, ее день состоял из обеда, примерки во второй половине дня у Виктора Штибеля или Диора, а летом она проводила время, загорая в уединенном уголке сада. В то время как Маргарет раздумывала, что бы надеть вечером – она безупречно одевалась, – ее сестра могла встречаться с дипломатами или благотворителями или давать еженедельную аудиенцию премьер-министру.

После вечера в театре или на балете, ужина и танцев принцесса могла пригласить друзей к себе на поздний ужин, услаждая их пением под собственный аккомпанемент на рояле. В своем романе «Палм-Бич» писательница Пэт Бут так описывала одно из ее ночных выступлений: «Голос был глубокий и хриплый – следствие слишком большого количества выкуренных сигарет и увлечения ночным образом жизни. Она слишком старательно выводила слова своими полными красными губами, лишая их живости, и закатывала глаза к потолку». Те, кто был в курсе дела, старались поскорее ретироваться, обрекая остальных гостей на долгие часы в компании принцессы, развлекающейся игрой на рояле.

Маргарет неохотно ложилась спать, что часто означало 18-часовой рабочий день для слуг. Паж королевы Эрнест Беннетт, которого она называла Генри, однажды рассказал своей коронованной начальнице: «Она всех держит на ногах допоздна, мадам. Она не ложится раньше трех, и все не спят, пока она не даст своего разрешения. А на следующее утро всем нужно вставать в семь, мадам»32. После этого королева потихоньку вмешалась, и многочасовые ночные бдения королевской совы немного сократились.

Зато королева была предсказуема. Все, от повара до личного секретаря, знали, чего она от них ожидает. Елизавета представляла собой мечту администратора – быстрая, решительная, прагматичная и уравновешенная. В отличие от сестры она редко меняла планы в последнюю минуту. Одна из служащих вспоминала: «Я с юности убедилась, что если что-то пошло не так, лучше сказать ей об этом прямо. Я всегда знала, что могу все рассказать королеве и она поймет»33.

Однако королевский персонал очень быстро убеждался, что обе сестры проводили невидимую черту между собой и другими и не подпускали к себе никого слишком близко. Переступивший эту линию натыкался на «виндзорский взгляд», который предупреждал: «Не переступай черту». Этот ледяной взгляд замораживал любое проявление фамильярности.

Принцесса Маргарет принимала отчужденный вид, когда хотела напомнить людям, по выражению Личфилда: «Не забывайте, кто я такая»34. Бывший член парламента от лейбористов Вудро Уайетт вспоминал: «Внезапно вы чувствовали, что она вдруг принимала неприступный вид, как бы говоря «я – сестра королевы», и это моментально выбивало из колеи»35.

Широко известна склонность Маргарет к мгновенному переходу от дружеского расположения к отчуждению, порой выражавшемуся одним движением брови. В этом заключалось противоречие ее натуры: сама доброта и непринужденность, она тут же могла обернуться презрительной и эгоцентричной придирой. Жена одного из придворных отмечала, что переменчивое настроение Маргарет, ее способность мгновенно менять гнев на милость временами ставили в тупик. По ее воспоминаниям, принцесса «могла быть единственной на приеме, кто подойдет и нормально поговорит, а на другой день она тебя и не заметит»36.

Маргарет была более неуравновешенной и открытой, чем ее сестра. Королева, обладавшая уравновешенным характером, с юности могла вдруг включить королевское величие. «Она способна бросить на тебя такой очень старомодный взгляд – заметьте, ничего высокомерного или заносчивого, – который просто говорил, что сейчас она принцесса и в будущем станет королевой», – рассказывал помощник, работавший с ней много лет^37. Бывший камердинер принца Чарльза Стивен Бэрри высказался более откровенно: «Никто не позволяет себе никаких вольностей с королевой. А если это случается, то она смотрит взглядом, который способен заморозить солнце»38.

Тем временем Питер Таунсенд, едва прибыв обратно в Брюссель после своего кругосветного путешествия, тут же позвонил Маргарет. Не то чтобы они не общались все это время – они постоянно обменивались письмами и говорили по радиотелефону. Пять дней спустя, в марте 1958 года, он прибыл в Лондон в нетерпеливом ожидании встречи накануне ее двухдневного визита в Германию. Проблема состояла в том, что королева и принц Филипп отправились в Голландию с государственным визитом. Как только пресса прознала про прибытие Таунсенда, турне королевы отошло на внутренние страницы газет, тогда как Таунсенд и Маргарет заняли первые.

Лондонская Evening Standard провозгласила: «Они снова вместе»39. После такого начала репортеры, сменяя друг друга каждые восемь часов, стали круглосуточно следить за каждым шагом Питера.

Королева была в ярости, что приезд Таунсенда отодвинул в тень ее поездку, и на этот раз Маргарет пожалела, что затмила сестру. Она отменила их следующую встречу до возвращения королевы в Лондон. Однако появилась с одной из четырех дюжин красных роз, которые послал Таунсенд к ее самолету перед вылетом в Германию. В запоздалой попытке утихомирить прессу Таунсенд через своих адвокатов обнародовал заявление о том, что, несмотря на встречи с Маргарет, не было никаких оснований полагать, что ситуация, объявленная в 1955 году, изменилась. Это значило, что причины, препятствовавшие браку, по-прежнему существовали.

Маргарет позднее вспоминала: «Мы пришли к соглашению, что, когда Питер был здесь, ему можно было прийти. Но скоро стало понятно, что это неосуществимо»40. Когда принцесса вернулась в Лондон из своей поездки по Германии в начале апреля, она позвонила Таунсенду и сказала, что ее «убедили» не видеться с ним во время его нынешнего пребывания в Англии. Она беспокоилась, что может создаться видимость размолвки между ней и королевой.

Хотя ее тянуло к нему. Она по собственной инициативе позвонила ему в мае, незадолго до поездки на Карибы, отыскав его в доме у сестры в Сомерсете. Они договорились встретиться снова после ее возвращения, «уверенные, что нынешняя шумиха уляжется»41. Однако это была напрасная надежда. Таунсенд виделся с ней в Кларенс-хаусе 14 и 15 мая, и встречи длились по два с половиной часа, затем еще раз 26 мая, и тогда он оставался у нее уже три часа, а во время коктейля к ним присоединилась королева-мать. Было ясно, что их связывали крепкие узы дружбы, если не любви. Если бы что-то изменилось за время отсутствия Таунсенда, на его визиты в Кларенс-хаус смотрели бы как на ненужное привлечение внимания, только раззадоривавшее измышления прессы.

Разумеется, газеты написали, что Таунсенд и Маргарет скоро обручатся. Дворец обычно не реагировал на подобные инсинуации прессы, но после встречи королевы с сестрой в Кларенс-хаусе последовало официальное заявление, отрицавшее факт обручения. Сделано это было для того, чтобы охладить растущий пыл прессы. Вскоре после этого Таунсенд уехал на континент, и стороны пришли к соглашению, что его присутствие и дальнейшие встречи могли вызвать негативный общественный резонанс в отношении принцессы. В Рождество Маргарет сказала сестре, что решила больше не видеться с Таунсендом.

Но волноваться по этому поводу не стоило. Таунсенд уже встретился с женщиной по имени Мари-Люс Жаман, на которой он женится год спустя. Хотя Маргарет этого пока не знала, она тоже уже встретила мужчину, который изменит ее жизнь, – Энтони Армстронг-Джонса.

Глава 8

«Секс, секс, секс»

Черное хромированное здание в стиле Art Deco на Флит-стрит, прозванное Черной Лубянкой, в течение многих лет служило штаб-квартирой издательства Express, куда входили газеты Daily Express и Sunday Express. Внушительный вестибюль впечатлял золотыми и серебряными панелями с надписями EMPIRE и BRITAIN, великолепным подвесным светильником и лестницей необычной формы. Все это напоминало еще более представительные офисные вестибюли на Манхэттене. За монументальной помпезностью вестибюля скрывалась обыденная грубость и шумный пошловатый цинизм, связанные с повседневной работой ежедневной и воскресной газет, не говоря уже о царившей там культуре дневных похмелий, из-за которых роскошные овальные ступеньки для некоторых порой становились непреодолимыми.

В этом диккенсовском антураже часто видели фотографа Тони Армстронг-Джонса, спешащего с камерой через плечо на летучку к фоторедактору журнала по прокуренным коридорам, выкрашенным в кремовый цвет. Невысокий, ростом в пять фунтов семь дюймов[23], с сигаретой в зубах и озорным блеском в глазах, он, подобно фотографам во всем мире, был профессионально любезен, улыбчив, но при необходимости, не колеблясь, мог жестко растолкать локтями коллег.

Тони Армстронг-Джонс имел репутацию многопрофильного фотографа, и ко времени знакомства с Маргарет его уже знали как восходящую звезду в светских, дизайнерских и театральных кругах. Он был на пять месяцев старше Маргарет, родившись 7 марта 1930 года в фешенебельном лондонском районе Белгравия. Его отец, Рональд, был судебным адвокатом, а брат матери, Энн Мессель, Оливер, – знаменитым театральным декоратором. Свое детство он провел в деревушке Бонтньювидд в Северном Уэльсе и в подростковом возрасте заразился полиомиелитом. Тони оказался прикованным к инвалидному креслу на долгий и одинокий год, и в результате одна нога осталась короче другой. Болезнь закалила Джонса, а позднее его новаторские работы, посвященные людям с ограниченными возможностями, принесли ему известность.

Как и отец, Тони учился с Итоне, но лавров не стяжал. «Возможно, его и интересует какой-то предмет, но этот предмет мы здесь не преподаем», – говорилось в одном из годовых отчетов^1. Тем не менее он поступил в Кембридж, но на втором курсе провалил экзамены и занялся фотографией, сменив микроскоп, подаренный отцом, на фотоаппарат.

Благодаря связям мачехи, актрисы Кэрол Кумб, ему удалось получить трехгодичную стажировку у портретного фотографа Генри «Барона» Наума, друга принца Филиппа. Спустя всего лишь полгода он оборудовал собственную студию в бывшей лавке скобяных изделий на Пимлико-роуд, 20. Здесь он устраивал многочисленные богемные вечеринки.

Свою карьеру Тони начал с фотографий светских вечеринок для глянцевых журналов, таких как Tatler, Vogue и Queen, но одновременно росла его репутация как портретного фотографа. В 1956 году его пригласили сделать серию фотографий к 21-му дню рождения герцога Кентского. На следующий год он фотографировал сестру герцога Александру, а вскоре после этого его пригласили сделать снимок королевы и принца Филиппа вместе с принцем Чарльзом и принцессой Анной. Его успех вызывал зависть конкурентов. Патриарх среди портретистов королевской семьи Сесил Битон жаловался: «Я не думаю, что работы Э. [Энтони] А. [Армстронга] Джонса так уж интересны, но его способность к саморекламе изумительна. Выгодно быть новичком в деле»2.

20 февраля 1958 года он ужинал в Челси в гостях у леди Элизабет Кавендиш, фрейлины принцессы Маргарет. Как показалось окружающим, между Тони и Маргарет не возникло искры, хотя они сидели за столом рядом и вели оживленную беседу^3. Потом Маргарет ни разу не осведомилась о светском фотографе. Она поначалу приняла его за гея, и интуиция не совсем ее подвела. Впоследствии стало известно, что он бисексуал. Они снова встретились благодаря давнему другу и в свое время бойфренду принцессы досточтимому Доминику Эллиоту, младшему сыну герцога Минто, которого в кругу Маргарет называли, с ее подачи, «Дом-дом». Он как-то спросил у Маргарет, не хочет ли она сделать несколько снимков к своему 29-летию, и прибавил, что может порекомендовать стоящего фотографа, идеально подходящего для этого.

Маргарет доверяла его вкусу и согласилась позировать Армстронг-Джонсу. Когда она появилась в его студии, он довольно нахально попросил принцессу сменить одежду и украшения и только тогда начал сеанс. Он не уставал сыпать фривольными шутками, сплетничал об общих друзьях и делился слухами о театральных звездах^4. Мало кто осмеливался так держаться с Маргарет, она привыкла сама задавать тон в разговоре. Ему удалось ее заинтересовать, и позднее она вспоминала: «Он понимал мое положение и подталкивал меня к тому, чтобы я что-то делала. В известном смысле он ввел меня в новый мир». Она говорила, что, к своему счастью, нашла «отчаянного» человека, совершенно из другого мира, который соответствовал бунтарской и богемной стороне ее натуры^5.

У принцессы и фотографа имелось больше общего, чем полагали. Как и Маргарет, Тони был соткан из противоречий. Талантливый и обаятельный, он мог быть импульсивным и непредсказуемым, а порой и жестоким. Леди Кавендиш описывала его как человека «с кипучей жаждой жизни» и добавляла, что «с ним было весело, он прекрасно пародировал людей и вечно куда-то мчался на своем мотоцикле»6. Его близкий приятель дизайнер Карл Томс видел в нем современного эксцентрика, всегда упрямо стоящего на своем. Эта черта могла «пробудить в людях желание его придушить, и останавливало их лишь его обаяние, которое заглушало жажду крови»7.

Маргарет вынесла один болезненный урок из своей неудачной любовной истории с Таунсендом. Хочешь завязать серьезный любовный роман – храни его в секрете. Никаких больше стряхиваний пылинок с формы летчика военно-воздушных сил. Только если отношения начнут принимать какие-то очертания, она сообщит об этом сестре. Тони отлично ей подыгрывал, и секретность встреч только подогревала их страсть. Даже самые близкие друзья не были в курсе. Осенью 1958 года леди Пенн пригласила Тони на ужин. Он сначала согласился, но, узнав, что принцесса Маргарет тоже присутствует, отказался. Он не хотел, чтобы присутствующие могли что-нибудь заподозрить. Через несколько недель, 11 ноября 1958 года, Маргарет настояла, чтобы его пригласили на обед в Кларенс-хаус. Хотя они сидели рядом, все приняли его за наемного фотографа и не обращали на него никакого внимания. Это служило прекрасным прикрытием.

Уловки, к которым они прибегали, отдавали дешевым шпионским романом. Машина Маргарет высаживала ее на улице неподалеку от его студии в Пимлико. Затем, удостоверившись, что все спокойно, она бросалась в узкий проезд, ведущий к заднему входу, а оттуда в объятия любовника. Она старалась одеваться как можно неприметнее: темные очки, твидовый жакет, свитер и платок на голове.

Кроме его квартиры в Пимлико у них было еще одно укромное романтическое убежище, где они могли тайком встречаться. Комната, выходившая окнами на Темзу, находилась на первом этаже бывшего паба на Ротерхайт-стрит, 59, в истсайдском Бермондси.

Маргарет эти встречи давали возможность заглянуть в мир обычных людей. Она могла есть картофельную запеканку, приготовленную Тони, пить дешевое вино и даже мыть посуду в раковине. Об этом они когда-то мечтали с сестрой – здесь она могла стать «нормальной» хотя бы на несколько коротких часов. «Там был замечательный вид, – ностальгически вспоминала она. – Войдешь в комнату, и перед тобой – река. Во время приливов в окно заглядывали лебеди. Так как он [дом] стоял на излучине реки, слева виднелись Тауэр и Тауэрский мост с куполом собора Святого Павла позади, а справа находились доки»8.

В те первые дни Тони балансировал между почтением и дерзостью. Он всегда обращался к ней «мэм», даже когда уже втянул ее в свою неординарную нонконформистскую жизнь. Над ними витала тень отца Маргарет, так как Тони, подобно Георгу VI, был одержим модой. Он увлеченно придумывал для принцессы фасоны платьев и мог подсказать, как подчеркнуть ее достоинства.

Но по большей части их отношения имели одну цель. Как вспоминал один из друзей Тони, «то, что действительно объединяло его с принцессой Маргарет, можно описать тремя словами: секс, секс, секс. Это были безумно сексуальные отношения, они не могли сдержаться и давали волю рукам даже в присутствии посторонних. Он был хорошо сложен, и это многое объясняет»9. Тайна, окружавшая их роман, а также таинственная аура вокруг принцессы только усиливали страсть. Тони невольно поражался тому, что даже простой визит к ней в выходные дни согласовывался через фрейлину, которой направлялись списки приглашенных с краткой информацией о них. За столом Маргарет всегда обслуживали первой, никто не мог заговорить с ней до тех пор, пока она сама не обратится. Если она не ела какое-то блюдо, оно оставалось нетронутым и у других. В глазах Тони эта эксклюзивность делала Маргарет еще более ценным приобретением, намного более заманчивым, чем его многочисленные модели, актрисы и молоденькие аристократки.

К началу лета 1959 года Маргарет наконец посвятила королеву и королеву-мать в свой секрет. У них имелись подозрения на этот счет, поскольку Маргарет стала выглядеть более счастливой и оживленной. Тони пригласили в Кларенс-хаус на «смотрины» к королеве-матери. Очаровательный, веселый и необыкновенно талантливый молодой человек покорил ее. Георга VI постигло бы разочарование, ибо простолюдин Тони не имел никакого титула и не владел обширными поместьями. Королева была же к нему благосклонна, и ее хорошее отношение объяснялось еще и тем, что он мог справляться с неуравновешенной сестрой. В октябре она пригласила его приехать в Балморал, который всегда считался испытательным полигоном для потенциального брачного кандидата. Он прибыл с несколькими фотоаппаратами, и никто, за исключением королевы и королевы-матери, не придал никакого значения присутствию Тони, считая, что он здесь с сугубо профессиональными целями.

Результат визита был предопределен. В один из тех дней Маргарет получила письмо от Питера Таунсенда, в котором он сообщал о своем намерении жениться на 19-летней бельгийской наследнице Мари-Люс Жаман. Ошеломленная принцесса посчитала эту помолвку предательством со стороны Таунсенда, так как их взаимное «соглашение»10 предполагало, что, раз уж им не суждено быть вместе, они не вступят в брак ни с кем другим. Придя в себя, она на прогулке в лучах октябрьского солнца рассказала Тони о письме. Предполагая, что в какой-то момент пребывания в Балморале Тони сделает ей предложение, она попросила его подождать. Она была слишком взволнована, чтобы ясно мыслить. Маргарет явно не ожидала, что до сих пор ее чувства к бывшему любовнику не угасли. Это сбило ее с толку, и она думала об ответе нынешнему. Позже принцесса вспоминала о предложении Тони: «Он сделал это в конце концов, но очень иносказательно. Он очень ловко все сформулировал»11.

Вспоминая этот эпизод чуть позже, во время отдыха на Барбадосе, она сказала члену парламента консерватору Джонатану Айткену: «Я получила письмо от Питера утром и вечером решила выйти замуж за Тони. Это не было совпадением. Я на самом деле совершенно не хотела выходить замуж. А почему вышла? Потому что он сделал предложение! Хотя в те дни он действительно был очарователен»12.

Формально она не принимала предложение Тони еще два месяца, так что у нее было время, чтобы подумать о будущем с ним. В декабре 1959 года пара тайно обручилась во время уикенда в своем обычном «конспиративном» месте в Бате, в георгианском особняке Widcombe Manor его лучших друзей, изобретателя и инженера Джереми Фрая и его жены Камиллы. Тони подарил Маргарет кольцо с рубином и бриллиантом в форме цветка. Королева-мать, которая с первой встречи приняла Тони, обрадовалась новости, хотя советовала быть осмотрительными, ведь формального разрешения королевы у пары еще не имелось.

В октябре в предвкушении помолвки королева-мать организовала танцы в Кларенс-хаусе, якобы отмечая возвращение принцессы Александры из австралийской поездки, прошедшей в августе и сентябре. Большинство из 250 гостей понятия не имели о тайной причине этого вечера – приеме обворожительного фотографа в королевскую семью в самом недалеком будущем.

Хотя королева пребывала на шестом месяце беременности, они с матерью и Маргарет танцевали до трех утра, завершив праздник шумной конгой по коридору и вниз по лестнице. По предложению королевы-матери во главе «паровозика» стояли ее младшая дочь и Энтони Армстронг-Джонс. Только очень глазастые могли заметить, что руки пары все время касались друг друга, а королева-мать одобрительно улыбалась^13.

Поддержка королевы-матери неординарного выбора дочери этим не ограничивалась. Она знала, что любовники проводили каждый свободный уикенд в Роял-Лодж, и старалась наведываться туда пореже, чтобы не стеснять их. Отнюдь не ханжа, она замечала все нарастающие признаки их физической близости, в частности любовь к полуночному купанию обнаженными в виндзорском бассейне.

Отношения королевы с парой были более сдержанными. Если августейшей сестре случалось посетить Роял-Лодж в воскресный день, Тони прятался в своей спальне. Как вспоминал один из гостей, «когда королева заезжала в Лодж на коктейль к сестре, основной гость тихо уединялся в своей спальне и выходил лишь тогда, когда королева и ее кортеж удалялись по дороге»14.

Несмотря на всю осторожность, на Новый год Тони попал в объектив прессы. Газетчики окружили Сандрингем на время праздников в надежде на фотографии и материал об отдыхе королевской семьи. Новоявленный жених прибыл в уединенный Норфолк в январе под предлогом демонстрации проекта новой открытой беседки. Старую предполагалось заменить, поскольку туда не помещалась статуя Будды. В целях конспирации он привез с собой небольшую модель беседки для показа королеве. Поздоровавшись, королева удалилась для работы. Через некоторое время она позвонила пажу и попросила пригласить господина Армстронга с моделью беседки. Как только двери за пажом закрылись, он тут же приступил к делу и обратился к королеве с просьбой разрешить жениться на ее сестре. Вскоре после этого принцессу Маргарет, принца Филиппа и королеву-мать попросили присоединиться к королеве, в то время как другим гостям в доме предоставили возможность строить догадки относительно шумихи, поднятой вокруг замены беседки.

Королева, бывшая на восьмом месяце беременности, попросила об одном одолжении: не оглашать помолвку до рождения ее ребенка. В конце января королевская семья возвратилась в Букингемский дворец, и спустя несколько недель, 19 февраля 1960 года, королева родила мальчика, принца Эндрю.

26 февраля 1960 года, спустя неделю после рождения Эндрю, помолвка между Маргарет и Тони была официально объявлена, и не в виде эксклюзива на первой полосе газеты, а в уважаемом «Придворном циркуляре», официальном вестнике королевских протокольных мероприятий. «Не будет преувеличением сказать, что как для Флит-стрит, так и для всего мира это прозвучало как гром среди ясного неба, – вспоминал бывший репортер Daily Express Деннис Барденс. – Ни у кого и мысли не возникало, что между ним и сказочной принцессой зародился и пышно расцвел роман»15. Маргарет совершала исторический шаг: королевская дочь выходила замуж за простолюдина впервые за более чем 450 лет. Этого не случалось с 1503 года, когда безродный сквайр Томас Кимб женился на Сесили, дочери короля Эдуарда IV, самой красивой из йоркских сестер. Томас и Сесили дорого заплатили за свой союз, который они заключили без согласия короля Генриха VII. Первый брак принцессы король аннулировал, а ее второй муж умер. Оба брака совершились с согласия короля. Овдовев, Сесили решила, что может выйти замуж без согласия короля. Оказалось, что нет. Генрих конфисковал ее земли и отказал принцессе от двора. Вместе с безродным мужем она доживала свои дни на острове Уайт, в полной зависимости от милости родственников.

Исторически королевские браки заключались либо с целью создания альянсов, либо с целью расширения территории, и принцы неизменно женились на принцессах. В Англии, где Акт о королевских браках от 1772 года по-прежнему имел силу, только суверен мог дать разрешение на брак членам королевской семьи. В эпоху правления королевы Виктории существовало правило, что немецкие принцы женились на английских принцессах и наоборот. Во время Первой мировой войны, а именно в 1917 году, король Георг V провозгласил новое имя королевского дома, который стал домом Виндзоров. Тогда же стали поощряться браки английских принцев с английскими аристократками. Первой среди них стала Елизавета Боуз-Лайон, дочь герцога Стратморского и Конгхорнского.

Энтони Армстронг-Джонс не только не имел знатного происхождения, он был плоть от плоти авангардного «свингующего Лондона». Коллеги-фотографы, редакторы и королевские биографы не могли прийти в себя от его выбора невесты. Биограф Кеннет Роуз, бывший его преподавателем в Итоне, назвал помолвку «шокирующей». «Он ведь принадлежит к миру дизайнеров моды и интерьеров, фотографов. Похоже, что это говорит о революционных изменениях в королевской семье». Он оказался прав. Фотограф стал первым незнатным членом королевской семьи и этим задал новую моду. За исключением Дианы Спенсер, дочери графа, каждый новый член королевской семьи «со стороны» не принадлежит к знатному роду.

Владелец журнала, друг и работодатель Джослин Стивенс послал Тони язвительное поздравление, где говорилось: «Более провального задания у тебя еще не было»16. Он, как и многие другие, включая отца Тони, полагал, что энергичный и талантливый фотограф никогда не втиснется в жесткие королевские рамки. Многочисленные представители королевских домов Европы выражали несогласие с помолвкой, удивляясь тому, что Маргарет выбрала в мужья человека без титула, а не кого-то из своих. Во время обеда с Мариной, герцогиней Кентской, и принцессой Александрой Ноэль Кауард заметил, что они «недовольны помолвкой принцессы Маргарет. Я почувствовал явный froideur (холодок), когда упомянул об этом»17. Ничего удивительного, ведь принцесса Марина безапелляционно заявляла, что родословная и титул имеют большое значение. И так полагали многие королевские дома Европы. Одно за другим все свадебные приглашения отклонялись европейскими королевскими семьями под разными надуманными предлогами, чаще всего со ссылкой на якобы уже занятые даты. Единственной, кто принял приглашение, оказалась королева Ингрид Датская, мать которой была британской принцессой^18.

Люди с улицы думали по-другому. Они одобряли неглупого и способного жениха. Его профессиональные качества стали ответом критикам, которые жаловались, что королевский двор отстал от жизни, особенно в отношении искусства и моды. В марте, вскоре после помолвки, пара посетила оперу вместе с королевой-матерью под аплодисменты вставших при их появлении зрителей. Королева и королева-мать по-разному приняли новость. По мнению одного друга, им «очень нравился [Тони]», и они весьма удивлялись, что Маргарет удалось найти человека, который был готов мириться с ее капризным характером^19. Обаятельный Тони обладал хорошими манерами, имел жизнерадостный нрав и относился с глубоким и неизменным почтением к королевскому протоколу. Он высказывал глубочайшую преданность королевской семье, особенно королеве, которая всегда ценила его такт и лояльность. Если по радио передавали национальный гимн, он, по словам его подруги и в прошлом любовницы Виктории Чарльтон, бросал все и становился по стойке «смирно». Она вспоминала: «Он считал королеву самой замечательной женщиной на свете. Удивительно, но у него сложились хорошие отношения и с Филиппом»20.

Его безусловная лояльность шла параллельно с тайной, довольно разгульной жизнью. Королева и его невеста ужаснулись бы, узнав, что за несколько месяцев до свадьбы Камилла Фрай, жена его шафера, забеременела от Тони. С самых первых дней он обманывал доверие будущей жены, развлекаясь вместе с другом-бисексуалом Джереми Фраем и его эмансипированной женой Камиллой. Во время одного из таких уикендов в алкогольном и наркотическом угаре была зачата дочь Камиллы, Полли. В конце концов выяснилось отцовство Тони. Как кратко выразился один их близкий друг, «это была чертовски неплохая заварушка»21.

Об этом случае знали только несколько посвященных. Фотограф отрицал свое отцовство до тех пор, пока в 2004 году тест на ДНК безоговорочно не подтвердил его. А вот об осуждении и штрафе Фрая в 1952 году за приставание к мужчине с «непристойными целями» узнала гораздо большая аудитория. Он отказался от роли шафера на свадьбе, сославшись на рецидив желтухи. Среди кандидатов на поспешную замену мелькало имя Джереми Торпа, члена парламента от Девона и будущего лидера Либеральной партии. Местной полиции поручили осторожно проверить его прошлое. Начальник полиции Девона подполковник Ранульф «Жирный» Бэкон отметил в рапорте, что Торп был гомосексуалистом. Вообще Торп лелеял смелые мечты – жениться на принцессе и соблазнить ее мужа, о чем он писал другу на бланке открытки Палаты общин^22. Вместо него в последнюю минуту обязанности шафера взял на себя еще один друг, доктор Роджер Джиллиатт. (Торпа много лет спустя привлекут к уголовному суду в Олд Бейли по обвинению в тайном сговоре и подстрекательстве к убийству его бывшего любовника, манекенщика Нормана Скотта. Вместе с соучастниками его оправдали.)

Когда до знаменательного события оставались считаные недели, началась череда предсвадебных вечеринок. Одну из них организовали бывший бойфренд и кавалер Маргарет Колин Теннант, позднее ставший лордом Гленконнером, и его жена леди Энн Теннант. Их свадьбу Тони фотографировал за четыре года до этого. Самого Колина отослали пировать со слугами на светской тусовке, проходившей в роскошном Холкем-холле. Когда Маргарет сказала, что они отправляются в свадебное путешествие на Карибы, Теннанты пригласили их заехать на Мюстик, в то время представлявший собой почти дикий остров с тучами комаров около Сент-Винсента, который Теннант приобрел за £45 000. Кто бы мог предположить, что этот далекий клочок земли, всего лишь в три мили в длину и полмили в ширину, окажет такое сильное влияние на жизнь молодой пары и даже затронет монархию.

Свадебная церемония, состоявшаяся в Вестминстерском аббатстве 6 мая 1960 года, впервые транслировалась по телевидению и собрала аудиторию в 300 миллионов зрителей по всему миру. 500 000 человек заполнили улицы, чтобы увидеть собственными глазами легендарную принцессу, направлявшуюся в застекленной карете в аббатство.

Еще одним отклонением от королевских традиций стало решение Маргарет не украшать свадебное платье. Идею подал Тони, он же набросал эскиз, который воплотил в жизнь модельер Норман Хартнелл, создав простое платье с тонкой талией, небольшим узким вырезом у шеи и очень пышной юбкой, состоявшей из трех слоев органзы поверх тюля. Только великолепная бриллиантовая тиара леди Полтимор[24] блистала на голове невесты. Свадебное кольцо было создано из уэльского золота, так же, как и у королевы.

Во время свадебной церемонии Ноэль Кауард находился недалеко от королевы и заметил, что она «много хмурилась» – еще один вариант «виндзорского взгляда». Многие интерпретировали это строгое выражение лица как знак недовольства, но те, кто ее хорошо знал, понимали, что хмурый взгляд скрывал сильные эмоции. Как подметил лейборист Ричард Кроссман, «когда она чем-то сильно взволнована и пытается это скрыть, она похожа на сердитое грозовое облако»23. Наверное, королеву растрогало то, что счастье в конце концов нашло ее ветреную и своевольную сестру – по крайней мере, так тогда казалось.

В числе 2000 гостей на церемонии присутствовали три жены отца жениха, бывшие любовницы Тони – Жаклин Чан и Джина Уорд, а также знаменитости из мира искусства, например, актрисы Маргарет Лейтон и Джойс Гренфелл, писатели Жан Кокто и Джон Бетджемен^24. Тони пригласил даже свою экономку и почтальона из отцовской деревни в Уэльсе. Маргарет, наоборот, не посчитала нужным пригласить кого-то из персонала Кларенс-хауса, несмотря на их преданную службу. Когда она проходила мимо сэра лорда Адама Гордона, гофмейстера двора, он поклонился и сказал: «Прощайте, Ваше Королевское Высочество». Когда ее застекленная карета отъезжала, паж королевы-матери Уильям Тэллон услышал, как тот добавил: «…и надеемся, что навсегда»25. Этими словами он выразил отношение персонала к ее часто бесцеремонному обращению. Правда, когда Маргарет обзавелась собственным штатом прислуги в Кенсингтонском дворце, они оставались преданными ей многие годы.

И вот наконец настала минута славы принцессы, когда она вышла на балкон Букингемского дворца, приветствуя воодушевленную толпу.

После традиционного свадебного завтрака пара села в открытый «роллс-ройс», а королева и другие гости бросали им вслед розовые лепестки. Теперь, через тринадцать лет, они поменялись ролями. Машина направилась к причалу Бэттл Бридж Лондонского Пула[25], где они поднялись на борт королевской яхты «Британия», чтобы отправиться в путешествие вслед солнцу.

Вечером 26 мая 1960 года Теннанты сидели на берегу моря рядом со своим примитивным жилищем на острове Мюстик, когда на горизонте показалась «Британия». Половина шестинедельного свадебного круиза на Карибах осталась позади. Спустили шлюпку, и прибывший на берег морской офицер пригласил Теннантов на ужин на яхте. Там они смогли снова вкусить плоды цивилизации в виде электричества и горячего душа в полностью оснащенной гостевой каюте, прежде чем присоединиться к королевской паре.

Каждое утро в течение последующих нескольких дней моряки с «Британии» искали новое место у моря с белоснежным песком, натягивали тент и готовили незатейливый пикник для супругов. По вечерам они встречались с Теннантами на коктейле. В один из вечеров Колин предложил принцессе соблазнительный выбор свадебного подарка: «Вы предпочитаете что-нибудь от Asprey в красивой коробке или кусочек земли?» Не раздумывая, принцесса ответила: «Кусок земли»26. Она выбрала участок в 10 акров на обрыве с изумительным видом на бирюзовые воды залива Желлисо-бей.

Так началась любовь Маргарет к Мюстик – острову в 1400 акров, покрытому тропическими зарослями, который в то время был населен немногочисленными рыбаками и хлопководами, дикими коровами и миллионами комаров, давших название острову[26]. Прошло несколько десятилетий, прежде чем Мюстик, ныне ассоциирующийся в массовом сознании с шикарными виллами и их знаменитыми обитателями, нередко с дурной славой, стал тем, чем он стал.

Маргарет уже влюбилась в остров, ее соблазняли песчаные пляжи и возможность уединения долгими зимними месяцами. Ей не терпелось обследовать свои владения. Она позаимствовала одну из старых рубашек Тони и отправилась к своему подарочному наделу через плотные заросли. Тони, однако, остров совсем не понравился. Он назвал его «Mustake»[27]. В отношении своего мужа принцесса сильно ошиблась. Для человека с неугомонным характером, который нуждался в работе, как в наркотике, идея провести несколько недель затворником на малюсеньком острове казалась скорее адом, чем раем. Кроме того, его возмутило, что бывший поклонник Маргарет подарил участок только ей, а не им обоим. Это факт Теннант впоследствии отрицал. С того времени Тони отзывался о Теннанте, как письменно, так и устно, не иначе как «этот кусок дерьма». Забавно, что дом Маргарет, названный Les Jolies Eaux, или Прелестные воды, который позднее построили на острове, спроектировал Оливье Мессел, дядя Тони.

Когда новобрачные вернулись из свадебного путешествия в июне 1960 года и поселились в апартаментах по адресу Кенсингтон-палас, 10, то попали под огонь критики. Конечно, это касалось денег. Прежде всего суммы, взятой из карманов налогоплательщиков и потраченной на свадьбу и шестинедельный отдых на борту королевской яхты «Британия». Королева предоставила супругам резиденцию под номером 1а на Клок-корт в Кенсингтонском дворце, одном из тех королевских домов, в которых монарх предоставлял бесплатное проживание членам королевской семьи или за выслугу лет, – и критика не заставила себя долго ждать. Здание сильно пострадало от зажигательной бомбы во время войны, и предполагаемая стоимость ремонта составила £85 000 (около $1,9 миллиона сегодня). Хотя королева внесла £20 000 из так называемого «личного кошелька», то есть из частных средств от доходов старинного Ланкастерского герцогства, проект реконструкции представлял легкую мишень для критики в парламенте и в средствах массовой информации.

Тони описывал здание как «разбомбленное, осыпающееся, пустое и совершенно непригодное для жилья». Он предложил показать развалины журналистам, но министр труда не дал разрешения. Чтобы снизить затраты, Маргарет попросила сестру и мать помочь с обстановкой. Королева-мать подарила шкафы, принцесса с мужем оплатили облицовку дверей. Тони удалось достать плитку для пола из уэльского карьера своего крестного отца бесплатно.

Но это мало помогало. Критика по поводу расходов на ремонт раздавалась со всех сторон. Монархист и член парламента сэр Мартин Линдсей называл траты на ремонт «сумасшествием»27.

Став взрослой, Маргарет непрерывно сталкивалась с критикой, но для ее мужа это было в новинку. Как и большинство людей, он привык принимать решения, не опасаясь пристального внимания со стороны. Он счел комментарий совершенно несправедливым и отметил, что по большому счету реставрация оставалась делом министерства труда, так как Кенсингтонский дворец являлся историческим памятником, находившимся в государственной собственности.

Тони предстояла встреча и с другими неприятными сюрпризами. Хотя королева, королева-мать и принц Филипп доброжелательно приняли нового члена в лоно королевской семьи, другие не были столь благосклонны. В процессе вхождения в королевский круг он стал своего рода вторым Филиппом. Как и его королевский зять, который скрипя зубами смирился с присутствием в жизни его семьи заведующей гардеробом королевы Бобо Макдональд, Тони имел счастье столкнуться с младшей сестрой Бобо, Руби Гордон. Она служила Маргарет всю свою жизнь и называла ее по имени. Руби не скрывала своего неудовольствия при появлении в жизни принцессы самоуверенного фотографа. Каждое утро она приносила в спальню супругов поднос с чашкой чая Earl Grey и стаканом апельсинового сока. Этот ритуал сохранился и после замужества принцессы, и по-прежнему она приносила одну чашку и один стакан. Тони намек понял. В последовавшей неизбежной схватке характеров Руби потеряла место – ее заменила Изабель Матиесон. Бывшая горничная испытала на себе, что за обаятельным и улыбчивым фасадом Армстронг-Джонса скрывался железный характер.

Подобно принцу Филиппу он столкнулся с той же froideur, то есть холодностью, со стороны некоторых наиболее чванливых придворных, которые считали его плебеем. Они прозвали его «Тони Быстрый Кадр» (Tony Snapshot). Позже он вспоминал: «Один из самых противных аспектов в браке с членом королевской семьи – это придворные. Некоторые из них были просто отвратительны. Они считали, что если я фотограф, то, значит, вышел из трущоб. Что было не так… или не вполне так»28. Через несколько недель после возвращения из свадебного путешествия пара присоединилась к другим членам королевской семьи в Балморале. Это стало еще одной проверкой, и Тони выдержал ее с блеском. Он привез с собой несколько камер, которыми непрерывно жизнерадостно щелкал. Некоторые из его снимков до сих пор украшают там стены гостевых спален.

Филипп провел для Тони собственный краткий курс введения в радости балморалских развлечений на природе. Он вручил ему удочку с леской, посадил посреди лужайки и велел практиковаться в метании лески. Когда они выехали на охоту, Филипп, зная о последствиях полиомиелита – короткой ноге Тони, – позаботился о «лэндровере», который довез его до вершины холма. В свою первую охотничью вылазку Тони с гордостью отправился с ружьями, гравированными фирмой Purdey, личным свадебным подарком королевы. Позже она подарила ему одного из своих премированных подружейных черных лабрадоров. Этот подарок значил многое в дворцовой табели о рангах и доказывал ее искреннее расположение к зятю. Решительный и напористый, как и подобает лидеру, приведшему к победе команду Кембриджского университета в 1950 году, он практиковался в стендовой стрельбе на западе Лондона, чтобы не ударить в грязь лицом. К тому же, как у фотографа, у него была прекрасная прицельная координация, и его мастерство принесло ему сдержанные похвалы от коллег-охотников.

Однако наиболее показательными оказались внутренние семейные отношения. Фотограф плавно вписался в интимный королевский кружок и со временем внес коррективы в отношения между королевой, ее матерью и сестрой. Например, когда принцесса Маргарет хотела отговориться от какого-нибудь королевского поручения, то именно ему удавалось ее уговорить, а не матери или сестре. Можно сказать, что его присутствие оказывало благотворное действие на Маргарет.

Он играл роль миротворца между двумя сестрами и их матерью, а они использовали Тони как третейского судью в домашних конфликтах. К проблемам, от которых Филипп отмахивался или которые просто игнорировал, Тони относился серьезно или, по крайней мере, делал вид. Его мягкая манера общения с людьми, которая помогала ему в работе фотографа высокого уровня, способствовала интеграции в семью. Марджори Уоллас, активистка, журналистка и бывшая подружка Тони, вспоминала: «Ему очень нравилась роль посредника между принцессой Маргарет, королевой и королевой-матерью. Возможно, именно поэтому он оставался в чести у королевы до конца. Они сбыли ему Маргарет».

Обладая, подобно Филиппу, ироничным и язвительным умом, он маскировал его обаянием и заботой. Если его свояк открыто высказывался по любому поводу, Тони предпочитал помалкивать. После свадьбы он написал письмо королеве-матери и благодарил ее за «удивительное чувство теплоты и гостеприимства»29, которое он испытал, став членом семьи.

При вхождении в непростой королевский мир он быстро понял, что Филипп был всегда прав, так что лучше всего и дальше предоставлять ему лавры победителя. Филипп отличался раздражительностью, но, подобно Тони, был полон энергии и творческих идей. И хотя их вряд ли можно назвать приятелями, они испытывали взаимное уважение друг к другу. Филиппу особенно нравилась в Тони его чрезвычайная осмотрительность, которую он отлично доказал во время ухаживания за Маргарет.

Что касается королевы, он был чуть больше, чем следует, влюблен в нее. Ему все время напоминали называть ее «Лилибет», а не «мэм». Когда его спросили, был ли он влюблен в обеих сестер, он ответил «нет». А затем пояснил: «Обе сестры были очень сексуальны и привлекательны, королева такой и осталась, по моему мнению. У нее потрясающее чувство юмора в частной жизни и совершенно прелестный смех. Она любит шутить, и ей нравится, когда ее смешат. Обе сестры казались мне чрезвычайно привлекательными».

Тони быстро понял, как нужно себя вести на людях и играть по королевским правилам. Он всегда шел на два или более шага позади жены, с руками за спиной, улыбающийся и внимательный. На спектаклях он аплодировал, подняв руки вверх. Он постригся и стал курить английские сигареты, а также кардинально улучшил свой гардероб. Вначале они все делали вдвоем – вместе писали речи для Маргарет и вместе катались на водных лыжах на озере Саннингхилл-парк на краю виндзорского поместья. Время от времени на их выходки приходила посмотреть королева. Она наблюдала за ними, гуляя с Эндрю в коляске фирмы Silver Cross. Однажды к дяде и тете присоединился принц Чарльз: он катался по озеру в специально прикрепленном кресле.

Тони не сразу привык к новому образу жизни, перестав работать. Конечно, возможность наблюдать финал Уимблдонского теннисного турнира из королевской ложи дорогого стоила, но каждодневный и однообразный ритуал протокольных обязанностей с посещением заводов, школ и колледжей разительно отличался от привычного образа жизни. Однако он оказался надежным и тактичным партнером. Маргарет нравилось, что он рядом, разделяет с ней ношу бесконечных встреч со «скучными, скучными, скучными» людьми, по выражению ее сестры.

Перестав быть «белой вороной», Маргарет, как и сестра, наслаждалась счастливым замужеством и весной 1961 года сообщила, что ожидает первенца. Каждая из сестер жила своей жизнью, занималась делами, но они не переставали почти ежедневно общаться по телефону, часто вместе посещали службу в закрытой часовне в Виндзоре, а порой вместе обедали в Роял-Лодж.

Этот короткий временной промежуток в начале 1960-х оказался счастливым не только для Маргарет и Тони, он положительно сказался и на отношениях между сестрами и матерью. Хотя драма никогда не переставала маячить на горизонте, все-таки это был редкий случай затишья в доме Виндзоров. Их мать уже оправилась от горя после смерти мужа, короля Георга VI. Она с энтузиазмом приняла на себя роль королевы-матери, стоявшей во главе семьи, что по-прежнему имело большой вес в международных отношениях. Она встречалась с зарубежными лидерами, такими как ее друг президент Франции Шарль де Голль, предприняла множество зарубежных вояжей в то время, когда Британия, зализывавшая раны после Суэцкого провала, нуждалась в позитивных примерах, чтобы реабилитироваться в глазах мирового общественного мнения.

Королева наконец разрешила многолетнюю проблему, связанную с собственным браком, а именно дело о семейной фамилии. Принц Филипп много лет жаловался на то, что в королевстве он представлял собой единственного отца, который не мог дать собственным детям своего имени. Это произошло вследствие решения Уинстона Черчилля, королевы Марии и прочих оставить за королевским домом имя Виндзор и не позволить ему носить имя Маунтбеттен. Это было поводом для возмущения и гнева Филиппа, он чувствовал себя отодвинутым в сторону. После рождения принца Эндрю последовали многочисленные дискуссии между Даунинг-стрит и Букингемским дворцом. Их результатом стало объявление о том, что в будущем все прямое мужское потомство королевы и принца Филиппа возьмет себе фамилию Маунтбеттен-Виндзор, если возникнет такая ситуация. Королевский же дом оставался по-прежнему Виндзорским. Зная, какое значение королева придавала этому вопросу, официальная группа советников, состоящая в основном из политиков высокого ранга, приняла это решение и сняла «бремя» с души королевы.

В ноябре 1961 года королева совершила небольшой политический переворот. Она со всей решительностью настаивала на поездке в Гану, вышедшую из состава Британской империи. Премьер-министр Макмиллан и даже Уинстон Черчилль высказывали сомнения, беспокоясь о личной безопасности королевы в стране с нестабильной обстановкой. Президента Ганы Кваме Нкрума обхаживали Советы, и королева полагала, что ее долг – способствовать тому, чтобы только что получившая независимость страна осталась в Содружестве. Ее инициатива оказалась успешной, что подтвердили фотографии королевы и африканского лидера, танцующих вместе на балу в столице страны Аккре. Убежденность королевы в необходимости визита, несмотря на большое количество скептиков, вызвала всеобщее восхищение, она получила заслуженное признание в политической проницательности и здравомыслии.

За несколько недель до поездки королева высказала свое доверие новому члену королевского клана. 2 октября 1961 года она наградила Тони титулами графа Сноудона и виконта Линли Найманского, а его жена стала именоваться Ее Королевским Высочеством принцессой Маргарет, графиней Сноудон. После свадьбы Тони не захотел становиться графом, но позже согласился на эту честь. Он хотел, чтобы его дети унаследовали аристократический титул. Он так объяснил свою позицию биографу Кеннету Роузу: «Я надеюсь, что люди не подумают, будто я хотел титул для себя. Королева пожелала мне его дать, и с моей стороны было бы невежливо отказаться»30. Счастье Сноудонов казалось полным, когда спустя месяц, 3 ноября, Маргарет родила сына Дэвида Линли в результате кесарева сечения. Когда принцесса Алиса Атлонская увидела новорожденного, она заметила: «Матерью этого малыша могла бы быть любая, но он поразительно похож на своего отца». Тони был на седьмом небе от счастья после рождения сына и без конца его фотографировал^31.

Рождение сына стало своего рода рубежом для амбициозного фотографа. После 20 месяцев бессмысленной болтовни и встреч с должностными лицами («все городские чиновники на одно лицо», говорила его жена) Сноудон заскучал по своей прежней профессии. И королева, и жена поощряли его возобновить работу, однако сначала он сопротивлялся. Но потом ситуация изменилась.

Однажды, когда Сноудоны навещали своих друзей Джереми и Камиллу Фрай, к ним заглянул пропустить стаканчик королевский фотограф Сесил Битон. Он поздравил Маргарет с замужеством и добавил: «Могу ли я поблагодарить вас, мадам, за то, что вы помогли устранить с дороги моего самого опасного конкурента?» С непроницаемым лицом Маргарет ответила: «А что дает вам основание думать, что Тони откажется от работы?» В начале 1962 года в результате закулисных переговоров принцессы Маргарет и с благословения королевы Тони получил должность художественного консультанта в иллюстрированном журнале Sunday Times. Работа не требовала много времени, так что Сноудон мог продолжать исполнять королевские обязанности. Он впервые присоединился к своим новым коллегам на редакционном совещании 6 февраля 1962 года, а затем удалился в Букингемский дворец на празднование 10-летнего юбилея пребывания королевы на престоле. Его назначение тут же вызвало критику газет-конкурентов, за ними последовали политики, которые опасались, что в случае каких-либо осложнений имя королевы может быть вовлечено в политические дрязги. Эта критическая кампания продолжалась пару месяцев. В письме новому премьер-министру сэру Алеку Дугласу-Хоуму парламентарий-роялист сэр Мартин Линдсей писал, что «монархи не должны использоваться в качестве приманки». Он аргументировал это тем, что Sunday Times незадолго до этого купил воинственный канадский медиабарон Рой Томсон. Работа Тони в газете могла вовлечь королеву в политику. Однако Линдсей, полярный исследователь, ставший политиком, произвольно изложил факты. На самом деле Томсон купил газету еще в конце 1950-х, но все-таки предупреждение премьеру-министру было сделано. «Королевская семья не пользуется популярностью среди среднего и рабочего классов Британии… образ монархии потерял блеск».

И его голос был не одинок. Общественность не осталась в неведении относительно трехнедельной увеселительной поездки Сноудонов на карибский остров Антигуа. Они предприняли ее спустя два месяца после рождения сына Дэвида, который остался на попечении королевской няни Вероны Самнер.

Британия стояла на пороге очередной суровой зимы, и принцессу заклеймили как «бесчувственную и избалованную эгоистку». Когда позже стало известно, что она заняла весь салон первого класса самолета Britannia вместе с Тони, горничной и детективом, это вызвало особое негодование. За 16-местный салон Маргарет заплатила £3 000, что в очередной раз подтверждало основательность обвинений в расточительности и испорченности. Она отказывалась признавать вину и жаловалась, что пресса напоминала ей «хищников, жаждущих расправы». Негативные статьи в прессе «абсолютно ее подкосили», по ее словам, потому что она «не имела возможности защищаться»32. Хотя на них смотрели как на современную и модную пару, подобные истории служили напоминанием об их привилегированной жизни и привычке потакать своим прихотям. Королевский писатель Деннис Барденс говорил, что «такие вещи очень вредят монархии, которая традиционно очень осмотрительна относительно привилегий и использует их исключительно в случаях, связанных с ее обязанностями»33. Времена становились более демократичными, и даже королева-мать летала регулярными рейсами. Образ жизни Маргарет, будь это реставрация ее дома или отдых на солнечном пляже, говорил о крайнем эгоизме и потребительском подходе в условиях всеобщей вынужденной экономии.

Для Маргарет и Тони все это стало шоком, так как раньше членов королевской семьи ни пресса, ни парламент никогда не подвергали критике за расходы. Но с тех пор эта тема стала неотъемлемой частью публикаций о жизни некоторых членов королевской семьи, прежде всего Сары, герцогини Йоркской, и совсем недавно Гарри и Меган, герцога и герцогини Сассекских. Говоря словами в то время только что открывшегося сатирического журнала Private Eye, новоиспеченные граф и графиня Сноудон стали «двумя самыми высокооплачиваемыми дрессированными карлами в Европе»34, символами монархии, которая тщится доказать свою необходимость. Постоянная забота о поддержании имиджа монархии вынудила королеву к концу десятилетия дать разрешение на съемки первого телевизионного документального фильма «Королевская семья», который показал ее и всех членов семьи в неофициальной обстановке.

Королева почти не подвергалась критике за расходы на путешествия и содержание семьи. Ее поездки за границу носили исключительно официальный и дипломатический характер, а отдых, по традиции предыдущих монархов, шел по одному и тому же заведенному кругу: Сандрингем – зимой, Балморал – летом. Королева сочувствовала сестре и зятю, и несколько раз они совершали заграничные поездки от ее имени. В первое время после вступления в брак супруги присутствовали на королевских свадьбах в Брюсселе и Норвегии, летали на Ямайку в августе 1962 года, чтобы провозгласить независимость острова, и даже попали в сферу интересов русской секретной службы КГБ во время визита в столицу Дании Копенгаген в 1964 году. По словам корреспондента «Правды» Геннадия Соколова, секретные агенты поставили жучки в их телефон, зажигалку и сигаретницу в надежде раскопать скандальные факты и тем самым скомпрометировать королевскую пару или, в более широком плане, всю королевскую семью. По рассказам, бывший полковник КГБ Вадим Гончаров прослушивал многие «пьяные вечеринки», где велись «чрезвычайно интересные, даже скандальные разговоры».

И был недалек тот день, когда он получил запись, которая могла действительно заинтересовать его кремлевских хозяев^35.

Глава 9

Крутая Британия

За несколько десятилетий до принца Гарри и его жены, актрисы Меган Маркл, ставших знаменосцами всего необычного, прогрессивного и глобального, принцесса Маргарет и лорд Сноудон были признаны самой модной парой Великобритании, непревзойденными представителями «свингующих шестидесятых» и живым доказательством того, что монархия может быть и традиционной, и современной.

По словам лорда Ардвика, редактора Daily Herald, Сноудоны олицетворяли собой «новый тип королевских особ»: они «имели гораздо больше друзей среди писателей, художников и им подобных, чем среди чопорных придворных. Пара представляла модель новой семьи – богатые молодые люди, которые много работали и много путешествовали, хотя и за большие деньги, что не всегда одобрялось»1. Эта богемная парочка носилась по улицам Лондона на мотоцикле Сноудона или на его новом «мини», посещала уличные рынки, джаз-клубы и театры.

Принцесса с мужем настолько задавали тон и привлекали внимание, что первая леди США Жаклин Кеннеди сильно расстроилась, когда они не появились на приеме в честь президента Кеннеди в Букингемском дворце в июне 1961 года. Чета – искушенная, артистичная и чуждая условностей – представляла собой королевскую версию Элизабет Тейлор и Ричарда Бартона. Однажды Маргарет примерила кольцо с бриллиантом в 29,4 карата, подаренное Тейлор ее третьим мужем Майком Тоддом. Она в шутку назвала его «вульгарным». Лиз ответила: «Ага, в том-то и фишка». Динамичные и стильные, с бьющей через край энергией, в первые годы брака Маргарет и Тони приковывали к себе внимание и вносили живую струю в институцию, которую принц Филипп называл «Фирмой».

Все в них, начиная со стиля одежды и кончая их тусовкой – естественно, самой крутой, – представляло полную противоположность королеве и ее двору. Если Сноудонов называли «хипповыми крутышами», то королева была «чопорной матроной» – ее гардеробом по-прежнему, как и в детстве, заведовала костюмерша Бобо Макдональд. Маргарет прислушивалась к советам Тони, как ранее к мнению отца, относительно стиля одежды. Тони требовал, чтобы она носила более простые и короткие платья, что отражало вкусы и настроение времени. Хотя она никогда не носила мини-юбок, ее юбки и платья были значительно короче, чем у других королевских особ. Она не боялась экспериментировать и носила кафтаны, кружевные чулки и бижутерию. Однажды принцессу, вслед за Грейс Келли, назвали «самой элегантной женщиной в мире».

В отличие от королевы, никогда не изменявшей своему образу, Маргарет постоянно меняла прически, переходя от гладкой короткой стрижки к изощренным высоким сооружениям с накладками из волос. Она смело экспериментировала: бледная губная помада, яркие тени для глаз, длинные серьги и провокационные глубокие вырезы. Гардероб Тони не уступал гардеробу жены, его излюбленный стиль – вельветовые пиджаки, прозрачные рубашки и кепки в стиле уличных торговцев. Он не боялся появляться в белых водолазках вместо традиционного строгого костюма даже на протокольных мероприятиях.

В то время, как королева и принц Филипп проводили отпуск на родной земле, Маргарет и Тони быстро стали членами международной элиты, тусовки богатых и знаменитых. Их наперебой приглашали к себе представители финансовой элиты. В то время путешествие за границу требовало больших денег и считалось роскошью. Отдых на яхте или на вилле миллионера вызывали одновременно и восхищение, и зависть. В сентябре 1963 года, когда королева в кругу семьи проводила время в Балморале, Сноудоны развлекались на частном острове в Эгейском море, где во множестве водилась пернатая дичь для охотничьих вылазок. Остров принадлежал греческому корабельному магнату Ставросу Ниархосу. На следующий год пришла очередь британского подданного Ага Хана IV. Он предоставил паре частный самолет для полета на эксклюзивный курорт Коста Смеральда на итальянском острове Сардиния. Там пара проводила время, чередуя водные лыжи, парусный спорт и подводное плавание с солнечными ваннами в уединении. На Сардинию они неоднократно возвращались. Однажды яхта Ага Хана IV Amaloun налетела на скалу и стала тонуть. Тони бросился в воду, остальные разместились на спасательном плоту, откуда их подобрал проходящий корабль. Показательно, что первой, кому Маргарет сообщила о своем спасении, была королева.

Этот инцидент не отразился на пристрастии пары ко всему итальянскому, и Италия стала для них излюбленным местом отдыха. Летом 1965 года, например, они ездили в Рим на машине Тони марки «Астон Мартин». Принцессу с мужем ожидали достопримечательности Вечного города и частная аудиенция у папы римского. Начиная с Рима, за ними всюду следовали папарацци. Как сказал один из фотографов, «нельзя забывать, что принцесса Маргарет и Элизабет Тейлор являются самыми знаменитыми женщинами в мире»2.

В течение многих лет Маргарет посещала личный сад папы. Это стало своего рода паломничеством, началом ее продолжительного флирта с Римской церковью. Принцесса принадлежала к англиканскому течению под названием «высокая церковь», наиболее близкому к католицизму в соблюдении установленных норм и противодействии реформам.

Сноудоны переехали в отреставрированные 20-комнатные апартаменты в Кенсингтонском дворце в марте 1963 года. С тех пор приглашение туда на ужин или на вечеринку с пением вокруг рояля стало самым заветным желанием в богемных кругах Лондона, в которых вращались супруги. В резиденцию на Клок-Корт, 1а, проложили дорогу многие певцы, музыканты, художники и писатели. Слуги не роптали против 18-часового рабочего дня, если им выпадал шанс взглянуть на таких знаменитостей, как дизайнер Мэри Куант, писательница Эдна О’Брайен (Маргарет хорошо подражала ее доверительной, с запинками манере речи), актер Питер Селлерс и его жена Бритт Экланд, танцовщики Рудольф Нуриев и Марго Фонтейн, законодатель парикмахерской моды Видал Сассун. Сноудоны даже подружились с членами группы The Beatles. Джон Леннон придумал для них прозвища, построенные на игре слов: «Priceless Margarine» и «Bony Armstrove» («Бесценный Маргарин» и «Костлявый Армстров»). Однажды Джордж Харрисон попросил помощи в том, чтобы снять предъявленные ему обвинения в хранении наркотиков. Принцесса отказалась. «Я обожала их, потому что они были не только музыкантами, но и поэтами», – позднее вспоминала она^3.

На вечеринках у Сноудонов собирались сливки артистического мира. Комик и музыкант Дадли Тур мог играть на пианино, Клео Лейн и ее муж – джазовый музыкант Джон Дэнкуорт – пели, Джон Бетджемен, впоследствии поэт-лауреат, забавлял гостей рассказами. Часто принцесса Маргарет садилась за пианино и напевала мелодии из своих любимых мюзиклов. В Букингемском дворце уже давно спали, а у Сноудонов окна ярко светились до раннего утра – конечно же, по желанию Маргарет. Впервые в жизни она обзавелась своим домом, вскоре ожидалось появление на свет второго ребенка – блестящая и насыщенная жизнь Маргарет счастливо бурлила. Она разделяла радости и трудности беременности с сестрой, которая родила четвертого ребенка, принца Эдуарда, в марте 1964 года. Королева и принц Филипп сделали небольшую уступку современности. Впервые принц Филипп присутствовал при родах, которые проходили в Бельгийских покоях Букингемского дворца.

Различия в характерах сестер стали еще более очевидными после того, как Маргарет обзавелась своим домом и собственным кругом общения. Наконец у нее появился свой салон. Там принцесса, актриса и экстраверт по натуре, принимала своих почитателей. Сестра же увлекалась лошадьми и собаками, а круг ее общения составляли земельные аристократы, жизнь которых вращалась вокруг скачек с препятствиями и на равнине. Животные ее никогда не подводили, не предавали и не изводили своими проблемами. Жизненный цикл лошади, начиная со спаривания и рождения, отлучения от матери и обучения и завершая скачками, составлял неизменную радость королевы.

Как рассказывал один из приближенных, королева «не любит людскую компанию, предпочитая ей лошадей, собак и одиночество. Ей легче общаться с лошадьми и собаками, чем с людьми. С ними у нее невероятное взаимопонимание»4.

В то время как Маргарет чувствовала себя как рыба в воде с певцами и актерами, которые толпились в ее новом доме, королева расслаблялась только с теми, кто разделял ее страсть к скачкам. Однажды она обедала со своим тренером капитаном Сесилом Бойд-Рочфортом в его конюшнях в Фримазон-Лодж в Ньюкасле. На десерт подали крем-брюле. Карамель оказалась такой твердой, что никто за столом не мог ее разбить. Ко всеобщему изумлению, королева сняла туфлю на высоком каблуке и ею разбила карамельную корочку. «Она чувствовала себя непринужденно с близкими по духу людьми, – объяснял Шон Смит, автор «Королевских скачек». – Ей незачем было играть в королеву с теми, кого она знала многие десятилетия».

Дом Маргарет был буквально населен самыми знаменитыми личностями своего времени наряду с титулованными аристократами. Круг же друзей и знакомых Елизаветы составляли почти исключительно представители земельной аристократии. Своего четвертого премьер-министра Алека Дуглас-Хоума королева знала прежде всего как владельца земель в Шотландии. К близкому кругу принадлежали также несколько офицеров гвардейского полка, с которыми Елизавета познакомилась еще во время войны, например, лорд Планкет и лорд Порчестер, ее менеджер по скачкам. Когда мать королевы выиграла Золотой кубок Уитбреда со своей лошадью Special Cargo, полковник Билл Уитбред и его жена Бетти устроили ужин в честь королевы-матери. После ужина все собрались перед телевизором, чтобы посмотреть соревнования еще раз. В комнате не хватало стульев, и королева села прямо на пол, чувствуя себя совершенно непринужденно среди таких же, как она, любителей скачек. Эту сцену трудно представить в окружении друзей Маргарет.

Как и ее отец, королева чувствовала себя не в своей тарелке среди художников и представителей авангарда. Ее не интересовали дискуссии на темы литературы и искусства, она ощущала твердую почву под ногами, только говоря о политике, международных отношениях и лошадях. Один из друзей вспоминал, что она нервничала, когда встречалась с «людьми из академической среды»5. Этот мир увлекал ее младшую сестру, особенно после знакомства с профессорами Оксфорда и Кембриджа.

Доверие всегда ставилось королевой во главу угла, поэтому она предпочитала знаться с теми, кто уже прошел проверку временем. Портретист Пьетро Аннигони уловил эту отстраненность и одиночество, которое неизбежно сопровождает королевскую должность. Ее кузина Маргарет Роудс заметила: «Я не думаю, что у нее есть [лучшая подруга]. Невозможно слишком сблизиться с человеком, занимающим такое положение. Она чувствует себя удивительно непринужденно с теми, кому она может доверять. Но таких не может быть много»6. В годы правления Елизаветы только преданные костюмерши, в особенности Бобо Макдональд и позднее Анджела Келли, скрашивали утомительную скуку, неизбежно сопутствующую статусу королевы.

Несмотря на все их различия, лучшей подругой королевы все-таки была сестра, и вместе с мужем они оказывали ей неизменную поддержку. Бесспорно, Маргарет занимала место королевы богемы, но по отношению к сестре она оставалась на вторых ролях и никогда не была примой. Показательны ее слова об истоках семейной драмы: «Я никогда не страдала от комплекса «второй дочери». Я никогда не возражаю, если ко мне обращаются как к младшей дочери. Но я возражаю, когда ко мне относятся как к младшей сестре». Это вопрос положения в королевской иерархии. Как отмечал королевский историк Майкл Нэш, «при отце-короле она занимала более высокое положение, принадлежа к главной семейной ветви. Сразу же после его смерти она стала относиться к боковой ветви. То же самое произойдет и с принцессой Анной, принцами Эндрю и Эдвардом, когда они перестанут быть детьми суверена»7.

В детстве Маргарет обожала быть в центре внимания, ее зрителями могли быть отец или компания пылких молодых гвардейских офицеров за столом во время войны. Теперь она царила в своей гостиной в Кенсингтонском дворце, напевая мелодии из мюзиклов и попивая виски Famous Grouse.

Однако ее преданность сестре, также как и своим друзьям, несомненна, и это качество королева ценила. Ее роль, как она говорила писателю Эндрю Данкану, состояла в поддержке сестры в ее трудной и одинокой должности. «Настолько, насколько это было в моих слабых силах, я всегда пыталась снять часть тяжелой ноши с плеч сестры. Знаете, она ведь не в состоянии делать все. И я использовала любую возможность, чтобы помочь ей»8.

В отличие от монаршей сестры, которая по своей природе и положению оставалась в рамках освященных временем традиций, Маргарет рвалась в первопроходцы. Она вращалась в обществе, в котором с королевскими особами мало кто сталкивался, и люди ее круга не знали правил придворного этикета, в отличие от тех, с кем общалась королева. Однажды, когда Маргарет присутствовала на ужине, один опоздавший гость, сняв с себя мотоциклетную кожаную куртку, посмотрел на нее и воскликнул: «А я и не знал, что у нас тут конкурс двойников принцессы Маргарет». Все засмеялись.

В таком подходе имелись и свои минусы. На одном из ужинов актер и антимонархист Вивиан Мэрчант отказался пожать руку Маргарет, когда их представляли друг другу. Что ж, за выход из традиционной королевской зоны комфорта приходилось платить.

Маргарет первой пыталась выступать против снобизма и правил протокола, но до определенных пределов. Горе было тому собеседнику, который говорил «ваша сестра» или «ваш отец» – он тут же удостаивался «виндзорского взгляда». Она не знала, как включить электрический чайник, но когда ее приглашали в гости на воскресную вечеринку, любила внести свою лепту, то пытаясь разжечь костер, что доставляло ей особое удовольствие, то помогая снять старые обои со стен, то моя посуду. Маргарет стремилась к более обычной жизни, но не слишком обычной. Королевское достоинство стояло для нее на первом месте. По этой тонкой социальной проволоке она ходила всю жизнь. Питер Листер-Тодд, бизнес-менеджер Тони, вспоминал: «Я часто оставался с ними на выходные и никогда не знал, с кем столкнусь на этот раз – с дружелюбной Маргарет или с «мэм»9. И так было всегда. Исполнитель женских ролей Дэнни Ла Рю находил Маргарет «остроумной, с высоко развитым интеллектом», но добавлял: «Ты всегда ощущал, что находишься в обществе принцессы».

Всегда существовала граница, которую мало кто мог пересечь, вне зависимости от того, сопровождалось это «виндзорским взглядом» или нет.

Один из знавших принцессу заметил: «Мне казалось, что никто не ведет себя естественно в ее присутствии. Она старалась, но всегда выходило так, будто она снизошла. У нее была эта королевская манера постоянно перемещаться от человека к человеку, ни с кем не задерживаясь надолго. Она никогда по-настоящему не принадлежала к этому эстетско-богемному миру»10.

Классическим примером может служить случай в доме острого на язык критика Кеннета Тайнана. Он спросил Тони, как тот относится к просмотру после ужина очень откровенного фильма французского романиста и драматурга Жана Жене на гомосексуальную тему о двух влюбленных друг в друга заключенных. Не будет ли возражать принцесса? Тони посчитал, что это пойдет ей на пользу. Однако, когда свет погас и гости, включая драматурга Гарольда Пинтера, стали смотреть фильм, все напряглись. Натуралистическая история о гейской любви разыгрывалась на глазах королевской сестры. К счастью, комик Питер Кук разрядил атмосферу импровизированными шуточными комментариями. Через несколько минут все, включая принцессу, стали смеяться. После такого необычного развлечения Тайнан, известный бунтарь, поклонился Маргарет, поцеловал ее руку и сказал: «Благодарю вас, мэм». К королевской особе требовалось подходить с почтением даже после просмотра порнографического фильма.

Сноудоны приняли участие в сьемках совсем другого фильма. 15-минутный любительский фильм с участием Питера Селлерса и еще нескольких друзей предназначался в подарок королеве на ее 39-летие в апреле 1965 года. В одном из эпизодов Селлерс, игравший Великого Берко, заявил, что в рекордное время – ровно за 11 секунд – он исполнит свою знаменитую пародию на принцессу Маргарет. Он скрылся за экраном, подбросил в воздух несколько предметов одежды, и спустя пару секунд на экране появилась настоящая принцесса, которая приседала и улыбалась, а потом исчезла^11. Королеве очень нравился этот фильм, и она часто его пересматривала.

Через несколько месяцев, в ноябре 1965 года, принцесса с мужем оказались на профессиональной съемочной площадке – в студии Universal Studios в Студио-Сити в Голливуде, где они встретились с Мэри Пикфорд, Чарлтоном Хестоном, Морисом Шевалье и Джеймсом Стюартом. За три недели пара посетила пять городов США. Они официально представляли Британию, но кроме этого благодаря давней американской подруге Сасс Дуглас смогли увидеть страну. После Лос-Анджелеса супруги очаровали потомственную финансовую аристократию Сан-Франсиско, сразили блеском светское общество Верхнего Ист-Сайда в Нью-Йорке и повстречались с местными жителями маленького городка штата Аризона, откуда была родом Сасс. Поездка завершилась официальным ужином в Белом доме, где они покорили президента Линдона Джонсона. Однако на сей раз пара, которая до этого успешно совершала зарубежные турне от имени королевы, попала под прицел критики, несмотря на то, что многие считали визит триумфальным.

Американское турне вызвало пристальный интерес журналистов, и официальные лица во дворце с ужасом наблюдали, как оно оборачивается катастрофой. Ознакомительный визит предполагал демонстрацию американцам привлекательности и отсутствия снобизма у британских королевских особ. Кто, как не Маргарет и Тони, самая потрясающая пара из дома Виндзоров, соответствовал этому образу? Вместо этого, как выразился один журналист, поездка доставила «много хлопот».

Увеселительное путешествие обошлось в сумму, соответствующую современным $500 000, что вызвало поток раздраженной критики. Президент Джонсон любезно предоставил для поддержки их самолета Lockheed JetStar авиалайнер эскадрильи Queen’s Flight. Кроме того, Британские авиалинии отдали в распоряжение Сноудонов реактивный самолет VC10. В свиту вошли парикмахер Рене Мулард из фешенебельного района Мэйфер, двое слуг Тони, две горничные, детектив, секретарь, фрейлина, личный секретарь и заместитель капитана самолета Queen’s Flight.

А потом пошла череда пропущенных встреч, отмененных публичных мероприятий и других случаев пренебрежительного отношения принцессы, получивших большой общественный резонанс. Принцессу, с ее опасным коктейлем из церемонной высокомерности, страсти к развлечениям и приветливой доступности, было трудно понять. То она была готова дружить до гроба, то демонстрировала публике дочь короля-императора, недоступную для простых смертных.

На вечеринке в отеле Beverly Hills принцесса послала человека на другой конец комнаты с сообщением о том, что она хотела бы услышать пение Джуди Гарленд. Певица пришла в ярость от барского тона и принижения ее таланта. Она ответила: «Пойдите и скажите этой мерзкой и наглой маленькой принцессе, что мы достаточно долго знаем друг друга и немало трепали языками в дамских комнатах. Пора бы ей оставить эту занудную королевскую привычку и просто самой подойти ко мне и попросить. Скажите ей, что я спою не раньше, чем она спустит на воду корабль»12.

Когда Маргарет встретилась с президентом Джонсоном и его женой леди Берд, она «вошла в образ». Как сказал один из присутствовавших на балу в отеле Waldorf Astoria в Нью-Йорке, «это дурацкая, манерная и издевательская пошлятина. Она пародирует саму себя». Принцесса Маргарет, с ее тягой к лицедейству, использовала любую возможность продемонстрировать свою «звездную исключительность», становясь своим собственным преувеличением.

На Сноудонов обрушилась лавина критических статей в прессе самых разных политических взглядов. Либеральный журнал New Statesman откликнулся на поездку заголовком «Разинутые рты наносят неофициальный визит в американские развлекательные центры». Консервативный Sunday Express так назвал это турне: «Развеселые гастроли в компании голливудских оловянных принцев и принцесс».

После возвращения Сноудонов в Лондон в конце ноября в Палате общин стали раздаваться вопросы по поводу поведения принцессы. В закрытом докладе британский посол сэр Патрик Дин дипломатично написал: «Они много работали и много развлекались. Прискорбно, что слишком много времени они провели с мисс Дуглас, частично организовавшей поездку. Американскую общественность не всегда удавалось убедить, что Ее Королевское Высочество и лорд Сноудон умеют не только веселиться, но и быть серьезными». Когда принцесса подняла вопрос о возвращении в Штаты в 1973 году, тогдашний британский посол, лорд Кромер, воспротивился этому. Личному секретарю Маргарет, подполковнику Бэрнаби-Аткинсу, было сказано: «Лорд Кромер не горит желанием видеть принцессу в Соединенных Штатах по крайней мере еще некоторое время. В основном это касается поведения некоторых друзей Ее Королевского Высочества, которые недостаточно серьезно подходят к такого рода визитам»13.

Заголовки «Роскошный вояж», «Кто платит?» и «Собственный парикмахер» снова намекали на то, что принцесса не выполняет своих обязанностей и не стремится к экономии. Такова была репутация Маргарет, преследовавшая ее всю жизнь, независимо от того, сколько общественных обязанностей она выполняла от имени королевы.

Механизм начал давать сбои не только в отношении общественного имиджа, но и в частной жизни пары. Они во многом походили друг на друга, и те черты, которые вначале их объединяли, теперь стали постепенно разводить в разные стороны. Трагедия Маргарет заключалась в том, что, сознательно или бессознательно, она увлеклась человеком, который был похож на нее, а не на ее сестру.

К несчастью, очень скоро выяснилось, что Маргарет и Тони были «вылеплены из одного теста». Оба имели сильный и амбициозный характер, любили быть в центре внимания и привыкли добиваться своего. Принцессу слишком баловали и чрезмерно ей потакали, а Тони, привлекательный и честолюбивый, оказался более решительным и лукавым, чем сама Маргарет. С характерами «слишком похожими, слишком эгоистичными»14, по воспоминаниям друзей, они неизбежно пришли к разногласиям. В последовавшей битве характеров, как отмечала биограф королевы Сара Брэдфорд, Сноудон проявил себя с более неприглядной стороны, чем Маргарет.

Хотя первые годы брака доставляли радость и приятно возбуждали, Сноудону вскоре стало тесно за решеткой королевской клетки, как и предсказывали его друзья.

Еще до вступления в брак фрейлина Маргарет леди Элизабет Кавендиш, которая их познакомила, спрашивала принцессу, сможет ли она примириться с «богемным миром» Тони. Леди Элизабет объясняла, что Тони будет повсюду в силу своей профессии и далеко не всегда следует ожидать его к ужину. Маргарет отмела ее опасения, так как верила, что их страсть и глубокое родство душ преодолеют все препятствия.

За внешним королевским лоском Маргарет скрывалась застенчивость и неуверенность в себе, даже большая, чем у ее сестры. Поэтому, когда начались семейные разногласия, Сноудону оказалось легко взять над ней верх. Сначала он выдавал свои вспышки жестокости за розыгрыши.

Летом 1963 года пара отдыхала на частном острове Спецопула у греческого корабельного магната Ставроса Ниархоса. Друзья на соседнем острове организовали вечеринку в честь 33-летия Маргарет. Тони явился с подарками для всех, за исключением жены. Когда они собирались на барбекю тем же вечером, Маргарет крикнула ему сверху: «Дорогой, что мне надеть?» Тони ответил: «Я думаю, то бальное платье, которое было на тебе на прошлой неделе». Ничего не подозревавшая Маргарет прибыла на ужин при полном параде, тогда как остальные гости оделись в джинсы и сандалии^15. Такие замаскированные колкости все больше подрывали ее веру в себя, а также доверие к мужу. С годами стремление фотографа подавлять жену приобрело характер психологической жестокости.

При всех их различиях Маргарет видела в удачном браке королевы пример для подражания. Как и Тони, Филипп был альфа-самцом, одаренным, честолюбивым и волевым, но он смирился со второстепенной ролью в браке. Как он однажды заметил приятелю: «Моя судьба – поддерживать жену в том, что ей суждено»16. В первые годы Сноудон исполнял свою роль точно так, как и хотела Маргарет: он был почтительным, приятным и улыбающимся дополнением к ее эскорту. Как только Тони начал работать в Sunday Times, он вернул себе прежний образ трудоголика с блудливым взглядом. Тони рано вставал и уже вовсю работал, когда Маргарет после ночного загула только открывала глаза, часто незадолго до полудня. После ссор он писал ей записки, где с любовью, но твердо советовал ей поменьше пить и пораньше ложиться. Принимая во внимание ее позднейшие проблемы со здоровьем, такие записки могли рассматриваться как искренняя забота мужа о жене. У него был талант, который приводил ее в отчаяние: ловко обернуть любую семейную проблему против нее. В глубине души она понимала, что, начни она жаловаться сестре или матери, они не захотят ее слушать. Из своего долгого опыта они прекрасно знали о ее грубости и эгоцентризме, так что, скорее всего, они приняли бы сторону ангелоподобного и архипочтительного Тони. Королева знала, как долго и трудно приспосабливался к новому образу жизни ее муж, поэтому она симпатизировала Тони, который, как жонглер, ловко переходил от работы фотографом и дизайнером (он создал проект птичьего вольера в лондонском зоопарке) к королевским обязанностям в стране и за рубежом.

Пара стала вращаться в разных кругах. Хотя Маргарет стремилась вырваться за пределы дворцового круга, в моменты личных неурядиц она возвращалась к привычному протоколу и поверхностным отношениям, принятым в королевском мире. Здесь, в ее естественной среде обитания, другим приходилось удовлетворять ее требования и приспосабливаться к ее привычкам. По мере того, как росло стремление Тони к независимости, росла и ее ревность. Она звонила ему во время его рабочих поездок, в рестораны и в дома друзей. Она не обладала сдержанностью Елизаветы и не могла допустить, что кто-то мог ее переиграть. С детских лет она пользовалась своим положением и характером и могла добиться всего. Когда ей пришлось снять розовые очки, она поняла, что встретила достойного противника.

Королева знала о закулисной драме в семейной жизни сестры, но заняла позицию наблюдателя в надежде, что все как-то устроится.

Однако трещина в браке увеличивалась, так как Тони находил свои обязанности консорта все более нудными и обременительными. Он огрызался: «Я не член королевской семьи, я женат на члене королевской семьи»17. Он с жадностью набрасывался на работу в Sunday Times и путешествовал по всему миру по заданиям редакции как фотограф и как автор документальных фильмов. Ему это давало творческое удовлетворение, но в этот мир принцессе не было хода. Она просила брать ее с собой в поездки, но он жестко отказывал, объясняя это стремлением к анонимности. Маргарет оставалась дома, беременная и скучающая. Сестры переживали период беременности вместе, и Елизавета беспокоилась, что распадающийся брак может плохо отразиться на сестре. Она знала, что лечащий врач Маргарет, беспокоясь о последствиях семейных ссор для второй беременности, предупреждал Тони о его поведении.

Пока беременная принцесса не знала, как убить время, Тони работал как сумасшедший. Он снимал таких знаменитостей, как Чарли Чаплин, Софи Лорен и Дэвид Хокни. Он спроектировал эффектный Птичий вольер Сноудона в лондонском зоопарке, который открылся в октябре 1964 года. И что самое важное, он присоединился к прогрессивным силам, ратующим за перемены, и стал выступать за права обездоленных и инвалидов^18. Он не только фотографировал слепоглухих и переболевших краснухой детей, но занялся съемками телевизионных документальных фильмов о проблемах старости, психического здоровья, инвалидности, бедности и детства, и эта работа получила общественное признание. Он гордился тем, что королева смотрела его работы и очень хвалила инициативы. В то время как звезда Сноудона поднималась все выше, единственным, на что могла притязать Маргарет в плане славы, было рождение ребенка. От такого рода известности она пыталась откреститься всю свою жизнь.

Семена раздора были посеяны. Принцесса могла мириться с ссорами – они, по крайней мере, говорили о какой-то эмоциональной вовлеченности. Маргарет боялась молчания. Тони поздно возвращался домой и тут же спускался в свою рабочую комнату в подвале, игнорируя просьбы жены встретиться с гостями. Чаще всего он просто захлопывал перед ней двери и оставлял Маргарет в полном замешательстве.

После рождения Сары Фрэнсис Элизабет в результате касарева сечения 1 мая 1964 года наступило временное перемирие. Тони поручил ассистенту доставить огромный букет для Маргарет. Он хорошо знал королевский протокол о приоритетном информировании королевы. Тони проинструктировал ассистента: «Если они перевяжут букет розовой лентой, убери ее, а то пресса поймет, что это девочка»19. Через час после родов Тони навестил жену с дочерью, а потом по всем правилам позвонил королеве и королеве-матери. На малышку те пришли посмотреть в строгом трауре, надетому в честь умершего короля Греции. Это был нехороший знак.

Глава 10

«Я тебя ненавижу»

После рождения Сары нелады в четырехлетнем семейном союзе Сноудонов стали отчетливо заметны. Правда, холод в отношениях между собой не мешал им быть заботливыми и любящими родителями, которые обожали обоих детей.

Бизнес-менеджер Тони Питер Листер-Тодд отмечал: «Я проводил выходные в их доме, и не было более очаровательных и увлеченных своей ролью родителей. Она была любящей матерью, и никакого напряжения между супругами не наблюдалось. Но если дети отсутствовали, начиналась совсем другая история. В отношениях сразу проступал холод»1.

За внешним фасадом цивилизованных отношений скрывались все более частые и резкие столкновения. Теперь, когда Сноудон отправлялся по работе за границу, он стал заводить интрижки, и некоторые из них продолжались по возвращении в Лондон. Однажды близкий друг Маргарет подполковник «Джонни» Джонсон ужинал в гостях у супругов в Кенсингтонском дворце. Перед уходом он вместе с принцессой отправился к Тони, чтобы попрощаться. «Мы зашли в его комнату в то время, как он с кем-то разговаривал по телефону, – вспоминал Джонсон. – Он явно разговаривал с кем-то, с кем не должен был. Его поймали, что называется, с поличным^2. После ухода гостя разразился огромный скандал с взаимными оскорблениями и швырянием предметов.

Брак неумолимо распадался, и Маргарет оказалась в полном эмоциональном штопоре. Тони находил ее настойчивые требования внимания удушающими. Она принадлежала к числу сексуально активных женщин и с трудом переносила его пренебрежение. Ей отчаянно недоставало мужского внимания. Когда Тони отсутствовал по работе, а дети в основном находились под присмотром няни, Маргарет искала утешения в объятиях высокого темноволосого красавца Энтони Бартона, друга Тони по Кембриджу. Он занимался производством вин в Бордо и был крестным их дочери Сары. Принимая во внимание его близость к семье, друзья полагали, что Тони специально свел его с Маргарет. С этим соглашался даже бывший начальник Сноудона Джослин Стивенс: «У меня нет сомнений, что Бартона подстрекал Тони. Если вы заводите любовниц, то ваша совесть более спокойна, если ваш партнер делает то же самое»3.

В начале 1966 года, когда Тони по заданию Sunday Times отправился в Индию, Бартон навестил Маргарет в Кенсингтонском дворце, якобы по предложению ее мужа. В этот вечер Маргарет пошла ва-банк. «Пойдемте в спальню», – смело сказала она пораженному Бартону. Он ответил: «Нет, я не думаю, что это хорошая идея». Тогда принцесса придвинулась поближе и проворковала: «Ну, я думаю, вы могли бы быть чуточку более милым»4. За этим последовал недолгий, но страстный роман, пока Маргарет со слезами на глазах не повинилась перед женой Бартона, Евой, по телефону. По словам друга семьи Бартон, Маргарет сделала это потому, что она «явно наслаждалась ролью роковой женщины, что типично для льва, – она была хитрой и завистливой хищницей». Чем бы ни руководствовалась принцесса, она просчиталась – Сноудон не стал ревновать и не вернулся. Он продолжал вести себя так же, если не хуже.

В тот же год Маргарет пережила еще одно его предательство. Это касалось их семейного загородного дома. Когда его дядя Оливер Мессел предложил отремонтировать семейный Старый Дом в Сассексе, Тони с радостью ухватился за идею. Маргарет же хотела, чтобы они вместе обустроили свое семейное гнездо. Ей гораздо больше нравился Саннингхилл, который предложила сестра, чтобы быть ближе друг к другу. Супруги оказались не в состоянии прийти к обоюдному согласию и прибегли к помощи третейского судьи. Тот склонился к варианту Маргарет, рекомендуя им построить новый дом в Саннингхилле.

Тони для виду согласился, но втайне продолжал работы по дорогостоящей и спешной реконструкции Старого Дома. Маргарет узнала, что он нарушил соглашение, и, как она утверждала, это ее «убило». Позже она сказала репортеру светской хроники Найджелу Демпстеру: «Тони разрушил брак этим поступком. Мы планировали построить дом в Саннингхилле около озера, где раньше катались на водных лыжах. А затем, не сказав мне ни слова, он начал заниматься Старым Домом»5. Она сумела скрыть свое разочарование нечестным поступком мужа и присутствовала на церемонии открытия нового загородного дома. Королева-мать разрезала ленточку, а королева присоединилась к хору приветствий. Однако Маргарет всего несколько раз посетила Старый Дом, а впоследствии категорически отказалась туда ездить.

Приблизительно в это же время произошла трагедия, которая на время отодвинула их супружеские проблемы на второй план, и на какое-то время семья вновь объединилась. Утром 21 октября 1966 года, когда школьники и учителя Пантгласской младшей школы в валлийской деревне Аберфан собрались в классах на занятия, здание накрыла лавина пустой породы. Как вспоминал один из выживших, «раздался такой грохот, как будто наступил конец света»6.

Под завалом оказались десятки детей и взрослых. Во время лихорадочных спасательных работ одним из самых жутких впечатлений была полная тишина. Спасатели тщетно прислушивались, не раздадутся ли голоса из-под обломков. Голосов не было. Число погибших потрясло всех: лавина погребла 144 человека, из них 116 детей – половина маленьких обитателей Аберфана.

Королева узнала о трагедии вскоре после случившегося, но восемь дней медлила с поездкой. «Я отвлеку людей, и, возможно, из-за этого оборвется жизнь какого-нибудь несчастного ребенка, которого можно было бы спасти из-под обломков», – якобы сказала она. Придворные советовали ей ехать, но она твердо решила остаться в Букингемском дворце. Ее зять стал первым членом королевской семьи, посетившим место трагедии. Он ехал ночным поездом в вагоне второго класса, с лопатой, засунутой в дорожную сумку.

Вначале он пытался помочь с раскопками, но скоро понял, что только мешает спасателям. Тогда он стал посещать дома и больницы, пытаясь утешить родственников погибших. Мертвые тела детей в морге потрясли его, и он написал трогательное письмо Маргарет: «Дорогая, это было самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видел… Я пытался дозвониться тебе снова сегодня утром, но ты еще спала… так тяжело было видеть взрослых мужчин, суровых шахтеров, которые не в силах удержаться от слез. Один их них повернулся ко мне и сказал: «Я потерял двоих. Тони, вы поймете меня, потому что у вас их тоже двое»7. В телефонном сообщении он просил Маргарет «поцеловать детей за меня»8. Когда Тони позднее делился с королевой-матерью впечатлениями о «худшем дне своей жизни»9, он с трудом сдерживал слезы.

Сноудон и принц Филипп, который прибыл на следующий день, удостоились множества лестных похвал за сочувствие и простоту в обхождении. Свой запоздалый приезд королева считала «самым большим огорчением» за все время пребывания на престоле, как позднее признал ее бывший личный секретарь лорд Чартерис^10. Приехав наконец, она была потрясена разрывающими сердце сценами отчаяния. «Я думаю, Аберфан очень сильно подействовал на королеву, когда она туда приехала. Это был один из тех редких случаев, когда она не смогла сдержать слезы на людях, – свидетельствовал ее бывший личный секретарь сэр Уильям Хезелтайн. – Я полагаю, что задним числом она понимала, что могла бы поехать туда немного раньше. Такие уроки нас учат, что нужно проявлять сочувствие и находиться вместе с людьми на месте трагедии, чего от нее очень ждали». Внутреннее осознание своей ошибки еще больше укрепило ее уважение к зятю за его природное чутье.

Аберфанская катастрофа сблизила Тони и Маргарет, но на короткое время. К Рождеству принцесса слишком пропиталась праздничным духом, как алкогольным, так и табачным. Пребывая в отчаянной меланхолии, она взяла привычку звонить друзьям посреди ночи и делиться своими переживаниями. Один из друзей вспоминал: «Она звонила в час или в два ночи, и нужно было собираться, идти к ней и находить ее всю в слезах и с пустой бутылкой виски рядом, в то время как он отсиживался в подвале»11.

На Новый год ее поместили в больницу короля Эдварда VII, а муж в это время находился в деловой поездке в Японии. Причиной госпитализации называлось «обследование», но вовсю циркулировали слухи, что принцесса приняла слишком много таблеток и алкоголя и стала звать на помощь. Неделей раньше Маргарет позвонила одному из друзей во время вечеринки, проходившей в его доме. Она пригрозила, что, если он немедленно не приедет, она выбросится из окна спальни. Друг в ужасе перезвонил королеве в Сандрингем. Королева спокойно ответила: «Продолжайте свою вечеринку. Ее спальня находится на первом этаже»12. Ответ королевы совпадал с реакцией королевы-матери и других членов королевской семьи. Они жили в мире, где считалось, что любой недуг лечится долгими прогулками на воздухе, а душевные болезни полностью игнорировались. Такой подход можно сравнить с отношением королевы к центральному отоплению: «Если вам холодно, наденьте свитер». К болезням, в особенности сестринским, она относилась с невозмутимой практичностью.

Спустя поколение принцесса Диана столкнулась с подобным непостижимым равнодушием, когда страдала от расстройства пищевого поведения – булимии.

Хотя принцесса имела склонность к театральным сценам, о чем королева слишком хорошо знала, но отрицать ее депрессию было невозможно. Вскоре после больницы она завязала еще один краткосрочный роман, на этот раз с Робином Дуглас-Хоумом, пианистом из аристократического ночного клуба. Он славился своими любовными похождениями, и в его длинный донжуанский список входили принцесса Маргарета Шведская и, возможно, первая леди Джеки Кеннеди. По случайному совпадению дядей Робина был сэр Алек Дуглас-Хоум. Несмотря на бурную критику, в основном направленную против королевы, его утвердили в должности премьер-министра от руководящей консервативной партии в 1963 году вместо ушедшего в отставку Гарольда Макмиллана. Пока Сноудон находился в Японии, Маргарет и Робин стали встречаться либо в Кенсингтонском дворце, либо в небольшом доме Робина на Кромвел-роуд. По одному свидетельству, однажды на месте преступления – софе – их застал слуга Кенсингтонского дворца. Принцесса уставилась на него и смотрела до тех пор, пока он не ретировался, и пара продолжила как ни в чем не бывало.

Опытный и обходительный соблазнитель, Робин заставил Маргарет снова почувствовать себя желанной. В День святого Валентина в 1967 году она сентиментально писала ему: «Дорогой, спасибо за прекрасный уикенд… спасибо, что заставил меня снова почувствовать вкус к жизни. Спасибо за нежность, совершенно для меня неожиданную, она вернула мне уверенность в себе. Спасибо за все хорошее, а только хорошее и было. С любовью». И подписала письмо просто М., как она подписывала письма одному Тони и как он один ее называл^13.

Далее она писала: «Я все время думаю о тебе. Сейчас сумрачное время для любви. Немногие счастливцы могут ею похвастаться. Я так счастлива оказаться среди них».

Каким образом эти письма оказались напечатанными в американском журнале, очень скоро стало предметом догадок прессы и страданий Маргарет. Лихорадочное возбуждение прессы заставило Сноудона, находившегося тогда в Нью-Йорке, выступить с публичным заявлением, отрицая кризис их брака. Тони заявил жадным до сенсаций журналистам: «С нашим браком все в порядке. Когда я в отъезде, я пишу и звоню домой, как и всякий другой муж, любящий свою жену»14. Эта ложь особенно ранила Маргарет, так как он никогда не звонил во время своих поездок, и это была одна из причин их разногласий. Но Тони продолжал сохранять лицо и выступил еще с одним заявлением 26 февраля 1967 года: «Разговоры о разногласиях совершенно беспочвенны. Для меня это новость, а я был бы первым, кто об этом узнал бы. Я удивлен». Его хладнокровное благоразумие оценил Букингемский дворец, главным принципом которого было «отрицать, отрицать, отрицать». Маргарет и Тони решили публично заявить о примирении. В начале марта Маргарет полетела в Нью-Йорк, чтобы встретить мужа в аэропорту Кеннеди и затем отправиться с ним на Багамы, где Джослин Стивенс предоставил им свою летнюю резиденцию в Лайфорд Кей. В тот момент раздельное проживание, не говоря уже о разводе, по-прежнему считалось немыслимым, как из-за детей, так и с точки зрения имиджа монархии.

По возвращении с Багамских островов Маргарет разорвала отношения с Робином, которые длились всего месяц, заявив ему: «Это нужно ради соблюдения приличий». Будучи законченным Лотарио, он тем не менее был потрясен такой внезапной отставкой. С этого момента жизнь Робина покатилась по наклонной, и полтора года спустя он свел с ней счеты. Маргарет не присутствовала на его похоронах. Первоочередная задача заключалась в защите самой себя и репутации королевы^15.

В это время Маргарет имела и других поклонников, в число которых входил Питер Селлерс, бывший от нее без ума. Он говорил ясновидящему Морису Вудраффу, что хочет на ней жениться, и просил подсказать благоприятную дату. Однако все это было лишь плодом его воображения, как и то, что Софи Лорен якобы числилась у него в любовницах.

Несмотря на фасад благополучия, тот факт, что Маргарет занималась постройкой дома на острове Мюстик, говорил о том, что пара шла разными путями. Тони никогда не делал секрета из своего отвращения к острову и его владельцам. Когда дом построили, Маргарет стала ездить туда дважды в год – в феврале и поздней осенью. Обычно она отправлялась одна, и никогда – с детьми, которые оставались под присмотром няни Вероны Самнер. Педантичная до мелочей, как и ее сестра, принцесса возила с собой специальную бижутерию «для отдыха», предназначенную только для Мюстик, например, ожерелье и серьги из искусственного рубина и стекла или многочисленные украшения из коралла^16. Ей приносило неизменное удовольствие собирать раковины на пляже, и эту страсть принцессы должны были разделять гости, расхваливая находки.

Очень скоро Мюстик превратился в синоним ее экстравагантного и роскошного образа жизни, что бросало тень на ее королевский статус, который никто не отменял. Но обязанности принцессы не были четко очерчены, да и преданность короне, отличавшую Елизавету, Маргарет не демонстрировала. Принцесса выглядела королевской прихлебательницей, живущей на общественном иждивении.

Основные обязанности Маргарет, в частности сбор средств для Королевского балета и Национального общества предупреждения жесткого обращения с детьми, как бы случайно замалчивались прессой. Маргарет расстраивало то, что ее заслуги так явно принижают и ее популярность стремительно падает. Ее поездки на Карибы воспринимались как преступление против страны и монархии. Неизменно полемика вокруг ее отдыха увязывалась с вопросами о ее содержании по Цивильному листу, по которому отпускались деньги на содержание монархии. Таблоиды пестрели заголовками: «СТОИТ ЛИ ОНА ЭТИХ ДЕНЕГ?» и «ЗАРАБАТЫВАЕТ ЛИ ОНА ИХ?». Эти атаки сопровождались намеренно заниженными цифрами по ее общественной деятельности^17. Принцесса делала вид, что все в порядке, и говорила: «Обо мне пишут неправду и искажают факты с тех пор, как мне исполнилось 17 лет. Я давно перестала читать прессу о себе»18. Большинство монарших обязанностей способны нагнать смертную тоску, как в этом очень быстро убедился Сноудон. Мастерство заключалось в том, чтобы казаться заинтересованной в неинтересных вещах, и этой науке Маргарет так никогда и не обучилась. И в результате получала все больше плохих оценок за то, что казалась скучающей и нелюбезной и все делала как из-под палки. Королева всегда стремилась казаться участливой и живо реагирующей, а Маргарет старалась поскорее отделаться и уехать домой.

Маргарет, однако, не надо было упрашивать участвовать в инвеституре ее племянника Чарльза – официального признания его новым принцем Уэльским, – которая состоялась в июле 1969 года в замке Карнарвон. Ей хотелось посмотреть, как ее муж, который по поручению королевы организовал церемонию, сможет совместить современные и традиционные элементы, ведь последний раз присяга принца Уэльского на верность монарху совершалась в 1911 году.

В качестве пролога к этому важному событию королева с членами семьи приняли участие в съемках документального фильма «Королевская семья», которые продолжались год. Ставшая поневоле звездой экрана принцесса Анна назвала проект «чушью», однако с ней не согласились 350 миллионов зрителей во всем мире, которые прилипли к экранам телевизоров, чтобы увидеть королевскую семью в домашней обстановке. Они с восторгом смотрели, как принц Филипп занимался барбекю, а королева водила маленького принца Эдварда покупать мороженое в деревушке Баллатер. Интересно, что в одном из эпизодов королева укачивала на руках маленькую леди Сару Армстронг-Джонс на борту королевской яхты «Британия» во время морской прогулки королевской семьи вдоль шотландского побережья.

Родители же Сары, как обычно, в это время находились на борту яхты одного из друзей в Средиземном море. «Я думаю, что иногда дети Сноудонов принимали королеву за свою мать», – заметил один из друзей^19. Особое внимание Елизавета уделяла Саре, которая родилась спустя пару месяцев после принца Эдварда. Возможно, не последнюю роль здесь играло желание оградить племянницу от тех проблем, в которых погрязли ее родители. В детстве Сара и ее брат Дэвид проводили большинство каникул с королевой или королевой-матерью в Балморале или Биркхолле. Сара научилась верховой езде под руководством тети-королевы и постепенно стала принимать участие в конных соревнованиях под ее присмотром. Елизавета, по сути, стала им второй матерью: она обожала их детьми и позже оказывала поддержку в их профессиональном развитии.

Показав королеву обычной матерью, а не отвлеченным символом короны, фильм завоевал огромную популярность. Он коренным образом изменил общественное мнение в отношении монархии. Фильм стал отличной увертюрой к церемонии инвеституры, хотя угрозы со стороны уэльских националистов заставили всех поволноваться, в особенности принца Чарльза. К счастью, церемония, трогательно традиционная, в меру современная, прошла как по нотам. Сноудон удостоился всеобщих похвал за свое творение, что было особенно ценно, принимая во внимание минимальный бюджет на его подготовку.

Королева немного сомневалась по поводу трактовки церемонии Тони, но, увидев ее, выразила ему свой полный восторг. В длинном поздравительном и благодарственном письме она призналась в своих сомнениях относительно его интерпретации. Но тем радостнее ей было убедиться в своей ошибке. Она назвала действо «блистательным и захватывающим»20. Ее уважение к его несомненному таланту многократно возросло. В наградном листе инвеституры, в котором королева лично отмечала участников исторического события, она произвела Сноудона в рыцари Большого креста ордена Королевы Виктории – одно из самых престижных званий.

В сентябре, после нескольких недель отдыха на яхте Питера Селлерса в Средиземноморье, Сноудоны улетели в трехнедельное турне по Дальнему Востоку, куда входили Япония, Гонконг, Камбоджа, Таиланд и Иран. Поездка оказалась трудной, официальные мероприятия следовали одно за другим, с раннего утра до позднего вечера. Их напряженная работа не получила почти никакого признания, и особенно это касалось принцессы. Постоянный стресс привел к еще большему разладу в их натянутых отношениях. К концу поездки они уже не разговаривали. На приеме, устроенном в британском посольстве в Тегеране, один из гостей вспоминал, как принцесса вошла в зал с лицом темнее тучи и сразу же попросила выпить. Затем она вставила сигарету в длинный мундштук и начала курить, не делая ни малейшей попытки заговорить с кем-то из гостей. Все поняли, что такое поведение, несовместимое с ее статусом, объяснялось семейными неурядицами. Такое пренебрежение своими обязанностями являлось смертным грехом в глазах королевы и королевы-матери, которые ставили исполнение долга – devoir — превыше всего.

Ситуация достигла критической точки, когда Маргарет узнала о связи мужа с моделью леди Жаклин Руфус-Айзекс, дочерью маркиза и маркизы Рединг. Они жили по соседству со Старым Домом Тони, и он часто у них обедал. Сноудон повстречал леди Джеки, когда ей было 14 лет. Ничего не подозревавшей Маргарет леди Джеки, четырнадцатью годами ее младше, в общем-то нравилась. Она даже включала ее в лист приглашенных в Кенсингтонский дворец.

Сноудон обычно заезжал на мотоцикле за леди Джеки, работавшей в бутике в центре Лондона. Удостоверившись, что все спокойно, они куда-нибудь отправлялись. Однажды они приехали на остров Уайт и на быстроходном катере на бешеной скорости нарезали круги вокруг острова, с наслаждением затягиваясь косяками. В другой раз их чуть не застукала Маргарет, приехав в Старый Дом без предупреждения. Джеки моментально спряталась в багажник его «астон мартина». Тони невозмутимо приказал водителю Джону Ларкину отогнать машину в деревню Степлфилд Грин для заправки. Отъехав на безопасное расстояние, Ларкин, бывший в курсе происходящего, остановил машину. Леди Джеки вылезла из багажника и как ни в чем не бывало пошла через поле домой.

В период праздников Сноудоны посетили один из любимых принцессой ночных клубов, Les Ambassadeurs. Фотографы заметили, что Маргарет сидела за одним столом, а Сноудон – за другим, вместе с леди Джеки. Это еще ничего не доказывало, хотя Бритт Экланд признала, что «между парой ощущалась близость»21. Они продолжали встречаться несмотря ни на что. В больницу London Clinic, где Тони лежал после перенесенной операции, леди Джеки, как было отмечено, наведывалась чаще, чем его жена. Маргарет это сильно задевало, и она смущенно говорила подруге: «Знаете, я могла бы за ним ухаживать. Когда в детстве я была скаутом, то получила значок за больничный уход».

В конце концов в начале 1971 года нью-йоркская газета осмелилась напечатать статью об этой связи, но столкнулась с категорическими опровержениями лорда Рединга, леди Джеки, а также Букингемского и Кенсингтонского дворцов. Под отцовским давлением леди Джеки во всем призналась, и Рединги пригрозили Сноудону конским хлыстом за злоупотребление их доверием. Публичное разоблачение связи с леди Джеки привело к «открытым военным действиям» в Кенсингтонском дворце. Отчаяние Маргарет достигло таких масштабов, что она рыдала на плече своего водителя Ларкина. Учитывая, что во время долгих автомобильных поездок она обычно сидела позади него, не проронив ни слова, это хорошо показывает глубину ее горя.

Несмотря на то, что Маргарет сама не раз увлекалась и периодически заводила любовные интрижки, она считала, что делает это исключительно для того, чтобы снова почувствовать себя желанной, тогда как измены Тони граничили с местью. Даже в первые годы после замужества принцесса бросала призывные взгляды в сторону противоположного пола. У нее имелась отработанная техника знакомства с потенциальными любовниками. Будучи особой королевской крови, она знала, что должна сама инициировать контакт. Ее подруга Энн Гленконнер стала надежным посредником. Принцесса посылала ее к столу выбранного объекта мужского пола в ресторане или на балу и предлагала ему через Энн присоединиться к ней. Леди Гленконнер вспоминала: «Ей очень нравились джентльмены. Если ей кто-то приглянулся, она говорила: «А кто это? Я хочу с ним познакомиться». Я наводила справки и затем приводила его».

Как-то на балу в 1960 году Мик Джаггер и его тогдашняя подруга Крисси Шримптон, младшая сестра модели Джин, сидели за обычным гостевым столом, а принцесса Маргарет с Питером Селлерсом – за главным. Певца пригласили присоединиться к принцессе, и он оставил Крисси одну. Она вспоминала: «Ну, я подошла к нему, когда он болтал с ПМ [принцессой Маргарет] и сказала: «Я ухожу». Видя, что она уходит, Джаггер внезапно вскочил, чуть не опрокинув стол, и кинулся за ней. Солист группы The Rolling Stones позднее ближе познакомился с Маргарет, когда купил себе участок на Мюстик. Как-то в Рождество он играл там эльфа, а Маргарет нарядилась Санта-Клаусом, и они вместе раздавали подарки детям рабочих.

Актер Брайан Кокс чуть не получил неожиданный подарок на 23-й день рождения в июне 1969 года. По окончании спектакля «После празднования» к нему за кулисы зашла Маргарет. В этой драме о шахтерах графства Мидлэндс он играл персонажа, лицо которого закрывал капюшон. Принцессу явно заинтриговал исполнитель, скрывавшийся под маской. На молодом актере была красная рубашка, подаренная ему на день рождения, и, по его собственным словам, он еще «блестел» после душа. Кокс вспоминал: «Она коснулась пальцами рубашки и сказала: «Какая прелестная рубашка». И ее пальцы скользнули под нее, опускаясь все ниже. А я говорю: «Ого! И что же полагается делать, если тебя трогает особа королевской крови?» Его коллега актер Джеймс Болам понял, что к чему, и произнес: «Уххх» уголком рта. Принцесса не сводила глаз с будущего обладателя «Оскара» и все повторяла, как чудесно он смотрелся на сцене в капюшоне и что она хотела бы узнать его поближе. Кокс продолжал: «Это была необыкновенная женщина. Я извинился и сказал: «Спасибо, мэм», и на этом все закончилось»22. Бывший морской шталмейстер вспоминает похожий эпизод. Принцесса буквально пожирала его глазами, когда ей представили его на борту реактивного самолета Bae 146 эскадрильи Queen’s Flight^23.

Отдельные случаи флирта принцессы и долгая связь Сноудона с дочерью ближайшего соседа – это были совершенно разные вещи. И все же Маргарет и Тони продолжили свою обычную политику соблюдения внешних приличий и игнорирования слухов. Зимой 1972 года они встретились на Барбадосе и постарались, чтобы их сняли фотографы – обнимавшихся и смотрящих друг на друга влюбленными глазами. Однако роман с леди Джеки ознаменовал начало конца брака Маргарет. К 1973 году Сноудоны почти не разговаривали друг с другом, все общение происходило через личного секретаря принцессы лорда Напье. Они старались по возможности избегать друг друга, а если им доводилось встречаться, то это неизбежно заканчивалось ссорой. Секретарь Питера Селлерса Хэтти Стивенсон вспоминала: «Они говорили друг другу самые ужасные вещи. Я вспоминаю ужины, когда они пререкались друг с другом через стол»24.

В близком кругу быстро поняли, что Тони был более изобретательным по части создания неприятностей: он был готов на любые ухищрения, чтобы досадить жене и расстроить ее. Сноудон, например, писал короткие записки типа «Ты толстая, и я ненавижу тебя». Он клал их на полку для ее перчаток, между носовыми платками или вкладывал в книги. Поток бумажной ненависти привел к тому, что Маргарет опасалась открывать ящики своих шкафов и просила об этом горничную. Одна из записок была озаглавлена: «24 причины, почему я тебя ненавижу». Сокрушенная Маргарет по секрету говорила подруге: «Я не могу придумать 24 причины ненавидеть вообще кого-либо». Не каждая записка отличалась изобретательностью. Одна, оказавшаяся в книге около кровати, просто извещала: «Я тебя ненавижу»25.

Война выплескивалась в общественное пространство. Если принцесса пела, сидя за роялем, он зло ее передразнивал или глумливо кланялся за ее спиной. Когда им приходилось вместе ехать на протокольное мероприятие, он опускал стекло, чтобы порыв ветра растрепал тщательно уложенные волосы Маргарет. Она часто жаловалась, что Тони специально доводил ее до слез перед началом официального приема, чтобы у нее отекло лицо и покраснели глаза. Порой они ругались в присутствии королевы-матери, крича друг на друга из разных концов гостиной в Кларенс-хаусе. Один из их конфликтов достиг такого накала, что королева-мать прошептала своему пажу Билли Тэллону: «Скорее, Уильям, пойдемте в буфетную. Нам не надо этого знать»26.

В какой-то момент личный секретарь принца Филиппа лорд Руперт Невилл, не на шутку обеспокоившись угрожающим состоянием их брака, организовал тайную запись супружеской ссоры, когда пара находилась у него дома. Он послал пленку для изучения психиатру на Харли-стрит. Тот вынес вердикт в отношении анонимных голосов: «Эта дама нуждается в помощи – и как можно скорее»27.

Их отношения принимали все более агрессивный характер, но в сексуальном плане их все еще влекло друг к другу. Самые яростные ссоры служили прелюдией к сексу^28. По словам близкого друга, «это был последний бастион в их отношениях. Если бы не секс, брак распался бы гораздо раньше. Между ними существовало невероятное физическое влечение. Они прижимались и тискали друг друга на глазах знакомых и незнакомых. Были моменты, когда они не могли отлипнуть друг от друга, и чувствовалось, что им не терпится отправиться в спальню»29.

Принцесса Маргарет описывала его сексуальную власть над ней, говоря, что он мог распахнуть дверь спальни и стоять перед ней обнаженным. «Ну и что мне оставалось делать?»30

Постоянные перепады между страстью и ненавистью сказались на здоровье Маргарет, она непрерывно курила и пила виски, чтобы притупить душевную боль. Тони сохранял хорошую форму и модно одевался, она же набрала вес и стала выглядеть неопрятно, что было совершенно не нее непохоже. Теперь ее внешность, всегда выгодно отличавшая ее от сестры, стала предметом насмешек. Сатирический журнал Private Eye позволил себе напечатать карикатуру, на которой Сноудон говорит Маргарет: «Заткнись, жирная сука, и улыбайся»31.

Хотя адрес Клок-корт, 1а, превратился в «узел противоречий», Маргарет «не желала развода и не одобряла его»32 – из-за детей, религиозных убеждений и гордости, а также по причине нежелания расстраивать королеву. Для обеих сестер развод связывался с отречением от престола их дяди ради брака с Уоллис Симпсон. Тот скандал, собственно, и привел к кризисной ситуации саму Маргарет. И королева, и королева-мать категорически возражали против самой идеи развода, и не ради детей, а потому, что это негативно сказалось бы на монархии.

Кроме того, королеве по-прежнему нравился Сноудон, который умудрялся держаться с ней самым учтивым и внимательным образом, при том что у себя дома мучил ее сестру. Королева вместе с матерью склонялась к тому, чтобы возложить вину на Маргарет. В их глазах Сноудон вел себя безупречно, их покоряли его ум, природная учтивость и талант, а также безукоризненные манеры. Они ведь виделись с ним не так часто, и более темные стороны его натуры оставались для них благоразумно скрытыми. Зато королева слишком хорошо знала, что Маргарет могла быть и надменной, и испорченной, и бесцеремонной. Она ценила Тони за то, что только он мог убедить Маргарет выполнять ее королевские обязанности, от которых она отлынивала. Когда принцесса пыталась выдумать причины для отказа, Тони выступал в роли посредника и уговорщика. После разговора с ним наедине Маргарет неизбежно провозглашала: «Думаю, что все-таки пойду»33. Так что королевские симпатии оставались на стороне Тони, сумевшего расположить к себе двух самых близких Маргарет женщин. Это ее сильно задевало^34.

И тут появился Родди.

Глава 11

«Мой дорогой ангел»

Летом 1973 года Родди Ллевеллин занимал скромную должность младшего исследователя в Геральдической палате в центре Лондона, где однажды раздался телефонный звонок от совершенно незнакомой дамы. Этот звонок коренным образом изменил его жизнь, более того, привел к разладу в отношениях между королевой и ее сестрой и подверг серьезному испытанию монархию.

На другом конце провода оказалась фрейлина принцессы Маргариты Энн Гленконнер. Она объяснила Родди, что устраивает вечеринку на выходных в Глен – ее доме в Пиблсшире в районе Шотландских границ, но один из гостей в последнюю минуту отказался. Не хотел бы он занять его место, чтобы сохранить нужное число гостей?

Оказалось, что его имя ей подсказала тетя мужа, Вайолет Уиндем, которая знала отца Родди, олимпийского золотого медалиста по конкуру сэра Гарри Ллевеллина. В качестве приманки Энн предложила оплатить железнодорожный билет в Эдинбург и обещала, что ее муж, Колин, встретит его на вокзале. Она также добавила, что на вечеринке будет принцесса Маргарет. Родди принял заманчивое предложение и стал собираться. Так началась история, которая потрясла дом Виндзоров.

Когда незнакомец прибыл на вокзал Эдинбурга, Колин пригласил его на обед в бистро Café Royale, и там Родди впервые встретился с принцессой Маргарет и сыном Колина Чарли. Принцесса, знавшая его отца, тут же взяла в оборот довольно робкого молодого человека, бывшего почти на 18 лет ее младше. Родди отнюдь не был альфа-самцом, к которым обычно тяготела принцесса, но у него имелись другие достоинства. Он слыл прекрасным рассказчиком и, если был в настроении, мог поддержать разговор за любым столом. Он впечатлил даже комика Кеннета Уильямса, известного своим красноречием, который так описал Родди в своем дневнике: «Он один из немногих, кто знает, как подать историю»1.

Между принцессой и нищим с первых минут пробежала сексуальная искра. Услышав, что он не захватил плавок, она тут же настояла на походе в магазин, где он примерил пару изделий фирмы Speedo с изображением британского флага, в обиходе называемых «контрабандными попугайчиками». Они возвратились в Глен, уже чуть ли не держась за руки. Их взаимное влечение настолько бросалось в глаза, что Энн Гленконнер сказала мужу: «О Боже, что мы наделали?»2

Но на самом деле они познакомили принцессу с человеком, способным вернуть ей хорошее настроение в самый сложный период ее жизни. Ее брак к тому моменту представлял собой пустую, сгнившую шелуху и существовал только на бумаге. У Тони начался серьезный роман с Люси Линдсей-Хогг, дочерью ирландского производителя одежды, впоследствии ставшей его второй женой. Она работала ассистентом на съемках документального фильма, которым он в тот момент занимался вместе с телеведущим Дереком Хартом. Деловые отношения быстро переросли в личные. Совместная работа способствовала зарождающемуся роману, они легко выдавали встречи на публике за рабочие. А одинокая и брошенная Маргарет нашла себе бодрящую отдушину в безобидном и довольно неопытном молодом человеке 25 лет. До встречи с принцессой он вел бесцельный и кочевой образ жизни, страдал депрессиями и перебивался случайными заработками. Зато в компании Родди всегда был к месту – умел подхватить мелодию и спеть дуэтом, что совершенно устраивало Маргарет. В Глене он вместе с ней бойко исполнил ее любимую песню «Чаттануга Чу-Чу» Глена Миллера. Принцесса в красном платье изображала красавицу с американского Юга, а он скакал вокруг нее в мини-килте.

Родди был забавен, внимателен, но прежде всего добр. А этого качества сильно не хватало в последние несколько лет супружеской жизни Маргарет. Его благотворное влияние сказалось моментально. До того как молодой человек, которого она называла «мой дорогой ангел», появился в ее жизни, она представляла собой развалину. Пристрастие к алкоголю вышло из-под контроля, эмоциональные переживания привели к лишнему весу. Теперь же она похудела, стала меньше пить, и к ней возвратился вкус к жизни. Вернувшись в Лондон, Родди переехал в квартиру в Фулхеме, а принцесса помогла ее обустроить. Он понятия не имел о том, что через два дома жил Боб Белтон, фотограф и друг Сноудона. Тому доставляло извращенное удовольствие ставить свою машину так, чтобы заблокировать «роллс-ройс» Маргарет во время ее визитов к молодому любовнику.

Благодаря Родди глаза Маргарет снова заблестели, но королева и королева-мать все еще не теряли надежды, что Сноудоны придут к соглашению и наладят семейную жизнь – хотя бы ради детей. Появление же Родди только осложнило непростую ситуацию. На людях Маргарет и Тони продолжали обращаться друг к другу «дорогой» и «дорогая», демонстрируя внимательность и взаимное уважение. Они вели себя как супружеская пара на официальных королевских мероприятиях, таких как, например, 25-летняя годовщина свадьбы королевы и принца Филиппа в Вестминстерском аббатстве, хотя оба не могли не почувствовать горькой иронии ситуации.

В реальности каждый из Сноудонов жил своей жизнью. Когда Тони госпитализировали из-за операции грыжи в ноябре 1973 года, чаще всего его навещала любовница. Во время операции Маргарет находилась за городом у друзей. Когда же она в конце концов приехала навестить больного, то у его кровати обнаружила Люси. Но и Маргарет не отставала. В Лондоне принцесса с удовольствием развлекала любовника то в своем дворце, то в доме Теннантов в Челси. Тони не разделял ее радости и требовал: «Скажи своему дружку, чтобы духу его не было в моем доме»3, и тут же шел ночевать к любовнице.

Тони умудрялся держать свои любовные дела в тайне, Маргарет находилась в более уязвимом положении, так как пресса не оставляла ее в покое. Пока их роман не выплеснулся на страницы газет, Маргарет пригласила Родди приехать к ней на Мюстик вместе с Гленконнерами.

Начинающий ландшафтный дизайнер обновил сад перед домом Les Jolies Eaux и вскоре вполне вписался в островную жизнь: поздний завтрак с захватывающим видом на голубые воды бухты Желисо, неторопливые, но азартные игры в скраббл на террасе, ланч на пляже Макарони, ужин, шарады и пение по вечерам. Одна из любимых игр состояла в том, чтобы один гость придумал шуточное четверостишие, а остальные спели его нестройным хором. Певица Дана Гиллеспи, игравшая Марию Магдалину в первой лондонской постановке мюзикла «Иисус Христос суперзвезда», вспоминает вечер, когда дама, которую она называла «мэм», продекламировала свой лимерик:

«Жил-был человек из Сент-Пол, Ходил он всегда голышом. На члене стоял и чуть-чуть не упал, Но за яйца схватили его».

Дана вспоминала: «Когда эти слова произносила мэм, выходило уморительно смешно»4.

Веселая жизнь на острове превратилась в шизофренический ад после возвращения в Лондон. В мае, после расслабленной идиллии с Родди на Карибах, она отправилась с мужем в официальную поездку в США. В программе визита значились скачки Кентукки Дерби и посещение в Нью-Йорке гастрольного спектакля Лондонского Королевского балета. Широкие улыбки и вполне дружеское общение обманули практически всю прессу, сопровождавшую турне. Никто не подозревал о том вулкане отчаяния, который клокотал под внешне благополучной поверхностью.

Когда кто-то упомянул, что в отеле Waldorf Towers, где остановились Маргарет и Тони, проживала герцогиня Виндзорская – та самая Уоллис Симпсон, – он предложил встретиться с ней. Маргарет сначала с негодованием отказалась, предвидя реакцию матери, но потом все же согласилась. Супруги провели 15 минут в обществе герцогини, которая в то время уже вела уединенный образ жизни. А ведь ее встреча с дядей принцессы много лет назад коренным образом повлияла на жизнь самой Маргарет. Репортерский инстинкт не подвел Сноудона. Фотография принцессы в обществе герцогини обошла весь мир – оказалось, что людей все еще интересовала женщина, ради которой король много лет тому назад отказался от короны.

Какими бы мирными ни казались отношения супругов во время американской поездки, в июне разразилась буря, когда принцесса предложила мужу покинуть дворец. Он отказался. Безобидный и легкоранимый Родди оказался между двух огней: с одной стороны, он столкнулся с разгневанным мужем, а с другой – с любовницей старше его по возрасту и более искушенной, которая становилась все более требовательной и ревнивой, как эмоционально, так и сексуально. Запутавшийся и озадаченный, он чувствовал, что все это ему не по силам. Не выдержав напряжения, он как-то раз выскочил из машины и ударился в бега. Из аэропорта Хитроу он улетел в Турцию. Там он несколько недель восстанавливал пошатнувшееся душевное равновесие, путешествуя по стране на автобусе. После его возвращения в Лондон друзья стали опасаться, не произошел ли у него нервный срыв. Действительно, следующие три недели он провел в больнице Чаринг-Кросс, а потом уехал к семье в Уэльс.

Нервное расстройство Родди напрямую сказалось как на королеве, так и на короне. Его внезапное исчезновение совершенно подкосило Маргарет. Она перестала спать, подсела на слишком большое количество транквилизаторов и в результате отменила все протокольные встречи. 15 ноября 1974-го было официально объявлено, что она подхватила сильную простуду. Это выглядело вполне правдоподобно, принимая во внимание ее пристрастие к курению и алкоголю. Однако ходили настойчивые слухи, что принцесса пыталась свести счеты с жизнью. После выписки из больницы она заперлась в спальне и отказывалась выходить. Друзьям пришлось установить около нее круглосуточное дежурство, пока усталость не вынудила одного из них позвонить королеве и открыть ей глаза на реальное положение дел сестры. Посещение больных не входило в список безотлагательных дел королевы, однако она отложила все и поехала в Кенсингтонский дворец повидать сестру. «Я чувствую себя ночной сиделкой, которая принимает дежурство у дневной»5, – ворчала она. С помощью горничной Маргарет дошла до машины, и сестры уехали в Виндзор на уикенд – восстановительный для принцессы и разведывательный для королевы, которой предстояло узнать, что же на самом деле происходит в жизни сестры. Королева могла проявить большую твердость, чем любая из фрейлин Маргарет. Те, не будучи особами королевской крови, могли лишь давать деликатные рекомендации, а не приказывать, но их советы игнорировались. Королева же заняла твердую позицию, что дипломатичные фрейлины боялись делать. Старшая сестра всегда очень неохотно вмешивалась в драматические проблемы младшей в надежде, что они сами как-то разрешатся, но на этот раз она пришла на помощь. Фрейлина Маргарет леди Гленконнер всегда считала, что четырехлетняя разница между сестрами в конце концов вынуждала Маргарет уступать. «Они бы больше конфликтовали, если бы разница в возрасте была меньше», – считала она^6.

Следующий поворот в супружеской драме потряс даже непробиваемую королеву. В июне 1975 года, восстановив душевное равновесие в сельской глуши Уэльса, Родди присоединился к коммуне на ферме Сарренделл в Уилтшире. Там на территории в 47 акров его аристократические друзья вместе с актерами и художниками пытались создать сообщество, живущее на самообеспечении. Дополнительным источником дохода служил открытый ими ресторан, куда Родди, уже доросший до должности главного садовника, поставлял свежие овощи с огорода коммуны. Успокоившись, он возобновил отношения с Маргарет, но уже без надрыва и эмоциональной зависимости первых месяцев их связи. Миролюбивая атмосфера коммуны в Сарренделле помогала Родди как физически, так и эмоционально восстановиться и наладить отношения с принцессой, которые они теперь называли «любовной дружбой». Сообщение с коммуной было делом не из легких, и Теннанты вновь выступили в роли посредников. Каждый четверг Родди приезжал из Сарренделла повидаться с Маргарет в их дом в Челси. Она же прибывала из Кенсингтонского дворца с полной корзиной для пикника.

Наслушавшись рассказов Родди о жизни в коммуне, Маргарет захотела увидеть все своими глазами. Однажды она решила там даже заночевать. История не осталась незамеченной прессой и выплеснулась на первые страницы газет, что вызвало панику во дворце.

Маргарет прибыла на «роллс-ройсе» и, услав водителя искать пристанище на ночь, уселась за маджонг с обитателями коммуны, попутно заметив, что не играла в эту игру с детства и подзабыла правила. Затем, после возвращения из местного ресторана, принцесса, со стаканом и неизменной сигаретой в руках, вместе со всеми стала распевать песни из мюзиклов у горящего камина. Ночь Маргарет провела в самой комфортабельной спальне на ферме, а Родди устроился в своем голубом автофургоне «форд транзит». Наутро он уже стоял у кровати Маргарет с чашкой чая. И хорошо сделал, так как она не могла уразуметь, как включается электрический чайник (ее сестра в этом мало чем от нее отличалась – она не могла самостоятельно принять утреннюю ванну). После традиционного утреннего чая Маргарет надела резиновые сапоги и стала помогать Родди в саду.

Позже на ферму приехала актриса Хелен Миррен, секс-символ, звезда шекспировских пьес и член радикальной социалистической рабочей партии. Обе женщины обладали сильным, независимым и бунтарским характером, а также здоровым аппетитом к сексу. Поначалу между ними возникло напряжение, но вскоре отношения наладились. Маргарет посмеялась бы, узнав, что молодая радикальная активистка, которую она впервые встретила на ферме в Уилтшире, однажды сыграет ее сестру в оскароносном фильме «Королева». Принцесса не могла не заметить, что Родди был очарован Хелен. Он позже признавался писателю Айвану Уотерману: «Она была потрясающая, невероятно соблазнительная. Я могу припомнить немного женщин, которые излучали бы секс каждой клеточкой тела, а именно такой она была и остается».

В те дни еще одна гостья коммуны, а именно Таня Соскин, дочь кинопродюсера Пола Соскина, привлекла его внимание и впоследствии сыграла большую роль в жизни. Когда он вспоминал о своей первой встрече с Таней, позднее ставшей его женой, он говорил: «Я знал, что это именно она»7.

В то лето многие панк-группы, такие как Sex Pistols, показывали провокационные фиги власть имущим, и ферма Сарренделл не отставала: там процветали массовые купания голышом, сексуальная свобода и марихуана. Когда в прессу просочилась новость о пребывании там Маргарет, лужайку перед фермой заполонили журналисты и телевизионщики. Родди тихо слинял, а дни коммуны были сочтены после того, как полиция нашла в огороде 300 кустов конопли.

Обнаружение незаконной фермы по выращиванию марихуаны и газетные заголовки, типа «Дорогой ангел» Маргарет на пособии по безработице»8, намекающие на то, что безработный Родди претендовал на государственные льготы, разожгли страсти. Визит Маргарет в притон хиппи, как его называли бульварные газеты, стал колоссальной ошибкой. Если королева сочувствовала проблемам Маргарет в супружеской жизни, то ее пребывание в колонии аристократических хиппи или ее связь с безродным недоучкой она простить не могла. Реакцию же принца Филиппа нетрудно себе представить.

Отношения такого рода давали пищу для сплетен. Выведенная из себя королева, терпение которой иссякло, спрашивала личного секретаря лорда Мартина Чартериса: «Что нам делать с сестрой, знающейся с отребьем?»9 Она всегда чувствовала свою ответственность за младшую сестру и волновалась по ее поводу. Но всему есть предел. В глубине души она надеялась, что Маргарет и Тони могли бы, по крайней мере, жить под одной крышей, пусть и раздельно. Соблюдение внешних приличий – основа основ монархии. Сноудон, как талантливый фотограф, знал это лучше, чем кто-либо, включая, как оказалось, его жену. Хотя королева проявляла большую гибкость в отношении вопроса о разводе, чем ее мать, их обеих очень волновала перспектива развода Маргарет. Она становилась бы первой разведенной особой королевской крови после развода Генриха VIII и Анны Клевской в 1540 году.

События, однако, быстро развивались. Предполагалось, что в октябре Маргарет и Тони предпримут 10-дневную официальную поездку в Австралию. Маргарет, больше не в силах продолжать играть комедию, заявила личному секретарю лорду Напье, что если поедет Тони, то она останется дома. Тогда решили представить дело так, будто Тони не мог поехать из-за большой загруженности работой. Вместо него с Маргарет поехала фрейлина Энн Гленконнер. Естественно, австралийская пресса почуяла супружеские разногласия. Маргарет смогла на время успокоить местных журалистов на брифинге во время 12-часовой поездки из Канберры в Мельбурн. На самом же деле она только откладывала неизбежное.

Сноудон, имея тайную любовницу, встал в позу моралиста и в конце 1975 года написал письмо королеве, где высказал свою точку зрения на разваливающийся брак. Он написал, что больше не может выносить нестерпимую жизнь в Кенсингтонском дворце. «Атмосфера стала совершенно ужасной для всех – для детей, для персонала, для нескольких оставшихся друзей, для нее и для меня»10.

Королева ответила спустя три недели. Она объяснила задержку ответа отчаянием, в которое привело ее письмо, и призналась, что уже знала о сложившейся невыносимой ситуации. В своем письме она просила Сноудона не предпринимать поспешных шагов до Рождества. Сноудон, питая глубокое уважение к королеве, дал обет молчания.

За кулисами дворца, однако, начали лихорадочную подготовку к худшему. Конечно, королева ни в коей мере не хотела, чтобы ситуация достигла критической точки в 1977 году, когда праздновался серебряный юбилей ее правления. Подготовка к этому событию, одной из вех ее правления, шла уже несколько лет. Пышный праздник рассматривался как символ единства между ней и монархией. Королева вместе с другими членами королевской семьи принимала как должное, что частное и личное должно приноситься в жертву долгу и обязательствам перед монархией. Корона прежде всего. Это наглядно продемонстрировала королева Мария, которая незадолго до своей смерти в марте 1953 года отдала распоряжение свести к минимуму предстоящий траур, чтобы не помешать подготовке коронации. До последнего вздоха она ставила долг выше себя.

Маргарет и ее личные проблемы все время были помехой эпохальным королевским событиям. Ее любовная история с полковником авиации Питером Таунсендом когда-то грозила отодвинуть коронацию на второй план, а это было бы непростительно. Теперь же, во время подготовки к серебряному юбилею, все опасались, что супружеские дела Маргарет испортят торжество.

Просьба королевы имела под собой практические соображения – как и когда объявить о расставании супругов. Здесь играли роль и забота о детях Сноудонов, и подготовка к королевскому юбилею, ведь она велась уже многие месяцы. Она и члены кабинета министров решили, что наилучшим временем для объявления о раздельном проживании будет Пасха 1976 года. В это время дети, Дэвид и Сара, приедут на каникулы и узнают новости дома, без лишнего шума.

Были и другие соображения. За несколько дней до того, как письмо Сноудона передали королеве, премьер-министр Гарольд Уилсон объявил ей, что собирается подать в отставку в марте 1976 года. Только две причины могли бы удержать его: очередной фокус Маргарет и волна террора в Северной Ирландии, парализованной военным противостоянием в долгой борьбе за независимость. «Я не собираюсь бросать ее [королеву] одну», – сказал уходящий в политическое прошлое премьер-министр королевскому советнику^11.

По иронии судьбы дворцу удалось вписаться в нужные временные рамки, хотя и дорогой для принцессы Маргарет ценой. 1 февраля 1976 года в воскресной бульварной газете News of the World появились нечеткие фотографии, снятые новозеландским фотографом Россом Уаби. На них Маргарет и Родди сидели рядышком в баре Basil’s Bar на Мюстик. На нем были плавки с изображением британского флага, на ней – скромный закрытый купальник, хотя таблоиды предпочли назвать его «мини-бикини». Эти снимки носили достаточно интимный характер, чтобы стать компрометирующими. Редакция решила не отвлекать внимание читателей от принцессы и ее бойфренда и вырезала со снимка друзей Маргарет – виконта Томаса Коука и его жену Валерию, которые сидели за одним столом с ней и ее «загорелым молодым любовником».

Согласно источнику, который, по словам той же самой газеты, находился в одной комнате с королевой, когда разразился скандал, она распекала Маргарет по телефону. «Как ты могла так поступить со мной, с семьей, с монархией? – цитировал он королеву. – Как ты могла быть настолько глупой?»12 Даже если газета выдумала эти слова, для многих они звучали правдиво.

Для принцессы это обернулось катастрофой, и не только в отношении своей репутации, а и в отношениях с двумя самыми важными в ее жизни женщинами – королевой и королевой-матерью. Обе любили Маргарет, но они весьма симпатизировали и Сноудону, понимая, что большая часть вины за распад брака лежала на Маргарет. Они не знали всех деталей конфликта, но знали характер принцессы. Как заметил ее друг и биограф Кристофер Уорик, «они не осознавали глубины отчаяния Маргарет. Они знали ее как избалованную проказницу, которая всегда получала то, что хотела. И полагали, что в основном это была ее вина»13. Эти слова подтверждает Уильям Шоукросс в официальной биографии королевы-матери. Развал брака он связывает с именем Родди Ллевеллина. У него нет ни строчки о длительной связи Сноудона с Люси Линдсей-Хогг, на которой тот впоследствии женился.

Имя Люси никогда не фигурировало в газетах, которые с удовольствием публиковали снимки Маргарет и Родди на острове Мюстик. В глазах общественности Сноудон представал трудолюбивым профессионалом – документалистом и фотографом. Его работы о жизни обездоленных и престарелых из неблагополучных слоев завоевали ему признание. На него смотрели как на пострадавшую сторону в супружеском конфликте, а о его подружке общественность не знала. История о супружеской измене рассматривалась в более широком контексте – не оплачиваются ли пляжные вояжи Маргарет из карманов налогоплательщиков по чьему-то недосмотру?

Тем временем в Кенсингтонском дворце лорд Сноудон вызвал лорда Напье в свой офис и потребовал объяснений по поводу фотографий. Напье раздраженно обвинил Тони в лицемерии, заявив, что тот прекрасно знал о взаимоотношениях Маргарет и Родди. И напомнил ему о его любовной связи с телепродюсером Люси Линдсей-Хогг. Но огромная разница заключалась в том, что Тони действовал осмотрительно и смог сохранить свой роман в секрете.

Не услышав нужного ответа, Тони вызвал своего секретаря Дороти Эверард и заявил: «Дотти, мы уезжаем отсюда»14. Затем, повернувшись к Напье, он сказал: «Мы покинем дворец к концу недели». Радостный Напье стал думать, как сообщить новость принцессе на Мюстик, где у телефонных линий не было надежной защиты. И придумал нехитрый код. Дозвонившись до нее, он произнес загадочную фразу: «Мадам, я разговаривал с Робертом, и он предупредил о своем уходе».

После паузы принцесса сказала: «Простите, Найджел, вы сошли с ума? Что вы несете?» Напье повторил: «Роберт предупредил об уходе». Последовала еще более длительная пауза, в ходе которой Маргарет в конце концов вспомнила, что Роберт было третьим именем Тони. Не моргнув глазом она ответила: «Ах да, понимаю. Спасибо, Найджел. Это лучшая новость, которую вы могли бы мне сообщить»15.

Верный своему слову, Тони покинул Кенсингтонский дворец и, не теряя времени даром, снова написал королеве, что его подвергли публичному унижению и что он является потерпевшей стороной. В начале всей этой истории королева просила супругов попытаться мирно разрешить свои проблемы. Когда такая стратегия потерпела фиаско, она обратилась с просьбой вести себя достойно, по крайней мере на публике, и соблюдать благоразумие в частной жизни. Сноудон выполнил эту просьбу, а Маргарет со своим любовником попала на первые страницы газет. Что бы королева ни подозревала – или знала – о его внебрачных связях, Тони, по крайней мере, выдержал экзамен на осмотрительность. В конце концов королева с большой неохотой признала, что комедии нужно положить конец. Точно так же, как и в случае с Питером Таунсендом, королева тянула с решением в надежде, что Сноудоны придут к взаимоприемлемому соглашению. Но в итоге стало очевидно, что не этого не произойдет.

Оба считали, что наилучшим выходом из положения станет немедленное расставание. Двое детей оставались с матерью в Кенсингтонском дворце, отец мог их навещать в любое время. Кроме того, он получил шестизначную сумму от Маргарет на покупку собственного жилья. 19 марта 1976 года Кенсингтонский дворец официально объявил о том, что супруги расстанутся. «Ее Королевское Высочество принцесса Маргарет, графиня Сноудон, и граф Сноудон договорились о раздельном проживании. Принцесса продолжит свои общественные обязанности без сопровождения лорда Сноудона. Бракоразводный процесс не планируется»16.

Слово, начинающееся с «р», – развод, или его перспектива, снова грозило проклятьем дому Виндзоров. Королева четко дала понять через своего пресс-секретаря Рональда Аллисона, что с ее стороны не оказывалось никакого давления ни на какую сторону. Единственное, что она пыталась сделать, так это склонить враждующие стороны к примирению. Эта попытка явно не удалась.

Королеву расстраивало то, как сложилась жизнь Маргарет, и она опасалась, что сестра, возможно, никогда не найдет счастье. Ей была известна религиозность Маргарет, и она не могла не задумываться о душевных муках, которые той пришлось пережить, прежде чем прийти к безрадостному решению. Но с другой стороны, Маргарет снова и снова поддавалась соблазнам плоти. Она искала любовь и поддержку как в браке, так и вне его. Ее вера была и благом, и проклятьем. Она давала ей утешение, но и указывала на ее вину. Обращалась ли Маргарет к Всевышнему за отпущением своих грехов? И все равно она хотела продолжать жить в соответствии с выбранным ею моральным кодексом. За долгие годы ее путь в поисках счастья, казалось, вошел в противоречие с ее искренней верой. Все это осложнялось еще и тем, что принцесса осуждала развод как таковой. Королева знала о гордости и верности Маргарет как себе, так и монархии. Однако ее поведение далеко не всегда прибавляло славы дому Виндзоров. У принцессы были два беспощадных надзирателя: традиционные устои монархии и нравственные принципы англиканской церкви. Она пыталась равняться на слишком высокую планку, но очень часто ее поступки шли вразрез с благородными намерениями.

Не только моральная цена, которую платила сестра за кричащие заголовки, беспокоила королеву. Она тревожилась, как скажется распад семьи на Дэвиде и Саре. Королева обожала детей Сноудонов и высоко ставила лорда Сноудона как отца. В первые месяцы после расставания пары она взяла себе за правило проводить с ними как можно больше времени. Королева забирала их с собой на каникулы в Балморал, и они часто проводили выходные в Виндзоре. «Они любят ее, и она им платит тем же», – отмечал один из друзей^17.

В день объявления о раздельном проживании Сноудон улетел в Австралию, где готовилась выставка его фотографий. В Сиднее он выступил на телевидении с подготовленным заявлением. Со скорбным видом он сказал: «Конечно, меня бесконечно печалит то, к чему мы пришли. Я хотел бы подчеркнуть три вещи: во-первых, я молюсь, чтобы наши дети поняли нас; во-вторых, я желаю принцессе Маргарет всяческого счастья в будущем; в-третьих, со всем смирением я хочу выразить мою любовь, преклонение и уважение, которое я всегда буду испытывать по отношению к ее сестре, ее матери и всей королевской семье»18. Это была превосходная PR-акция, и принцесса Маргарет ее холодно прокомментировала: «Никогда в жизни не видела лучшей актерской игры».

Что касается Родди, он благоразумно затаился на ферме своей подруги Дианы Силенто, бывшей жены актера Шона Коннери. В кратком заявлении пресс-агентству он сказал: «Я очень сожалею о причиненных неудобствах Ее Величеству Королеве и королевской семье, к которым я испытываю чувства глубочайшего уважения, восхищения и преданности». Он поблагодарил свою семью и друзей за поддержку и затем попросил оставить его в покое. Но этого не случилось.

Тем временем Маргарет зализывала свои раны, проводя время с матерью в Роял-Лодж, или с друзьями, которые скрашивали ее долгие и одинокие дни в Кенсингтонском дворце. Королевские функции, или, как любила говорить королева-мать, devoir, стали тем эликсиром, который вернул ее к жизни. Принцесса посетила с визитом Монако, Марокко, а также Кипр, Италию и США. Порой вечера оживлялись присутствием Элтона Джона, который очаровал и принцессу, и ее мать. По их просьбе он давал частные концерты в Роял-Лодж. Пожалуй, самым ярким событием того трудного года стал фантастический праздник на Мюстик в честь 50-летия Колина Теннанта, на котором Маргарет присутствовала в качестве почетной гостьи. Перед костюмированным балом под названием «Золотая ночь» на острове, который к тому времени уже стал местом для избранных, Колин велел покрыть песок и пальмы золотой краской. Конечно, гвоздем программы стали золотые наряды гостей, и принцесса, покрыв темной краской кожу, выглядела весьма соблазнительно в украшенных драгоценностями кафтане и тюрбане. Она танцевала всю ночь напролет, но не с Родди, который остался в Англии и готовился к получению диплома по садоводству, а с еще более молодым человеком, художником Эндрю Хьюкином, резидентом острова.

На следующий год на Мюстик приехали королева и принц Филипп. Они прибыли на борту королевской яхты «Британия» во время празднования серебряного юбилея в ноябре 1977 года. Если этот визит означал примирение и шанс показать сестре, что остров не являлся карибским аванпостом Содома и Гоморры, то задача была выполнена полностью. После осмотра поместья Les Jolies Eaux и пикника на пляже королева решила окунуться (большая редкость для нее) в заливе Макарони. Принц Филипп занялся подводным плаванием в заливе Черного Песка, где ему удалось увидеть появление на свет детенышей акул. Внимание королевской пары во время экскурсии по островному «царству» Маргарет, которую для них провела хозяйка, привлекла одежда островитян, а именно костюмы времен королевы Виктории. «Я не предполагала, что на Мюстик существует машина времени», – заметила несколько ошеломленная королева сестре^19. Маргарет пояснила, что мать Колина Теннанта закупила по дешевке старые маскарадные костюмы для местных, полагая, что это будет забавно.

Несмотря на предположения прессы, что Родди непременно окажется на острове во время краткого визита королевы, он в это время только летел на самолете из Лондона и предполагал присоединиться к принцессе позднее, уже после отъезда Елизаветы и принца Филиппа. Родди сидел на Барбадосе в ожидании стыковочного рейса на Мюстик, когда королевская свита поднималась на борт «конкорда», отправляющегося в Лондон. Зоркие фотографы углядели Родди, когда он садился в вертолет. Стажера-садовода тут же обвинили в попытке привлечь к себе внимание. Он объяснил совпадение «ужасной нестыковкой».

Королева не одобряла Родди, но он по-прежнему оставался центром жизни Маргарет, возвращая ей душевное равновесие и поднимая упавший дух. Они стали больше появляться на публике, вместе ходили в театр, где однажды к ним присоединился друг Маргарет, лорд Сент-Джон-Стивас; вместе плавали в бассейне Букингемского дворца и принимали гостей в Кенсингтонском дворце. Когда гости Маргарет привыкли к отсутствию Тони, они нашли ее нового любовника вполне приемлемым, забавным и заботливым по отношению к принцессе. После многих лет оскорбительного отношения со стороны Тони эта черта имела особенно важное значение.

Садовник хотел расширять поле своей деятельности. При поддержке принцессы он попытался заработать на своих вокальных данных и подписал контракт на запись альбома с несколькими незатейливыми песенками. Альбом под названием «Родди» много комментировался и обсуждался в прессе, промелькнул в хит-параде Би-би-си и канул в Лету. Однажды Родди удалось спеть дуэтом с Петулой Кларк на французском телевидении. Вслед за этим последовало заманчивое предложение о работе, связанной с продвижением скандального ночного клуба Bennett в Баттерси на юге Лондона.

Разумеется, Родди обвинили в монетизации отношений с принцессой, которая оставалась его самой горячей поклонницей. Закончив свои дела, в марте он улетел на Мюстик, где Маргарет, как обычно, проводила свой весенний сезон. Несколько часов спустя после прилета у него началось желудочно-кишечное кровотечение. Так как ситуация грозила непредсказуемыми последствиями, его отправили в больницу для обследования на Барбадосе. Через пару дней больного навестила принцесса. Родди медленно поправлялся, а Маргарет проводила время на пляже, загорая. И снова момент оказался совершенно неподходящим.

Негативные истории в прессе о гоняющейся за удовольствиями, потакающей своим прихотям принцессе и ее молодом любовнике прочно укоренились в умах обывателей. Болезнь Родди совпала с парламентскими слушаниями вопроса о выдаче содержания членам королевской семьи по Цивильному листу, который оплачивался из карманов налогоплательщиков. Один из членов парламента назвал принцессу «королевским паразитом». Другой указал на то, что за предыдущие три месяца она всего лишь восемь раз присутствовала на протокольных мероприятиях, что обошлось в £14 000. Родди тоже подлил масла в огонь, когда по возвращении в Британию заявил репортерам: «Я буду продолжать видеться с принцессой, когда и где захочу. Пусть все критикуют – мне все равно. Конечно, я ни в малейшей степени не верю в разговоры о том, что принцесса Маргарет могла сделать что-то, что повредило бы репутации королевской семьи»20.

Члены парламента, церковь и общественное мнение полагали иначе. В отличие от истории с Таунсендом и романа со Сноудоном Маргарет теперь имела двух детей и жила отдельно от мужа. В глазах общественного мнения вина за распад брака главным образом лежала на ней, а Родди Ллевеллин рассматривался как подстрекатель к распущенному поведению. Волна осуждения и недоброжелательства докатилась до ворот дворца и сильно беспокоила королеву и ее советников. При всей своей любви к младшей сестре она не понимала ее одержимости человеком, который был гораздо моложе и, по ее мнению, не заслуживал ни ее внимания, ни любви. В апреле бульварная газета Sun утверждала, что королева поставила сестру перед выбором: королевские обязанности или любовник. «Брось Родди или уходи» – кричал заголовок^21. Сенсационная новость оказалась ложной. Вопрос никогда не ставился так остро, однако это не отменяло его актуальности. Несомненно, королева беспокоилась о сестре и понимала, что та переживает не самые лучшие времена. Один из ее друзей говорил историку Бену Пимлотту: «Королеве порой приходилось трудно с принцессой Маргарет. Она задавалась вопросом: «Что мне с ней делать?»22

Бывший личный секретарь лорд Чартерис признавал: «Она считала, что принцесса плохо себя ведет»23. Предыдущий премьер-министр Гарольд Уилсон даже предложил отложить свою отставку, чтобы заняться трудной семейной проблемой. Теперь этот деликатный вопрос перешел к мягкосердечному Джеймсу Каллагану. Среди вариантов решения обсуждался вопрос, не вычеркнуть ли принцессу из Цивильного листа и не предоставить ли ей возможность жить как частное лицо. По сведениям газеты Daily Telegraph, королева категорически возражала против этого предложения, аргументируя это тем, что сестра много сделала как для нее, так и для монархии. Она настаивала на том, что Маргарет обвинили незаслуженно. На этом и остановились – на какое-то время^24.

Но факт близости Родди представлял собой опасность. Опрос общественного мнения, опубликованный в апреле 1978 года, показал, что три четверти опрошенных считали отношения с Родди вредными для репутации Маргарет как члена королевской семьи^25. Подсознательно многие задавались вопросом: если бы любовник оказался старше и богаче, была бы общественная реакция столь резкой?

По общему мнению, Маргарет представляла собой несимпатичный образ женщины весьма зрелого возраста, которая имела любовника намного моложе себя. Это вызывало антипатию и желание ее проучить. Здесь явно прослеживались двойные стандарты. В то время как имена Сноудона и его пассии практически не встречались в печати, Маргарет и ее молодой любовник не сходили со страниц газет. Ее судили гораздо более сурово из-за ее пола. В те времена общественное мнение дружно осуждало женщин, подобных Маргарет.

Климат тоже играл свою роль. В то время как у англичан зуб на зуб не попадал от холода, росло беспокойство по поводу возможных забастовок, а мусор горами скапливался на улицах, вид нежившейся на пляже Маргарет вызывал раздражение, так же как и снимки Родди, направлявшегося на «роллс-ройсе» с водителем в аэропорт Хитроу.

После стычек разъяренных местных жителей с завсегдатаями ночного клуба Bennett в Баттерси его двери навсегда захлопнулись перед Родди, так как он считался лицом этого провального заведения, хотя это было не совсем так. Он снялся с места и улетел в Марокко.

Развод и агрессивность прессы по поводу отношений с Родди сильно сказались на здоровье Маргарет. Она не смогла присутствовать на церемонии конфирмации дочери 5 апреля 1978 года из-за сильного гриппа, а затем, после краткой передышки, оказалась в медицинском изоляторе больницы короля Эдварда VII с гепатитом. Доктора рекомендовали ей бросить спиртное и перейти на ячменный отвар. 10 мая, накануне выписки из больницы, из Кенсингтонского дворца последовало официальное заявление о расторжении брака. В нем говорилось, что после двух лет раздельного проживания королевская пара «пришла к соглашению, что их брак должен формально завершиться». На следующий день ее выписали из больницы, и вид только что разведенной принцессы привел многих в шок. Маргарет выглядела тусклой и изможденной женщиной средних лет. Образы маленькой озорницы и роскошной женщины ушли в прошлое. По совету докторов она отложила все свои официальные мероприятия на месяц.

В нынешнем недееспособном состоянии принцесса вряд ли могла оказать поддержку королеве. Однако в заявлении о разводе она ясно дала понять, что не собирается снова выходить замуж и намеревается посвятить оставшуюся жизнь служению короне.

Родди, находящийся в Марокко, поддержал это заявление. Он заявил журналистам, что никогда не женится на принцессе Маргарет по причинам личного характера. Это вызвало у всех вздох облегчения. В качестве последнего штриха он добавил: «Я ни в коей мере не считаю себя ответственным за развод»26.

Летом 1978 года Маргарет окрепла настолько, что поехала в Глен, где вместе с Родди и Гленконнерами отпраздновала их пятую годовщину. Свой 48-й день рождения она отмечала в Балморале. В сентябре принцесса оказалась в южной части Тихого океана, где от имени королевы присутствовала на праздновании предоставления независимости острову Тувалу. Здесь болезнь снова ее подкосила. Принцесса находилась на борту новозеландского фрегата Otago, когда посреди ночи ей стало трудно дышать и она впала в беспамятство от резко подскочившей температуры. На этот раз ее настигла тяжелая форма вирусной пневмонии. Позже она признавалась: «Я чуть не умерла»27. Ее отвезли в ближайшую больницу в Сиднее, где Маргарет пролежала девять дней, а потом продолжила рабочий визит. Принцесса, в противовес своей репутации, твердо решила никого не подводить, хотя у нее имелись все основания, чтобы отменить турне.

Из-за гедонического стиля жизни, молодого любовника и страсти к тропикам она казалась экстравагантной, непредсказуемой и распущенной. Возможно, это соответствовало действительности. После развода ее образ жизни стал темой множества публикаций, документальных фильмов и даже полнометражного художественного кино, в которых изображалась ее якобы распутная жизнь. Образ женщины, любившей балет, театр и религиозные дискуссии, ушел в небытие.

Краткое знакомство Маргарет с британским гангстером и по совместительству актером Джоном Биндоном на Мюстик в начале 70-х послужило поводом для нового взрыва интереса. Спустя несколько лет, в 1978 году, Биндона признали невиновным в убийстве другого бандита из Ист-Энда, Джона Дарке. После его освобождения подружка Биндона, дочь баронета Вики Ходж, подписала контракт на £40 000 с бульварной газетой Daily Mirror на публикацию серии статей о его жизни, с акцентом на его якобы имевшую место связь с принцессой Маргарет.

Биндон, не стесняясь, хвастался пляжным сексом с принцессой. Ходж подтверждала его истории. Она говорила, что, когда они впервые встретились на острове за ланчем, принцессу заинтриговали его «акцент кокни, рифмованная брань и грязные шутки»28. Ходж вспоминала: «Когда я увидела их вместе, их, как магнитом, тянуло друг к другу, физика там явно присутствовала. Это было ясно по языку их тел. Подружка я или не подружка – это ничего не меняло. Это было что-то вроде «сгинь, малышка». Биндон утверждал, что по возвращении в Лондон встречи с принцессой продолжались. Ее машина привозила его во дворец для совместных увеселений.

Несмотря на интимно-сладострастный характер мемуаров, рассказанные в них истории по большей части или преувеличены, или придуманы. Биндон приехал на остров в качестве гостя Даны Гиллеспи, которая делила дом с композитором Лайонелом Бартом. Теннант пригласил Дану присоединиться к принцессе за ланчем вместе с друзьями. Во время ланча принцессу действительно развлекал Биндон. По словам Даны, он был «невероятно уморителен. Мэм вовсю веселилась». Однако они никогда не совершали уединенных прогулок. «Нас было всего несколько человек, и мы все время сидели за столом»29.

В последующие годы история зажила собственной жизнью и вдохновила создателей документальных фильмов. Она даже стала частью сюжета в полнометражном фильме 2008 года под названием «Ограбление на Бейкер-стрит», где британские секретные службы использовали преступников для проникновения в банк, а цель состояла в том, чтобы выкрасть компрометирующие снимки Маргарет и Биндона, занимающихся сексом.

Нельзя не признать, что жизнь на Мюстик отличалась от церемонии чаепития в залитом солнцем саду у викария. На первой странице бульварного издания News of the World оказалась фотография, сделанная принцессой. Она представляла обнаженных Родди, Колина Теннанта и островного менеджера Николаса Куртни на пляже.

Фотография подняла бурю страстей в прессе, но самой болезненной для принцессы оказалась новость после возвращения из официальной поездки в Японию в декабре 1978 года. Она узнала, что Тони и его любовница Люси Линдсей-Хогг оформили брак в Кенсингтонском отделе регистрации. Маргарет потрясло, как быстро он снова женился, ведь прошло всего пять месяцев после их развода. Это событие завершило год, который Маргарет назвала «худшим» в своей жизни.

Последний удар нанесла королева-мать. Она пригласила Тони приехать в Роял-Лодж на праздничный обед. Если семья по-прежнему, по ее мнению, идеализировала бывшего мужа, то лучшего подтверждения тому, что она никогда не примет Родди, не найти. Однако присутствие Родди в ее жизни все больше вызывало смешанные чувства. С одной стороны, он оказывал ей нужную поддержку и утешение, но, с другой, часто попадал на страницы газет по весьма скандальным обстоятельствам. На Новый год его арестовали за вождение в пьяном виде, оштрафовали и лишили прав на полтора года. А это ударило по его садоводческому бизнесу. Позднее в том же году муж актрисы Наймы Келли, которую Родди отвозил домой в день ареста, по слухам, называл его в качестве соответчика в деле о расторжении брака. История оказалась «уткой», но кричащие заголовки делали свое черное дело.

Принцесса тоже не отставала. Вскоре после убийства графа Маунтбеттена в Ирландии осенью 1979 года Маргарет полетела в США в двухнедельный тур по сбору средств для Королевской оперы. На официальном ужине в Чикаго она сидела рядом с мэром Джейн Бирн, которая упомянула, что присутствовала в составе американской делегации на похоронах Маунтбеттена в Лондоне. «Ирландцы – да они свиньи», – как говорили, ответила принцесса. Возмущенная ирландка Бирн рано покинула прием. Хотя личный секретарь принцессы опубликовал заявление с отрицанием этих слов, однако дело не удалось замять. Американцы ирландского происхождения вышли с демонстрациями на улицы Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Меры безопасности усилили до максимального, президентского, уровня из-за раскрытого заговора ИРА, имевшего целью убить Маргарет в Лос-Анджелесе. Планируемый визит в Вашингтон на следующий год отменили из-за угрозы демонстраций в поддержку Ирландской республиканской армии.

В королевской семье смирились с тем, что Родди утешал принцессу, но монархия платила за это дорогую цену. Хотя королева-мать иногда принимала Родди в Роял-Лодж (все ради спокойной жизни), королева отказывалась приглашать его в свои резиденции. Родди встретился с ней лишь однажды и при очень щекотливых обстоятельствах. Как-то, будучи в Роял-Лодж, он, в одной рубашке и трусах, искал няню детей Сноудонов Верону Самнер, чтобы та пришила ему пуговицу. Когда он в конце концов нашел ее, она разговаривала с королевой. «Пожалуйста, простите меня, мадам, я ужасно выгляжу», – пробормотал Родди. «Не беспокойтесь, я сама не в лучшей форме», – вежливо ответила королева, выходя из комнаты^30.

Ситуация достигла критической точки в 1980 году, когда планировался 50-летний юбилей Маргарет. Родди все еще присутствовал в жизни принцессы, сопровождая ее и детей в театр, на вечеринки и другие мероприятия. В семье возник конфликт по поводу его приглашения на день рождения принцессы.

Семья решила отметить дату точно в срок, 21 августа, в Балморале, без Родди. Но 4 ноября предполагалось отметить день рождения еще раз, в отеле Ritz, уже в компании друзей принцессы. Конечно, Маргарет хотела, чтобы Родди включили в привилегированный список из 40 гостей, приглашенных на торжественный ужин. Однако ее сестра не желала его видеть даже среди 100 других гостей, приглашенных позже на танцы. Она понимала, что одно его присутствие отодвинет на второй план само торжество.

Всю свою жизнь королева потакала сестре, но всему есть предел. Роман с Родди служил предметом глумления и вызывал смех одновременно. Любовная связь, расцветшая во время разрыва, раздельного проживания, а потом и развода с лордом Сноудоном, ложилась пятном на имя и репутацию Маргарет. Когда она в год своего пятидесятилетия посетила с визитом Канаду, 23 июля газета Toronto Sun выступила с резкой передовицей: «Она явилась на Запад, и ей оказывают почести на самом высоком уровне, как будто она представляет из себя что-то особенное, а не Королевскую Распутницу, которая своим поведением утратила все права на уважение и почет».

Такого рода критика со стороны сверхкорректной канадской прессы заставила нервничать Букингемский дворец. Присутствие Родди становилось опасным, оно пятном ложилось не только на имя и репутацию принцессы Маргарет, но и в целом на монархию. С момента развода Маргарет многолетняя слава дома Виндзоров как модели образцовой семьи стремительно улетучивалась. А наличие Родди еще больше подрывало доверие общества к монархии. Если бы он оказался на праздновании, где присутствовала королева, это расценили бы как его официальное признание.

Королева четко дала понять Маргарет, что защиту монархии она ставит выше ее интересов. Она прежде всего была сувереном и только потом – сестрой. В течение многих лет королева делала все от нее зависящее, чтобы поддерживать отношения с мужчинами в жизни Маргарет. Но не в этот раз.

Эксцентричное и все более эпатажное, рассчитанное на шумиху поведение любовника Маргарет составляло одну сторону проблемы. Важнее было то, что королева ставила ему в вину его очевидную роль в первом за 400 лет разводе в королевской семье. Превыше всего королева ставила монархию, а не семью, хотя, по большому счету, они составляли единое целое. Своей позиции королева не поменяла и в последующие десятилетия. Многие годы после развода принца и принцессы Уэльских в 1996 году королева и ее придворные отказывались принимать Камиллу Паркер-Боулз, возлагая на нее часть ответственности за распад брака «из волшебной сказки».

Возможно, впервые в жизни сестры серьезно поссорились, хотя в тот август об этом никто не догадывался. Вместе они приняли участие в праздновании 80-летнего юбилея королевы-матери и принимали цветы от ее поклонников в Кларенс-хаусе. Обстановка разрядилась, когда сестры пришли к компромиссу. Выручили всегда готовые к услугам Теннанты. Предполагалось, что они сядут за главным столом, но они согласились сначала поужинать где-нибудь с Родди, а затем присоединиться к менее важным гостям на танцах. Весь вечер Родди обходил королеву и принца Филиппа стороной, и только после их ухода пригласил принцессу Маргарет на танец^31. Многие гости задавались вопросом, как долго продлится эта становившаяся все более щекотливой ситуация. Но ждать оставалось недолго.

Уже на дне рождения Маргарет Родди готовил для нее сюрприз. Несколькими неделями ранее, 9 октября, на вечеринке в ночном клубе Stringfellows, где он отмечал свой 33-й день рождения, Родди вновь встретился с симпатичной моделью, темноволосой Татьяной («Таней») Соскин. Маргарет на вечеринке не присутствовала, чтобы избежать обвинений в злоупотреблении дружбой с принцессой. Вскоре Родди и Таня стали встречаться и через несколько месяцев решили пожениться. Родди сообщил об этом Маргарет в феврале 1981 года, когда они отдыхали на Мюстик. Новость повергла ее в шок, но она взяла себя в руки и продемонстрировала полное понимание и снисходительность. Она даже убеждала Родди не тянуть с помолвкой. После возвращения с острова она жизнерадостно заметила: «Я очень за него рада. В любом случае, я не могла бы больше содержать его»32.

Маргарет организовала небольшой званый обед в Кенсингтонском дворце для Родди и Тани незадолго перед тем, как они объявили о помолвке 4 апреля 1981 года.

Заканчивая восьмилетние отношения с Родди, принцесса Маргарет заметила: «И снова я там же, где начинала с Питером, но на этот раз разведена я»33.

Возможно, она потеряла друга, компаньона и частично любовника, но она вновь обрела сестру. С этого момента Маргарет сосредоточилась на поддержке королевы, прекрасно понимая, что всегда будет в ее тени. Это была ее судьба. Она подвела итог так: «По-прежнему играю вторую скрипку после всех этих лет и полагаю, что так будет вплоть до могилы»34.

Она и помыслить не могла, что в 1982 году появится некто, кто затмит всех, включая ее сестру.

Глава 12

Бутон и Роза

Теперь такое сравнение могло бы вызвать снисходительную улыбку на ее лице. Когда родился принц Чарльз, ее статус в королевской иерархии сильно понизился, она навсегда стала «тетушкой Чарли». Когда же он выбрал в невесты леди Диану Спенсер, принцессу Маргарет тихо отправили в отставку. Любимой игрушкой для прессы стала Диана. В прежние дни, когда сестру королевы превозносили за красоту и ослепительность, она состязалась на равных с голливудской дивой Элизабет Тейлор. Но все осталось в прошлом. Кстати, когда Тейлор приехала в Лондон в 1982 году для участия в театральной постановке, на встречу с ней снарядили принцессу Уэльскую.

К некоторому облегчению Маргарет пресса потеряла к ней интерес, хотя ее, как и королеву, все больше беспокоило то, что под прицел журналистов попала соседка по Кенсингтонскому дворцу. Королева даже вежливо просила газетчиков, специально приглашенных в Букингемский дворец, уважать право на частную жизнь нового члена «Фирмы». Маргарет тоже старалась помочь Диане освоиться. Она ездила с ней в театр, за покупками, оказывала поддержку на протокольных мероприятиях, в общем, всячески вводила ее в курс придворных дел. Диана высоко оценивала своего королевского ангела-хранителя. «Я всегда обожала Марго. Она мне безумно нравилась, и с первого дня я почувствовала ее замечательное ко мне отношение», – говорила Диана^1. Когда она возвращалась из больницы с новорожденным Уильямом, Маргарет созвала свой штат, и все выбежали во двор, приветственно махая платками и чайными полотенцами проезжавшей мимо них машине с матерью и младенцем.

Многое, через что пришлось пройти Диане, повторяло собственный путь Маргарет. Когда молодая принцесса говорила, что одежда не является для нее приоритетом, это отражало мнение старшей. Маргарет вспоминала: «Журналисты, пишущие о моде, предпочитали видеть ее, так же как и меня, каким-то выдуманным персонажем из «Династии»2. «Диана из «Династии» – так порой звучали заголовки статей о предпочтениях в моде молодой жены Чарльза.

Когда новобрачная вернулась из свадебного путешествия в августе 1981 года, Маргарет помогла ей вникнуть в нюансы летней жизни в Балморале, где собирался весь королевский клан. Однако с самого начала Диана чувствовала себя там чужой. Муж всегда слушал мать и королеву-мать, оставаясь равнодушным к ее нуждам. Она предпочитала оставаться в своей комнате, когда вся остальная семья собиралась на барбекю, и это был первый сигнал о том, что не «все в порядке в датском королевстве».

Принцесса Маргарет старалась помочь. Она говорила королеве, что Диане трудно приспособиться к своей роли, и просила ее о снисходительности. «Дай ей возможность делать то, что ей нравится, – говорила Маргарет, чувствуя, что сестра относилась к невестке слишком категорично. – Оставь ее в покое, и с ней будет все в порядке»3. Королева, стремившаяся по возможности избегать семейных конфронтаций, вняла совету сестры.

Как бы вначале ни симпатизировала Маргарет Диане, поддержка королевы стояла для нее на первом плане. Когда Родди окончательно канул в прошлое, Маргарет превратилась в женский вариант преторианского гвардейца[28]. Она делала и говорила вещи, которые в силу различных политических и дипломатических причин не могла сказать или сделать сама королева.

Маргарет могла устрашать, выводить из себя и доводить до белого каления, но королева любила ее за острый ум, молниеносную реакцию и язвительный юмор.

В глубине души Елизавета радовалась, когда Маргарет одерживала верх в спорах с ее напыщенным мужем, Филиппом. Королева, Маргарет и королева-мать составляли единое и нерушимое трио. Они почти ежедневно общались по телефону, иногда по-французски, а иногда подражали его акценту. Каждая жила своей жизнью и вращалась в своем кругу, но они всегда могли положиться друг на друга. Как отмечал личный секретарь Маунтбеттена Джон Барретт, «королевская семья сосредоточена на себе и неохотно впускает туда чужаков. Особенно это относится к королеве, она может расслабиться только в окружении тех, с кем чувствует себя непринужденно»4. Ни с кем другим Елизавета не чувствовала себя так непринужденно, как с Маргарет, несмотря на то, что их характеры представляли полную противоположность друг другу. Королева мирилась со многими недостатками Марго, которые не потерпела бы ни в ком другом.

Подобно принцессе Елизавете, которая поклялась посвятить всю жизнь, будь она короткой или длинной, монархии, принцесса Маргарет в новом десятилетии дала такую же клятву. «Все, что я делаю, – я делаю в поддержку и помощь королеве»5. Новый год она начала с операции по удалению второго подбородка. Она сбросила вес и теперь могла одеваться более стильно и ярко.

С постройневшей фигурой и обновленным лицом она казалась более уверенной в себе. Если королева хранила пожизненную верность своему стилю, Маргарет же, по мнению одного обозревателя моды, выглядела «удивительно стройной, даже блистательной, с мягкой волной волос на голове, красной помадой на губах и непринужденной улыбкой»6.

В течение 1980 года Маргарет занималась официальными делами. От имени сестры она посетила Западную Германию, Дальний Восток и Канаду. В путешествиях с ней всегда была маленькая фотография сестры в серебряной рамке, которую она либо вешала на стену, либо ставила на маленький столик. В Британии ее ежедневник заполняли предстоящие визиты, в большинстве своем неофициальные, в благотворительные учреждения, военные части и другие организации, с которыми она поддерживала многолетние связи. Многие из этих функций имели второстепенную важность. «Все государственные чиновники на одно лицо», – как-то заметила она. Теперь же это было все, что ей оставалось в жизни.

Маргарет была первой в королевской семье, кто посетил больных СПИДом, – правда, никто этого не заметил. Задолго до того, как Диана попала на первые страницы мировых газет, пожав руку больному СПИДом в больнице Миддлсекса в апреле 1987 года, Маргарет обнимала пациентов в Лайтхаусе – центре по борьбе со СПИДом в западном Лондоне.

На следующий год посвежевшая и раскованная Маргарет приняла участие в программе популярной радиопередачи «Диски на необитаемом острове». Несмотря на свою приверженность стилю соул – она любила, надев парик, во весь голос распевать хит Софи Такер «Red Hot Mama», – на передаче принцесса сделала патриотический выбор в пользу «Правь, Британия» и «Песни о Шотландии». Она пошутила, что если бы оказалась одна на необитаемом острове, то принялась бы танцевать, как балерина, и «возможно, это выглядело бы красиво», поскольку на нее, наконец, никто бы не смотрел»7.

Впервые в жизни ее отношения с мужчинами не вызывали скандалов. Подходящие по возрасту, благоразумные и с соответствующим положением, ее друзья не делали сенсационных газетных заголовков. Ее имя связывали с богатым итальянским банкиром Марио д’Урсо несколькими годами младше ее. Она гостила на его семейной вилле в Амальфи. Затем появился ирландский владелец недвижимости и антиквар Нед Райан. Используя свое красноречие, он выманил Маргарет из постели раньше ее обычных 11 часов. В шесть тридцать утра они ездили на антикварный рынок в Бермондси, известный первоклассными серебряными вещами. Он стал своего рода ее придворным шутом, она обожала его болтовню, и ей нравилось разгуливать инкогнито ранним утром. Возможно, самым серьезным поклонником был выходец из Итона, бизнесмен Норман Лонсдейл. Вдовец, прямой потомок герцога Веллингтона, он сопровождал ее в поездках в Италию, и они часто вместе ужинали в Лондоне.

В 1992 году любовный круг замкнулся, когда полковник авиации Питер Таунсенд посетил Кенсингтонский дворец и встретился с принцессой после 34 лет разлуки. Он сильно постарел, поседел и утратил свою живость. На вопрос, каким она его нашла, Маргарет ответила просто: «Он совсем не изменился»8. После обеда и долгой беседы на диване они окончательно распрощались с прошлым и больше никогда не встречались.

Ее отношения с высокопоставленным чиновником Дереком Дженнингсом чуть не привели к разладу в отношениях с семьей. Он занимал высокий пост в Департаменте по вопросам окружающей среды, потом принял католичество и стал священником. Беседы с ним пробудили в Маргарет, выросшей в традициях Высокой церкви, желание обратиться в католицизм. Ужин, который он организовал в своем доме в Челси в 1988 году, Маргарет позже описывала, как «один из самых отрадных, удивительных и духовно насыщенных вечеров в [моей] жизни». Она вернулась в Кенсингтонский дворец под большим впечатлением. Когда-то, много лет назад, Маргарет делилась с кардиналом Хьюмом чувствами, которые ее переполняли после встречи с папой Пием XII. Она так волновалась, что не могла унять дрожь. С той поры ее интерес к католицизму нарастал. Принцесса неоднократно посещала личный сад папы. Ее увлекала перспектива присоединения к католической церкви с ее пышными обрядами, но, по словам отца Дженнингса^9, преданность королеве, которая являлась верховным правителем англиканской церкви, не позволила ей сделать этот шаг. В который раз личные желания Маргарет отходили на второй план, если они шли вразрез с нуждами государства. Шесть лет спустя жена ее двоюродного брата, графиня Кентская, стала самым значимым представителем королевской семьи, принявшим католицизм.

Безусловно, королева оценила решение сестры остаться верной Высокой церкви. К 60-летию Маргарет и в подтверждение ее заслуг 21 августа 1990 года королева наградила ее Цепью королевы Виктории, высшей наградой ордена Королевы Виктории. Он даруется монархом как «личный знак высочайшего уважения и почета». Из десяти ныне живущих награжденных шесть являются бывшими или действующими главами государств. В королевском мире, где все решает место, прецедент, титул, ленты, медали и подвязки, эта награда действительно стала особым знаком, жестом любви и уважения со стороны старшей сестры. В Британии церемония награждения проходит в Букингемском дворце. Лица, удостоившиеся ордена за достижения, заслуги или долгую службу, обычно получают наградные знаки из рук королевы или другого старшего члена королевской семьи. Наградной лист включает рыцарей, кавалерственных дам и другие титулы ордена Британской империи. Слово империя регулярно подвергается критике как анахронизм, но менять его пока никто не собирается. Время от времени орденом награждаются выдающиеся деятели из США, например, филантроп Билл Гейтс, который стал почетным рыцарем в 2005 году.

Последующие несколько лет сблизили сестер подобно тому, как это было во время войны. В неблагоприятных обстоятельствах их сплачивала общая цель, и Маргарет снова и снова доказывала свою лояльность и преданность сестре, выражая готовность разделять с ней тяжесть короны. «Королева всегда стояла у нее на первом месте, – говорила ее фрейлина Джейни Стивенс. – Она говорила «моя бедная сестра», когда что-то шло не так»10.

К счастью для Елизаветы, Маргарет находилась рядом в 1992-м, «ужасном году» для королевы. Худший в ее жизни год начался с разрыва между герцогом и герцогиней Йоркскими и продолжился разводом дочери принцессы Анны и капитана Марка Филлипса. За этим последовал опустошительный пожар в Виндзорском замке в ноябре. Когда королева в зеленом плаще и шляпе приехала взглянуть на дымящиеся руины, она выглядела совершенно потерянной. Замок, легенда британской истории, был для нее домом бо́льшую часть ее жизни. Она укрылась в Роял-Лодж и провела выходные с Маргарет и матерью, надеясь найти у них утешение. «Символичность пожара в Виндзорском дворце была ясна всем в семье», – вспоминала Диана^11.

Роковой год завершился в декабре разрывом между принцем и принцессой Уэльскими. А до этого, в июне, вышла книга «Диана: ее истинная история», в которой рассказывалось о переживаемых ею в королевской семье трудностях, а также о многолетней связи ее мужа с замужней женщиной. Несколько недель спустя произошел скандал с так называемыми пленками Осьминожки. Телефонный разговор между Дианой и влюбленным в нее Джеймсом Гилби (он называл ее Осьминожка), в котором она критиковала королевскую семью, тайно записывался. Это привело к очередным разборкам с горящими щеками в королевской семье, но этот случай не шел ни в какое сравнение с позором, который навлекла на королевский дом герцогиня Йоркская. В прессе опубликовали снимки, где Джон Брайан, «финансовый советник» герцогини, лобызал пальцы ее ног у бассейна на вилле на юге Франции в присутствии двух ее малолетних дочерей, принцессы Беатрис и принцессы Евгении.

К несчастью для Ферги[29], сенсационная публикация в воскресной газете совпала с ее визитом в замок Балморал, где обсуждались условия ее содержания после расставания с принцем Эндрю. Она спустилась к завтраку, когда все в гробовом молчании читали статью со скандальными снимками на первой полосе.

Много лет спустя Ферги так описывала неловкую сцену за завтраком: «Можно точно сказать, что овсянка у всех остыла. Широко раскрытые глаза взрослых были прикованы к страницам Daily Mirror, от которых они не отрывались, полуоткрыв рты»12.

Маргарет отмечала, что у Ферги не было выхода. «А что было делать? – говорила она. – В любом случае всех ожидали внизу к завтраку»13. Прочитав статью в одиночестве в гостиной, королева вызвала к себе Ферги. Как вспоминала ее подруга и писательница Ингрид Сьюард, «королева была в ярости, в абсолютной ярости. Думаю, отчасти из-за того, что она любила Ферги. Она просто не верила, что Ферги могла так глупо поступить»14.

Филипп высказался без обиняков: «Тебе теперь либо в монастырь, либо в психушку»15.

За первым залпом последовали другие. Маргарет, сама когда-то бывшая предметом скандальных снимков, послала Ферги гневное письмо, в котором писала: «Вы навлекли такой позор на семью, который даже трудно себе представить. И ни капли раскаяния после этих постыдных снимков. Не сомневаюсь, что вы даже не думали об ударе, который наносите нам всем»16.

Ферги, конечно, не могла не заметить лицемерия. В конце концов, она понятия не имела о компрометирующих снимках, которые сделал французский папарацци, проводивший целые дни в засаде в кустах. Маргарет же сама фотографировала на Мюстик троих мужчин, гарцевавших перед ней в голом виде. Уж не говоря о другом конфузе – письмах, которые Маргарет посылала своему любовнику, пианисту-любителю Робину Дуглас-Хоуму. Все это прекрасно понимала сбившаяся с пути истинного герцогиня. Она смотрела на собравшуюся компанию и думала про себя: «Да пошли бы вы все, во имя Всевышнего»17.

Однако письмо с нагоняем от Маргарет расстроило Ферги до слез. В ответ она послала принцессе огромный букет цветов, надеясь на прощение, но букет возвратился обратно. Маргарет никогда не любила шумную и энергичную рыжеволосую Ферги, она считала ее простоватой и расчетливой выскочкой. С возрастом принцесса все больше увлекалась игрой в гранд-даму и свысока смотрела на дочь менеджера игры в поло, служившего у принца Чарльза. Ее отсутствие на крещении дочерей Ферги, Беатрис и Евгении, носило явно демонстративный характер. Она несомненно согласилась бы с уничижительной характеристикой бывшего личного секретаря королевы лорда Чартериса: «Из Сары Фергюсон никогда бы не вышло принцессы королевских кровей, ни сейчас, ни в каком-либо другом возрасте»18. Он называл ее «вульгарнейшей из вульгарных, вульгарной и еще раз вульгарной». Это пришлось бы по душе Маргарет^19.

Принц Филипп тоже не относился к числу поклонников Ферги, но вот брак между принцем и принцессой Уэльскими он, по возможности, хотел бы сохранить. В 1992 году и позднее он написал Диане несколько писем, как обвинительных, так и задушевных. Маргарет, сама прошедшая через болезненный развод, полагала, что наилучшим выходом из конфликта между супругами Уэльскими стало бы немедленное расторжение брака. Она жаловалась, что принц Чарльз не пожелал ее слушать, когда она попыталась обсудить этот вопрос. «Когда я говорила с ним, я заметила, что его взгляд блуждает по комнате», – говорила она Кеннету Роузу^20. Принцесса осуждала решение принца признаться в адюльтере в топовой телевизионной программе в прайм-тайм, также как и его участие в документальном сериале на основе авторизованной биографии, написанной телеведущим Джонатаном Димблби и вышедшей в октябре 1994 года. Это событие совпало с историческим визитом королевы в Россию. Маргарет сильно обиделась за сестру, опасаясь, что ажиотаж вокруг книги Чарльза затмит долгожданный визит в Россию, но она забыла, что сделала то же самое, когда королева и принц Филипп находились с официальным визитом в Нидерландах в 1958 году. Тогда полковник авиации Питер Таунсенд нанес ей неожиданный визит в Кларенс-хаус, что смазало впечатление от королевского турне.

Если королева тянула время с вопросом о разводе герцога и герцогини Уэльских в тщетной надежде на их примирение, то Маргарет не питала никаких иллюзий на этот счет. Промедление только вредило монархии. Она жаловалась другу: «Бедные Лилибет и Чарльз сделали все, чтобы избавиться от злополучной девицы, но она никак не уйдет»21. В свете трагической смерти Дианы эти слова кажутся более жесткими, чем изначально предполагалось. Просто сестра королевы хотела, чтобы враждующие стороны осознали свою ответственность и начали бракоразводный процесс. Ее мнение о необходимости развода еще более окрепло после знаменитого телевизионного интервью Дианы в ноябре 1995 года, в котором она подвергла сомнению способность принца Чарльза стать королем и заявила, что в браке их было трое, что делало его «несколько тесноватым». В этом интервью она заявила о своем желании стать королевой сердец, что сильно задело королеву вместе с сестрой и побудило их действовать. Казалось бы, невинное замечание, но, принимая во внимание враждебность Дианы к королевской семье, его можно было трактовать как завуалированное унижение королевы.

В первое время после того, как супруги Уэльские разъехались, Маргарет оправдывала Диану. Она писала принцу Чарльзу, что не собирается разрывать отношений с его женой, живущей отдельно от него. Но все изменилось после того, как Диана публично раскритиковала королеву и ее мужа. Маргарет, бывшая прежде самым верным сторонником Дианы в королевской семье, написала ей «обидное и суровое» письмо после ее скандального участия в программе Би-би-си «Панорама». Она обвинила ее в предательстве всех, включая саму Маргарет. По словам принцессы, Диана совершенно не стремилась «сделать хоть малейшую уступку». Интересно, что принцу Чарльзу она письма не написала. А ведь он стал первым членом королевской семьи, публично признавшимся в незаконной любовной связи в популярной телевизионной программе. Маргарет делала именно то, на что жаловалась в период раздельного проживания и бракоразводного процесса со своим мужем, – во всех грехах винила неверную жену. По мнению же Дианы, ее скандальное интервью стало ответным шагом, каким бы неразумным он ни казался, на первую программу о ее муже.

Диану потрясла враждебность Маргарет. С этого дня сестра королевы стала ее самым ожесточенным критиком и безжалостным оппонентом. Она приветствовала решение королевы обратиться к паре с предложением развестись как можно скорее и поддержала ее решение аннулировать обращение «Ваше Королевское Высочество» к Диане.

Маргарет чувствовала себя оскорбленной и преданной после исторического интервью молодой принцессы. Она считала себя ее союзницей, советчиком и другом, потратила немало времени и сил на то, чтобы помочь Диане войти в мир королевского двора. Она советовала королеве, иногда вопреки здравому смыслу, потакать желаниям и капризам принцессы. И вот как та им отплатила! Она так бушевала, что после телеинтервью выбросила все журналы с Дианой на обложке. Отношения были разорваны полностью, даже детям Дианы она намекала о нежелательности дружеских контактов с «врагом». Дело дошло до того, что Диана передавала подарок новорожденному первенцу Сары через водителя Маргарет Дейва Гриффина^22.

Первая реакция королевской семьи на новость о трагической гибели Дианы в парижском туннеле в августе 1997 года объясняется ее сенсационными признаниями на телевидении и последующим разводом. Кроме наличия двоих сыновей, принцев королевской крови Гарри и Уильяма, она не имела никакого статуса в королевском клане и не поддерживала с ним контактов. Ее последняя встреча с королевой состоялась в марте предыдущего года. Маргарет и другие члены королевской семьи не виделись с ней несколько лет. Она представляла для них фигуру из прошлого, по существу, частное лицо, не имеющее отношения к королевской семье.

Различное поведение Маргарет и королевы в течение траурной недели говорит о разнице их приоритетов и общественного положения. Их отношение к смерти Дианы в те дни показало и различия в их характерах, и их конституционный статус.

Маргарет стала «вторым я» королевы, она часто говорила вещи, о которых королева думала, но которые не могла произнести вслух, поскольку была главой дома Виндзоров и государства. И в этом коренился конфликт.

Подобно сестре, принцесса Маргарет жалела принцев Уильяма и Гарри. «Ужасно потерять мать в таком возрасте, да и день рождения маленького Гарри всего через несколько дней», – сокрушалась она^23. Ее симпатия этим ограничивалась.

Во время первых обсуждений в Балморале вопроса, что следует предпринять, Маргарет высказывалась за то, чтобы семья минимизировала свое участие в похоронах и ограничилась самым необходимым. Она с горечью жаловалась по поводу «суматохи, которая поднялась из-за этой несчастной, вышедшей замуж за моего племянника»24.

Ее вердикт: частные похороны для частного лица. В этом она была не одинока. Королева-мать никогда не симпатизировала погибшей принцессе, она приняла сторону внука, принца Чарльза. Ее занимали правнуки, а не бывший член королевской семьи. Однако, видя огромные толпы людей, собравшихся за дворцовыми воротам, советники королевы самого высокого ранга, включая премьер-министра Тони Блэра, постепенно убедили королеву в необходимости организовать особенную церемонию похорон для особенной леди.

Во время недели, названной худшей в истории правления королевы, Маргарет продолжала оборонительные действия. Она верила, что выражает истинные чувства сестры, которые та, в силу своего положения, не могла озвучить.

Она считала, что гроб с телом Дианы не должен стоять в Королевской часовне, и возражала против того, чтобы британский флаг на Букингемском дворце был приспущен. Такое отношение все сильнее вызывало яростные нападки толпы, оплакивавшей смерть «народной принцессы».

Вернувшись в Кенсингтонский дворец, Маргарет жаловалась на запах гниющих цветов. Их было так много, что порой они скапливались до пяти футов высотой за воротами ее дома^25. Она недоумевала, почему «цветочный фашизм» стал определяющим в этой королевской истории. «Это похоже на битву у Пашендейля», – сетовала она в разговоре с Питером Стотнардом, редактором газеты Times, описывая затоптанные скорбящими толпами лужайки перед дворцом. От этого комментария веет невероятным бездушием, слишком циничным даже для Маргарет. Кроме того, высказав свое мнение журналисту, она не могла быть уверена, что ее слова не станут достоянием гласности. Грязь Пашендейля была символом бессмысленного военного сражения во время Первой мировой войны, в котором погибли тысячи солдат. Грязь же на территории Кенсингтонского дворца осталась после паломничества тысяч поклонников погибшей принцессы, пришедших выразить свое соболезнование. «История с Ди – это уже слишком, – продолжала она. – Цветы, разбросанные на дорожках, просто ужасны». После постоянных нападок на погибшую принцессу до и после похорон Маргарет вдруг развернулась на 180 градусов, и, когда речь заходила о неприязненной реакции общественности, она стала говорить, что выражала мнение самой Дианы. «Диане бы это не понравилось. Она бы не захотела всей этой шумихи и настояла бы на том, чтобы все цветы отправили в хосписы».

Маргарет больше всего ненавидела истерию или то, что она называла истерией. Приученные с детства никогда не проявлять своих чувств на людях, Маргарет и ее сестра не понимали публичных оплакиваний и причитаний. Как вспоминала Энн Теннант, «принцесса Маргарет совершенно не любила демонстрации эмоций. Она считала скорбь проявлением истеричности, как у самой Дианы. Когда она умерла, то привела в состояние истерики всех остальных»26. В те времена часть нации, которая избегала публичного изъявления скорби, демонстрируя британскую твердость духа, презирала другую, которая эту твердость не проявляла. Диана относилась ко второй категории, Маргарет и другие члены королевского клана – к первой. Они не верили в то, что личное горе можно выплакать на «общественном плече». Пренебрежительное отношение к Диане как к психически нестабильной личности совпадало с реакцией многих людей, как во дворце, так и за его пределами, на ее телевизионное интервью.

В день похорон королева и Маргарет реагировали на происходящее по-разному. Когда они стояли за воротами Букингемского дворца в ожидании лафета с телом Дианы, Маргарет совершенно не к месту говорила сестре об усовершенствовании туалетов в Кенсингтонском дворце. Когда похоронный кортеж проезжал мимо, королева уважительно склонила голову, тогда как Маргарет ограничилась коротким кивком и выглядела так, как будто предпочла бы находиться в каком-нибудь другом месте. Принцесса так и не простила Диане, даже после ее смерти, того, что она называла предательством королевской семьи. Позднее, в Вестминстерском аббатстве, она и остальные члены семьи стояли молча, с каменными лицами, когда собравшиеся внутри вместе с тысячами людей на улице аплодировали траурной речи Чарльза Спенсера. Воздавая хвалу Диане, он подверг критике холодный Виндзорский дом.

Перед отъездом на отдых в Тоскану Маргарет написала благодарственную записку сестре, отмечая: «Ты позаботилась обо всех после случившегося, и благодаря тебе жизнь двух бедных мальчиков стала терпимой. Как всегда, ты держала руку на пульсе, выслушивала всех и принимала решения по всем вопросам. Я просто восторгалась тобой»27. Ирония состояла в том, что в неделю похорон королева отвечала и реагировала, но не контролировала происходящие события. Ее взволновала и обеспокоила враждебность толпы, хотя по возвращении из Балморала в Лондон она демонстрировала хладнокровие и железную выдержку, которая достигается тренировками длиною в жизнь.

В течение многих месяцев после смерти Дианы Маргарет делала все, чтобы в своем кругу стереть память о принцессе. В частности, она уничтожила множество писем, написанных Дианой королеве-матери.

Маргарет приказала увезти и сжечь несколько «больших черных мешков с бумагами» из лондонской резиденции королевы-матери в Кларенс-хаусе, ибо решила, что они носили «слишком личный характер». Официальный биограф королевы-матери Уильям Шоукросс писал: «Несомненно, принцесса Маргарет считала, что защищает свою мать и других членов семьи. Это можно понять, хотя и достойно сожаления с исторической точки зрения»28. Она прекрасно знала, что королевская семья имеет собственный, тщательно охраняемый архив в Круглой башне Виндзорского дворца, где доверенным историкам разрешалось работать с некоторыми королевскими бумагами. Ее собственная переписка с Питером Таунсендом тоже хранилась там. Строгие инструкции предусматривали запрет на чтение писем до 2030 года, ее столетнего юбилея и 80 лет с того времени, как их роман попал на страницы газет.

Маргарет острее многих относилась к решению Дианы предать королевскую семью, вынеся из дворца «грязное белье». Другие родственники тоже негативно относились к ее действиям, но не так болезненно. Королева-мать считала ошибочными публичные выступления как Чарльза, так и Дианы – и этим ограничивалась.

Писательница Петронелла Уайтт более откровенно высказывалась о чувствах Маргарет к своей бывшей соседке: «Никто в семье не испытывал ненависти к Диане, за исключением, пожалуй, Маргарет. Она нисколько не переживала после ее смерти»29. Нехарактерная для принцессы злоба объяснялась личной обидой на ту, которой она отдала столько времени и сил.

Члены королевской семьи «не болеют». Если чувствуешь недомогание – прими аспирин, и вперед. Им внушают чуть ли не с пеленок, что сотни, а то и тысячи людей ожидают их появления, поэтому они машут рукой и улыбаются. Магия короны очаровывает. После первого инсульта в 1998 году, полгода спустя после смерти принцессы Дианы, Маргарет попыталась взять себя в руки и продолжать жить как ни в чем не бывало. На ее счастье удар, случившийся в конце ее трехнедельного отдыха на Мюстик в феврале 1998-го, был средней тяжести. Сначала Маргарет перевезли в больницу на Барбадосе, а затем в Лондон для дальнейших обследований в частной больнице. Королева и королева-мать первыми узнали о случившемся, но Маргарет не хотела афишировать свою болезнь и вернулась к общественной жизни, как только позволили силы. Она не хотела, чтобы на нее смотрели как на инвалида.

Принцесса старалась выглядеть живой и бодрой, но быстро уставала. Постепенно она возобновила свою общественную деятельность. Ее видели на приеме, посвященном искусству, в Виндзорском дворце, она посетила выставку цветов в Челси в Королевской больнице, церемонию Выноса знамени – военный парад в честь дня рождения королевы, проходящий каждую вторую субботу июня. В любом случае, она понимала, что добиться сочувствия от сестры или матери ей вряд ли удастся, да и не хотела этого. Принцесса прекрасно знала, что от нее ожидалось проявление силы духа, как в случае с заболевшим отцом.

На следующий год, в марте 1999-го, с принцессой Маргарет случилась серьезная неприятность во время ее пребывания на Мюстик. Она сильно обожгла ступни ног горячей водой в ванной из-за неисправного термостата. Ожог оказался нешуточным – она не могла ходить и очутилась в постели. Но не в своей, так как дом Les Jolies Eaux она подарила на свадьбу сыну, Дэвиду Линли, а он сдал его в аренду. Маргарет остановилась в пляжном доме своих друзей. Раздраженная и подавленная, она целыми днями сидела в темноте с задернутыми шторами. Через несколько дней из Лондона к ней на помощь прилетела фрейлина Энн Гленконнер и пришла в ужас.

Раны плохо заживали, и леди Гленконнер предложила принцессе вернуться в Лондон для лечения. Маргарет, ссылаясь на плохое самочувствие, отказалась, поэтому леди Гленконнер связалась с Букингемским дворцом и поговорила с королевой. Та позвонила сестре и смогла уговорить ее лететь домой на «конкорде», что та и сделала. Во время полета опорами для ног ей служили ящики для молочных бутылок. «Королева проявила удивительное понимание и заботу и сразу оказала действенную помощь», – вспоминала леди Гленконнер^30. Оказавшись дома, принцесса стала лечиться, в том числе пиявками. Но даже это средневековое средство не могло ускорить медленный процесс заживления.

У Колина Гленконнера имелась собственная теория по поводу несчастного случая с Маргарет. Он считал, что принцесса просто искала сочувствия у сестры и матери, которые не проявляли особой заботы после ее первого инсульта, – хотя Маргарет и не хотела, чтобы ее принимали за инвалида.

Колин говорил: «Давайте смотреть правде в глаза – принцесса Маргарет страдала депрессиями, а в королевской семье депрессий быть не должно. В кругу Маргарет это слово даже не произносилось»31. Ее плохое настроение усугублялось еще и тем, что сын, лорд Линли, выставил дом Les Jolies Eaux на Мюстик на продажу.

Королева наложила запрет на инвалидные коляски в Балморале и Сандрингеме. Таким образом она пыталась заставить больную сестру ходить. «Ну давай, – говорила она ей в Балморале, – отложи костыли и иди без опоры»32. Она полагала, что сестра симулирует, и не выказывала ей должного сочувствия. Доброта для нее заключалось во фразе «возьми себя в руки», особенно если это касалось сестры. Один друг семьи предупреждал о последствиях: «В этой семье никому не полагалось болеть. Но отсутствие сочувствия ввергает принцессу в еще большую депрессию»33. Этот случай депрессии был далеко не единственным. Время от времени ее консультировал психиатр Марк Коллинз, работавший в монастырской клинике. Впервые его позвали на помощь, когда Родди Ллевеллин неожиданно сорвался в Турцию, оставив Маргарет в безнадежном одиночестве.

Маргарет выздоравливала медленно. Теперь она предпочитала ходьбе инвалидную коляску и даже приказала переделать свою машину Ford Galaxy SUV, чтобы та в ней помещалась. Ее мать, наоборот, решительно настроилась на ходьбу до конца своих дней. Когда они обе прибыли в Букингемский дворец на прием, королева поставила лакея с инвалидным креслом для матери у лифта на верхнем этаже. Но вместо нее в кресло села Маргарет, что привело королеву в негодование: «Ради Бога, Маргарет, встань. Оно предназначено маме»34. Подобный трюк Маргарет совершила на вечере 21 июня 2000 года в Виндзорском замке, когда праздновались 100-летие королевы-матери и 70-летие Маргарет. По словам очевидца, королева кипела от возмущения, когда сестра воспользовалась инвалидным креслом, предназначенным матери.

Несколько месяцев спустя, 4 января 2001 года, у принцессы произошел второй инсульт в Сандрингеме, где она находилась с королевой и другими членами семьи. Хотя удар назвали «легким», ее все же поместили на 10 дней в больницу короля Эдварда VII. Перед выпиской она сделала прическу, чтобы хорошо выглядеть перед телекамерами, ждавшими у дверей больницы. В начале марта казалось, что Маргарет находится на пути к выздоровлению. Она обрела жизнерадостность, стала лучше есть и даже обходилась без трости или инвалидной коляски. Она выбросила вещи тусклых расцветок из гардероба и снова оделась в яркие цвета, особенно ей нравились красный и золотой. Заметное улучшение успокоило королеву, которая «страшно беспокоилась» о сестре. 15 марта они вместе ужинали у матери. Но покой оказался кратковременным. Две недели спустя у Маргарет случился третий, тяжелый инсульт, который вновь приковал ее к инвалидной коляске. Инсульт сказался на зрении, и принцесса очень быстро практически ослепла. В последующие несколько недель она с трудом смогла немного восстановить движение в ногах, и врачам удалось частично вернуть ей зрение. В июне она удивила всех, заявив, что хочет присутствовать на праздничной службе в честь 80-летия принца Филиппа в часовне Святого Георгия в Виндзоре. Там королева произнесла несколько слов в честь мужа и потом сказала: «А теперь моя сестра кое-что для тебя приготовила». Через несколько мгновений в зал вошел воспитанник Королевской балетной школы, а за ним 20 его однокашников. Они исполнили матросский танец, который Маргарет просила подготовить специально ко дню рождения зятя^35.

Но ее праздничное настроение быстро сошло на нет. Бо́льшую часть времени Маргарет проводила в своей полутемной спальне. Почти прекратив общаться с друзьями, она только слушала радио. Теперь она полностью зависела от других даже в простейших вещах, что страшно унижало и стесняло ее. Как выразилась ее кузина Маргарет Роудс, «всю свою жизнь она сверкала, но после первого инсульта, произошедшего три года назад, она утратила способность сверкать»36. Любительница мужского общества в прошлом, теперь принцесса допускала к себе только нескольких близких подруг, которые навещали ее и читали вслух. Однажды принцесса попросила Энн Гленконнер почитать ей книгу Родди Ллевеллина о семенах растений. Хотя Гленконнер находила книгу скучной, Маргарет искренне ею увлеклась и просила не прерывать чтение.

Когда королева навестила сестру во время пятичасового чая, Маргарет все время брюзжала, даже несмотря на присутствие леди Гленконнер. Вскоре после прихода королевы она захотела послушать по радио мыльную оперу «Арчеры», и каждый раз, когда старшая сестра пыталась завязать разговор, Маргарет произносила: «Шшшш!». Это чем-то напоминало далекие детские годы, но теперь уже не Кроуфи, а леди Гленконнер строго выговаривала Маргарет: «Мэм, здесь присутствует королева, и она не может оставаться очень долго. Не желаете, чтобы я разлила чай?» Затем она выключила радио, налила сестрам по чашке чая и вышла из комнаты. Разрядив таким образом обстановку, она помогла королеве начать нормально общаться с сестрой^37.

4 августа 2001 года, через два месяца после празднования дня рождения Филиппа в Виндзорском замке, Маргарет, редко выходившая из дома, посетила 101-й день рождения королевы-матери, который проходил в саду Кларенс-хауса. За это время состояние Маргарет ухудшилось, и королева вместе с королевой-матерью пытались отговорить ее. Они понимали, что ее расстроит реакция гостей на свой внешний вид. Однако Маргарет настояла, хотя выглядела теперь печальной и жалкой оболочкой той роскошной и элегантной женщины, которая когда-то всех пленяла. Несмотря на темные защитные очки, инвалидное кресло и руку на перевязи, принцесса, что было ей несвойственно, наслаждалась празднеством, довольная тем, что смогла поддержать мать в день ее рождения, который оказался последним.

Рождество и Новый год Маргарет провела в кругу семьи в Сандрингеме. Когда-то обожавшая шарады и совместное пение вокруг пианино, теперь она не выходила из своей комнаты и отказывалась есть. На помощь опять пришла Энн Гленконнер. Ей удалось выманить ее из постели и усадить смотреть телепередачу «Антикварное роуд-шоу» (Antiques Roadshow). Она даже смогла уговорить ее съесть песочную тарталетку с джемом. Когда ее сестре сказали об этой маленькой победе, та с удивлением и благодарностью воскликнула: «Размазня!»[30] Это была одна из редких веселых минут.

Но большую часть времени Маргарет проводила в одиночестве и даже отказывалась говорить по телефону с членами семьи. Однажды королева-мать, расстроенная тем, что не может связаться с ней, приехала без предупреждения и прямиком направилась в спальню.

Иногда принцесса разговаривала с лордом Сноудоном по телефону, да и Родди Ллевеллин заезжал ее навестить, но в конце концов она отказалась видеть гостей мужского пола, говоря: «Я теперь ужасно выгляжу». Как-то Маргарет пожаловалась своей горничной: «Если бы я была собакой, меня бы могли усыпить»38.

8 февраля 2002 года с принцессой Маргарет случился еще один удар. Она умерла ранним утром следующего дня в больнице короля Эдварда VII. Рядом с ней находились ее дети.

Через несколько часов Букингемский дворец от имени королевы «с глубочайшей скорбью» официально объявил, что «любимая сестра королевы, Ее Королевское Высочество принцесса Маргарет мирно скончалась во сне в 6:30 утра». Позднее королева сообщила скорбную весть королеве-матери.

Просьба принцессы Маргарет – быть похороненной рядом с любимым папой в часовне Святого Георгия в Виндзоре – была выполнена. Похоронную службу предполагалось провести там же. Сначала королева отправилась в Кенсингтонский дворец, где в спальне стоял гроб с телом Маргарет в окружении ее любимых фотографий, морских раковин и других дорогих ее сердцу предметов. У парадного входа Ее Величество ждали дети Маргарет – Дэвид Линли и леди Сара Чатто, а также штат прислуги, прослуживший у принцессы много лет. Королева зашла в комнату и в одиночестве в течение нескольких минут прощалась со своей младшей сестрой. Затем гроб с телом Маргарет, задрапированный флагом, украшенный белыми лилиями и розами, проделал 12-минутный путь в королевскую часовню в Сент-Джеймском дворце. Перед катафалком шли шотландские волынщики.

15 февраля, в день похорон, королеву-мать на вертолете привезли из Сандрингема. Когда ее в инвалидной коляске ввезли в часовню Святого Георгия, розовый гроб с телом Маргарет уже стоял у алтаря, а органист до начала службы играл мелодию из балета «Лебединое озеро». Это было трогательное напоминание о любви принцессы к балету. Будучи педантичной по натуре – качество, которое она унаследовала от наводившей на нее ужас королевы Марии, – принцесса еще при жизни выбрала музыку, молитвы и гимны для исполнения на собственных похоронах.

После окончания службы, во время выноса гроба из часовни, королева-мать с большим трудом встала на ноги, чтобы отдать последнюю, печальную честь своей дочери. Королева выглядела потрясенной потерей сестры, с которой она ежедневно общалась по телефону. Когда гроб поместили на катафалк, одной рукой она ухватилась за руку племянницы Сары Чатто, а другой смахнула слезу с глаз.

Тишину прервали звуки шотландской похоронной песни «Отчаянная битва птиц», которую выбрала Сара. Она метафорически отражала бурную жизнь принцессы, полную обещаний и романтического очарования, обернувшихся одиночеством и отчаянием. Она могла быть и деспотичной, и надменной, но также верной и заботливой. Только скучной никто бы ее не назвал.

В памяти людей принцесса Маргарет осталась гламурной светской львицей, прожигавшей жизнь на вечеринках или на побережье Карибского моря. Гораздо меньше было известно то, что она посвятила свою жизнь поддержке сестры и монархии, которую та представляла. Именно это качество королева особенно ценила в сестре, и каждый раз она защищала ее от несправедливых, по ее мнению, нападок со стороны членов парламента и других людей. Как отметил в своей надгробной речи преподобный каноник Бэрри Томпсон, Маргарет следовало помнить не только за ее озорную и жизнерадостную натуру, но и за ее «верность и чувство долга; ее преданность семье и друзьям; ее энергию и энтузиазм, острый ум и здравые советы, а также за глубину знаний и любовь к жизни».

После службы гроб доставили в крематорий Слау. Маргарет стала первым членом семьи за более чем 60 лет, подвергшимся кремации. По ее желанию, это последнее путешествие она совершила одна, без сопровождения семьи или друзей. Так как в семейном склепе не оставалось места для гроба, она предпочла кремацию, чтобы покоиться рядом с любимым отцом.

Среди 400 приглашенных на похороны находились друзья из мира шоу-бизнеса, включая певицу Клео Лейн и ее мужа, музыканта Джона Дэнкуорта, актрис – кавалерственную даму Джуди Дэнч и Фелисити Кендал, а также режиссера Брайана Форбса и его жену Нанетт Ньюман.

Среди собравшихся не было ни политиков, ни государственных деятелей, а только те, кто знал принцессу в течение ее жизни. После службы королева отвела Энн Гленконнер в сторону и поблагодарила ее за то, что та познакомила ее сестру с Родди Ллевеллином. Она произнесла: «Я просто хотела сказать вам, Энн, что порой было непросто, но я хочу поблагодарить вас за то, что вы познакомили Маргарет с Родди, он сделал ее по-настоящему счастливой». Это знаменовало коренной поворот в ее отношении к любовному роману Маргарет, ведь королева отказала Родди от всех своих домов и яростно противилась его присутствию на 50-летнем юбилее Маргарет. Возможно, королева извлекла урок из проблем собственных детей и их браков и стала более терпимой и отзывчивой по отношению к другим. Она осуждала связь сестры с Родди, хотя, как она это теперь поняла, он поддерживал ее как в хорошие времена, так и в плохие, уже ближе к ее концу.

Спустя несколько недель после смерти принцессы Маргарет за ней последовала и королева-мать. Она умерла во второй половине дня пасхальной субботы в Роял-Лодж в Виндзоре, в присутствии своей старшей дочери. Ее похоронили рядом с мужем в часовне Святого Георгия, на месте, специально зарезервированном для нее.

Для королевы настал момент, которого она всегда страшилась. Она говорила друзьям, что потерять мать и сестру одновременно было ее самым страшным ночным кошмаром. Этот удар потряс ее, хотя она находила утешение в потоке людской симпатии к матери, которую все очень любили. Толпа в 200 000 человек шла за гробом, отдавая ей последнюю дань уважения. В обращении к нации королева выразила признательность за публичные изъявления поддержки и симпатии. Позднее она признавалась, что если бы ей пришлось говорить и о смерти сестры, она не смогла бы этого выдержать, несмотря на все свое спокойствие и флегматичность, настолько ей было тяжело.

Говорят, что смерть – это великий уравнитель, но в случае виндзорских сестер она только подчеркнула глубокую династическую пропасть между ними. Скромная похоронная церемония для принцессы Маргарет не может сравниться с детальными планами по организации церемонии похорон королевы Елизаветы II. В 1952 году, когда умер ее отец, радиоведущий Ричард Димблби провозгласил: «Закат его смерти разлился по всему мировому небосклону». То же самое можно сказать и о королеве. План церемонии прощания под кодовым названием «Операция «Лондонский мост» тщательнейшим образом разрабатывался с 60-х годов прошлого века. Даже по сравнению с похоронами Дианы и королевы-матери смерть королевы несоизмерима по масштабам реакции и в Британии, и за рубежом. Церемонию похорон Маргарет наблюдали редкие прохожие. Предполагается, что людской поток для прощания с королевой Елизаветой во время официальной траурной церемонии в Вестминстерском холле растянется не меньше, чем на 13 миль[31][32].

В более личном плане смерть Маргарет ознаменовала окончание сложной семейной истории о двух сестрах, объединенных и разъединенных любовью и долгом. Одна выбрала освященные веками традиции и стиль жизни аристократии. Другая, дерзкая и легкомысленная, предпочла жизнь, протекающую от одной светской вечеринки до другой, и общалась со знаменитостями и представителями богемы. Она была экстравагантна и бунтовала против тесных рамок Британии.

И все же, как отмечал историк Бен Пимлотт, было бы большим упрощением полагать, что «королеву следует считать образцом серьезности, а все противоположные качества отнести на счет ее сестры»39. В личном плане, менее заметном для общества, их различия порой размывались, и сестры нередко демонстрировали удивительное сходство как в поведении, так и в ходе мыслей.

Несмотря на все различия, обеим сестрам была присуща одна неизменная и глубоко укоренившаяся в них черта: одиночество. Они известны во всем мире, и их почти постоянно окружали люди. Но во многом их сущность оставалась скрытой ото всех, за исключением друг друга. Все время находясь в центре общественного внимания, ни одна из них не могла наслаждаться «нормальными» отношениями в любви. Их неразрывная связь на уровне интуиции произрастала из их положения на самом верху, далеко от всех остальных. Одна осталась «бутоном», другая расцвела и стала «розой», но они выросли на одном розовом кусте.

От автора

Членов королевской семьи проще всего понять, сравнивая их друг с другом. Хотя сразу на ум приходят принцы Уильям и Гарри, возможно, самым ярким и, безусловно, самым продолжительным был дуэт Ее Величества королевы и ее младшей сестры, принцессы Маргарет.

Я хочу выразить признательность моему агенту Стиву Троха, а также редактору Гретхен Янг издательства Grand Central за то, что они подали мне мысль о том, что пришла пора уделить внимание отношениям виндзорских сестер – таких интригующих, но обделенных вниманием.

Во время работы меня направляли те, кто знал обеих сестер на различных этапах и в различных местах их жизни. Я хотел бы выразить благодарность следующим людям за их свидетельства и помощь в понимании сущности этого сестринского союза: это Чарльз Аззопарди, Майкл Бонелло, Бэзил Чарльз, Фил Дампье, Дана Гиллеспи, Кармен Гленвилл, Тони Греч, Дэвид Гриффин, бывший лорд-мэр Эдинбурга Эрик Миллиган, Майкл Нэш, профессор Джонатан Петропулос, доктор Фрэнк Прочаска, Пол Рейнолдс, Ингрид Сьюард, Шон Смит, Ян Шапиро, доктор Микаллеф Старфейс, профессор Эндрю Стюарт, Роберт и Ди Хорниолд Стрикленд, профессор Джон Тейлор, командор ордена Британской империи Марджори Уоллас и Кристофер Уилсон.

Я хочу также поблагодарить исследователей Дауна Куисма, Клодию Тейлор, Камилл Дж. Томас, Андрина Тран и Марису Сюэреб из Валетты (Мальта) за их напряженную работу в непростых условиях. В издательстве Grand Central я хотел бы поблагодарить моего редактора Гретхен Янг за аналитический подход, а также ассистента редактора Хейли Уивер и редактора-корректора Лори Паксимадис.

В мире карантина и смертельной пандемии я выражаю горячую благодарность жене Кэролин за ее любовь и поддержку.

Эндрю Мортон, Пасадена, ноябрь 2020

Примечания

(Используемые источники)

1. Восход Солнца и Луны

1. Брэдфорд, Елизавета, 7.

2. Эдвардс, Королевские сестры, 45.

3. Эдвардс, Королевские сестры, 11.

4. Зиглер, Король Эдуард VIII, 199; Роуз, Король Георг V, 392.

5. «Трагическая героиня «Короны»: жизнь принцессы Маргарет в фотографиях«, The Telegraph, 9 декабря, 2017.

6. Аронсон, Принцесса Маргарет, 174.

7. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 124.

8. Биографический очерк о принцессе Маргарет, Sunday Telegraph, 20 августа, 2000.

9. Сьюард, Королевские дети, 61.

10. Эдвардс, Королевские сестры, 16.

11. Шоукросс, Королева-мать, 257.

12. Шоукросс, Королева-мать, 307.

13. Дженнифер Эллис, изд. «Крытый золотой соломой: мемуары Мейбл, графини Эйрли (Thatched with Gold: The Memoirs of Mabel, Countess of Airlie) (Лондон: Ulverscroft, 1992), 180.

14. Аронсон, Принцесса Маргарет, 45.

15. Эдвардс, Королевские сестры, 25.

16. Сьюард, Королева и Ди, 80.

17. Морроу, Королева, 11.

18. Дисмор, Принцесса, 73.

19. Морроу, Королева, 14.

20. Дисмор, Принцесса, 93.

21. Брэдфорд, Елизавета, 33.

22. Эдвардс, Королевские сестры, 41.

23. Шоукросс, Подсчитывая чьи-то благословения, 76.

24. Кроуфорд, Маленькие принцессы, 17.

25. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 47.

26. Шоукросс, Подсчет благословений, 208.

27. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 48.

28. Джейн Дисмор, «Королевская семья в доме № 145 по Пикадилли», сайт Intercontinen tal London Park Lane https://parklane.intercontinental.com/en/news/145-piccadilly.

29. Эдвардс, Королевские сестры, 45.

30. Морроу, Королева, 13.

31. Дисмор, «Королевская семья в доме № 145 по Пиккадилли».

32. Эдвардс, Королевские сестры, 42.

33. Брэдфорд, Елизавета, 41.

34. Брэдфорд, Елизавета, 193.

35. Сьюард, Королевские дети, 16.

36. Филипп Линдси, Венценосный король Англии: коронация короля Георга VI в истории и традиции (Лондон: Ivor Nicholson and Watson, 1937), 258.

37. Брэдфорд, Елизавета, 99.

38. Мэттью Деннисон, «Страницы дневника девочки-подростка, которая провела войну в изоляции вместе с будущей королевой», The Telegraph, 28 апреля, 2020.

39. Деннисон, «Страницы дневника», 49.

40. Эдвардс, Королевские сестры, 44.

41. Дисмор, Принцесса, 78.

42. Иэн Ллойд, «Установлено: маленькая девочка, которую королева выбрала своей лучшей подругой», The Daily Mail, July 25, 2014.

43. Ллойд, Установлено.

44. Дисмор, «Королевская семья в доме № 145 по Пикадилли».

45. Морроу, Королева, 17.

46. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 90.

47. Брэдфорд, Елизавета, 37.

48. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 53.

49. Дисмор, Принцесса, 104.

50. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 55–56.

51. Эдвардс, Королевские сестры, 53.

52. Эдвардс, Королевские сестры, 53.

53. Морроу, Королева, 14.

54. Брэдфорд, Елизавета, 34.

55. Крэйг Браун, Девяносто девять образов принцессы Маргарет, 47.

56. Брэдфорд, Елизавета, 33–34.

57. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 48.

58. Эдвардс, Королевские сестры, 11.

59. Эдвардс, Королевские сестры, 12.

60. Эдвардс, Королевские сестры, 13.

61. Эдвардс, Королевские сестры, 307.

62. Эдвардс, Королевские сестры, 63.

63. Брэдфорд, Елизавета, 2.

64. Эдвардс, Королевские сестры, 64.

65. Морроу, Королева, 15.

66. Смит, Елизавета, королева, 4.

67. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 81.

68. Морроу, Королева, 21.

69. Эдвардс, Королевские сестры, 75.

70. Эдвардс, Королевские сестры, 78; Брэдфорд, Елизавета, 266.

71. Морроу, Королева, 21.

72. Эдвардс, Королевские сестры, 78.

73. Эдвардс, Королевские сестры, 66.

74. Смит, Елизавета, королева, 11.

75. Мэри Уотсон, «Как Маргарет получила свою скаутскую группу во дворце», Daily Mail, 1 февраля, 2014.

76. Эдвардс, Королевские сестры, 156.

77. Дисмор, Принцесса, 120.

78. Энн Эдвардс, Родоначальница: Королева Мария и дом Виндзоров, (Нью-Йорк: Rowman & Littlefield, 1984), 433.

79. Эдвардс, Королевские сестры, 17.

80. Кроуфорд, Маленькие принцессы, 99.

81. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 94.

82. Кроуфорд, Маленькие принцессы, 102.

2. Сестры и война

1. Аронсон, Принцесса Маргарет, 70; Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 94.

2. Коумер Кларк, «Похитить королевскую семью…» The Sunday Pictorial, 22 марта, 1959.

3. Кларк, Англия под Гитлером.

4. Кларк, Англия под Гитлером.

5. Стюарт, Личная армия короля, 124.

6. Ханна Фернесс, «Королева-мать научилась стрелять по крысам в Букингемском дворце на случай, если нацисты попытались бы похитить королевскую семью», Daily Telegraph, 30 апреля, 2015.

7. Стенди Олсон, изд., Гарольд Николсон: дневники и письма, 1930–1964 (Нью-Йорк: Atheneum, 1980), 188.

8. Шоукросс, Подсчет благословений, 277.

9. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 102.

10. Кэролайн Дэвис, «Как Люфтваффе бомбили дворец: из собственных уст королевы-матери», The Guardian, 12 сентября, 2009.

11. Эдвардс, Королевские сестры, 89.

12. Брэдфорд, Елизавета, 87.

13. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 101.

14. Морроу, Королева, 22.

15. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 106.

16. Шоукросс, Королева-мать, 586.

17. Гленконнер, Фрейлина, 18.

18. Брэдфорд, Елизавета, 88.

19. Смит, Елизавета, королева, 8.

20. Елизавета и Маргарет: Любовь и преданность (телевизионная программа), канал 5, 26 сентября, 2020.

21. Роудс, Последний реверанс, 74.

22. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 112–113.

23. Елизавета и Маргарет: Любовь и преданность.

24. Брэдфорд, Елизавета, 96.

25. Эдвардс, Королевские сестры, 87, 90.

26. Эдвардс, Королевские сестры, 87.

27. Ричард Кей, «Королева на диване», Daily Mail, 23 сентября, 2020.

28. Эдвардс, Королевские сестры, 90

29. Дисмор, Принцесса, 66.

30. Брэдфорд, Елизавета, 100.

31. Брэдфорд, Елизавета, 100.

32. Эдвардс, Королевские сестры, 86.

33. Шоукросс, Подсчет благословений, 354.

34. Елизавета и Маргарет: Любовь и преданность.

35. Сьюард, Королевские дети, 62.

36. Сьюард, Королевские дети, 62.

37. Эдвардс, Королевские сестры, 92.

38. Дафф Харт-Дэвис, изд., Королевский советник: отречение и война: дневники сэра Алана Ласселса (Лондон: Orion Publishing, 2006), 211, 85.

39. Генри Уоллоп, «Ее Истинное Высочество…» DailyMail, 4 февраля, 2018.

40. Сьюард, Королева и Ди, 83.

41. Брэдфорд, Елизавета, 100.

42. Брэдфорд, Елизавета, 105.

43. Эдвардс, Королевские сестры, 122–123.

44. Брэдфорд, Елизавета, 105.

45. Брэдфорд, Елизавета, 107.

46. Эдвардс, Королевские сестры, 102.

47. Роудс, Последний реверанс, 87.

48. Говард, Виндзорские дневники, 71.

49. Говард, Виндзорские дневники, 117.

50. «Путешествие Елизаветы», Daily Telegraph, 12 февраля, 2012.

51. Говард, Виндзорские дневники, июнь 1942.

52. Говард, Виндзорские дневники, 23 октября, 1941.

53. Филипп Ид, «Увлечения молодого принца Филиппа», The Telegraph, 5 мая, 2017.

54. Дисмор, Принцесса, 175.

55. Говард, Виндзорские дневники, ноябрь 1941.

56. Кэтрин Дж. Иго, «Действительно ли принцесса Маргарет хотела быть королевой?», Marie Claire, 17 ноября, 2019.

57. Эдвардс, Королевские сестры, 123.

58. Элизабет Грайс, «Какой была королева подростком?» Daily Telegraph, 2 октября, 2020.

59. Шоукросс, Подсчет благословений, 366.

60. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 144.

61. «Взросление по-королевски: как «запретная любовь» подвергла испытанию привязанность между Елизаветой и Маргарет», Hello, 4 ноября, 2016.

62. Аронсон, Принцесса Маргарет, 85.

63. Харт-Дэвис, Королевский советник, 211.

64. Пимлотт, Королева, 200.

65. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 148.

66. Ботэм, Маргарет (2012), 50.

67. Эдвардс, Королевские сестры, 126.

68. Марк Дуэл и Мартин Робинсон, «Кавалерственная дама Вера Линн скончалась в возрасте 103…», Daily Mail, 18 июня, 2020.

69. Какими мы были, BBC Radio 4, 24 декабря, 1985.

70. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 125.

71. Морроу, Королева, 25.

3. Любовь в теплом климате

1. Виктория Глендиннинг, Ребекка Уэст, (Нью-Йорк: Knopf, 1987),170.

2. Пимлотт, Королева, 81.

3. Сэм Гринхилл, «Установлено: умопомрачительно привлекательный и смелый армейский капитан, который заставил трепетать сердце королевы, когда ей было 19», Daily Mail, 9 августа, 2013.

4. Говард, Виндзорские дневники, 15 февраля, 1945.

5. Пимлотт, Королева, 85.

6. Китти Келли, Королевская семья Англии (Нью-Йорк: Grand Central, 1997), 59.

7. Ингрид Сьюард, «Я видела принца Филиппа и его подружку Пенни…», Daily Mail, 12 сентября, 2020.

8. Дебора Харт Строубер и Джеральд С. Строубер, Монархия: устная биография Елизаветы II (Нью-Йорк: Broadway Books, 2002), 73.

9. Строубер и Строубер, Монархия, 73.

10. Брэдфорд, Елизавета, 114.

11. Ричард Кей и Джеоффри Леви, «Взгляд изнутри: очень эротичный брак королевы и принца Филиппа», Daily Mail, 8 марта, 2016.

12. Пимлотт, Королева, 97.

13. Маклин, Коронованные головы, 34.

14. Кроуфорд, Маленькие принцессы, 178.

15. Эдвардс, Королевские сестры, 151.

16. Брэдфорд, Елизавета, 115.

17. Пимлотт, Королева, 112.

18. Брэдфорд, Елизавета, 115.

19. Эдвардс, Королевские сестры, 155.

20. Пимлотт, Королева, 115.

21. Таунсенд, Время и шанс, 159.

22. Гленконнер, Фрейлина, 275; де Курси, Сноудон, 65.

23. Грэм Вайни, «Королевский курьерский без тормозов», Daily Mail, 12 апреля, 2019.

24. Эдвардс, Королевские сестры, 159.

25. Эдвардс, Королевские сестры, 156.

26. Вайни, Последнее ура, 270.

27. Эдвардс, Королевские сестры, 165.

28. Эдвардс, Королевские сестры, 165.

29. Вайни, Последнее ура, 272.

30. Таунсенд, Время и шанс, 147.

31. Аронсон, Принцесса Маргарет, 92.

32. Эдвардс, Королевские сестры, 166.

33. Пимлотт, Королева, 119.

34. Эдвардс, Королевские сестры, 169.

35. Эдвардс, Королевские сестры, 170.

36. Эдвардс, Королевские сестры, 170.

37. Стеф Кокрофт, «Как принц Филипп раскланивался перед королем Георгом VI», Daily Mail, 31 июля, 2015.

38. Принц Филипп: интриги вокруг престола [телепрограмма], Channel 4, 2015.

39. Кроуфорд, Маленькие принцессы, 209.

40. Сьюард, Королевские дети, 35.

41. Пимлотт, Королева, 135.

42. Элизабет Грайс, «Королевское бракосочетание: брак, вошедший в историю», The Telegraph, 25 марта, 2011.

43. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 132.

44. Пимлотт, Королева, 135.

45. Шоукросс, Королева-мать, 629.

46. Шоукросс, Королева-мать, 629.

47. Эдвардс, Королевские сестры, 183–184.

48. Сара Гриствуд, «Принц Филипп: жизнь, посвященная долгу и верности», History Extra, 6 ноября, 2019.

49. Шоукросс, Королева-мать, 631.

50. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 133.

51. Аронсон, Принцесса Маргарет, 99.

4. Долгое прощание

1. Роудс, Последний реверанс, 45.

2. Уиллер-Беннетт, Друзья, враги и суверены, 754–755.

3. Таунсенд, Время и шанс, 182.

4. «Принцесса Елизавета наносит визит в Париж», The Court Jeweller, 16 марта, 2017, http://www.thecourtjeweller.com/2017/03/princess-elizabeth-visits-paris-1948.html.

5. Ричард Кей, «Как Меган Маркл меняет королевскую семью…», Daily Mail, 27 декабря, 2017.

6. Эдвардс, Королевские сестры, 187.

7. Крейг Браун, 99 образов принцессы Маргарет, 86.

8. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 149–150.

9. Эдвардс, Королевские сестры, 197.

10. Ноэль Ботэм и Брюс Монтегю, Книга с бесполезной королевской информацией: веселый и непочтительный взгляд на британскую королевскую семью в прошлом и настоящем (Лондон: John Blake, 2012), 56.

11. Хлоэ Фушенс, «Новые письма принцессы Маргарет показывают ее любовь к «божественному племяннику», принцу Чарльзу», Town and Country, 13 марта, 2019.

12. Эдвардс, Королевские сестры, 206.

13. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 138.

14. Крейг Браун, 99 образов принцессы Маргарет, 122.

15. Эдвардс, Королевские сестры, 200.

16. Де Курси, Сноудон, 64.

17. Эдвардс, Королевские сестры, 210.

18. Эдвардс, Королевские сестры, 205.

19. Роудс, Последний реверанс, 98.

20. Аронсон, Принцесса Маргарет, 107.

21. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 159.

22. Хэдли Миерс, «Почему принцесса Маргарет была худшим гостем на приемах», Biography, 21 июня, 2019.

23. Таунсенд, Время и шанс, 185.

24. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 155.

25. Эдвардс, Королевские сестры, 200.

26. Филипп Зиглер, Маунтбеттены: официальная биография (Лондон: William Collins Sons & Co., 1985), 492.

27. Пимлотт, Королева, 162.

28. Иэн Ллойд, «Наша королева самбы», The Mail on Sunday, 22 ноября, 2015.

29. Морган, Эдвина Маунтбеттен, 444.

30. Морган, Эдвина Маунтбеттен, 444.

31. Таунсенд, Время и шанс, 196.

32. Эдвардс, Королевские сестры, 211.

33. Таунсенд, Время и шанс, 189.

34. Гарри Уоллоп, «Ее Истинное Высочество», Daily Mail, 2 февраля, 2018.

35. Аронсон, Принцесса Маргарет, 116.

36. Тэм Далиелл, «Герцог Баклю и Куинсберри», The Independent, 6 сентября, 2007.

37. Эндрю Пирс и Ричард Кей, «Очень личная переписка Маргарет», Daily Mail, 20 февраля, 2015.

38. Эрин Блейкмор, «Гувернантка, которая обнародовала все секреты королевы», History, 14 декабря, 2017.

39. «Спасибо за шикарные чулки», Scottish Daily Mail, 21 февраля, 2015.

40. «Няня Мейбл Стрикленд скончалась в возрасте 64 лет», Times of Malta, 17 марта, 2005.

41. Пирс и Кей, «Очень личная переписка Маргарет».

42. Пирс и Кей, «Очень личная переписка Маргарет».

43. Сьюард, Мой муж и я, 85.

44. Сьюард, Мой муж и я, 84.

5. «Псих или дурак»

1. Пирс и Кей, «Очень личная переписка Маргарет».

2. Шоукросс, Подсчет благословений, 444.

3. Пимлотт, Королева, 175.

4. Джон Хартли, Восшествие: превращение в королеву (Лондон: Quartet Books, 1992), 128.

5. Джон Хартли, Восшествие, 130.

6. Джон Хартли, Восшествие, 131.

7. Пимлотт, Королева, 179.

8. Уиллер-Беннетт, Друзья, враги и суверены, 133.

9. Эдвардс, Королевские сестры, 238.

10. Эдвардс, Королевские сестры, 242.

11. Уильямс, Молодая Елизавета, 47.

12. Эдвардс, Королевские сестры, 244.

13. Шоукросс, Королева-мать, 656.

14. Аронсон, Принцесса Маргарет, 120.

15. Брэдфорд, Елизавета, 165.

16. Пимлотт, Королева, 199.

17. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 178.

18. Аронсон, Принцесса Маргарет, 120.

19. Шоукросс, Подсчет благословений, 456.

20. Пимлотт, Королева, 185.

21. Принц Филипп: интриги вокруг престола [телепрограмма], Channel 4, 2015.

22. Королевская семья, PBS, март 2018.

23. Пирс и Кей, «Очень личная переписка Маргарет».

24. Пирс и Кей, «Очень личная переписка Маргарет».

25. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 159.

26. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 182.

27. Джеффри Леви, «Любовь, обреченная с самого начала, сломала ей жизнь», Daily Mail, 11 февраля, 2002.

28. Таунсенд, Время и шанс, 195.

29. Таунсенд, Время и шанс, 196.

30. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 166.

31. Леви, «Любовь, обреченная с самого начала, сломала ей жизнь».

32. Леви, «Любовь, обреченная с самого начала, сломала ей жизнь».

33. Пимлотт, Королева, 220.

34. Таунсенд, Время и шанс, 197.

35. Таунсенд, Время и шанс, 198.

36. Элизабет Лонгфорд, Елизавета R.: биография (Лондон: George Weidenfeld & Nicolson, 1983), 205.

37. Таунсенд, Время и шанс, 198.

38. Лонгфорд, Елизавета R. 152

39. Брэдфорд, Елизавета, 187.

40. Кеннет Роуз, Кто теряет, кто находит: журналы Кеннета Роуза: том 2, 1979–2014 (Лондон: Weidenfeld & Nicolson, 2019), 65.

41. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 186.

42. Эдвардс, Королевские сестры, 255.

43. Передовая статья, Daily Express, 20 октября, 1952.

44. Смит, Елизавета, королева, 81–82.

45. Уильямс, Молодая Елизавета.

46. Смит, Елизавета, королева, 67.

47. Пимлотт, Королева, 209.

48. Эдвардс, Королевские сестры, 260.

49. Аронсон, Принцесса Маргарет, 126.

50. Эдвардс, Королевские сестры, 260.

51. Пимлотт, Королева, 193.

52. «Королева Елизавета II: мать и королева (вторая часть)», История женщин королевского происхождения, 22 мая, 2019, https://www.historyofroyalwomen.com/elizabeth-ii-2/queen-elizabeth-ii-mother-and-queen.

53. Эдвардс, Королевские сестры, 263.

54. Гленконнер, Фрейлина, 74.

55. Эдвардс, Королевские сестры, 262.

56. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 189.

57. Эдвардс, Королевские сестры, 263.

58. Пимлотт, Королева, 215–216.

59. Брэдфорд, Елизавета, 78.

60. Лонгфорд, Елизавета R, 189.

61. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 190.

62. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 192.

63. Пимлотт, Королева, 219.

64. Пимлотт, Королева, 219.

6. «Мой дорогой премьер-министр»

1. Пимлотт, Королева, 160–161.

2. Пимлотт, Королева, 160–161.

3. Пимлотт, Королева, 235.

4. Ханна Фернесс, «Королева настояла на том, чтобы принц Филипп стал регентом», Daily Telegraph, 1 декабря, 2014.

5. Фернесс, «Королева настояла на том, чтобы принц Филипп стал регентом».

6. Брэдфорд, Елизавета, 199.

7. Эдвардс, Королевские сестры, 278.

8. Таунсенд, Время и шанс, 197.

9. Эдвардс, Королевские сестры, 278.

10. Эдвардс, Королевские сестры, 281.

11. Роберт Хардман, Наша королева (Лондон, Hutchinson, 2011), 195.

12. Эдвардс, Королевские сестры, 282.

13. Таунсенд, Время и шанс, 212–213.

14. Брэдфорд, Елизавета, 200.

15. Таунсенд, Время и шанс, 217.

16. Харт-Дэвис, Королевский советник, 400.

17. Эдвардс, Королевские сестры, 293.

18. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 197.

19. Ройя Никка, «Принцесса Маргарет: недавно обнаруженное письмо проливает новый свет на ее решение не выходить замуж», Daily Telegraph, 7 ноября, 2009, https://www.telegraph.co.uk/news/uknews /theroyalfamily/6520837/Princess-Margaret-recently-unearthed-letter-sheds-new-light-on-decision-not-to-marry.html.

20. «Закрытые выдержки», 16 августа, 1955, бумаги премьер-министра, 11/1565/1, Национальный архив, Лондон.

21. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 207–208.

22. Пол Рейнолдс, «Маргарет предложили вариант соглашения по браку», BBC News Online, 2 января, 2004.

23. Эдвардс, Королевские сестры, 309.

24. Эдвардс, Королевские сестры, 310–311.

25. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 205.

26. «Закрытые выдержки», 16 августа, 1955, бумаги премьер-министра, 11/1565/1, Национальный архив, Лондон.

27. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 200.

28. Таунсенд, Время и шанс, 234.

29. Уорик, Принцесса Маргарет (1983), 75.

30. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 202.

31. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 202; Таунсенд, Время и шанс, 236.

32. Таунсенд, Время и шанс, 231.

33. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 209.

34. Лонгфорд, Елизавета R, 220.

35. Таунсенд, Время и шанс, 238.

36. Брэдфорд, Елизавета, 207.

37. Мортон, Влюбленная Уоллис, 218.

38. Таунсенд, Время и шанс, 227.

39. Таунсенд, Время и шанс, 221.

40. Уилли Фришауэр, Маргарет: принцесса, которая выходила за рамки (Лондон: Michael Joseph, 1977), 87.

41. Элис Винсент, «Кэрри Фишер о скандале, вызванном любовной связью ее отца с принцессой Маргарет», Daily Telegraph, 8 декабря, 2016; Сэм Крейтон, «Принцесса Маргарет «состояла в любовной связи» с любимцем публики 50-х годов Эдди Фишером», Daily Mail, 24 марта, 2016.

7. Принц и танцовщица

1. Крис Гастингс, «Когда королева сказала Черчиллю: перестаньте заставлять меня ходить на эти жуткие фильмы», Mail on Sunday, 7 ноября, 2010.

2. Босли Кроутер, «Кинообзор; «Этот красавчик Браммел» выходит на экраны и идет в кинотеатре Loew’s State», New York Times, 21 октября, 1954.

3. Кит Довканц, «Брак и неосмотрительность», Evening Standard, 11 февраля, 2002.

4. Пирс и Кей, «Очень личная переписка Маргарет».

5. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 161.

6. Уорик, Принцесса Маргарет (1983), 80.

7. Кэролайн Дэвис, «Очаровательная женщина, которая имела много поклонников, но не смогла найти вечную любовь», The Telegraph, 11 февраля, 2002, https://www.telegraph.co.uk/news /uknews/1384451/A-captivating-woman-who-was-courted-by-many-suitors-but-failed-to-find-lasting-love.html.

8. Ботэм, Маргарет (2012), 15.

9. Пимлотт, Королева, 226.

10. Брэдфорд, Елизавета, 264.

11. Сьюард, Мой муж и я, 134.

12. Элизабет Лонгфорд, Королевский дом Виндзоров (Нью-Йорк: Knopf Doubleday, 1974), 236.

13. Пимлотт, Королева, 271.

14. Гордон Рейнранд, «Страсть принца Филиппа к герцогине», London Evening Standard, 6 сентября, 2004.

15. Сьюард, Мой муж и я, 137.

16. Сьюард, Мой муж и я, 136.

17. Элизабет Грайс, «Сара Брэдфорд: возможно, я ошибалась относительно герцога Эдинбургского…», Daily Telegraph, 3 декабря, 2011.

18. «Каждый раз, когда я разговариваю с женщиной…», Daily Mail, 27 сентября, 2006.

19. Пирс и Кей, «Очень личная переписка Маргарет».

20. Джебб, Дневники Синтии Глэдвин, 207.

21. Без названия, ящик 6, файл 32, бумаги Брюса Гулда, Библиотека университета Айовы, Айова-Сити, Айова.

22. Аронсон, Принцесса Маргарет, 152.

23. Деннис Барденс, Принцесса Маргарет (Лондон: Robert Hale, 1964), 176.

24. Фиона Маккарти, «Вспоминая ушедшую эпоху дебютанток», Daily Telegraph, 16 марта, 2008.

25. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 221.

26. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 222.

27. Брэдфорд, Елизавета, 287.

28. Эндрю Мортон, Кенсингтонский дворец изнутри (Лондон: Michael O’Mara, 1987), 133.

29. Брэдфорд, Елизавета, 313.

30. Юнити Блотт, «Кто такая Пруденс, леди Пенн?», Daily Mail, 5 февраля, 2018.

31. Аронсон, Принцесса Маргарет, 156.

32. Бэрри, Королевские секреты, 167.

33. Брэдфорд, Елизавета, 243.

34. Де Курси, Сноудон, 151.

35. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 220.

36. Аронсон, Принцесса Маргарет, 164.

37. Пимлотт, Королева, 241.

38. Бэрри, Королевские секреты, 58.

39. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 209.

40. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 210.

41. Таунсенд, Время и шанс, 279.

8. «Секс, секс, секс»

1. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 213.

2. Де Курси, Сноудон, 51.

3. Ботэм, Маргарет (1995), 101.

4. Де Курси, Сноудон, 73.

5. Аронсон, Принцесса Маргарет, 168.

6. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 214.

7. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 211.

8. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 218.

9. Аронсон, Принцесса Маргарет, 172.

10. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 223.

11. Уорик, Принцесса Маргарет (1983), 95.

12. Демпстер, Ее Королевское Высочество принцесса Маргарет, 48–49.

13. Ботэм, Маргарет (1995), 140.

14. Ботэм, Маргарет (1995), 165.

15. Барденс, Принцесса Маргарет 189.

16. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 224.

17. Уорик, Принцесса Маргарет (1983), 97.

18. Аронсон, Принцесса Маргарет, 197.

19. Брэдфорд, Елизавета, 285.

20. Интервью автора с Викторией Чарлтон.

21. Эндрю Алдерсон, «Лорд Сноудон, его женщины и его внебрачный ребенок», Daily Telegraph, 31 мая, 2008.

22. Элизабет Энджелл, «Странная история с Очень Британским Скандалом», Town and Country, 1 января, 2019.

23. Смит, Елизавета, королева, 152.

24. Аронсон, Принцесса Маргарет, 199.

25. Де Курси, Сноудон, 93.

26. Де Курси, Сноудон, 95.

27. Крис Гастингс, «Королевские отпрыски «наживаются» на титулах…», Daily Mail, 7 марта, 2020.

28. Энн де Курси, «Нераскаявшийся Лотарио: лорд Сноудон и его ненасытный сексуальный аппетит», Mail on Sunday, 5 июня, 2005.

29. Шоукросс, Королева-мать, 729.

30. Роуз, Король Георг V, 199.

31. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 236.

32. Аронсон, Принцесса Маргарет, 215.

33. Барденс, Принцесса Маргарет, 207.

34. Аронсон, Принцесса Маргарет, 209.

35. Уилл Стюарт и Камилла Томини, «КГБ: мы прослушивали королевских особ», Sunday Express, 23 декабря, 2012.

9. Крутая Британия

1. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 240.

2. Де Курси, Сноудон, 123.

3. Аронсон, Принцесса Маргарет, 216–217.

4. Брэдфорд, Елизавета, 254.

5. Пимлотт, Королева, 240.

6. Брэдфорд, Елизавета, 253.

7. Интервью автора с Майклом Нэшем.

8. Данкан, Реальность монархии, 69.

9. Интервью автора с Питером Листером-Тоддом.

10. Аронсон, Принцесса Маргарет, 219.

11. Питер Селлерс, Я говорю, я говорю, я говорю [фильм], https://www.youtube.com /watch?v=Xos72Hfq6ME.

12. Аронсон, Принцесса Маргарет, 232.

13. Эндрю Алдерсон и Питер Дей, «Богатые тусовщики-друзья «перекрыли» Маргарет дорогу в США», Sunday Telegraph, 14 сентября, 2003.

14. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 240.

15. Де Курси, Сноудон, 118.

16. Королевская семья, PBS, март 2018.

17. Кэрролл, Королевские «занозы», 367.

18. Интервью автора с Марджори Уоллас.

19. Де Курси, Сноудон, 120.

10. «Я тебя ненавижу»

1. Интервью автора с Питером Листером-Тоддом.

2. Тим Хилд, «Порнофильмы и случайные связи: невероятная правда о браке принцессы Маргарет», Evening Standard, 2 июля, 2007, https://www.standard.co.uk/news/blue-movies-and-casual-flings-the-amazing-truth-about-princess-margarets-marriage-6594830.html.

3. Аронсон, Принцесса Маргарет, 234.

4. Де Курси, Сноудон, 142.

5. Ботэм, Маргарет (1995), 204–206.

6. Де Курси, Сноудон, 148.

7. Де Курси, Сноудон, 150.

8. Интервью с Викторией Чарлтон.

9. Де Курси, Сноудон, 150.

10. Ребекка Лис, «Аберфан: «самое «большое сожаление» королевы», The Free Library, https://www.thefreelibrary.com/Aberfan%3A+Queen%27s+%27biggest+regret%27.-a082244332.

11. Курси, Сноудон, 160.

12. Аронсон, Принцесса Маргарет, 276.

13. Де Курси, Сноудон, 154.

14. Ботэм, Маргарет (1995), 245–246.

15. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 245.

16. Де Курси, Сноудон, 174.

17. Аронсон, Принцесса Маргарет, 264.

18. Демпстер, Ее Королевское Высочество принцесса Маргарет, 176.

19. Брэдфорд, Елизавета, 357.

20. Де Курси, Сноудон, 192.

21. Де Курси, Сноудон, 197.

22. Эрин Вандерхуф, «Брайан Кокс вспоминает странный случай с принцессой Маргарет», Vanity Fair, 14 января, 2020.

23. Аронсон, Принцесса Маргарет, 286.

24. Аронсон, Принцесса Маргарет, 256.

25. Крейг Браун, 99 образов принцессы Маргарет, 305.

26. Де Курси, Сноудон, 201.

27. «По-настоящему современный член королевской семьи», The Scotsman, 11 февраля, 2002.

28. Де Курси, Сноудон, 210.

29. Ботэм, Маргарет (1995), 189.

30. Де Курси, Сноудон, 224.

31. Аронсон, Принцесса Маргарет, 257.

32. Уорик, Принцесса Маргарет (1983), 138.

33. Де Курси, Сноудон, 225.

34. Аронсон, Принцесса Маргарет, 277.

11. «Мой дорогой ангел»

1. Кеннет Уильямс, Дневники Кеннета Уильямса, под редакцией Рассела Дэвиса (Лондон: Harper Collins, 1993), 719.

2. Гленконнер, Фрейлина, 171.

3. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 256.

4. Интервью автора с Даной Гиллеспи.

5. Де Курси, Сноудон, 230.

6. Кейли Робертс, «Фрейлина принцессы Маргарет болтает за чаем о ее отношениях с королевой Елизаветой», Harper’s Bazaar, 7 марта, 2020.

7. Айван Уотерман, «Принцесса и главный подозреваемый», Mail on Sun day, 8 июня, 2003.

8. Сэндбрук, Сезоны на солнце.

9. Сэндбрук, Сезоны на солнце.

10. Де Курси, Сноудон, 234.

11. Тернер, Елизавета, 183.

12. «Любовь, похоть, скандал и честь», News of the World, 10 февраля, 2002.

13. Кристофер Уорик, Елизавета и Маргарет: любовь и верность, Channel 5.

14. Де Курси, Сноудон, 241.

15. Хилд, «Порнофильмы и случайные связи: невероятная правда о браке принцессы Маргарет».

16. Аронсон, Принцесса Маргарет, 279.

17. Брэдфорд, Елизавета, 398.

18. Де Курси, Сноудон, 242.

19. Гленконнер, Фрейлина, 189.

20. Аронсон, Принцесса Маргарет, 264.

21. The Sun, 5 апреля, 1998.

22. Пимлотт, Королева, 441.

23. Де Курси, Сноудон, 260.

24. Энрю Алдертон, «Страстная принцесса, которая любила и все потеряла», Daily Telegraph, 10 февраля, 2002.

25. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 261.

26. Ботэм, Маргарет (1995), 266.

27. Аронсон, Принцесса Маргарет, 273.

28. Элейн МакКахилл, «Скандальная «любовная связь» принцессы Маргарет с гангстером, который любил прилюдно выкидывать грязные штучки», Mirror, 15 декабря, 2018, https://www.mirror.co.uk/news/uk-news/prin cess-margarets-scandalous-love-affair-13695172.

29. Интервью автора с Даной Гиллеспи.

30. Аронсон, Принцесса Маргарет, 308.

31. Аронсон, Принцесса Маргарет, 308.

32. Демпстер, Ее Истинное Высочество принцесса Маргарет, 188.

33. Демпстер, Ее Истинное Высочество принцесса Маргарет, 191.

34. Ботэм, Маргарет (1995), 277.

12. Бутон и роза

1. Эндрю Мортон, Диана. Ее истинная история, рассказанная ею самой (Лондон: Michael O’Mara, 2017), 86.

2. Аронсон, Принцесса Маргарет, 297.

3. Сьюард, Королева и Ди, 65.

4. Аронсон, Принцесса Маргарет, 327.

5. Рокко, Independent on Sunday, 3 октября, 1993.

6. Аронсон, Принцесса Маргарет, 306.

7. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 265–266.

8. Гленконнер, Фрейлина, 275.

9. «Принцесса хотела стать католичкой», Sunday Times, 24 февраля, 2002.

10. Эндрю Алдерсон, «Скончалась принцесса Маргарет», Sunday Telegraph, 10 февраля, 2002.

11. Мортон, Диана. Ее истинная история, рассказанная ею самой, 337.

12. Даниэла Элсер, «Пальцы ноги во рту. Фотография, которая погубила герцогиню Йоркскую», News.com, 28 июля, 2019, https://www.news.com.au/enter tainment/celebrity-life/royals/the-toesucking-photo-that-ruined-the-duchess-of-york/news-story/ abd664af0ab8944a6e9cd4bdc1b57446.

13. Пимлотт, Королева, 556.

14. Элсер, Фотография, которая погубила герцогиню.

15. Сьюард, Мой муж и я, 189.

16. Стефани Ноласко, «Секретная придворная вражда между принцессой Дианой и принцессой Маргарет», News.com, 4 октября, 2018, https://www.news.com.au/entertainment/celebrity-life/royals/princess-diana-and-princess-margarets-secret-royal-feud/news-story/ 5596c97f62b35cc47e87ddab969e51e0.

17. Сьюард, Королева и Ди, 200.

18. Бредфорд, Елизавета, 451.

19. Рэчел Боррилл, «Выскочка Ферги покидает королевский двор, и это никого не удивляет», Irish Times, 18 апреля, 1996.

20. Кеннет Роуз, Кто теряет, кто находит: журналы Кеннета Роуза: том II, 1979–2014 (Лондон: Weidenfeld & Nicolson, 2019), 264.

21. Крейг Браун, 99 образов принцессы Маргарет, 329.

22. Эндрю Мортон, Диана: В поисках любви (Лондон: Michael O’Mara, 2004), 200.

23. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 285.

24. Сьюард, Королева и Ди, 23.

25. Тина Браун, Хроники Дианы, 415.

26. Крейг Браун, 99 образов принцессы Маргарет, 331.

27. Камилла Хаймброд, «Принцесса Маргарет написала «секретное» письмо королеве Елизавете после смерти принцессы Дианы», International Business Times, 24 октября, 2018.

28. Эндрю Мортон, «Уничтожено: письма, которые разожгли королевскую вражду», Sunday Telegraph, 20 сентября, 2009.

29. Петронелла Уайэт, «Диана возродилась на пепелище своего брака…», Daily Mail, 29 июня, 2019.

30. Гленконнер, Фрейлина, 280.

31. «Колин Теннант выражает беспокойство по поводу болезни принцессы Маргарет», Daily Express, 9 октября, 2002.

32. Ботэм, Маргарет (2012).

33. «Персональный ад принцессы Маргарет», Mail on Sunday, 22 августа, 1999.

34. Де Курси, Сноудон, 349.

35. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 302.

36. Уорик, Принцесса Маргарет (2000), 303.

37. Гленконнер, Фрейлина, 283.

38. Роуз, Кто теряет, кто находит, 363.

39. Пимлотт, Королева, 198.

Избранная библиография

Эйрли, Мейбл, графиня. Крытая золотой соломой. Редактор Дженнифер Эллис. Лондон: Hutchinson, 1962.

Аронсон, Тео. Принцесса Маргарет: биография. Лондон: Michael O’Mara, 1997.

Бэрри, Стивен. Королевские секреты: взгляд с нижнего этажа. Лондон: Random House, 1985.

Ботэм, Ноэль. Маргарет: последняя истинная принцесса. Лондон: John Blake, 2012.

Брэдфорд, Сара. Елизавета: биография Ее Величества королевы. Лондон: Penguin, 1996.

Брендрет, Джайлс. Филипп и Елизавета: портрет королевского брака. Лондон: W. W. Norton, 2004.

Браун, Крейг. Привет, прощай, привет: круг из 101 незабываемой встречи. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 2012.

Браун, Крейг. 99 образов принцессы Маргарет. Нью-Йорк: Farrar, Straus & Giroux, 2017.

Браун, Тина. Хроники Дианы. Нью-Йорк: Penguin Random House, 2007.

Кэрролл, Лесли. Королевские занозы: Royal Pains: Галерея A Rogues’ Gallery of Brats, Brutes, and Bad Seeds. New York: New American Library, 2011.

Кларк, Комер. Англия под Гитлером. Лондон: Consul, 1963.

Кроуфорд, Мэрион. Маленькие принцессы. Лондон: Cassell & Co., 1950.

Де Курси, Энн. Сноудон: Биография. Лондон: Phoenix, 2008.

Демпстер, Найджел. Ее Королевское Высочество принцесса Маргарет: несостоявшаяся жизнь. Лондон: Quartet, 1981.

Дисмор, Джейн. Принцесса: ранние годы королевы Елизаветы II. Гилфорд, CT: Lyons Press, 2018.

Данкен, Эндрю. Реальность монархии. Лондон: Pans, 1973.

Эдвардс, Энн. Королевские сестры: королева Елизавета и принцесса Маргарет. Гилфорд, CT: Lyons Press, 1990.

Гленконнер, Энн. Фрейлина: моя необыкновенная жизнь в тени короны. Лондон: Hodder & Stoughton, 2019.

Хилд, Тим. Принцесса Маргарет, неразгаданная жизнь. Лондон: Weidenfeld & Nicolson, 2007.

Хоуи, Брайан. Дома с королевой. Лондон: Harper Collins, 2002.

Говард, Алатеа Фитцалан. Виндзорские дневники: 1940–1945. Лондон: Hodder & Stoughton, 2020.

Джебб, Майлс. Дневники Синтии Глэдвин. Лондон: Constable, 1995.

Маклин, Вероника. Коронованные головы: короли, императоры и султаны – королевское дознание. Лондон: Hodder & Stoughton, 1993.

Морган, Джанет. Эдвина Маунтбеттен, ее собственная жизнь. Лондон: HarperCollins, 1991.

Мортон, Эндрю. Влюбленная Уоллис. Нью-Йорк: Grand Central Publishing, 2018.

Морроу, Энн. Королева. Нью-Йорк: William Morrow, 1983.

Пимлотт, Бен. Королева: Елизавета II и монархия. Лондон: HarperCollins, 1996.

Роудс, Маргарет. Последний реверанс: королевские мемуары двоюродной сестры королевы. Лондон: Umbria, 2012.

Роуз, Кеннет. Король Георг V. Лондон: Weidenfeld & Nicolson, 1983.

Сэндбрук, Доминик. Сезоны на солнце: Битва за Британию, 1974–1979. Лондон: Penguin, 2013.

Сьюард, Ингрид. Мой муж и я. Нью-Йорк: Simon & Schuster, 2017.

Сьюард, Ингрид. Королева и Ди. Нью-Йорк: Arcade, 2000.

Сьюард, Ингрид. Королевские дети. Нью-Йорк: St. Martin’s Press, 1993.

Шоукросс, Уильям, редактор. Подсчет благословений: избранные письма королевы Елизаветы и королевы-матери. Нью-Йорк: Farrar, Straus & Giroux, 2012.

Шоукросс, Уильям. Королева-мать: официальная биография. Нью-Йорк: Knopf, 2009.

Смит, Салли Беделл. Елизавета, королева: жизнь современного монарха. Нью-Йорк: Random House, 2012.

Стюарт, Эндрю. Личная армия короля: как защищали королевскую семью во время Второй мировой войны. Уорик: Helion & Co., 2015.

Торп, Д.Р., редактор. Кто теряет, кто находит: журналы Кеннета Роуза, том 2: 1979–2014. Лондон: Weidenfeld & Nicolson, 2019.

Таунсенд, Питер. Время и шанс: автобиография. Лондон: Collins, 1978.

Тернер, Грэм. Елизавета: женщина и королева. Лондон: Telegraph Books, 2002.

Вайни, Грэм. Последнее ура: Южная Африка и королевский визит 1947 года. Йоханнесбург: Jonathan Ball, 2018.

Уорик, Кристофер. Принцесса Маргарет. Лондон: Weidenfeld & Nicolson, 1983.

Уилер-Беннетт, сэр Джон. Друзья, враги и суверены: последний том его автобиографии. Лондон: Palgrave Macmillan, 1976.

Уильямс, Кейт. Молодая Елизавета: становление королевы. Беркли: Pegasus Books, 2015.

Зиглер, Филипп. Король Эдуард VIII: официальная биография. Лондон: Collins, 1990.

Фотографии

1. Keystone-France/Gamma-Rapho via Getty Images

2. Кен Уэлш /Zuma Press/PA Images; Hulton-Deutsch Collection/ Corbis Historical via Getty Images; PA/PA Archive/PA Images

3. Кен Уэлш /Zuma Press/PA Images; Bettmann via Getty Images

4. Архив PA/PA/ фото PA; Лиза Шеридан /SWNS.com; Shawshots/ Alamy Stock Photo

5. Фотобанк Science & Society /SSPL via Getty Images; PA/PA Archive/PA Images; Paul Popper/Popperfoto via Getty Images

6. Архив PA/PA/ фото PA; Кистоун /Alamy Stock Photo

7. Архив PA/PA/ фото PA; Topical Press Agency/ Hulton Royals Collection via Getty Images

8. Коллекция Hulton-Deutsch /Corbis Historical via Getty Images; Andrew Morton; Zuma Press Inc/Alamy Stock Photo

9. Shutterstock; Сидни О’Миэра /Hulton Royals Collection via Getty Images

10. Keystone-France/Gamma-Rapho via Getty Images; Photoquest/ Archive Photos via Getty Images; Douglas Miller//Hulton Royals Collection via Getty Images

11. Evening Standard/Hulton Archive via Getty Images; Рэй Беллисарио /Popperfoto via Getty Images

12. Анвар Хуссейн/EMPICS Entertainment via PA Images; Lichfield/Lichfield Archive via Getty Images

13. Анвар Хуссейн/Getty Images News via Getty Images; PA/PA Archive/PA Images

14. Все фото Тим Грэм/Tim Graham Photo Library via Getty Images

15. Дуг Питерс/EMPICS Entertainment via PA Images; архивPA/PA/ фото PA

16. Тим Грэм/Tim Graham/Tim Graham Photo Library via Getty Images

Об авторе

Эндрю Мортон является одним из самых известных в мире биографов и самым авторитетным автором, пишущим о знаменитостях и членах королевских семей. Перу Мортона принадлежат многочисленные биографии-бестселлеры, среди которых книги о Томе Крузе, Анджелине Джоли, Мадонне, а также о британской королевской семье, включая герцогов Виндзорских, принца Эндрю и Меган Маркл. Его книга «Диана: ее истинная история», занимавшая первое место в списке бестселлеров New York Times, завоевала международное признание. Критики называли ее «современной классикой» и «самой близкой к автобиографии [принцессы Дианы], какая только возможна». Мортон изучал историю в университете Сассекса (Англия), особое внимание уделяя истории аристократии в 1930-е годы. В настоящее время живет в Лондоне и Лос-Анджелесе.

Вклейка

Привлекательные и элегантные принцессы Елизавета и Маргарет на гала-вечере в пользу фонда Royal Variety в лондонском Колизеуме в ноябре 1949 года. Среди выступавших там знаменитостей – комик Майкл Бентин и французский шансонье Морис Шевалье

«Наша четверка» – так король называл себя, королеву Елизавету и своих дочерей, принцессу Елизавету и принцессу Маргарет. На снимке семья позирует для рекламной сувенирной кампании, связанной с коронацией Георга VI в мае 1937 года

Король Георг VI и королева Елизавета с принцессами Елизаветой и Маргарет в полном королевском облачении на балконе Букингемского дворца после церемонии коронации 12 мая 1937 года. По приказу короля для принцесс изготовили специальные легкие короны. Маргарет завидовала сестре, у которой шлейф платья был длиннее, чем у нее

Королева Мария любила просвещать принцесс и посещала с ними музеи, арт-галереи и другие достопримечательности. В начале 1939 года, незадолго до начала войны, они посетили Доки Святой Екатерины

По желанию королевы принцесс одевали совершенно одинаково, отчего принцесса Елизавета выглядела более юной. На снимке сестры музицируют на пианино в Виндзорском замке, где они прожили большую часть войны

Принцессы обнимают друг друга на официальном портрете, сделанном к 14-летию принцессы Елизаветы 21 апреля 1940 года. С этого времени Елизавета стала изучать конституционную историю в рамках своей подготовки к роли будущей королевы

Принцесса Елизавета впервые выступила на радио из Виндзорского замка 13 октября 1940 года. Она выразила свое сочувствие детям, в целях безопасности эвакуированным из родных домов за океан. В конце к ней присоединилась принцесса Маргарет и пожелала всем детям спокойной ночи

Принцесса Маргарет в заглавной роли Золушки и принцесса Елизавета в роли принца Флоризеля во время репетиции своего первого выступления на благотворительном рождественском вечере в пользу фонда военной помощи в Виндзорском замке 21 декабря 1941 года

Вскоре после достижения 18-летия, в 1944 году, принцесса Елизавета вступила во Вспомогательную территориальную службу (ВТС), где постигала основы автослесарного дела. Во время обучения принцесса водила военный грузовик через центральный Лондон в Виндзорский замок

Принцесса Елизавета дает сигнал паровозным свистком на знаменитом Белом Поезде, на котором королевская семья передвигалась по Южной Африке во время исторического визита в 1947 году

Георг VI, королева Елизавета и принцессы в сопровождении принца Филиппа Греческого (крайний справа) направляются в Аббатство Ромси на свадьбу лорда Брабурна и Патрисии Маунтбеттен в октябре 1946 года, где принцессы были подружками невесты. Когда Филипп помог Елизавете снять шубу, его галантный жест дал пищу толкам об их отношениях

Принцесса Елизавета и принц Филипп на балконе Букингемского дворца после церемонии венчания в Вестминстерском аббатстве 20 ноября 1947 года. Принцесса Маргарет, главная подружка невесты, переживала, что теряет сестру

Молодожены принцесса Елизавета и принц Филипп провели много счастливых месяцев на Мальте. Они жили на вилле Гуардамангия в Валетте, где принц командовал своим первым кораблем HMS Magpie

Король Георг VI, королева Елизавета и принцесса Маргарет во время прощания с принцессой Елизаветой и принцем Филиппом перед их отлетом из Лондонского аэропорта (теперь Хитроу) в Найроби (Кения), первый пункт их 6-месячного тура по Австралии и Новой Зеландии. Тогда будущая королева видела своего отца в последний раз. Он умер шесть дней спустя, 6 февраля 1953 года

Объединенные общим горем только что взошедшая на трон королева Елизавета II, королева Мария и королева-мать (слева направо) в трауре на похоронах короля Георга VI 15 февраля 1953 года

Королева  Елизавета II сидит на троне перед королевской ложей, где королева-мать (слева) и принцесса Маргарет пытаются заставить принца Чарльза стоять во время коронации матери 2 июня 1953 года

Четырехлетний принц Чарльз отчаянно скучает во время исторической церемонии коронации матери, королевы Елизаветы II, в Вестминстерском аббатстве. Коронация навсегда изменила отношения между сестрами, что явно отражается на хмуром лице принцессы Маргарет

Новоиспеченная  королева с государственной имперской короной на голове и с державой и скипетром в руках улыбается, проходя мимо сияющего принца Филиппа после церемонии коронации

Принцесса Маргарет и ее тайный возлюбленный полковник ВВС Питер Таунсенд на воздушном шоу королевских ВВС в Фарнборо, графство Хэмпшир, в июле 1950 года. Их отношения грозили омрачить коронационные торжества

Долго скрываемое письмо, написанное рукой принцессы Маргарет, премьер-министру Энтони Идену, где она излагает свои планы в отношении Питера Таунсенда

Принцесса Маргарет и приписываемый ей поклонник, популярный эстрадный певец 50-х годов и известный ловелас Эдди Фишер, заняты оживленной беседой на благотворительном балу в лондонском отеле «Дорчестер» в 1953 году. Среди пяти жен Фишера числится актриса Элизабет Тейлор

Королева не скрывает испуга после того, как верховая лошадь споткнулась на подготовительной выездке конных соревнований Олимпийских игр в Стокгольме (Швеция) 12 июня 1956 года. Ее сестра безмятежно курит сигарету в непременном мундштуке. Маргарет не разделяла страсти сестры к конным состязаниям

Профессиональный фотограф Энтони Армстронг-Джонс улыбается прессе, поджидающей его вместе с невестой, принцессой Маргарет, у ее дома Кларенс-хаус в марте 1960 года после спектакля. Пара поженилась два месяца спустя, 6 мая, в Вестминстерском аббатстве

В «свингующих шестидесятых» принцесса Маргарет и лорд Сноудон считались самыми модными членами королевской семьи. На снимке они приветствуют группу The Beatles на мировой премьере их фильма «Help» в июле 1965 года. Джон Леннон называл Маргарет «принцесса Маргарин»

Королева рядом с президентом Джоном Ф. Кеннеди и первой леди Джеки Кеннеди, а также с принцем Филиппом во время президентского визита в Букингемский дворец в июне 1961 года. Джеки Кеннеди была разочарована отсутствием на банкете принцессы Маргарет, считавшейся тогда иконой стиля

В течение многих лет принцесса Маргарет и Элизабет Тейлор были самыми фотографируемыми знаменитостями своего времени. На снимке они обмениваются впечатлениями на королевской премьере фильма «Укрощение строптивой» в 1967 году, где главные роли сыграли Тейлор и Ричард Бартон. Позади них стоит сэр Майкл Редгрейв

По одной из традиций Ascot Week членам королевской семьи предоставляется право пользования ипподромом ранним утром в день скачек задолго до прибытия гостей. На снимке королева и принцесса Маргарет, страстные соперницы, скачут по треку вместе с герцогом Кентским в июне 1968 года. Несмотря на любовь к конным скачкам, принцесса Маргарет предпочитала водные лыжи. Ниже она сфотографирована катающейся на озере в Саннингхилл-парк. Иногда королева наблюдала, как сестра катается на водных лыжах. На снимке она помогает Маргарет надеть гидрокостюм

Во время тура по странам Содружества, посвященного серебряному юбилею правления в 1977 году королева и принц Филипп посетили частный остров Мюстик в Карибском бассейне, где у принцессы Маргарет была вилла Les Jolies Eaux. Королева плавала в море, а Филипп занимался подводным плаванием с трубкой и маской

Родди Ллевеллин, партнер Маргарет в течение восьми лет, на прогулке по пляжу в плавках с изображением британского флага во время своего пребывания на Мюстик в марте 1980 года, незадолго до 50-летия Маргарет

Принцесса Маргарет непринужденно расположилась босиком на софе на вилле Les Jolies Eaux на острове Мюстик в апреле 1976 года. Она была королевой острова

Королева-мать вместе с дочерьми наблюдает за принцессой Анной, принимавшей участие в конном турнире по троеборью в Бадминтоне в 1973 году. Они представляли собой дружное трио и разговаривали друг с другом почти ежедневно по телефону, иногда переходя на французский

Королева и принцесса Маргарет проникаются рождественским духом после посещения классического балета «Щелкунчик» в Королевском оперном театре в 1991 году. Вскоре, в 1992 году, когда распались королевские браки и произошел разрушительный пожар  в Виндзорском замке, королеве понадобилась поддержка сестры. Елизавета назвала этот год своим «annus horribilus» (ужасным годом)

Отношения королевы с сестрой носили удивительно доверительный характер. Маргарет была одной из немногих, кому королева полностью доверяла. В 1990-х годах Маргарет взяла на себя роль «блюстителя порядка» в королевской  семье, подвергнув суровой критике Ферги и Диану за ажиотаж, поднятый в прессе вокруг их имен. Во время воздушного парада, посвященного Битве за Британию, в 1990 году две молодые женщины на балконе Букингемского дворца (снимок внизу слева) выглядят так, как будто им только что сделали выговор. После скандального телеинтервью Дианы в 1995 году Маргарет категорически отказалась от всяких контактов со своей соседкой по Кенсингтонскому дворцу

Королева и члены королевской семьи отдают дань уважения Диане, принцессе Уэльской, в момент проезда траурного кортежа мимо Букингемского дворца 6 сентября 1997 года. Королева наклонила голову, а принцесса Маргарет продемонстрировала почти полное пренебрежение. Их отношения резко оборвались после того, как Диана дала большое интервью, затрагивавшее многие аспекты ее жизни, программе «Панорама» на Би-би-си. Конфликт между любовью и долгом омрачал отношения внутри трио, особенно между сестрами

Королева-мать с дочерями на балконе Букингемского дворца приветствует своих поклонников, поздравляющих ее со столетним юбилеем, 4 августа 2000 года. Она представляла королевское поколение старой школы и всегда превыше всего ставила долг, или, как она называла его по-французски, – devoir

После многих лет болезни принцесса Маргарет скончалась 9 февраля 2002 года в возрасте всего лишь 71 года. Она завещала, чтобы ее кремировали и прах поместили рядом с любимым отцом, Георгом VI, в часовне Святого Георгия в Виндзоре. Королева вместе с детьми Маргарет и их супругами смотрит, как гроб с принцессой спускают по ступенькам королевской часовни. Спустя несколько недель королева перенесла еще один удар – 30 марта умерла ее мать, королева Елизавета и королева-мать. Утешением ей служили многочисленные письма со словами поддержки, которые она получала от рядовых граждан своей страны

* * *

Примечания

1

Отсылка к названию произведения испанского поэта Иоанна Креста (прим. пер.).

2

Американская актриса и политик, ребенком завоевала премию «Оскар» (прим. пер.).

3

30,4 cм (прим. пер.).

4

Искаженная цитата из гимна Великобритании «Боже, храни нашего милостливого короля» (прим. пер.).

5

Барбара Кастл, баронесса Кастл.

6

193 см (прим. пер.).

7

Намекая на немецкое происхождение и малообеспеченность (прим. пер.).

8

7,7 кг (прим. пер.).

9

Бюллетень об участии членов королевской семьи в официальных мероприятиях (прим. пер.).

10

То есть «ужасным годом» (прим. пер.).

11

152,4 см (прим. пер.).

12

3,345 кг (прим. пер.).

13

152 см (прим. пер.).

14

58,4 см (прим. пер.).

15

86,3 см (прим. пер.).

16

Так неофициально называют Австралию (прим. пер.).

17

4046,8 гектара (прим. пер.).

18

2,26 кг (прим. пер.).

19

Коммандер (англ. Commander) – воинское звание в военно-морских силах и морской авиации Британского Содружества (прим. ред.).

20

Satchmo (от Satchelmouth, «Рот-кошёлка») – прозвище Луи Армстронга (прим. ред.).

21

195 см (прим. пер.).

22

СССР (прим. ред.).

23

Около 173 см (прим. пер).

24

Тиара получила название по имени первой владелицы, леди Полтимор, жене казначея королевы Виктории (прим. пер.).

25

Часть Лондонского порта (прим. пер.).

26

Мюстик (англ. Mustique) созвучно слову «москит» (англ. mosquito – комар) (прим. ред.).

27

Игра слов: mistake – англ. «ошибка» (прим. ред.).

28

Личные телохранители римских императоров (прим. пер.).

29

Прозвище Сары Фергюсон, которая в 1986–1996 гг. была женой принца Эндрю, герцога Йоркского – второго сына Елизаветы (прим. ред.).

30

«Jam tart» в переносном смысле значит «размазня» (прим. пер.).

31

21 км (прим. пер.).

32

Книга была отправлена в типографию за несколько недель до кончины королевы Елизаветы II (прим. ред.).

Content

Эндрю Мортон
Елизавета и Маргарет. Частная жизнь сестер Виндзор

Введение Сестра, друг, судья

Глава 1 Восход Солнца и Луны

Глава 2 Сестры и война

Глава 3 Любовь в теплом климате

Глава 4 Долгое прощание

Глава 5 «Псих или дурак»

Глава 6 «Мой дорогой премьер-министр»

Глава 7 Принц и танцовщица

Глава 8 «Секс, секс, секс»

Глава 9 Крутая Британия

Глава 10 «Я тебя ненавижу»

Глава 11 «Мой дорогой ангел»

Глава 12 Бутон и Роза

От автора

Примечания (Используемые источники)

Избранная библиография

Фотографии

Об авторе

Вклейка

Примечания