Вивиан Шоу

Странная практика

В туннелях под погруженным в темноту Лондоном ревели старые механизмы. Вентиляторы размером с небольшую комнату вращались во тьме, проталкивая воздух по мертвым ответвлениям, где не ездили поезда; крысы, привычные к глухому рокоту машин, топорщили усы на распределительных коробках в сумрачных помещениях, практически забытых суетящимся на поверхности миром.

В городе, строившемся послойно, прогресс впрессовывался в темноту век за веком, словно осадочные породы, и подземное пространство было почти таким же переполненным, как и освещенные солнцем улицы. Туннели и водоводы, трубы и кабели — рукотворная мешанина сетей — протянулись от одного края города до другого. Часть их активно использовалась, часть была заброшена, предоставлена крысам и неспешно, неотступно просачивающейся сквозь землю воде. Часть была полностью забыта, завалена давними бумагами. Многие годы тайн были сложены стопками в плесневеющих картонных коробках, от которых давно отвалились опознавательные наклейки, осыпавшиеся на бетонные полы в глубокой, кромешной ночи.

Никто точно не знал, что остается в этих туннелях, и ни один благоразумный человек не стал бы спускаться туда в одиночку, однако некоторые замкнутые подклассы общества всегда тянулись к подобным местам: покуда есть тайны, останется потребность в норах, где можно спрятаться.

Глава 1

Над набережной Виктории восточная сторона неба уже начинала светлеть, становясь ультрамариновой, когда потрепанная малолитражка остановилась у тротуара неподалеку от моста Блэкфрайарз. Кое-где на кленах, высаженных рядком вдоль пешеходной дорожки со стороны реки, уже начали чирикать первые воробьи.

Женщина вылезла из машины, закрыла дверь, выругалась, поставила сумки и снова закрыла дверь, хлопнув посильнее: один из участников движения в какой-то момент врезался ей в бок и оставил такую вмятину, из-за которой этот чертов сценарий повторялся каждый раз. Малолитражку пора было бы поменять, но даже с учетом доставшегося Грете Хельсинг врачебного кабинета на престижной Харли-стрит в деньгах она не купалась.

Грета негодующе посмотрела на машину, а потом и на весь мир в целом, оглядываясь, чтобы убедиться, что из темноты за ней никто не наблюдает. Удовлетворившись увиденным, она взяла черный рабочий саквояж и бесформенное черное нечто, служившее ей сумкой, и пошла звонить в дверь. Сумку тоже пора было менять: кожа еще держалась, но вот подкладка уже рвалась, и Грете надоело извлекать предметы из таинственного измерения, образовавшегося за подкладкой.

Дом, в который ее вызвали, оказался одним из великолепных старинных зданий, отделявших Темпл-гарденз от набережной: большинство из них в основном занимали юристы и издательства. Она подумала, что об особых талантах данного конкретного домовладельца свидетельствует уже то, что никому не удалось перекупить его собственность, превратив в конторы чрезмерно дорогих адвокатов, и тут же улыбнулась, представив себе, как кто-то попытался бы выдавить Эдмунда Ратвена[1] из берлоги, где он обитал уже лет двести, если не больше. Особняк был такой же достопримечательностью Лондона, как колонна адмирала Нельсона, хоть и в меньшей степени загажен птицами.

— Грета, — проговорила достопримечательность, открывая дверь. — Спасибо, что приехали в воскресенье. Я понимаю, что время позднее.

Они были примерно одного роста — метр шестьдесят с чем-то, — так что ей легко было заглядывать ему прямо в глаза — и всякий раз поражаться: такие они большие и светло-серые, что кажутся серебристо-белыми, не считая темного кольца вокруг радужки, и к тому же опушены настолько густыми угольно-черными ресницами, какие видишь обычно в рекламе туши. Ей подумалось, что выглядит он усталым. Усталым и старее, чем обычно, лет на сорок. Крайняя бледность была нормальной, яркой на фоне приглаженных черных волос, а вот тревожная морщинка между бровями нормальной не была.

— Сейчас не воскресная ночь, а утро понедельника, — сказала она. — Не беспокойтесь, Ратвен. Рассказывайте все. Понимаю, что по телефону вы в подробности не вдавались.

— Конечно. — Он протянул руки, чтобы забрать у нее пальто. — Сварю вам кофе.

Прихожая дома на набережной была выложена мрамором в черно-белую шашечку, а на столике, куда клали почту, ключи от машины и списки покупок, стоял большой бронзовый ибис. Зеркало за ним отразило Грету тусклой и зеленоватой, словно женщину под водой. Заглянув в него, она скорчила себе рожицу и заправила выбившиеся пряди волос. Они были по-скандинавски светлыми, подстрижены, как у Ференца Листа — до плеч, и такие шелковистые, что высвобождались из-под любого приспособления, каким бы она ни пыталась стянуть их сзади. Сегодня пряди уже готовы были выбиться из-под совершенно детской ленты. Грета постоянно собиралась постричься коротко и не думать о них, но вечно не находила на это времени.

Грета Хельсинг — тридцати четырех лет, не замужем — унаследовала специализированную практику покойного отца после того, как немного поработала терапевтом в больнице Королевского колледжа. Последние пять лет она оказывала первую медицинскую помощь в бывшей приемной Уилферта Хельсинга на Харли-стрит, леча таких пациентов, каких для большинства населения, по сути, если говорить прямо, и не существовало. Это у них было семейное.

Как только Грета начала обучение, не было никаких сомнений в том, какую именно медицинскую специальность она выберет: лечить инакоживых было не только интереснее, чем обычных людей, — это к тому же приносило гораздо большее удовлетворение. Грете было очень приятно, что она способна оказывать помощь клиентам, которым недостает внимания.

Пациентов Греты можно было классифицировать как чудовищных, в буквальном, а не уничижительном смысле: вампиры, оборотни, мумии, баньши, упыри, буки, ревматики-пещерники. Сама она была целиком и полностью человеком, совершенно лишенным экстрасенсорных способностей, — даже без чутья на потустороннее. Поначалу некоторым ее пациентам было сложно довериться врачу-человеку, но в течение пяти с лишним лет практики в сверхъестественной медицине Грета завоевала чрезвычайно хорошую репутацию, так что все говорили: «Обратись к Хельсинг, она надежная».

А еще она была неболтлива. На самом деле это было первым и основным правилом: чтобы ее пациенты не оказались в опасности, их существование должно было оставаться тайной, а Грета тайны хранить умела. Она тщательно следила за тем, чтобы магические охранки на ее двери на Харли-стрит оставались в рабочем состоянии, защищая всех приходящих от любопытных глаз.

Ратвен возник в дверях кухни, подсвеченный теплым светом, залившим черно-белый мрамор.

— Грета? — окликнул он.

Она выпрямилась, сообразив, что уже несколько минут пялится в зеркало, ничего толком не видя: время действительно было позднее. Усталость тяжелыми волнами накатывала на сваи ее разума.

— Прошу прощения, — сказала она, направляясь к нему.

Как только они оказались в хорошо знакомой светлой и теплой кухне, ей стало чуть легче. Тут был сплошь голубой кафель и светлое дерево, радостные красновато-желтые медные кастрюли и сковороды уравновешивали холодную утилитарность нержавейки… а сейчас ее к тому же наполнял аромат по-настоящему хорошего кофе. У Ратвена была кофемашина «Ла Симбали» — серьезный агрегат.

Он вручил ей большую керамическую кружку. Грета признала в ней одну из тех, в которые он обычно наливал кровь, и невольно чуть улыбнулась, глядя на ее содержимое… а потом вынуждена была подавить нахлынувшую и совершенно неуместную растроганность: не было никаких оснований для того, чтобы из-за приготовленного для нее Ратвеном в четыре утра латте прослезиться.

Он здорово умел варить кофе, что немного бесило. С другой стороны, будь у нее столько свободного времени и лишних денег, как у него, она, возможно, тоже стала бы осваивать и оттачивать новые умения — просто для того, чтобы отогнать маячащий призрак скуки. Ратвен не предавался обычным вампирским экзистенциальным страхам, что радовало, но Грета прекрасно знала: у него бывают приступы чего-то вроде депрессии, особенно зимой, и ему необходимо чем-то себя занимать.

А вот у нее занятие есть, пришлось напомнить себе, отпивая кофе и на секунду закрывая глаза: вкус у этого кофе был не хуже его аромата, а может, даже и лучше. «Сосредоточься, — приказала она себе, — ты не в гости пришла». Судя по спокойному поведению Ратвена, ситуация была не экстремальной, однако она приехала сюда работать.

Грета слизнула с верхней губы кофейную пену.

— Ну, — проговорила она, — рассказывайте, что случилось.

* * *

— Я… — Ратвен со вздохом привалился к столу, скрестив руки на груди. — Честно говоря, сидел, плевал в потолок и писал гадкие письма в «Таймс» насчет того, как ненавижу эти отвратительные небоскребы, которые нашим вандалам позволяют строить по всему городу. Как раз дошел до особо едкой фразы насчет тех, кто поджигает чужие машины, — и тут кто-то постучал ко мне в дверь.

Стадия пассивно-агрессивных писем говорила о том, что уровень его хандры приближается к критическому. Грета молча кивнула, внимательно глядя на него.

— Не знаю, читали ли вы низкопробную книжонку под названием «Вомпир Варни, или Кровавый пир»[2], — продолжил он.

— Сто лет назад, — ответила Грета. Она прочла практически всю классику ужасов, как хорошо известных, так и не слишком — в исследовательских целях, а не ради их литературных достоинств. Большинство произведений было полно более или менее забавных заблуждений в отношении тех личностей, которые якобы в них изображались. — Она была гораздо смешнее вашей неофициальной биографии, вот только сомневаюсь, что намеренно.

Ратвен поморщился. Он утверждал, что «Вампир» Джона Полидори был по большей части клеветой: одного упоминания этой книги оказывалось достаточно, чтобы вызвать возмущенные заверения в том, что между ним и лордом Ратвеном, фигурирующим в повествовании, нет ничего общего, кроме фамилии.

— Авторы хотя бы пишут без ошибок, в отличие от чертова Полидори, — проворчал он. — Я бы сказал, в «Кровавом пире» примерно столько же исторической правды, что и в «Вампире», иначе говоря — не слишком много, но там хотя бы в именовании нет ошибок: Варни, в отличие от меня, вомпир.

— С лунной зависимостью? Я с такими еще не сталкивалась, — сказала она. Сквозь усталость пробился академический интерес.

Все вампиры, с которыми она была знакома, относились к классическим дракуланам — таким был и сам Ратвен, и еще несколько других лондонцев. Луннозависимые встречались намного реже вампиров-дракуланов по нескольким причинам, главной из которых была острая (и крайне неудобная) аллергия на любую кровь, кроме крови невинных девушек. Конечно, у них было и очень удачное свойство возрождаться от лунного света в случае своей гибели, что, надо полагать, служило небольшим утешением в процессе мощного кишечного расстройства, вызванного отклонением от диеты.

— Ну что ж, — отозвался Ратвен, — теперь столкнетесь: он объявился у меня на пороге без всякого предупреждения, в таком состоянии, что краше в гроб кладут, — и потерял сознание прямо в прихожей. Сейчас он спит на диване в гостиной, и мне хотелось бы, чтобы вы его осмотрели. Не думаю, что есть реальная угроза, но он ранен (похоже, какие-то маньяки накинулись на него с ножами), и мне было бы спокойнее, если бы вы взглянули.

* * *

Несмотря на относительно теплую погоду, Ратвен разжег камин, а существо, лежащее на диване, оказалось укрыто двумя одеялами. Грета перевела взгляд с него на Ратвена, а тот чуть пожал плечами, озабоченно нахмурившись.

По его словам, сэр Фрэнсис Варни со всем своим аристократическим званием и прочим вышел из обморока быстро и весьма оживился, получив кое-какую первую помощь и кружку подходящей горячей крови, сдобренной бренди. У Ратвена в дорогом холодильнике с морозилкой хранились запасы всех видов этого продукта, пополняемые Гретой за счет довольно-таки незаконных манипуляций с поставками (она знала кое-кого, кто знал другого кое-кого, кто работал в банке крови и не гнушался спасением не годящихся к использованию доз от печи для уничтожения биологически опасных материалов).

Сэр Фрэнсис выпил все содержимое кружки с явным удовольствием и моментально заснул, как только Ратвен перестал ему мешать, после чего Ратвен позвонил Грете и попросил приехать к нему на дом.

— Мне что-то не нравится его вид, — объяснял Ратвен теперь, стоя в дверях с нехарактерной для него нерешительностью. — У него небольшое кровотечение — рана на левом плече. Я ее промыл и перевязал, но кровь продолжает сочиться, что на нас не похоже.

— Да, — согласилась Грета, — не похоже. Возможно, луннозависимые и классические дракуланы по-разному реагируют на травмы тканей, но все равно регенерация уже должна была закончиться. Вы правильно сделали, что позвонили.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он, оставаясь в дверях.

Грета придвинула к дивану стул и села.

— Может, еще кофе? Идите, Ратвен. Я буду здесь, а вы идите дописывать свое недоброе письмо редактору.

Когда хозяин дома ушел, она заправила волосы за уши и наклонилась, чтобы осмотреть пациента. Тот занял в длину весь диван: голову пристроил на один подлокотник, а одну узкую ступню положил на другой, выпростав из-под одеял. Быстро прикинув, Грета решила, что он по крайней мере на пятнадцать сантиметров выше Ратвена, а может, и больше.

Его спутанные волосы, пронизанные сединой, были впечатляюще длинными — типичная прическа стареющего солиста рока, как подумалось Грете, однако больше ничего в нем не соответствовало стилю Мика Джаггера. Старомодное лицо, почти пуританское: длинный узкий нос, глубоко посаженные глаза под густыми бровями, узкие губы, обведенные привычными морщинами осуждения.

«Или боли, — подумала она. — Это может быть боль».

В камине сдвинулось полено, заставив Грету чуть вздрогнуть, и она постаралась справиться с разбегающимися мыслями. С искрой неприятного удивления она отметила, что видимые участки кожи у Варни блестят от пота: этого и правда не должно было быть.

— Сэр Фрэнсис? — тихо сказала она и наклонилась, чтобы прикоснуться к накрытому одеялами плечу.

В следующее мгновение она уже отскочила на полкомнаты с отчаянно бьющимся сердцем: за одну секунду Варни вынырнул из беспокойного сна и сел, кровожадно оскалившись.

Такое уже бывало: пациентам Греты случалось ей угрожать, особенно когда они ощущали сильную боль, и в целом ей следовало бы чуть лучше все продумать. Один миг — и она инстинктивно отпрянула, убираясь подальше от этих клыков… однако ей не скоро удастся забыть этот прикус и безумные оловянные глаза.

Он уткнулся лицом в ладони и ссутулился. Теперь от него исходила не угроза, а ощущение глубокого смущения.

Грета вернулась к дивану.

— Простите меня, — неуверенно проговорила она, — я не хотела вас напугать…

— Примите мои глубочайшие извинения, — сказал он, не отнимая ладоней от лица. — Право, я стараюсь такого не делать, но сейчас я не в лучшей форме… Извините, кажется, мы друг другу не представлены.

Он посматривал на нее сквозь пальцы — и глаза у него действительно были металлические: хотя они и оставались наполовину скрытыми, она видела, как на радужке отражается комната. Ей стало интересно, является ли это особенностью вида или его индивидуальной чертой.

— Ничего страшного, — сказала она и присела на край дивана, решив, что прямо сейчас он не намерен перегрызать ей горло. — Меня зовут Грета. Я врач. Ратвен пригласил приехать и осмотреть вас.

Когда Варни наконец отвел руки от лица, отбрасывая назад влажные посеребренные волосы, цвет его кожи оказался откровенно ужасным. Он действительно потел. Такого она у кровопитающих ни при каких обстоятельствах не наблюдала.

— Врач? — переспросил он, изумленно моргая. — Вы уверены?

Она была избавлена от необходимости отвечать на это: в следующую секунду он зажмурился, и скулы у него на мгновение чуть порозовели.

— Я искренне извиняюсь, — сказал он. — Исключительно глупый вопрос. Просто… я привык представлять себе врачей несколько иначе.

— Костюм-тройка и карманные часы остались дома, — суховато отозвалась она. — Но мой черный саквояж при мне, если это вас успокоит. Ратвен сказал, что вы ранены… что на вас кто-то набросился с ножом. Можно мне посмотреть?

Он бросил на нее быстрый взгляд и сразу же снова отвел глаза, коротко кивнув, после чего откинулся на диванные подушки. Грета полезла в саквояж за перчатками для осмотра.

Рана оказалась на левом плече, как и говорил Ратвен, — примерно на шесть сантиметров ниже ключицы. Отверстие не было большим — Грете попадались намного более противные травмы от уличных драк, пусть и на представителях других видов, — но вот более странного ранения ей еще не встречалось.

— Чем ее нанесли? — спросила она, присматриваясь и осторожно прикасаясь к его коже пальцами в перчатке. Варни зашипел и отвернулся. Она ощутила, как он напрягся от прикосновения. — Никогда ничего похожего не видела. Рана… крестообразной формы.

Так оно и было. Тут отсутствовали узкий ножевой разрез или рваная рана от какого-то более неуклюжего орудия. Казалось, ранение Варни нанесли чем-то ребристым. Тут было не два, а четыре четких края, создавших отверстие в форме буквы «Х»… или креста.

— Это было копье, — процедил он сквозь зубы. — Я плохо его рассмотрел. Они… вломились ко мне в квартиру, с чесноком. Всюду был чеснок. Размазали по стенам, разбросали по полу. Меня… застигли врасплох, и испарения… Мне трудно было смотреть и дышать.

— Ничего удивительного, — заметила Грета, выпрямляя спину. — Чрезвычайно мерзкая штука. Сейчас есть боли в груди или проблемы с дыханием?

Многие органические соединения в Allium sativum[3]вызывали у вампиров острую аллергическую реакцию, интенсивность которой зависела от количества и типа воздействия. Однако здесь она наблюдала не чесночный шок — или это был не просто чесночный шок. Раненого явно лихорадило, да и рана на плече уже примерно через час должна была бы превратиться в блестящий розовый след. Сейчас же она была иссиня-черной… и сочилась.

— Нет, — ответил Варни, — только… рана… э… довольно болезненная. — Тон у него был какой-то виноватый. — Как я сказал, мне не удалось рассмотреть то копье, но оно было короткое, острое, как дага, с круглой ручкой. Их было трое, люди. Не знаю, у всех ли были ножи, но… как оказалось, им хватило и одного.

Это была совершенно не ее область.

— Вы не знали… не знаете, почему на вас напали?

Или почему ворвались к нему в квартиру и отравили все чесноком. Это все же была продуманная тактика. Грета испуганно вздрогнула.

— Они что-то декламировали… или зачитывали, — добавил Варни, и его странные глаза закрылись. — Я мало что разобрал, только что звучало по-церковному.

Она заметила, что у сэра Фрэнсиса на удивление красивый голос. В остальном он был не слишком привлекательным, особенно эти глаза, — а вот голос был просто чудесный: мелодичный, теплый, звонкий. Он странно контрастировал с тем, что именно говорилось.

— Что-то насчет… нечистого, — добавил он. — Нечистый и порочный, порочность, мерзость и… демоны. Создания тьмы.

Глаза у него оставались прикрытыми. Нахмурившись, Грета снова склонилась над ним.

— Сэр Фрэнсис?

— Больно, — пробормотал он, словно откуда-то издалека. — Они были одеты… странно.

Она приложила два пальца к жилке на его шее: пульс был чересчур частым… и не могла температура подскочить настолько сильно за те минуты, что она была рядом, — однако на ощупь он стал гораздо более горячим. Грета полезла в саквояж за термометром и тонометром.

— Как именно «странно»?

— Как… монахи… — ответил он, моргая глазами, затуманенными и потерянными. — В… коричневые сутаны. С крестами на шеях. Как монахи.

Его глаза чуть закатились и окончательно закрылись. Он пугающе-прерывисто вздохнул, а когда Грета схватила его за плечи и встряхнула, он не очнулся: голова бессильно мотнулась по подушке.

«Что за черт, — подумала она, — что за чертовщина тут творится? Не могла рана настолько сильно на него подействовать. Это… это похоже на системный воспалительный процесс, но действие чеснока уже должно было закончиться. Для такого нет причины, если только…»

Если только на острие не было чего-нибудь нанесено. Чего-то, что осталось в ране.

Инстинктивная тревога вернулась, став гораздо сильнее. Она наклонилась ниже, раздвинула края раны — ткани были отечные, покрасневшие, более горячие, чем окружающая кожа, — и с изумлением ощутила слабый, но явный запах. Не характерный запах инфекции, а нечто более резкое, почти металлическое, с сернистым оттенком, как у окиси серебра. Запах казался странно знакомым, но опознать его ей не удалось.

Грета была даже рада, что ее пациент находится в бессознательном состоянии: то, что она собиралась сделать, обещало быть весьма болезненным. Она еще сильнее раздвинула края раны, жалея, что под рукой нет фонарика, чтобы посветить. Варни чуть пошевелился, поперхнулся, и она смогла разглядеть нечто блестящее, наполовину скрытое темной кровью. В ране действительно что-то осталось. И это что-то необходимо было немедленно извлечь.

— Ратвен! — позвала она, садясь прямее. — Ратвен, вы мне нужны!

Он появился из кухни, глядя на нее с тревогой.

— В чем дело?

— Достаньте из моего саквояжа зеленый футляр с инструментами, — приказала она, — и поставьте кипятиться воду. Это инородное тело нужно извлечь.

Ратвен без лишних слов вынул футляр с инструментами и исчез. Грета вновь сосредоточилась на своем больном, впервые обратив внимание на то, что бледную кожу у него на груди пересекают давние шрамы — очень старые, решила она, рассматривая серебристые, почти параллельные полоски давно заживших травм. Она видела Ратвена без рубашки: у того была довольно внушительная коллекция шрамов от четырех веков неудачных приключений, но с Варни ему было не сравниться. «Масса дуэлей, — подумала она. — Масса… проигранных дуэлей».

Грета задумалась о том, насколько автор в «Кровавом пире» действительно опирался на исторические события. В той части, которую она запомнила, вомпир погибал как минимум один раз — и неоднократно спасался бегством от различных толп, вооруженных вилами. Никто из персонажей не наряжался в монашеские одеяния, насколько ей было известно, но демонстрировали они такие же намерения, что и те, кто сегодня ранил Варни.

Холодная дрожь чувства, близкого к страху, прошла по позвоночнику, и Грета резко повернулась, окидывая взглядом пустую комнату, избавляясь от внезапного и совершенно иррационального ощущения, будто за ней следят.

«Не глупи! — приказала она себе. — И работай, черт побери». Ее радовала необходимость сосредоточиться на измерении его давления, но совсем не обрадовал результат, появившийся на цифровом табло. Не критически низкое, но и далеко не то, какое она привыкла считать нормальным для кровопитающих. Она не понимала, что именно здесь происходит, — но ей это совершенно не нравилось.

Когда Ратвен вернулся с чайным подносом, Грета была необъяснимо рада его видеть, но удивленно выгнула бровь при виде содержимого подноса. Ее зонды, пинцеты и ранорасширители были выложены на металлическом лотке, в котором Грета почти сразу опознала подставку под хлебницу. Сам лоток и инструменты испускали легкий парок после кипятка, а рядом с ними стояла пустая миска, накрытая чистым кухонным полотенцем. Все выглядело очень-очень аккуратным, словно он делал это раньше уже много раз. Словно он натренировался.

— Когда это вы стали хирургической медсестрой? — спросила она, кивком приглашая поставить поднос. — То есть… спасибо, это именно то, что мне нужно. Я очень вам благодарна, а если вы мне еще посветите…

— Не за что, — ответил Ратвен по-французски и отправился за фонариком.

* * *

Спустя несколько минут Грета, затаив дыхание, осторожно извлекла пинцет из плеча Варни. В стальном зажиме находилось нечто твердое и угловатое, размером с горошину. Тот же резкий металлический запах стал гораздо сильнее и заметнее.

Она повернулась к лотку, стоящему рядом на столе, и, с тихим звяканьем бросив странную штуковину в мисочку, выпрямилась. Рана снова начала кровоточить; Грета прижала к ней марлевый тампон. Теперь кровь казалась более яркой, что было крайне странно.

Ратвен выключил фонарик и громко сглотнул. Грета посмотрела на него.

— Что это такое? — вопросил он, кивком указав на мисочку.

— Понятия не имею, — ответила она. — Надо будет рассмотреть, когда буду уверена насчет него: температура под тридцать, пульс ускорился до минимального человеческого…

Грета замолчала и снова приложила пальцы к шее Варни.

— Странно, — отметила она. — Очень странно: показатели уже снижаются.

Пульс ощутимо замедлился. Она снова измерила давление: на этот раз показания стали гораздо ближе к норме.

— Вот дьявол! У человека такое быстрое изменение меня бы сильно встревожило, но у кровопитающих в отношении гемодинамики ни в чем нельзя быть уверенным. Как будто эта штука — чем бы она ни была — напрямую вызывала острую воспалительную реакцию.

— А когда ее не стало, он начал восстанавливаться?

— Похоже на то. Не трогайте это! — резко бросила Грета: Ратвен потянулся к мисочке. — Даже не приближайтесь. Понятия не имею, что она может с вами сделать, и не желаю заполучить еще одного пациента.

Ратвен отступил на несколько шагов.

— Вы совершенно правы, — признал он. — Грета, тут какой-то странный запашок.

— И не только это, — согласилась она, проверяя тампон. Кровотечение почти остановилось. — Он вам не рассказал, как все было?

— Толком не рассказал. Только что на него набросились несколько человек, вооруженных странными ножами.

— Очень странными ножами. Ни разу не видела подобной колотой раны. Он не упоминал, что эти люди были одеты как монахи и декламировали нечто про нечистых созданий тьмы?

— Нет, — сказал Ратвен, плюхаясь в кресло. — Он со мной этой деталью не поделился. Монахи?

— По его словам, — ответила Грета. — Сутаны и капюшоны, большие кресты на груди и все такое. Монахи. И некое колющее оружие. Ничего вам не напоминает?

— Потрошитель, — медленно проговорил Ратвен. — Думаете, это как-то связано с убийствами?

— Иначе это было бы чертовски странным совпадением, — сказала Грета.

С улучшением физического состояния Варни ощущение беспокойства у Греты не прошло. Игнорировать это чувство стало просто невозможно: до этого мгновения она была слишком поглощена непосредственными задачами, чтобы задуматься о схожести, а вот теперь забыть о нем было уже невозможно.

В последние полтора месяца в Лондоне произошло несколько так и не раскрытых убийств. Восемь человек погибли, похоже, от руки одной и той же личности. Все были заколоты и обнаружены с дешевыми пластмассовыми четками во рту. Шесть жертв были проститутками. Убийцу, вполне предсказуемо, прозвали Святошей Потрошителем.

Ощущение беспокойства у Греты не прошло.

Манера преступника не полностью совпадала с тем, как Варни описал нападение на него — несколько человек, оружие странной формы, — но сходство, на взгляд Греты, было чертовски сильным.

— Если только на Варни не напали подражатели, — сказала она. — А может, Потрошитель не один. Это может быть группа людей, которые закалывают ни о чем не подозревающих граждан.

— В новостях про странную форму ран ничего не было, — возразил Ратвен. — Хотя, наверное, следователи могли об этом и не рассказывать.

Похоже, следствию вообще не слишком много удавалось сделать по поводу этих убийств, и по мере того, как одна жертва следовала за другой, и им не виделось конца, доверие жителей к Скотленд-Ярду (и раньше не слишком высокое) стремительно падало. Город был одновременно испуган и разгневан. В Интернете плодились теории заговора, далеко не всегда убедительные. Однако до сих пор Грета ничего не слышала насчет того, что Потрошитель распространил свою деятельность и на сверхъестественные существа. Чеснок на стенах квартиры Варни очень ее встревожил.

Варни с тихим стоном шевельнулся — и Грета снова сосредоточилась на своем пациенте. Ему явно стало лучше: жизненные показатели стабилизировались и теперь были ближе к норме, чем до осмотра.

— Он начинает приходить в себя, — сообщила она. — Надо бы уложить его в постель, и, по-моему, худшее уже позади.

Ратвен отозвался не сразу, и, обернувшись, она увидела, что он с задумчивым видом барабанит пальцами по подлокотнику кресла.

— Что такое? — спросила она.

— Ничего. Ну… может, и ничего. Думаю позвонить Крансвеллу в музей и попросить кое-что для меня выяснить. Однако я подожду, пока утро будет не настолько ранним, потому что я — добрый.

— А какой сейчас час? — уточнила Грета, снимая перчатки.

— Боюсь, что скоро шесть.

— Господи! Мне надо предупредить: сегодня я вести прием никак не смогу. Надо надеяться, что Анна или Надежда согласятся на лишнее дежурство, если я немного их поумоляю.

— Верю в вашу способность к убедительным молениям, — сказал Ратвен. — Мне сварить еще кофе?

— Да, пожалуйста, — согласилась она. Они оба прекрасно понимали, что ничего еще не закончилось. — Да, именно это — и я дам вам присягу в вечной верности.

— Вы уже присягнули мне в вечной верности, когда я отвозил вас в аэропорт, — напомнил ей Ратвен. — Или это было несколько недель назад, когда я приготовил вам тирамису? Я уже стал путаться.

Он улыбнулся, несмотря на тревожно нахмуренные брови, и Грета почувствовала, как устало улыбается в ответ.

Глава 2

Ни Ратвен, ни Грета не заметили того момента, когда нечто, наблюдавшее за ними через окно гостиной, ушло, скрывшись до того, как наступающий рассвет обнаружит его присутствие. А на улицах не было прохожих, которые увидели бы, как оно пересекает дорогу по пути к реке и спускается вниз по ступеням, ведущим к воде у мемориала подводникам.

В ранний час того же понедельника владелец угловой бакалейной лавочки в Уайтчепеле спустился вниз, чтобы отпереть стальные жалюзи на своей витрине и начать подготовку к рабочему дню. Стоило ему поднять жалюзи, как он увидел на улице нечто, сначала принятое им за украденный в универмаге манекен. При более внимательном рассмотрении находка оказалась трупом обнаженной женщины, и вместо глаз у него зияли красные дыры, а из разинутого рта что-то вываливалось. Он не стал приглядываться и потому не понял, что это — дешевые пластиковые четки: как только мужчину перестало рвать, он проковылял в глубину лавки и позвонил в полицию. К тому времени, как большинство горожан проснулись, это событие уже заполнило все новостные ленты: «ПОТРОШИТЕЛЬ СНОВА НАНЕС УДАР! СЧЕТ ЖЕРТВ ДОШЕЛ ДО ДЕВЯТИ».

В нескольких кварталах от бакалейщика с его неприятной утренней находкой можно было увидеть крошечную табличку конторы «Лоудерс и Летбридж, лицензированный бухгалтерский учет и аудит», располагающейся этажом выше «Акбар-кебаба» и заведения, предлагающего услуги по денежным переводам и обналичиванию чеков. Бухгалтерская фирма на Уайтчепел-роуд обосновалась лет на сорок раньше своих соседей, однако времена настали тяжелые, было сочтено разумным перенести контору наверх и сдать первый этаж под другие заведения. В результате этого во всей конторе постоянно царил запах кебабов.

Фаститокалон, работавший в конторе клерком практически все время ее существования, не особо возражал против запаха жира и пряностей, однако ему не нравилось уносить этот запах домой на своей одежде. Он постарался это компенсировать, вытребовав у старика Летбриджа разрешение курить в конторе, на что Летбридж неохотно согласился — в основном потому, что и сам был не прочь время от времени выкурить сигару, но возможно, на подсознательном уровне установив некую закономерность: если «мистер Фредерик Васс» более или менее удовлетворен, то у него, Летбриджа, на загривке меньше фурункулов.

По правде говоря, Летбридж оказался в числе самых снисходительных работодателей, с какими приходилось иметь дело Фаститокалону. Не так уж просто отыскать человека, готового нанять пожилого и непривлекательного служащего со странным сероватым цветом лица и хроническим кашлем, даже если этого человека убедили в том, что кашель не заразный. Летбридж проигнорировал физические недостатки и нанял его за сверхъестественный математический талант, что оказалось на руку абсолютно всем.

Как правило, Фаститокалон старался не читать мыслей окружающих — отчасти из элементарной вежливости, а отчасти для собственного блага (у большинства людей думы были не только банальными, но и громкими), однако он прекрасно знал, что о нем думает Летбридж. Если он вообще вспоминает о Фредерике Вассе.

Например, сейчас Летбридж очень четко думал: «Если он не прекратит этот чертов шум, отправлю его домой прямо сейчас». Кашель у Фаститокалона полностью не проходил никогда, но порой он ослабевал, а порой — усиливался. У него закончился рецепт на противокашлевый препарат. Он все собирался сходить к врачу за новым, но пока так этого и не сделал. Кашель усилился уже несколько дней назад и превратился в отвратительное перханье, от которого болело глубоко в груди и который не проходил, сколько бы мерзких голубых ментоловых пастилок он ни рассасывал.

Перспектива уйти домой казалась довольно приятной, хотя в его нынешней квартире было холодновато, так что, когда через несколько минут спустя хмурый Летбридж зашел в его кабинет, он немного попротестовал, но делал это не особенно долго.

* * *

Ратвен ходил по пустой гостиной, подбирая остатки средств первой помощи, разбросанные по полу у дивана: выброшенный марлевый тампон и упаковка от спиртовых салфеток при дневном свете выглядели странной безвкусицей. Он остро осознавал тот факт, что уже десять или одиннадцать часов подряд совершенно не скучал — и что это служит источником глубочайшего облегчения.

В последние недели Ратвен все больше убеждался в том, что ему снова нечем себя занять, и это было катастрофой. Какое-то время он отсрочивал тоску тем, что еще раз обновил свое жилище, а потом реставрировал старинный «Ягуар», однако еще больше совершенствовать кухню было просто некуда, а «Ягуар» стал ездить лучше, чем новенький, — и он ощутил медленный, но неумолимый прилив скуки. Стоял ноябрь, серый конец года, а в ноябре его возраст всегда давал о себе знать.

Он подумывал об отъезде в Шотландию, чтобы тосковать в более подходящей обстановке. О возвращении к корням. Для того чтобы этого НЕ делать, было несколько весьма веских причин, однако перед лицом серьезной скуки Ратвен начал позволять себе вызывать в воображении приглушенные меланхоличные краски вереска и лишайников, прохладное прикосновение тумана, довольно-таки мучительно-романтичные развалины фамильного замка. И овец. Там будут овцы, что несколько разбавит готическую атмосферу.

Формально Эдмунд Сент-Джеймс Ратвен имел британский титул, так что на графа Дракулу не тянул, да и разрушенный замок был не вполне его собственностью. В начале семнадцатого века имел место целый ряд всяких казусов, странно отразившихся на наследовании внутри клана. Да и вообще, Ратвен был мертвым, что дополнительно осложняло дело. Итак: разрушенный замок, право на который было спорным, где почти наверняка имелись летучие мыши, но волков не было. Три из двух — уже неплохо, пусть даже из замка не видно гор.

Ратвен не был особо привержен традициям. У него вообще не было гроба, не говоря уже о том, чтобы в нем спать: в гробу просто повернуться негде, даже в современном, более широком, да и матрас в нем просто смехотворный, и от него чертовски болит спина.

Он унес мятые обертки на кухню и выбросил в мусор. Позаботившись о том, чтобы Варни был должным образом устроен в одной из гостевых спален, и с радостью услышав, что его состояние хотя и остается тяжелым, но стабилизировалось, Ратвен пару часов копался в собственной весьма солидной библиотеке. Странный вид описанного Варни оружия не совпадал с тем, что сразу приходило в голову, но что-то в самой идее казалось знакомым.

Убив таким образом несколько часов, он решил, что утро уже достаточно позднее, чтобы позвонить Августу Крансвеллу в Британский музей, надеясь застать его в кабинете, а не в одном из закоулков сложного лабиринта отдела хранения. И когда Крансвелл уже после третьего гудка поднял трубку, Ратвен почувствовал неожиданно сильное облегчение.

— Алло?

— Август, — сказал Ратвен, — я вас ни от чего не оторвал?

— Нет-нет-нет… Ну, вообще-то, да, но это не страшно. В чем дело?

— Мне нужна ваша помощь в одном исследовании. Как обычно.

— К вашим услугам, милорд. — В голосе Крансвелла послышалась улыбка. — Как обычно. Какая будет тема на этот раз?

— Ритуальные кинжалы. Точнее, ритуальные кинжалы, смазанные чем-то ядовитым. — Ратвен привалился к кухонному столу, глядя на сушилку у мойки: хирургические инструменты Греты рядком лежали на нержавеющей стали, снова пройдя кипячение. Ему уже давно не приходилось стерилизовать хирургический инструмент — со Второй мировой войны на самом-то деле, — однако и через семьдесят с лишним лет воспоминания оставались такими же яркими.

Голос Крансвелла стал резче:

— И что за яд?

— Пока не знаем. Но сам кинжал чрезвычайно странный.

— Вы меня нисколько не успокоили, — заявил Крансвелл. — Что случилось?

Ратвен со вздохом оторвал взгляд от зондов и пинцетов и перевел его на декоративные кафельные плитки на стенах. Он изложил события прошлой ночи и раннего утра предельно кратко, смутно ощущая, что подробности следует пересказывать лично, словно сама телефонная линия была уязвимой.

— Состояние Варни хотя бы стабилизировалось, — заключил он, — и весь… инородный материал… извлечен и направлен на анализ. Грета говорит, что Варни должен восстановиться, но никто не знает, сколько времени это займет… И она указала на довольно заметные общие черты между этим делом и убийствами Потрошителя. Однако вам я звоню из-за кинжала.

— Ого! — отозвался Крансвелл потрясенно, но тут же взял себя в руки. — Расскажите мне все, что можете. Я не помню наизусть наш каталог оружия и доспехов, но могу пойти и посмотреть.

— Варни плохо все рассмотрел, описывает его как копье или короткое оружие, типа даги. Однако само лезвие имеет крестообразную форму. Как будто два отдельных лезвия пересекаются под прямым углом. Понятия не имею, как можно изготовить такое.

— Я нечто похожее видел, но то был не нож, — сообщил ему Крансвелл. — У дождевальных установок для газонов есть такие штыри, которыми их закрепляют в почве. Но, полагаю, ваш друг столкнулся не с ритуальным штырем от дождевальной установки.

— Да, маловероятно. Но если бы вы просмотрели припрятанные у вас кинжалы и проверили, нет ли чего-то схожего в вашем каталоге, я был бы весьма признателен. Но в первую очередь мне хотелось бы, чтобы вы проверили это по вашему собранию манускриптов.

— Манускриптов, — эхом отозвался Крансвелл. — Думаете, эта штука может объявиться в одном из них?

— Дело в монашеских облачениях. Не могу выбросить из головы средневековые воинствующие ордена, знаете ли, берущиеся за оружие в служении богу какого-то розлива. По словам Варни, они распространялись насчет нечистых созданий тьмы, очищения и так далее, чему трудно поверить в наши дни… Но, с другой стороны, вся эта история представляется невероятной.

— Я посмотрю, — пообещал Крансвелл, — нет ли чего-то в хранилище. Вряд ли хоть один из выставленных манускриптов даст нам что-то полезное, но я проверю.

— Спасибо. Я… понимаю, что вы очень заняты, — невесело сказал Ратвен. — И я вам благодарен.

— По правде говоря, мне сейчас не мешало бы сделать перерыв. Если я что-то найду, то позвоню ближе к вечеру, хорошо?

— Отлично, — ответил он. — Если у вас на вечер нет планов и есть желание пообщаться, приходите ко мне. Приготовлю вам ужин в качестве частичной компенсации за потраченное время.

Крансвелл хохотнул.

— Договорились, — заявил он. — Любая возможность не готовить самому, знаете ли… Ладно, пойду смотреть, что у нас есть.

— Спасибо, — еще раз искренне поблагодарил Ратвен.

Он повесил трубку, чувствуя себя немного виноватым из-за того, что вовлек в эту историю еще одного человека, но в основном радуясь тому, что заручился помощью Крансвелла и его возможностями по доступу к поразительному количеству первоисточников.

* * *

Привалившись к лабораторному столу, Грета терла впадинки на висках и смотрела, как ее бывший парень подкручивает колесики своего микроскопа.

— Ну и? — спросила она.

— Что «и»? — Небольшой поворот, еще один. — Как я могу проводить хоть какой-то анализ, когда ты постоянно меня прерываешь своими «ну и»? Честно говоря, ничего полезного не вижу. Просто острый кусочек какого-то серебристого металла. Надо будет сделать спектрограмму.

Судя по тону, Гарри задачей заинтересовался.

Она подошла, и он посторонился, позволяя посмотреть в микроскоп. Как он и сказал, пользы было мало: треугольный кусочек белого металла, предположительно — кончик какого-то лезвия, кое-где с сероватыми пятнышками. Грету тревожили именно эти пятнышки налета. Помимо металла и крови, от них пахло чем-то сернистым — резко и знакомо, словно она уже когда-то сталкивалась с этим запахом, но сейчас не могла его распознать. А реакция Варни на это вот вещество говорила о довольно сложном воспалительном ответе.

— А ты можешь? — уточнила она. — Когда мне в прошлый раз понадобилась спектрометрия, то анализа образцов пришлось ждать просто вечность: передо мной была очередь из нескольких лабораторий. Да и вообще, это же, должно быть, жутко дорого.

— Может, в Королевском колледже и надо ждать, а ты — в Королевской лондонской! — с ухмылкой ответил Гарри. — Так уж получилось, что сейчас на масс-спектрометрию у нас нет очереди, а эта штука достаточно странная и интересная, так что я готов ею заняться.

— Ты великолепен! — вздохнула Грета, распрямляясь. — Просто magnifique[4], — почему-то добавила она по-французски.

Гарри засмеялся.

— Ты вообще не ложилась, да? Я вижу. Иди отсюда, не мешай работать. Позвоню, как только получу результаты по этой гадости.

Она кивнула, борясь с очередным зевком, и взяла свою громадную и неопрятную сумку.

— Ладно. Буду на связи, Гарри. И спасибо. Правда.

Он уже взялся за образец, чтобы подготовить его для газового хромато-масс-спектрометра, и только молча кивнул. Такие же обидно-рассеянные кивки, она без радости вспоминала, были, когда они встречались. Грета сунула руки в карманы и направилась к выходу из лаборатории, сознательно стараясь думать о чем-то — о чем угодно — другом.

Личной жизни у Греты практически не было из-за постоянной занятости и потому, что ничего хорошего из попыток встречаться с кем-то, совершенно не связанным с тем миром, в котором она работала, не могло выйти. Она считаные разы завязывала с кем-то отношения, которые ни разу не продлились больше нескольких месяцев и в целом доставляли мало радости. Во-первых, трудно было находить все новые и убедительные отговорки относительно дневной работы: Грета в итоге пришла к фразе: «…у меня частная практика с особыми пациентами» и ссылалась на врачебную тайну, чтобы не обсуждать то, чем она на самом деле занимается, однако это все равно выматывало. Она позволила Гарри считать, не афишируя этого, что лечит заболевания, о которых просто не принято говорить, однако застольные разговоры на тему «как прошел твой день» становились ежедневным минным полем, а плюсы от близких отношений этого не компенсировали.

Тем не менее знакомство с Гарри оставалось полезным, так что Грета время от времени к нему обращалась, когда нужно было провести какой-то анализ, и была очень-очень благодарна ему за то, что он не задавал вопросов, особенно начинающихся со слов «почему».

Она выбралась из лабораторного корпуса, особо не глядя по сторонам, пока не оказалась на улице перед фасадом здания.

Королевская лондонская больница изначально была не слишком красивым строением: коричневато-желтый кирпич и кое-как натыканные пилястры в попытке соблюсти классическую внушительность. Со временем к зданию то тут, то там добавляли какие-то куски, включая громадный ряд прямоугольных пристроек, облаченных в синее стекло, которые очень странно контрастировали с георгианской архитектурой первого здания. Больница была уродливая, но явно процветала и работала, не рассчитывая на голый оптимизм и заплатки.

Ее собственный кабинет на Харли-стрит был максимально спартанским и располагался в этом престижном, для частных врачей, районе только из-за того, что помещение полностью принадлежало ее отцу и перешло к ней по завещанию после его смерти вместе с суммой, которой как раз хватило, чтобы заплатить налог на наследство. Сейчас ее соседями были в основном другие специализированные приемные, а не личные кабинеты знаменитых и (или) орденоносных медиков, однако она все равно остро ощущала собственную относительную ничтожность. Соответствовать исторически сложившемуся лондонскому врачебному ВИП-району было довольно утомительным делом, особенно учитывая то, что у нее не хватало денег, чтобы ее собственная приемная смотрелась так же шикарно, как остальная часть улицы, даже с защитными иллюзиями на двери. Те деньги, которые у нее оставались — за вычетом личных и деловых расходов, — уходили на то, чтобы обеспечить ее наименее благополучных пациентов самым необходимым.

Грета позволила себе совершенно идиотскую фантазию — как она воздвигнет на крыше дома несколько современных коробок из синего стекла в качестве солярия для пациентов-мумий — и тряхнула головой. Гарри прав: ей нужно выспаться.

Рано утром она позвонила подруге, Надежде Серенской, — узнать, не подменит ли та Грету сегодня на приеме. Надежда, которая была ведьмой и потому хорошо знала сверхъестественную общину Лондона, и Анна Волкова — полукровка-русалка и профессиональная медсестра — регулярно приходили Грете на помощь, однако обычно она договаривалась об этом заблаговременно.

Грета достала телефон и набрала номер приемной.

После трех гудков Надежда ответила: Грета знала, что, если бы в тот момент у нее был пациент, звонок переключился бы на автоответчик, и все-таки ей было неловко заставлять подруг не только заниматься лечением, но и играть роль регистратора.

— Грета, — голос Надежды звучал совершенно спокойно, — что у тебя?

— Привет, Деж. Сейчас — ничего особенного. — Она не справилась с зевотой. — Еще раз спасибо, что подменила без всякого предупреждения. Как все идет?

— Брось, ты же знаешь: мне нравится эта работа, и я всегда рада помочь. Довольно тихо, несколько пациентов без записи. Но в основном развлекаюсь тем, что привожу в порядок твой шкаф с образцами и убираюсь в кабинете: тут дивный кавардак. У тебя все нормально? Что происходит?

— Со мной все в порядке, — ответила она, ясно представив себе, как Деж суетится, и невольно улыбаясь. — Просто всю ночь не спала: вызов на дом, и серьезный. С таким никогда раньше не сталкивалась. Кажется, угроза миновала, но жду результатов исследований.

— Которые будут готовы лет через сто, — проворчала Надежда. — Так что шла бы ты домой и, черт побери, поспала, пока получается. Не беспокойся о приеме: все под контролем, а Анна сказала, что сможет взять на себя завтра и послезавтра, если понадобится. Я ей уже позвонила.

В этих словах не было абсолютно ничего такого, что вызвало бы у Греты слезы, однако горло у нее перехватило точно так же, как от искусного латте Ратвена. Она не заслужила такой дружбы!

— Спасибо, — сказала она, с облегчением услышав, что голос звучит совершенно обыденно. — Я… чем-нибудь перекушу, а потом уйду, пожалуй, ненадолго домой. Спасибо, Деж.

На самом деле ей хотелось бы броситься к Ратвену и посмотреть, как чувствует себя Варни, хотя она прекрасно понимала, что Ратвен позвонил бы ей в случае каких-то изменений.

— Не за что. Позвони, если что-то будет нужно, ладно?

— Обязательно, — ответила Грета в телефон, — и — спасибо.

Она судорожно сглотнула. Это — усталость и пониженное содержание глюкозы в крови. Надежда права: сначала еда, а потом — отдых.

Вздохнув, Грета повернулась и пошла по Уайтчепел-роуд. В следующем квартале как раз есть вполне приличный паб «Слепой попрошайка», где ее смогут снабдить каким-нибудь ленчем, а потом, возможно, действительно удастся поехать домой и немного поспать.

Грета ничуть не удивилась, когда и этот план оказался совершенно неосуществимым.

Знакомый раскатистый кашель, раздавшийся за спиной, заставил ее остановиться и обернуться к серой фигуре ее самого частого пациента: без пальто, с поднятым воротником пиджака и в надвинутой на уши шляпе он уныло брел под ноябрьским ветром. Пробормотав несколько неподобающих даме слов, она потрусила обратно, к Фаститокалону, пробираясь между дневными покупателями.

— Фасс, какого черта ты ходишь в такую погоду без пальто? Кашель просто жуткий!

— Спасибо, конечно, — откликнулся он, посмотрев на нее. — Какая приятная встреча, доктор Хельсинг: ты всегда освещаешь день, словно лучик солнца.

Тут он снова раскашлялся и больше ничего не добавил. Звук был противный: бронхиальный и резкий, словно рвущаяся материя.

Грета обняла его за плечи.

— Так, хватит. Идем со мной. — Она быстро потащила его в другую сторону, к ближайшей аптеке, остро жалея, что не выпила еще кофе. Он пошел достаточно послушно, хоть и обратил ее внимание на то, что на них глазеют.

— Плевала я на чужие взгляды, — ответила она. — Садись. Я сейчас.

* * *

Фаститокалон устроился на одном из стульев в небольшом зале ожидания аптеки. Он был рад присесть: на самом деле ему было гораздо больше тех пятидесяти с лишним, на которые он выглядел. Грета что-то говорила фармацевту, одновременно заполняя голубой листочек и шаря в громадной сумке в поисках врачебного удостоверения. Он наблюдал за ней — очень светлые волосы, почти бесцветные под люминесцентной лампой, быстрые жесты, сопровождавшие слова, — и думал о том, насколько она похожа на своего отца. Уилферт Хельсинг был не только врачом, но и близким другом Фаститокалона, так что он знал Грету буквально с рождения, а после смерти Уилферта старался за ней присматривать.

В каком-то смысле. Он и правда старался непреднамеренно не проскальзывать в головы людей, но с Гретой все было иначе. Он предложил, а она приняла молчаливую защиту в виде его ментального присутствия: далекой и по большей мере незаметной искорки в самом уголке ее сознания — ощущения, что она не одна.

Ему подумалось (не в первый раз), насколько странно подчиняться приказам той самой девчушки, которую в шестимесячном возрасте вырвало на плечо его совершенно незаменимого итальянского пальто от 1958 года, — девчушки, которую он когда-то приводил в восторг, превращая пластмассовые кубики в ярких неуклюжих жуков, которую он с не слишком впечатляющим успехом натаскивал по таинственным законам алгебры для шестого класса. Женщины, которая в холодный и мерзкий день обратилась к нему за поддержкой и сказала: «Фасс, помоги, я не знаю, что делать».

Люди живут так быстро!

Его снова сотряс приступ кашля, и Фасс спрятался за носовым платком, проклиная множество самых разных обстоятельств, включая лондонскую погоду, собственное упрямство и события испанской инквизиции. Внезапно Грета оказалась рядом и сунула ему в руку знакомый пластиковый баллончик.

— Держи. И вот еще ингалятор более длительного действия. Почему ты не сказал, что у тебя лекарства закончились? И ты курил! Я собираюсь по этому поводу на тебя хорошенько накричать.

Волшебные вещества уже делали свое дело: вскоре он перестал кашлять и вытер слезящиеся глаза.

— По-моему, ты уже кричала. Мы тут устроили скандал.

— Нет, — возразила Грета, помогая ему встать и кивая фармацевту. — Я еще не начинала кричать, а скандал — это когда швыряют вещи и (или) кого-то выбрасывают в окно. Сейчас это просто небольшое нарушение спокойствия. Пошли, я заставлю тебя съесть ленч, а вот потом смогу на тебя накричать. Ты сможешь рассказать мне, почему расхаживаешь в ноябре без нормальной верхней одежды, а я смогу рассказать о том, какой у меня был отвратительный день… э… ночь и утро.

В «Слепом попрошайке» было людно, но большая часть посетителей сконцентрировалась у стойки: все смотрели футбол. Грета без особого труда нашла столик в дальней части зала и заказала себе кофе, а Фаститокалону — чай с хорошей порцией бренди.

— Так, — сказала она, когда им принесли напитки. — Ты первый.

Он воззрился на нее.

— А можно я откажусь, сославшись на сильную боль в горле?

— Не-а. Пей свой чай с алкоголем и выкладывай факты. Только факты.

— Суровая ты женщина, Грета Хельсинг. — Фаститокалон послушался и с содроганием сделал глоток, от бренди по телу моментально растеклось удивительно ободряющее тепло. — Это… и правда неплохо… А рассказывать в общем-то нечего. На прошлой неделе я временно оказался без наличных из-за неожиданного повышения арендной платы, а мое зимнее пальто было относительно новым и все еще имело какую-то ценность. — Он пожал плечами. В такой ситуации не было ничего нового. — Полагаю, я справлюсь.

Грета сжала пальцами переносицу.

— Фасс! Ты сам-то послушай, что говоришь! Ты ведь не в русском романе живешь, так? У тебя нет чахотки, а квартира у тебя на втором этаже и даже отдаленно не напоминает чердак. Знаешь ли, Ратвен будет просто в ярости, если об этом услышит.

— Да, и поэтому ты ему об этом не расскажешь. Грета, пожалуйста, будь умницей и просто забудь об этом, это же совершенно неважно. И не в первый раз это случается. Видела бы ты меня в двадцатые годы девятнадцатого века: забивал тряпки в оконные щели, чтобы не сквозило. Вот уж действительно картина из русского романа. А сейчас это просто капризы домовладелицы.

— Может, будь ты совсем юнцом, который ничего не понимает, не имей обструктивного заболевания легких и не обладай способностями туманить людям мозги и сбивать с мысли об увеличении арендной платы, я бы и согласилась, что приемлемым выходом было отнести единственное зимнее пальто в ломбард. — Грета прервалась и сказала подошедшей официантке: — Повторите, пожалуйста, и мне говяжий бульон и зерновой рогалик. Фасс, тебе?

— А?.. О! — Он пожал плечами. — И мне. Знаешь, не называла бы ты это так.

— Не называла бы что и как? — уточнила Грета, когда официантка наконец перестала глазеть на Фаститокалона и удалилась с их заказом.

— «Обструктивное». Звучит так, будто я закон нарушаю. В мое время это называли хроническим бронхитом.

— Это он и есть. Бронхит — это обструктивное заболевание легких. Кстати об этом: когда у тебя закончились лекарства и почему ты мне об этом не сказал?

Он потупился.

— Неделю назад? Там была какая-то путаница: мне сказали, что все лекарства по этому рецепту уже выбраны и что они позвонят тебе за продлением. Не звонили?

— Насколько я знаю — нет, — ответила Грета.

Снова взявшись за бланки рецептов, она принялась писать, хмуро сдвинув брови и снова неожиданно и ярко напомнив Фаститокалону ее отца.

— И вообще, ничего страшного, — добавил он. — Со мной все хорошо. Э… правда. И Летбридж отправил меня домой.

Грета кончила корябать и пододвинула ему по столу несколько голубых рецептов, продолжая хмуриться.

— Держи. Это на три месяца. А Летбридж — молодец. Я даже изменю о нем свое мнение, если он и дальше будет проявлять столько же здравомыслия. Сейчас съешь что-нибудь сытное, а потом пойдешь прямо домой и…

Тут она замолчала и провела рукой по волосам.

— У тебя там не топят, да?

— Конечно, топят! Просто большая часть тепла уходит через потолок, где не заизолировали трубы, так что обогревают в основном моего соседа сверху.

— Господи Иисусе! — с отчаянием ахнула Грета. — И что еще? Тебе приходится карабкаться вверх по лестнице по битому стеклу, неся грузы в зубах?

Фаститокалон расхохотался, и, надо отдать должное успехам современной медицины, его смех даже не перешел в очередной приступ лающего кашля.

— Битое стекло? Ох, да в моей молодости мы за битое стекло что угодно отдали бы, — заявил он с ужасным северным акцентом.

— Роскошь! — проворчала Грета, и на этот раз расхохотались уже оба.

* * *

Совсем неподалеку, в небольшом помещении, залитом ярким голубым светом, обнаженное человекоподобное нечто стояло на коленях, склонив голову. Кожа у него была воспаленно-красной, но при этом освещении казалась темно-фиолетовой — в пятнах, с блестящими волдырями. Танцующие и подпрыгивающие тени играли на цементном полу и стенах, сходившихся наверху низкой аркой. В комнате воняло озоном: запахом яркой энергии, грозы.

Объект, перед которым нечто стояло на коленях, раскорячился в шкафчике, подобно злобному глубоководному существу: чужеродное, распустившее щупальца, светящееся. Оно мерцало голубым светом. В толстостенном стеклянном сосуде танцевала ослепительная голубовато-белая искра, такая яркая, что рассмотреть невозможно. Аккомпанементом служил странный атональный гул, одновременно жуткий и завораживающий.

На фоне этого гула раздались приближающиеся издалека шаги. Нечто отстраненно отметило, что слышит их. Сейчас это не имело значения — ничто не имело значения, когда можно было смотреть на свет, на этот свет, на голубой свет…

— Все, что способно вынести огонь, — произнес голос, сменив в сознании шаги, — должно пройти через огонь, чтобы очиститься. Пламя выжжет из него зло.

Постепенно нечто перешло на более высокий уровень сознания, дрейфуя вверх из темного успокоения, освещенного только голубизной. Оно с трудом встало, оставив на полу след — влажное пятно, пропитавшее цементный пол.

Нечто повернулось на голос, все еще ошеломленное светом, не способное рассмотреть, перед чем стоит: перед еще одной человекоподобной фигурой, но облаченной в грубую коричневую сутану монаха-бенедиктинца, скрывающую его блестящие розовые и белые рубцы. Под капюшоном тоже был проблеск голубизны: две голубые точки света.

— В огне ты очистишься, подобно серебру, проверенному в горниле земли, — проговорил пришедший.

Наступило молчание: нечто вспоминало речь и то, как она устроена.

— Я… очищен, — медленно проговорило оно. Голос, которым оно давало ритуальный ответ, ломался и срывался. — Мои грехи сгорели в огне.

Монах в капюшоне склонил голову один раз: кивок и поклон.

— Узри: твое беззаконие покинуло тебя, и я облачу тебя в одежды. Да вознесут хвалу Богу уста твои, да будет меч Господень в руке твоей.

— Слава Богу! — произнесло нечто, завершая ритуал.

Ноги у него начали подгибаться от непривычного вертикального положения после столь долгого коленопреклонения. Монах легко его подхватил на руки, словно ребенка. С влажными тихими хлопками лопнули свежие волдыри, соприкоснувшиеся с грубой тканью сутаны. Нечто застонало. Все было темно и полно движущихся звезд.

— Утешься, — сказал монах и, повернувшись, понес нечто в темноту. — Блаженны чистые сердцем, ибо узрят свет во тьме и пройдут путями ночи без страха. Ты будешь видеть новыми глазами. У тебя есть цель.

Только теперь нечто поняло, что вспышки и искры света вокруг него не принадлежат туннелю, по которому они проходят. Оно заморгало — и каждое движение век было мукой, — и оно не видело! Голубой свет выжег ему зрение, стесал ткани, нервы и сосуды, навсегда отправил солнце за горизонт.

А потом слова монаха стали приобретать смысл. Новые глаза!

Новое зрение, которым можно будет видеть очищенный мир.

Глава 3

Ратвен поставил чайник на горелку и зажег ее с хлопком голубого газа.

— Право, меня это нисколько не затруднит, — сказал он. — Тут масса пустующих комнат. Да и сэр Фрэнсис, думаю, будет рад обществу: он, похоже, склонен к меланхолии.

Фаститокалон привалился к косяку кухонной двери, чувствуя, как его решительность с каждой минутой тает. Конечно, он не нуждается в милости этого несчастного вампира, он прекрасно справляется и сам (он прекрасно со всем справляется вот уже семьсот лет!), но… тут было ужасно уютно. Действительно очень уютно. И ему подумалось, что, возможно, Грета была все-таки права, настаивая, чтобы он не переохлаждался. Он спорил с ней почти всю дорогу, пока они ехали в метро, — и теперь чувствовал, что доводов у него не остается.

— Вы ведь колеблетесь, да? — добавил Ратвен и улыбнулся: невесело и сочувствующе. Зубы у него оказались очень белыми и очень ровными, а верхние клыки были чуть-чуть длиннее человеческих. — Ради всего святого, садитесь и перестаньте спорить с самим собой.

— Не колеблюсь я, — проворчал Фаститокалон, но все-таки сел за большой, добела выскобленный кухонный стол из сосны, растирая ноющую грудь. — Если подумать, то и я склонен к меланхолии. Из-за меня ему может стать хуже. Кстати, а что случилось? Грета мало что рассказала о самом происшествии, только то, что не спала всю ночь. В основном она меня отчитывала.

Вампир привалился спиной к шкафчику и скрестил руки на груди.

— Ему нанесли колотую рану. Неизвестные личности с оружием, какого мне еще видеть не приходилось. Где же черти носят Крансвелла? Он сказал, что зайдет сегодня вечером с нужными справочниками. Скоро шесть, а он так и не объявился.

Прядь черных волос вырвалась на свободу и упала Ратвену на лоб. Он отвел волосы раздраженным быстрым движением. Фаститокалон подумал, что жест получился довольно картинный, хоть и непреднамеренно. Если подумать, то у Ратвена вообще преувеличенная черно-белая внешность актера немого кино.

Внимание Фасса рассеивалось: свист кипящего чайника вернул его обратно как раз в тот момент, когда Ратвен что-то сказал насчет температуры в тридцать градусов, что, насколько он, Фаститокалон, знал, было для дракуланов в области сильного жара.

— Благие Небеса! — выпалил он потрясенно. — Но… он поправляется?

— Да. После того, как из тела извлекли ядовитый кусок металла, ему стало лучше, но восстанавливается он почти так же медленно, как человек. Рана должна была бы зажить максимум через несколько часов после нанесения. Это произошло в середине прошлой ночи — а он все еще лежит пластом.

— А вы не знали… не знаете, почему? — Фаститокалон поднял взгляд на Ратвена, снова подумав о том, насколько хорош он был бы в самых первых кинофильмах: эти огромные сверкающие серебряные глаза с ярким гримом. Режиссеры были бы в восторге. — Я имею в виду, почему именно Варни? Я даже не знал, что он до сих пор в Англии. Да и вообще, что он жив.

— Они явно знали, где он живет, ворвались к нему в квартиру и отравили все чесноком, а потом набросились на него, пока он был выведен из строя испарениями. Но особенно странно, что они были в костюмах, по типу монашеских. Длинные коричневые сутаны, капюшоны. Это тематически значимо, если вспомнить всю историю с Потрошителем. Грета уверена, что тут есть связь.

Ратвен налил чаю в кружку, наполнив кухню острым ароматом лимона, после чего добавил в напиток щедрые порции меда и бренди. Фаститокалон толком не слушал: он сонно размышлял о том, что ни разу не встречал кровопитающего, который был бы таким невыразимо домашним при всей его киноактерской внешности. Ратвену бы надеть жемчужное ожерелье и фартук с оборочками. Наверное, с летучими мышками в качестве рисунка.

Постепенно Фаститокалон заподозрил, что его чуть лихорадит, судя по тому, как идет его мыслительный процесс. Тем не менее горячий напиток был чрезвычайно кстати: он обхватил кружку ладонями и с наслаждением втянул в легкие пар.

— Спасибо вам. Я… э… решил больше не спорить. По правде говоря, было бы ужасно славно переночевать сегодня здесь и не сражаться с непослушным электрообогревателем и шумными соседями сверху.

— Рад это слышать. — Ратвен внимательно на него посмотрел. — Вам бы принять аспирин или еще что-то. Куда Грета подевалась?

— Уехала к себе домой за вещами. Сказала, что ей стоит сюда временно переселиться, раз уж вы открыли дом для гостей, — что показалось мне несколько бесцеремонным. — Он кашлянул. — Не знаю, что будут делать ее несчастные пациенты, пока она со мной возится. И с сэром Фрэнсисом, конечно, но ему-то внимание специалиста необходимо.

— Насколько я знаю, у нее есть подруги, которые могут выручить и вести прием, если она занята, — объяснил Ратвен. — Не советую тревожиться: у нее все схвачено. Пойдемте, сядете у огня.

У Фаститокалона не осталось сил протестовать. Он молча кивнул и прошаркал следом за вампиром в гостиную, где и был усажен в кресло у огня, весело трещавшего на яблоневых поленьях. Грудь у него ныла, мышцы болели от связанных с кашлем усилий, а тепло от камина и бренди были невероятно обволакивающими.

По правде говоря, он почти заснул, когда в дверь три раза подряд позвонили, а потом начали стучать кулаком. Ратвен бросил пару энергичных слов и пошел проверить, что происходит, воспользовавшись дверным глазком. Фаститокалон выдернул себя из кресла и пошел следом, сонно моргая. Еще одно проклятье — и Ратвен распахнул дверь.

Во второй раз за эти два вечера отчаянная фигура рухнула на пол прихожей. На улице пошел дождь: мерзкий и гнусный, из тех, что забираются за воротники, под капюшоны и в рукава, так что вновь пришедший промок и дрожал.

Ратвен быстро окинул взглядом улицу, выискивая признаки опасности, после чего закрыл и запер дверь и помог новому гостю подняться на ноги. Это оказался высокий чернокожий молодой человек с курчавыми волосами.

— Умеете появиться эффектно, Крансвелл, — сказал он. — Вы как? Что случилось?

Молодой человек посмотрел сначала на Ратвена, а потом на завернутый в пленку пакет, который так и прижимал к груди.

— Преследовали, — выдавил он, стуча зубами. — Кажется, оторвался, но… опустите жалюзи.

Ратвен нахмурил брови. Он поспешно прошел в гостиную, направившись сразу к окнам.

— Кто вас преследовал? — бросил он через плечо, по очереди зашторивая окна. — Смогли рассмотреть?

— Нет, — признался Крансвелл, продолжая трястись. — Или нечетко. Совсем. Я… даже толком не знаю, что именно видел, Ратвен.

У него был американский акцент — не настолько сильный, чтобы решить, что он недавно побывал в Америке или что он родом из-за океана, однако заметный. Фаститокалону показалось, что нерешительные нотки, которые сейчас звучали в его голосе, совершенно ему не подходят.

Ратвен закончил с окнами и снова вернулся к ним.

— Что вы принесли? Нашли что-то насчет того оружия? — Тут он посмотрел на Фаститокалона и со вздохом провел ладонью по лицу. — Извините, — сказал он. — Август Крансвелл, позвольте представить вам Фредерика Васса, моего давнего друга. Васс, это Крансвелл — младший смотритель Британского музея. Я что-то совсем забыл о вежливости.

— Привет! — сказал Крансвелл, бросая на Фаститокалона беглый взгляд и снова устремляя глаза на сверток, словно чтобы убедиться, что тот по-прежнему в его руках. — Я просмотрел коллекцию и нашел пару книг, к которым мне совершенно точно не положено даже прикасаться, и я, вроде как… все равно их забрал. Сам себе не верю, что сделал такое!.. Но, кажется, я нашел то, о чем вы спрашивали, только это весьма мерзопакостно.

— Насколько я понимаю, таким было и нападение на Варни. — Ратвен кивнул в сторону камина. — Сядьте и погрейтесь, а то вас трясет. Рассказывайте, что случилось.

— Не знаю, — признался Крансвелл, продолжая прижимать книги к груди. — Как я уже сказал, я толком не понял, что именно видел. Я был… в подвале, где и так страшновато, особенно если ты один, а я, понятно, не должен был там находиться и не хотел, чтобы кто-то узнал, чем я занимаюсь. Нужные книги нашел не сразу, и мне все время казалось, будто я слышу, как кто-то идет. Или… звук — как постукивание. Или капающая в пещере вода. Но стоило мне замереть, как он, этот кто-то, пропадал.

Фаститокалон наблюдал за рассказчиком, больше не испытывая ни малейшей сонливости. Крансвелл сел в одно из кресел у камина и отложил книги, чтобы протянуть ладони к огню: узкие красивые руки, без колец, с гладкой молодой кожей.

— И все было бы ничего, если бы я только слышал, — продолжил он. — Но… я зажег только тот свет, который был совершенно необходим, а там темно, даже если все лампы включить, и я увидел… просто две точки света в одном из проходов. Только на секунду, а потом они исчезли, но еще через миг я увидел их уже в другой стороне. Я… перепугался… и… ну, сразу сбежал оттуда.

Ратвен выслушал его молча, после чего прошел к буфету и плеснул в стопку виски.

— Продолжайте, — попросил он, вкладывая Крансвеллу в руку напиток. — Думаю, нам надо услышать все до конца.

Крансвелл вскинул голову, часто моргая, и стиснул пальцами стопку: хрустальные грани замерцали в дрожащей руке. Он проглотил половину, резко закашлялся, а потом откинулся на спинку кресла, чуть успокоившись.

— Я был в порядке, когда ушел из музея, — продолжил он, опуская глаза. — Но пока шел по Друри-лейн, снова… начал видеть точки света. Голубого света. Больше одной. Парами, только на секунду. Кажется, больше никто не замечал ничего странного: ну, то есть было темно, шел дождь, и все спешили поскорее попасть туда, куда идут, но никто вроде бы не замечал этих… глаз. — Он передернулся — сильно, словно пес, вышедший из воды. — А потом я бросил взгляд в переулок, где фонари вообще не горели, и там их была масса. Целый рой маленьких точек света. Они наблюдали за мной… мне это не кажется, я точно знаю… А потом они начали двигаться. Они приближались ко мне, и… тут я побежал.

Он допил остаток виски и на несколько секунд закрыл глаза.

— Но я принес те книги, что вы просили. Извините, что припозднился.

Фаститокалон увидел, как на лице Ратвена стремительно сменяются выражения, замерев в итоге на дружелюбной досаде.

— Ничего страшного, — сказал он. — Спасибо, что принесли их. Крансвелл, мне хотелось бы, чтобы сегодня вы ночевали здесь. Не понимаю, что происходит, — и мне это не нравится.

* * *

Квартира Греты на Крауч-Энд находилась весьма далеко и от приемной, и от дома Ратвена; в такие моменты она не раз ловила себя на мысли, что предпочла бы стиснуть зубы и иметь дело с общественным транспортом, а не вести машину. Сейчас она уже полчаса торчала в пробке на Фаррингтон-роуд, молясь, чтобы телефон не начал звонить, экстренно вызывая ее куда-нибудь.

Десять минут назад она отключила радио, перебрав все каналы в поисках полезной информации об обстановке на улицах, но теперь снова его включила, чтобы слышать хоть что-то, помимо сигналов машин.

— …второе убийство за сегодня, — говорил кто-то в программе новостей. Ровный дикторский голос оказался не настолько ровным, чтобы скрыть испуганный интерес. — За шесть недель — десять убийств. Нил, что нам на данный момент известно о последних случаях?

— Ну, Шери, судя по обнародованным на данный момент пресс-релизам столичной полиции, оба безусловно указывают на маньяка, получившего прозвище Святоша Потрошитель. Как мы уже сообщали, первую жертву сегодня нашли в Уайтчепеле рано утром. Второй труп обнаружили в Сохо совсем недавно. И способ убийства, и типичные четки, оставленные на месте обоих преступлений, совпадают с остальными случаями. Следствие все еще пытается установить происхождение этих четок.

«Надо надеяться, — подумала Грета, уставившись на приемник. — Еще два убийства, причем одно из них — в разгар дня? Как, к черту, ему… или им… удается это устроить?»

До прошлой ночи — до того, как у нее появились основания заподозрить, что в убийствах участвует больше одного человека, — она думала о них довольно отстраненно. У нее было глубокое (хотя и довольно туманное) убеждение, что убийства совершает мужчина. Насколько Грете было известно, большинство серийных убийц действительно мужчины: те немногочисленные женщины, которые совершают ряд убийств, обычно используют яды и делают это ради денег. На этот раз — кто бы он ни был (или они) — преступления, похоже, совершались ради самого убийства, и пока не похоже было, чтобы они закончились.

Ей пришла в голову неприятная мысль: а что, если из-за неудавшегося нападения на Варни они стали действовать активнее, компенсируя этот конкретный провал? Его они не убили — но, ага! — возможно, с точки зрения стоящих за этим делом, два человека приравнивались к одному вомпиру?

Комментатор Нил продолжал тем временем:

— …Полиция сформулировала свои рекомендации населению, которые размещены на официальном сайте, а также на сайтах всех основных новостных агентств. Гражданам настоятельно советуют перемещаться группами и стараться придерживаться хорошо освещенных мест. Постоянно следите за происходящим вокруг вас.

— Пожалуй, это самый плодовитый серийный убийца в Большом Лондоне после Денниса Нильсена, которого часто называют британским Джеффри Дамером, — вставила его напарница со все теми же нотками испуганного интереса. — Между 1978 и 1983 годами Нильсен убил как минимум двенадцать молодых людей. Пока создается впечатление, что мотив так называемого Святоши Потрошителя не носит сексуального характера — в отличие от преступлений Нильсена, — однако полиция отказывается выдвигать какие-либо предположения относительно реальных мотивов, стоящих за этой чередой убийств. Но мне кажется, Нил, что в одном мы можем быть уверены.

— И в чем же? — спросил он.

— Сейчас Лондон — очень испуганный город.

Грета выключила радио.

— Лондон, — сообщила она погасшему табло, — содержит множество существ.

Наличие в столице психа или нескольких психов, наносящих людям смертельные удары, было определенно неприятным, но тот мир, в котором вращалась она, был несколько более сложным, чем тот, в котором обитали Нил, Шери и подавляющее большинство их слушателей.

До этой поры превратности человеческого мира мало затрагивали то отражение, в котором жило большинство ее пациентов, — и эта ситуация ей нравилась. Мысль о том, что в нападении на Варни виновен Потрошитель, не столько пугала, сколько возмущала Грету.

И это необходимо прекратить. Необходимо прекратить по ряду совершенно очевидных причин, в числе которых и тот факт, что подобный переход от мира обычных людей к миру сверхъестественного представляет собой явную и настоятельную угрозу для сверхъестественного сообщества: тайна обеспечивала безопасность, а нарушение тайны ей угрожало.

Первой задачей Греты было лечить Варни. Как только он снова будет здоров, она сможет сосредоточиться на том, чтобы каким-то образом отыскать виновных.

Грета не питала иллюзий относительно возможности справиться с подобным самостоятельно. Это станет задачей Ратвена — или кого-то еще из тех ее знакомых, кто способен небрежно открутить кому-то голову.

Пробка впереди наконец начала рассасываться. Грета немного расслабилась. Собрать все необходимое можно быстро, а обратный путь обещает стать менее утомительным.

К тому моменту, как она припарковалась напротив своего дома — одной из ряда белых жилых малоэтажек с невероятным названием «Роща», — уже окончательно стемнело. Поскольку водительская дверь, как всегда, упрямилась, Грета захлопнула ее, не став возиться с замком, и вошла в дом. Она намеревалась пробыть в квартире всего несколько минут — взять кое-какую сменную одежду, дополнительные инструменты и книги — да и вообще, ни одному нормальному человеку не пришло бы в голову украсть ее малолитражку. Когда машину один-единственный раз угнали — много лет назад, — вор поспешил бросить ее, проехав всего пару улиц.

В ее квартире на первом этаже, как обычно, царил кавардак: одежда висела на спинках стульев, стопки книг и бумаг лежали на всех горизонтальных поверхностях. Это был тот безликий, абстрактный беспорядок, который создает человек, живущий один и появляющийся дома, в основном чтобы поесть или поспать, а большую часть жизни проводящий в другом месте. Слабые домохозяйские порывы Греты распространялись почти исключительно на ее приемную, а к тому моменту, когда она вечером попадала домой, уже не было сил прибираться или предпринимать нечто более сложное, чем разогрев замороженного блюда в микроволновке. Эти одинокие трапезы были приправлены неким чувством смущенного утомления, а съедала она их либо за кухонным столом, либо сидя по-турецки на кровати, сгорбившись над очередной книгой. Поучая своих пациентов относительно правильного питания, она неизменно чувствовала себя настоящей лицемеркой.

Именно поэтому перспектива погостить у Ратвена, питаясь его превосходно приготовленными блюдами, казалась особенно привлекательной, пусть даже причина для переезда и была тревожной и безрадостной. Она быстро побросала в сумку пару комплектов одежды, прихватила зубную щетку и расческу. В мыслях снова возник образ одной из роскошных гостевых спален особняка на набережной, так что Грета поморщилась на свою совершенно не элегантную пижаму. Оказываясь у Ратвена, она всегда смутно сознавала, что ей следует одеваться в кружева и рюши или, может, в полупрозрачные пеньюары (что бы это ни было), чтобы соответствовать обстановке, — после чего Грета обязательно чувствовала себя пустышкой из-за того, что ее волнует собственная неспособность сделать нечто подобное.

Телефон по-прежнему хранил благословенное молчание, и она направилась к выходу. На ходу Грета достала мобильник и посмотрела на экран, проверяя, не отключила ли случайно звонок, но нет — ей никто не звонил и не писал. Она знала, что Ратвен связался бы с ней, если бы сэру Фрэнсису стало хуже, но не могла не беспокоиться, поскольку температура у него еще не снизилась до нормы. Честно говоря, она в любом случае не могла бы не беспокоиться: с подобным ей еще не приходилось сталкиваться, и она просто не представляла себе, какого течения болезни стоит ожидать. А еще не следовало забывать про Фасса, хоть она и была почти уверена, что его недавнее обострение не перейдет во что-то по-настоящему серьезное, если уж он снова начал принимать лекарства… если, конечно, он будет благоразумным, каким он, конечно, никогда не был. Грета еще помнила, как двадцать лет назад ее отец орал на него за такое пассивно-деструктивное поведение, за какое она сама только недавно его отчитывала, — примерно с тем же успехом. В начале ее мрачно-бунтарского подросткового периода позиция Фаститокалона Грете импонировала. Сейчас же просто расстраивала, хоть и с неизменной симпатией. Было немного странно стать отчитывающей стороной, но она старалась об этом не думать.

Грета все еще размышляла о Фаститокалоне в качестве образца для подражания для мрачных четырнадцатилеток, когда вернулась к машине и открыла ее. В нос ударил неприятный резкий запах, вроде как от чего-то сгоревшего, и она мельком подумала, не мог ли по дороге сюда мотор настолько перегреться, притом что она не…

В этот момент ее мыслительный процесс полностью отключился, потому что на заднем сиденье раздался шорох, и что-то очень-очень холодное и острое внезапно прижалось к ее шее сбоку.

Грета застыла. Мир словно замедлился вдвое и приобрел потустороннюю, стеклянную ясность. Кровь глухо ревела у нее в ушах.

— Что вам надо? — спросила она, изумляясь тому, как ровно и спокойно звучит ее голос.

Тот, кто приставил к ее шее острие, к тому же тяжело дышал, словно с усилием. В резком запахе присутствовали нотки солоноватой затхлости — как будто в темном погребе в углу давно протухли разносолы.

— Ты творила злые дела превыше всех, живших доселе. Паче всех твоих грехов, ты имела общение с домашними духами и колдунами. Ты входила в жилища греховодников и оказывала им помощь, ты сотворила множество злых дел перед лицом Господним, — сказал он — и нож прижался чуть сильнее.

На фоне собственного сердцебиения Грета слышала слабое тиканье часов на приборной доске, шум машин на главной дороге в ста метрах отсюда… с тем же успехом она могла сейчас находиться на Луне. Грета была совершенно одна — такой одинокой она не была никогда в жизни.

«Мне никто не сможет помочь, — подумала она, чувствуя, как скатывается к самому краю какой-то мысленной пропасти. — Совсем никто!»

Смутно в другом уголке сознания на мгновение возникла мысль и махнула хвостиком: «Какое я зло? Это же не я приставила нож к чьей-то шее!»

— Прими наказание от меча и знай, что суд есть, — продолжил мужчина.

Судя по голосу, ему не могло быть намного больше двадцати пяти лет — и он произносил нечто, заученное наизусть. Интересно, кто проводил его обучение и зачем.

Ее рука в темноте все еще держала связку ключей: медленно, очень-очень медленно ее пальцы пришли в движение, пока мысли лихорадочно метались.

— Зачем вы это делаете? — спросила она, продолжая удивляться тому, насколько спокойно звучит голос! — Кто вас послал?

Он зашипел, обдав ее щеку зловонным дыханием, а прижатый к ее шее клинок дернулся.

— Именем Господа Бога, «Меч Святости» исторгает тебя из этого мира, — сказал он ей в ухо. — В муку вечную и огонь вечный.

«Меч Святости», — подумала она, — «Меч Святости», а не Святоша Потрошитель, и их целая группа, на Варни напали трое, и одному Богу известно, сколько их еще. Ей стало интересно, слышали ли те десять человек из новостей эти слова: «„Меч Святости“ исторгает тебя из этого мира», — и тут Грета почувствовала, как ее решимость становится жесткой и непреклонной: она не станет одиннадцатой, если от нее хоть что-то зависит.

В темноте ее пальцы сомкнулись на коротком цилиндрике, прицепленном к связке ключей от квартиры и от приемной на Харли-стрит. С отчаянно бьющимся сердцем она повернула цилиндрик, очень надеясь на то, что, болтаясь год у нее в сумке, он не успел окончательно испортиться. Все вокруг по-прежнему было ясным и замедленным. Как будто она оказалась внутри холодного, толстого, массивного стекла.

Ей надо было добиться, чтобы он придвинулся к ней как можно ближе и его лицо оказалось у самого ее плеча.

— Я не понимаю, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более жалко. — О чем вы? Что я сделала?

Он начал набирать в грудь воздух — для объяснений, обвинений или выученной речи, — и в это мгновение ее правая рука резко подняла газовый баллончик, наставив куда-то поверх левого плеча, и она нажала кнопку.

Дальше все происходило очень быстро. Шипенье аэрозоля почти полностью утонуло в вопле удивления и мучительной боли, который издал нападавший. Лезвие, прижатое к ее шее, прочертило тонкую линию яркой, едкой боли, а потом упало на пол, забытое в отчаянной попытке защитить лицо. В это мгновение она тоже вскрикнула и практически выпала из машины. «Ох, как больно! Иисусе Христе, как же больно! Чем он меня порезал?»

Он продолжал дергаться на крошечном заднем сиденье и завывать. Ее первым порывом было бежать — куда угодно, просто чтобы оказаться как можно дальше отсюда, однако та часть сознания, которая хладнокровно возражала против обвинения в греховности, оказалась сильнее. Сейчас ей опасность не угрожала (если у него поблизости нет сообщников): выводящий из строя аэрозоль сделал даже больше, чем обещала инструкция на корпусе, а ей совершенно необходимо было выяснить, кто или что на нее напало.

Несмотря на его рывки, она смогла рассмотреть, что на нем надето какое-то темное одеяние с широкими рукавами и капюшоном, который свалился, открыв голову, полностью лишенную волос и густо покрытую уродливыми красными и белыми гребнями рубцовой ткани. Между скрюченных пальцев текли слезы, блестящие под включившейся в салоне лампочкой… и тут желудок у нее свело леденящим спазмом: между пальцев она смогла увидеть и ярко-голубое свечение — там, где никакого света быть не должно.

«Это не человеческое, — подумала она. — Это неправильно».

Значит, дело было не в пересечении двух миров, как она думала по дороге сюда. Это не люди нападали на сверхъестественные создания, внося опасные нарушения во всю тщательно выстроенную секретность. Это значит, что сверхъестественные создания нападают одновременно на оба мира.

Ей необходимо выяснить как можно больше. Неохотно — крайне неохотно — Грета сделала шаг обратно к машине, а потом еще один. Она продолжала сжимать в правой руке газовый баллончик, заставила себя взяться за ручку задней двери и открыть ее, чтобы рассмотреть корчащуюся фигуру мужчины, грубую ткань коричневой шерстяной сутаны, веревку, которой она была подпоясана, багровые шрамы на лице и руках. Это были шрамы от ожогов, причем недавних.

Он уронил то, что приставлял к ее шее, в тот момент, когда она попала в него газом. Грете очень нужно было это заполучить: ей необходимо было как можно больше узнать про оружие, которым ранили Варни. Взгляд зацепился за блеск металла почти под водительским сиденьем. Какой-то кинжал. Мужчина все еще прижимал руки к лицу. Если потянуться рядом с ним и схватить…

Обжигающая боль пронзила ее скальп: он зацепил прядь ее волос и дернул, выворачивая голову и заставляя смотреть ему в лицо. Оно не радовало бы взгляд, даже если бы не было перекошенным и покрытым красными и белыми пятнами, а глаза не источали видимый голубой цвет.

— Ведьма, — прохрипел он. — Мерзкая… порочная… ведьма! Все вы умрете. Все. Мир будет… будет очищен…

«Я не ведьма. Ведьма — не я, — сообразила Грета на истерически крутой волне адреналина. — Ведьма — Надежда, а она и так уже чистая…»

Грета крепко зажмурилась, затаила дыхание и опустошила баллончик прямо ему в лицо.

Он снова завопил, издав пронзительный звериный крик, и выпустил ее волосы. Рыдая, Грета нашарила под сиденьем его оружие и попятилась из машины, не обращая внимания на начавшийся дождь. Фонари на магистрали, благословенно-обыкновенный шум машин манили ее и перестали быть холодно-недостижимыми, словно поверхность Луны.

Она сунула нож — или что это было — в сумку и бросилась бежать.

Глава 4

Август Крансвелл допивал третью большую стопку виски за этот вечер, и напиток двенадцатилетней выдержки позволил ему смотреть на вещи гораздо более благодушно.

Они устроились у Ратвена на кухне, аккуратно раскрыв обе принесенные Крансвеллом книги на столе. Странный друг Ратвена, оказавшийся серокожим, на самом деле с сероватой кожей на лице и явно косивший под джентльмена пятидесятых годов прошлого века, вплоть до темно-синей тройки в узкую белую полоску, разбирался в латыни гораздо лучше самого Крансвелла, так что он с радостью уступил обязанности переводчика.

— Тут все довольно сжато, — говорил мистер Васс. — Речь сначала идет об эквиваленте мистических культов, тайных сообществ и так далее, а потом переходит на воинствующих монахов, что гораздо ближе к делу.

— После нашего телефонного разговора, Ратвен, я вроде как вспомнил, что видел это пару лет назад, — пояснил Крансвелл, — но найти удалось не сразу. Во второй книге есть изображения кинжалов, о которых я и говорил, но здесь рассказывается об орденах разных Мечей.

— Ливонское братство мечников, — откликнулся Васс, держа кончик пальца на волосок от древней бумаги. — Да. Начало тринадцатого века, время Северных крестовых походов. Пишут, что они вроде как растворились в Тевтонском ордене, но в тот период они были не единственной группой монахов, разгуливавших вооруженными до зубов. Местами описание становится весьма зловещим, — добавил он.

— Точно, — согласился Крансвелл, которому удалось прочесть почти всю страницу в плохо освещенном подвале, хоть он и прекрасно сознавал, что нюансов не уловил. — Примерно в то же время возникло еще несколько орденов. Один назывался «Орденом Святого меча», что на латыни смотрится гораздо круче, как и многое другое.

— «Gladius Sancti», — сказал Ратвен, заглянув Вассу через плечо. — Как я понимаю, «меч» надо толковать в прямом смысле, хотя Варни ранили не мечом, а скорее — кинжалом. Или дагой. Она оставила в теле крестообразное отверстие, и я никогда еще такого не видел.

— «Святой меч» звучит гораздо внушительнее, чем «святая дага», — объяснил Васс, — vallus sanctus, но на самом деле gladius sancti означает «меч святости». Что не совсем одно и то же.

— Общая идея ясна, несмотря на грамматические детали, — сухо проговорил Ратвен. — Предположительно в тринадцатом веке они бегали повсюду со святыми острыми орудиями того или иного вида. Не могу представить себе эту штуку: никогда раньше не видел подобной раны, а я в свое время повидал их множество.

— Он… смотрите, проще показать, — сказал Крансвелл и начал листать вторую из принесенных им книг.

Отчасти, несмотря на приятное смягчающее действие виски, он все еще был немало изумлен тем, что вообще сделал такое: забрал уникальные артефакты из хранилища с климатическим контролем без всякого разрешения, вынес их с территории музея… о чем он только думал?.. Однако день был такой, когда по-настоящему глупые решения кажутся удивительно привлекательными. Первая выставка, которую ему поручили распланировать и устроить самостоятельно, первая возможность в качестве младшего смотрителя продемонстрировать, что он действительно разбирается в том, чем занимается, должна была открыться только после Нового года, но весь сегодняшний день превратился в настоящий ад из организационных тупиков, касающихся мелких деталей экспозиции, и в результате Крансвеллу настоятельно требовалась передышка. И возможность отвлечься. А теперь он был отнюдь не уверен в том, что сможет благополучно вернуть эти чертовы книги на место и при этом не лишится работы. Остатки адреналина от бегства в темноте все еще плескались у него в крови, что только ухудшало дело.

Он переворачивал страницы чистым ножом для масла, чтобы не прикасаться к ним пальцами, так что ему не сразу удалось найти нужное место: гравюру во весь разворот. На левой странице было изображено нечто вроде довольно обычного фламберга, получившего такое название в честь пылающих мечей, которыми вооружены Ангелы у райских врат, а на правой…

— Это действительно дага, — сказал Ратвен. — Нет. Это кол!

Крансвелл резко поднял голову. Глаза у Ратвена расширились и потемнели, зрачки захватили почти всю радужку, кроме узкого серебряного кольца. В следующую секунду хозяин дома моргнул — и его глаза тут же стали обычными.

— Скажите-ка, — непринужденно проговорил он, адресуя вопрос Вассу, — что еще в этой книге говорится про этих индивидов?

* * *

Дождь стучал в окна второго этажа, размывая уличные фонари до пятен света и превращая поверхность Темзы в сплошное черное поле. Сквозь парчовые занавеси массивной кровати с балдахином кляксы света падали на черты сэра Фрэнсиса Варни, ничуть их не украшая.

Варни лежал с разметавшимися по подушке серебрящимися волосами, сминая бледными пальцами постельное белье, и то беспокойно метался, то застывал неподвижно, словно мертвый, под накатывающимися волнами сонных видений. Марлевую подушечку, закрепленную у него на плече, недавно сменили, но на ткани уже снова расплывалось темное пятно. Его пальцы дергались, щипали одеяло — и медленно ползли обратно к повязке, словно рану под ней снова начало жечь.

Внизу, на улице, колеса какой-то машины прокрутились по влажному асфальту. За визгом тормозов последовал гулкий удар металла о металл: машину занесло, и она врезалась в багажник такси. Громкий и неожиданный звук вырвал Варни из сна, и он с хриплым вскриком сел, вперившись в темноту и не понимая, где находится. Острый укол боли от раненого плеча заставил его выругаться и прижать ладонью источник боли. Тут он вспомнил все.

Сначала был неожиданный удар чесноком, словно слезоточивым газом: он слепил и душил своей едкой вонью. А потом, ошеломленный этим, он сквозь струящиеся слезы едва смог различить фигуры нападавших — слишком поздно, чтобы от них скрыться, даже не будь он выведен из строя. Неясные темные фигуры в сутанах и капюшонах, монотонные голоса. «Нечисть», «проклятый», «создание Дьявола», «порождение Ада». А потом боль вспыхнула и расцвела у него в плече — яркая, горячая, сверлящая боль, — и шок прояснил его зрение, так что он смог увидеть уродливый кинжал, вогнанный в его тело… а потом все стало болезненно-темным и холодным.

Варни смутно помнил, как пришел в себя и заковылял прочь от яда, размазанного по стенам и двери, как пробирался в ночи к тому единственному месту, где он мог надеяться найти помощь в этом ужасном городе. А потом был бледный мужчина с высоким лбом и странными глазами: Ратвен, лорд Ратвен, как он отчаянно надеялся, действительно все еще жил по этому адресу спустя столько лет, и горячая кровь, правильная кровь, удивительно сытная и бодрящая, а потом незнакомая женщина со светлыми волосами и узким встревоженным лицом. Врач. Она казалась слишком молодой, чтобы называться доктором, а он… о боже, он на нее скалился, так ведь? А прошла уже пара лет, и он так хорошо держался… А потом была странная дурнота, так что все на время пропало.

Он передернулся — было одновременно холодно и жарко — и провел пальцами по спутанным волосам. На нем оказалась чужая пижама, что отнюдь не придавало спокойствия, а шелк был неприятно влажным и лип к плечам и спине. Слишком тепло. Похоже, он потел. И это само по себе тревожило.

На Варни уже давно не вели активную охоту, но невозможно забыть ни тяжелый ком страха в животе, ни острое внимание к малейшим звукам и движениям. Сейчас он услышал тихие шаги, приближающиеся к двери спальни, и застыл, осознавая, что ноги не будут его держать, даже если он попытается бежать — если бы ему было куда бежать.

Ручка повернулась почти бесшумно, и дверь чуть приоткрылась, бросив полосу веселого желтого электрического света на ковер. От резкой перемены освещения у Варни болезненно сузились зрачки, и он вжался в подушки.

— О! — произнес чей-то голос, и дверь открылась полностью. — Вы и правда проснулись. Как вы себя чувствуете?

Варни закрыл глаза, ощущая прилив облегчения. Ратвен подошел к кровати и нахмурился при виде пятна крови на повязке.

— Несколько лучше, — ответил он спустя секунду, радуясь, что голос звучит более-менее ровно. — И опять-таки не могу в достаточной степени выразить свою благодарность за гостеприимство.

— Чепуха. — Ратвен сел у кровати. — Один из младших смотрителей Британского музея вроде как мой приятель и был так любезен, что позаимствовал для нас кое-какие весьма полезные книги. В одной мы нашли нечто такое, что, на мой взгляд, похоже на тот кинжал, с которым на вас напали. Вы в состоянии посмотреть на несколько гравюр?

— Конечно, — сказал Варни и попытался сесть прямо, от чего плечо у него снова прострелила боль, а в глазах вспыхнули искры.

Звуки на пару мгновений исчезли. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз умирал? Он угасает, вот что происходит. Угасание системы.

— …Надо, чтобы Грета опять ее как следует перевязала, — говорил Ратвен, щуря большие серебряные глаза.

Протянув руку, он приложил тыльную сторону ладони Варни ко лбу. Прикосновение было неожиданным, и Варни заморгал, изумляясь тому, насколько рука оказалась холодной, при всей ее бережности.

— И вы все еще кажетесь мне ужасно горячим, — добавил Ратвен. — Я поднимусь к вам с книгами, но вы из-за них не волнуйтесь, хорошо?

Варни приопустил веки, слушая медленное биение собственной крови в ушах. В комнате и правда было тепло.

— Конечно. Обещаю хорошо себя вести.

Ратвен выгнул бровь, но говорить ничего не стал. Еще через мгновение дверь за ним закрылась. Варни остался в полумраке.

С момента нападения ему с трудом удавалось отогнать навязчивую мысль о том, что слова, которые использовали вторгшиеся к нему, соответствовали действительности. Он и правда чудовище, проклят Богом, нечист: мертвая тварь, разгуливающая по земле, чтобы питаться живыми. Каждый раз, когда на него вели охоту прежде, у охотников был резон. За все свое долгое существование Варни никогда никому не принес больше пользы, чем вреда, — и даже не стремился к этому.

Бескрайняя волна меланхолии, вялая и серая, как слезы, захлестнула его. Это чувство было ему очень хорошо знакомо.

* * *

Внизу Ратвен обнаружил, что Фаститокалон старательно переписывает рассказ об «Ордене Святого Меча» (или, возможно, «Меча Святости») в блокнот.

Согласно этому тексту «Gladius Sancti» считался странноватым даже по меркам тех времен: поджигал участки сельской местности и в целом досаждал всем, так что, когда они вроде бы отступили и разошлись, все испытали некое облегчение. Однако на самом деле они просто ушли в подполье, превратившись в по-настоящему тайное общество. В частности, книга упоминала о том, что они снова обнаружились в семнадцатом веке, в разгар охоты на ведьм, однако их интересовали не просто ведьмы: они преследовали демонов, под которыми, похоже, подразумевали всяческих сверхъестественных существ, а на практике — всех, кто им не нравился.

Не нравились им практически все. На взгляд Ратвена, по-настоящему интересными были подробности относительно того, что, по слухам, они действительно обладали каким-то благословенным мечом, вроде Копья Судьбы, принесенным из Святой Земли, и рецептом священного елея, которым можно было помазать обычные клинки, придавая им способность убивать демонов. Насчет демонов Ратвен не был уверен, однако то, что было на клинке, которым ударили Варни, решительно не пошло тому на пользу.

Однако Ратвен напомнил себе, что раненый наконец идет на поправку, о чем и сказал Фаститокалону:

— Хочет посмотреть, что мы нашли. Явно в полном сознании и здравом рассудке, хоть его и лихорадит. Очень надеюсь, однако, что Грета скоро вернется. Мне было бы спокойнее, если бы рядом был специалист-медик.

Фаститокалон чуть улыбнулся.

— Я бы не беспокоился: она полна решимости присосаться к этому дому пиявкой, пока у вас гостит Варни. Она весь день сетовала на то, что не может его «наблюдать»… в перерыве между выговорами в мой адрес. — Он закашлялся. — Вы могли бы ей позвонить и сказать, что он очнулся. Наверное, она была бы рада это узнать.

— Думаю, и правда следует позвонить. Да. Послушайте, вы не могли бы отнести книгу с гравюрами сэру Фрэнсису и проверить, похоже ли это изображение на то оружие, которое он запомнил?

— Конечно, если вы уверены, что он не станет возражать против визита совершенно незнакомых личностей в тот момент, когда он нездоров. — Фаститокалон адресовал Ратвену кривоватую улыбку. — Его можно было бы понять.

— Не думаю, чтобы он был хоть сколько-то против. Скорее, ваш визит будет ему очень полезен.

Ратвен предположил, что Грета застряла в пробке: вечер был для поездки совсем неподходящим временем. Он прошел на кухню за мобильником, слыша, как Фаститокалон кашляет, поднимаясь по лестнице, — и ощутил укол тревоги. Наверное, ему следовало бы загнать Фасса в постель, а не заставлять помогать с текущим «расследованием».

Он поставил чайник, слушая редкие гудки в телефоне. Скорее всего, Грета действительно застряла в пробке и слишком поглощена вождением, чтобы ответить: он лучше пошлет ей сообщение. Ратвен уже собрался завершить звонок, когда ее голос зазвучал в трубке: прерывающийся, глухой от слез. Он почувствовал, как от неожиданности у него сузились зрачки.

— Р-ратвен, — говорила она взволнованно. — Я видела одного из них. Видела одного из них совсем близко: он был в моей машине, он был в моей чертовой машине, и я не знаю, сколько других таких…

— Что случилось? — требовательно прервал он. — Вы целы? Где вы?

— В автобусе, на заднем сиденье. Мне хотелось оказаться среди людей. Со светом.

— Я за вами еду, — объявил он, выключая плиту.

— Нет! — возразила Грета, и в ее голосе звучала подлинная решимость. — Нет, оставайтесь на месте. Не выходите из дома, Ратвен. Наверное, они и сейчас за вами наблюдают, они знают, где вы живете.

— Господи, кто? Что случилось, Грета? Что творится, черт подери?

— Он сказал, что они — Святой что-то там. — Она начала говорить чуть более собранно. — Одет как монах. Говорил… похоже, цитатами из Библии, все про греховность и зло, точно так, как те, что напали на Варни.

Ратвен похолодел, по рукам пробежали мурашки: волоски вставали дыбом.

— «Меч Святости»? — прервал он ее.

— Да, — подтвердила Грета ужасно юным голосом. — Да, точно. Он был… обожженный. А глаза у него… этого не может быть, но они светились голубым! Я не знаю, что он такое, и их много — не знаю, сколько, Ратвен. Это они. Те, что убивают людей.

— «Во имя очищения», — проговорил он, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Да, — снова подтвердила она. — Правильно. Я… я в двух остановках от «Блэкфрайарз». Скоро приеду.

Звонок закончился. Ратвен отнял телефон от уха и уставился на него. Его зрачки постепенно снова расширялись. Грета Хельсинг очень редко допускала, чтобы кто-то увидел или даже услышал, что она плачет. Это само по себе заставляло страх медленно ползти по его позвоночнику: холодное тошнотворное ощущение, что из-под контроля выходит нечто громадное.

Он встряхнулся и поспешно прошел в прихожую, чтобы взять пальто, ключи и зонтик. Сколько бы она ни говорила «не выходите из дома», если он в свои годы начнет вести себя таким образом, то следующим шагом можно будет вообще забиться в подпол и шипеть на людей, а он и так уже много времени потратил на сетования по этому поводу.

Вечер действительно был темный и непогожий, а на востоке, над Собачьим островом, погромыхивало, и пешеходы на улице спешили скорее убраться отсюда, пригибая головы и сутулясь. Никто не обращал на него внимания по дороге к автобусной остановке «Блэкфрайарз»: просто еще один мужчина в темном пальто, возможно, чуть более бледный, чем большинство, с темными волосами, зачесанными назад над высоким лбом. Общее впечатление портило только то, что от влаги волосы у него начинали мелко курчавиться.

Ратвен прислонился к удобно расположенной стене и сделался незаметным: слился с окружением, стал непримечательной фигурой в непримечательном месте. До прибытия автобуса с Гретой было несколько минут, и он хотел тщательно поискать кого-либо, заинтересованного в том, чтобы нанести ущерб ему или его друзьям. Однако ничто не указывало на явную угрозу. Слушая стук дождя о зонтик и осматривая дорогу и тротуар, он снова обдумывал то, что им уже удалось к этому моменту выяснить.

Ему было не слишком понятно, почему нечто из самых забытых и весьма непривлекательных анналов истории внезапно вынырнуло здесь, в Лондоне, в текущие дни, однако сходство было неоспоримым. Люди, ответственные за нападение на Варни — а теперь и на Грету тоже (о чем Ратвен пока не позволял себе задумываться), — явно читали те же книги, какие он только что смотрел, и он не мог сказать, что хуже: представить себе, что они следуют примерам прошлого или что пытаются его воссоздать.

А если они вознамерились причинить Ратвену и его друзьям такие неприятности, то к чему еще они стремятся? В Лондоне найдется немало существ, подпадающих под широкую категорию «немертвых», которых надо подвергнуть гонениям. Он не слышал, чтобы убийцы в сутанах напали на кого-то еще, однако это не означало, что такого не происходит или уже не произошло.

Ратвен поднял голову: тупорылый автобус уже въехал в пределы видимости, и его окна ярко и весело светились в темноте. Он отошел от стены. Сначала — главное: он отведет Грету домой и убедится, что с ней все в порядке, а уже потом будет размышлять над повторным появлением смертоносного монашеского ордена и пытаться понять, что к чему.

* * *

Дождь усилился, струясь по стокам и утаскивая комки и клочья мусора вниз, в туннели. Чтобы выйти из автобуса, Грете пришлось дожидаться, пока все остальные прошаркают по проходу и спустятся по ступенькам, — и там она с явным отсутствием грациозности почти рухнула в протянутые руки Ратвена и уткнулась лицом ему в плечо.

Он прижал ее к себе, обняв крепкими, как сталь, сильными руками. Кожа у него была очень гладкой, прохладной и белой, а знакомый запах той штуки, что он наносил на волосы, оказался абсурдно успокаивающим: нечто, немного похожее на розы, острое и чуть сладковатое. Она слышала биение его сердца — медленное, ровное и гулкое, — и этот ровный ритм немного умерил ее собственный бешеный пульс.

Грета вцепилась в Ратвена, вжимаясь лицом ему в плечо и обвив руками его торс, а он несколько секунд просто обнимал ее и гладил по голове, а потом вздохнул и рассудительно сказал:

— Погода ужасная, и если мы еще так постоим, то с нашим везением кто-то из нас (или мы оба) что-нибудь подхватит. Идемте. Мы вернемся домой, и вы выпьете большую порцию чего-нибудь покрепче. Или даже две порции. Я еще не решил.

Грета издала тихий неуверенный смешок и еще через секунду отцепилась от него и потерла лицо, радуясь темноте. Она не относилась к тем немногочисленным бесящим других женщин особам, умеющим плакать красиво, и отчасти поэтому очень старалась этого не делать.

— Ладно, — согласилась она. — Но если кто-то кинется на нас с острыми орудиями, я предоставлю действовать вам. С меня на сегодня хватит.

Губы Ратвена сжались в тонкую нитку, но он ничего не сказал — только обхватил ее за талию и поддерживал весь недолгий путь домой.

Из-за темноты и ливня ни одна душа не заметила две точки голубого света, медленно отдаляющиеся от сливной решетки в тротуаре напротив их дома, как и бегства спустя мгновение нескольких перепуганных крыс.

В теплой светлой прихожей он забрал у нее пальто… и, округлив глаза, приподнял пальцем ее подбородок и выругался.

— Что? — Она увернулась от его руки. Ратвен с непривычной тревогой пристально смотрел на нее. — Что такое?

— Почему вы не сказали, что они приложили все силы, чтобы перерезать вам горло? Ох, Иисусе Христе и сонм его ангелочков! Идите и сядьте, пока не упали, и позвольте мне обработать порез.

Грета непонимающе воззрилась на него, а потом шагнула к столику с зеленым зеркалом и стянула с шеи шарф. Там, куда врезался клинок, на уровне вены, проходящей под челюстью, на ее шее красовалась воспаленная красная полоса. Окружающие ее ткани опухли и блестели — и вместе с облегчением от того, что она находится в безопасности у Ратвена дома, Грета постепенно начала ощущать, что порез болит. Вернее, не столько болит, сколько горит. Ощущение было, как от попавшего на незащищенную кожу щелока.

— Ой! — сказала она, часто моргая и пялясь в зеркало.

И тут пол у нее под ногами вдруг накренился, словно палуба попавшего в шторм корабля. Знакомые мраморные клетки в прихожей внезапно стали искристо-серыми. Где-то очень далеко Ратвен произносил слова, недопустимые в приличном обществе… а потом пол еще раз головокружительно качнулся — и все на какое-то время исчезло.

Глава 5

Открыв глаза, Грета заморгала, толком не соображая, что она видит. Плоская поверхность, преимущественно белая, и край какого-то объемного узора, переплетение листьев и цветов. Спустя пару мгновений глаза наконец решили сфокусироваться, и она опознала лепнину на потолке у Ратвена в гостиной. Это открытие заставило ее заморгать еще чаще.

Она села — а вернее, попыталась — и с изумлением обнаружила, что комната тошнотворно кружится, так что ей пришлось на пару секунд очень крепко зажмуриться, пока помещение не соизволило остановиться. Шея болела адски. Быстрая проверка показала, что кто-то заклеил порез марлевой подушечкой.

Вторая, более медленная попытка снова принять вертикальное положение стала более успешной. Все еще прикасаясь пальцами к марлевой повязке, Грета осмотрелась: она лежала на лучшем из двух диванов гостиной, а поблизости в кресле восседал Фаститокалон. Когда она зашевелилась, он поднял голову и заложил книгу, которую читал.

— Снова с нами? — мягко осведомился он.

Постепенно к ней возвращались воспоминания о самых последних событиях. Грета смогла вспомнить, как сошла с автобуса и обвилась вокруг Ратвена перепуганным осьминогом, а потом ее полило дождем, а потом он что-то сказал и… все стало серым и искристым, и Грета понятия не имела, на сколько отключилась. Она не без труда заставила себя перестать теребить повязку: хотелось самой взглянуть на порез и убедиться в том, что он правильно обработан.

— Я никуда не уходила, — ответила она Фаститокалону.

— Ты резко потеряла сознание, — сообщил он, протягивая руку к столу за чашкой. — Не беспокойся, ты отключилась не больше чем… ну, я бы сказал, на пятнадцать-двадцать минут. Весьма впечатляющий обморок, насколько я могу судить: Ратвен подхватил тебя на руки очень красиво, совсем как в кино. Полагаю, он был немало собой доволен. Выпей-ка вот этот чай, тебе будет полезно.

— Я не падаю в обмороки, — проворчала Грета. — По крайней мере, раньше не падала и снова падать не собираюсь. — Она взяла чашку обеими руками. — Как Варни?

Слава богу, хоть он этого не видел. Достаточно плохо, что свидетелем этого стал Ратвен, но Варни вообще относительно чужой, а она особенно не любила допускать какие-то неловкие моменты в присутствии незнакомых или малознакомых существ.

Чай оказался крепким и очень сладким и к тому же с бренди. С чуть смущенной улыбкой она поняла, что сама заставила бы выпить такой человека, оказавшегося в схожей ситуации. Ох уж этот Фасс!

— Варни, — ответил он, — пришел в себя и разговаривает. Сейчас Ратвен с ним. Похоже, жизнь у него была интересная. Мы приятно побеседовали о том, каково быть древним и немощным. — Фаститокалон откашлялся. — И он был так любезен, что подтвердил: сведения, которые мы обнаружили в одной из книг этого юноши, Крансвелла, звучат очень похоже с описанием тех людей, что на него напали. Какие-то средневековые монахи, орудующие необычными мечами, представляешь?

Грета воззрилась на него, а потом поставила чашку и начала дико озираться.

— Где моя сумка? Что стало с моей сумкой?

— Она здесь, — сказал Август Крансвелл, выходя из кухни с потрепанной сумкой Греты.

После секундного замешательства она его узнала: они познакомились на вечеринке, которую Ратвен устроил несколько месяцев назад.

— Вы очнулись, — добавил Крансвелл (совершенно избыточное замечание). — Как вы? Что произошло?

Грета заставила себя встать, справившись с еще одним приступом головокружения, и выхватила у него из рук свою сумку. Игнорируя остальных, она начала отчаянно рыться в содержимом: мобильник, блокнот, гигиеническая помада, ключи, чеки, обрывки бечевки… Ее пальцы сомкнулись на холодном тяжелом предмете, провалившемся на самое дно, и чуть дрожащей рукой она извлекла его наружу.

Это был нож длиной чуть больше двадцати сантиметров, включая ручку. Лезвие, вернее — лезвия сходились в остром кончике и напоминали два кинжала, перекрещенных под прямым углом, образуя букву «Х». Или крест. В том месте, где клинок встречался с обмотанной кожей рукоятью, металл имел какой-то матовый серебристый цвет, но дальше по всей длине крестообразный клинок был покрыт тускло-серым веществом. Оно выглядело порошкообразным, ломким. Кое-где небольшие кусочки отслоились, обнажая более светлый металл.

На одной из четырех режущих кромок был темный потек — и второй рукой Грета медленно потянулась к ране на шее.

* * *

Потерянные реки Лондона в сознании обывателей приобрели романтическую таинственность. Образ вод, непрерывно текущих в бесконечной тьме под городскими улицами, кажется сладострастно-пугающим, и, конечно же, забытые и брошенные туннели и пещеры, которые всегда манили некоторых искателей приключений. Даже их названия говорили о многом: Тайберн, Флит, Эффра, Вестборн. Когда-то бывшие настоящими полноводными реками, сейчас они были скованы и пущены по утробе города, но полностью не забылись. Теперь старые реки с глухим ревом и плеском воды текли по храмам из кафеля и кирпича, и невидимые арки и повороты потрясающей сложности направляли и формировали их долгий путь к морю.

Сейчас сплошной мрак одного из этих туннелей разорвался о две точки света, которые равномерными рывками перемещались против течения воды. Эти светящиеся точки в их продвижении по темноте сопровождал звук тяжелого, почти хриплого дыхания; это дыхание, и плеск, и хлюпанье шагов многократным эхом разносились по теснинам туннеля — настолько узкого и низкого, что двигавшемуся по нему созданию приходилось горбиться. Однако уже через несколько минут труба резко оборвалась в большом помещении. Существо приостановилось у самого входа: замершие точки света дважды мигнули — а затем переместились в просторный зал.

Освещение от этих двух точек было ограничено примерно двумя-тремя шагами, однако для восприятия окружающего существу на самом деле свет не требовался: видело оно очень неплохо. Оно стояло под высоким сводом, составленным из крутых арок, перекрещивающихся друг с другом под острыми углами. Старые кирпичи блестели от липкого ила. В этом зале сходилось несколько туннелей: черные пасти темноты.

Существо задержалось там на несколько минут — по-видимому, чего-то ожидая. Спустя какое-то время вторая пара голубых точек появилась в зеве другого туннеля, выходящего в зал выше по стене.

Второе существо замерло, глядя вниз на первое. В зале опять стало тихо — если не считать плеска и журчания текущей воды.

— Ну что? — вопросило вновь пришедшее существо.

— Чудовище-доктор жива, — сказало первое. — Ранена, но не сильно. Она снова с демоном. Под его защитой.

Раздалось шипение. Точки света наверху мигнули и снова зажглись — и замерли: их обладатель овладел собой. Они вновь устремились вниз.

— Она нечиста и делит жилище с демонами. Она проклята, она лелеет грешников. — Существо помолчало, а потом продолжило холодным и бритвенно-острым голосом. — Наш брат не сумел ее уничтожить. Задание будет передано более достойному. Его же в нашем ордене ждет не радостная встреча, а воздаяние за грехи. Отныне он тоже изгнан и проклят. Найди его и извергни его.

В темном зале первая пара огней пришла в движение. Короткий уродливый клинок мимолетно блеснул: его извлекли из ножен и снова спрятали.

— Будет сделано, — пообещало существо.

— Иди. Передай остальным, а затем продолжи свое бдение.

— Lux aeterna[5], — провозгласило существо.

Оно низко поклонилось, а потом повернулось и умчалось в темноту. Позади пара голубых огоньков собеседника еще мгновение оставалась на месте, дожидаясь, чтобы его посланец исчез из восприятия даже этих необычных чувств, а вскоре после этого в зале снова воцарилась полная и глубокая тьма.

* * *

На Крауч-Энд ливень перешел в унылую морось, свойственную ноябрям по всему миру. Лампочка в салоне брошенной машины Греты светилась тускло-янтарным огоньком: немолодой аккумулятор готов был испустить дух.

Дверь со стороны водительского кресла была закрыта, а вот задняя за ним — распахнута, так что под захлестывающим салон дождем вытертая обивка из синей превратилась в черную. В машине воняло остатками слезоточивого аэрозоля, который осел повсюду, а еще застарелым потом и чем-то неприятно острым и едким, металлическим. На заднем сиденье тут и там валялись обрывки чего-то, похожего на мокрые бумажные салфетки. На некоторых все еще видны были выпуклые завитки и петли отпечатков пальцев.

Малолитражка стояла у тротуара Миддл-Лейн, рядом с калиткой, ведущей в Прайори-Парк. В грязи у калитки пара следов обуви и клок коричневых нитей, зацепившихся за чугунную решетку, свидетельствовали о том, что после начала дождя здесь кто-то проходил.

Вокруг никого не оказалось в тот момент, когда темная неясная фигура появилась из-за деревьев, — никто, кроме пары певчих дроздов, не встревожился, когда она поскользнулась на мокрой траве и упала в кусты, а потом с трудом встала, оставляя обрывки грубой шерстяной ткани на ветках. Никто не услышал тяжелого, болезненного дыхания и обрывков фраз, которые она бормотала, пробираясь по парку. Эта фигура, по крайней мере еще сравнительно недавно, принадлежала существу мужского пола.

Блестящие, бугристые розовые шрамы недавних ожогов выделялись на безволосой белой коже, казавшейся пегой и пятнистой, ресницы и брови исчезли, на зубах у линии десен виднелся странный темный налет, рот перекосило из-за рубцевания. Но хуже всего было то, что произошло с его глазами: они были белыми, как белок вареного яйца, комок бледной, бесформенной слоистой ткани. Эти глаза в буквальном смысле спеклись.

А еще они слабо светились голубым. Сейчас это было почти незаметно: руины его лица стали алыми и отечными под действием слезоточивой смеси, глазницы почти заплыли. Местами из царапин, оставленных при бесплодной попытке прекратить жжение, сочилась кровь, однако узенькие голубые щелки между век все-таки виднелись. С момента нападения прошло уже несколько часов, однако боль в обожженных местах проходила медленно.

Сейчас существо знало только, что чудовище-доктор сбежала от него, а это вызвало недовольство Бога с вытекающими из этого физическими муками. Слова только недавно заученных молитв снова возвращались к нему, и он бормотал их, бредя по парку, следуя далекому, но неотступному зову, звучавшему у него в голове. Он знал, в какую сторону надо идти, чтобы добраться до священного света. Как только он отыщет подходящий спуск в туннели, то покинет поверхность и отправится туда.

К тому моменту, когда лампочка в брошенной машине окончательно погасла, он действительно исчез.

Глава 6

Утро вторника было серым и холодным. Рассеянный свет зимнего рассвета не отбрасывал теней на громадные выгнутые зубы Барьера Темзы, он превращал Иглу Клеопатры в скучный белый шпиль, убирал барочную игру теней с купола собора Святого Павла. Даже не выходя на улицу, жители ощущали пронзительный холод города, чувствовали, как от их ступней вверх ползет конец года.

Первым встал и заварил чайник с утренним чаем Август Крансвелл: в одолженном халате, под которым были надеты только трусы и футболка, сообщавшая, что «Гиннесс — это здорово». Ратвен и Варни все еще спали как неубитые, а Фаститокалона Грета заставила принять довольно мощный антигистамин, перед тем как все они разошлись по спальням. Сейчас Крансвелл был в доме единоличным хозяином.

Он отправился за газетой, приостановившись у Ратвена на крыльце, чтобы посмотреть на первые машины, ползущие вдоль набережной, и на тех несчастных, которые вынуждены работать в такой час, плетущихся по тротуару, выдыхая громадные клубы пара. Зима определенно отпихнула осень прочь и настроилась на долгие холода, завершающие год. Крансвелл задумался о том, как сумасшедшие монахи собираются праздновать Рождество, но тут же решил, что и знать не хочет.

На кухне он поставил кипятиться воду и развернул газету. Заголовок орал: «СЧЕТ ЖЕРТВ ПОТРОШИТЕЛЯ ДОШЕЛ ДО 11: ПОСЛЕ ДВУХ ВЧЕРАШНИХ УБИЙСТВ НАШЛИ НОВУЮ ЖЕРТВУ».

Крансвелл, который не слышал накануне вечером по радио о последнем убийстве (он был слишком занят приготовлениями к похищению антикварных книг), теперь с тупым ужасом читал о десятой и одиннадцатой жертвах. Пожалуй, еще неприятнее было чувствовать, что он почти привык читать про убийства и что почти не испытывает потрясения — только все более сильный страх.

В статье особо упоминались пластмассовые четки, которые обнаруживали на каждом месте преступления. «Приход римской католической церкви Вестминстера сделал заявление, порицающее действия этого серийного убийцы и недвусмысленно осуждающее богохульную тактику использования четок в качестве аксессуара его или ее действий. Некоторые комментаторы усомнились в святости данных четок, учитывая, что они, видимо, массово производятся на Тайване и продаются по 50 пенсов за штуку, однако этот момент епархия прямо не затрагивала».

Чайник закипел, и Крансвелл заварил чай, радуясь возможности на что-то отвлечься… и невольно отметил, насколько кухня у Ратвена лучше, чем у него самого.

Его испугало — и очень сильно — происходившее накануне вечером. По правде говоря, он думал — как никогда в жизни, и потому не испытывал ни малейшего желания возвращаться домой. Незнание того, что именно он видит — или что ему привиделось, — нисколько не утешало: ему совершенно не хотелось куда-то уходить. Особняк на набережной не только был намного лучше жилища Крансвелла: ему хотелось бы остаться под защитой того, кто реально способен завязать фонарный столб в узел.

Ратвен не станет возражать, если он погостит еще несколько дней. Он постоянно предлагал людям приехать и погостить у него, не потому, что имел заметное желание укусить их в шею (ну, может, только тогда, когда им самим это нравилось), но, как казалось Крансвеллу, из-за одиночества. Нельзя не быть одиноким в таком-то возрасте, наблюдая, как столько людей появляются и уходят, оставаясь отделенным от жизни окружающих его обычных людей. И при этом будучи вынужденным почти постоянно делать вид, будто он — один из них.

Ратвен отлично умел притворяться. На самом деле он не завязывал фонарные столбы узлом: именно такое нежелательное и опасное хвастовство он сам решительно осуждал в общине сверхъестественных существ. Крансвелл запомнил историю, которую ему рассказал Ратвен пару лет назад: группе очень молодых и очень щеголеватых вампиров после нескольких неприемлемо шумных выходок было предложено либо спешно покинуть город, либо быть готовыми к тому, что им свернут их красивые шеи.

— Но вы же из нашего рода, — сказал их вожак, по словам Ратвена. — Вы же выше людей!

— Надо полагать, — ответил тому Ратвен, — что вы, если дадите себе труд задуматься над тем, что только что сказали, просто сгорите от стыда. Вы только лет десять как изменились и читали слишком много глупых романов. Мы не выше и не ниже живых, мы рядом с ними, и, если мы хотим продолжать существовать, нам необходимо осознавать, что тайну следует соблюдать ради всех заинтересованных сторон. Четыреста лет назад при изменении я рассуждал так же, как вы, и только благодаря слепому случаю остался живым при таком настрое. Убирайтесь из моего города и повзрослейте, если сможете.

После чего он ударил вожака с такой силой, что переломал несколько костей, потому что к этому моменту понял: нормальный разговор ничего не даст. Затем он загрузил всю компанию в грузовик, ехавший в Центральные графства. Про этот конкретный так называемый ковен больше слышно не было, и время от времени Крансвелл гадал, продолжает ли существовать кто-то из них и какое в конце концов нашел для себя занятие.

Контакты его собственной семьи с миром сверхъестественного восходили к началу девятнадцатого века, когда два брата Крансвелла, Майкл и Эдвард, и их сестра Эмилия взяли в аренду непривлекательную собственность в Камберленде, известную как «Кроглин-Лоу-Холл», и имели несчастье привлечь к себе внимание местного и совершенно не цивилизованного вампира. Эмилия подверглась нападению и осталась жива, хоть и сильно ослабела, а после поездки в Швейцарию для восстановления сил весьма отважно вернулась в Кроглин с братьями, чтобы выманить тварь из берлоги и должным образом упокоить.

После такого успеха они прожили в том доме всего пару лет, а потом Майкл получил наследство от дальней родственницы, и семейство смогло переехать в Лондон, где с тех пор и оставалось. Эдвард — прапрадедушка Августа — стал экспертом по мифологии и суевериям, а следующее поколение продолжило собирать всевозможные знания о существах, подобных обитателю Кроглина.

Как и семья Хельсингов (которые отказались от приставки «ван» в тридцатых годах двадцатого века, сбежав из Нидерландов от надвигающихся грозовых туч Второй мировой войны), Крансвеллы превратились из охотников в простых исследователей — после того, как установили нейтральные отношения со сверхъестественным. В их случае прадед Августа столкнулся нос к носу с лордом Ратвеном: тот проявил нетипичную небрежность и позволил себя увидеть в момент смены ипостасей. Прадеду удалось убедить лорда Ратвена не стирать ему память. Последовавший затем разговор удивил обе стороны, оказавшись приятным и интересным, так что после той первой встречи между ними установились настороженно-дружеские отношения. Достаточно быстро эта дружба окрепла, основываясь на взаимном уважении, а спустя еще некоторое время — на взаимном доверии, так что Ратвен и семейство Крансвеллов с той поры были хорошими друзьями.

Именно Ратвен (без «лорда») познакомил отца Крансвелла с женщиной, на которой тот впоследствии женился, — нигерийской исследовательницей, проводившей научные изыскания в Лондонском Юниверсити-Колледже после защиты докторской диссертации. Сам Август познакомился с Ратвеном семь лет назад: его отец умирал, и Август вернулся в Лондон, прервав магистратуру в Гарварде, чтобы быть рядом. Фрэнсис Крансвелл представил Ратвена сыну в качестве старинного друга семьи, который «позаботится» об Августе и его матери.

И Ратвен действительно это сделал. Закладная на дом Адеолы Крансвелл была выкуплена, налог на наследство выплачен, ее стареющая машина прошла ремонт (он несколько раз предлагал ее вообще сменить, но она советовала ему не глупить), а взятый Августом кредит на обучение таинственным образом растворился, не оставив и следа. Одного этого хватило бы, чтобы он навсегда был расположен к вампиру, до конца времен, но Ратвен просто нравился ему как личность, вне зависимости от всех его богатств. Даже после того, как он открыл свою истинную природу.

По правде говоря, работой в Британском музее Крансвелл отчасти был обязан протекции Ратвена и всегда был рад пойти тому навстречу, если речь заходила о каком-либо исследовании. Его знания и время неизменно хорошо вознаграждались — красиво составленными записками, сопровождающимися красиво выписанными чеками, или билетами на какое-то особо желанное шоу, или столиком на двоих в одном из лучших ресторанов.

— На самом деле, — сказал Ратвен, когда вопрос о его природе впервые был (причем довольно неловко) задан в самом начале их знакомства, — проще всего считать меня крупным, хорошо одетым комаром, только более прилично воспитанным и не переносящим никаких заболеваний. Пожалуй, более удачным сравнением будет пиявка, но комар вызывает меньше эстетически неприятных ассоциаций. Это не больно, укус заживает практически мгновенно и только немного чешется, люди не помнят о происшедшем, я не беру от одного человека больше той дозы, которую люди сдают во время донорской кампании, а половину времени я и просто обхожусь теми упаковками крови, которые мне достает Грета.

— Но, — уточнил Крансвелл, — как же насчет убийства людей? Во всех книгах и фильмах?

— Ну, право же, — ответил Ратвен довольно устало, — вы не считаете, что это привлекло бы внимание общественности, если бы люди тут и там вдруг начали умирать от внезапной потери крови? Любой вампир, который убивает во время питания, — это вампир с большими проблемами самоконтроля, плюс я даже не уверен, что физически возможно без проблем проглотить столько литров крови за один прием. Даже если у вас нет возможности прибегать к услугам банка крови, гораздо проще и безопаснее брать понемногу у нескольких людей, а не осушать одного человека до смерти — притом что тут гораздо меньше вероятности быть замеченным людьми, готовыми идти на расправу с факелами и вилами.

Крансвелл растерянно заморгал.

— Это… и правда звучит довольно разумно.

— Вот именно, потому что никто об этом не подозревает. Вы уж постарайтесь проявить сообразительность, мистер Крансвелл.

Он улыбнулся, вспомнив написанное у Ратвена на лице долготерпение, и отправился звонить начальству, чтобы сообщить, что не выйдет на работу.

* * *

Особняк на набережной был трехэтажным. Спальня Ратвена выходила на реку, как и две гостевые комнаты по обе ее стороны. По другую сторону коридора апартаменты меньшего размера и не такие парадные — в них вселились Крансвелл и Грета — смотрели в сад за домом. Уперев поднос в бедро, Крансвелл осторожно постучал в дверь доктора. Спустя мгновение она откликнулась:

— Да?

— Чашку чая?

— О!.. — ее голос звучал удивленно. — Спасибо. Зайдете?

Крансвелл вошел. Занавески еще не были раздвинуты, но лампа на тумбочке горела, и в ее неярком свете мягко поблескивали хрусталь и серебро. Грета сидела в постели с книгой на коленях.

— Я вас разбудил? — спросил он с приличествующим случаю виноватым видом.

— Нет, конечно. Сюда. — Она убрала завал из нескольких книг с тумбочки у лампы, чтобы он мог поставить поднос. — Спасибо, это ужасно мило с вашей стороны. Надо понимать, что остальные еще не вставали?

— Да, никто еще не начал шевелиться. — Крансвелл подал ей чашку. — Я не знал, кладете ли вы сахар. Как ваша шея?

Она поморщилась и едва успела удержать себя, чтобы не потереть рану.

— Побаливает. В основном чешется. Не думаю, что вещество с клинка сильно мне повредило, и я вчера вечером все как следует промыла.

Сам кинжал, насколько знал Крансвелл, был запечатан в три слоя пленки и надежно спрятан в гараже. Грета потребовала, чтобы его держали как можно дальше от Варни, Ратвена и Фаститокалона.

— Нет идей насчет того, что это? — спросил он. — Э… то, ядовитое.

— Никаких. Мой друг анализирует тот осколок, который я извлекла из раны сэра Фрэнсиса. Если это одно и то же вещество, то сегодня мы уже должны узнать, из чего оно состоит. Но оно не подействовало на меня так, как на него.

— Потому что вы — человек, — сказал Крансвелл, устраиваясь на краю ее кровати со своей чашкой. — Правильно? То есть, судя по тому, что говорится в книге, эта дага предназначена, чтобы ранить демонов, что, я полагаю, по определению включает и вампиров.

— М-м-м… — Грете это явно не понравилось. — Значит, определение очень размытое.

— Ну, вампиры, монстры, немертвые создания, демоны и все такие идут вместе, так?

— С медицинской точки зрения — нет, — заявила Грета. — Тут заметная разница. Как бы то ни было, мы знаем, что вомпирам оно не полезно, однако Варни вроде поправляется. Мне все-таки нужно появиться в приемной хотя бы на часть дня. Сейчас у гулей эпидемия гриппа, и необходимо принять мистера Рененутета по поводу ног, и… Дел ужасно много, и я не могу свалить все на Надежду и Анну или перенаправлять всех к доктору Ричторну, второму из специалистов. В Хаунслоу им слишком далеко добираться.

Она заправила прядь волос за ухо.

— Что вы собираетесь делать относительно машины? — спросил Крансвелл.

Грета вскинула голову, потрясенно осознавая ситуацию.

— Господи, она же осталась там. На Крауч-Энде. Полная слезоточивого газа. Придется ехать на метро.

— Знаете, я бы не стал, — проговорил Крансвелл, в процессе высказывания осознавая: с самого пробуждения в его мыслях плескался какой-то неоформленный страх — и мысль о том, чтобы находиться под землей, была отвратительна без всякой на то причины. — Не спустился бы вниз, в темноту, не имея очень веской причины. Сядьте на автобус. Или попросите Ратвена вас подвезти.

Она потерла лицо, и светлые волосы снова упали вперед, накрыв ей руки.

— Наверное, вы правы. Ох, черт, сколько сейчас времени?

— Примерно половина девятого.

— Мгм… Ладно, наверное, все не так плохо. Приму душ, чтобы проснуться, потом осмотрю Варни, а потом как-нибудь доберусь до приемной. Вы… останетесь здесь на… на все время?

— Да. Позвонил на работу, сказал, что у меня грипп и я не выйду несколько дней. Мне вроде даже странно, что вы собираетесь выходить из дома, если честно.

— Если бы у меня не было неотложных дел, я бы осталась здесь и, может, вообще забилась бы под одеяло, — призналась Грета. — Наверное, мне еще надо бы позвонить в полицию насчет вчерашнего нападения, чтобы на меня накричали за то, что я не сообщила о нем сразу же.

Он поморщился.

— Наверное, надо бы. А мне на самом деле надо вернуть те книги в музей, и один Бог знает, как это сделать так, чтобы не было понятно, что это я их стащил.

— А как вы их вынесли?

— Ну, есть такие маленькие карточки в каждом отделении хранилища, знаете: «Взяты на реставрацию таким-то» с закорючкой на нужной линейке, и все такое. Слава богу, они не в экспозиции, иначе мне пришлось бы возиться с камерами наблюдения, а я даже близко не секретный агент. — Крансвелл спрятал лицо в ладони и застонал. — Я, право, не могу даже поверить, что сделал такое. День был гадкий, действовал я импульсивно, вместо того чтобы уговорить себя такого не делать. Честно говоря, даже странно, что меня не поймали. Может, я пронесу их обратно в отдел хранения, прикрывая очень просторным пальто?

— Может, вам стоит взять на время одного из тех джентльменов, которые способны изменять восприятие реальности? — предложила Грета не без сочувствия. — Если Фасс будет в форме, то он сможет что-то сделать, например, с тем, заметят ли охранники ваше присутствие. Не сомневаюсь, что он согласится помочь.

— А кто он? — спросил у нее Крансвелл.

— Фасс… он… старый друг семьи? Честно говоря, довольно трудно точно определить, что он такое. То есть я с рождения знаю его, он был одним из близких друзей моего папы и выглядит именно так столько, сколько я его помню. Э… понимаете, было бы очень неудобно усадить его и сказать: «Эй, я все собиралась тебя спросить, ты вообще-то что за существо?»

Она точно знала одно: он не человек (долгожительство и отсутствие старения были ясным свидетельством, плюс серая кожа и сверхъестественные способности), но физиологически трудно было отличить Фаститокалона от любого мужчины лет под пятьдесят со слабыми легкими.

— А чем он занимается, напомните еще раз, — попросил Крансвелл.

— Он бухгалтер. Просто обожает цифры, представляете? Пытался объяснять мне дифференциалы и интегралы, пока я училась в школе, но я это не воспринимала, хоть и было видно, насколько он обожает предмет. Он ради интереса делает вычисления на старых конвертах. Это его фишка.

Крансвелл содрогнулся.

— Но вы сказали, что он может… манипулировать восприятием реальности?

— Да-а… — подтвердила Грета, допивая чай. — Я точно видела, как он что-то делает, убеждая людей, что его тут нет, отпирает двери без ключей и все такое. Уверена, что, если вы как следует попросите, он пойдет с вами в музей и поможет вернуть эти книги на место.

Он не до конца поверил, но все-таки кивнул.

— Может, вы и правы. Не то чтобы у меня сейчас был большой выбор. Если я не хочу потерять работу.

— Вот и я о том же думаю. — Грета невесело ему улыбнулась. — Ох, что за мерзкая гадкая каша тут заварилась! Огромное спасибо за чай, мистер Крансвелл…

— Август, и на «ты». И не за что. Хочу посмотреть, что есть на завтрак. Пожелания будут?

Она улыбнулась искренней широкой улыбкой, так что Крансвеллу перестало казаться, что вообще все идет наперекосяк, — и сказала:

— Бекона бы. Побольше бекона и как минимум одно яйцо.

* * *

Спустя некоторое время, придав себе чуть более презентабельный вид и хорошенько подкрепившись, Грета Хельсинг негромко постучала в дверь к Варни. За ней тихо зашевелились, и благозвучный, хоть и довольно слабый голос произнес:

— Войдите.

Грета вошла. Он лежал точно так же, как в прошлый раз: подоткнув под себя подушки, с разметавшимися спутанными волнами полуседых волос, но щеки у него стали чуть менее бледными, что радовало.

— Доброе утро, сэр Фрэнсис. Как вы себя чувствуете?

Когда она подошла к кровати, Варни поднял взгляд на нее. Грета подумала, что глаза у него и правда металлические: отлично описаны в том ужасном романе как «полированное олово». Она не была полностью уверена в своем первом впечатлении, но теперь увидела это ясно как день: зрачки у него были темного, сияющего серого цвета, словно поблекшее зеркало, и при движении ловили и отражали свет. Ей стало любопытно, чем вызван этот эффект и является ли он частью специфически вомпирской физиологии. Как и прекрасный голос. Это какое-то особое строение гортани, свойственное всем представителям данного вида, или же особенность самого Варни?

— Определенно бывало и хуже, Доктор, — сказал он так, что она ясно расслышала заглавное «Д». — А как вы сами? Насколько я понял со слов Ратвена, вы вчера вечером пережили пугающее нападение. Я очень надеюсь, что вы серьезно не пострадали.

Грета пожала плечами, снова делая над собой усилие, чтобы не потянуться к повязке на шее. «Серьезно не пострадали…» Он говорил так любезно — а она снова остро ощутила, что на ней джинсы и довольно поношенный свитер, а не воланы и кружева, которых словно требует этот дом и его обстановка. Вампиры и причудливые наряды просто идеально сочетались — тут уж ничего не поделаешь.

— Со мной все в порядке, — ответила она. — Дага меня только чуть оцарапала, а то, что на ней было, похоже, не причинило такого вреда, как вам. Под язык, пожалуйста.

Присев на край кровати, она вручила ему термометр.

Варни чуть сузил глаза, переводя взгляд с ее лица на шею, задержавшись на небольшой марлевой повязке, закрепленной на порезе, однако термометр принял послушно. Зубы у него были такими же белоснежными, как у Ратвена, однако прикус немного другим: верхние зубы перед клыками и сами клыки были чуть удлиненными. Вряд ли она забудет, как эти зубы ощерились на нее, когда она вывела его из лихорадочного забытья. Такое не может не остаться в памяти.

Термометр пискнул, и Грета забрала его посмотреть показания, радуясь как поводу отвлечься, так и самим цифрам.

— Очень неплохо, — объявила она. — Температура снизилась до двадцати восьми, а это намного лучше, чем было. Спали хорошо?

Варни поднял руку и бессильно ее уронил. Интересно, он сознает, какую картину собой представляет? Однако Грета вынуждена была признать, что этот жалкий жест был весьма действенным — вне зависимости от того, был ли он преднамеренным.

— Наверное, да, — проговорил он утомленно. — Никаких снов я не помню.

Клиническая картина тоже демонстрировала явное улучшение — по крайней мере, на данный момент. В шевелюре у него стало меньше седых волос и больше темных, что она уже прежде наблюдала как показатель улучшения состояния у нескольких видов сверхъестественных существ.

— Ну, похоже, сон пошел вам на пользу, — сообщила она. — Хочу снова посмотреть на рану, а потом мне надо будет поехать в приемную, но, скорее всего, я сумею привезти вам немного нужной крови.

Она склонилась над ним, от души радуясь тому, что волосы у нее ради разнообразия ведут себя прилично и не выбиваются из небрежного хвоста. Затянутыми в перчатки пальцами она бережно отделила пластырь, удерживавший марлю у него на ране, и опять обратила внимание на решетки шрамов, один на другом: записки довольно бурной жизни… Снова подумалось: «Масса проигранных дуэлей?»

Наконец пластырь отлип, она сняла марлевую подушечку, открывая рану, — и невольно улыбнулась при виде явного улучшения. Воспаление значительно уменьшилось, опухоль спала, а на концах крестообразного пореза уже появился струп, которого еще несколько часов назад не было.

— Прекрасно! — сказала она, отстраняясь и складывая использованную повязку аккуратным квадратиком. — Намного лучше. Я очень рада.

Варни скосил глаза на рану, явно удивился и снова посмотрел на нее. Грета и раньше сталкивалась с такой реакцией и понимала, что любому другому рана по-прежнему будет казаться довольно-таки неприятной, однако ей самой этот интенсивный процесс заживления принес глубокое облегчение.

— Ваш организм вполне удовлетворительно справляется с собственным восстановлением, хоть и гораздо медленнее, чем вы привыкли, — сообщила она ему, вскрывая стерильный перевязочный пакет. — Рана должна полностью закрыться предположительно к завтрашнему утру, и после этого вам можно будет вставать и начинать двигаться… но, спешу уточнить, в щадящем режиме.

Грета закрыла рану свежей повязкой, даже не сочтя нужным смазывать ее мазью, и встала, продолжая улыбаться.

— А пока у вас нет никаких пожеланий, помимо крови? Какой-нибудь особый чай? Занимательное, хотя и не познавательное, чтиво?

Он уставился на нее, а потом довольно неожиданно улыбнулся в ответ.

Глава 7

— Э… ну… доктор Хельсинг сказала, что вы бухгалтер.

— Совершенно верно. А что, вам он нужен?

— Нет. Я… я просто… э…

Крансвелл растерянно замолчал.

Фаститокалон чуть улыбнулся своим мыслям и на ходу ссутулился, глубже уходя в одолженное пальто. Ему приходилось тратить силы (хоть и совсем небольшие) на то, чтобы окружить их полем незаметности. Большую часть сил ему предстояло потратить на то, чтобы спрятать Крансвелла и бесценную ношу у него под курткой от охранников музея.

— Вы просто любезно поддерживаете беседу, а еще пытаетесь понять, почему я способен создавать магию, как я полагаю.

— А вы при этом не читаете мысли?

— Стараюсь этого не делать, просто в силу правил хорошего тона. Среди бухгалтеров магия не распространена. Если не считать того, что достаточно сложные математические теории в каких-то областях совпадают с магическими науками, большинство людей, рассчитывающих налоги и ведущих финансовый учет, не интересуются теоретической стороной вопроса.

Крансвелл продолжал внимательно смотреть на него.

— Мысль о магии меня не беспокоит, — сказал он, — потому что… черт, я же знаю, что есть вампиры, и оборотни, и всякие вещи, в которые обычные люди не верят, но… вы ведь не имеете дела с волшебными палочками и колпаками в звездах, так?

— Так, — согласился Фаститокалон, — не имею. Давайте скажем, что я раньше был демоном, и на этом остановимся, хорошо? Это очень длинная и совершенно неинтересная история. — Он демонстративно не смотрел на Крансвелла, надеясь избежать его возражений. — И я очень рад, что Грета сейчас убедила меня вернуться в замок Ратвена вместе с ней. Принимая во внимание, какой ущерб тот клинок нанес сэру Фрэнсису, я бы ожидал, что и со мной он сделал бы нечто не менее всесторонне-гадкое. Если мы увидим каких-то монашествующих типов, я спрячусь у вас за спиной и буду скулить.

Он закашлялся. Хорошо хоть дождя не было, но утро выдалось холодным и сырым, и он радовался, что до музея идти недолго.

— Вам точно не сложно будет это сделать? — спросил Крансвелл, хмуря брови. Фаститокалон знал, что его спутник собирался сказать нечто иное насчет того «Как это — вы раньше были демоном?», и даже немного радовался возможности его отвлечь. — Кашель у вас довольно сильный.

— О, это пустяк, — успокоил его Фаститокалон. — Были времена, когда меня гнали из пансионов в Ротерхите из-за того, что я слишком шумный и беспокою соседей. Сейчас жизнь в целом проще, но вот по опиумным притонам я скучаю.

Судя по лицу, у Крансвелла возникло множество новых вопросов, но они уже подошли к лестнице музея. Фаститокалон остановился и вскинул руку.

— Итак. Проще всего было бы перекинуть вас сразу в отдел хранения, а потом выдернуть обратно, но, к сожалению, сейчас мне это, пожалуй, не по силам. И потом, сам я там не бывал, так что не имею четкой мысленной картины, куда хочу попасть. Придется идти длинным путем.

— А как это — перекинуть? — поинтересовался Крансвелл.

— Транслокацией, — ответил тот. — Но сейчас придется обойтись старой доброй невидимостью. Держитесь поближе ко мне и не совершайте резких движений. Чтобы все получилось, мне нужен физический контакт. И не забывайте: люди не смогут вас видеть, но чувствовать смогут, так что ни на кого не натыкайтесь.

Он на всякий случай принял дозу лекарства из ингалятора — не годится громко закашляться в момент операции, — положил руку Крансвеллу на плечо и закрыл глаза.

Когда он снова их открыл, в серой радужке появилось чуть-чуть оранжевого, словно слой глазури на керамике. Вокруг них цвета и свет чуть поблекли, словно кто-то прикрутил регулятор яркости.

Крансвелл уставился на Фаститокалона. Тот состроил (хотелось бы надеяться) успокаивающую рожицу и кивнул в сторону музея.

* * *

За последние сутки — или около того — Грета не раз думала о том, что, потеряв отца, когда ей еще не исполнилось тридцати, она стала испытывать притяжение к другим мужчинам «постарше»: надо полагать, из-за осознанного или подсознательного желания чувствовать родительское влияние. Старшинство в некоторых случаях определялось по крайней мере несколькими сотнями лет, а может, и больше. Она не была уверена, стоит ли позволять себе такое.

Это стало особенно заметно днем, когда ей пришлось спорить с тремя этими мужчинами «постарше» одновременно, утверждая, что ей можно доверить добраться до Харли-стрит и вернуться обратно, не оказавшись убитой, ни на что не наткнувшись и даже не провалившись под землю.

— Послушайте, я ценю вашу заботу, — повторила она уже в четвертый раз, — правда ценю. Не сомневайтесь. Но на них действуют элементарные средства самозащиты, а у меня работа, которую необходимо делать. Я не собираюсь задерживаться допоздна и не намерена в одиночку заходить в темные переулки.

Ратвен и Фаститокалон переглянулись с Варни, которого призвали на совет, после того как Грета отказалась уступать им как по отдельности, так и вместе. Такие взгляды она бессчетное количество раз видела у родителей, которым приходится справляться с неразумными и невыносимыми подростками: это подарило ей чудесное теплое чувство законного возмущения, которое поддерживало ее всю дорогу до автобусной остановки. А там, конечно же, снова вернулся страх, и она поймала себя на том, что то и дело оглядывается в поисках людей в шерстяных коричневых сутанах и тихо бормочет всякие ругательства.

Прибыл автобус. Конечно же, без каких-нибудь убийц. Отправился туда, куда было заявлено, и остановился ровно там, где должен был. Грета решила не беспокоить Ратвена сообщением, что добралась.

Ее приемная занимала одно из наименее величественных зданий на Харли-стрит: первый этаж был из оштукатуренного камня, а выше шла кирпичная кладка, как у многих ее соседей, но на окнах второго и третьего этажей не было фронтонов, и Грета старалась не замечать, насколько давно не красили дверь и как запылились стекла веерообразного окна над створками. А вот медная табличка у двери блестела, и Грета протерла ее рукавом, перед тем как войти; отражение ее лица легло на буквы. «ГРЕТА ХЕЛЬСИНГ, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ, ЧЛЕН КОРОЛЕВСКОГО КОЛЛЕДЖА ВРАЧЕЙ».

Подруги, которых Грета упросила вести прием, вполне справлялись с этим в ее отсутствие. Пациенты Греты привыкли видеть их в приемной: Надежда часто помогала с магическими аспектами лечения мумий, а также обновляла на входной двери чары, которые не давали обычным людям присматриваться к ее пациентам в моменты их прихода и ухода, а Анна часто ассистировала Грете во время несложных хирургических операций. Сегодня всем заправляла именно Анна.

Пока Грета не упоминала о причине своего внезапного и вынужденного отсутствия на месте работы — и если им удастся придумать способ справиться с ситуацией рано, а не поздно, то, надо надеяться, ее коллегам и не придется ничего говорить.

Когда все закончится, она поставит им обеим очень-очень щедрую выпивку. Знать, что ее практика находится в хороших руках… да, Грете это было по-настоящему важно.

Когда она пришла к себе в приемную, там дожидались только два пациента, а Анна как раз выводила из кабинета мрачного баньши, кутающегося в шарф.

— Привет, Анна, — поздоровалась она. — И вам привет, мистер О’Коннор. Надеюсь, перенапряжение проходит? Прекрасно. Счастливого Рождества!.. Извини, я собиралась появиться раньше. Тут был ад?

Анна, располагающая к себе толстушка, носила в приемной лиловый хирургический костюм и крайне редко сталкивалась с необходимостью бороться с желанием заходить в пруды и заманивать путников на смерть в пучинах. Она тепло обняла Грету.

— Рада тебя видеть, лапочка. Нет, все было не страшно. Пара случаев гриппа, пара — с желудочным вирусом и бедняга мистер О’Коннор с перенапряжением голосовых связок. Мистер Рененутет звонил, и я сказала ему, что тебя сейчас нет на месте, но ты позвонишь ему насчет его ног, как только появишься.

Грета кивнула, повесила жакет и надела белый халат.

— Хорошо, позвоню, как только приму этих двоих. Боюсь, что не смогу остаться на весь день. Ты никого на прием не записывала?

— Господи! Нет, конечно. А тех, кому нужно было срочно помочь, я направляла к Ричторну. Я позвонила, и он был рад помочь. Сейчас заварю тебе чаю, лапочка.

— Ты просто сокровище, — сказала ей Грета и ушла в комнату ожидания, чтобы проверить запись на прием.

За работой время всегда летело незаметно. После того как она приняла посетителей — молодую оборотницу-кошку, которой нужен был контрацептив, и худое существо непонятной породы с ангиной, — пришло время позвонить мумии Рененутету и обсудить замену трех костей левой стопы. Она часто проводила восстановительные и лечебные мероприятия для мумий и все время собиралась найти время и средства, чтобы поехать и посетить престижную и, естественно, тайную клинику и санаторий «Оазис Натрун» под Марселем.

Пациенты-мумии очень ее радовали: ничто в мире не могло сравниться с мыслью, что лично тебе удалось устранить повреждения, связанные с парой тысячелетий энтропии. Всякий раз, когда на Грету наваливалась особенно сильная депрессия, она напоминала себе, насколько ей повезло, ведь она имеет возможность кардинально улучшить качество жизни своего пациента всего за несколько часов работы и самых примитивных расходных материалов, — и тучи сразу становились менее густыми и темными. Она любила свою работу в целом, конечно, — влюбилась в нее с того момента, как к ней перешла отцовская практика, иначе ее здесь не было бы, — но иногда была особенно счастлива ею заниматься.

— Мы с вами все время откладываем, — сказала она, рисуя кости плюсны на промокашке и прикидывая, как будет формовать и подгонять легкие нейлоновые имплантаты.

Если ей когда-нибудь выпадет выигрыш в лотерею, она установит 3D-принтер, чтобы изготавливать точные копии костей пациентов, но на данный момент оптимальным вариантом были вырезанные вручную протезы. По поводу некоторых, особо сложных, случаев она консультировалась с единственным знакомым иномирным стоматологом, который проводил полировку и имплантацию зубов вампирам. Ноги Рененутета были не слишком сложным случаем.

— Чем дольше вы нагружаете и напрягаете кости, тем труднее будет их заменить. Я понимаю, что перспектива пару дней не вставать на ноги, пока клеевые составы полностью схватятся, вас не слишком привлекает, но зато потом вам будет гораздо лучше. Сможете ковылять без палки.

— Вы правда так считаете? Я уже сотни лет не могу толком ковылять, — отозвался он тоскливо. — Ментухотеп говорил, что вы и правда чудеса сотворили с его спиной, и, конечно, Иби, бедняга, и правда теперь снова может двигаться…

— Я совершенно в этом уверена. Послушайте, приходите на следующей неделе, и мы снова сделаем рентген и распланируем операцию, как положено. — Она уже представляла себе сложные моменты восстановительных мер, полностью позабыв об обожженных монахах. — К Рождеству вы снова сможете передвигаться. Мне с самого начала надо было это сделать, вместо того чтобы пытаться проводить укрепляющие мероприятия in situ[6], но я быстро смогу извлечь поврежденные кости и заменить их пластиковыми протезами.

Сложным моментом обещало стать прикрепление искусственных связок и сухожилий — тканых эластичных лент — к имеющимся костям, однако Грета создала пару авторских методов именно для такого рода операций, включая термоотвержденные соединения на основе смол и очень тонкие титановые штифты.

— Полагаю, как только протезы будут установлены, вы почувствуете, что интенсивность боли значительно снизилась, а устойчивость возросла. И тогда можно будет подумать про вашу спину.

— Было бы ужасно приятно, — признал Рененутет, — не чувствовать при ходьбе, как они скрежещут друг о друга, если вы меня понимаете.

Грета содрогнулась.

— Могу себе представить. Ладно, сейчас все… немного непросто, но если вы запишетесь на следующую неделю, у нас должно получиться приступить к делу. У вас есть вопросы?

— Нет, наверное, — сказал он. — О!.. Когда будете делать операцию, то нельзя ли попросить кого-нибудь наложить на новые кости нужные чары, перед тем как вы их установите? Это и правда помогает.

— Конечно, можно. У меня по-прежнему проблемы с произношением, так что сама я не стану пробовать, но попрошу Надежду, если мы не найдем настоящую мумию. — Она постоянно обещала себе подтянуть древнеегипетский, но времени все не находилось. Надежда тоже владела им не вполне свободно, но, с другой стороны, она была ведьмой, и ее магия и египетские чары вроде не конфликтовали.

— Огромное вам спасибо, — сказал он, и в этот момент в дверь кабинета постучали и заглянула Анна.

— Не за что, — ответила она Рененутету. — Извините, меня зовут. Но я позвоню, чтобы записать вас не следующую неделю, договорились?

Она положила трубку, искренне надеясь, что сможет принять его на следующей неделе. Что следующая неделя для всех наступит.

От этой мысли Грету передернуло, и она постаралась поскорее ее прогнать.

Анна виновато посмотрела на нее.

— Извини, — сказала она, — но дело, похоже, неотложное: тут пришел гуль и говорит, что ему срочно надо поговорить с тобой лично.

— Какой именно гуль?

— Я не разобрала имени, но на нем такой плащ, как будто из крысиных шкурок, — пояснила Анна. — Выглядит неважно, но они же всегда такие, верно?

— Это Кри-акх, — сказала Грета, вставая. — Он — вождь северных кланов города. Пригласи его, пожалуйста.

* * *

Фаститокалон придерживал Крансвелла за плечо, стараясь не вытягивать через контакт лишнюю силу. Было сложно этого не делать, но он считал подобное глубоко невежливым: все равно что отпить из чужой рюмки.

В мыслях Крансвелла он ясно видел, куда им надо идти. Они пробирались мимо людей, сидящих на ступенях музея, пока не особенно заботясь о том, чтобы ни к кому не прикоснуться. Вверх по лестнице ко входу с Грейт-Рассел-стрит, внутрь, в выкрашенный светло-зеленым вестибюль с ящиком для добровольных пожертвований… Фаститокалон пообещал себе вернуться в видимом состоянии и положить туда пятерку, но сейчас у них были дела поважнее. А потом они оказались в огромной гулкой белой галерее со стеклянным потолком, окружавшей центральный зал: когда он в последний раз здесь был, тут располагался главный читальный зал Британского музея, а теперь, по-видимому, проводились различные выставки.

Крансвелл свернул налево, в египетские залы, и Фаститокалон сразу вспомнил, почему редко бывает в подобных местах: мощные, переплетенные, многократно пересекающиеся следы времени и метафизических явлений, окружающие собрания древностей, выматывали — и чем древнее был объект, тем значительнее он давил на реальность. А здешние экспонаты были по-настоящему древними.

Они обошли группу посетителей, смотревших на Розеттский камень, и двинулись дальше, мимо саркофагов Древнего Царства, мимо скульптурных изображений Бастет, через Ассирийскую экспозицию, к греческим статуям. Путь по-прежнему был четко виден в голове Крансвелла, что немного помогало выносить мощный приток сложной информации, и…

Фаститокалон честно старался не читать мыслей людей, потому что это было невежливо, но сейчас это почти и не было чтением, скорее — невозможностью не подслушать: Крансвелл одновременно глубоко гордился музеем и честью быть одним из его работников и страшно боялся, что просрал последнее безвозвратно из-за своего глупого, импульсивного поступка, нехарактерного для него, последствия которого они с Фаститокалоном сейчас и пытались исправить. Он решил забрать книги непреднамеренно, внезапно, под воздействием стресса и от бессилия.

Фаститокалон не мог ничего сказать вслух, даже если бы хотел показать, что знает, о чем думает Крансвелл, однако он снова чуть сжал плечо Крансвелла, словно говоря: «Не тревожьтесь, я с вами, все будет хорошо».

В каждом зале было установлено несколько незаметных, но постоянно работающих камер слежения, но ни одна из них сейчас не регистрировала ничего необычного. Они прошли еще несколько залов, спустились по лестнице в довольно старые помещения с линолеумом 70-х годов — и Крансвелл подвел его к двери с табличкой «Только для работников музея», которая оказалась между указателями, направлявшими к раннеантичным надписям и официальным документам Афинского полиса. Фаститокалон терпеливо стоял рядом с Крансвеллом, не разрывая контакта, пока тот пристраивал принесенные книги на бедро и выуживал из кармана связку ключей. Ключи звякнули, но как-то глухо, словно даже звуки не могли вырваться из того пузыря, которым их окружил Фаститокалон.

За дверью оказался сумрачный коридор, и, когда она за ними закрылась, отрезая от доступных публике помещений, Фаститокалон сразу ощутил разницу в атмосфере: здесь появлялось нечто, не относящееся к людям, — и оно побывало здесь совсем недавно.

— Сюда, — прошептал Крансвелл, что было совершенно лишним, и повел Фаститокалона по еще одной, довольно узкой, лестнице. Тут горели флуоресцентные лампы — желтоватые, гудящие, — и температура была выше. Еще несколько отпертых дверей — и они оказались в длинном помещении с рядами шкафов, словно в библиотеке. Здесь следы чего-то нечеловеческого ощущались намного сильнее. Фасс почти чуял их.

Крансвелл быстро пошел вдоль шкафов, оглядываясь с настороженным видом человека, пытающегося остаться незамеченным. В хранилище не было камер наблюдения, которых следовало опасаться, и Фаститокалон отпустил плечо и на пару мгновений привалился к стене, тяжело дыша.

Пока Крансвелл разворачивал книги, бережно закутанные в пленку, и очень-очень осторожно возвращал каждую на отведенное ей место, Фаститокалон осмотрелся — видя не совсем то, что наблюдал бы простой человек. Перед его глазами, которые сейчас заметно, хоть и не слишком ярко, подсветились оранжевым, возникли пересекающиеся следы, оставленные всеми, кто побывал здесь в последние несколько дней. Он вполне четко увидел прошлый визит Крансвелла, когда тот приходил забирать эти книги. Большинство следов были человеческими, но некоторые — не были. Если точнее, цепочек таких следов было три.

Накануне того вечера они подобрались совсем близко к Крансвеллу. Стояли и следили за ним.

Фаститокалону в теплом подземном помещении вдруг стало зябко.

* * *

Существо, которое Анна привела к Грете в кабинет, не победило бы на конкурсе красоты даже в самый лучший свой день — которым, совершенно очевидно, сегодняшний считаться не мог. Она чуть приглушила свет, вышла из за стола и протянула ему руку. То, как Кри-акх двигался — словно сам воздух слишком сильно на него давил, а пол под ногами шатался, — говорило уже о многом, а то, что он принял ее руку и позволил себя поддержать и помочь сесть, было еще хуже.

Гули всегда плохо выглядели, тут Анна была права. Скелет, скрепленный тугими веревками мышц и сухожилий под зеленовато-серой кожей, — от них явно разило могилой. Большинство были практически безволосыми, а если волосы у кого-то и были, то свалявшиеся сосульками и липнущие к черепу, словно водоросли. Сложение позволяло им быстро двигаться в узких туннелях: сутулые, с болтающимися длинными руками — и даже выпрямившись во весь рост, самые высокие взрослые гули были не выше Греты. Кожа у них была гладкая и влажная, пятнистая, как у лягушек; носили они, как правило, только ожерелья и набедренные повязки, сшитые из шкурок, о происхождении которых лучше было не задумываться, — однако на госте Греты был длинный серо-коричневый плащ, наброшенный на плечи. Тот, кто его шил, не потрудился перед этим срезать хвосты с крысиных шкурок, так что ряды усохших свисающих хвостов создавали интересный контраст с текстурой бархатистого меха.

В полутемном кабинете она хорошо видела свечение его глаз: две точки красного света, которые погасли, когда он зажмурился. Гуль сидел в кресле немного криво, цепляясь за спинку когтистыми пальцами и явно борясь с головокружением. Грета присела на край стола, приглядываясь к нему.

— В чем дело? — спросила она. — Что случилось?

— Мне нужно еще лекарство, — сказал он. Или, точнее, прошипел. Челюсти гулей заставляли вспомнить о самых опасных видах глубоководных рыб-удильщиков: их собственная речь идеально подходила для рта, наполненного острыми иглами зубов, а вот артикуляция английского языка оказалась довольно сложной. Кри-акх говорил по-английски почти свободно, что было немалым достижением. — Мое… закончилось, — добавил он. — Два дня назад.

— Еще эффексора? — переспросила Грета озадаченно. — Вам должно было его хватить еще как минимум на две недели. Как вам удалось так быстро его израсходовать?

Научных публикаций по применению антидепрессантов при лечении гулей было мало. Грета и Кри-акх перепробовали три различных лекарства, пока не нашли то, которое снимало у него симптомы (примерно такой процесс подбора она ожидала бы и при лечении человека), и она подумывала написать заметку о данном случае, просто ради создания прецедента. Он уже три месяца был на венлафаксине, и они обсудили частоту визитов, чтобы Грета могла наблюдать за его состоянием и выдавать лекарство, поскольку сам он в аптеку являться явно не мог. И это было прекрасно, если не считать того, что резкое прекращение приема венлафаксина вызывало по-настоящему гадкие побочные эффекты.

— Я… потерял пузырек, — сказал Кри-акх, и Грета ясно услышала, что он лжет.

Все это давалось ему чрезвычайно тяжело, и Грета не могла не поразиться той отваге, которая понадобилась ему, чтобы вообще прийти и попросить о помощи: вожакам гулей не положено было страдать от чего-то столь жалкого (и человеческого), как депрессия, но он был, так сказать, прогрессистом своего вида. Ответственность за три отдельных клана гулей, объединенных в нечто вроде племени, была чертовски тяжелой штукой; это усугублялось еще и тем, что правление Кри-акха основывалось не на злобной физической силе, а на разумном авторитете. Он обратился к ней (и Грета очень хорошо осознавала, насколько высокого уровня доверия это подразумевало) с жалобами на головную боль, а потом признался, что слышал, будто существуют лекарства, которые способны помочь от выматывающей, тревожной тоски.

Он по-прежнему кособочился на стуле, зажмурив глаза, позеленев сильнее обычного от тошноты и головокружения.

— Побудьте здесь, — велела Грета, но в этом не было необходимости, — я сейчас вернусь.

Она отправилась посмотреть свой запас бесплатных образцов лекарств, гадая, как ему удалось потерять пузырек: гули были падальщиками и славились способностью копить все, что угодно, даже когда это «что угодно» не имело такого большого фармакологического значения.

Это заставило Грету вспомнить про вещество на крестообразном кинжале и его фармакологическое значение, что, в свою очередь, заставило задуматься о том, не могли ли те личности, которые напали на нее и на Варни, преследовать и гулей. Это была неприятная мысль, хоть Грета и была уверена, что гули способны защищаться гораздо эффективнее, чем она сама.

Спустя несколько минут удалось найти все необходимое, и она принесла ему пару таблеток и стакан воды.

— Держите. Эффексор и меклизин от тошноты.

— Спасибо, — сказал Кри-акх и сделал очень пугающую попытку ей улыбнуться.

Грета улыбнулась в ответ и потянулась за телефоном, чтобы заказать лекарство в соседней аптеке на Бомонт-стрит. К тому моменту, когда она закончила разговор с фармацевтом, Кри-акх уже сел прямее и вид имел не такой несчастный.

— Я схожу и заберу лекарство, как только его приготовят, — сообщила она, — или отправлю Анну, если она не будет занята. А вы тем временем не расскажете мне, что случилось? Я… не хочу допытываться, но в последнее время происходят довольно странные — и даже ужасные — вещи: на поверхности на людей нападает группа сумасшедших в костюмах монахов…

Кри-акх зашипел, сел абсолютно прямо, и в полумраке кабинета его глаза засветились ярче.

— Монахи! — сказал он. — Это сделали монахи. Люди, но… не простые люди, от них пахло неправильно.

— Сделали что?

— Нас… застигли врасплох, — ответил он, одновременно гневно и как-то смущенно. — Моя охрана не справилась, это было… Большинство из нас спали, а их было много, быстрых и сильных, и в темноте они видели не хуже нас. Я потерял двух молодых. Остальные смогли спастись бегством.

— Оставив все, — проговорила Грета, постепенно понимая, что случилось. — Включая ваше лекарство. Мне… очень жаль, Кри-акх. Я не знаю, что происходит и что можно предпринять…

— Мы даже не смогли унести трупы, — добавил он глухо и хрипло. — Они не упокоены. Их плоть… Плоть пропала!

Грета прикрыла глаза. Это было самым ужасным оскорблением для гулей — злобным оскорблением и глубочайшей скорбью. В сообществе, где поедали своих мертвецов, чтобы почтить их память, невозможность забрать трупы убитых означала, что их дух нельзя должным образом освободить, что скорбь не получит естественного завершения.

— Мне очень жаль, — повторила она еще раз, понимая, что это совершенно бесполезные слова.

Когда Грета снова посмотрела на Кри-акха, тот пристально глядел на нее — и выдержать этот взгляд было нелегко: красное свечение в темных провалах, но она все-таки это сделала. Долгое мгновение он просто смотрел на нее, а потом произнес пару фраз по-гульски. Грета уловила только обрывок: «уважение» или «заслуженное доверие», она точно не знала. Когда-нибудь она все-таки возьмет и как следует выучит те языки, на которых говорят ее пациенты.

Он вздохнул и провел ладонью по лицу, на секунду показавшись ей ужасно человечным.

— Да, — сказал он по-английски, — вам действительно жаль, доктор, жаль мертвецов, которые вам чужие, которые даже не вашего рода. Это… редкость, по-моему.

— Я понимаю, что мало чем могу помочь, — отозвалась она, — но если что-то в моих силах, то я очень прошу мне об этом сказать. И… остальные из вас в безопасности?

— Пока — да. Мы ушли из тех туннелей, куда они вторглись. Под городом есть и другие места, где можно устроить дом, и когда мои люди там обживутся, наступит время наблюдать за этими монахами и найти их слабое место.

Кри-акху не было нужды добавлять: «…и отомстить за наших погибших». Острые зубы и красные глаза внезапно стали поистине пугающими.

— Они напали на одного моего друга, — сказала Грета, стараясь не смотреть на эти зубы. — Точнее, на друга моего друга. А другой пытался добраться до меня. Если это одни и те же люди… но я не думаю, чтобы существовало две группы монахов-убийц с горящими голубым светом глазами, которые одновременно действовали бы в Лондоне.

— Голубые глаза, — повторил он. — Да, они видели в темноте, с голубыми глазами. Голубое пламя. Как… — он раздраженно помахал когтистой рукой, вспоминая нужное слово, — газ. Как газ горит голубым.

— Они выглядят обожженными, — вспомнила Грета. — По крайней мере, тот, кто напал на меня, был покрыт шрамами, как от свежих ожогов. Хотела бы я знать, кто они такие. — Слишком много разрозненных фактов крутились у нее в голове, слишком много вопросов и ответов, которые никак не желали складываться. — Что они такое? Потому что они — не люди, или, по крайней мере, уже не совсем люди.

Кри-акх тихо зашипел и со стуком свел когти — инстинктивное движение, как дергающийся хвост у кошачьих.

— Они пытались вам навредить? — спросил он.

— Пытались, — ответила она и оттянула ворот свитера, демонстрируя марлевую нашлепку. Он снова зашипел с ужасно угрожающим видом, так что она поспешила добавить: — Ничего страшного. Со мной все нормально, рана легкая. И я гощу у Ратвена. Там безопасно.

Он кивнул — и пугающая мина сменилась болезненным утомлением. Грета заправила волосы за уши и нерешительно проговорила:

— Я почти уверена, что и вы тоже могли бы. Я имею в виду, погостить там. Вы и ваши люди. В подвале особняка на набережной, если вам когда-нибудь понадобится безопасное убежище вне туннелей.

Вообще-то она сейчас пыталась распорядиться чужим подвалом — но была уверена, что Ратвен (почти наверняка) согласится. Почти.

— Я запомню, — сказал Кри-акх и встал, удерживаясь за край стола. — Гораздо лучше. Чувствую себя почти здоровым.

— Вот и хорошо. — Грета тоже встала, спрятала мобильник в карман. — Сейчас схожу в аптеку за углом и возьму ваше лекарство. Я быстро. Можете подождать здесь или перейти в приемную, как хотите.

— Здесь, — решил он. — Здесь… безопасно. Во всех других местах слишком ярко.

Грете почему-то было приятно, что ее кабинет назван безопасным. Улыбнувшись ему, она вышла, чтобы предупредить Анну, что сейчас же вернется.

Когда она уже собиралась выйти, телефон тренькнул, и она задержалась у двери, чтобы прочитать сообщение. Гарри все-таки выполнил обещание: «Хельсинг. Получил твою масс-спектрограмму. Вляпалась ты в какую-то дико занимательную чертовщину. Отправил цифры на мыло».

Грета подумала, что «дико занимательная чертовщина» — это преуменьшение века.

* * *

На обычной карте Лондона было бы очень трудно найти точный путь, которым следовало существо, навестившее Грету на Крауч-Энд накануне вечером. Часть из дорог, которыми оно следовало, не совпадала с официально зарегистрированными и доступными обычным жителям.

Он сознавал, что провалил задание и что Бог им недоволен. Однако Богу известно, что он старался, и ведь он все-таки ранил ту женщину, хоть и лишился в процессе попытки священного клинка. Когда он вернется к своим братьям, то все им расскажет и понесет епитимью за то, что провалил свою миссию. Будет новое бдение перед голубым светом: он мечтал об этом, немного туманно и нечетко, и одновременно страшился той боли, которое оно принесет.

Не слишком далеко, в другом туннеле, еще одна пара точек света приостановилась, погасла, загорелась и склонилась набок: их обладатель прислушивался к подсвеченным голубым словам, зазвучавшим у него в голове. Существо направлялось на север, чтобы изгнать пару гулей из их убежища в переливной камере, но теперь оно повернуло и направилось обратно через плавающий мусор. У него появилось более важное дело, нежели преследование грязных пожирателей плоти в подземных переходах, которые теперь принадлежали его ордену: ему поручили перехватить отлученного.

Танцующая в стеклянном узилище искра божественного света шипела, трещала и отбрасывала смертоносные блики на стены комнатушки. На фоне постоянного атонального гула иной звук поднимался и падал электрическим распевом, почти похожим на слова: еле слышный шипящий голос что-то бормотал сам себе в голубой сердцевине сияния.

Глава 8

Наверху, в городе, снова шел дождь: тот мелкий, но неотступный ледяной дождь, который типичен для Лондона на протяжении большей части зимы. Не настолько холодный, чтобы на самом деле превратиться в лед, но определенно достаточно холодный, чтобы страдали абсолютно все, кому пришлось под ним идти.

Варни вопреки наказу Греты встал с постели. Он весь день тревожился и раздражался — с той минуты, как доктор ушла, не послушав совета кровососущего, — чтобы заняться… тем, чем она занимается… надо полагать, лечением других чудовищ от инфлюэнцы и штопаньем дыр в их шкурах. Завернувшись в хозяйский (и очень красивый) халат, оказавшийся слишком коротким в рукавах и подоле, вомпир стоял у окна своей временной спальни и хмурился на приближающиеся сумерки.

Фрэнсис Варни уже очень давно не сталкивался с людьми, которые настолько спокойно связывались с миром сверхъестественного, — возможно, потому что старался вообще не знакомиться с людьми. То, что Грета настолько его не боится, Варни беспокоило. Он не понимал, как относиться к этому. Или к ней.

Пальцы Варни сами потянулись к повязке, закрывавшей рану. Когда жар спал, память о недавних событиях вернулась к нему более четко, чем ему хотелось бы, и он не мог не вспоминать некоторые моменты той ночи.

Сказанное Грете было правдой: он действительно старался свести к минимуму случаи, когда при внезапном пробуждении набрасывался на кого-то, ощерив клыки, но все равно это… оставалось инстинктом, который ему не удавалось подавить полностью. Осознание того, что он только что сделал… по отношению к совершенно незнакомому человеку… на пару секунд было даже тяжелее, чем физические симптомы ранения.

Затем он сказал какую-то глупость — ему не удавалось толком вспомнить, что именно, — после чего все стало сначала туманным, а потом и вовсе потонуло в тошнотворной, головокружительной муке. Он туманно вспоминал прохладные руки, прикасающиеся к его лицу, мягкое ощущение на коже, но все это заливала боль.

Когда он снова начал воспринимать мир, то почувствовал себя как-то иначе: рана по-прежнему жутко болела, но эта боль была ему знакома, опознавалась по бессчетным прежним ранениям. Ратвен и Грета помогли ему подняться по лестнице, и Варни не мог и не хотел вспомнить, кто именно его раздевал…

Он отшатнулся от этой мысли и снова стал смотреть в окно — но так и не смог отвлечься от вопроса: как ему реагировать на доктора Хельсинг. Надо ли попытаться ее оттолкнуть, выдворить из сферы своих интересов, настоять, чтобы она ради собственной безопасности избегала его взгляда? Попробовать пить ее кровь? У него просто не было никакого мерила для сравнения.

Возможно, это просто сбой работы организма, затронувший мозг, — или дело в том, что несколько десятилетий он провел, лишь изредка выходя из спячки, и не имел опыта встреч с современными женщинами, однако Варни все труднее становилось избегать мыслей о ней. Он ощущал начало такой же неподобающей фиксации, какая у него возникла в отношении Флоры Баннерворт несколько веков назад.

Грета совершенно не походила на Флору или кого-то из тех девиц, которых он преследовал с такой целеустремленностью: ни одной из них, конечно же, и в голову не пришло бы стать врачом (и он не был уверен в том, что одобряет такую карьеру для леди), — однако она была не лишена привлекательности, бледной и угловатой.

«Мм, — подумал он, — неужели я никогда не избавлюсь от неподобающего желания?»

К тому же это было не просто желание: тут присутствовало некое прискорбное очарование: разум Варни пытался загнать Грету Хельсинг в какую-то уже имеющуюся ячейку его представления о мире — и терпел полное поражение. Она была странной, и он не мог толком понять, почему она занимается именно этим делом или почему кому-то вообще может захотеться этим заниматься. Ему более или менее было понятно желание починить сломанное, но… силы, время и энергия, которые человеку придется вложить в то, чтобы изучить медицину, получить квалификацию врача и потом вести медицинскую практику среди немертвых… Это представлялось ему совершенно непонятным. Не только работа, которой она занимается, но и то, на что ей приходится идти, чтобы эта работа и источник ее доходов оставались тайной для дневного мира. Это было так странно! Все было странно — и все, что он знал, здесь не работало, и этот дом стал единственным местом, которое давало Варни хоть какое-то чувство безопасности и надежности. При мысли о том, чтобы выйти в город, раскинувшийся за этими окнами, у него по коже бежали мурашки. Быть чудовищем так сложно! Это всегда было непросто, но порой он замечал это особенно ясно.

«Ах, какой же мир холодный!» — подумал он.

Этот холод был вполне правильным. Этика и мораль не позволяли Варни протестовать против того, что его не любят и лишают всех прав: он — мертвый, он питается жизнью невинных существ, голубоглазые создания, ранившие его, на самом деле были совершенно правы, заявляя, что исполняют Божью волю, но… ему все равно было холодно. Он содрогнулся, привалившись к оконной нише и глядя на далеких спешащих пешеходов, по-жучьи черные машины, снующие по набережной. А они тоже чувствуют ледяное безразличие вселенной? Они — его добыча (по крайней мере, некоторые из них), а теперь и он сам стал добычей, хоть и немного иного рода.

Варни рассеянно потер повязку на крестообразной ране. Сейчас она просто ныла, а не тошнотворно горела, и боль усугублялась диким зудом.

— Вам не следовало вставать, — произнес голос у него за спиной, а Варни настолько погрузился в привычные невеселые мысли, что вздрогнул от неожиданности и, обернувшись, обнаружил в дверях наблюдавшего за ним Ратвена. Хозяин дома закатал рукава рубашки и ослабил узел галстука, но волосы у него были по-прежнему аккуратно зачесаны назад. — Хотя я вас понимаю, — добавил Ратвен, — валяться в постели весь день невероятно скучно. Вам стало лучше?

Варни почти виновато отдернул руку от повязки.

— Гм… — отозвался он. — Да, спасибо. Гораздо лучше.

— Счастлив слышать. И раз уж вы встали с постели, не хотите ли спуститься вниз и ненадолго составить мне компанию?

Первым порывом было отказаться: нет, право, ему всегда лучше одному, Ратвену ни к чему его унылое присутствие… — Но что-то во взгляде Ратвена заставило передумать.

— Если вы уверены…

— Уверен. — Ратвен адресовал ему виноватую улыбку. — И я уверен, что у меня где-нибудь найдутся халаты, размеры которых рассчитаны на обычных людей, чтобы вам не пришлось обходиться моими.

Варни почувствовал, что щеки у него слегка покраснели от смущения.

Внизу, в гостиной, Ратвен разжег камин и задернул почти все занавески, чтобы отгородиться от серого вечера.

— Послушайте, вам, наверное, не особо хочется об этом думать, — сказал он, — но я тут возился с нанесением всех недавних нападений на карту города… Может, вы взглянете на результат и скажете, не видите ли чего-нибудь, похожего на закономерность?

Варни устроился в кресле у камина.

— Вы будете так добры? Я… Так утомительно чувствовать себя совершенно бесполезным.

— Как я вас понимаю! Ладно, сейчас вернусь.

Дождь стучал в высокие окна, а яблоневые поленья в камине потрескивали. Варни оценил уют этого контраста и сел чуть прямее, ради разнообразия не испытывая потребности тереть дыру в груди. Он подумал, что гостиная действительно хороша. Накануне он был не в том состоянии, чтобы оценить гармоничность пропорций комнаты. Старинные турецкие ковры, громадный буфет из красного дерева, заставленный большими хрустальными графинами и стопками давних выпусков «Нэшнл джиогрэфик», книги, сложенные на полу, книги на секретерах и столах, книги, плотно стоящие на стеллажах, доходящих до высокого потолка, с антикварной лестницей, прислоненной к самой верхней полке. В одном углу обнаружился приятно потрепанный глобус. Мебель представляла собой беспорядочный набор предметов в стиле викторианского барокко, включая набитый конским волосом шезлонг, и более удобных и современных диванов и кресел. Большой телевизор с плоским экраном притаился в углу на неброском шкафу с музыкальным и игровым центром. Варни решил, что гостиная очень подходит Ратвену. Смешение времен.

Ратвен вернулся с ноутбуком, который водрузил на изящный инкрустированный столик восемнадцатого века, развернув так, чтобы Варни видел экран: на нем оказался вид центральной части Лондона на Гугл-карте. Ратвен разместил метки на местах всех убийств Святоши Потрошителя, а другим набором маркеров отметил места нападений на своих друзей. Кенсингтон, Крауч-Энд. Путь Крансвелла от музея был изображен в виде цепочки голубых точек.

Варни уставился на экран — и его глаза округлились.

— Мой Бог, убийств уже… одиннадцать?

— Похоже, они оживились, — сказал Ратвен. — Несколько убийств за один день. И на каждом месте преступления найдены дешевые пластмассовые четки.

Варни прищурился на экран, меняя его угол.

— У них должен быть способ перемещаться по городу быстро и легко, оставаясь невидимыми. Сомневаюсь, чтобы у них были плащи-невидимки или команда искренне сочувствующих таксистов, а наряды монахов-бенедиктинцев не могли бы не привлечь внимания.

— …Метро? — предположил Ратвен. — Они используют туннели подземки. Наверняка.

— Это кажется вероятным. — Варни снова развернул ноутбук к себе. — Хотя я не знаю, насколько реально ползать по туннелям, оставаясь непойманными.

— Лондонские транспортники действительно очень строго относятся к проходу посторонних в места ограниченного доступа, — задумчиво признал Ратвен. — Особенно после взрывов 2005 года и терактов во Франции. Казалось бы, они должны быть крайне бдительными: камеры слежения, патрули и так далее. Может, заброшенные станции… или есть и другие туннели?.. Должны быть: для кабелей и вентиляции…

Варни откинулся на спинку кресла, прикидывая.

— Что меня тревожит, так это… неизвестность относительно природы этих существ. Этих людей. Это люди, или, по крайней мере, настолько похожи, что их принимают за людей, однако эти голубые глаза определенно не человеческие.

— Знаю, — согласился Ратвен. — По данным той книги, которую нашел Крансвелл, в «Мече Святости» состояли обычные люди, такие же, как в любом другом ордене довольно зашоренных фанатиков, которые во имя Бога заходили слишком далеко. Там не упоминаются светящиеся голубым глаза. Мне представляется, что это в текст включили бы.

— И почему все это происходит именно сейчас? — задал вопрос Варни. — Я бывал наездами в Лондоне во многие века, как и вы, и, насколько понимаю, несколько других созданий нашего вида тоже. Почему безумцы — будь они людьми или кем-то еще — внезапно стали возражать против нашего присутствия?

— И вообще, с чего вдруг в современном мире всплыл «Меч Святости» и откуда, к черту, они взяли эти даги и магическую смесь, которую на них наносят, — вот что я хотел бы понять. — Ратвен вздохнул. — Они якобы привезли рецепт убивающего демонов яда из Святой Земли в тринадцатом или четырнадцатом веке, но в книге не говорится, что они с ним делали потом. Или что в его состав входило.

— Вы полагаете, — медленно проговорил Варни, ощущая, что идея всплывает в его сознании как нечто крупное и неприятное, поднимающееся к гладкой поверхности воды, — вы полагаете, кто-то его нашел?

Ратвен выпрямил спину и посмотрел на него.

— Рецепт?

— И кинжалы. И их… особое Священное Писание. Стихи, которые говорят, что нужно делать.

Варни мог вспомнить только обрывки, но звучали они очень по-библейски, хотя, насколько он помнил, ни в какой главе официально принятой Библии не было ничего, касавшегося конкретно охоты на демонов.

Ратвен продолжал смотреть на него, задумчиво щуря глаза.

— Не то чтобы нечто не могло оставаться ненайденным так долго, но все-таки это… крайне маловероятно.

Варни коротко хохотнул — и этот звук отозвался у него в груди болью.

— Если я что-то твердо усвоил за время своего существования, так это то, что все, что может пойти не так, обязательно пойдет не так. Если действительно существовал тайник с рукописями тринадцатого века, где были инструкции по приготовлению этого… этой священной отравы… и древнее оружие, чтобы его нести, и если этот тайник мог найти кто-то, настроенный на то, чтобы пустить его в дело, а не сдать в музей, то…

Он вскинул руки, пожимая плечами. Это был один из первых принципов, которые он усвоил относительно своей полужизни, в самом ее начале, и этот принцип объяснял, почему все, чего он когда-либо пытался достичь, заканчивалось одинаково: острием меча, зубьями вил, пламенем факела.

Ратвен устремил на него удивленный и чуть сочувствующий взгляд.

— Ну… — начал он, и Варни услышал, что хозяин дома пытается проявить дипломатичность.

Ратвен ему не верит — да и с какой стати верить? У него чудесный особняк, кофемашина, два автомобиля, несколько царских халатов и даже друзья-люди, которым нравится проводит с ним время, и его явно совершенно не волнует то, что он принадлежит к племени немертвых чудовищ, которыми запугивают непослушных детей. Варни внезапно почувствовал глубокое утомление — усталость почти на грани тошноты. Рана на плече зудела, как обожженная.

— Думаю, это не особо важно, — заявил он, не дав Ратвену произнести какую-нибудь банальность. — Факты — это то, что они здесь, у них есть это оружие, и они… им пользуются. Независимо от того, являются ли они целиком людьми или нет. И нам надо выяснить, как они перемещаются по городу.

Казалось, Ратвену хочется все-таки развить свою дипломатическую мысль, но — к счастью! — он решил этого не делать: забрал ноутбук и продолжил свои изыскания. Он попытался вывести планы подземки, но, вполне предсказуемо, нашел только стандартную схему веток, а не более полезные чертежи, которые показывали бы, где проходят туннели, закрытые для посещений. И тут в одном из окон возникла фотография сложного пересечения кирпичных арок и проходов.

Ратвен уставился на нее. Зрачки у него стремительно расширялись и сокращались.

— Я — идиот! — объявил он.

— Прошу прощения?

— Идиот! Право, я должен был сообразить сразу же. Вы ведь, как и я, читали Гюго. А он чуть ли не половину проклятущей главы посвятил подробному описанию самого простого способа перемещения по городу, чтобы спастись от преследования!

Варни выпрямился.

— Но они же не пользуются канализацией?

— Смотрите.

Ратвен поискал и открыл карту основной системы стоков Лондона (датированную 1930 годом, что было не так уж и давно). Он вывел ее на карту современного Лондона, сделав полупрозрачной, чтобы они наложились друг на друга, и, развернув экран, продемонстрировал Варни результат. Все до единого маркеры мест убийства или нападения располагались на линиях стоков. Что было не так уж удивительно, поскольку стоки часто проходили под улицами, хоть и не полностью с ними совпадали.

— Думаю, теперь вопрос не в том, как они перемещаются, — сказал он, — а откуда приходят и куда уходят.

* * *

Вернувшаяся с приема Грета принесла кровь и плюшки для всех обитателей дома, так что Ратвену не понадобилось выходить за пропитанием. «Ну и хорошо», — подумал он, имея в перспективе неприветливую холодную и дождливую ночь. Даже не существуй таинственных фанатиков с отравленными дагами, стремящихся его пырнуть, он не был бы рад выходить из дома в такую непогоду: для того чтобы сначала выбрать, а потом зачаровать кого-то, требовалось время, а потом еще надо было найти место, где бы их не потревожили в течение нескольких минут, которые ему требовались для питья. В дождь все это становилось еще противнее. И к тому же от сырости волосы у него начинали курчавиться.

Все собрались дома: вскоре после прихода Греты Крансвелл и Фаститокалон вернулись из музея, избавившись от бесценных книжных артефактов и увлеченные беседой о метафизике. Ратвен слушал их — сначала вполуха, а потом, заинтересовавшись, встал в дверях кухни и наблюдал, как Крансвелл поглощает выпечку, пока Фаститокалон объясняет ему, как устроены демоны.

Вскоре к Ратвену присоединилась Грета, и они понимающе переглянулись: оба они так и не решились задать Фаститокалону вопрос относительно его природы, хотя Ратвену это было любопытно уже несколько десятков лет. Не принято вот так брать и спрашивать старого друга о том, кто он такой. Возможно, на Крансвелла это не распространялось из-за того, что он только что с Фассом познакомился… А может, Крансвелла просто не волновало неприличие подобного вопроса. Как бы то ни было, слушать было необычайно интересно.

Как выяснилось, Небеса и Ад действительно существуют, хотя по большей части богословы заблуждались: обе стороны активно не конкурировали.

— Вы не охотитесь за душами, — повторил Крансвелл.

— Не охотимся. Ну… видите ли, это самое глубокое людское заблуждение, и я почти уверен, что Сэм оставил это так не случайно, но мы не стараемся активно заманивать людей в Ад. Ад просто обеспечивает муки или скуку — короче, именно то, что люди на самом глубоком подсознательном уровне считают для себя заслуженным.

Крансвелл уставился на него и замер, не дотянувшись до последней плюшки.

— Шутите? Ад такой, какой ты сам себе устраиваешь?

— Ну… не совсем. Ваша судьба вроде как такая, как вы подсознательно считаете правильным. — Он понурился. — Это не моя область. Я… был бухгалтером, а не консультантом по загробной жизни.

— А если ты атеист? — заинтересовалась Грета. — Что, если ты вообще не веришь в загробную жизнь и считаешь, что просто умираешь, разлагаешься и утилизируешься?

Фаститокалон повернулся к ней.

— Тогда примерно это и происходит, по-моему. Идея не в том, чтобы одна сторона заполучила больше душ, чем другая, и победила, словно это какие-то божественные шашки, а в том, что влияние и сила обеих сторон всегда остаются в равновесии. Равновесие невероятно важно. В противном случае происходят очень дурные вещи. Реки крови, огненные дожди, кони пожирают друг друга. В целом — то, чего следует избегать.

Ратвен решил, что Фаститокалон выглядит жутко усталым. Усталым и больным: Фассу все это давалось нелегко — сначала это мероприятие с артефактами, а теперь необходимость рассказывать всем такие вещи, которые, вероятно, положено оставлять в тайне. Едва он успел об этом подумать, как Фаститокалон раскашлялся, и Грета, отстранив Ратвена, прошла на кухню и поддержала его, прижав ладонь к спине.

— Тебе надо в постель, — заявила она, когда приступ кашля прошел. — Мне следовало отправить тебя туда сразу же, как ты вернулся из музея, но я это делаю хотя бы сейчас. Варни уже ушел.

— Угу, — сказал Фаститокалон, чуть приваливаясь к ее руке. — Я… не собираюсь спорить.

Ратвен бросил взгляд на Грету и увидел под маской врачебного спокойствия искру тревоги. Если Фаститокалон не начинает моментально возражать, что с ним все хорошо и нечего суетиться, — это дурной знак.

— Вот и хорошо, — похвалила она. — Иди. Я вскоре занесу тебе попить чего-нибудь бодрящего. Тебе не…

— Я в порядке, — перебил он и с небольшим усилием встал. — Полагаю, что смогу подняться по лестнице, не испустив дух.

Крансвелл поднял на него взгляд.

— Спасибо вам, — сказал он, — за… за эту штуку с музеем. Спасибо вам, Фаститокалон. Это было вроде как невероятно, и я глубоко вам благодарен.

Фаститокалон удивленно заморгал.

— А, ну… — отозвался он. — Не за что. Рад был помочь. Полезным быть так приятно.

* * *

После того как Фаститокалон ушел спать, Ратвен приготовил ужин своим человеческим гостям, а когда помыл посуду, еще раз прошел проверить все запоры, так и не сумев справиться с неким неопределенным, но неотступным беспокойством. Он не мог ни на чем сосредоточиться. Впервые с начала всей этой истории он начал подумывать об отъезде из Лондона — может, в Шотландию, а может, куда-нибудь, где будет тепло и сухо, к живописным видам. Италия подошла бы. Или Греция. Ему нравилась Греция, пусть даже время его последнего пребывания в этой стране совпало с отнюдь не вызывавшей восхищения фазой его существования и он принял несколько очень неудачных решений, однако море там действительно имело цвет темного вина, а оливковые рощи благоухали, и в целом там было гораздо приятнее, чем в Лондоне в ноябре.

Ратвен отправил эту идею в раздел «в высшей степени несвоевременное». Побег не обсуждался.

Крансвелл с Гретой в столовой изучали результаты анализа того кусочка металла, который она извлекла из плеча сэра Фрэнсиса, так что он присоединился к ним. Стол был завален книгами — Ратвен даже практически позабыл, что покупал какие-то из них, пребывая в одной из своих готических фаз: ведьмовство, травники и… похоже, карманное издание чуши Монтегю Саммерса (о покупке этой книги он вообще не помнил). Контраст между их склоненными головами, темной и светлой, под теплым светом лампы, напомнил ему картины Возрождения.

— Есть что-то интересное? — осведомился он.

Грета подняла голову.

— Ага. Эта смесь… Ратвен, результаты Гарри прямо-таки невероятные. Это вроде коктейля широкого спектра действия против всего сверхъестественного. Тут железо от тех, кто не выносит хладный металл, серебро от оборотней, немного свинца, а в остальном — смесь классических трав светлой магии. Посмотрите.

Она пододвинула ему пару книг и свой блокнот.

— Фураноакридоны и акридоновые алкалоиды (арборинин и эвоксантин) плюс кумарины… Все это можно получить из старой доброй руты душистой. Розмариновая и карнозиновая кислоты — из розмарина, и куча соединений, экстрагируемых из шалфея и полыни, включая туйон. Тут лаванда, валериана, тысячелистник и прочее. И, чтобы не забыть про вас, тут просто тонны эс-аллилового эфира тио-два-пропен-один-сульфиновой кислоты.

Ратвен чуть выгнул бровь:

— И что он такое, когда он дома и в халате?

— Аллицин, — пояснила она, — производится из чеснока. То, что мы назвали бы активным ингредиентом.

Он внезапно испытал глубочайшую благодарность за то, что тот кинжал запаян в полиэтилен и надежно заперт в гараже. Даже от короткого прикосновения наверняка пошел бы сыпью и начал сипеть.

— Эти парни хорошо подготовились, — пробормотал Крансвелл, продолжая что-то записывать. — Тут еще куча других веществ, которые я не могу отнести к специфически токсичным для конкретного типа монстров (не в обиду будь сказано), но все они — из числа тех, которые вы не захотели бы получить в свой организм на остром предмете.

— Да уж, — буркнула Грета, прикасаясь к собственной шее. — Похоже, они, так сказать, заряжены не только на вампиров — они могут завалить практически любое немертвое и (или) в целом сверхъестественное существо, физически или химически уязвимое. А вы двери заперли?

— Запер, — подтвердил Ратвен. — Но на меня внезапно накатило желание пойти и сделать это снова. И, возможно, начертить на них какую-нибудь охранную руну, если бы я их знал. А вы, случайно, не знаете? — поинтересовался он.

— Не моя область.

Крансвелл пожал плечами, извиняясь, но вид у него был встревоженный.

Грета встала и присоединилась к Ратвену, чтобы вместе еще раз проверить все запоры — не только на парадной двери, но и на черном ходе, на двери в подвал и на всех окнах по очереди.

* * *

Где-то в другом месте открылась дверь к голубому свету.

Нечто… некто… тяжело шлепнулся на пол низкосводчатой комнатки и застонал. В голубом сиянии его порванная сутана казалась черной, пропитавшись дождевой водой и гораздо менее достойными упоминания жидкостями на пути через темные туннели.

Они нашли безымянного мужчину в переливной камере — и сначала он радовался, видя приближающиеся к нему точки голубого света, — по крайней мере, до того момента, как первый удар заставил его сложиться пополам и рухнуть в наносы грязи на полу. А потом они волокли его за руки — молча, сжимая его железной хваткой — по городским подземельям к святилищу.

Двое голубоглазых монахов посмотрели на скорчившуюся фигуру. Не говоря ни слова, они извлекли из рукавов тусклые крестообразные клинки и срезали с него остатки облачения. Сначала — веревку, стянутую на поясе, затем — капюшон, после чего, наконец, и сама сутана была превращена в лоскуты и содрана, открывая полузажившие ожоги, все еще сочащиеся сукровицей. Все так же молча они отложили остатки одежды в сторону.

Гуденье искры внутри шара усилилось, словно она сосредоточивала свое внимание. Оба монаха перекрестились, тихо бормоча что-то, а потом наклонились, схватили его за руки и поволокли к металлическому шкафу. С углов шкафа свисали запятнанные кожаные ремни — как раз такой длины, чтобы их можно было закрепить на чьих-то запястьях.

Он вышел из оцепенения настолько, чтобы отшатнуться от света, оказавшегося невероятно близко, и издал сиплый давящийся вскрик. Ремни держали крепко. Выпуклость стеклянной колбы оказалась настолько близко, что он ощутил жар на коже, в костях — словно от солнца в пустыне. Исходящий от нее гул заполнил весь мир. Он резонировал с пазухами черепа, бессмысленный и неотступный, — и где-то глубоко в останках безымянного мужчины возникла мысль, что гул сведет его с ума, что именно такое слышат у себя в голове безумцы.

Он не достоин Божественного света, раз способен на такие мысли. Он заслужил боль.

Когда пришел жрец с длинным плетеным бичом, он молчал, повиснув на ремнях в состоянии, близком к обмороку, но очень скоро в сумрачном, пропахшем озоном туннеле эхо разнесло отчаянные вопли.

* * *

— Мы отлучаем его, вкупе с его сообщниками и пособниками, от драгоценного света Господа Бога и от всего христианского мира, мы исключаем его из нашего Священного Ордена.

Двенадцать мужчин в грубых сутанах и капюшонах стояли в темноте, нарушенной пламенем единственной свечи, и их тени двигались по кафельным стенам сточного туннеля. Двенадцать мужчин окружали какую-то кучку на зловонном полу. Их объединяло братство здесь и сейчас. Дело, которое они сейчас вершили, было исключительно Божьим делом.

— Мы объявляем его еретиком и анафемой, — продолжил предводитель, — мы считаем его проклятым вместе с Дьяволом и его темными Ангелами и всеми распутниками на вечный огонь и муки.

Эти слова звучали привычно, как многократно повторенные. И действительно, эта небольшая группа мужчин — или существ, имеющих вид мужчин, — прочитывала подобные слова уже не раз, но при совершенно других обстоятельствах. И не совсем эти (в прежней жизни — той, что шла под небом, а не под улицами города — не было необходимости произносить эти конкретные фразы, а только слова хвалы и преклонения), однако похожие слова. Им были известны текст, интонации и отклики. Это было правильно. Это было истинно. Это было справедливо.

На шею говорившего была надета голубая епитрахиль, ярко выделявшаяся на фоне коричневой монашеской сутаны, светлая и чужеродная в сумраке туннеля. Он вложил пальцы в пламя свечи, секунду подержал их, твердо и неподвижно, прямо в сиянии, а потом прижал фитиль. Тьма нахлынула на них — такая абсолютная, что казалась почти осязаемой, — а потом медленно, попарно возникли точки голубого света. Небольшое и меняющееся сочетание созвездий.

— Он нечист, — объявил тот, кто затушил свечу. В слабом свете от их сияющих глаз епитрахиль у него на шее была едва различима. — Изгоните его. А потом очистите себя.

Двое монахов отделились от круга и наклонились, чтобы поднять нечто, лежавшее на полу туннеля, — нечто, захрипевшее и оставившее кровавый след в темноте. Третий пошел перед ними по туннелю к круглой нише с люком. Без единого слова они утащили свою ношу вверх по железной лестнице к темноте более обширной — темноте ночи.

* * *

Сэр Фрэнсис Варни тоже был проклят, вместе с Сатаной и его темными Ангелами, и всеми распутниками, — и это не давало ему спать по ночам.

Пока город дремал в ожидании утра, он опять пристроился на подоконнике у себя в спальне и, следуя привычному и давно проторенному ходу мыслей, задумался о себе. Он был очень старым чудовищем и весьма хитроумным — если не считать того, что неизменно сам же мешал осуществлению собственных планов и в результате умирал или бежал от толпы разгневанных людей, — однако само по себе планирование было правильным, насколько это возможно. А вот досадно неотступное отвращение к самому себе и становилось тем фактором, который обрекал его на постоянные неудачи.

Ратвен, немертвый уже сколько… четыре сотни лет? Даже больше. Почти столько же, сколько и сам Варни. И тем не менее он обитает здесь, в этом удобном и красивом доме с теплой живой атмосферой, окруженный невинными и чистыми. Живыми.

Варни снова мысленно перебрал все факты, заставляя себя еще раз перечислить преимущества Ратвена — словно человек, бередящий больной зуб языком. У него машины, беспроводной Интернет, подписки на журналы, кухня с продуктами — с едой, которую он сам готовит и скармливает живым людям! Как ему удается оставаться таким… таким обычным, если он — немертвый демон из Ада? И это даже не говоря о Фредерике Вассе, или, правильнее, Фаститокалоне, который, по его собственному признанию, действительно является демоном из Ада… Или, по крайней мере, был таковым до реорганизации управляющих структур в семнадцатом веке. Фаститокалон работает бухгалтером, так его и так! Он даже упомянул о том, что в Лондоне находится официальный представитель подземного царства, следящий за обстановкой! Варни никак не мог переварить мысль о демонах, весело разгуливающих по улицам бок о бок с людьми, как будто им неважно, что они такое.

Как будто их не волнует их суть.

Он не мог себе такого представить, не мог понять, как относиться к себе иначе, чем к пятну на ткани реальности, прискорбной кляксе в тетради мира. Его грехи не могут быть прощены.

Не только сама его порочная суть, но и те ужасные деяния, которые он творил, вопиют об отмщении. Любое из них обрекло бы его на огненную бездну, однако одно особо заслуживало воздаяния… тот эпизод его существования (он не считал возможным называть это жизнью), о котором он сожалел больше всего: обращение Клары Крофтон. Из всех мерзких, не имеющих оправдания, разрушительных и непростительных деяний, коими он марал мир во время своих контактов с ним, ни одно не могло сравниться с грехом превращения человеческого существа в такую проклятую, паразитирующую мерзость, какой является он сам. Обречь ее на вечность боли и отвращения, отнять последний сладкий дар, доступный человеку, — дар отпущения… нет, Варни не сможет себя за это простить и не станет даже пытаться. Искупление ему недоступно.

Он упер подбородок в ладонь, глядя, как капли дождя стекают по стеклу. В ходе самоанализа он снова и снова сталкивался с одним и тем же вопросом: если собственное существование ему настолько противно, то почему он прилагает такие усилия, цепляясь за него? Почему не избавить мир от чудовища, а себя самого от утомительного бремени? Почему при нападении голубоглазых монахов, сходя с ума от боли, едва держась на ногах, он явился сюда за помощью? Проще было бы позволить яду сделать свое дело. Проще — и, наверное, лучше для всех.

«Но тогда Ратвен не получил бы предупреждения об опасности, — возразил у него в голове тихий голос. — Хотя бы это доброе дело ты сделал».

Этого недостаточно. Ничего никогда не будет достаточно.

Варни испустил вздох — настолько печальный, что он на секунду даже затуманил стекло. Надо уходить отсюда, и чем скорее, тем лучше. Утром он первым делом извинится, выразит глубочайшую благодарность, после чего оставит их и найдет запасное логово, где можно будет прятаться, восстанавливая силы.

* * *

Ближе к утру дождь стал холоднее — настолько, чтобы обернуть края дорожных знаков и уличные фонари льдом и покрыть тонкой его коркой тротуары, доведя последние цветы в оконных ящиках до состояния мокрых плетей. Лондон зима обычно не красила, если не считать тех кратких утренних часов, когда выпавший за ночь снег украшал все карнизы и крыши, придавая столице мимолетную обманчивую чистоту. Сегодня город выглядел особенно непривлекательным. Проснувшись тепло укутанным на просторной и удобной кровати, Варни рассмотрел внешний мир и стал подумывать, не стоит ли ему еще ненадолго отложить свое переселение.

Когда Варни спустился на кухню, то обнаружил, что Грета и Ратвен уже успели встать, так что он на мгновение задержался у двери, заглядывая внутрь.

— Очень стильно, — говорила Грета Ратвену, который не потрудился одеться: он загружал тостер в стеганом вышитом шелковом халате, добавлявшем сходства с низеньким и нетипично бледнокожим восточным императором. — Надо бы дополнить ансамбль ночным колпаком, — сказала она.

— Ночные колпаки нужны тем, у кого в спальне сквозняк. — Ратвен оглянулся и улыбнулся Варни. — Доброе утро. Ну вообще-то не особо доброе: печка что-то капризничает, но все мы по-прежнему функционируем, и, похоже, в газетах ничего об убийствах. Могло быть и хуже.

Варни запоздало понял, что в доме действительно намного холоднее, чем обычно.

Он зашел на кухню и остановился — неловко, не зная, куда себя деть.

— Спали нормально? — поинтересовалась Грета, глядя на него и обхватывая себя руками, чтобы стало теплее. На ней были джинсы и линялая толстовка с символикой Кембриджа. С выбившимися из хвоста волосами она казалась восемнадцатилетней. Глаза у нее были серо-голубые, добрые. В отсутствие макияжа ресницы оказались темно-золотыми и блестели на свету. — Ратвен говорит, что ему снились дурные сны.

— Вполне хорошо, спасибо. Мне, право же, пора откланяться, — сказал Варни, стараясь не замечать, что на щеке у нее остался отпечаток от подушки. — Я слишком долго пользуюсь вашей добротой, Ратвен, и…

Его прервал новый голос:

— Мы все пользуемся его добротой, но, к счастью, у него ее много.

Обернувшись, Варни увидел Августа Крансвелла: тот привалился к косяку, сложив руки на груди.

— И, честно говоря, — продолжил Крансвелл, — я не собираюсь отправляться в гадкий большой мир, пока мы яснее не поняли, что, черт подери, задумали эти идиоты в сутанах. Я бы сказал, что к вам, парни, это тем более относится.

Ратвен заломил бровь — и повернулся, чтобы извлечь горячий хлеб из тостера и выложить на решетку.

— Это разумное заявление, — согласился он. — Варни, молодой человек Греты вчера переслал результаты анализа, и выяснилось, что яд, который применяют те типы, даже гаже, чем у нас были основания полагать.

— Он не мой молодой человек, — напомнила Грета.

Варни ощутил, что ему пришлось подавлять внезапный всплеск убийственной враждебности. Обычно он вполне неплохо с ней справлялся, будучи в полном сознании (внезапное пробуждение, как оказалось, до сих пор могло ее спровоцировать), но в этот момент она вспыхнула, словно краткая и острая физическая боль, уколом совершенно идиотской ревности и так же быстро исчезла, полностью.

«Глупость какая, — подумал он, — ты ведь с ней практически не знаком», — однако никакой здравый смысл не в состоянии был помешать предательским инстинктам Варни. Не будь он так сосредоточен на текущей проблеме, ближайшие несколько дней он не без удовольствия провел бы за мечтами о Грете Хельсинг, напоминая себе о множестве веских причин, по которым ему этого делать не следует, но, черт подери, у них были важные дела, а Варни безумно надоели собственные предсказуемые и дико бесящие наклонности.

— …У него оказался приятель, имеющий доступ к масс-спектрометру, — говорила тем временем Грета, — и хотя мне не слишком хочется сегодня выходить из дома, надо все-таки поехать на Крауч-Энд и разобраться с машиной.

Крансвелл нахмурился:

— А если там окажется еще кто-то из них?

— Не думаю, чтобы они провели повторную попытку точно таким же образом, — ответила она. — Хотя ты можешь поехать со мной, если считаешь, что я нуждаюсь в защите.

— Не думаю, что это помогло бы, — возразил Ратвен. — Не обижайтесь, Крансвелл, но из ходячих обитателей дома на данный момент вы едва ли лучше всех способны справиться с нападающими убийцами, будь они сверхъестественными или нет.

Он адресовал Крансвеллу извиняющийся и чуть смущенный взгляд.

— Ага, ага, конечно. Не могу одной рукой бросать людей через комнату, в отличие от вас, ребята, — но мы же знаем, что та ядовитая смесь не рассчитана на то, чтобы при малейшем контакте заваливать людей, верно? А если пырнут вас, Ратвен?

— Не собираюсь предоставлять им такую возможность. И вообще, я не могу везти Грету разбираться с машиной: мне надо быть здесь, чтобы впустить специалиста по центральному отоплению в подвал.

Он снова повернулся к тостеру, и потому только Варни увидел, как Грета сначала заморгала, потом быстро покраснела, и на лице ее отразилась неловкость: такого выражения на ее лице он еще не видел. Усталость — да, решимость, сосредоточенность и озабоченность, но не смущение.

— Гм… — проговорила она, — кстати. Я… наверное, могла сказать Кри-акху, что он и его племя могут укрыться у вас в подвале. Возможно, они уже там. Извините, Ратвен.

Ратвен обернулся и воззрился на нее.

— Могли сказать?.. А зачем им могло понадобиться убежище?

— Тут такое дело… Кри-акх вчера пришел ко мне на прием, — призналась Грета, все еще явно досадуя на себя, — и сказал, что его и все его племя выгнали из их лагеря. Похожие на людей существа с голубыми глазами, которые видели в темноте и пахли не как люди. Двоих из племени Кри-акха убили.

— Убили? — переспросил Ратвен. — Боже правый! А… остальные в порядке? Он сам не пострадал?

— По его словам, они… ну, не в порядке, нет, — но в безопасности. Пока. Сам он при нападении не пострадал. Но… как он сказал, те голубоглазые не люди были одеты как монахи, что должно быть связано со всем этим: с нападением на Варни, с тем человеком у меня в машине… — Она вздохнула. — Мне очень неловко, Ратвен. Мне следовало всем рассказать еще вчера, но я совсем про это забыла из-за результата масс-спектрометрии.

— М-м… — отозвался Ратвен, прищурившись. — Ничего страшного. Конечно, гули могут остаться в подвале. Надеюсь только, они не столкнутся с мастерами. Так утомительно зачаровывать паникующих ремонтников, заставляя забыть о том, что они только что видели.

— Мне очень неловко, — еще раз извинилась Грета. — Я обычно не предлагаю чужие дома в качестве убежища.

— Ладно. Вы были совершенно правы. Я рад, что вы им это предложили, — сказал он, выпрямляясь. — Но все стремительно осложняется. Послушайте: пойдемте со мной и проверим, там ли они уже, и если там, то мы сможем побеседовать о том, что они видели и что, черт побери, делать дальше. Потом вы отправляетесь разбираться с машиной, чтобы с этим вопросом покончить, а после возвращаетесь обратно. Если Фасс прилично себя чувствует, то я предложил бы, чтобы он вас сопроводил: мне надо оставаться здесь и разбираться с котлом.

Грета кивнула, доела тост и слизала с пальцев масло так, что Варни пришлось спешно отводить взгляд.

— Ладно. И днем мне все-таки надо быть в приемной, если только вдруг не произойдет ничего особенного. У меня работа.

— И у меня тоже, — отозвался Крансвелл, — но на этой неделе меня там не ждут. Я хотел бы провести кое-какие изыскания у Ратвена в библиотеке.

Он тоже устроился за кухонным столом с чашкой кофе, одетый в халат поверх футболки и трусов и, на взгляд Варни, не испытывая ни малейшего желания куда-то идти. Контраст между ним и доктором Хельсинг невозможно было не заметить.

«Люди, — подумал Варни, глядя, как Крансвелл добавляет в свою кружку еще ложку сахара, — удивительно разнообразны».

Из-за чего, конечно, с ними и было так трудно иметь дело.

* * *

Подвальные помещения особняка на набережной были весьма обширными, и, помимо упрямого котла, там обнаружилось немало покрытых паутиной стеллажей с бутылками вина. Прежде Грета пару раз спускалась сюда, чтобы принести определенную бутылку, но во влажной прохладе погреба ей всегда было немного неуютно. Словно кто-то смотрел ей в спину и прикидывал, как бы получше замуровать ее в какой-нибудь нише.

Это было глупо, и она это понимала — но все равно была рада, что Ратвен зашел туда первым. Он остановился у самой двери, принюхался и вздохнул. Грета уловила едва заметный запах падали, а из темноты, подступавшей к лестнице, донеслись шарканье и бормотанье. «Все плохо, — поняла она. — Все очень плохо, раз Кри-акх так быстро воспользовался моим предложением. Видимо, выбора у него практически не было».

— Так, — сказал Ратвен, подбоченясь и устремив взгляд в темноту. Теперь Грета уже могла различить многочисленные пары красных точек света, которые смотрели на них оттуда. — Жаль, что у меня не было времени: я бы тут немного прибрался, но… добро пожаловать, раз уж вы здесь. Сколько вас?

Новое шарканье и шипящие переговоры по-гульски, а потом со щелчком включилась покрытая паутиной лампа под потолком. Двенадцать гулей стояли — вернее, жались — неаккуратным кругом с Кри-акхом в центре. Тот как раз отпустил шнурок выключателя.

Грета знала, что и гули, и Ратвен прекрасно видят в практически полной темноте. Свет стал уступкой ее собственным человеческим слабостям, и ее это тронуло, хоть одновременно и заставило смутиться.

— Спасибо, — сказал Кри-акх. — Ваше… покровительство оценено.

Большинство гулей оказались молодыми, однако были тут и пожилые, и один уже совсем старый. У одного из молодых за спиной оказался сверток, от которого донесся тихий тоненький плач. Грета смотрела, как его развертывают: внутри оказался гуленок, некоординированно замахавший зелеными ручонками. Рядом с ней Ратвен резко втянул в себя воздух.

— Не стоит благодарности, — сказал он с заметным изумлением. — Я… счастлив помочь. Что вам нужно для обустройства?

Гуля с младенцем, которого она качала на тощем бедре, пытаясь успокоить, бросила на Кри-акха виноватый взгляд. Вождь вздохнул и, снова сосредоточившись на Ратвене, ответил:

— Воды, — попросил он, — чистой воды и любые ненужные мясные обрезки.

— Могу предложить кое-что получше. — Ратвен повернулся к Грете. — Грета, помогите мне принести одеяла и поищите в морозильнике что-то, что подойдет нашим гостям. А я тем временем поставлю греться воду. Кому-то из вас нужна медицинская помощь? — спросил он, обращаясь ко всем гулям.

— Не срочно, — заверил его Кри-акх. Обняв молодую гулю за плечи, он что-то сказал ей на своем языке. Грете стало любопытно, не дед ли он этому гуленку и сколько малышу лет, а потом она вспомнила, как в ее кабинете он сказал, что потерял двоих из молодняка. — Но спасибо за заботу, — добавил он.

— Тоже мне, забота, — проворчал Ратвен. — Мне бы хотелось, чтобы позже вы рассказали обо всем, что случилось, если не возражаете, но пока давайте вас как следует устроим. А если вы будете так добры и не покажетесь мастеру по ремонту отопительных систем, я буду глубоко вам признателен.

— Мы хорошо умеем прятаться, — напомнил ему Кри-акх со всей доступной гулям иронией. Младенец постепенно переходил на всхлипывания и икание, переставая плакать, и Грете показалось, что вождю это принесло немалое облегчение. — Может, оставаться неслышными мы можем не так хорошо, но прячемся отлично…

Грета подавила любопытство (она была бы счастлива осмотреть младенца гуля, до этого она их даже не видела) и поднялась наверх, чтобы принести одеяла и продукты. С прибытием каждой новой группы обитателей атмосфера в доме чуть заметно менялась. Он перестал быть безликим шикарным особняком аристократа и теперь стал немного в большей степени замком — укреплением, в которое можно отступить. Небольшим, но сложным мирком.

Она не знала, что по этому поводу предпринять и к чему все это идет. Грета была ученым и по складу характера, и по образованию, так что неведение было для нее неприемлемым состоянием, однако отличие данной ситуации от всего, с чем она сталкивалась прежде, заключалось в том, что она даже не представляла себе, где начать искать ответы.

«Но сейчас не до этого, — напомнила она себе. — Крауч-Энд. Машина. Вычеркни это из списка забот — и, возможно, к твоему возвращению кто-нибудь уже что-нибудь придумает. По крайней мере, выздоровление Варни доказывает, что этот яд не обязательно смертелен, а эти якобы монахи в какой-то степени уязвимы: им можно навредить».

И, снова вспомнив, как Кри-акх стоял в длинных тенях подвала, обнимая молодую маму и ее ребенка, Грета подумала, что будет в высшей степени рада навредить «Мечу Святости», и плевать ей на все клятвы Гиппократа и врачебный принцип «не навреди».

Глава 9

Фаститокалон одолжил пальто у Ратвена: рукава оказались коротковаты, но этот предмет одежды был теплее всего, чем он на данный момент располагал. Грета сидела, притиснутая к нему в автобусе, жарком, светлом и тесном, полном жизни. Это было несомненно уютно, хоть ее немного и укачало. Возможность находиться в какой-то нормальной обычной обстановке, где масса нормальных обычных людей, не обладающих магическими способностями и не превращающихся во что-то, чьи глаза не светятся в темноте, оказалась роскошью — и Грета над ней, откровенно говоря, прежде даже не задумывалась.

А еще из кресла в автобусе сложно было конструктивно рассматривать то, что происходило на самом деле. Вся эта гадкая, пугающая история казалась далекой и нереальной, словно сон, а ведь она знала, что это не так, — и не знала, что делать.

— Меня это бесит… — сказала она, скорее себе самой.

Рядом с ней Фаститокалон заморгал, выходя из дремоты.

— А? — спросил он.

— Да пустяки. Извини, спи дальше. Осталось еще четыре остановки.

Он пристально посмотрел на нее — со странной внимательностью.

— Вовсе не пустяки, — возразил он. — В чем дело? Я очень старательно не читаю твои мысли, кстати, так что придется тебе облечь все в слова.

Это вызвало у нее тихий и не слишком веселый смех. Ее радовало слабое постоянное ощущение того, что она не совершенно одинока, — чувство, что он рядом. После смерти Уилферта Фаститокалон приглядывал за ней вместо него. И эту предупредительность она очень ценила.

— Просто… мне не нравится, когда я в чем-то не могу разобраться, Фасс. Это ведь моя работа, для этого я создана. Я не обязательно сразу знаю, как все исправить, но могу это выяснить, существуют процессы, с помощью которых я могу прийти к пониманию, а сейчас… даже пробиться нет возможности. Я не знаю, что делать, а я очень хочу это узнать.

Грета вообще-то не собиралась все это говорить, но слова хлынули потоком — так стремительно, что она не смогла их остановить.

— Насколько мы знаем, они уже убили одиннадцать людей, чуть не убили Варни, выгнали Кри-акха и его сородичей из дома и при этом убили еще двоих из них, и… выжившие гули забились к Ратвену в подвал, а у одной — младенчик, и я хочу что-то сделать, Фасс, хочу все это прекратить.

Он кивнул.

— Да, — отозвался он. — Знаю. И я тоже хочу. Это… Мы очень многого не знаем. Проще обдумать все, что нам известно, откинуть то, что явно не соответствует действительности, — и исходить из этого.

— Ну, это не обычные «дикие» люди, — проговорила Грета. — То, что с ними произошло, изменило их. Не знаю, до какой степени, но перестройка налицо.

— Вот именно. А изменение, или автор изменения, — не ангельской и не демонической природы, — добавил он.

Она изумленно заморгала:

— Что? Откуда ты знаешь?

— Я такие вещи чувствую, — серьезно сообщил ей Фаститокалон, постукивая пальцем по виску. — Право, мои способности огромны. Нет, просто… ну, ангельские, или небесные, объекты или сущности легко узнаваемы для определенного типа зрения: они покрыты вроде как сверкающей золотистой пыльцой и вызывают у меня крапивницу. Демонические, или инфернальные, штуки тоже легко узнаваемы, только у меня нет аллергии на их искры, и они не золотые, а красные.

Грета снова подумала о том, сколько раз ей хотелось спросить: «А кто ты?» Фаститокалон чуть улыбнулся и продолжил:

— Короче, я знаю, что оно попало сюда не с Неба и не из Ада, потому что было бы зафиксировано станциями слежения и кто-то что-то начал бы предпринимать, а этого, похоже, не происходит.

Как он уже объяснил Крансвеллу накануне вечером, ключевым моментом является равновесие. Вот почему за всеми крупными городами и важными в магическом плане точками постоянно наблюдают обе стороны. В каждом месте находится рьяный оперативник, следящий за оборудованием, которое измеряет возмущения реальности.

— Если бы что-то недавно пробилось, это бы зарегистрировали, — сказал Фаститокалон, — и моментально ликвидировали. Нет, на мой взгляд, это определенно сверхъестественное, но не черно-белое.

Грета попыталась вообразить эти станции слежения, туманно представляя себе нечто вроде аспирантов-геологов, следящих за сейсмографами, что никак не укладывалось в ее мысленную картину ада. Идею о том, что может существовать нечто сверхъестественное, но не связанное ни с одним из главных игроков, было не менее трудно усвоить. Приходили в голову обрывки едва задержавшихся в памяти произведений Лавкрафта: нечто, обитающее во тьме за пределами реальности, слепые идиоты-божки, непрерывно танцующие под сводящие с ума пронзительные звуки флейты, нескончаемое шарканье и топание, пока жернова вечности приближают конец вселенной.

Видимо, какие-то ее мысли оказались слишком громкими, потому что Фаститокалон приподнял ее голову, приложив тонкий теплый палец к подбородку, и внимательно посмотрел на нее.

— Не тревожься, — предложил он, состроив гримасу. — Я хочу сказать, не тревожься чрезмерно. Не думаю, что тебе следует опасаться, как бы вселенная не взорвалась или не оказалась захвачена безымянными ужасами с многосложным описанием. Эта ситуация… неловкая и нежелательная, но я не думаю, чтобы Сэм или Высший не смогли с ней справиться, если потребуется.

Она внимательно посмотрела на него и подумала: «Это мой друг, друг моего отца, которого я знаю всю мою жизнь, — и он зовет дьявола по имени».

— Мне как-то сложно принять, что Враг рода человеческого и Зверь, называемый Левиафаном и так далее, — это просто Сэм.

Фаститокалон улыбнулся той странной и неожиданной улыбкой, которая освещала все его лицо.

— Сэмаэль. Переводится примерно как «Кара Божья», что звучит неплохо. Ему нравится быть громадным белым змием… когда он не находится в облике ужасающе красивого андрогинного крылатого и так далее. И я хочу сказать — очень большим. Длиной этак тридцать шагов, вот такой в обхвате. Черные глаза с красными зрачками. Короче, без тонкостей и всяких там нюансов.

Его голос был полон теплоты и симпатии. Грета решила, что ему нравилось работать на этого Сэмаэля, — и снова стала гадать, что же могло случиться, чтобы заставить его оказаться здесь и постоянно жить в холодных мансардах, занимаясь чужой бухгалтерией.

— Особенно когда он принимает посланцев Свыше, — продолжил он рассказ. — Взгляд стометровой белоснежной змеи обычно выбивает из Ангелов немалую часть невыносимого.

Вот уж в чем Грета не сомневалась.

— А как он разговаривает, когда он змей? Их рты для этого не приспособлены.

— А как он вообще превращается в змея? Как Ратвен, немертвый весом шестьдесят или семьдесят кило, становится непристойно симпатичной летучей мышкой весом всего в несколько граммов? — Фасс пожал плечами. — Это бессмысленный вопрос. Я мог бы углубиться в метафизику, но ты на меня ворчишь, когда я говорю о вычислениях.

— Неправда! — возмутилась Грета, но вынуждена была повиниться. — Ладно, может, и ворчу. Хорошо, тогда не будем говорить, как это возможно. Расскажи мне еще про Сэмаэля.

— Среди других его форм есть довольно убедительная человеческая, мужского пола поразительной физической красоты, облако парящих глаз и светящаяся точка, яркая, как сварочная дуга. Андрогинное крылатое существо — вот его форма по умолчанию.

— Без красных носков?

— Без красных носков. И у него нет хвоста и копыт. И рогов. У многих демонов они есть, знаешь ли. Большие витые считаются дурным вкусом, но вот аккуратные ухоженные рожки вполне в рамках респектабельности.

Ей все сильнее казалось, что все это — сон, что ее старый друг и автобус вокруг них вот-вот поблекнут и превратятся во что-то другое, но тут Фаститокалон ткнул ее локтем в бок, заставив выйти из транса.

— Наша остановка.

* * *

Она забыла о Небесах и Аде, завязнув в долгих процедурах, требовавшихся для того, чтобы ее машину отбуксировали в мастерскую и проверили, возможно ли спасти обивку. Снова пошел дождь — та мелкая ледяная морось, которая забирается под воротник и лишает человека энтузиазма и мотивации, — и отсыревшие волосы прилипли к ее лицу и шее.

Фаститокалон проделал тот свой трюк, когда его становилось очень-очень сложно заметить: не невидимость, не исчезновение, просто… его оказывалось на удивление легко игнорировать. Он закрыл глаза и вроде как не обращал ни малейшего внимания на ее борьбу со страховой компанией.

— Да, — сказала она в телефон. — Отлично. Наконец-то. Меня это устраивает. Пусть результаты передадут по этому телефону и оставят сообщение, если я не смогу ответить. Так. Нет. Спасибо.

Она закончила разговор, пнула переднее колесо малолитражки — из чистого принципа, — а потом прищурилась на небо.

— «Если вы в этой стране чего-то хотите добиться, приходится жаловаться, пока не посинеешь», — так, кажется, кто-то когда-то сказал. Идем. Квартира у меня не роскошная, но хотя бы теплая. Заварю нам чая.

Она вдруг заметила, что разговор получается односторонним, и пристально посмотрела на Фаститокалона, вернее — на то место, где, как она знала, Фаститокалон находится, хоть в этот момент он и не был четко видимым.

— Фасс? Что такое?

Он вскинул руку, возвращаясь к своему обычному сероватому облику. Глаза у него были прикрыты, и выглядел он, как человек, который изо всех сил старается что-то вспомнить — или уловить еле слышную мелодию. Несмотря на инстинктивное желание тут же спросить, что он, к черту, делает, Грета замолчала, наблюдая, как он медленно поворачивается, выискивая нечто такое, чего ее чувства не регистрировали. Он еще чуть повернулся, после чего застыл на месте и закрыл глаза. Когда они снова открылись, зрачки превратились в точки ослепительного оранжевого света, словно внутренняя сторона его глазных яблок горела. Грета невольно отступила на шаг: впечатление было поистине ужасающим.

Он моргнул, и оранжевый свет погас.

— Извини, — сказал он. — У тебя странный цвет лица. Присядь на минуту, ладно?

Одно дело — знать, что твой старинный друг — не человек (ее это не волновало: если на то пошло, большинство ее друзей были отнюдь не людьми), но время от времени его внутренняя чуждость вдруг пробивалась наружу и включала у нее в подкорке скрытый механизм, который приказывал: «Беги!» Грета содрогнулась — всем телом, — и к ней вернулось самообладание.

— Я в порядке, — заявила она. — Просто… может, в следующий раз предупредишь меня, когда соберешься такое сделать? Что случилось? Что ты увидел?

— Я знаю, куда он пошел после того, как ты убежала, — сообщил ей явно встревоженный Фаститокалон. — След слабый, но четкий. Послушай: возвращайся на автобусе к Ратвену, где безопасно. Я хочу немного пройти по следу, посмотреть, что смогу найти.

— Хрен тебе, — возмутилась Грета. — Я тоже пойду. Он испортил мне машину, пытался перерезать мне горло и говорил такое, что воспитанному джентльмену не положено говорить даме. Я хочу присутствовать при том, как ты его найдешь.

Фасс со вздохом зажал себе переносицу.

— Думаю, нет смысла пытаться тебя убедить в том, что это опасно?

— Никакого, — подтвердила она, беря его под руку. — Пошли. Чем скорее мы его найдем, тем скорее ты сможешь уйти с холода. Сырость тебе вредна.

Фасс посмотрел на нее:

— Ты просто невозможна!

— Люди, они такие, — согласилась Грета и потянула его за локоть. — Давай двигаться.

* * *

Пока она расхаживала туда-сюда и спорила по телефону, Фаститокалон позволил своим векам полузакрыться, а остальным чувствам — успокоиться, а потом растечься в стороны, плавно, словно масло по камню, воспринимая не только этот план реальности, но и несколько вышележащих, где он мог ощущать не больше чем физические объекты в трехмерном пространстве. След существа, напавшего на Грету, уже был давним — настолько давним, что покрылся следами сотен других живых существ, однако ему была присуща особая прогорклая острота, которая привлекла внимание Фасса. Он не шевелился, пропуская голос Греты только самым краем сознания, почти целиком сосредоточившись на этом следе.

На самом деле Фаститокалон даже немного почувствовал само нападение на нее — через контакт с ее разумом: ему было не слишком ясно, что именно происходит, но резкий всплеск яркого ужаса определился безошибочно. Не успел он понять, что ему с этим делать — и возможно ли хоть что-то сделать вообще, — как ужас сменился тем, что он привык считать ее функциональным режимом, и он понял, что Грета… если не в полной безопасности, то хотя бы в этот момент ей ничто не угрожает. Тем не менее успокоиться он сумел далеко не сразу.

Теперь Фасс вел Грету по следу нападавшего, стараясь не думать о том, насколько явно она была потрясена, в кои-то веки увидев часть его демонической сущности. Всплеск страха исчез почти мгновенно, сменившись сначала угрюмостью, которую он хорошо помнил по ее детским протестам, а потом (немного пугающе) почти полной копией решительности ее отца — и она снова перешла в функциональный режим. Достаточно неприятно было и в тот раз, когда он не знал причины происходящего; сейчас же видеть ее шок и знать, что это его вина, было гораздо хуже. Порой Фаститокалон остро ощущал потерю Уилферта Хельсинга: это Уилферт должен был за ней приглядывать, а не он.

След вел через Прайори-Парк на юго-запад, к Бэррингтон-роуд. Выйдя на улицу, он ненадолго потерял цепь: слишком многое произошло с той поры, как существо здесь прошло. Он привалился к фонарному столбу, игнорируя вопросы своей спутницы, и снова скользнул в верхние планы, отчасти теряя при этом свое зримое присутствие, но поддерживая максимально действенное поле общей незаметности. Наверху отвлекающих моментов было меньше, и не надо было обращать внимание на такие вещи, как здания и машины: все это было ограничено основным материальным планом. Здесь он мог видеть (ощущать) суть людей, подпись их пневмы — то, что в предыдущие эпохи назвалось бы их душами. След напавшего на Грету моментально вновь стал заметен как яркая и немного ядовитая голубизна.

Существо вышло здесь из парка, постояло, а потом двинулось на юг… но не по улице. Фаститокалон видел смутные очертания зданий и улиц, но след игнорировал их: он проходил под препятствиями.

Фаститокалон вернулся на основной материальный план, снова став полностью видимым, — и на этот раз не забыл держать глаза закрытыми, пока не прошел эффект обратной связи. Грета теребила его за руку и что-то говорила: он постепенно подключал обратно все свои чувства.

— …Меня пугаешь, — говорила она. — Приходи в себя, Фасс, не устраивай мне такое сейчас.

Фаститокалон глубоко вздохнул — его легким стало холодно и больно — и открыл глаза, оранжевый свет потух. Он обнаружил, что Грета смотрит на него одновременно встревоженно и раздосадованно.

— Сюда, — сказал он. — Мы не сможем идти точно по следу, но я его снова нашел: след стал четким. Извини. — У них под ногами чугунный люк скрывал тихий плеск и звон воды: ливневая канализация. — Оно ушло под землю, — пояснил Фаститокалон, ковырнув носком ботинка чугунную крышку. — В туннели. Вот где они прячутся. Вот где они прятались все это время.

Забыв обо всем, что собиралась сказать относительно того, как он до жути перепугал ее своими фокусами с периодическим исчезновением, Грета округлившимися глазами уставилась сначала на чугунный диск, а потом на Фаститокалона.

— В канализации?

— В темных переходах под городом, — подтвердил он, плотнее кутаясь в пальто Ратвена. — В канализации, в туннелях — в подземных коммуникациях. Пошли: погода лучше не становится, а я уже нашел его след. Посмотрим, где оно побывало.

* * *

Спустя два часа продрогшая, промокшая и ужасно злая Грета стояла на углу Сент-Панкрас-вей и Кэмден-роуд, переминаясь с ноги на ногу и шевеля пальцами ног в попытке вернуть им чувствительность. Они шагали без остановки с того момента, как ушли с Крауч-Энд, и хотя двигались не слишком быстро (приходилось время от времени останавливаться, чтобы Фаститокалон снова сориентировался и прибег к тем пугающим методам, которые отказывался комментировать, сказав только: «Это связано с планами бытия»), неприятная, холодная и пасмурная погода сделала это предприятие решительно безрадостным.

Сейчас Фаститокалон ходил небольшими кругами, крепко зажмурившись, что должно было бы привлечь к ним гораздо больше внимания, чем оказалось на самом деле. Даже Грете трудно было толком его разглядеть, а ведь у нее было преимущество: она точно знала, что Фасс здесь. Она решила, что он, скорее всего, передает сигнал «не замечайте меня», или окружил себя полем ощущения «это не моя проблема», или делает еще что-то в том же духе. Не то чтобы она имела хотя бы малейшее представление, как он это делает, не то чтобы на вопрос «как» можно было ответить, не то чтобы она была в курсе, какие еще неизвестные ей магические способности он имеет, но…

— О! — произнес Фаститокалон. Обернувшись, она увидела, что выглядит он очень больным. Глаза снова вернули себе то оранжевое свечение, но на этот раз оно показалось ей не таким заметным… А может, она просто начала к нему привыкать. — Там — больше одного.

— Оно повстречалось с друзьями?

— Не думаю, — ответил Фаститокалон. Оранжевый был единственным цветным пятном у него на лице. — Нет, скорее, они его там догнали. Там… — Он махнул руками в раздраженном жесте человека, пытающегося объяснить сложный момент на языке, которым плохо владеет. — Там у подписи нюансы. Я ощущаю по крайней мере еще троих, помимо нашего парня, и у них у всех мерзкий синюшно-голубой цвет и отвратительный запах, но… наш блекнет, а потом проявляется уже другим. Затухающим. Это… по-моему, они его нашли, куда-то уносили, а потом вернули обратно изменившимся. Оно очень близко.

Грета невольно содрогнулась, чувствуя, как у нее на руках волоски встают дыбом.

— Оно близко от нас? Прямо сейчас?! Под улицей?

— Нет, — сказал Фасс. — Оно было внизу… но сейчас оно на поверхности, готов поклясться, — и очень близко. Нам сюда.

Он снова зашагал в западном направлении по Кэмден-роуд — Грета заметила, что его тоже бьет дрожь. И решила, что с нее хватит. Надо возвращаться к Ратвену, как разумным существам. Им надо сойти с того невидимого следа, который, по словам Фаститокалона, он не то чтобы видит, а чувствует, особенно если тот монах рядом. Что, если у него есть еще один такой ножик и на этот раз он решит наделать дырок в Фассе? С нее хватило реакции Варни, чтобы не сомневаться: ему от этого станет реально плохо, и…

Грета со вздохом повернулась и поспешила за Фаститокалоном. «Ну и ладно, ну и хорошо, — подумала она. — Ну, мне же любопытно». Любопытство никого до добра не доводило, в литературе тому есть масса убедительных свидетельств, но будь все проклято, ей хочется понять, что происходит.

Фаститокалон двигался неожиданно быстро. Она догнала его под железнодорожным мостом — и расстроенно заметила, что он начал сипеть. Это приключение и правда не шло Фассу на пользу, и его нужно было как можно скорее вернуть в тепло — однако одного взгляда на его лицо оказалось достаточно, чтобы понять: спорить с ним сейчас бесполезно.

Когда они перешли через канал, дождь усилился. Грета надвинула капюшон. За шумом капель почти ничего не было слышно, и она готова была биться об заклад, что так же обстоит дело и у Фаститокалона. Тем не менее, когда они проходили мимо храма Архангела Михаила, построенного в позднем викторианском стиле и нелепо зажатого между супермаркетом и дизайн-студией интерьеров, он вдруг застыл в центре тротуара, склонив голову к плечу и явно прислушиваясь к какому-то слабому звуку.

— Там, — объявил он тихо, указывая на храм. — Внутри. Очень слабый, но есть. Кажется, оно сильно травмировано.

Грета не стала уточнять, уверен ли он. Вид у Фасса был унылый и измученный, он вжимал голову под дождем — и ей трусливо захотелось, чтобы он сказал: «не ходи туда, там слишком опасно» или, может, «пойдем домой, и пусть оно тут умирает».

Нет. Она прогнала эту мысль, как и последовавшую за ней волну жаркого стыда: Фаститокалон никогда подобного не скажет.

— Тогда пошли.

— Я останусь здесь, с твоего разрешения. В храмах у меня появляется скверная мигрень.

Грета посмотрела на него с отчаянием:

— Фасс, ну, пожалуйста.

— Ты сама справишься, — подбодрил он. — У тебя все получится.

Она была в этом совершенно не уверена.

— Фасс, а если у него тот нож?

И тут же обозлилась на себя, понимая: если у него действительно есть нож, то угроза для Фасса будет гораздо серьезнее, чем для нее. Он вздохнул и на мгновение показался ей не только больным, но и старым — древним, обремененным грузом лет, как некоторые ее пациенты-курганники.

— Ладно, — сказал он, прижимая переносицу, — я пойду с тобой…

Он еще не закончил фразы, как Грета поняла, что не сможет воспользоваться его предложением.

Она разжала крепко стиснутые кулаки и глубоко вздохнула.

— Проклятие! Нет. Забудь. Подожди здесь. Надеюсь, я быстро.

Грета открыла калитку и вошла на церковный двор — узкую асфальтированную полоску, где несколько деревьев чуть укрыли ее от дождя. Она очень ярко помнила холодную ясность своего ужаса, когда монах держал кинжал у ее шеи: снова чуть зазнобило, несмотря на то, что сейчас было светло, а поблизости находился друг.

Ручка двери оказалась холодной — ошеломляюще холодной при прикосновении — и скользкой от дождя. Грета сжала ее с такой силой, что пальцам стало больно, и отворила дверь, за которой ждала безмолвная пустота.

На нее не набросилось нечто вопящее, светящееся голубым, и она медленно выдохнула, снова вдохнула — и шагнула в полумрак. Там пахло воском, лилиями и древностью, как во всех храмах, где ей случалось бывать, — не поддающийся определению аромат дерева и камня, которые находятся здесь уже много столетий и никуда не денутся еще многие столетия. Здесь, кроме нее, никого не было. Фаститокалон ошибся.

Он редко ошибался. Ее глаза привыкли к полутьме, а уши — к странной гулкой пустоте церковных залов, и она застыла в полной неподвижности, напрягая свои чувства, чтобы уловить то, что уловил он. Поначалу ей показалось, что это ее собственное дыхание, все еще учащенное от испуга, — но звук повторился, и от него во рту стало кисло, хоть он и взывал к тем инстинктам, которым она приучилась повиноваться. Это был тихий скулеж — звук существа, вымотанного и испытывающего страшную боль.

Грета медленно пошла по проходу, жалея, что при ней нет баллончика со слезоточивым газом: даже пустой он придавал бы спокойствия. Звук повторился, на этот раз — ближе. Еще ближе. Теперь она ощутила и запах, перекрывающий лилии и воск церковной атмосферы, запах, который она впервые почувствовала, склоняясь к ране Варни: слабую кислую вонь трав и металла, почему-то прогоркшую, словно что-то портится при контакте с воздухом. А на его фоне явно разило дерьмом. Канализацией.

Она дошла до конца пустых рядов с откидными сиденьями. Ничего. По крайней мере, в нефе — ничего. Полные теней приделы отделялись от нефа рядами громадных арок, уходящих к верхним окнам и поддерживаемых громадными каменными колоннами — такими толстыми, что за каждой мог бы спрятаться человек.

Грета осторожно сделала шаг за последнюю колонну, а потом — еще шаг. Сначала она даже не поняла, что видит: на секунду ей показалось, что кто-то оставил на полу кучу тряпок в розовых пятнышках… И тут куча шевельнулась. Она пошевелилась и открыла свои ужасные глаза, и снова издала то поскуливание… и Грета Хельсинг едва успела подбежать к мусорному баку у двери, чтобы вывалить туда остатки завтрака.

Издаваемые ею неприятные звуки разнеслись по сумрачным помещениям храма и, казалось, не смолкли даже тогда, когда ее перестало рвать. Ей нужен Ратвен. Ей нужен Фаститокалон. Ей нужен отец… о боже, как же ей нужен отец!.. ведь Уилферт Хельсинг знал бы, что делать: он всегда знал, что делать, всю ее жизнь, а теперь она осталась наедине с тем существом, валяющимся за каменной колонной, — и это она должна принимать все решения.

Грета вспомнила, как, будучи студентом-медиком, много-много лет назад, впервые поняла разницу между работой в больнице — в отделении, где распоряжается старший врач, в рамках правил, руководств и структур, и самостоятельной работой врача общей практики. В частной практике не было скучных производственных совещаний, конфликтных сотрудников, бюрократической ерунды, которую необходимо было разгребать, чтобы выполнять работу… но не было и указаний и поддержки старших. Некого было просить о помощи, совете, консультации.

Она спросила отца, как он выдерживает всю ответственность: «Как ты это выносишь, откуда знаешь, что не ошибешься, когда некому помочь?» — а он негромко рассмеялся.

«Не знаю, — сказал он тогда. — Я не уверен в этом полностью. Но поручусь, что знаю, как надо работать. Я доверяю своим навыкам и опыту: они помогают мне принимать правильные решения. В конечном счете тебе надо уметь доверять себе, а уже потом требовать, чтобы твои пациенты тебе доверились. Если ты на это не способна, не выбирай карьеру врача».

Грета вздрогнула. «Но я себе не доверяю… пока. Не полностью».

«Ты к этому придешь, Греточка. Уверенность приходит с практикой и подкрепляется знаниями. У тебя для этого мозги правильно устроены, да и… — тут он серьезно постучал пальцем по ее груди, — сердце у тебя правильное».

Вернувшись к настоящему, она вытерла лицо и наконец выпрямилась. «А вот желудок у меня устроен неправильно, — подумала она. — Но, кроме меня, тут никого нет, и мне надо справиться».

Она расправила плечи, вздохнула — и двинулась обратно.

То существо за колонной не слишком радовало взор… и обоняние… даже со второго захода. Но теперь Грета знала, чего ожидать, и смогла смотреть на все глазами врача, так что ужас был оценен и зарегистрирован сознанием с клинической точки зрения.

Оно… он… был обнажен и покрыт мокнущими ожогами и шрамами от более давних повреждений, а по спине шли вздувшиеся полосы, похожие на следы кнута. Когда она видела этого индивидуума в прошлый раз, он был одет, как монах-бенедиктинец, в грубую коричневую шерсть, — и она мельком изумилась, куда делась его сутана: в такую холодную и мокрую погоду вряд ли он снял бы всю одежду добровольно.

Значит, кто-то… раздел его догола, бичевал до крови и… что?.. принес его сюда? В церковь? Или он сам сюда приполз в поисках убежища? Фасс сказал, что, судя по следам, он вышел из туннелей на поверхность, а потом добрался сюда.

Ее инстинкты врача напомнили, что, пока она пытается вообразить возможный ход дел, он теряет все больше жидкости… Господи, эти ожоги покрывают около восемнадцати процентов всей поверхности тела… и неизвестно сколько крови сочится из ран на спине, так что ей нужно что-то побыстрее с этим делать. Несмотря на вонь и то, что его искалеченные, слезящиеся глаза испускали ярко-голубой свет, Грета направилась к нему, разведя руки с раскрытыми ладонями: «от меня угрозы нет». Она не была уверена в том, что он ее видит, но, когда он сжался и попытался отодвинуться подальше, она решила, что он как минимум может определить движение. Ужасный скулеж повторился.

— Я не сделаю вам больно, — сказала она и солгала: вытаскивая его отсюда, она наверняка причинит ему очень сильную боль. — Я врач. Я хочу помочь. Вы меня понимаете?

— Нечистый, — прохрипел обожженный.

«Тут не поспоришь», — подумала она и с трудом сглотнула, борясь с новым приступом тошноты.

— Как вас зовут?

— Проклятый, — сказал он. — Отлученный.

Ему трудно было произносить слова, он говорил хрипло и невнятно — однако упрямо выговаривал слог за слогом.

Грета определила, что под всеми этими ранами и шрамами ему не больше двадцати пяти, и снова попыталась понять, кем надо быть, чтобы нанести кому-то такие травмы, а потом бросить одного, голым, истекающим кровью. Она мало что знала про отлучение, но не сомневалась в том, что его душа только выиграла от разрыва с такой группой. Тем не менее она решила изменить подход.

— Как вас звали до знакомства с ними?

Он хотя бы перестал пытаться отползти подальше, а еще через пару мгновений с хриплым стоном попытался развернуться из того клубка, в какой сжимался.

— Не знаю… — ответил он. — Холодно. Свет ушел. Божественный свет. Танцевал… и тот звук… тот ЗВУК! — Он замолчал и тряхнул головой, молча отрицая нечто, слышное ему одному. На пол полетели капли жидкости. — У меня в голове постоянно гудит. Голос… голос…

«Чей голос?» — мысленно спросила Грета, качая головой.

— Ничего страшного. Не будем пока об этом, — сказала она. — Надо вас отсюда забрать. Погодите минуту.

Прежде всего его следовало согреть. Она осмотрелась. Позади него висели какие-то пыльные бархатные драпировки. Грета решительно дернула за одну из них — и та рассталась с карнизом и упала тяжелыми складками, подняв тучу удушающей пыли. «Не идеально, но лучше, чем ничего, — подумала она. — Извини, архангел Михаил. Надеюсь на твое понимание». Взяв бархат, она встала на колени рядом с пациентом.

Он отпрянул, закрывая лицо руками, но Грета не сдвинулась с места, стараясь не обращать внимания на вонь. Спустя мгновение он посмотрел на нее сквозь пальцы.

На запястьях у него остались борозды от веревок. Его связали, а потом бичевали.

— Я не причиню вам вреда, — проговорила она негромко, остро сознавая, что этот человек пытался ее убить: прятался в темноте и приставил нож к ее шее. — Вы разрешите помочь?

Он уставился на нее своими жуткими глазами — и Грете показалось, что прошло ужасно много времени, прежде чем он кивнул. Она набросила бархат ему на плечи как можно бережнее, понимая, что любое прикосновение к его ранам будет болезненным. Он зашипел, но не сделал попытки отстраниться, а вскоре его пальцы осторожно ухватились за бархат, чтобы укрыться плотнее. Даже сквозь ткань она ощутила неестественный жар его кожи и выпирающие углы костей. Интересно, что едят эти голубые монахи — и когда они в последний раз кормили этого.

До того мгновения Грета отметала вопрос о том, что же с ним делать, который теперь решительно пробился на поверхность ее сознания. Она могла бы вызвать «Скорую помощь»… ей следует вызвать «Скорую помощь». Ему нужно в отделение неотложной помощи, в ожоговый центр… но нельзя было забывать о светящихся голубых глазах. Такого у людей не бывает. Это определенно и неоспоримо нечеловеческая черта — и она обернется проблемой, потому что любой врач, достойный своего белого халата, начнет задавать вопросы, как только такое увидит, а полученные им ответы породят новые, еще более острые вопросы. И эксперименты. И, вполне вероятно, буквально приведет к охоте на ведьм: расследование этого конкретного необъяснимого феномена очень быстро превратится в поиск других необъяснимых феноменов.

Вся ее практика — да и практически вся ее повседневная жизнь — базировалась на том, что обычному миру не известно (и не должно стать известно!) о существовании ее пациентов. Их безопасность, их благополучие, их заработки — само их существование зиждилось на том, что они продолжают считаться вымыслом. Отвезти этого… кем бы он ни был… в ближайшую больницу — значит недопустимо нарушить главное правило секретности. Ей не надо было долго думать, чтобы понять, что это означало бы для Фасса, для Ратвена, для Варни, для остальных лондонских вампиров… и оборотней… и мумий… и баньши… и гулей…

И даже если бы она сама была способна встать и уйти от этого почти обычного человека — уйти и предоставить его той судьбе, которая у него еще осталась… но этого она тоже не может: рано или поздно его найдут, и те, кто его найдет, начнут задавать неизбежные вопросы… и в результате возникнет все та же проблема. Все дороги ведут к бригаде с вилами и факелами — за исключением одной.

Грета послала все в глубочайшие пропасти Эреба и вытащила телефон.

— Фасс, — сказала она, как только он ответил, оборвав даже «алло», — меня нужно доставить в мою приемную, а этот парень идти не сможет. Ты способен каким-нибудь образом переместить кого-то из храма?

— Не знаю, — ответил он, — и никогда не пытался узнать. Надо полагать, сейчас самое время выяснить.

От усталости и смиренной готовности, звучавших в голосе Фаститокалона, у Греты больно сжалось сердце, и она мысленно пообещала: когда эта история закончится, она сделает что-то — что угодно, — чтобы его отблагодарить. Грета не повернула головы, когда двери храма открылись, не обернулась на звук шагов: она не спускала глаз с трясущейся фигуры своего пациента до тех пор, пока Фаститокалон не подошел к ним и не протянул руку.

Грета стиснула ее — тонкую, замерзшую и сильную — и смогла подавить свое отвращение настолько, чтобы второй рукой взяться за руку обожженного. Как только они втроем соединились, в глазах у Греты все стало оранжево-белым, и она почувствовала, как ее тянет и крутит. Храм вокруг них мигнул и исчез.

* * *

Транслокация даже при идеальных условиях вызывала легкое головокружение, а вот такая транслокация, когда Фаститокалон болен и истратил почти все силы, сражается с метафизическим окружением и уносит с собой еще двух человек, привела к сильнейшей дезориентации. Несколько мерзко-тошнотворных секунд Грете пришлось смаргивать искристо-серую пелену, и только тогда вернулось нормальное зрение.

Они находились у нее в кабинете, в приемной на Харли-стрит, — лежали на полу. Сев, Грета вызвала новую волну головокружения, но на этот раз все прошло быстрее, и она смогла осмотреться. Здесь все было благословенно обычным: тепло, светло, знакомо и безопасно, а продолжавший стучать по окнам дождь только усиливал ощущение уюта.

Рядом с ней зашевелился Фаститокалон: лицо у него приобрело странный пепельно-серый оттенок. Грета еле успела схватить мусорную корзину и придвинуться к нему. Фаститокалона бурно вырвало, а она порадовалась, что уже успела проделать это чуть раньше.

Пока Фасс был занят, Грета смотрела на обожженного монаха, так и завернутого в похищенную церковную занавесь и пребывающего в глубоком обмороке, — и вдруг осознала весь масштаб предстоящей ей задачи: над ним требовалось очень много работать, а она была отнюдь не уверена в том, что сможет справиться со всем в одиночку. Когда спустя несколько минут в дверь постучала Анна и тихо осведомилась, действительно ли Грета а) здесь и б) в порядке, Грета несказанно обрадовалась.

* * *

Анна повесила табличку «Закрыто» на дверь приемной и заперла ее, а тем временем Грета просушила вещи Фаститокалона и дала ему горячего сладкого чаю и таблетку от головной боли, спровоцированной пребыванием в храме. После этого они с Анной вместе занялись сначала обработкой, а затем — перевязкой наползающих друг на друга серьезных травм обожженного монаха. Они возмещали потерю жидкости с максимальной скоростью, которую Грета сочла приемлемой, — и обе были немного удивлены тем, насколько стабильным было его состояние, несмотря на многочисленные ожоги и рваные раны. Они пришли к единому выводу — то, что заставляло его глаза светиться, также ускоряло процесс заживления: пока они занимались санацией, часть повреждений начала покрываться корочками, а одна небольшая царапина и вовсе превратилась в блестящую розовую полоску прямо на глазах у разинувших рты Анны и Греты.

— Это неправильно, — заявила Анна, превращая пинцет с марлевым тампоном в указку. — Тут… регенерация на вампирском уровне, но ведь он — живой человек. Или, по крайней мере, раньше им был.

— Надо, чтобы Фасс на него посмотрел, когда придет в себя. Он уже что-то говорил насчет подписи пневмы или души, кажется… я не очень поняла… следа, который виден только ему. Может, он нам объяснит, что тут у нас.

— И я никогда не видела, чтобы человеческие глаза делали вот такое, — проворчала Анна, снова принимаясь за работу.

Грета тоже никогда с таким не сталкивалась: голубое свечение было чуть заметно даже сквозь закрытые веки. Она описала, как выглядели эти глаза в тот момент, когда в последний раз видела их вблизи, на заднем сиденье своей машины: роговица непрозрачная, как вареный белок — рваная и покрытая рубцами ткань, сквозь которую ему не должно быть видно ничего, кроме неясных пятен света и темноты, да и то не наверняка, — и тем не менее он мог ее видеть, мог как-то смотреть своими разрушенными глазами. Грета даже предположила, что он способен видеть сквозь другие предметы: любопытство и интерес боролись в ней с испугом.

— Весь глаз светится, но испускает свет не поверхность роговицы, — сказала она. — Скорее… не знаю… вроде как свет зарождается где-то глубже, проходит через сам глаз и становится видимым только в окружающем воздухе?

— Наверное, именно это и видели гули, — отозвалась Анна, содрогнувшись, — голубые глаза, горящие в темноте.

А Грета снова вспомнила, как Кри-акх обнимал мать и ребеночка под резким светом подвальной лампы, подумала про смерть в темноте, внезапную и стремительную…

«Хватит, — приказала она себе. — Работай».

— Подай физраствор, пожалуйста.

Глава 10

Когда все ожоги и раны монаха были обработаны и перевязаны, день уже уступил место вечеру. Мобильник Греты несколько раз начинал звонить, а потом переключался на запись голосовых сообщений. Анна была отправлена домой с глубочайшей благодарностью и обещанием оплаты сверхурочных, как только Грете удастся наскрести лишние деньги, и теперь она осталась одна с обожженным монахом и Фаститокалоном.

Грета содрала перчатки и бросила на сиденье кресла, немного постояла, закрыв глаза, а потом достала телефон из кармана. Ощущение было такое, будто она неделю не спала: спина и шея ныли, головная боль, начавшаяся в висках, затопила весь ее череп, усталость навалилась такая, словно вокруг нее на пару делений повысили силу тяжести.

Помимо голосовой почты ее ждали эсэмэски. Ох. Так. Наверное, в какой-то момент ей следовало позвонить Ратвену и дать им знать, что у них с Фассом случилось и чего не случилось, — например, что они не валяются в какой-нибудь канаве в виде трупов.

Она виновато просмотрела все более гневные тексты и чуть не поддалась соблазну попросить Фаститокалона позвонить Ратвену, однако непрерывный кашель, доносившийся к ней в кабинет, подтолкнул к мысли, что эффективнее будет говорить самой.

Ратвен ответил после первого же гудка.

— Проклятие, вы где?

— В приемной, — сказала она. — Послушайте, мне…

— Я собирался сам идти искать. Я уже позвонил Шиле О’Двайр и попросил ее и других баньши провести облет, а чертовых гулей передать весточку и найти ваш запах. И чем вы весь день занимались, что даже на звонки не отвечали?

Она поморщилась и потерла висок. Когда он был зол, то просто придерживался ледяного сарказма, а вот когда впадал в ярость, голос у него становился на пол-октавы выше, а в аристократической речи начинал проскальзывать шотландский акцент.

— Мне очень жаль, Ратвен, правда. Это я виновата: я совершенно потеряла счет времени, но… вы не могли бы не кричать? — Она сама заметила, насколько устало звучит ее голос. — Мы разобрались с машиной, а потом Фасс поймал… запах? след?… того, кто на меня напал. Мы прошли по нему до Кэмден-тауна, и… Ну, короче, у меня на руках оказался один вымотанный демон и один серьезно травмированный безумный монах, и я забыла вам позвонить, извините.

— Вы заполучили одного?

Она услышала в трубке возбужденные голоса.

— Да. Изгнанник ордена. Он сказал, что его отлучили — видимо, потому, что при нашей прошлой встрече ему не удалось сделать все должным образом и убить меня.

— Он может говорить? — влез в разговор Крансвелл. — Наверное, мы смогли бы заставить его говорить.

— Будьте любезны, помолчите, Крансвелл, — проговорил Ратвен, уже почти не злясь. — В каком он состоянии?

— Ужасно обожжен, и к тому же его потом бичевали, и одному только Богу известно, с какими микробами он имел контакт… Но он восстанавливается, притом на удивление хорошо. Гораздо быстрее, чем должен бы. Сейчас он стабилен.

— Его можно перемещать?

— При необходимости. — Голоса у Ратвена в доме уже о чем-то спорили. — А что?

— Допросить, — объяснил Ратвен. Похоже, он тоже устал — устал и вымотан волнениями. Она ощутила новый укол стыда. — Я бы сказал, что нам троим было бы весьма интересно узнать, что ваш улов может поведать нам о «Мече Святости» и их планах. А Варни еще хотел бы поговорить с ним по поводу колотых ран.

— А если он ничего не знает? По-моему, он совсем потерял связь с реальностью. Не уверена, помнит ли он хоть какие-то подробности.

— Ну, мы хотя бы придумаем, что с ним делать. Как Фасс?

— Совсем без сил. Хотелось бы отправить его в постель: он сегодня слишком долго мерз под дождем, а потом еще ему пришлось переносить нас сюда. Причем не откуда-то, а из храма.

Она снова потерла виски, пытаясь вспомнить, когда в последний раз настолько уставала.

— А вы? — Голос Ратвена снова потеплел. — Нет, не отвечайте. Могу себе представить. Я за вами приеду. Если мы откинем спинку заднего сиденья «Вольво», то можно будет засунуть вашего нового друга на носилках, а я поностальгирую по тем временам, когда водил «Скорую» под бомбежками. Здорово, да?

Она невольно засмеялась — чего он и добивался — и сглотнула вставший в горле ком, вызванный внезапной волной симпатии.

— Это же неправда, да?

— Вы далеко не все обо мне знаете, дорогая моя. Идите и соберите все необходимое. Я скоро буду.

* * *

Грета не ожидала, что будет настолько просто устроить ее пациентов в видавший виды универсал Ратвена (который оказался того бледно-желтого цвета, какой свойственен только яичному ликеру и «Вольво»). Сама поездка прошла тихо, не считая кашля Фаститокалона: она сама всю дорогу просидела совершенно неподвижно и с закрытыми глазами, наслаждаясь тем, что в этой ситуации от нее больше ничего не требуется. Указания посторонних часто бесят, но иногда (как, например, сейчас) Грета смаковала ту анестезирующую изоляцию, которая при этом возникает. Ей не надо было думать, и это было похоже… ну, на то, как наконец садишься после многих часов работы: уходит громадная ползучая ноша.

Реальность вернулась в тот момент, когда они затормозили перед домом Ратвена, снова тяжелым грузом ложась на ее мысли и чувства. Ей придется защищать человека, который совсем недавно пытался ее убить, от разозленного вомпира и рьяных расспросов Крансвелла, и это будет…

Она мысленно переформулировала свое заключение с «мерзко» на «погано», а потом еще раз на «довольно сложно» — и этот процесс вызвал у нее тихий смешок из-за полной абсурдности ситуации в целом. Ратвен бросил на нее вопросительный взгляд.

— Это я так, — сказала Грета, борясь со сменившим смех желанием расплакаться. В голове возник образ балансирования на узенькой перемычке между двумя ущельями, но Грета оттеснила его, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — День был длинный, вот и все.

— Да уж. — Ратвен похлопал ее по руке. — Идемте. Надо вас покормить, а то цвет лица стал похож на мелованную бумагу. А этих двоих надо уложить.

Фаститокалон возмутился, что его внесли в список болеющих наравне с бывшим рядовым «Меча Святости», но его моментально заставили заткнуться.

* * *

Ближе к ночи, когда Ратвен приготовил ужин для нее и Крансвелла (в отношении пищи единственным правилом дома было отсутствие чеснока: порей и шнитт-лук в небольших количествах допускались, и оказалось, что вполне приличный соус болоньезе можно приготовить и без Allium sativum), Грета поделилась с ними своими предположениями относительно того, что увидела.

— Это ожоги от облучения, не химические… да и термальный ожог ни в каком случае такой картины не дал бы. В литературе упоминаются ожоги всего тела при падении в горячий источник с кипящей водой, однако картина не совпадает: у него ожоги не повсюду. Самые сильные — впереди, а некоторые участки на ногах и спине остались целы. — Она обвела взглядом слушающих, проверяя выражения их лиц. — Судя по тому, что он многократно упоминает голубой свет, я склоняюсь к теории, что это ультрафиолетовые ожоги, вызванные чем-то вроде неэкранированной сварочной дуги, или следствие длительного пребывания под ртутной лампой без внешней защитной оболочки. Картина соответствует длительному нахождению в позе на коленях лицом к источнику, возможно, держа сложенные ладони перед грудью. Самые сильные ожоги приходятся на лицо и шею, кисти рук и предплечья, нижнюю часть торса впереди и переднюю часть бедер. А еще он говорил не только о свете, но и о звуке. Гуле или жужжании. — Она замолчала и заправила волосы за уши. — Вопрос в том, какого черта такой источник ультрафиолета делает под землей и какое он имеет отношение к их доктрине «Убейте всех демонов»? И кстати, кто они такие и почему занимаются тем, чем занимаются? Но в основном мне хотелось бы понять, что, к черту, за все это ответственно.

Крансвелл накручивал на вилку остаток спагетти: рассказ на его аппетите никак не сказался.

— Голубой Божественный свет, — проговорил он с набитым ртом. — Чем бы он ни был, они подвергаются его воздействию специально. Может, как наказание? Типа власяницы и бичевания в качестве умерщвления плоти.

— О, святой источник ультрафиолета, очисти грехи наши? — спросила Грета скептически. — Не думаю, чтобы эти штуки существовали, когда возникала секта.

— Это вроде того фильма с Урсулой Андресс. — Он закончил наматывать спагетти, отправил их в рот и превратил оголенную вилку в указку. — Со Стейси Кичем: «Какой-то там бог-каннибал»[7]. Урсула с командой поддержки исследовала примитивный вулканический остров, набитый каннибалами, как вы сейчас, и обнаружила, что дикари поклоняются мертвецу с застрявшим в груди счетчиком Гейгера, считая, что щелчки — это звук мертвого сердца, которое продолжает биться. Предмет приобретает талисманную значимость. Культ.

— Но лампочка?.. — изумился Варни: интерес к предмету разговора заглушил легкое отвращение, которое ему внушали застольные манеры Крансвелла. — И тут ведь не суеверное племя каннибалов: они же… э… Доктор Хельсинг права, мы не знаем, кто они такие. Знаем только, что они могут писать соком чеснока на стенах чужих квартир длинные слова.

— Фанатичная вера способна толкнуть на довольно-таки странное поведение, — возразил Крансвелл. — Чего только люди не делают из-за веры, что это им велит Бог. Почему бы Богу не быть лампочкой? Он уже был смерчем и горящим кустом — если взять навскидку пару примеров.

— Стойте, — приказал Ратвен, вскинув ладонь и устремив взгляд куда-то в пространство с видом человека, пытающегося ухватить ускользающую нить воспоминаний. — Стойте. Метро, верно? Лондонская подземка. Там, внизу, масса электрических переключателей и тому подобного, чтобы регулировать работу всех систем.

— Думаю, служащие общественного транспорта заметили бы кучку безумных монахов, отбивающих земные поклоны перед плафонами, — фыркнул Крансвелл. — Все же это даже для Лондона странно.

— Помолчите. Я думаю. — Рука Ратвена, так и оставшаяся поднятой, осторожно как будто постучала по воздуху, словно пытаясь раскачать и высвободить то, что он пытался вспомнить. — Поезда и электрические рубильники… рубильники… Почти поймал.

— В детстве у меня была электрическая железная дорога. Прилагавшийся к ней трансформатор был такой кусочек дерьмеца: вечно перегре…

— Вот оно! — Ратвен хлопнул по столу так, что все подпрыгнули. — Извините. Вот что это мне напомнило. Когда вы сказали «трансформатор»! Я знаю, что это за голубой свет. То есть, по-моему, именно так. — Он одарил всех довольной улыбкой. — Больше ничего не соответствует всем параметрам: голубой свет и гудяще-жужжащий звук, и пары ртути, и ультрафиолетовое излучение, и… э… «талисманная значимость», как вы удачно выразились.

— Так что именно соответствует всем параметрам? — вопросила Грета.

— Ох, извините. Это вовсе не лампа, это ртутно-дуговой выпрямитель. Их ставили на электрические железные дороги, вот почему я о нем подумал. Выпрямители были стандартным элементом до… ну, годов до шестидесятых-семидесятых, когда стали использовать тиристоры. Жаль… Хотя, конечно, твердый элемент безопаснее и места занимает меньше. Сейчас в работающем состоянии их осталось очень мало: это музейные экспонаты, не говоря уже о токсичности.

— Я не понимаю, о чем вы, — раздраженно заявил Варни, говоря нарочито раздельно, а Грета с Крансвеллом бросили на него благодарные взгляды.

— Их еще использовали в кинопроекторах с угольными дугами: для дуги нужен постоянный ток, — продолжил Ратвен и только тут опомнился, заметив, что слушатели ничего не понимают. — Стойте, я сейчас покажу. — Он взял смартфон и провел быстрый поиск на Ютьюбе. — Вот один с электрической дороги в Мэне: его демонтировали всего несколько лет назад.

Все трое сдвинули головы, чтобы видеть экранчик: на нем шел видеоклип с чем-то удивительным, ужасающим и глубоко завораживающим.

Крансвелл смотрел через плечо Ратвена.

— Но это и есть лампа. С ногами.

Это и правда выглядело похоже: громадная стеклянная колба лампы, светящаяся голубым, с шестью ногами, торчащими из стенок прямо над основанием и немного напоминающими щупальца: каждая сгибалась под прямым углом, а потом уходила в графитовое гнездо и закрученную проволочную спираль. На дне ламповой колбы лежало озерцо ртути, по поверхности которой плясала ослепительно-яркая бело-голубая искра. Искра — слишком яркая, чтобы на нее можно было долго смотреть, — казалось, выписывает на жидком металле странные узоры, знаки, которые могли бы раскрыть свой смысл, если только достаточно долго наблюдать и следить за ними, что (несмотря на опасность) внушало желание попытаться.

Клип закончился, и никто не стал возражать, когда Ратвен включил его снова, увеличив громкость так, чтобы на фоне болтовни экскурсовода стало слышно, как это устройство гудит.

— Боже правый! — выдохнул Варни. — Кажется, можно не винить тех, кто решил, будто у этой штуки есть сверхъестественные способности. А для чего тут ноги?

— Аноды, — объяснил Ратвен. — Анод преобразует переменный ток в постоянный. По неким причинам, в которые я не стану вдаваться, пары ртути пропускают ток только в одном направлении. Это вроде клапана, который пропускает поток только в одну сторону.

— Поверю вам на слово, — заявила Грета. — Если это, по сути, громадная неэкранированная ультрафиолетовая лампа, она, наверное, способна нанести те повреждения, которые я видела. Если он подвергался ее воздействию… ну, достаточно долго.

Ратвен посмотрел на нее вопросительно. Она пожала плечами, не особо желая вдумываться.

— Это должны быть часы. Несколько часов.

— Как я и сказал, — вставил Крансвелл, — идет бдение, или покаяние, или еще что.

«Очищение», — подумала Грета с содроганием.

— Ультрафиолет стерилизует, — сказала она. — Он буквально бактерицидный. На самом деле так и стерилизуют предметы в лабораториях. Э… это и правда сходится. Выжигает бренное.

— Но как эта штука придает им… те сверхъестественные способности, которые мы видели? — нетерпеливо осведомился Варни. — Их глаза… как они могут видеть что-то, когда явно ослеплены?

Крансвелл кивнул:

— И как он делает так, что они еще и светятся голубым?

— А вот тут, по-моему, и начинается сверхъестественное.

Почти с комическим единодушием они оторвались от телефона Ратвена и обернулись к Фаститокалону, стоящему в дверях, — спавшему с лица, но сосредоточенному.

— Потому что не заблуждайтесь: они действительно сверхъестественные, — добавил он. — Рыбак рыбака…

— Ты зачем встал? — возмутилась Грета.

— Чтобы поделиться демонической точкой зрения. Нет, — добавил он, взмахивая рукой, — пожалуйста, без нотаций. Мне на сегодня их более чем хватило, и на разумную беседу я вполне способен.

Грета негодующе посмотрела на него, но только вздохнула и встала собрать посуду.

— Поставлю чайник, — сообщила она. — Раз уж мы устраиваем военный совет, то почему бы заодно не выпить хорошего чаю?

* * *

В туннелях — чернота. Никаких звуков, кроме капель воды и далекого рева вентиляторов, которые никогда не останавливают вращение, и периодического громыхания поездов, идущих в туннелях, что ближе к поверхности. Здесь, внизу, — только темнота и медленная капель: это невидимая вода терпеливо прокладывает себе путь сквозь трещины в цементе, протягивая молочно-белые пальцы новорожденной породы со сводов, разъедая искусственный камень понемногу, год за годом. Создания, которые используют эти туннели, не нуждаются в свете, чтобы видеть. Тут темно повсюду, кроме одного зала, но в этом единственном освещенном зале свет никогда не гаснет.

В стеклянной тюрьме танцующая точка бело-голубого сияния окружена холодным голубым светом, который превращает красное в черное, нескончаемо горит в неотступном мраке. Ровный атональный гул, сопровождающий свет, не меняется от его мерцающей интенсивности.

Внутри голубого свечения, внутри гула, за серебряными каплями конденсирующейся ртути, стекающими по стеклянным стенкам колбы, некая сущность ждет и размышляет.

Этой сущности не было в момент создания установки. На самом деле она находится здесь, в этой физической крепости из металла и стекла, всего несколько месяцев, найдя ее странно-уютным обиталищем. До этого она столетиями кочевала по самым разным сосудам: оружию, драгоценным камням, живым существам, разумам людей. Переплетаясь с их мыслями, идеями и грезами, незамеченная и неявная, она наблюдала из темноты в их глазницах. Время от времени она говорила с ними устами оракулов или голосами богов и идолов у них в голове, порой только шептала им слова в ночи, роняла семена, дававшие странные всходы.

Она пребывала на земле уже очень давно, эта бесформенная бестелесная сущность: она — ровесница самого мироздания, оставшийся незамеченным фрагмент бытия, подобный обрезкам на полу закроечной, и время от времени она засыпала на века, но сейчас снова бодрствует.

Бодрствует — и голодна.

Ее предназначением было и осталось поглощение, пожирание — и все беды, которые она создавала во все периоды цивилизации и до начала самой цивилизации, были нужны только для того, чтобы порождать ненависть и страх, утоляющие ее нескончаемый голод. Она подгоняла ход истории под свои нужды, раздувая волнения, провоцируя конфликты, разворачивая потенциально мирные соглашения в сторону агрессии, снова и снова.

Она вселилась в гадюку, которая укусила рыцаря короля Артура в Камлане, начав последнюю битву, овладела сердцами и умами тех, кто поджег библиотеку в Александрии. Когда монголы захватили Багдад в 1258 году и воды Тигра стали черными от чернил погубленных книг и красными от крови погубленных людей (девяносто тысяч погибших), она пировала. Однако она способна концентрировать свое внимание гораздо более прицельно, и часто самые любимые ее блюда оказывались приправлены тем глубоким страхом, который порождается делами рук одного человека, — оцепенением, которое охватывает город при череде громких и таинственных убийств. Она находит некое удовлетворение от столь тонкой и тщательной работы.

А паутина из нитей, которые она соткала и протянула по этому городу через сердца и умы, через темные дыры под землей, с помощью пылкой веры, почти завершена. Возможно, приходит время эндшпиля, время питаться.

Вера этих фанатичных богопросителей, в чьем готовом культе сущность устроилась, словно новый король, занимающий захваченный трон, оказалась на удивление питательной и жирной. Оказалось, что они идеально подходят для ее целей: группа мужчин, только-только объединившаяся в крошечную секту с намерением следовать примеру давно забытого тайного общества. Они были совсем обычными, хоть и очень активно поклонялись своему пониманию Бога.

Сущность с самого начала была весьма ими довольна: их рьяная вера была необычной и вкусной. Поначалу она только наблюдала, затем начала влиять на этих верующих, входя в их души и умы, делясь с ними крохами своей огромной, неизмеримой силы, делая их при этом не совсем людьми. Теперь их вера переродилась из преданности в бездумное сумасшествие, которое само по себе достаточно пикантно, однако сущности нужнее бесформенный ужас — тот концентрирующийся страх, который ее мелкие полусоздания творят в городе наверху. Всеобщий страх, вызываемый убийствами, и яркие сладкие всплески, возникающие всякий раз, как кто-то обнаруживает наблюдение… преследование… двух точек голубого света. Смерти чудесны, но страх намного лучше. Она намеревалась растянуть этот процесс еще на какое-то время, но возможно, час уже настал.

Столь питательная и чудесная концентрация боязни в городе создалась не только благодаря убийству обычных людей, что само по себе стало бы достаточно хорошей наградой за все усилия сущности, однако время от времени у нее появлялась возможность вкусить более редкий и крепкий напиток. Ужас живущих сладок… А вот ужас мертвых — настоящий деликатес.

Когда она только устроилась на этом месте и начала подбирать себе инструменты, у нее не было намерения тратить силы и внимание, необходимые для того, чтобы заняться немногочисленной группой городских чудовищ. Чудовища существовали всегда — это неизменный факт. Обычно требовалось слишком много усилий, чтобы управлять ими, воздействовать на их разум так, как можно воздействовать на короткоживущие и более яркие сознания, окружающие их, однако на этот раз ей попалась маленькая команда — инструмент! — оказавшаяся удивительно удобной для подобного скачка. Сущность весьма горда. Вооружившись своими милыми отравленными ритуальными игрушками, они, ведомые ею, весьма успешно напрямую атакуют чудовищ и преследуют тех людей, которые, видимо, имеют для чудовищ какую-то ценность. Пьянящий букет сверхъестественного страха испытывать приятно: он действительно гораздо лучше утоляет ее бесконечный голод… так, как ничто уже очень давно его не утоляло.

Когда главный прислужник сущности обнаружил, что отлученный все еще жив, что лекарка чудовищ, которую отверженный не сумел убить, доставила то, что осталось от их изгнанного брата, в безопасное место, он пришел в ярость, пылал ненавистью, сверкал сладчайшей решимостью исправить эту ошибку.

То, что эта женщина должна умереть, было понятно с самого начала: она оказалась до странности нужной чудовищам, так что ее убийство распространит среди городских немертвых волну не только страха, но и отчаяния, и сущность очень на это рассчитывала. Молодой человек, укравший книги, был гораздо менее важен, так что казалось достаточным его просто напугать.

Питательный, пьянящий гнев главного прислужника, вызванный провалом первой попытки избавиться от той женщины, немного отвлек сущность от ее голода — но ненадолго. Теперь она тянется к разуму прислужника — к алому сумбуру глубокой и пылкой веры, который представляется сущности прекрасным, — и легонько его подталкивает. Ждать приходится недолго: вскоре мужчина уже оказывается в ее зале — в комнате странного талисмана, который стал ее обиталищем, — и падает на колени в слепящем свете. В подобной домотканой сутане с капюшоном он мог бы стоять на коленях перед самыми разными алтарями прошедших столетий. Этот зал — такое же святилище, как и любой собор из камней, золота и ярких витражей.

«Подойди ближе, — произносит сущность у него в голове. Покрытое рубцами лицо и пустые неослепленные глаза прислужника устремлены на нее, полны благоговения. — У меня есть дело для тебя».

— Да, Господь мой, — откликается он шепотом, еле слышным на фоне бесконечного гула, — я больше Тебя не подведу.

«Знаю. — Голос звучит мягко. — Я сделал тебя служителем Бога, мстителем, карающим заслуживших Мой гнев. Твоя душа чиста, на твоих устах имена Бога, в руке твоей — разящий огромный и крепкий меч».

Говорить оборотами и ритмами, которых ожидают инструменты, всегда было легко. У сущности талант к языкам, так что играть роль очень специфического Бога этих людей оказалось совсем нетрудно. За тысячелетия она побывала многими богами. Множеством.

Прислужник низко перед ней склоняется. На залитом голубым светом лице блестят слезы.

— Да, Господи. Благодарю тебя, Господи. Каков будет Твой приказ?

В его голосе звучит такая радость!

«Пусть они сгорят в огне, — говорит голос внутри света. — Разожги огонь, и пусть в этом пламени сгорят злые, сосущие кровь, и их слуги, вор и шлюха Дьявола, и демон, и отлученный. Пусть их всех пожрет огонь. Нет ни тьмы, ни тени смертной, где могли бы спрятаться творящие беззаконие».

Он горячо кивает.

— А пожар не распространится, Господи?

«Пусть распространяется. — Сущность позволяет легкому удовольствию и веселью проникнуть в свой голос. Ах, как давно она не палила дотла целый город, как давно не питалась настолько хорошо! Все получится даже лучше, чем ожидалось: преданность ее инструментов делу очищения этого мира от зла чудесна и на удивление совпадает с ее собственными целями. — „Я отвернулся от этого града за его злые деяния, а не за добрые, и отдаю его в твои руки“, — говорит она словами книги, которую он штудировал всю жизнь. — Ты сотрешь его с лица Земли, сожжешь огнем его башни и все, что в них. Пусть он распространится. Пусть смерть падет на них, и пусть они отправятся прямо в Ад, ибо грех живет в их домах и среди них».

— Когда это надо сделать?

Сущность задумывается.

«Сначала призови братьев от их дел, и пусть они подготовят себя молитвой и медитацией. Когда время настанет, я дам вам новые поручения. — Теперь голос стал еще теплее: искренне довольный, полный предвкушения. — В конце седьмого дня, дня, посвященного Богу. Моя воля непреложна, и вы — все вы — познаете покой».

Глава 11

Когда Грета проснулась, полностью одетая, но без обуви, на тумбочке у кровати обнаружилась прислоненная к стакану воды записка: «Простите за вольность. Р.».

Она села — это движение вызвало серию потрескиваний в позвоночнике — и поморщилась. Если тебя относят в постель, как ребенка, который вовремя не лег спать, это, конечно, предпочтительнее, чем всю ночь оставаться там, где задремала, за обеденным столом, однако от чувства неловкости не избавляет. Но она хотя бы держалась дольше Крансвелла, который отрубился прямо на середине все более невнятного разговора с Фассом насчет того, что входит или не входит в бинарную систему равновесия Небес и Ада.

Шести часов сна было определенно недостаточно, чтобы компенсировать прошедшие несколько дней, но они хотя бы позволили ей чуть лучше соображать и немного отодвинули усталость и тупой неопределенный страх.

Она спустила ноги с кровати и, с трудом встав, прошлепала к окну, где увидела, что дождь прекратился и сквозь тучи даже пытается пробиться бледный водянистый солнечный свет. Чуть взбодрившись, Грета отправилась проведать своего последнего пациента, а у постели обожженного монаха обнаружила Ратвена: он читал, ослабив узел вчерашнего галстука и закатав рукава рубашки. Даже несколько прядей волос выбились из его обычно аэродинамически безупречной прически и падали ему на лоб. Она вдруг испытала совершенно нелепое сожаление, что не умеет рисовать: так ей захотелось запечатлеть увиденное на бумаге: «Дракула по-домашнему».

— Я тут дежурю с трех утра, — сообщил он, не поднимая на нее взгляда, пока не отметил место, на котором остановился. — Ухудшений не было. Он два раза просыпался, просил воды и много бормотал про проклятие, нечестивицу и вечные муки, а потом снова засыпал. Если это именно сон. Беспамятство, сон — не знаю.

Грета подошла и положила руку Ратвену на плечо.

— Спасибо, — сказала она. Спустя секунду он накрыл ее руку своей и адресовал ей улыбку. Улыбка оказалась почти не усталой. Лицо у него было не совсем бесцветным: губы чуть розовели. — Вы меня восхищаете, Ратвен. Спасибо, что приглядели за ним, несмотря…

— Несмотря на все, — договорил он за нее. — Ну… да. Стараешься, конечно. Делаешь, что можешь. Я выходил поесть, после того как вы отключились, так что первым дежурил Фасс, а когда вернулся домой, отправил его спать. Варни, по-моему, не был уверен в том, что посреди ночи не почувствует желания его прикончить, так что благоразумно остался в стороне.

Что-то ее беспокоило.

— А на чем мы все-таки остановились вчера? Я помню разговор о сущностях, которые не принадлежат ни Богу, ни Дьяволу, и как вы пытались объяснять мне и сэру Фрэнсису электронику… безрезультатно.

— Это более или менее все. После того как вы задремали, Фасс немного рассказал мне про свое понимание магии: он говорит, что она работает очень похоже на электромагнетизм. Достаточно похоже, так что имеются… законы и уравнения — вещи, объясняющие ее процессы. При иных обстоятельствах мне бы захотелось узнать об этом побольше. — Он пожал плечами. — Смысл в том, что у физики и магии есть общая территория, а это заставляет меня думать, что, возможно, нечто, превратившее этого беднягу в то, чем он стал, использует выпрямитель и испускаемое им излучение для передачи своей силы. Так, как работает радиопередатчик.

Грета удивленно выгнула бровь:

— Оно использует ультрафиолет, чтобы управлять ими?

— Вроде того. Радиопередатчики кодируют информацию с помощью модуляции амплитуды или частоты несущей волны. По моей гипотезе, эта штука — чем бы она ни являлась, которая и есть разум, стоящий за всеми нападениями, — изменяет выходной сигнал выпрямителя с помощью магии, так что он может прямо воздействовать на людей, оказавшихся рядом.

— А разве такое возможно? — спросила Грета, жалея, что так плохо разбирается в физике.

— Не знаю. Мне это кажется относительно правдоподобным, но, когда Фасс проснется, мы сможем это подтвердить.

— Готова спорить, что он будет рад об этом поговорить. Но, по сути, эти парни из «Меча Святости» получают от своего идолопоклонничества нечто реально ощутимое, а не только приятное чувство фарисейского самодовольства?

— Да, — подтвердил Ратвен. — Они превращаются в инструменты.

Он закрыл глаза, а потом медленно открыл их снова. Цвет казался очень светлым при этом освещении, и обведенные черной каймой радужки были холодными и прозрачными, словно серебряные чашечки льда.

— Представьте себе, что вы молились всю жизнь, — продолжил он, — что вас учили молиться, приучили верить, что вы должны возносить молитвенные хвалы и не ждать, что вас когда-либо благословят ответом, что ожидать чего-то в ответ — это греховное высокомерие, но вот однажды какой-то тихий голосок, еле слышный голосок, все-таки отвечает. И вы верите ему, любите его и преклоняетесь перед ним, как вас учили делать всю вашу жизнь… А он показывает вам в мыслях удивительные вещи и забирает у вас страх и боль. И учит вас, как изготавливать какие-то вещи… и куда идти… и что делать с мертвыми и немертвыми при помощи этих вещей, когда вы придете на место.

Голос Ратвена был полон яда. Грета изумленно заморгала.

— Вам… вам это глубоко ненавистно, да?

— Да, — ответил он и встал, забрав свою книгу. — Мне это глубоко ненавистно. Извините, я пойду поставлю чайник и проведаю гулей.

Она безмолвно отступила, чтобы дать ему пройти.

Ратвен редко говорил о своем далеком прошлом, однако Грете было известно, что он жил и умер в конце шестнадцатого века — во времена, когда в этой части мира вера в виде какой-то формы христианства была практически всеобщей. Грете показалось вполне вероятным, что он гораздо лучше нее способен понять взгляд на мир с точки зрения «Меча Святости».

Она сама придерживалась агностических взглядов относительно существования божеств. Наличие множества сверхъестественных созданий было для Греты очевидностью, а вот то, что всем командует некий всесильный и благосклонный творец, казалось не столь убедительным — в свете хаотичности и неорганизованности Вселенной. Не испытывала она и желания молиться или посещать церковные службы, хотя в принципе не считала делающих это людей глупыми или заблуждающимися: просто это было той частью их жизни, которую она не разделяла. Попытаться представить себе, каково это — искренне что-то исповедовать, иметь истинную и честную веру, — было довольно трудно. А представить себе, каково верующему услышать голос Бога, — практически невозможно.

Видя, насколько сильное отвращение Ратвен испытывает к сущности, которая так использовала веру людей, Грета даже порадовалась, что ничего об этом не знает.

Она не без труда прогнала эту мысль и сосредоточилась на лежащем на кровати мужчине. То, что ей самой позволили проспать всю ночь, внушало оптимизм: Ратвен или Фаститокалон разбудили бы ее, если бы состояние пациента ухудшилось. Действительно, он чувствовал себя даже лучше, чем она ожидала, так что Грета снова вспомнила, как порез зажил до блестящего розового шрама у них с Анной на глазах. «Творящий это с людьми заботится о своих инструментах, — подумала она. — В некоторой степени».

«Интересно, знает ли эта сущность о том, что он здесь».

Грета тут же пожалела, что об этом подумала. Она сменила капельницу, постепенно восполнявшую потерянную жидкость, сделала еще один укол антибиотика и проверила повязки на ранах, заживление которых значительно продвинулось за последние двенадцать часов. Она как раз меняла одну из повязок, когда его глаза открылись: узкая щелка голубого света.

— Снова с нами? — негромко спросила она. — Ратвен сказал, что ночью вы вели себя довольно тихо.

Щелки стали шире: она увидела, что его погубленные глаза двигаются, следя за ней. Как врач, она прекрасно знала, что он никак не может видеть ничего, кроме размытых областей темноты и меньшей темноты, да и то вряд ли, — и тем не менее он смотрел прямо на нее.

Господи, какая жуть!

Грета постаралась сохранить профессионально-бесстрастное выражение лица, которое было настолько привычным, что помогло ей почувствовать себя увереннее. Спустя секунду он попытался что-то сказать, потом облизнул потрескавшиеся губы и со второй попытки выдавил из себя:

— Где?..

— Вы в безопасности. Вы в безопасности, и никто не будет причинять вам зла, — сказала она и потянулась за стаканом воды, стоявшим на тумбочке. Кто-то (надо полагать, Ратвен) отыскал гнущуюся соломинку, чтобы удобнее было пить, и у Греты сердце защемило от острой симпатии при виде такой заботы. Она подала стакан монаху, и жуткие глаза снова прикрылись от облегчения — или, может, даже от удовольствия. А потом он чуть вздохнул — слабый и хриплый тихий звук показался ей невероятно усталым.

Она отставила стакан. На этот раз его глаза открылись полностью, устремились на ее лицо — и Грете показалось, что она ощущает, как голубой свет прикасается к ее коже… а глаза расширились в явном узнавании. Он издал неприятное горловое клокотание и отпрянул.

— Ты, — сказал он еле слышно. — Я тебя знаю. Грешница, чей день пришел.

— Да, знаю, — отозвалась Грета, ощущая себя тысячелетней старухой. — Не страшно. Я знаю. Тебя послали от меня избавиться.

— Воздайте им… по делам их… и по греховности их стремлений, — прохрипел он. — Ибо огнем и мечом своим… станет Господь увещевать всю плоть… и множество нечестивцев погибнет.

Ничего не говоря, она смотрела на него, а он поморщился и закрыл глаза, словно от упрека, и продолжил:

— Но когда праведник… отворачивается от праведности… и творит беззакония, и поступает по всей… мерзости грешника, останется ли он жив?

— Не знаю, — мягко ответила Грета.

Слова показались ей знакомыми, словно она уже их слышала, и не один раз. Он повернул голову на подушке в медленном и явном отрицании.

— Все его благочестие… все его дела… будут забыты: в своем отступничестве он отступился… и в своем грехе согрешил… и в них он умрет.

Очень давно у Греты с отцом была такая игра: надо было вести настоящий разговор, используя только цитаты из книг и пьес, и кто первым не мог подобрать строчку — любую строчку, — чтобы продолжить обсуждение, признавал себя проигравшим. Грете, которая очень рано начала жадно читать, эта игра нравилась гораздо больше, чем «Скраббл». Ни она сама, ни Уилферт почти не использовали цитаты из Библии, так как не имели запаса заученных фраз, но, глядя на лежащего пациента, Грета подумала, что имеет дело с очень опытным участником такой игры.

— Вы не сотворили беззакония, — сказала она ему не без сочувствия. — Пусть вы и собирались меня убить, но вы этого не сделали. Значит, вы избежали этого смертного греха. Нарушение закона… ну, вы ведь вскрыли дверь моей машины, но, думаю, это к делу не относится. Мы нашли вас в церкви, я и мой друг, и доставили сюда, чтобы лечить ваши раны.

Казалось, это поставило его в тупик: он растерянно смотрел на нее.

— Наверное, я в какой-то степени грешна, — добавила Грета. — Большинство людей такие. Но в целом я считаю, что это ваши братья творят беззаконие — если это они убивают людей. «Иные грехи говорят; убийство вопит. Водная стихия увлажняет землю, — добавила она, не удержавшись, — но кровь взлетает вверх, орошая Небеса».

Он только моргнул.

— Сочинения Джона Вебстера, «Герцогиня Мальфи».

Он опять заморгал, и Грета невольно улыбнулась.

— Это я серьезно, — подтвердила она. — Если они вас вышвырнули, то вам же лучше. Они… не вершили дела Господни.

Казалось, он совершенно сбит с толку.

— Земля… полна прелюбодеев, — сказал он после паузы, словно подыскивая плохо выученные слова. — Из-за хулы… земля скорбит… чудесные дикие уголки иссушены… и они избрали путь зла, и их власть… дурная?

Он чуть повысил голос в конце, в вопросе.

— Ну, кругом много прелюбодеев, — согласилась Грета, — и в целом много плохих людей. Люди лгут, и мошенничают, и крадут, и совершают убийства, и ведут войны, и отказываются помогать тем, кто нуждается в помощи. Но это не значит, что вам надо идти и убивать их и декламировать стихи из Библии в качестве оправдания своих действий.

— Но… — Выражение его лица менялось. Грета наблюдала. — Но враги Господа погибнут, и творящие беззакония будут рассеяны.

— Полагаю, Господь с этим разберется, когда сочтет нужным, — заявила она. — А вот вам еще одно: «Лицемерие ткется из тончайшей нити». Вам не кажется, что это некое… извращение: ходить и творить смертные грехи, чтобы очистить мир от греха и зла?

— Нам повелели, — сказал он. — Глас Божий.

Она кивнула.

— А что, если это не он? Что, если это не Бог, а нечто другое?

Он сморщился (что наверняка было больно при таких ожогах) и решительно покачал головой:

— Это богохульство.

Хорошо хоть игра в цитаты прекратилась.

— А что, если это нечто, притворяющееся Гласом и заставляющее вас делать за него всю грязную работу?

— Нет! — снова воскликнул он горестно, а потом уже тише повторил: — Нет…

Грета отодвинулась, не желая на него давить прямо сейчас.

— Неважно, — сказала она мягче. — Как я уже сказала, здесь вы в безопасности, и мы о вас позаботимся, пусть они и изгнали вас из своих рядов. Не надо сейчас об этом тревожиться.

— Отлучили, — промямлил он, но явно с меньшими страданиями.

— Ладно, отлучили. Я понимаю, что для вас это важно, но для нас это ничего не меняет. Мы вам в любом случае поможем.

Он поднял на нее взгляд, и, несмотря на жуткую голубую пустоту его глаз, Грете показалось, что на его лице промелькнуло нечто, похожее на надежду, хотя уже в следующую секунду там отражались только боль и горе. Ей подумалось, что ему и правда не могло быть больше двадцати пяти.

Когда он заговорил снова, голос изменился: он больше не принадлежал тому, кто играет какую-то заученную роль. Теперь говорил усталый, травмированный и испуганный человек.

— Все болит. Где мы?

— Набережная Виктории, — ответила она. — В доме, который принадлежит моему хорошему другу. Я сейчас дам вам болеутоляющее.

— Набережная. Челси, — сказал он.

Грета недоуменно моргнула.

— Тот же берег, правильно.

— Челси, — снова повторил он. — Что-то про… Челси. Не могу вспомнить…

— Ничего страшного, — успокоила Грета. — Не напрягайтесь. Все еще вспомнится.

По крайней мере, она на это надеялась. Хотелось надеяться, что он вспомнит какие-то детали, которые окажутся более полезными. Еще один тихий вздох — и та рука, которая была повреждена меньше, приподнялась и потянулась через кровать к ней. Грета застыла на месте и позволила горячечно-жарким пальцам найти ее руку, коснуться и сжать ее.

— Холодные руки, — сказал он. — Я горю. Не… не заставляйте меня возвращаться. Я не вынесу, не вынесу тот гул…

— Им вас не найти. Здесь вы в безопасности, — пообещала она, хотя и не была в этом твердо уверена.

Будут ли они все здесь в безопасности на самом деле, если «коллеги» этого человека — или та штука, которая ими управляет, — узнают о его местонахождении?

— Кто был… — его дыхание участилось, — мужчина. Белое лицо, черные волосы. Дал мне воду.

— Не волнуйтесь, — сказала Грета, стараясь наполнить свой голос спокойствием. — Все в порядке. Это был Ратвен. Мы в его доме.

— Демон?

— Нет, просто вампир.

Казалось, это поставило его в тупик.

— Нечисть! Дух мертвого, демона!

— Ну, все зависит от вашей точки зрения, — начала было она, но он слабо сжал ее руку, и она заткнулась.

— В… опасности.

— Что? От него? Уверяю вас, тут вы попали колом в небо…

— Нет! — Теперь его голос стал чуть раздраженным и гораздо более уверенным. — Он в опасности. Вы… все… все вы. Они хотят вас убить.

Грета воззрилась на него — исковерканное собрание шрамов в форме мужчины, — и к ней снова вернулась та неприятная мысль: что еще смотрит на нее из-за этого лица?

«…Хотят вас убить».

— Нам нужна ваша помощь, — сказала Грета, отмечая, насколько жалко звучит ее голос. — Прошу вас. Расскажите мне, что знаете.

— Не могу вспомнить, — ответил он, зажмуриваясь. — Не могу… Голубой свет, и гуденье, и оно… Господь, Глас Божий рек ему…

— Кому?

— Брату. Брату… Иоанну?

Попытка вспомнить давалась ему тяжело. Грета прикусила язык, прекращая расспросы.

— Ладно. Пока забудьте об этом, — посоветовала она. — Просто отдыхайте, хорошо? Вы здесь в безопасности. Мы вас защитим.

Казалось, он хотел возразить — но замолчал, тяжело дыша. Грета встала и обошла кровать, чтобы добавить ему в капельницу дозу болеутоляющего. Вскоре его лицо расслабилось: лекарство подействовало.

У нее появилась идея насчет того, как помочь ему вспомнить все, что им необходимо узнать, но для этого нужно заручиться содействием сэра Фрэнсиса Варни, а она отнюдь не была уверена в том, что им можно на это рассчитывать. Грета не раз ловила на себе странно-пристальный взгляд Варни: хотелось надеяться, что он не питает вражды к людям, оказывающим бывшему служителю «Меча Святости» медицинскую помощь, объединяя их с самими членами этого ордена. Если верить тому ужасному бульварному романчику, в прошлом Варни без колебаний убивал тех людей, которые ему досаждали, — или как минимум серьезно их травмировал. Говорилось, что в какой-то момент он в приступе ярости случайно прикончил собственного сына, — ей хотелось надеяться, что этот пристальный взгляд не является показателем близкой опасности.

Этот взгляд определенно отличался от того, как на нее смотрели Ратвен и Фаститокалон. Она сама толком не могла определить, как относится к этому.

Грета отмела эти мысли и просто осталась сидеть, наблюдая за своим безымянным пациентом и стараясь избавиться от ощущения, что какие-то невидимые силы все стремительнее выходят из-под контроля.

Она не могла бы сказать, сколько времени прошло, когда Крансвелл похлопал ее по плечу, заставив подскочить на месте.

— Извини, — сказал он. — Мне велено с ним посидеть. Если он очнется, можно задавать ему всякие вопросы?

В отсутствии у Крансвелла всяких внутренних тормозов было нечто успокаивающее.

— Нет, нельзя, — ответила она, вставая со стула. — Ты можешь задать ему несколько вопросов, но на самом деле ему сложно вспомнить что бы то ни было, помимо голубого света и того, что ему больно. Он хотя бы ушел от стадии библейских цитат, но говорит не слишком вразумительно. А еще он что-то упоминал про Челси. Я хочу попросить Варни его загипнотизировать.

— Варни — гипнотизер? Он показался мне просто меланхоликом.

— Десять очков за умное слово, но все вампиры имеют к этому некоторые способности. На самом деле я не знаю, как это действует, — это называют «подчинением», но довольно похоже на гипноз, чтобы быть полезным в сходных ситуациях. Ты, наверное, видел, как это делает Ратвен: зрачки у него начинают ритмично пульсировать, а тот, кто смотрит ему в глаза, становится таким рассеянно-улыбчивым. Ощущение такое, будто у тебя голова заполнена теплыми розовыми облаками.

Она один раз попросила Ратвена проделать это с ней — исключительно из научной любознательности, а потом еще раз, когда ее мучила жуткая мигрень, которая прошла на редкость стремительно. Подчинение, конечно, было охотничьим приемом, однако Грета не сочла нужным напоминать об этом Крансвеллу.

— Короче, — добавила она, — Ратвен это умеет, но далеко не так хорошо, как, по-моему, должно получаться у Варни, потому что… ты ведь видел его глаза? Они буквально зеркальные. Отлично описаны сочетанием «полированное олово». Хочется надеяться, что он согласится попытаться.

— Почти уверен, что он не откажет, если просить будешь ты.

Грета хмуро на него посмотрела:

— И как это надо понимать?

— Просто как наблюдение, — ответил Крансвелл, поднимая обе руки в жесте примирения. — По-моему, высокий мрачный брюнет на тебя запал, доктор.

Грета воззрилась на него, чувствуя, что у нее горят уши.

— Глупости, — заявила она. — Нет, конечно! Я вообще не в его вкусе: без кружевных ночных сорочек и обмороков. Известно, что ему нравятся дамы, которые прижимают к белоснежной груди простыни и обескровленными губами лепечут «вомпир, вомпир», а во мне нет и капли гламурности. На завтрак что-то найдется?

Крансвелл странно посмотрел на нее.

— У нас остались только тосты и хлопья «Уитабикс». Кому-то придется отправиться за продуктами — и это буду не я.

— Да, ты будешь сидеть здесь и присматривать за нашим другом, и не станешь устраивать ему допрос с пристрастием, если он очнется и сможет связно говорить.

— Ладно, ладно, — проворчал Крансвелл, садясь у кровати. — Умеешь ты испортить… довольно нелепую ситуацию, если задуматься.

— Стараюсь не задумываться. Чуть позже принесу тебе чаю.

Когда она вышла на кухню, Варни сидел там за столом, смотрелся он совершенно неуместно, потому что… ну, Варни везде выглядел бы неуместно, не считая, пожалуй, продуваемой ветром вершины холма или разрушенного замка. Трудно было представить его себе не выглядящим в высшей степени театрально.

А вот волосы у него стали заметно темнее. Ей надо будет еще раз справиться в источниках относительно этого проявления, однако оно всегда расходилось с общим улучшением здоровья.

А Крансвелл — дурень.

Сейчас Варни обхватывал изящными пальцами одну из керамических кружек Ратвена, и в воздухе висел густой запах крови, отдающий железом. Видимо, ночью Ратвен прихватил обед для своего гостя, так что Грете можно было вычеркнуть этот пункт из списка своих забот. К запаху крови быстро привыкаешь, но надо признать, что поначалу он всегда немного отталкивает.

— Доброе утро, — поздоровалась она, садясь и протягивая руку к хлебнице.

Варни наблюдал за тем, как она мажет несколько зачерствевший кусок тоста маслом с таким вниманием, которого, по его мнению, это действие не заслуживало. Через пару секунд он поставил кружку на стол.

— Похоже, настроение у вас неплохое, доктор. Надо понимать, вашему пациенту лучше?

Грета подняла на него взгляд.

— Да, немного. Что бы на него ни… воздействовало, что бы ни отвечало за его глаза и так далее, оно по-прежнему помогает ему восстанавливаться, несмотря на то, что его вышибли из ордена. Сначала он еще твердил про нечистоту и греховность и говорил словами Писания, но это вроде бы прошло.

Она поморщилась: разговор с монахом не прибавил ей спокойствия.

— Ему трудно вспоминать, что с ним случилось, — не считая того, о чем мы и так знали: голубой свет, шум и отлучение. По правде говоря, я подумала, не откажетесь ли вы его «подчинить», сэр Фрэнсис? Так мы могли бы узнать у него больше конкретных фактов — и, думаю, ему было бы спокойнее, если бы он смог все вспомнить. Даже если это будут жуткие вещи.

Варни изумленно моргнул — два ее крошечных отражения мелькнули у него в глазах.

— Я?

Она выдержала его взгляд, хоть это и оказалось непросто.

— Если вы не возражаете. То есть я вполне понимаю вашу неприязнь, он и правда входил в ту группу, которая на вас напала, но…

— Я… э… Наверное, я мог бы попытаться, хотя почему вы решили обратиться ко мне, когда лорд Ратвен вполне способен… право, не понимаю.

Он отвел взгляд. Скулы чуть порозовели, и он произнес слово «лорд» (она знала, что он старается его избегать, потому что это смущает Ратвена, но для этого ему приходилось делать сознательное усилие). Перед ней вдруг оказался смущенный вомпир (через букву «о»)… Такого Грета еще не видела. Он казался… другим. Не таким недоступным.

— Мне просто кажется, что у вас результаты будут лучше, — объяснила она. — Это подождет до того, как он сам проснется: я не собираюсь выдергивать его из спокойного сна для допроса, но я была бы очень благодарна, если бы вы попробовали.

— Конечно, — пообещал Варни и поспешно допил кровь.

* * *

По правде говоря, к этому моменту Варни принял решение (уже в который раз) уйти из особняка и держаться со своими неудобными и совершенно неуместными чувствами подальше, но чуть раньше Ратвен отвел его в сторонку и напрямую попросил остаться. «Мне кажется, вы нам понадобитесь, — сказал он. — И скорее рано, чем поздно».

Это, конечно, была чепуха: в Варни никогда никто не нуждался, как никто не нуждается в инфлюэнце или еще каком-то неприятном и выматывающем состоянии, но он вынужден был признать, что слышать эту ложь было приятно. Это было приятным обманом, а Ратвен — приятным хозяином дома.

Варни смотрел, как Грета деловито поглощает тост, — и вынужден был отвести взгляд, когда она без всякого стеснения начала слизывать с пальцев джем. «Я не собираюсь выдергивать его из спокойного сна для допроса», — сказала она. Белая марлевая нашлепка казалась очень яркой в теплом освещении кухни.

Невольно он спросил вслух:

— Почему вы это делаете?

Грета посмотрела на него:

— Делаю что? — уточнила она с набитым ртом.

Варни ужасно смутился, но заставил себя продолжить:

— Почему вы… помогаете таким, как это существо наверху? Ведь он убил бы вас, если бы смог.

Она отложила недоеденный тост.

— Это моя работа.

— Но почему вы ею занимаетесь?

— Потому что кому-то надо это делать. — Грета пожала плечами. — Поблизости найдется не так уж много сверхъестественных врачей… по правде говоря, нас вообще мало… А потребность никуда не девается.

— Но ведь он — враг, — не отступился Варни. — Я мог бы… наверное, понять мотивы, побуждающие помогать пациентам, относящимся к группе совершенно бесправных, но он ведь не пациент, он — вражеский пленник.

— Во-первых, — заявила Грета, подняв палец, — это не совсем точно: его официально выгнали из их гаденького клуба убийц. А во-вторых, не имеет значения, кто он: ему нужна помощь, а я обучена предоставлять помощь и, если уж на то пошло, давала клятву оказывать необходимую помощь всегда и при любых обстоятельствах. Это не всегда невообразимо приятно, но такова моя работа.

— И вы за нее взялись, хоть и знали, что она за собой повлечет.

— Да. — Грета отодвинула тарелку, глядя ему прямо в лицо. — Сначала это было работой моего отца, но я всегда знала, чем хотела бы заниматься. Оставалось только этого добиться.

Варни почувствовал, что у него сжимаются кулаки.

— Но мы же чудовища! — выпалил он и вынужден был закрыть глаза.

Это прозвучало так инфантильно!

Она так долго не отвечала, что он осторожно открыл один глаз, проверяя, не ушла ли она вообще, — но она по-прежнему сидела за кухонным столом и казалась безмерно усталой. Варни внезапно ощутил прилив глубочайшего отвращения к самому себе.

— Вы не люди, — сказала она наконец, — но вы народ. Все вы. Гули, мумии, кровопитающие, оборотни, баньши, курганники, буки — все, кто обращается ко мне за помощью, все, кто ждет ее от меня. Все вы — народ и достойны врачебной помощи, что бы вы ни делали, сейчас или раньше, — и вы достойны возможности обращаться за этой помощью и получать ее без риска для себя. То, что я делаю, — необходимо, и хоть это никоим образом не легко, это все-таки именно то, чем мне больше всего на свете хочется заниматься.

Варни вперился в столешницу так пристально, будто она могла дать понятные ответы. Он сознавал, что в его собственной жизни ничего необходимого нет, — включая и его самого.

— Не знаю, что с этим делать, — проговорила Грета совершенно другим тоном, и он поднял взгляд. — Со всем этим. С нападениями. С безумными монахами. То, что происходит, я не могу исправить, а я… боюсь, что не привыкла иметь дело с такими ситуациями.

— По-моему, вы справляетесь на удивление хорошо, — возразил Варни.

— Я совершенно к такому не готова. Единственное, что я могу делать, — это выполнять свою работу, так что… да, я буду помогать нашему новому знакомому. И я чертовски надеюсь, что он даст нам какие-то подсказки, вот почему вы мне понадобились. Мне хотелось бы, чтобы вы провели подчинение.

— Проведу, — отозвался Варни чересчур быстро и резко. — Проведу. Конечно. Помогу, чем смогу.

Грета неожиданно улыбнулась, заставив его заморгать: это было немного похоже на маленький местный восход.

— Спасибо, — сказала она. — Я… очень рада, что вы здесь.

Мимолетно Варни подумалось, что он тоже рад. Очень мимолетно.

Грета выпрямилась, снова становясь деловитой.

— Кому-то надо сходить за покупками, — объявила она. — Воспользоваться предложенным гостеприимством — это одно, но мы полностью объели Ратвена.

Варни отодвинулся от стола, одновременно радуясь тому, что тема разговора поменялась, и отчаянно жалея об этом.

— И этот негодяй Крансвелл сегодня утром прикончил кофе, — сказал он.

— Черт! Наверное, мне стоит поехать, если Ратвен одолжит свой «Вольво».

Грета снова заправила волосы за уши: судя по выражению лица, ее нисколько не радовала такая перспектива.

— Я мог бы съездить, — предложил Варни, удивив самого себя.

Она посмотрела на него, и он почувствовал, как щеки заливает румянец, но все-таки заставил себя выдержать ее взгляд.

— Конечно, если Ратвен одолжит мне свой автомобиль. Было бы приятно… принести пользу.

— Вы уверены?

Грета снова улыбалась — не так ярко, не все-таки.

— Если вы будете так добры, что напишете список продуктов, я с радостью их привезу, — подтвердил он. — У вас есть более важные дела, доктор.

— Ну что же… Тогда спасибо большое, — сказала она, явно поверив ему. — Я это ценю. Вы не передадите мне тот блокнот? Так, посмотрим, — задумалась она, записывая «кофе» гораздо более аккуратным почерком, чем ее обычные каракули, — ради удобочитаемости, а не потому что старалась писать красивее. — Что у нас еще закончилось?

* * *

Когда Варни ушел, Грета начала прибираться на кухне, отдавая себе отчет, что пытается отвлечься от сложившейся ситуации. «По-моему, вы справляетесь на удивление хорошо», — сказал сэр Фрэнсис, и нелепость этого заблуждения была примерно равна тому, насколько сильно ей хотелось, чтобы это было правдой.

Грета испытала немалое облегчение, когда на кухню заглянул Фаститокалон и сказал:

— Вот ты где! Отлично. Ты не могла бы пойти осмотреть одного из гулей? Ратвен прислал меня за тобой.

— Да, конечно, — согласилась она чересчур поспешно. — Только захвачу саквояж.

Как только Грета открыла дверь подвала, стал слышен тонкий плач младенца. Она быстро спустилась по лестнице, а потом пришлось на секунду удивленно замереть, чтобы привыкнуть к странному зрелищу: Эдмунд Ратвен держит на руках крошечного гуленка. Такого выражения на его аристократическом лице Грета никогда не видела: влюбленно-изумленное. Тонкие зеленые ручонки ухватились за его рубашку.

Гули прятались в темноте, за исключением Кри-акха и матери гуленка, вид у которой стал еще более встревоженным.

Ратвен повернулся навстречу ей.

— Грета, — сказал он и вынужден был откашляться, чтобы голос зазвучал нормальнее. — Ты не осмотришь малыша? Ему порядком нездоровится.

Его ноша не вопила энергично, а хныкала, тоненько и несчастно. Грета перевела взгляд с Ратвена на Кри-акха, а тот вздохнул и что-то сказал матери, вызвав поток гульского, который Грета даже не стала пытаться понять. Когда он закончился, Кри-акх кивнул.

— Акха говорит, что вы можете его осмотреть.

Грета заключила, что, видимо, Ратвена уже успели одобрить в качестве гуленкодержателя. Она повесила на шею стетоскоп и полезла в саквояж за термометром. Конечно, в этом не было ничего удивительного: он был хорошо известен как один из хранителей города (старых и сильных сверхъестественных существ, к которым можно обращаться в минуту крайней нужды), но все равно она тихо улыбнулась. Она еще ни разу не видела, чтобы у этого вампира был вот такой вид. А еще было очень удобно, что во время осмотра малыша держит кто-то другой.

Грета постаралась побыстрее получить показания цифрового термометра: эти устройства просто долго не выдерживали воздействия зубов ее пациентов. Этот был относительно новым, так что быстро выдал ей цифры.

— Гм, — сказала она, сбрасывая показания. — Давно у него жар?

Новая порция гульского от мамочки ребенка, на этот раз более медленного: Грете даже удалось разобрать несколько слов. Кри-акх все равно ей перевел: у малыша несколько дней была простуда, но она уже вроде бы начала проходить — еще до появления голубых монахов, перед тем как племени пришлось бросить свой дом, — и вот теперь он не перестает плакать и отказывается кушать вкусную крысу.

Грета кивнула. Она уже догадывалась, в чем дело, но в этот момент гуленок отпустил рубашку Ратвена и потянул себя за острое зеленое ушко, уничтожив все сомнения. Тем не менее она заглянула в ухо и снова кивнула, выключая отоскоп. Просто классическое воспаление среднего уха, хоть барабанная перепонка и выглядит чуть иначе, чем те, с которыми она сталкивалась в студенческие годы.

— У него инфекция в ухе, — сообщила Грета, выпрямляясь. — И, учитывая общее состояние, я хочу немедленно начать давать антибиотик. Он раньше антибиотики не получал?

Кри-акх снова выступил переводчиком:

— Он не получал никаких человеческих лекарств.

— Ну, тогда начнем с амоксициллина и внимательно последим за ним, — решила Грета. — У меня есть лекарство. Бедный малыш, — добавила она, нежно прикасаясь к теплой щечке ребенка. — Я знаю, что тебе невесело, но очень скоро тебе уже будет лучше. Обещаю.

Она немного удивилась, когда гуленок заморгал и снова отпустил Ратвена, чтобы потянуться ручонкой к ней. Он еще шмыгал носом, но плакать, похоже, перестал. На жемчужно-серой рубашке Ратвена остались грязные следы пальчиков — вампира это то ли не волновало, то ли он их еще не успел заметить.

— Ему любопытно, — объяснил Ратвен с улыбкой.

Она посмотрела на него — и тот кивнул. Грета неуверенно потянулась и взяла гуленка на руки, удивившись тому, какой он тяжелый для своего роста: кости оказались очень плотными. Она приложила его к своему плечу и начала чуть покачиваться, инстинктивно поймав ритм, — и очень удивилась, что малыш не расплакался. Видимо, она что-то сделала правильно, хоть и совершенно случайно.

Подняв взгляд от малыша, Грета увидела, что Кри-акх и мама ребенка — «Акха, — подумала она, — ее зовут Акха», — наблюдают за ней. Она почувствовала, что щеки горят.

— Ему любопытно, — посчитал Ратвен. Грета бросила на него быстрый взгляд и снова сосредоточилась на гуленке.

— Он такой славный! — сказала она.

Маленькая ручонка с растопыренными пальчиками похлопала по светлой волне ее волос, а потом младенец уткнулся лицом ей в шею и крепко в нее вцепился.

* * *

Чуть позже, на кухне, Грета поставила чайник и стала смотреть, как Ратвен трет маленькие сероватые жирные следы рук, оставшиеся у него на рубашке. Большая часть грязи, похоже, досталась ему: ее собственная толстовка выглядела лучше.

— По-моему, пятна не отойдут, — сказала она. — Хотя картина была в высшей степени трогательная: вы стоите с младенцем на руках.

Ратвен изобразил негодование.

— Видели бы вы себя: порозовели и задохнулись, качая его на руках. Он ведь поправится, да?

— О да, — заверила она. — Если организм не даст неприятных реакций на антибиотики, то будет в полном порядке. У детей постоянно бывают инфекционные отиты, к какому бы виду они ни относились. Кри-акх позаботится, чтобы мамочка поняла, как часто ему надо давать лекарство и болеутоляющее.

— Какой на нем впечатляющий наряд, — отметил Ратвен. — Я про Кри-акха. Эти… э… эти крысиные хвосты — интересная деталь, правда?

Грета невольно рассмеялась:

— Да. Они говорят: «Как же много крыс пошло на эту накидку!» Не знала, что вы интересуетесь гульской модой, Ратвен. Вы полны сюрпризов.

— Это точно, — подтвердил он. — «Есть многое на свете»… и так далее. Я все еще не оправился от потрясения, что вы заставили сэра Фрэнсиса отправиться за покупками. Вот уж поистине сюрприз.

— Я его не заставляла! — запротестовала Грета. — Он сам вызвался. Благородно, смею добавить. По правде говоря, ему вроде бы нужен был предлог выбраться из дома, пусть даже для этого придется сесть за руль вашего «Вольво».

— А что не так с моим «Вольво»? — возмутился Ратвен. — Если не считать капризного переключения на третью скорость.

— Его чертовски сложно припарковать. Да, кстати, — тут Грета прищелкнула пальцами, вспоминая, как аккуратно были разложены хирургические инструменты, которые он для нее приготовил. — Вы правда водили машину «Скорой помощи» во время бомбардировок Лондона?

— Правда. — Чайник закипел, и он встал, чтобы заварить чаю. — И я свободно говорю на четырех языках, а на пятом и шестом — очень плохо, штопаю носки, танцую танго, не говоря уже о волнующе-опасных укусах в шею… и фокусу с летучей мышью. Про фокус с летучей мышью меня не спрашивайте. Однако я не умею пилотировать вертолеты, играть на пианино и сочинять лирические стихи; и не просите меня ухаживать за комнатными растениями. А вот и сэр Фрэнсис вернулся из супермаркета.

В дверях щелкнул замок — и, бросив попытку представить себе Ратвена за штопкой носков, Грета отправилась помочь занести покупки.

Глава 12

Как выяснилось, сэру Фрэнсису никто не угрожал насилием — по религиозным или иным мотивам, — и ему удалось справляться с капризной коробкой скоростей «Вольво» без проблем (Грета могла только молча восхититься), но уровень напряженности в городе ясно ощущался по поведению других покупателей. Одиннадцать убийств, и конца им не видно, а полиция, похоже, ничего поделать не может.

— Ситуация ухудшается, — сказал он, вручая Грете коробку с чайными пакетиками. — В очереди к кассе люди говорили о том, что вообще собираются уехать из Лондона, по крайней мере на время — будут гостить у друзей или родственников вне города. Или отправят отсюда детей, если сами не смогут уехать, как это делали во время войны.

Грета растерянно заморгала: мысль о том, как Ратвен водил машину «Скорой», все еще оставалась с ней. Вдруг стало интересно, что в сороковые годы делал Варни.

— Все настолько плохо? — уточнила она.

Грета достаточно мало времени проводила в, если можно так выразиться, реальном мире: ее дни были отданы работе, которая не касалась обычных людей, их мнений и занятий, так что было довольно странно осознавать, что на самом деле ситуация для простых обитателей Лондона, которые не знают всего того, что знает она, действительно оказалась почти такой же плохой.

— Общей… паники нет, — ответил Варни, явно пытаясь ее успокоить, — но люди определенно испуганы. Запах распознается безошибочно.

— Запах… — повторила она.

— В страхе от людей исходит особый запах, — сообщил Ратвен, оглянувшись от шкафчика, в который убирал консервы. — У него ярко выраженный характер. Не то чтобы неприятный, но резкий.

Грете это не слишком понравилось, однако комментировать она не стала.

— Но ведь пока больше ничего не происходило?

— Насколько я мог узнать, нет, — сказал Варни. — В тех газетах, которые я видел, о новых убийствах не говорилось, и я слышал разговоры об одиннадцати жертвах, не более.

— Хотела бы я думать, что больше их и не будет, — проворчала она и невольно содрогнулась, снова досадуя на то, что понятия не имеет, что следует делать.

Только они успели убрать все продукты, как Крансвелл позвал их с площадки лестницы — в кои-то веки без всякого легкомыслия.

— Ребята! Вам бы… э… стоило подняться сюда. Он очнулся и говорит.

Когда Грета ворвалась в спальню, обожженный мужчина невнятно бормотал и пытался сесть. Она умело подоткнула ему под спину подушки, позволив приподняться на постели.

— Эй, тише, тише. Успокойтесь. В чем дело? Вы что-то вспомнили?

Она заметила, что остальные молча вошли в комнату следом за ней, но все ее внимание занимал пациент. Он казался менее одурманенным и растерянным, чем во время их прошлого общения, но она бы не стала утверждать, что к нему вернулся здравый ум. Однако он хотя бы не говорил словами Писания, что она сочла хорошим знаком.

— Пытаюсь, — сказал он. — Бывают… проблески. Кусочки. Но этого мало…

— Вы хотите нам об этом рассказать? — уточнил Крансвелл со вполне понятным изумлением.

Неприятные глаза закрылись, открылись снова — и он чуть заметно кивнул.

— Нет причины… не говорить… теперь. Уже… уже осужден. Проклят Богом.

Фаститокалон чуть шевельнулся, словно собираясь заговорить, но, видимо, передумал.

— Ну, если пока это не учитывать, — сказала Грета, — то, кажется, мы можем помочь вам вспомнить то, что пропало. Вы разрешите одному из нас… вас загипнотизировать?

Это слово описывало ситуацию достаточно близко.

Он потянулся к ее руке, и Грета снова ощутила, как в нем бьется болезненный жар, почувствовала собственной кожей, точно так же, как ощущала свечение его голубых глаз, — и вспомнила, как Фаститокалон говорил: «Он — не человек. Уже не совсем человек».

— Пожалуйста! — попросил он, и это прозвучало совершенно по-человечески.

А еще она очень ясно помнила, что он пытался ее убить, и, оглянувшись на Варни, была немного удивлена выражением лица вомпира. Там был гнев, конечно, — но еще и глубокая усталость и чуть смягчившиеся жесткие складки у губ, которые, возможно, свидетельствовали о сочувствии. Такого выражения на этом лице она совершенно не ожидала увидеть.

— Сэр Фрэнсис, — сказала она, радуясь, что ее голос звучит нормально, и, осторожно высвободив руку, отошла от кровати. — Прошу вас.

Варни даже двигался так, словно его утомление было глубоким до невыносимости: смотреть на него было больно. Ей случалось видеть людей, чьи оставшиеся дни измерялись вот в таких простых движениях — продуманных, медленных и глубоко, ужасающе осторожных.

Он сел у кровати, и голубой взгляд монаха переместился ниже, чтобы встретить его. Глаза больного расширились — и на мгновение их сияние усилилось. Грета прочла на его изуродованном шрамами лице страх. Страх и интерес.

— Смотрите на меня, — проговорил Варни, и его голос стал мягче и красивее: такого никто из них от него не слышал. Это был голос, которому им всем инстинктивно захотелось подчиниться. — Смотрите на меня внимательно и расслабьтесь. Я помогу вам вспомнить.

Наблюдавшую за этим Грету пробила дрожь. Зрачки у Варни начали расширяться и сужаться, расширяться и сужаться: зеркальные радужки то росли, то сжимались в медленном плавном темпе. Даже со стороны, не попав в область полноценного воздействия его взгляда, она почувствовала, как все вокруг начинает отдаляться в туманное мерцающее пространство, словно в зеркальной комнате, где отражения повторяются, уходя в бесконечность. Это было совсем не похоже на подчинение Ратвена. Действие оказалось гораздо более сильным, гораздо более мощным, и, когда она воспарила в центре мира тихо мерцающих образов ее самой, все вокруг потеряло всякий смысл. Ничто… не имело… значения.

Фаститокалон тронул ее за плечо, и Грета вздрогнула, вдруг снова обнаружив себя в спальне. Казалось, снова включили силу тяжести. Грета на мгновение потеряла равновесие, и ему пришлось ее поддержать.

Варни продолжал говорить тем же глубоким, невероятно красивым голосом.

— Вы в безопасности, — сказал он. — Ничего плохого с вами не случится. Смотрите мне в глаза и знайте, что вы в безопасности.

Если не открывать глаза и только слушать — или сознательно смотреть в другую сторону, — то, как обнаружила Грета, можно было следить за разговором, не оказываясь подчиненной. Слабый прерывистый голос монаха, когда он раздался, стал резким контрастом чудесным модуляциям Варни.

— В безопасности, — сказал он и вздохнул, показавшись ужасно юным.

— Где вы? — спросил Варни.

— Набережная… дом.

— Кто вы?

— Отлученный. Проклятый.

— Как ваше имя?

Он медленно покачал головой, не отрывая ее от подушки: либо имени нет, либо он его не помнит, либо… ему запрещено вспоминать.

Варни глубоко вздохнул и продолжил свои вопросы.

— Откуда вы?

— Под… городом. Внизу. Туннели внизу, залы.

— Расскажите нам про это место под городом, — попросил Варни ровным тоном. — Что там, внизу?

— Божественный Свет.

— Что такое божественный свет? Расскажите нам все, что вы про него знаете.

Она почувствовала, как Варни немного усилил воздействие, словно повернул реостат. Слабое, невнятное бормотание в ответ на его вопросы окрепло почти до нормальной речи.

— В комнате с табличкой «Энергоблок». Он… в металлическом шкафу с круговой шкалой на дверце. Он сделан из стекла и гудит, постоянно, никогда не меняясь, даже когда говорит Гласом Божьим.

Монах вдруг начал мычать — мерзким воющим звуком, — и рядом с ней Ратвен резко втянул в себя воздух. Грета обрадовалась, когда возобновилась негромкая речь.

— Внутри стекла есть искра — такая яркая, что трудно рассмотреть. Она не перестает двигаться. И она светится. Она светится голубым и отбирает наше зрение, наши грехи, нашу нечистоту. Она выжигает все… все мирское.

— «Мы» — это кто? — уточнил Варни.

— Братья. Члены… Священного «Ордена Меча Святости», Gladius Sancti. Только те, кто очистился светом… могут носить клинок.

Голос Варни чуть дрогнул.

— Расскажите нам про клинок.

— Крестообразное лезвие. Умащено елеем. Их десять… теперь — девять.

— Откуда они взялись?

— Не знаю… — Он повернул голову на подушке, веки его на мгновение сомкнулись. — Нашли. Их… нашли. Брат Иоанн сказал… что находка клинка и тайны елея — это знак того, что в мире есть зло, которое надо искоренить.

— Орден возник до находки?

— Он был… над землей, — ответил монах, немного удивляясь этому воспоминанию. — Под солнцем. В… Челси? С людьми… людей было больше, пока не пришел свет.

— Челси, — повторил Варни.

— Семинария, — отозвался он, словно ухватившись за кончик воспоминания. — В семинарии. Холл… Аллен Холл. Я… учился. Иоанн был там.

Он заметно растерялся.

— Иоанн был там, а потом… я не был семинаристом. Не знаю… не знаю, как, но я был пострижен. В братстве.

— Вы не помните, как вступили в орден?

— Нет, — ответил он, растерявшись еще сильнее. — Я всегда был в ордене, ничего другого не было. Меня не было до ордена, но… я был в семинарии, это я помню.

— Ничего страшного, — сказал Варни очень мягким, добрым голосом. — Пока не будем об этом. Расскажите мне про орден. Про «Меч Святости».

— Мы были… под солнцем, — повторил он снова. — Мы собирались в церквях, но потом Иоанн… брат Иоанн… нашел крестообразный клинок и святой елей, и после этого не стало солнца, совсем не стало солнца, не стало неба, но нам и не нужно было солнце, потому что был Божественный Свет, свет, который никогда не меркнет и не гаснет, бесконечный свет, горящий под землей. Истинный свет, более истинный, нежели дневной, который говорил брату Иоанну о священном учении.

— А что такое священное учение?

Голос Варни стал немного настойчивее — но только немного.

— То… что мы знаем, что мы — Божьи, а… весь мир погряз во зле, — сказал он, и Грета опознала то изменение интонаций, которое приходило с заученными ответами. — «Сломите руку злодея и грешника, ищите его греховность, пока… не исчезнет вовсе». «Воздайте им по делам их… и по греховности их помышлений: воздайте им по делам рук их, извергните их в пустыню». Это — наше дело… наш крест… и наша привилегия. «Нет тьмы и тени смертныя… где творящие беззаконие сокрылись бы».

Последние слова его декламации повисли в воздухе, словно клубы дыма. Варни молчал. Грета решилась открыть глаза — и обнаружила, что он выглядит невыносимо усталым, больше, чем раньше.

Она даже не осознавала, что протягивает руку, пока не обнаружила, что касается его плеча. При контакте Варни вздрогнул, словно от нее шел электрический ток. Он развернулся и воззрился на нее — и яркое оцепенение его подчинения затопило ее на долю секунды, прежде чем он овладел собой и снова обратил все внимание и взгляд на лежащего в постели.

Грета резко моргнула, стараясь вернуть четкость окружающему, однако не убрала руки с плеча Варни. И вдруг она решила, что с нее хватит пустого взгляда, заученных наизусть фраз, звучащих так, будто безымянный мужчина и сам в них не верит, складывая эти слова. И более всего с нее хватит гадать, что еще здесь присутствует вместе с владельцем этих глаз. Что может смотреть на нее из них. Что поработило этих людей (а ведь прежде это были люди, пусть и немного сумасшедшие и решившие поиграть в какую-то организацию тринадцатого века, утверждавшую человеческое превосходство) и превратило их в такое. В чудовищ.

Ей так надоело непонимание!

Ратвену в этой одержимости больше всего претила манипуляция верой людей, преднамеренное извращение глубинных убеждений. Грета не забыла, какими ледяными стали его глаза — прозрачными и холодными, пылающими возмущением, которое почему-то было страшнее открытой ярости. Сейчас, стоя рядом с Варни и ощущая, как он чуть дрожит под ее рукой, собственный гнев Греты начал проявляться.

Он не был ледяным, как у Ратвена: скорее, он ощущался как небольшой шарик металла в груди, разогреваемый невидимым паяльником. Сначала он был тускло-багровым и только светился, но потом стал разгораться все ярче: алый… оранжево-красный… обжигающе-золотой. Ее разъяряло не столько то, что эта штука присвоила себе роль Бога для этих людей, а то, что она отняла у них имена, отняла их собственное «я», превратила в безмозглых марионеток, подчиненных ее целям, сделала мир абсурдным. Она отняла у них личности, волю. Это, с точки зрения Греты, было хуже всего: оскорбительно для самой сути человека. То, что эта штука посмела такое сделать, вдруг показалось невыносимым. Жар у нее в груди вспыхнул с золотого до белого.

Она подалась вперед, уставившись на изуродованное лицо на подушке.

— Как ваше имя? — спросила она демонстративно ясно. — Кто вы?

Голубое свечение потухло: он крепко зажмурился.

— Нет…

— Это очень глубоко, — прошептал Варни. — Он борется изо всех сил, Грета. Не думаю…

— Кто вы? — повторила она, с трудом удержавшись, чтобы не повысить голос. Ей казалось, что раскаленный добела шар у нее в груди испускает свое собственное сияние, что ее кожа светится и зрачки стали ослепительно-яркими точками. — Откуда вы? Кем вы были до того, как оказались в семинарии в Челси. До того, как это началось.

Он замотал головой и начал корчиться под одеялом — и издал тот ужасающий стонущий вскрик, который она услышала тогда в церкви.

— Ваше имя! — Грета стиснула плечо Варни, не обращая внимания, что он тихо зашипел от боли, но, несмотря на это, даже не пошевелился. — Как вас зовут?

— Грета…

В голосе Варни было нечто, не вполне понятное Грете, но она наклонилась еще сильнее, игнорируя его. Гнев в ней уже стал ревущим бело-голубым пламенем: «Как эта штука смеет, как она посмела украсть у него имя, его осознание как личности, самый центр его разума? Как она смеет устраивать все это, нарушать баланс всего мироздания?»

Бывший орденец беспомощно извивался на кровати. Голубой свет стал вспыхивать прерывисто, ломкими импульсами света из-под полуопущенных век. В комнате запахло озоном, грозой. Даже сквозь ярость Грета ощущала — почти видела — борьбу, которая шла у него в голове, попытки чего-то исковерканного и раненого, почти потерявшего силы, все-таки освободиться. Картина была жуткой и яркой: точка белого света, тусклого и дрожащего, скованная ядовитым голубым сиянием. Голубой говорил ей о свечении ионизированного воздуха, о мертвенном оттенке света, возникающего в момент критического разряда, о неземном свечении излучения Черенкова, о лазурном нимбе, отбрасываемом радиоактивным веществом под водой, о смертоносной бездонной голубизне пустынного неба в полдень, злобной и враждебной. Это все так ясно возникло в голове, и Грета даже мимолетно подумала, что контакт с Варни каким-то образом передает ей часть того, что видит своими странными зеркальными глазами он сам.

Однако борьба только усиливалась: теперь монах уже не извивался, а бился в конвульсиях, в жутких клонических спазмах, и его сердце, которое и без того находилось под жуткими нагрузками из-за множественных травм, больше не могло выдержать. Грета отпустила Варни и повернулась, чтобы достать из саквояжа шприцы и ампулы, которые там хранились, но в этот момент мужчина на постели издал жуткий давящийся хрип. Все его тело застыло, спина приподнялась над кроватью жесткой столбнячной дугой. Вокруг нее все потрясенно отпрянули.

Грета, приученная наблюдать, оказалась единственной, кто ясно увидел то, что происходило в следующие несколько секунд. Потом она опишет, как три ленты чего-то, похожего на яркий, светящийся голубым дым, вышли из его глаз и открытого рта, а к ним присоединились две более тонкие струйки, поднявшиеся из ноздрей. Голубой свет собрался в облако над его лицом и яростно завихрился, словно в нерешительности. Она очень ясно ощутила, что оно, чем бы ни было, наблюдает за ней, очень хорошо ее видит — и запомнило ее вмешательство в ход его дел.

Еще мгновение светящееся облако висело у него над лицом, а потом воздух сотрясся от беззвучного грома, и свет — вместе с тем, что его создавало, — исчез.

Его бывший носитель рухнул на кровать, ловя ртом воздух, и струйка яркой крови стекла ему на подбородок из прокушенной губы… а вот глаза, которые он открыл через несколько секунд, испорченные и слезящиеся, больше не были голубыми.

* * *

Его звали Стивен Хейлторп.

Это успели узнать от него прежде, чем Грета всех выгнала из спальни. Обитавшая в его теле непонятная субстанция поддерживала стабильное состояние организма, а после ее ухода пришлось принимать срочные меры, чтобы это состояние восстановить. Остальные удалились на кухню, где Фаститокалон попытался объяснить, что же, к черту, происходило.

— Очень интересно, — сказал Ратвен, которому удалось следить за объяснением несколько лучше, чем Варни или Крансвеллу. Он задумчиво посмотрел на Фаститокалона. — Когда у нас появится время… не сейчас, а когда у нас будет время… мне хотелось бы, чтобы вы все это повторили, но гораздо подробнее.

— Как пожелаете, — отозвался Фаститокалон. Голова у него болела просто оглушительно: пребывание в помещении, где происходили недавние события, было похоже на метафизический звуковой удар. — Параллели между научной магией, которую правильнее называть мирабиликой, и физикой — не полные, но создают полезную позицию, с которой можно начинать рассмотрение данного предмета.

Варни, казалось, немного растерял свою меланхолическую отстраненность: он вслушивался в разговор, сдвигая брови, и при этом растирал плечо, как будто оно болело. Фаститокалон решил, что, видимо, роль активного и ценного члена группы — для вомпира новая и довольно приятная.

— Эта самая мирабилика, — уточнил Варни, — к делу прямо относится?

— Боюсь, что в какой-то степени да, — ответил Фаститокалон. — От вас не требуется понимания всей теории, только общее представление о законах, которые управляют поведением пневмы.

— А пневма — это…

Фаститокалон вздохнул.

— Если хотите, то можете использовать гностическое именование, дух, но технически оно обозначает эквивалент материи на высших планах. Каждый индивидуум обладает особой пневматической подписью, которую можно определять и отслеживать. Именно так я и нашел нашего мистера Хейлторпа. Пневматические характеристики обычных людей легко отличить от характеристик сверхъестественных существ — по поведению и взаимодействию неких частиц и строению возникающих в результате мирабильных полей, которые способны воспринимать несколько рас нелюдей, а при определенных условиях и некоторые люди с особым типом наследственности.

— По-моему, Фасс хочет сказать, что у всех нас есть… особый опознаваемый код, — сказал Ратвен, — который можно назвать духом или душой, если желаете, и который варьируется в зависимости от организации этих частиц и так далее. Однако внешнее воздействие может изменить расположение частиц, изменив сам код, а это значит, что наше собственное взаимодействие с реальностью меняется. Я все правильно понимаю?

Фаститокалон кивнул.

— Более или менее. В каком-то смысле это моментальная генная инженерия. Измените чью-то пневматическую подпись на верхних планах так, чтобы она говорила, что у него есть хвост, и — бам! — у него появится хвост на основном материальном плане, и останется, покуда бы будете сохранять такое воздействие. Это важно. Без этого восстановится нормальная характеристика. Эта штука, чем бы она ни была, провела довольно значительные изменения в том, как мистер Хейлторп влияет на реальность, а теперь они устранены.

— Этим объясняется его способность видеть, несмотря на повреждения глаз? — спросил Варни.

— Да. И теперь, когда это воздействие исчезло, он, наверное, полностью ослеп. А еще оно не дало ему умереть от шока или заражения, несмотря на обширные повреждения тела. Честно говоря, не знаю, сколько он протянет без этого.

— Но он ведь снова стал смертным, — проговорил Варни задумчиво. — Он — человек и может получить отпущение грехов?

— Надо полагать. Я не особо разбираюсь в теологии.

Ратвен задумчиво побарабанил по крышке стола ногтями.

— И вы считаете, что это не связано с Адом и Небесами, по крайней мере, официально? Вроде того, что они за это не ответственны и, более того, об этом не осведомлены?

— Не знаю, — признался Фаститокалон. — Честно, не знаю. Это воздействие не ощущается как инфернальное или божественное (они обычно легко распознаются), однако за время бытия всего сущего не раз бывали случаи внутреннего раскола, и я могу допустить, что какой-то древний осколок одной из сторон ответственен за всю эту кашу.

— Раскол? — переспросил Варни, снова сосредотачиваясь на происходящем. — Между демонами существуют разногласия в доктрине?

— О да: это не прекратилось после низвержения с Небес. Такое происходило не раз, но последняя крупная встряска внизу была… о, в конце шестнадцатого века. — Фаститокалон закрыл глаза, прогоняя яркие воспоминания. — Тогда речь шла о неконтролируемой фракции, которая прямо влияла на взаимоотношения людей и сами события, частично закамуфлировав все так, чтобы бросить тень на Небеса. Реакция Сэмаэля… ясно показала его мнение относительно подобной деятельности. Не представляю себе, чтобы кто-то с моей стороны снова решился на такое — только не после того, что он сделал с Асмодеем. Нет, это… нечто достаточно мелкое, чтобы никто из них об этом не знал — или знал слишком мало, чтобы заинтересоваться, иначе его бы уже давно поймали и раздавили. Если бы мы смогли… тихо его остановить, не заставляя обе стороны активно в этом участвовать, дело обошлось бы без политических и бюрократических проблем.

Ратвен небрежно кивнул, явно не заинтересовавшись послежизненным политическим климатом или тем, что же все-таки случилось с невезучим Асмодеем.

— И как именно мы будем его останавливать? Эти ребята из «Меча Святости» не только вооружены реальным оружием, которое может причинять нам серьезный ущерб, они теперь получили какие-то способности от этого сверхъестественного воздействия. Мне бы не хотелось столкнуться с ними в количестве большем, чем один или двое, а их под городом затаился чуть ли не десяток. Не говоря уже об… об этой штуке, ее физическом воплощении: ее местопребывание наверняка будет охраняться, а мы о нем ничего не знаем.

— Пока, — уточнил Варни. — Пока ничего не знаем. Когда он снова очнется, то все нам расскажет.

— Мы не знаем, будет ли он на это способен, — возразил Фаститокалон. — Это… насильственное перестроение очень тяжело переносится, а он изначально был болен и ранен. Это могло необратимо повредить его разум.

— Это если он вообще придет в себя, — произнес новый голос, и все обернулись.

В дверях стояла Грета, серая от усталости.

— Его состояние стабилизировалось, — добавила она. — Временно. Я сделала все возможное в данных обстоятельствах… но не могу сказать, когда он очнется… и даже очнется ли. Он сильно пострадал. Очень сильно.

Фаститокалон подумал было, что никогда не видел ее настолько мрачной, но тут же вспомнил утро, когда умер Уилферт Хельсинг: белое небо, по-зимнему голые деревья, карканье ворон на крышах. Его болезнь была (наверное, к счастью) короткой. Фаститокалон не присутствовал при кончине Уилферта, но ощутил его уход — ощутил, как изменилась реальность, когда знакомая подпись погасла.

Тем утром, когда он пришел и увидел Грету с сухими глазами и ничего не выражавшим лицом, он, не колеблясь ни секунды, потянулся, чтобы дотронуться до ее разума. Это было таким же инстинктивным жестом, как протянутая рука или распахнутые объятия: «Позволь мне помочь, ты не одна, я здесь, я с тобой».

— Мы рассмотрим альтернативные варианты, — сказал он, ощущая в груди тяжесть, не имеющую никакого отношения к заболеваниям. — Он уже дал нам очень немало, не забывайте. Та семинария — «Аллен Холл» — я знаю, где она находится. И мне показалось, что эта секта поначалу была гораздо более невинной, чем вышло в итоге.

— От нее могли остаться какие-то документы, — подтвердил Ратвен, а Крансвелл обвел взглядом всех присутствующих.

— А если нет документов, то наверняка были люди, знавшие про эту группу, — предположил он. — Наверное, можно было бы посмотреть, не знает ли кто-нибудь, что с ними стало, куда они закопались и все такое.

Варни кивнул:

— И возможно, удастся выяснить, где брат Иоанн отыскал эти странные ножи и не может ли их оказаться еще больше.

Грета по-прежнему выглядела почти полностью выжатой, но под ее усталостью Фаститокалон заметил новую решимость. Он прекрасно знал, что наличие конкретного дела, последовательности необходимых действий вместо неопределенной чудовищности ситуации, всегда помогало ей держаться.

— Я тоже знаю, где эта семинария, — сказала она. — Когда-то у папы был там друг. Я тогда была еще маленькой, и мы иногда ходили к нему в гости. Вот только надо будет сообразить, как туда добираться на автобусе. Крансвелл прав, я сейчас без острой необходимости в туннели не стану спускаться.

— Я могу вас отвезти, — предложил Ратвен. — Я не меньше вас хочу все выяснить. Но вы уверены, что можете оставить Хейлторпа?

— Он стабилен, — снова повторила Грета, но теперь на ее лице, кроме решимости, отражалось чувство вины.

Фаститокалон вздохнул. Он ясно слышал — как будто Грета кричит — мысль, горевшую на поверхности ее сознания: «Я не могу оставить его одного».

— Он будет не один, — сказал Фаститокалон. — Я буду за ним присматривать, Грета. И если что-то пойдет не так, то я, наверное, единственный, кто сможет не допустить, чтобы это «не так» пошло еще дальше, — по крайней мере, на короткое время.

Она заметно повеселела.

— Я об этом не подумала, но да, конечно, ты можешь. Ты ведь магический. Или мирабильный, что ли.

Ее слова были полны тепла и симпатии. Больше того: Грета оторвалась от дверного косяка, пересекла кухню и крепко поцеловала Фаститокалона в щеку.

* * *

— Какое уродство! — сказал Ратвен, глядя через улицу на фасад семинарии в стиле семидесятых годов двадцатого века. — Да, кирпич слева уже достаточно плох, но прикрепленная к нему бетонная коробка из-под яиц просто слова доброго не стоит. А мне казалось, что у католиков есть вкус к хорошей архитектуре.

По правде говоря, зрелище было довольно гнетущее. Спустя пару десятков лет Грета уже плохо помнила свои редкие визиты сюда с отцом — только что в приделе пахло лилиями, полиролью и ладаном, как во всех католических храмах, и что священники в черных костюмах пугали ее своим бесшумным перемещением. Фасад здания, выходивший на Боуфорт-стрит, представлял собой непривлекательное строение из коричневато-желтого кирпича, а вот примыкавшую к нему часовню из бетона можно было описать словом «мрак».

— Вам туда можно заходить? — спросила Грета.

— Моему чувству прекрасного потом может потребоваться рюмка чего-то покрепче, — ответил он. — А насчет Бога не беспокойтесь. Если не буду прикасаться к святой воде и облаткам, со мной все будет нормально.

— Вам придется отказаться от причастия, — отозвалась она, ощущая себя немного чокнутой, — и мне, кстати, тоже. Я еретичка. Давайте поскорее с этим закончим.

Внутри было почти так же непривлекательно, как обещал внешний вид строений, но Грета остро ощутила, что даже в очень хорошем (чужом) пальто поверх джинсов и свитера она одета не так, как положено. Рядом с ней Ратвен в своей неброской, но чрезвычайно дорогой одежде выглядел гораздо более уместно: она даже обрадовалась, когда он встал впереди нее и любезно улыбнулся мужчине, сидевшему за столом.

— Здравствуйте, — сказал он. — Мне очень неловко вас беспокоить, но мы с приятельницей надеемся, что вы нам сможете помочь.

* * *

Как оказалось, Вестминстерский приход римско-католической церкви не был настроен на помощь в той мере, в какой Грете хотелось бы. Да, у них на втором курсе семинарии занимался Стивен Хейлторп. Он ушел чуть более двух месяцев назад. Нет, у них нет сведений относительно его местопребывания. Нет, он не говорил, куда направляется. Нет, у них в списках нет «Иоанна» ни под какой фамилией. И нет, они определенно не в курсе каких-либо клубов или объединений семинаристов, интересующихся воинствующими монашескими орденами тринадцатого века. Как они уже неоднократно информировали Скотленд-Ярд, они не привечают у себя никаких культов, и вообще, кто Ратвен такой и почему проявляет такой интерес к их делам?

В этот момент Грета испуганно заметила, что Ратвен делает глубокий вдох, стараясь успокоиться, и вставила:

— Мы просто беспокоимся о Стивене, вот и все. Я с ним дружила много лет, а он перестал отвечать на письма. Я решила попробовать хоть что-то узнать.

За столом сидели двое мужчин. Один смотрел на них холодными бледно-голубыми глазами и источал бюрократическое неодобрение, а второй (помоложе, строение его лица напомнило Грете неких знакомых грызунов) казался несколько менее враждебно настроенным, но боящимся своего начальника. Она не особо удивилась, когда на выходе он их догнал.

— Извините за все это, — сказал он, — просто… полиция несколько раз сюда приходила с такого же рода вопросами: дело… в той истории с четками на месте убийств. Они никак не поймут, что это не имеет никакого отношения к Церкви, только талдычат о религиозных культах, а это крайне неприятно.

Грета сочувственно похмыкала, дожидаясь, чтобы он добрался до сути.

— Насчет Хейлторпа, — наконец проговорил он. — Мы не знаем, куда он отправился, но перед уходом у него вроде как появилась неуверенность в своем призвании. Порой такое случается. Люди… э… отсеиваются, так, кажется, принято говорить. Ну… там… когда Хейлторп ушел, его сосед был ужасно расстроен и, честно говоря, тоже ушел. Для всех нас это было не очень удачное время.

— Сосед? — переспросил Ратвен.

— Эрик Уитлоу. Многообещающий студент, но… да, возможно, немного неуравновешенный.

— А Уитлоу тоже исчез?

— О нет, — ответил мужчина. — Нет, но он… немного не в себе. Однако, насколько я понимаю, он по-прежнему в Лондоне. Я могу дать вам последний известный нам адрес.

— Спасибо, — поблагодарила Грета, переглянувшись с Ратвеном.

* * *

Здание, в котором теперь проживал Эрик Уитлоу, было немногим лучше семинарии в архитектурном отношении, но от него хотя бы и не ожидалось внешней красоты или приветливости: один из никудышных домов в Уэст-Хэме с квартирами под аренду. На входной двери был ряд из пяти кнопок звонков с написанными от руки фамилиями. «На грани клоповника», — подумала Грета и нажала ту кнопку, которая была помечена «УИТЛО», без последней буквы.

Спустя довольно долгое время дверь открылась, обнаружив девицу в пижамных штанах и футболке с рекламой рок-группы, о которой Грета никогда не слышала. Она смерила их с Ратвеном быстрым взглядом и спросила:

— Чего?

— Мы пришли повидать мистера Уитлоу. Эрика Уитлоу. Он дома? — спросила Грета.

— Его? Он чокнутый, — заявила девица, глядя на них с подозрением. — Дверь не открывает. И вообще, кто вы такие?

— Я… — начала, было, Грета, но Ратвен ловко ее прервал, и та увидела, как под его чарами у девушки меняется лицо.

— У нас есть общие знакомые, — сказал он. — Просто хотим поговорить с Эриком, если можно.

Она уже кивала, уставившись на Ратвена широко распахнутыми глазами: Греты в ее мире явно не существовало, а сама девица только что вступила в ряды людей, мимолетно и безответно влюбленных в Эдмунда Ратвена.

— Заходите, — пригласила она. — Я сижу и зубрю, но как раз собиралась заварить чаю. Хотите?

— Вы очень добры, — проговорил он. Она отступила, позволяя им войти. — Огромное спасибо, но мы не будем задерживаться. Будет чудесно, если вы просто покажете нам комнату Эрика.

— Конечно, — сказала девушка, и Грета почти увидела у нее над головой сердечки и купидончиков.

Поднимаясь по лестнице следом за Ратвеном и его новой поклонницей, Грета тихо вздохнула. Несомненно, это умение было полезным, но порой ей хотелось, чтобы он не применял его при ней: наблюдать за подобным было неловко.

Девушка привела их к последней двери по коридору и постучала.

— Эй, Эрик, — объявила она, — к тебе пришли. А я хочу получить обратно свою кружку, и пусть на этот раз она будет без странной новой жизни, ладно?

На это пришел глухой ответ, который Грета интерпретировала как «валите нах», а девушка вздохнула.

— Он и правда чокнутый, — сказала она. — Извините… может, вы придете попозже? Он обычно встает к середине дня или к вечеру… Эрик, ну же, открой, к тебе пришли!

На этот раз «валите нах» прозвучало гораздо ближе к двери, и они даже услышали щелчки: отпирали несколько замков. Дверь открылась — неширокой щелкой. Створка осталась на цепочке, и Грета мимолетно испытала глубокое сочувствие к соседям Эрика Уитлоу.

Пара полных подозрения глаз вперилась в них из-под невероятно большой копны волос. Трудно было определить, где заканчивается шевелюра и начинается борода: большую часть лица занимала спутанная масса растительности песочного цвета. Грете вдруг вспомнился персонаж одной из комедийных серий «Монти Пайтон».

— Вы кто такие? — спросил Уитлоу.

На этот раз Грета предоставила Ратвену возможность говорить первым.

— Мы друзья Стивена Хейлторпа, — сказал он. — Нам можно войти?

Уитлоу оказался более стойким, чем его соседка, но через несколько секунд его подозрительность исчезла, и он открыл дверь по-настоящему. Представшая перед ними картина более чем убедительно подтвердила утверждение девицы о чокнутости соседа. Зрелище было и правда странное, однако Грета только сказала «спасибо» и прошла в комнату первой, предоставив Ратвену прощаться с его новой подругой.

Она остановилась в узком проходе по центру комнаты, осматриваясь. Все стены и часть потолка были покрыты иконами. Гипсовые святые стояли рядком на подоконнике и теснились на столе и платяном шкафу, деля это пространство со свечами. В комнате стоял сильный и неприятный запах, говоривший о том, что если не в одолженной кружке, то где-то еще точно зародилась «странная новая жизнь». К нему примешивался не менее неприятный запах самого Уитлоу, который, похоже, бросил мыться и бриться уже довольно давно.

Обитатель комнаты оказался низеньким и худым — слишком худым, как поняла Грета, отметив, насколько у него запали глаза и как четко виден край грудины в не застегнутой до конца рубашке. И даже несмотря на то, что воздействие Ратвена можно было приравнять к легкому транквилизатору, пальцы у него находились в постоянном движении. Они мяли края рукавов, переплетались друг с другом, зарывались в волосы — не останавливались больше чем на несколько секунд. Ногти были обкусаны полностью, кутикулы воспалились.

Ратвен закрыл за ними дверь — и при этом по Уитлоу пробежала заметная волна облегчения. Он не перестал дергаться, но сутулость чуть уменьшилась, и вид стал чуть менее запуганным.

— Вы кто такие? — снова спросил он.

— Меня зовут Ратвен, а это — Грета. Она врач.

— Не нужен мне врач, — заявил Уитлоу, дергая себя за волосы. — Никто не нужен.

— Мы здесь не для того, чтобы что-то делать с вами, — проговорила Грета тем самым ровным и успокаивающим тоном, которым разговаривала с испуганными детьми самых разных существ. — Мы — друзья Стивена Хейлторпа, как уже сказал Ратвен. Мы надеялись, что вы сможете что-нибудь нам про него рассказать.

— Хейлторп, — пробормотал он, тряся головой. Перхоть полетела во все стороны. — Не говорите о нем. Хейлторп мертв. Не говорите о нем. Ни о ком из них. Все мертвы. И хорошо.

— Он не умер, — возразила Грета, не добавив «пока». — Он очень болен, но жив, и я его лечу. Он входил в религиозную группу, называвшую себя «Gladius Sancti», и мы хотели узнать, нет ли у вас каких-то сведений о них, раз вы жили в семинарии в одной комнате.

Уитлоу резко прекратил дергаться и уставился на нее с жадным, лихорадочным вниманием.

— Постойте! — потребовал он. — Вы хотите сказать — он выбрался?

— Это так, — подтвердила она. — Он выбрался и…

Она очень ясно — так же ясно, как недавно с той девушкой, — увидела результат внимания Ратвена, потому что в этот момент вампир его отключил и стал осматриваться в поисках места, куда можно было бы с наименьшим риском присесть… и глаза Эрика Уитлоу внезапно округлились. Все его тело сжалось, словно готовясь в какому-то отчаянному побегу, и ей было видно, что волосы у него на руках встали дыбом в мощном приливе страха. Он сидел на краю того, что, по-видимому, служило ему кроватью (все было завалено книгами, бумагами и мятой одеждой), — и теперь отшатнулся назад.

От людей действительно пахнет страхом, поняла Грета: в воздухе появилась кислая нота, которую ощутила даже она. Ратвен сморщил нос.

— Эй, — сказала она мягко, но решительно. — Эй, Эрик.

— Кто вы такие? — спросил он, стараясь отодвинуться от них. У Греты заныло сердце, когда он протянул руку за спину, схватил подушку, словно она могла его заслонить, и передвинулся на попе в самый угол кровати. — Кто… что вы такое?

Ратвен хотел было встать, но Грета быстро погрозила ему пальцем — и он остался на месте.

— Эрик, — сказала она. — Мы не станем делать вам ничего плохого. Посмотрите на меня. Посмотрите мне в лицо, хорошо? Посмотрите мне в глаза, вам ничего не будет. Посмотрите на меня и скажите, что вы видите.

Он отказывался это сделать еще одну полную ужаса секунду, а потом неуверенно — она видела, каких усилий это потребовало, какой отваги, — поднял на нее взгляд.

— Скажите мне, что вы видите, — попросила Грета все так же негромко и ласково, глядя ему прямо в глаза.

— Вы… — он замолчал, растерянно моргая, — вы личность.

— Правильно, — откликнулась она. — Я личность. Просто личность. Стандартная обычная личность, но… Эрик, я вам верю. Что бы вы ни видели. Я вам верю. У меня нет объяснений происходящему, но я вам верю — и хочу понять.

Он еще мгновение смотрел на нее, а потом, внезапно и пугающе сдавшись, закрыл лицо руками и бурно и неудержимо разрыдался.

Грета еле слышно произнесла пару ругательств и, присев рядом с ним на край кровати, положила ладонь ему на спину. Под ее пальцами бугры позвонков ощущались чересчур четкими, чересчур острыми — и тряслись от его рыданий.

— Все будет хорошо, — пообещала она, надеясь, что так и будет.

Он повернул к ней мокрое, несчастное, перекошенное от страха лицо, и она обняла его за плечи, притянула к себе и начала гладить жирные спутанные волосы.

Его рыдания были сильными и душащими, напоминая позывы рвоты, — так мог плакать только тот, чьи силы были на исходе. Однако довольно быстро они перешли в судорожные вздохи, и он отстранился, пробормотав сквозь копну волос нечто вроде «…извините меня».

В свое время плечо Греты увлажнялось гораздо более неприятными жидкостями, однако, ласково гладя Уитлоу по голове, она все равно очень остро ощущала, что промокла.

— Все хорошо, — сказала она. — Эрик, то, что вы видели… что бы вы ни видели… это было на самом деле. Вы не…

— Не схожу с ума, — договорил он и, разведя неопрятную копну волос обеими руками, начал вытирать лицо. — Не сошел с ума. Он… глаза… и тот голос… я не знал, что делать. Как вас зовут? Извините, все время забываю имена…

— Грета, — напомнила она и, не удержавшись, чуть улыбнулась. — Вы расскажете, что видели? Возможно, я смогу… мы сможем объяснить кое-что. Не так много, но что-то. Но мне надо знать, что произошло. Вы со Стивеном были в семинарии соседями по комнате?

Ратвен молча протянул ей носовой платок. Взяв чистейший квадрат батиста, она вложила его Уитлоу в руку. Тот высморкался, весьма обильно, и она постаралась не смотреть на Ратвена, продолжая гладить молодого человека по спине.

— Оставьте его себе, — предложила она.

— Спасибо, — всхлипнул Уитлоу, снова отводя волосы от лица. — Это было… несколько месяцев назад, я вроде как потерял счет времени, но Стивен был… сначала он был такой, обычный. Понимаете? Никаких странностей. Не пил, не курил, поступил в семинарию сразу из бакалавриата с дипломом по классической филологии вроде бы. Для него лучшее развлечение в воскресный вечер было обсудить с парой коллег мельчайшие детали куска какого-нибудь перевода.

— А вам хотелось чего-то другого? — спросил Ратвен, и Грета почувствовала, как Уитлоу напрягся и бросил на вампира быстрый взгляд.

— Это не имеет значения, — поспешила вмешаться она, бросая на Ратвена взгляд, говоривший «предоставьте все мне». — Нам надо узнать только про орден.

— Орден! — повторил Уитлоу с гадким влажным покашливанием. — Это было… забавно, поначалу. Вроде клуба. Маленькое тайное сообщество, о котором начальство не знало. Это придумал Джон. Джон Арбайтер. Сказал, что нашел эту идею в каком-то там древнем манускрипте.

— «Святой Меч?» — уточнила она.

— «Меч Святости»… Но — да. Это было… интереснее, чем учеба, понимаете? Небольшая возможность… развлечься.

— Обрядовый аспект, — подсказал Ратвен.

Уитлоу поднял голову.

— Ага, точно. Церемониал. Только на наших условиях. Это казалось… М-мать… не знаю! Одновременно бунтарским и священным.

— Где вы собирались? — спросил Ратвен.

Он пододвинул стул поближе, взъерошив ножками отвратительный ковер.

— Много где. Иногда — в семинарской часовне, но чаще — в приходских храмах города.

— В англиканских церквях?

— Джон сказал, что Богу неважно. Что он слышит нас от англиканских алтарей не хуже, чем от правильных католических.

— Как прогрессивно! — заметил Ратвен.

— Ага, ну… — Уитлоу хрипло закашлялся. — Мы все были немного ослеплены, наверное. Джон это… хорошо умел. Проповедовать. У некоторых людей это есть, знаете, способность захватить внимание и удержать его, и заставить… поверить чему-то, по крайней мере ненадолго.

— Могу себе представить, — сказала Грета. — Продолжайте. Вы с Хейлторпом вошли в паству Джона?

«Не Иоанн, — отметила про себя она. — Джон».

— Угу. Звучит глупо, но это все были… игры и забавы. Правда, пока он не заявился с этими долбаными кинжалами.

— С крестообразным лезвием? — У Ратвена сузились глаза.

— Он… нашел их. Где-то. Не сказал нам где. Только сказал, что Бог привел его к тайнику, который… Ну, то есть… ну, знаете ли! И какой-то… рецепт магического зелья, которым их надо было обмазывать. Я еще принял бы все эти… разглагольствования, всю эту высокопарную чушь «порази неверного», но тут появились кинжалы. Я на кинжалы не подписывался.

— А Стивен? — спросила Грета, не снимая ладони с его спины.

— О да. Стивен — да.

Они с Ратвеном обменялись взглядами поверх склоненной головы Уитлоу — и Грета почувствовала, как груз неопределенности свертывается в единую плотную точку.

— А что было потом? — подтолкнула она.

— Джон хотел, чтобы мы все принесли клятву, — сказал он. — Я смог опознать некоторые куски. Это было… набрано из Священного Писания. Но ночью он потребовал, чтобы мы подписали ту бумагу…

Он снова издал хриплый, раздирающий легкие звук — наполовину кашель, наполовину рыдание.

— Это был не Джон. Или… не просто Джон. Я готов поклясться, что прежде глаза у него были карие, но той ночью в церкви они стали голубыми. И он… словно, когда он говорил, звучал не один голос. Как те демоны: «Имя нам легион».

— И что вы сделали? — мягко поинтересовалась она.

— Сказал, что мне надо над этим помедитировать. Ему это не понравилось, но он дал мне уйти. Я… ушел к нам в комнату и стал молиться. Молился несколько часов. И все еще молился, когда вернулся Стивен.

Грета с Ратвеном снова переглянулись, но оба промолчали. Спустя мгновение Уитлоу осел еще сильнее, снова спрятав лицо в ладони.

— Он вернулся поздно ночью. Вернее, почти утром. Он… изменился.

— В чем именно? — спросила Грета, хоть и представляла себе ответ.

— Глаза у него стали странными. Голубыми. Раньше они были серыми. И я готов поклясться, что они испускали свет, как… не знаю, что это было, просто… Он стал говорить, что-то из Откровений, и это было совершенно на него не похоже. Я спросил, что случилось, а он сказал, что видел свет, как какой-то американский проповедник из телевизора: «Вы видите свет?» И он сказал, что хочет, чтобы я тоже его увидел, и его голос… как тогда у Джона, это был не просто его голос, там еще что-то говорило, что-то, что не было Стивеном…

Уитлоу снова замолчал, прижимая ладони к лицу.

— И я видел его у стены комнаты, ясно, как днем, и видел… видел ковер у него под ногами, и там был свет — Стивен не касался земли, он вообще на долбаной земле не стоял…

Грета почувствовала, как его спина беспомощно дрожит у нее под ладонью.

— И что вы сделали тогда?

— Убежал, — ответил он, по-прежнему пряча лицо. — Убежал я, а вы что, на хрен, подумали?

* * *

Довольно поздно днем — почти вечером — Хейлторп снова очнулся. На этот раз в кресле у его кровати дремал Фаститокалон. Небольшая перемена, произошедшая в подписи пришедшего в себя Хейлторпа, его разбудила.

— Привет! — сказал Фаститокалон, садясь прямее. — Как вы себя чувствуете?

Хейлторп несколько раз моргнул — энергично, как делают те, кто пытается согнать пелену с глаз, — однако его разрушенные глаза так и не сфокусировались. Лицо он повернул в сторону Фаститокалона, хоть и не совсем точно определил направление.

— Кто здесь? Я не… я ничего не вижу, кто здесь?

Голос тоже изменился, хоть и не очень заметно: из него исчезло нечто такое, что Фаститокалон опознал теперь как эхо, эффект отражения звука. Теперь Хейлторп казался усталым, отчаянно больным человеком. Однако определенно самим собой, а не тем, иным.

Фаститокалон в который раз поразился тому, какими цепкими бывают люди: несмотря на свои малые шансы, человечеству удавалось держаться уже много веков.

— Я — Фаститокалон, — сказал он. — Кажется, нас не знакомили. Я друг Ратвена и доктора Хельсинг.

Слепое лицо чуть повернулось, но взгляд оказался устремлен не прямо на Фасса, а куда-то за его правое ухо. Без голубого сияния глаза у Хейлторпа выглядели еще омерзительнее. Начали распространяться язвы.

— Не с… зеркальными глазами?

— Нет, это Варни. Еще один друг. А болтливый молодой человек с американским акцентом — Август Крансвелл. Я — развалина в отлично пошитом костюме.

— Вы… серый, — проговорил Хейлторп полувопросительно.

— Совершенно верно. Боюсь, у меня это природное.

Казалось, Хейлторп обдумывает услышанное, на секунду закрыв глаза. На щеках у него горел лихорадочный румянец, так что блестящие пятна заживших ожогов резко выделялись на красном фоне.

— Я не вижу, — снова сказал он. — Почему я ничего не вижу?

Фаститокалон вздохнул.

— Ну… Это довольно долгая история, и на самом деле мы надеялись, что это вы расскажете нам большую ее часть. Вы хоть что-то помните?

— Голубой… свет под землей. Божественный свет. Глас Божий.

— Вы же знаете, что на самом деле это не Бог. Знаете ведь?

— Он звучит… у вас в голове. Произносит слова. Глас Божий… только не тихий, не спокойный. Он… обжигает.

— Он испускает сильное ультрафиолетовое излучение, — пояснил Фаститокалон. — Насколько я понимаю, вас… заставляли бдеть перед ним?

— Это… это был обряд. — Казалось, что ему трудно говорить: он крепко зажмурился, но слова перестали походить на бред. — Пост и… молитва… и позволение войти в свет. Очиститься огнем.

Фаститокалон смотрел, как руки на одеяле сжимаются в кулаки.

— Нам дарилось… новое зрение. Иное зрение. Я… я снова научился двигаться. Распознавать, где стены, видеть сквозь них… — Он судорожно сглотнул, и по его лицу потекли слезы. — Только… только очистившиеся могли получить клинок.

— Эти клинки, откуда они взялись? Кто их сделал?

Хейлторп слабо качнул головой.

— Не знаю. Иоанн… брат Иоанн… он их нашел. Бог привел его к ним.

Фаститокалон вздохнул.

— Значит, вы жили под землей?

— Да. В туннелях. После того, как мы были обожжены… мы оставались под землей и выходили только творить дела Божьи.

— А Божьим делом стало убийство чудовищ.

— Зло, — откликнулся он. — Да. И… и грешников. Творящих беззаконие.

— Как я понимаю, свет определял, кто именно грешен, а кто — нет?

— Он говорил с братом Иоанном. Тех, кто не исполнял его приказы… наказывали.

Ямка у него между ключицами быстро пульсировала.

— Где она? Сама эта штука?

— Ниже подземки, — ответил Хейлторп. — Глубоко. В каких-то… старых туннелях под станцией метро «Сент-Полз».

Фаститокалон моргнул. Значит, все это время она находилась настолько близко от них? Полмили, отделявшие особняк Ратвена от собора Святого Павла, внезапно показались ему очень-очень маленьким расстоянием.

— Спасибо, — мягко сказал он почти сразу же. — Пока достаточно. Вам нужен отдых. Здесь вы в безопасности, вам ничто не угрожает.

— Не в безопасности. Я погиб. Проклят Богом. Отвергнут…

— Нисколько. Поверьте мне, я бы знал. Какое-то время вы действительно были не человеком, но сущность, обитавшая внутри вас, ушла. Вы прокляты не больше любого другого — и меньше очень многих, я бы сказал. Отлучение от «Меча Святости» сильно говорит в вашу пользу.

— А вам откуда знать?

Вопрос Хейлторпа прозвучал чуть сварливо.

— Я — демон. Ну, по большей части демон. Я почувствовал, как эта сущность из вас выходила.

Глаза Хейлторпа округлились, безрезультатно пытаясь сфокусироваться.

— Успокойтесь. Я не собираюсь делать ничего демонического. Просто поверьте мне на слово: ваша душа цела, я сейчас смотрю на нее. Кому что-то и грозит от Господа вашего Бога, так это той штуке, которая всю эту кашу заварила. Я почти уверен, что представляться Гласом Божьим, не являясь на самом деле Гласом Божьим, — это то, чего Небеса не одобрят. Место занято, знаете ли.

— А что это? — прошептал Хейлторп. — Что там, внутри света? Что со мной говорило?

— Не совсем уверен, но как целиком демоническое оно тоже не ощущается. Оно вас оставило, мистер Хейлторп. Видимо, в духовном плане вам не помешало бы помыться и почиститься, но вы сейчас не направляетесь прямо в бездонную бездну. — Он вздохнул. — Но вам и правда надо отдыхать, а то Грета будет на меня сердиться. Вам ничего не надо?

— Нет. Постойте. Воды?

Фаститокалон налил в стакан воды из графина, стоявшего на тумбочке, помог больному приподняться, стараясь не причинить ему лишней боли, — и даже через прослойку из одежды и одеяла почувствовал болезненный жар его тела.

— Вы не… похожи на демона, — сказал Хейлторп, когда Фаститокалон снова его уложил. — Вы точно знаете?

— Совершенно точно. Не бойтесь, это не заразно.

Казалось, Хейлторп собирается еще что-то сказать, но в итоге просто закрыл глаза. Он казался ужасно юным и совсем беззащитным: едва вышедший из детства, придавленный знанием и жестокостью того, что с ним сотворили.

Фаститокалон внезапно заметил, насколько он бледен под своими шрамами — не считая лихорадочных пятен на каждой скуле — и как быстро и учащенно дышит. Он даже разглядел усиливающуюся синюшность губ Хейлторпа, но как раз в этот момент тот тихо вздохнул и завалился набок на подушках.

Фасс действовал, не задумываясь: вскинул правую руку и прижал ладонь к груди Хейлторпа, растопырив пальцы. Он ощутил неуверенное, неровное биение сердца у себя под рукой не только осязанием, но и еще несколькими чувствами, и понял, насколько отчаянно это сердце перенапряглось, насколько устало, как хочет остановиться.

«Нет, — подумал он, — не сейчас, не так. Во-первых, Варни прав, и ты можешь и должен получить отпущение грехов; а во-вторых, Грета возложила на меня эту обязанность, и я намерен ее исполнить».

Он закрыл глаза и почувствовал, как сила льется из него, словно вода, — подтолкнул ее, направляя отростки воли через мышцы и кости, дыханье и кровь, выравнивая и укрепляя сдающее сердце. Спустя несколько секунд его биение снова вернулось к нужному ритму. Синюшность сошла с губ и ногтей Хейлторпа, однако помрачающий сознание лихорадочный жар продолжал печь Фаститокалону руку сквозь тонкую ткань рубашки.

Не отнимая ладони, Фаститокалон свободной рукой выудил из кармана телефон и набрал номер. Ему пришлось прождать три длинных гудка, и только потом в аппарате раздался голос Греты — немного задыхающийся:

— Фасс?

— Возвращайся-ка сюда, — сказал он, — и поторопись. Он горит. Я пока… убедил его сердце не сдаваться, но долго не удержу.

— Черт! — сказала она. — Едем. Держись, Фасс, пожалуйста, держись ради нас всех… И спасибо тебе.

Глава 13

К тому моменту, как Ратвен с Гретой наконец вернулись, у Фаститокалона уже начали неметь пальцы. Он был чрезвычайно рад, когда она приехала и сменила его, взявшись за свои ампулы и шприцы, и рассказал ей все, что смог (хотя не было ничего такого, чего бы она и раньше не знала): травм было очень много, так что на данный момент, скорее всего, стоял только вопрос времени. Даже если бы они отвезли Хейлторпа в больницу со всевозможными средствами жизнеобеспечения, оставался бы только вопрос «сколько».

Он так и сказал остальным, когда спустился.

— Как минимум мы примерно знаем, где эта штука. Не думаю, что он смог бы сообщить нам что-то еще, он… то и дело начинает бредить. Но мы знаем, что она в системе туннелей под станцией метро «Сент-Полз».

— Господи! Глубокие убежища! — прервал его Ратвен, явно досадуя на себя. — Конечно! Старые бомбоубежища, сообщающиеся с метрополитеном. Мне следовало догадаться!

— Постойте! — сказал Крансвелл. — Что за бомбоубежища?

— Во время войны люди использовали станции метро, чтобы укрываться от авианалетов. Это было вполне разумно, но там просто на всех не хватало места. И поэтому во время Битвы за Англию начали строить отдельный комплекс убежищ. Запланировано было десять — в основном на Северной ветке, но построили не все. — Он вздохнул. — Я даже побывал в двух из них, в сорок четвертом, когда бомбежки стали по-настоящему сильными… не в том, которое под станцией «Сент-Полз», но, полагаю, они друг от друга мало отличаются. Сейчас, по-моему, их используют под склады, если они вообще доступны, но в качестве готового логова вполне годятся.

— А зачем в бомбоубежище такой выпрямитель? — заинтересовался Крансвелл.

— Большая часть электрооборудования там работала на прямом токе. Моторы лифтов, вентиляторы и так далее. Я не понимаю только, как это он после стольких лет все еще работает?

— Вы сказали, что помещения использовали как склады, — вступил в обсуждение Варни. — Значит, людям понадобилось бы включать свет, чтобы добраться до того, что там хранится.

— Наверное. — Ратвен расправил плечи. — Так. Нам надо бы пойти и что-то предпринять, верно?

— Погодите! Давайте подумаем о практических аспектах вопроса. — Фаститокалон откашлялся и поморщился. — В особенности об ультрафиолете. Даже без фанатичных монахов и их покрытых ядом кинжалов, достойных романов хоррор, вы, Ратвен, не сможете приблизиться к этой штуке. Сэр Фрэнсис не так уязвим для солнечного света, как вы, но тем не менее и для него свет представляет собой немалую проблему.

Ратвен изумленно воззрился на него.

— Вы прекрасно знаете, что я не сгораю на солнце. Эта версия возникла только в 1922 году, у Мурнау[8].

— Вам неприятен прямой солнечный свет, и вы не можете долго на нем находиться, не заработав сильной мигрени и не став ярко-розовым на всех открытых местах, — возразил тот. — И я даже видел вас с солнечным отравлением в семидесятые, а это притом, что атмосфера поглощает большую часть ультрафиолетового спектра Солнца. Эта штука испускает гораздо большее излучение. Посмотрите, что стало с обычными людьми. Помните ожоги? Вам это будет решительно не на пользу.

— Намажусь солнцезащитным кремом, — парировал Ратвен. — Если вы подумали, что я отпущу вас с Варни туда одних, Фасс, то вы сильно ошиблись. Это мой город, черт подери.

— Фаститокалон прав. Я ни в коем случае не хотел бы, чтобы с вами что-то случилось, ло… Ратвен, — поддержал его Варни. — Если это в моих силах, то мой долг — самому прекратить это безобразие. Именно я принес беду к вашим дверям.

— Это общая проблема, Варни, а не лично ваша. Я здесь уже больше двухсот лет и не собираюсь устраниться и прятаться, пока все станут меня защищать.

Фаститокалон откинулся на спинку кресла, растирая глаза. Его все еще беспокоили пальцы, и он с тревогой ощущал, что влил в Хейлторпа больше энергии, чем поначалу собирался.

— А мы не могли бы перенести этот геройский спор на потом? — вопросил он. — А еще лучше — на никогда. Никогда — меня вполне устроило бы. Учитывая опасность, которую представляет выпрямитель, нам надо действовать организованно. Прежде всего надо разобраться с ним. Думаю, если объект, распространяющий власть, будет физически уничтожен, влияние на монахов прервется, однако добраться до него будет непросто.

— Я тоже пойду! — заявил Крансвелл.

Все взгляды обратились на него.

— Нет, — решительно отрезал Ратвен. — Не смешите меня. Вы в это не полезете.

— Я серьезно, — сказал Крансвелл, из голоса которого исчезло все легкомыслие. — Я совершенно уверен, что вы, ребята, можете подчинить меня настолько, что я понятия не буду иметь, что происходит, и оставить меня здесь, пока будете играть в самопожертвенный теннис под городом, но, Ратвен, сразу хочу вам сказать: если вы так поступите, то все мое доверие к вам закончится. И все доверие моей семьи к вам — тоже. Это сколько поколений дружбы вы собираетесь похерить? Три? И что, для вас эта дружба лишняя?

Ратвен запустил пальцы в волосы, впервые на памяти Фаститокалона полностью их растрепав. Он казался мрачным и старым — гораздо более старым, чем обычно. Его лицо под спутанными волосами стало абсолютно бесцветным, за исключением серебра в глазах.

— Фух! — выдохнул он. — Чтобы вся вселенная провалилась в тартарары! Ладно. Вы можете в этом участвовать, но вы ни в коем случае не должны сходиться с кем-то из этих сумасшедших в открытой рукопашной.

— Надо надеяться, что никому не придется этого делать, — сказал Фаститокалон. — Сначала нам надо найти выпрямитель. Найти и сломать, или отключить — или как-то прикончить тот свет и силу, которые от него исходят. Мне наплевать, насколько вы полны решимости, Ратвен: вы практически ничего не сможете сделать, когда окажетесь прямо перед этим источником.

— А как насчет шелка?

Все снова посмотрели на Крансвелла.

— В каком смысле «как насчет шелка»? — переспросил Ратвен.

— Шелк — это изолятор. — Он пожал плечами. — Вы что, никогда не читаете серьезные книги по оккультной мифологии? Я это видел не раз: сидхэ могут прикасаться к железу, если оно обернуто шелком, хоть им это и неприятно. А в нескольких историях это же говорится об оборотнях и серебре. Я не стану утверждать, будто шелковая вуаль обязательно помешает ультрафиолету творить с вами гадости, но она может снизить его воздействие на достаточно длительное время, за которое вы бы оказались на дистанции разрушения.

Наступило короткое молчание.

— Право же, какая вы полезная личность! — сказал Фаститокалон с искренним восторгом, отрывая взгляд от Крансвелла и обводя им всех остальных. — Он прав. Насчет шелка. Мы часто им пользуемся, если приходится прикасаться к чему-то достаточно святому, и я практически уверен, что Высшие силы так же поступают с инфернальными артефактами. Мне и самому следовало бы об этом подумать.

— Тогда следующий вопрос, — подхватил Варни. — Где нам взять шелковые вуали? Боюсь, что современная дамская мода не позволит доктору Хельсинг предложить нам что-то из своего гардероба, даже если бы она была готова пожертвовать парой бальных нарядов.

— У меня где-то есть шелковые простыни, — вспомнил Ратвен, взмахнув рукой. — И тюлевые занавески в столовой тоже из шелка. Многие ярды ткани — это не проблема.

У Ратвена вырвался странный смешок, так что он поспешно прикрыл рот ладонью.

Варни вопросительно выгнул бровь.

— В чем дело?

— Да ничего, — ответил тот. — Просто картина того, как мы бредем по туннелям, завернувшись в простыни, как мрачные привидения из легенд, получилась довольно неожиданная. Мне бы захотелось погреметь цепями и невнятно побормотать.

— Давайте не отвлекаться, — предложил Крансвелл. — Так. Значит, вы, ребята, наматываете на себя весь шелк, какой только найдется, мы туда спускаемся, придумав способ сделать это незаметно, находим эту штуку и ломаем ее. Вампиры ртутного отравления не боятся?

— Понятия не имею, — признался Ратвен. — А тем временем остальных обитателей туннелей как-то отвлекают, да?

— Да, — согласился Фаститокалон. — Думаю, что смогу обеспечить отвлекающий фактор. По крайней мере, на короткое время. — Он потер кисть, которую покалывало, надеясь, что не ошибается в отношении этого. — Я почти уверен, что, когда сосуд будет разбит, они, скорее всего, рухнут и больше не будут представлять угрозы.

То, как Фасс это сказал, заставило Крансвелла посмотреть на него с любопытством, но вопросов от него не последовало.

На короткое время воцарилось молчание.

— Когда мы это сделаем? — спросил Ратвен. — Я склонен предложить, чтобы все вылазки совершались после наступления темноты.

— Ну, — откликнулся Варни, — мы знаем, что ночью они активны, но, учитывая их прежнее поведение, вероятно, несколько, если не большинство из… мне все время хочется назвать их монахами, хоть я сильно сомневаюсь, что они приняли постриг, который признает хоть какая-то из действующих Церквей… них, уйдет творить жуткие вещи на поверхности, оставив свою штаб-квартиру относительно незащищенной. И я согласен: получить доступ в темноте будет намного проще.

— Остается еще проблема: как проникнуть на место. В бомбоубежище. — Крансвелл побарабанил по столу. — Два супербледных парня со странными глазами, один серый тип из фильма ужасов в винтажном костюме и один обычный человек привлекут к себе немало внимания, если попытаются залезать в люки или еще куда-то, даже ночью. А вы не сможете проделать для всех нас этот трюк «не замечайте меня»? — уточнил он, обращаясь к Фаститокалону. — Как в музее?

— Боюсь, что на очень короткое время. И мне надо постараться сохранить как можно больший запас сил, чтобы использовать их для отвлекающего маневра.

Ему редко приходилось настолько сильно досадовать на ограниченность своих возможностей.

— Начнем действовать после наступления темноты, — решил Ратвен.

Фаститокалон посмотрел на него и на Варни и подумал, что Крансвелл прав: «Два супербледных парня со странными глазами». Если говорить о том, кого бы он выбрал, чтобы взять с собой на крайне опасное дело, связанное с мощным источником ультрафиолетового излучения, то пара дракуланов оказалась бы в самом конце этого списка.

— Да, — согласился он. — А пока я посоветовал бы вам с сэром Фрэнсисом поужинать: вам понадобятся все ваши силы.

* * *

В итоге особых споров относительно того, кто останется присматривать за Хейлторпом, не было. Грета уже пришла к совершенно очевидному выводу — и ее нисколько не утешило то, с каким глубоким облегчением остальные выслушали ее слова о том, что она останется. На это было сколько угодно веских причин, но ни одна из них не компенсировала неотвязную противную мысль, что ей здесь будет удобно и безопасно, тогда как они столкнутся с тем… ну, с чем-то, что окажется под городом.

— Это должна быть я, — сказала она отрывисто, — потому что только я умею и могу позаботиться о нашем госте и потому что у меня есть обязательства в отношении остальных моих пациентов и лондонского сверхъестественного населения в целом. Здесь я незаменима.

Если она погибнет, гоняясь за безумными монахами, ее пациентам придется искать нового врача — а для части из них это вообще окажется невозможным. К тому же она понимала, что подобный поворот событий необычайно устроит того, кто всем этим дирижирует.

Грету редко угнетали обязательства, налагаемые этой работой, но сейчас дело обстояло именно так: жарко возмущало то, что именно ей придется остаться, и то, что она это понимает.

— Совершенно верно, — подтвердил Ратвен, самым возмутительным образом приподняв ей подбородок пальцем. — Вы нужны городу гораздо сильнее, чем мы все.

— Вы ему тоже нужны, — возразила она, — и вы это знаете. Вы это всегда знали, Ратвен.

— Я не собираюсь лишать его всех благ, сопряженных с моим присутствием и вниманием, — успокоил он ее. — Но если… теоретически… придется выбирать между тем, потеряет город вас или меня, то, по-моему, мы оба знаем, чье отсутствие вызовет более значительные трудности для гораздо большего числа существ.

Она выдерживала его взгляд долго (что было чертовски трудно, поскольку Ратвен принял свой самый нечеловеческий облик, с громадными серебристо-белыми глазами), а потом отстранилась от его руки.

— Постарайтесь не пропасть, — сказала она. — Во всех смыслах.

— Уж это я могу обещать, — ответил Ратвен.

Его рука упала, он отступил от Греты на шаг, и то место, где его палец прикасался к коже, вдруг ощутилось как нелепо, ужасно холодное. Мгновение чуть растянулось, а потом время резко вернулось к прежнему темпу. Часы пробили половину двенадцатого.

Крансвелл наблюдал за их разговором молча, но, как только бой часов стих, он подал голос — руки скрещены на груди, тон язвительный:

— Как я уже говорил, я с вами. Лишним никто не будет.

— Они видят в темноте, и гораздо сильнее обычных людей, — напомнил Ратвен. — Как уже говорил вам я, вы будете в явно невыгодном положении.

— Вот почему со мной будут вот они, — заявил Крансвелл, протягивая руку к стойке с кухонными ножами и, прихватив пару, решительно ими взмахнул.

Ратвен стал чуть бледнее.

— Верните их на место, — потребовал он. — В последнее время мне пришлось мириться со многими личными неудобствами, но я не позволю вам испортить заточку моих поварских ножей, шинкуя ими буйных сумасшедших. Если уж вы настаиваете на том, чтобы идти с нами, извольте взять какой-нибудь из тех чертовых мечей, которые висят над камином в гостиной, и постарайтесь им не пораниться.

Крансвелл расплылся в улыбке.

— А я уже боялся, что не дождусь!

Он стремительно ушел, а вернулся с очень недурной кавалерийской саблей девятнадцатого века. Когда он на пробу ею взмахнул, Ратвен поспешно попятился. Судя по виду, он уже серьезно сомневался в разумности данного разрешения. Грете стало любопытно, откуда взялась эта сабля, кто в последний раз ею пользовался и как бы владелец отнесся к ее нынешнему использованию.

Остальные остались без оружия, но надели шелковые перчатки, а Варни с Ратвеном захватили по куску того, что еще совсем недавно было лучшими шелковыми тюлевыми занавесками, — в качестве защиты от ультрафиолетового излучения. Варни с подозрением покосился на свой сверток и засунул его в карман — насколько тот туда влез.

— Надеюсь, вы насчет этого не ошиблись, — заметил он.

— Я тоже надеюсь. Проверим, — сказал Крансвелл. — Давайте трогаться.

В прихожей Грета порывисто обняла Фаститокалона.

— Изволь быть осторожным! — приказала она ему. — И вы все. Я… просто берегите себя. Вы мне нужны.

— Приложим все силы, — мягко пообещал он… и ей пришлось этим удовлетвориться.

От Фаститокалона она перешла к Ратвену: тот моргнул от неожиданности и ответно ее обнял, потом к Крансвеллу, который не моргнул, а ухмыльнулся, а потом к Варни… и остановилась.

— Сэр Фрэнсис, — сказала она, глядя на него.

Он был совершенно не из тех, кого обнимают.

Спустя мгновение он отвесил ей изысканный поклон, взял ее руку в свою — холодную, твердую, но очень бережную — и запечатлел на ней невесомый поцелуй. По ее телу пробежала дрожь, так что руки и ноги покрылись гусиной кожей и все волоски на теле стали дыбом, и на долю секунды, выпрямляясь, Грета увидела свое отражение в его глазах. По телу прокатилась волна дезориентирующего онемения, как в тот момент, когда она прикоснулась к нему во время подчинения Хейлторпа, а в голове у нее прозвучало невероятно мелодично и еле слышно, но абсолютно четко: «Спасибо».

После чего он разорвал визуальный контакт. Звук, свет и время вернулись стремительно, она отступила на шаг, чувствуя, что краснеет, не имея никакой возможности с этим справиться и едва успев подавить слезы гнева и испуга.

— …Удачи, — договорила она, огромным усилием воли не позволив своему голосу дрогнуть.

Варни молча кивнул и повернулся вместе с остальными — а она заметила, что волосы у него стали почти полностью черными, только кое-где проблескивали серебряные нити. Грета вспомнила, как в ночь своего здесь появления видела его спутанные волосы разметавшимися по диванным подушкам (неужели с того момента прошло меньше недели?), сплошь серебристо-седые, с более темными прядями, вспомнила, как он неожиданно улыбнулся ей и на секунду его лицо стало запоминающимся по совершенно иной причине.

Ратвен открыл дверь в ночную темноту, а Грета смотрела, как они уходят. Из яркого света в черноту. Тьма казалась почти непрозрачной, сомкнулась вокруг них, словно тушь, словно их вообще никогда не существовало. На мгновение Грета застыла на пороге, но холодный воздух хлестнул по лицу, и она ушла назад. Она беспомощно подумала о путешественниках, отплывающих куда-то за холодный неизведанный океан, уходящих за пределы досягаемости, за пределы помощи, куда она последовать не может.

Грета привалилась спиной к закрытой и запертой двери, а потом медленно скользнула по ней и села на пол, глубоко дыша и стараясь привести мысли в порядок. Еще минутка — и она поднимется наверх, сидеть с Хейлторпом. Еще минутка.

Звонок ее телефона в гулкой прихожей показался ужасающе громким, и она поспешно достала его из кармана, внезапно уверившись, что это кто-то из них позвонил сказать, что они передумали, что она все-таки может отправиться с ними…

Это было не так. Грета со вздохом приложила мобильник к уху.

— Привет, Деж, — сказала она. — Я почти уверена, что завтра снова не выйду. Извини, что все время прошу тебя помочь…

Надежда прервала ее — непривычно резким тоном:

— Грета, Анна пострадала. Я сейчас с ней, в больнице.

Грета замерла. Уже ставшая привычной морозная волна адреналина снова захлестнула ее, камнем упав в желудок.

— Пострадала — как? — вопросила она.

— Какой-то маньяк с ножом. Шла домой из приемной. Все будет в порядке, но ей придется остаться здесь на ночь, а может, и еще на сутки. — Ведьма все еще говорила резко, тоном, полным разъедающей тревоги. — Я могу взять на себя завтрашний прием, но послезавтра мне надо быть в Эдинбурге, так что, если ты все еще не освободишься, нам надо либо закрыться, либо позвать на помощь кого-то еще… Грета, ты меня слышишь?

— Да, — бесцветно ответила Грета, уставившись на стену прихожей, но ничего не видя. Сжимающие телефон пальцы стали холодными и онемели. — Слышу. Забудь про прием. Рассказывай про Анну.

— Я уже сказала: она закрыла приемную и шла к автобусной остановке. Говорит, что весь день ей было как-то беспокойно, а как только вышла на улицу, стало гораздо хуже: как будто за ней следят или даже преследуют, но она никого не разглядела.

Грета увидела всю картину очень-очень ясно: темная тень, невидимая в ночи, и единственный признак ее присутствия — две точки голубого света, наблюдающие, как Анна включает охранную систему, запирает входную дверь и уходит… а они следуют за ней. Бесшумно скользят от тени к тени, избегают пятен света от уличных фонарей, медленно сокращают дистанцию, пряча в рукаве уродливый отравленный клинок.

— …И кто-то возник из ниоткуда, как она говорит — появился у нее за спиной и просто напал. Даже не попытался вырвать сумочку. Просто напал с ножом. У нее несколько гадких порезов.

И это Грета тоже могла себе представить.

— Он что-нибудь говорил?

— …На самом деле да, — подтвердила Надежда после короткой паузы. — По ее словам, он что-то декламировал, а может, читал какую-то молитву: она разобрать не смогла. Это какой-то абсурд. Не могу понять, почему кто-то мог захотеть пырнуть ножом Анну Волкову.

А Грета как раз прекрасно знала причину случившегося, и та заключалась не в ком ином, как в Грете Хельсинг, дипломированном враче. Если бы Анна ее не подменяла, не помогала в приемной, то почти наверняка не привлекла бы внимания «Меча Святости».

Она закрыла глаза, прижала к ним ладонь. Ей было так же больно и тошно, как в тот момент, когда этот же пол в шахматную клетку накренился под ногами, отправляя в обморок.

«Всем, кого я знаю, грозит опасность из-за меня, а я могу только сидеть тут и ждать, пока что-то произойдет: я не могу бросить Хейлторпа, не могу поехать к моей раненой подруге в больницу, а ведь ее ранили из-за меня, потому что меня заменить некому… и кто знает, что бы я за собой притащила, если бы поехала, ведь это я — их цель, они хотят убивать чудовищ, а я им мешаю, потому что латаю их…»

— Грета! — окликала ее Надежда. — Грета, с тобой все нормально?

— Со мной-то все прекрасно, — ответила она чуть дрогнувшим голосом, вырываясь из спирали бесполезных мыслей. — Хорошо, что тебя позвали побыть с ней.

— Сначала пытались дозвониться тебе, но нашелся только стационарный номер приемной вроде бы. Тебе не дозвонились, но Анна смогла попросить, чтобы набрали мне. Я собираюсь ночевать тут.

— Она точно вне опасности, так?

— Да. Потеряла много крови, и раны противные, но их санировали и очень аккуратно зашили. Присутствует сильное воспаление: говорят, на лезвии могло быть что-то вредоносное, но реакция начала проходить сразу после промывания, и улучшение продолжается. С ней все хорошо — насколько возможно при таких обстоятельствах.

— Нож не обнаружили?

— Нет. Наверное, нападавший счел ее мертвой или умирающей — и убежал. Я подумала было, не Потрошитель ли это, но все убийства Потрошителя были… ну, завершены, да и этих чертовых четок на месте не оказалось. Чертовски здорово, что она наполовину русалка, — добавила Надежда. — По-моему, это был важный фактор.

Грета тоже так считала, но только в обратном смысле: конечно, простые люди не имели хорошей регенерации, но зато не были настолько уязвимы для магических свойств состава, которым смазывались клинки «Меча Святости». Она, правда, не знала, как бы та бело-магическая смесь подействовала на чистокровную русалку, — и знать не хотела.

— Передай ей, что я чертовски сожалею о том, что случилось, — попросила она. — И скажи, что приеду, как только смогу… но не этой ночью. Если бы у меня была хоть какая-то возможность оказаться там сегодня, я бы уже была на полдороге.

— …Ты уверена, что с тобой все нормально? — спросила Надежда слегка изумленно. — Что происходит?

— Со мной все прекрасно, — повторила она, глотая совершенно неуместный смешок. — Расскажу, когда все закончится. Извини, что сейчас все так, Деж, но… все очень сложно.

— Хорошо, — легко согласилась Надежда, и Грета еще никогда не испытывала такой благодарности за понимание. Деж тоже постоянно соприкасалась с миром сверхъестественного, хоть иначе, чем сама Грета, однако общего было достаточно, так что они обе знали: существуют вот такие моменты, когда отсутствие вопросов — это самая добрая услуга. — Так ты хочешь, чтобы я завтра вела за тебя прием?

— Нет, — решительно ответила Грета. — Я не желаю, чтобы и ты оказалась в опасности. Прием можно прекратить на несколько дней, и мир от этого не погибнет, уверена.

Ей ненавистна была мысль о закрытии приемной, но еще ненавистнее было бы думать, что пострадает еще кто-то из друзей. Достаточно плохо уже то, что остальных ждут бог знает какие ужасы в городских подземельях и что Анна с серьезными ранами лежит из-за нее в больнице.

— Ладно. Позвони, если передумаешь, хорошо?

— Конечно, — пообещала она. — Спасибо тебе. За… очень многое, Деж.

— На здоровье, — отозвалась Надежда. — Послушай: будь осторожна там. Береги себя. Я серьезно.

— Конечно, — снова повторила она, хоть и не могла бы утверждать, что говорит честно. — Пока. Звони, если… если у Анны что-то изменится.

— Обязательно.

Грета положила трубку. Уху, к которому она прижимала телефон, внезапно стало холодно, а горло больно перехватило от подступивших к нему глупых бессильных слез.

То, что Грета сейчас здесь застряла, одна и без дела, стало для нее, наверное, самым тяжелым испытанием, не считая смерти отца. Но даже тогда ее поддерживали и Ратвен, и Фаститокалон, и Надежда, и остальные — и это была не ее вина, это было ужасно, но случилось с ней, а НЕ случилось из-за ее прямого участия.

Сейчас ей как никогда не хватало отца. Будь он здесь, он мог бы остаться с Хейлторпом и был бы благополучно выведен из игры, а она тем временем попыталась бы сделать нечто полезное.

Грета прижалась спиной к двери и прерывисто вздохнула. Его нет, здесь нет никого, кроме нее, и у нее есть очень важное дело. Пусть даже в удалении от основного места действия.

Она вспомнила, как Ратвен говорил «…вы нужны городу», как Варни спрашивал, почему она этим занимается. Как она пыталась ему объяснить, каково это — быть нужной и сознательно взять на себя ответственность и удовлетворить чью-то потребность.

«Я могу делать нечто полезное, — сказала она себе. — Я могу делать свою работу».

Грета с трудом поднялась на ноги (пришлось уцепиться за дверную ручку) и пошла вверх по лестнице к своему единственному пациенту.

* * *

От особняка Ратвена до станции метро и собора идти было недалеко — меньше мили. В это время ночи на улицах было мало людей, которые могли бы обратить внимание на таких же, как они, пешеходов. Несмотря на то, что Фаститокалон говорил Крансвеллу, он сейчас все-таки потратил силы, которых в запасе было и без того мало, на очень слабое поле незаметности, окружившее их компанию, и при этом почувствовал, как и Ратвен, и Варни либо инстинктивно, либо осознанно сделали себя неприметными. Они это делали чуть по-разному, и, не будь Фаститокалон занят другими мыслями, он бы постарался более тщательно разобраться в индивидуальных привкусах воздействия, которое оказывали вампир и вомпир.

Махина собора тоже производила некий эффект, искривляя линии мирабильного фона, подобно гире, положенной на лист резины. С приближением к собору Фаститокалон начал улавливать под городскими улицами характерные циановые подписи монахов, и на повороте с Крид-лейн на Ладгейт-хилл, куда выходил громадный западный фасад храма, он остановился, чтобы попытаться определить, сколько же их. Фасс резко втянул в себя воздух.

— В чем дело? — спросил Варни.

Фаститокалон молча покачал головой — «дайте мне минутку» — и закрыл глаза. Как минимум два недавних следа и множество старых, блекнущих, — и нечто гораздо более яркое, гораздо более сильное, чем любой из этих индивидуумов. Этот с места не сдвигался. Он оставался там постоянно.

— Эта штука и правда там, — объявил Фаститокалон, снова приходя в движение. — Примерно в ста футах ниже. Может, и глубже: определить трудно из-за того, что собор искажает поля. Она… она, похоже, совсем недавно стала сильнее. Я проходил здесь достаточно часто, но ощущал только церковь. Если она способна перебить силу собора, то определенно набирает силу.

— Она знает, что мы здесь? — спросил Крансвелл.

— Пока нет. И я стараюсь добиться, чтобы не узнала, пока мы не окажемся намного ближе. — В голосе Фаститокалона уже слышалась напряженность. — Сейчас внизу их всего двое. Могло быть хуже.

— Надо спуститься по ступенькам в лифтовой шахте, — сказал Ратвен. — Если это убежище такое же, как в Белсайз-Парке и Клапаме, то должен существовать отдельный вход в шахту с поверхности, а не только со станции метро. Фасс, ты не мог бы…

Тот уже закрыл глаза, определяя форму подземных пустот, стараясь протянуть мысли как можно дальше, но при этом не обнаружить своего присутствия.

— Вентиляционные ходы, — проговорил он, не открывая глаз, и чуть повернулся, чтобы указать направление. — На островке безопасности между Ньюгейт-стрит и Кинг-Эдвард-роуд. В той стороне. Выходят в глубокую шахту. Четко не вижу, но, наверное, это именно то, что мы ищем.

Крансвелла чуть потряхивало от возбуждения.

— Люди не заметят, что мы снимаем решетки и забираемся внутрь?

— Это надо сделать очень быстро, — ответил Фаститокалон. — А поскольку Ратвен и сэр Фрэнсис могут стать неприметными, вам надо будет держаться поближе друг к другу.

— А как насчет вас? — поинтересовался Крансвелл.

— А я устрою парням из «Меча Святости» сюрприз, — объяснил он, прощупывая грани своих способностей и пытаясь определить, действительно ли сможет сделать то, что планирует. Не исключено. Да и выбора, по сути, нет. — По крайней мере, надеюсь. Но мы это очень быстро выясним.

* * *

Оказалось, что проникнуть в вентиляцию можно на удивление быстро. Сначала они тщательно примерились, наблюдая за машинами — и Крансвелл держался рядом с Ратвеном, как и было велено. Шахта возвышалась над дорогой, словно кирпичный столб или дымовая труба; в кирпичной стене имелась входная дверь, запертая на висячий замок, который Ратвен вскрыл с такой легкостью, словно это была пластинка жвачки. Внутри в темноту уходили металлические ступеньки.

В полную темноту. Впечатление было такое, словно входишь в пещеру.

— Я ничего не вижу, — прошипел Крансвелл, когда они все оказались внутри.

Стиснув эфес сабли, он вжался в невидимую стену шахты.

— А мы видим, — ответил Ратвен с раздраженным вздохом. Крансвелл выпучил глаза: в темноте зажглись две точки красного света, которые быстро разгорелись и замигали. — Ну вот. Так лучше?

Он инстинктивно попятился и стукнулся головой о металлическую стену — тихо, но мелодично.

— Иисусе, Ратвен, а может, будете предупреждать, перед тем как устроить какую-нибудь страшилку?

Световые точки возмущенно закатились вверх, а потом исчезли, когда их обладатель повернулся в другую сторону, однако тусклого красного свечения, которое от них исходило, оказалось достаточно, чтобы Крансвелл мог различить костыли, торчащие из выгнутых стен шахты, и ступеньки, спиралью ведущие вниз, по кругу подъемной шахты старого лифта. Тросы так сильно проржавели, что казалось, порвутся от малейшего усилия.

Ратвен первым начал спускаться вниз по винтовой лестнице. Варни последовал за ним, и после секундной задержки Крансвелл сделал то же, продолжая крепко сжимать саблю. На самом деле спуск оказался не таким сложным, как он боялся. Благодаря тусклому свечению он мог видеть более-менее прилично.

— Если предположить, что здесь все устроено так же, как в других глубоких убежищах, — проговорил Ратвен вполголоса, — то шахта должна вывести нас к началу системы туннелей комплекса, который, скорее всего, находится прямо под станцией метро. Выпрямитель, наверное, поместили не слишком далеко от окончания шахты, потому что он вместе с трансформатором и реостатами обеспечивает работу лифта и вентиляционного оборудования. Не знаю, в какой стороне он окажется, но мы это выясним.

— Будем надеяться, что его не охраняет отряд вооруженных безумцев, — кисло проворчал Варни.

Во время спуска Крансвелл ощутил все возрастающую уверенность в том, что, похоже, требование пойти с остальными было не самым мудрым его поступком. Эфес сабли стал скользким от пота и ощущался как нечто совершенно чужеродное, тяжело оттягивая ремень, — и Крансвелл ужасно жалел, что так плотно поужинал.

— Стоп! — тихо скомандовал Ратвен.

Все трое застыли, пытаясь уловить доносящиеся снизу звуки.

— В чем дело? — шепотом спросил Крансвелл.

— В вас, Август. От вас разит страхом. Я ведь говорил, что вам идти не следует! — Ратвен вздохнул, а потом поднялся выше, мимо Варни, чтобы посмотреть Крансвеллу в лицо. Тот убедился в том, что смотреть в светящиеся красным глаза в упор тоже неприятно. На самом деле это было вроде как ужасающе, и он инстинктивно отступил на шаг. — Возвращаться слишком поздно, — сказал Ратвен. — Не шевелитесь.

— Что… — начал было он, но тут же заткнулся: Ратвен обхватил его лицо холодными ладонями, а красные глаза начали… как-то пульсировать, то разгораясь, то почти потухая, и у Крансвелла сначала закружилась голова, а потом ему вдруг стало тепло, а груз страха, сдавивший грудь и живот, исчез.

— С вами все будет в порядке, — сказал Ратвен твердо, но почему-то очень издалека. — Я обещал вашему отцу, что буду о вас заботиться, и вся эта история, наверное, не лучший тому пример, но неважно. С вами все будет хорошо, и все скоро будет позади.

— Хорошо, — согласился он, плавая в красном сиянии. — Позади.

Ратвен произнес еще что-то неразборчивое — нечто сложное, что вроде как проплыло у Крансвелла над головой, а потом пульсация замедлилась… и полностью прекратилась. Он медленно выдохнул, чувствуя себя… вполне бодрым на самом-то деле.

— Вот так, — сказал Ратвен, пристально посмотрев на него, а потом кивнул и опустил руки.

Они стали спускаться дальше — уже медленнее и как можно бесшумнее.

* * *

Первым признаком присутствия «Меча Святости» для Греты стала горящая бутылка, влетевшая в окно спальни.

Фаститокалон оказался прав: это было только вопросом времени. Ей не нужно было делать ЭКГ, чтобы прекрасно видеть: у Хейлторпа сдает сердце, оно откажет вне зависимости от того, сможет ли она сбить жар (а пока никакие меры температуру не снижали). Она слышала характерные хрипы, говорившие о том, что у него в легких начала скапливаться жидкость: несколько ожогов явно были инфицированы, изъязвление роговицы заметно распространялось. Травмы были слишком обширными. Ей оставалось только по возможности снять боль — и ждать конца… и стараться не думать о том, что сейчас может происходить в городских подземельях.

Сначала Грета пыталась читать какую-то книгу, но обнаружила, что ее ум скользит по словам, не воспринимая ни единого, — и отложила ее, чтобы мысленно планировать операцию, которую собралась сделать Рененутету. Она как раз добралась до весьма сложного момента, когда звон разбитого окна и ярко-оранжевый шар пламени заставили ее завопить.

Лежавший на постели Хейлторп открыл слепые глаза. Грета словно окаменела на несколько секунд. Ошеломляющая волна адреналина захлестнула ее. А потом он сказал что-то… выкрикнул что-то на латыни, и к ней внезапно вернулась способность двигаться. Сердце бешено колотилось, ее трясло от шока. Все стало хрустально-прозрачным и замедленным, как уже один раз случилось рядом с этим мужчиной.

— Беги, — прохрипел он. Пляшущие языки пламени уже начали карабкаться по занавескам. — Уходи, это они, это конец всему, они… они тебя убьют. Беги, беги подальше…

— Только с тобой!

Она потянулась к трубкам капельниц. Казалось, он вновь может видеть — по крайней мере, чуть-чуть: он уверенно поймал ее за руку и тут же оттолкнул. Их обоих бил кашель, под потолком начал собираться черный дым. Хрустальная ясность стала крошиться яркими осколками паники.

— Беги! — снова повторил Хейлторп гораздо громче — так громко, как она даже ожидать не могла, — и, каким-то образом сумев сесть, сгреб трубки и вырвал их. Кровь разлетелась брызгами. — Дом… будет окружен, — сказал он с явным трудом выталкивая каждое слово. — Иди… под землю. Погреба. Там… те… кто тебя укроет.

Грета плакала — от потрясения и от едкого дыма. Он повернул к ней свое ужасное пятнистое лицо.

— Беги, — повторил он еще раз и толкнул ее к двери как раз в тот момент, когда пламя взметнулось вверх.

И Грета побежала.

* * *

Он был прав: дом окружили. Пока она бежала по лестнице, еще одна горящая бутылка — на этот раз брошенная с заднего двора — влетела в окно.

«Дом Ратвена! — подумала Грета, чуть не споткнувшись о ковровую дорожку, шумно дыша. — Все его вещи. О боже! Вообще все!»

А потом голоса и топот раздались уже внутри дома, и Грета вообще перестала думать: нащупала подвальную дверь, ввалилась в темноту и захлопнула за собой дверь.

Созвездие красных точек несколько раз мигнуло, а потом включился свет. Некоторые из соплеменников Кри-акха спали: сейчас они поспешно вскакивали. Она почти упала со ступенек: колени подгибались. Один из гулей успел подхватить ее и не дал упасть на последней.

— Дом… дом горит, — задыхаясь, проговорила она. — В него пытаются пробиться твари… Наверху человек. Возможно, умирает или уже умер…

Они заговорили — или зашипели — одновременно, а потом Кри-акх выпалил какую-то тираду на гульском, которую Грета вообще не смогла понять, и присоединился к ней у лестницы. Он схватил ее за плечи, впиваясь в них холодными жесткими пальцами.

— Вы ранены? — спросил он.

— Нет, — ответила она, еще не опомнившись и радуясь поддержке. — Нет, но Хейлторп… и дом, дом Ратвена, и все вещи, и его книги…

— Где остальные? Вы одна?

— Ушли, — сказала она. — Они пошли разбить ту штуку, выпрямитель — ту электрическую штуку, которая испускает голубой свет, — они уже знают, где она…

— Голубой свет, — прошипел один из гулей, моложе Кри-акха и, судя по строению костей, почти наверняка его сын. — Голубой огонь.

Грета недоуменно моргнула.

— Это… искра, — сказала она, — такая искра, в стеклянной колбе. Она в старом бомбоубежище под станцией метро «Сент-Полз», но сейчас не это важно… дом…

Гули обменялись быстрыми словами.

— Думаю, вы ошибаетесь, — сказал ей Кри-акх через пару секунд. — Думаю, это очень важно. Мьюлип, возьми ее, Акху и маленького и отведи в безопасное место — и расскажи доктору Хельсинг, что ты видел. А мы, остальные, будем оборонять дом лорда Ратвена.

Грете хотелось задавать вопросы — массу вопросов, но ей никак не удавалось составить из слов что-либо внятное: голова походила на котел, полный ядовитого варева, кусочки мыслей крутились и всплывали в мутной жиже. Она все еще пыталась понять, о чем спрашивать в первую очередь, когда Мьюлип, уже в сопровождении гуленка и его мамы, обхватил ее запястье когтистыми пальцами и повел в обход бойлера к низкому темному своду туннеля. Из сумки на поясе он вытащил нечто вроде куска гниющего дерева: оно засветилось совершенно неестественным зеленым огнем, испуская достаточно света, чтобы она смогла разглядеть стены туннеля. Аккуратные кучи камня и кирпичей были сложены рядом со входом. Прежде он явно был тщательно замурован и лишь совсем недавно открыт.

Последнее, что она увидела, бросив взгляд через плечо, — это как до ужаса маленький отряд гулей начинает подниматься по ступенькам погреба навстречу тому, что ждет их за дверью.

Грете пришлось идти согнувшись, медленно передвигаясь под низким сводом туннеля. Тут было абсолютно темно, за исключением зеленого призрачного света и тусклых красных точек — глаз гулей. Она следовала за Мьюлипом молча, все еще ошеломленная внезапным пожаром и тем, что к Хейлторпу вроде бы снова вернулась способность видеть, что он смог самостоятельно сесть — словно вдруг обрел силы, как это бывает с умирающими. И она была потрясена мощью его слов, будто за каждым таилась сила целой жизни.

«Он мертв, — подумала Грета. — Он почти наверняка умер».

И спустя мгновение: «Наверное, это к лучшему».

Травмы и заражение были такими обширными, такими глубокими, что даже при самом хорошем лечении жить Хейлторпу оставалось мало, а вопросы, которые возникли бы в больнице, неизбежно привели бы к открытиям, которым лучше оставаться неоткрытыми. И ей подумалось, что, возможно, умереть вот так, сопротивляясь тем людям, с которыми он когда-то сражался бок о бок, на самом деле было для него лучше, чем постепенно угасать.

Ему надо было бы получить утешение от соборования[9], следовало бы перед отходом получить такое успокоение — но, может, это и неважно… Может, ему все-таки и не требовалось отпущение грехов, и он получил это отпущение и искупил грехи такой кончиной. Грета оплакала бы его, если бы у нее остался источник слез: казалось, он пересох.

Туннель вывел их в переход чуть большего диаметра, но и там высоты свода едва хватало, чтобы Грета могла идти, не нагибаясь. Лихорадка бегства спала, и перегоревший адреналин пульсировал у нее в голове болью. Она не могла не думать о том, как чудесный особняк Ратвена сгорает до основания с Хейлторпом внутри, и гадала, где сейчас остальные. И что они подумают, если… нет, черт побери, когда!.. когда вернутся на поверхность и обнаружат вместо дома дымящиеся развалины со скелетом человека внутри. Ратвен поручил свой дом ее заботам, доверил его ей, а она и пальцем не шевельнула, чтобы уберечь его имущество!

«Анну тяжело ранили из-за меня, — снова вспомнила она. — Ее могли убить. А дом Ратвена умирает».

Трясина уныния поглотила все конструктивные мысли. Только когда Мьюлип остановился, позволяя своей спутнице, Акхе, его догнать, и бледный свет гнилушки высветил острые черты его лица, Грета вспомнила, как Кри-акх стоял в погребе у Ратвена и говорил с сыном. «Расскажи доктору Хельсинг, что ты видел».

А вот эта мысль оказалась полезной. Расплывчатые и бесполезные мыслительные процессы Греты наконец-то соединились в нечто, близкое к дельному.

— Мьюлип, — сказала она, — а что ты имел в виду под этим «голубой огонь»?

Глава 14

Мьюлип говорил по-английски значительно хуже своего отца, однако Грета, стоя в темноте и слушая его историю, смогла все разобрать.

Гулям были знакомы практически все уголки подземелий, начиная со стоков и кончая метро, старинными пневматическими трубами для передачи депеш и многомильными техническими туннелями полуторавековой давности, опутывавшими всю столицу. Они прекрасно овладели искусством оставаться невидимыми для людей, которые регулярно посещали эти подземные пространства. Им пришлось это сделать. А слух и зрение у гулей очень острые.

Он охотился за свежей крысой для малыша Акхи (вообще-то гули не любят свежее мясо, предпочитая, чтобы оно начало чуть расползаться, но в живой здоровой крысе вряд ли окажется отрава, в отличие от дохлой) в туннеле северной ветки метро неподалеку от станции «Белсайз-Парк», когда услышал мужские голоса, которые доносились не со станционной платформы, а из-под нее. Голоса, просачивавшиеся вверх сквозь землю.

Мьюлип и раньше знал, что кое-где под метро прорыты более глубокие туннели, но они в основном были очень надежно закрыты, а порой и замурованы, а еще там было много всяких штук, от которых пахло человеком, а крыс — мало, и потому более глубокие туннели в качестве возможных обиталищ гулями не рассматривались. А в этом отнорке находились люди — и ему стало любопытно. Он пробирался по паутине вентиляционных каналов, пока не смог заглянуть в старый перекрытый нижний туннель с ржавыми стенами.

Раньше он никогда не видел в таких местах огней. Гули прекрасно видят в темноте, а люди без таких ярко сияющих огней почти моментально слепнут. Внизу были два человека, разговаривавших друг с другом, но то, что Мьюлип увидел позади них, оказалось гораздо интереснее.

— Голубой огонь, — сказал он Грете. — Голубой огонь во… фляжке? Лектриство.

Акха у него за спиной ссутулилась и теснее прижала к себе младенца. Она дрожала.

— Лектриство, — повторила она с шипением, поправляя ударение, словно это было имя какого-то страшного врага или смертельной болезни.

— Огонь в бутылке, — проговорила Грета, сосредоточенно. — В… бутылке примерно такой высоты, с торчащими со дна ногами?

Мьюлип кивнул.

— Мы его раньше видели, — подтвердил он, — голубой огонь под землей, лектриство, мы раньше его видели, все племя моего отца: оно убивает двух наших, когда тронули в туннеле то, что нельзя трогать. Голубой огонь прыгает на них, и они пляшут, и они горелые, и они мертвые.

— Бойся его, — прохрипела Акха. — Берегись.

— Но тут огонь пойман в бутылку, — продолжил Мьюлип. — В бутылке он не прыгает на людей, и они его не берегутся, как будто бояться нечего. Это колдовство.

— Это электромагнетизм, — отозвалась Грета. У нее голова закружилась при воспоминании о том, как Фаститокалон объяснял про параллели. — Эта… штука, которую ты видел. Она под городом не единственная. Есть как минимум еще одна, и та действительно колдовская. Она… стоит за всем этим — за всеми убийствами, за нападениями на ваш народ. Туда и пошли Ратвен с остальными. Сломать ее. Покончить с этим.

Акха затрясла головой, прижимая к себе малыша. Тот тихо заплакал.

— Нет! — сказала она, а потом выпалила что-то на гульском. Мьюлип ее выслушал.

— Она говорит: они сломают бутылку и выпустят огонь, и все будут плясать и гореть, — перевел он.

Грета вздохнула.

— Я могу понять, почему вы так подумали, — сказала она, — но это… оно не может жить вне своей бутылки. Оно не вырвется и никого не убьет. Оно просто погаснет, как задутая свеча, и перестанет… быть опасным, если не считать фактора ртутного отравления, о котором я сейчас не стану думать. Его необходимо отключить или сломать — одно из двух.

— Отключить? — переспросил Мьюлип.

— Да. Это надо прекратить.

— Вырубить силу? — проговорил он, словно уточняя.

— Да. Так. Отключить, обесточить, вырубить ток — как тебе больше нравится, — сказала она, замечая, как ее голос противно повышается.

— Я знаю, как.

В тусклом свете гнилушки Грета не могла рассмотреть выражения его лица так ясно, как ей хотелось бы.

— Правда? — спросила она.

— Люди в туннелях разговаривают, — объяснил он. — Я сначала не слушаю, но потом один говорит «вырубить», и я прислушиваюсь. Они говорят о силе. Говорят про силу и как ее вырубить, про коробку, которая ее питает, и где найти эту коробку, снаружи от туннелей.

Грета воззрилась на него. Если Ратвен прав и бомбоубежища устроены приблизительно одинаково, то почему они об этом не подумали? Боже, им не обязательно идти прямо в логово этой штуки, вооружившись только кавалерийской саблей и парой шелковых вуалей, это же…

— А ты не помнишь… — начала, было, она… и договаривать не понадобилось.

Он кивнул.

— Я слушаю, — сказал он. — Я очень хорошо слушаю, доктор Хельсинг. Я слышу все, что говорили, — и я помню.

— Нам надо попасть на станцию «Сент-Полз», — сказала она. — Эта штука — там. Под ней. Если это такое же бомбоубежище, то и рубильник, скорее всего, в таком же месте. Ты можешь отвести меня туда, Мьюлип? Можешь отвести меня туда прямо сейчас?

* * *

Фаститокалон неподвижно застыл в темном дверном проеме магазина на Ньюгейт-стрит, не видя под ногами знакомого тротуара: для его несколько более сложно устроенного зрения поверхность улицы была всего лишь прозрачным намеком, линией, прочерченной на многослойной диаграмме. Ему видны были и лифтовая шахта с уходящими спирально в темноту ступенями, и странная вертикальная стопка платформ станции метро «Сент-Полз», а ниже…

Ниже оказался переплетенный клубок пульсирующего голубого света, окрашивающий и заполняющий все ходы заброшенного убежища. Перемещения голубых монахов запечатлелись как петляющие и многослойные следы, похожие на звериные тропы, и Фаститокалону было видно, где именно они переползали из одной системы туннелей в другую, следуя по своим смертоносным делам, перемещаясь под городом в слепом муравьином упорстве. Голубые следы сходились к пульсирующему сердцу свечения, где затаилось то, что творило все это с ними — с безумными монахами, с жертвами убийств, с Варни и Гретой, и один только бог знает, с кем еще.

Фасс решил, что оно еще не заметило их… пока. Он тратил немало сил, поддерживая щит на Варни, Крансвелле и Ратвене, которые крались вниз по виткам лестницы, — и ничто в этом пульсирующем свете не говорило о том, что его собственное присутствие как-то ощутилось. Фаститокалон знал, что надеяться не следует, однако он прожил здесь, на шкуре мира, уже очень-очень много лет, а от некоторых человеческих привычек избавляться трудно.

Видел он и голубые точки — двух монахов, все еще остающихся в туннелях бомбоубежища. Когда остальные почти добрались до конца спуска и остановились в ожидании сигнала от него, Фаститокалон сделал глубокий болезненный вдох (сейчас все причиняло боль, он был уже выжат, а сделать предстояло еще очень многое) и сосредоточился на двух голубых точках.

Спустя мгновение раздался глухой удар, какой бывает в автомобильном двигателе: это воздух схлопнулся там, где только что находился Фаститокалон.

Он оказался в затхлой холодной темноте — плотном мраке, какой царит под землей. Его зрение нуждалось в свете не больше, чем у монахов «Меча Святости»: для него туннель, в котором он стоял, был прозрачным очертанием на фоне подвижного чертежа.

Фасс прекрасно понимал, что два монаха, на секунду ошеломленные внезапностью его появления, наступают на него с крестообразными клинками на изготовку: подпустил их к себе совсем близко, а потом… поменялся.

В течение всех проведенных на земле веков Фаститокалон выглядел примерно одинаково: бледно-серый, лет под пятьдесят, респектабельный, неприметный. Человек. Сейчас он преднамеренно убрал эту видимость — и темный туннель внезапно осветило подвижное, мерцающее оранжевое сияние.

После столь долгого отсутствия крылья ощущались очень странно. На самом деле все тело ощущалось странно — не неприятно, а просто непривычно. Фаститокалон, который теперь уже никак не походил на пожилого человеческого бухгалтера, воспарил на пару ладоней над полом и распахнул крылья как можно шире, перегородив ими жерло туннеля.

Крылья демонов, вопреки предположениям, могут принимать практически любой вид — по желанию их обладателя. Кожистые и похожие на птеродактиля, конечно, время от времени бывали в моде, а отдельные личности увлекались сложными вариантами а-ля перепончатокрылые, с массой радужных прожилок, но у Фаститокалона они были все такими же белыми, как в тот момент многовековой давности, когда пламя Авернского озера выпило из них весь цвет — в утро Падения. Перья, пожалуй, немного потрепались. Им бы не помешал хороший уход. Однако мерцающий оранжевый свет, окружающий каждое из них, скрывал большую часть износа.

Два монаха застыли на месте, как только началось световое шоу, — и теперь взирали на него. Их глаза под голубым сиянием напоминали белок вареного яйца, как это было у Хейлторпа, и Фаститокалону вспомнились собственные слова, сказанные бывшему орденцу: «Ваша душа цела, я сейчас смотрю на нее».

Сейчас он смотрел на их души — и внутри у них действительно что-то было: переплетенное и заросшее безумной жужжащей голубизной.

— …Ангел, — прошептал один из них.

Клинки так и остались у них в руках, забытые.

«А может и получиться», — подумал Фаститокалон, постаравшись улыбнуться. А потом потянулся — жестко, мощно — в их разум, вцепился в дергающиеся голубые щупальца, оплетавшие его, и потянул.

Он ощутил рядом остальных и, продолжая тянуть, крикнул во весь свой ментальный голос: «ПОРА!»

* * *

Получилось так громко, что все трое вздрогнули, хотя никто из них не услышал ни звука. Ратвен посмотрел на Крансвелла и Варни, явно принимая какое-то окончательное решение, кивнул — и все вместе они рванули по последнему витку лестницы… на свет.

На свет. Голубой свет. Наконец-то они попали в область холодного свечения подземелий — в свет, который убивал микробы, обжигал кожу, говорил слова в умах и сердцах людей и превращал их в нечто, уже не совсем человеческое.

Крансвелл успел понять, что их не ждали: защита Фаститокалона подействовала. Их появление стало сюрпризом, а оно сюрпризов не любило. А потом остальные отпрянули, заслоняя глаза от ослепительного сияния, и свет упал прямо Крансвеллу на лицо, и все мысли полностью исчезли.

Он стоял, прикованный к месту, а свет лился сквозь него — сквозь душу, сквозь разум. Теплую красноту успокоения, полученную от Ратвена, смыло волной яркой холодной голубизны. Все ощущения угасли: не стало ничего, громе гула, голубизны и пляшущей искры в сердце сияния.

Она была громадная, гораздо крупнее, чем ему представлялось, эта тяжелая стеклянная колба с угловатыми ножками, почти метровой высоты от основания до вершины купола, закрепленная в металлическом шкафу. Издаваемый ею гул наполнял весь мир, забивался в пазухи черепа, резонировал с корнями зубов, создавал рябь в прозрачном геле глаз.

Он сделал шаг вперед, а потом еще один, углубляясь в сияние. Теперь он мог понять голубых монахов, понять их… страстность. Их поклонение.

А потом какие-то руки стальными тисками сжали его плечи и резко развернули, чтобы он встретился взглядом с глазами, которые даже под шелковой вуалью походили на отполированные металлические шары. Варни скалил зубы — очень острые, очень длинные и очень белые, — и где-то в глубине мозга у Крансвелла вспыхнул глубокий первобытный ужас, который словно развеял голубой туман.

— Держитесь! — сказал, а вернее — прорычал Варни. Из его голоса исчезла вся мелодичность, оставив только властность. — Крансвелл, держитесь. Вы меня поняли?

— …Такая красота! — услышал он собственные слова.

Его мысли были подобны осколкам льда и зыбучему песку — сплошные острые края и тупое беспомощное сползание, — отравленные голубизной, опьяненные ею.

— Август Крансвелл, вы прекрасно знаете, что эта штука — просто нахальная лампочка, всего лишь техническое устройство, невесть что о себе возомнившее, — сказал Варни, и к нему вернулись сладкозвучность и мелодичность, и вместо теплых розовых облаков Крансвелл внезапно оказался в помещении с зеркальными стенами. Это было как прикосновение холодного стекла к горящей коже, — лучше подчинения Ратвена, лучше яркой волны адреналина.

В зеркалах он смог видеть яснее — смог увидеть выпрямитель таким, как он есть, и услышать его голос, не попадая в полную власть его чар.

— Вы должны это сделать, — объявил Варни, и слова эхом разнеслись по залам его разума. У них за спиной Ратвен отшатнулся назад ко входу, пряча лицо: даже сквозь гуденье Крансвелл слышал его хриплое дыхание. — Я сам не смогу подойти достаточно близко, — добавил вомпир, — а Ратвен едва стоит, так что придется вам, Крансвелл. Вы справитесь?

«Я должен, — подумал он, — выбора нет. Должен — значит, смогу».

— Да, — ответил он вслух, и Варни стиснул ему плечи до синяков.

Он видел сквозь шелк, как лицо у Варни идет волдырями, чувствовал, как горит его собственная кожа. Вспомнил мужчину, которого они оставили дома у Ратвена: тот провел… возможно, часы… в бдении, стоя на коленях совсем рядом с этой штукой. Вспомнил неуверенный дрожащий голос, цитирующий кусочки Писания, нарезанные и склеенные, словно письмо с требованием выкупа, в набор новых и отвратительных заповедей.

«Ибо грех проник в их жилища, — подумал он, — и находится среди них».

Он повернулся от Варни обратно к подвижной сердцевине света в ее стеклянном замке: рукоять сабли из гостиной Ратвена была теплая, как кровь.

* * *

Они были совсем мальчишки! Для разума Фаститокалона воспоминания обоих монахов оказались яркими, четкими — даже под извивающейся ядовитой голубизной чужеродного воздействия. Одному только недавно исполнилось девятнадцать, второму было немного за двадцать. Обоим очень хотелось стать священниками. Служить Богу. Поступать правильно.

Он упрямо держал голубое свечение, тянул его, ощущая, как спайки между человеческим и нечеловеческим начинают рваться. Фаститокалон видел, как Стивен Хейлторп сделал это самостоятельно, раненый, больной, на последних каплях сил, — и теперь, когда ему самому пришлось попытаться отделить две относительно здоровые личности от цепких, вертких щупалец того, что стояло за всеми этими бедствиями, он был изумлен, что Хейлторпу это вообще удалось. Что он вообще как-то нашел решимость попытаться.

Фаститокалон сравнительно недавно узнал о смерти Хейлторпа. Он почувствовал, как эта точка света в его восприятии города погасла. С остальными все было в порядке… или не в порядке — ему совершенно не нравилось то, как ощущается подпись Ратвена, — но на месте. Крансвелл, Варни. Грета.

Он чувствовал ее в своем сознании так, как чувствовал всегда, с того холодного мрачного утра, когда впервые предложил ей свою поддержку, говоря «Ты не одна», говоря «…я здесь, я с тобой». Она была маленькой яркой гирькой на реальности, которая почему-то всегда напоминала Фаститокалону омытый дождем воздух, ясный свет после грозы. Он не мог уделить ей больше внимания и попытаться понять, как она справляется с событиями этой ночи, — ведь сейчас сущность из выпрямителя боролась с ним за власть над душами двух человек. Ему придется полагаться на то, что Грета сама о себе позаботится. Хорошо хоть, что она во всем этом не участвует, находится дома в безопасности.

Он так устал, а эта штука цеплялась так крепко — и он почувствовал, что подписи пневмы монахов начинают трескаться и крошиться под невероятным напором… И Фаститокалону даже не пришло в голову задуматься о том, где могут находиться остальные члены ордена этой прекрасной ночью… пока не стало слишком поздно. Он даже не ощутил приближения еще четверых голубоглазых монахов: они были укрыты голубым свечением, силой той штуки, которую он пришел уничтожить, — штуки, которая отозвала обратно своих слуг, чтобы разделаться с этим незваным вторжением. Он даже не услышал их приближения. Всего доля секунды отделила внезапное отвратительное понимание, что они находятся прямо у него за спиной, и ошеломляющий резкий шок от крестообразного клинка у него в спине… а потом думать стало просто нечему.

* * *

Всего пять шагов отделяло Крансвелла от выпрямителя, когда он услышал, как Ратвен произнес: «О боже!» — полузадушенно и бессильно.

— Эдмунд! — с ужасом вскрикнул Варни.

И стоило Крансвеллу оглянуться, как из его разума внезапно и полностью исчезли ясные прохладные зеркала.

Потому что внимание Варни больше не было сосредоточено на Крансвелле. Вместо этого оно было направлено на трех монахов, стоящих в туннеле сразу за его устьем и держащих наготове свои отравленные ножи. У того, кто находился в центре, клинок был до рукояти и даже за ней запятнан чем-то, казавшимся в циановом свете черным, блестевшем на пальцах мужчины. Еще влажным. На глазах у Крансвелла одна капля скатилась по кромке клинка, задержалась на мгновение на кончике, набухла — и бесшумно упала на пол.

Ратвен шагнул к двери, сжимая кулаки, и Крансвелл успел увидеть, как его серебряные глаза вспыхнули алым… а потом у него в голове зазвучал голос, похожий на удар грома.

«Смотри на меня, — сказал голос, вибрируя у него в зубах, в костях. — Смотри на меня, смотри в мой свет».

Он не мог ничего сделать, чтобы не повернуться. Он почувствовал, что сухожилия трещат, как пересохшие кожаные ремни. Крансвелл внезапно четко понял, что, если станет сопротивляться этому притяжению слишком активно, сам сломает себе кости.

«Смотри на меня, — сказала штука из сияния, и веки Крансвелла не повиновались его отчаянным попыткам зажмуриться. — Смотри на меня».

У него не было выбора. Он посмотрел. И он увидел.

И мир стал пустым и ужасающе голубым.

* * *

Боль была сильнейшая. Боль заполняла весь мир, все его планы, все органы чувств; все виды зрения были целиком затоплены разрывающей, невыносимой мукой.

Фаститокалон лежал на грязном полу туннеля. Одно крыло сломалось и завернулось под него, в легких двигалась теплая жидкая кровь. Воздух с клокотанием вырывался из раны в спине, дыхание стало невозможным.

И боль была не самым страшным. Боль он мог вынести. Самым худшим было полное и уверенное осознание того, что он подвел — подвел их всех: подвел Ратвена, Варни и Крансвелла, которые наверняка стали следующими жертвами монахов, подвел Грету, которая рассчитывала, что он поможет остальным, подвел двух юнцов, чьи пневматические подписи пытался освободить в тот момент, когда крестообразный клинок вонзился ему в спину. Подвел даже самого себя… хотя это совершенно никакого значения не имело.

Он закашлялся, отхаркивая темную горькую кровь, и подумал: «Асмодей все-таки был прав: я — ошибка мироздания».

Эта мысль причинила меньше боли, чем можно было ожидать. Больше того: Фаститокалон заметил, что боль уходит, отступает от него, словно неспешный отлив, а в окружающей его темноте постепенно начинают появляться звезды. Одна за другой, а потом десять, двадцать, сто, тысяча звезд стали загораться, усеивая темный туннель искрами алмазного света.

Фасс не ощущал рук, ног. Пока он наблюдал, как загораются звезды, охватило оцепенение, унося прочь боль, печаль, горе. Он перевернулся, чтобы рассмотреть яркие созвездия над собой. Рана в спине вообще перестала его беспокоить.

«Какая красота! Как в Аду — весенней ночью в Аду, когда все хрустальные сферы со звоном вращаются, а пламя озера становится похожим на пол из подвижного опала». Он попытался потянуться рукой, попытался прикоснуться к ним — но оказалось, что шевелиться он не может.

«Ах, Сэм, — подумал он, внезапно очень ясно увидев, как Сэмаэль стоит на ступенях у края озера с венком бледных цветов на волосах, только золотое, белое и голубое, подсвеченное рябью воды и его собственным теплым сиянием. От этой картины у него перехватило дыхание. — Ах, Сэмаэль, как мне тебя не хватает. Как мне не хватает всего этого!»

Вокруг него медленно таяли его крылья, но перья оставались, опадая одно за другим на пол туннеля беззвучным белым снегом. «Сэмаэль», — повторил его разум. «Сэмаэль…» — уже где-то далеко: слово и имя удалялись от него, уходили из этого мира в иной.

«Ах, Сэмаэль, я хочу домой».

Фаститокалон смотрел на звезды и смутно думал о белом небе и криках воронья. Подумал о Грете, уже очень далекой, о ее решимости тем холодным утром, и, продолжая думать, начал уплывать.

* * *

В итоге Мьюлип понес ее: посадил себе на закорки, как малышку, потому что гули как раз и предназначены для бега под низкими сводами туннелей в кромешной тьме — пригибаясь, тяжело нагруженные. Они потеряли бы время (которого, как Грета была уверена, им нельзя было терять), если бы ограничились той скоростью, которую она смогла бы развить на своих двоих.

Это было не самым приятным ощущением: Грету подбрасывало и мотало на спине у Мьюлипа в полной и непроглядной темноте. Она вынуждена была полагаться на зрение и чутье гуля. Акха и ее малыш, у которого, как оказалось, не было имени — они не давали детям имена до определенного возраста, потому что очень много гуленков погибали в младенчестве, — бежали следом. Единственным звуком во всем мире стал топоток ног по полу и быстрое резкое дыхание гулей. Грета даже не подозревала, насколько они тренированные: Мьюлип быстро бежал без остановки уже минут десять, с тяжелой ношей, но дыхание у него, хоть и стало частым, совершенно не сбилось.

Грета понятия не имела, где они находятся и что это вообще за туннели: без света темные пространства ничем друг от друга не отличались. Несколько раз они сворачивали направо или налево, следуя по уходящим вниз изгибам переходов, а один раз им пришлось замедлиться, чтобы миновать настолько узкий переход, что свод царапал Грете спину. Она крепко зажмурилась, вцепилась Мьюлипу в плечи и просто ждала, когда все закончится. И, когда они выбрались в более просторный туннель и Мьюлип смог выпрямиться, Грета заметила, что сердце у нее колотится, а в мозгу плещется перегоревший адреналин и токсины усталости.

Она не могла бы сказать, сколько времени прошло до того момента, когда гуль наконец перешел на рысцу, а потом и на шаг… потом он отпустил ее ноги, и она сползла с его спины и привалилась к невидимой стене туннеля. В следующее мгновение Мьюлип снова достал кусок светящегося дерева, и в его слабом сиянии она смогла разглядеть, что они находятся в бетонном коридоре, а не под кирпичными сводами. Провода и кабели многоцветными фестонами были развешаны по стенам, а еще…

А еще у одной из стен оказался высокий металлический шкаф, краску на котором невозможно было разглядеть при слабом свете гнилушки, — однако Грета знала, что у него скучный серовато-зеленый цвет, как у всех электрораспределителей по всему миру.

Коридор затрясся: где-то очень-очень близко по туннелю прошел поезд, и с потолка полетела мелкая пыль. Последний вагон прогрохотал мимо них, и звуки заглохли вдали. «Мы под самым метро», — поняла Грета и снова посмотрела на металлический шкаф у стены и толстые кабели, уходящие в него с обеих сторон.

— Здесь, — сказал Мьюлип. Стоящая за ним Акха наблюдала за Гретой пристально — гораздо пристальнее, чем хотелось бы. — Люди в глубоком туннеле говорят: в коробке, в служебном коридоре к северу от убежища, — отсекающий рубильник.

Шкаф был заперт, конечно же, на массивные висячие замки, чтобы не допустить постороннего вмешательства.

— От всей станции или только от убежища? — уточнила она.

— От убежища, — ответил он, а потом повернулся и сказал Акхе что-то по-гульски, совершенно иным тоном.

Грете послышалось в нем успокоение и нечто, похожее на гульское «пожалуйста».

Акха скользнула взглядом по нему, по Грете, по шкафу, а потом посмотрела на ребенка на своих руках.

— Говоришь, лекстриство нас не обожжет, — проговорила она, снова глядя на Грету. — Не выйдет из бутылки, виденной Мьюлипом, и… не сбежит?

— Этого не будет, — подтвердила Грета. — Даю слово, что не будет. Из-за разбитого стекла оно не освободится: когда стекло разобьют, оно погаснет. Но я хочу, чтобы вы отошли подальше от этого шкафа, когда я буду поворачивать рубильник, — просто на всякий случай. Только кто-то из вас не мог бы открыть замок?..

Акха вздохнула — такого глубокого вздоха Грета от гулей еще ни разу не слышала — и передала младенца Мьюлипу, который моментально принялся его качать, неосознанно и привычно. Она встала на колени у шкафа и взяла замок левой рукой… и Грета только теперь заметила, что когти у нее намного длиннее, чем у большинства гулей, — длиннее и очень острые, с черными кончиками, как у иголок дикобраза. Один из них оказался не совсем прямым, с выпиленными по бокам зигзагом бороздками — и именно этот коготь Ахка осторожно вставила в замочную скважину, а потом чуть повернула.

Грета ожидала, что они просто сорвут замок с двери и отшвырнут в сторону, как это сделал бы вампир, но, наблюдая за действиями Акхи, поняла, насколько важным — жизненно необходимым — для безопасного существования гулей должно быть умение отпирать и запирать замки, не оставляя никаких следов. Вспомнились слова Гэндальфа[10]: «Никому не говорите, надежно спрячьте», — и она чуть было не рассмеялась от нервной усталости.

Вскоре внутри замка раздался негромкий четкий щелчок — и дужка освободилась. Акха бросила замок и занялась вторым, на который ушло еще меньше времени. Открыв оба, она встала и, отойдя от распределительного шкафа, взяла полусонного малыша у Мьюлипа и прижала его к груди.

У Греты слов не осталось.

— Спасибо, — только и смогла она сказать после паузы. — Я… спасибо.

— Делайте, — отозвалась Акха. — Доктор. Остановите его.

Грета кивнула, распахнула дверцы — и при виде открывшегося сложного оборудования у нее упало сердце: как она, к черту, определит, который рубильник поворачивать?! И тут Мьюлип сказал:

— Второй справа, верхний ряд.

— Спасибо! — снова сказала она. — Вы не передадите мне свет? А потом, пожалуйста, все отойдите обратно в туннель на безопасное расстояние, ладно?

Он вручил ей гнилушку… Грета ожидала, что та окажется либо горячей, либо холодной на ощупь — судя по потустороннему зеленому свечению, но она ощущалась, как любая щепка, совершенно обычная и непримечательная. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, а потом Грета осталась одна.

Она поднесла деревяшку к рубильникам, пытаясь прочесть старые полуотклеившиеся этикетки, но разглядела на каждой только цепочку бесполезных цифр и букв. «Это не имеет значения, — подумала она. — Мьюлип слышал тех людей. Второй справа, верхний ряд». Придется положиться на его воспоминания.

Рубильники были… громадные, старые. Она стиснула пальцы на бакелитовой ручке того, который был ей нужен.

«Боже! — подумала она. — Если не получится…»

Однако рука уже двигалась, рубильник вышел из паза «ВКЛ» с треском и шипеньем искр и ударился об «ВЫКЛ» со звуком, который показался Грете слишком громким — настолько громким, что его могли услышать люди на поверхности, настолько громким, чтобы заставить бетонный туннель вокруг нее растрескаться, сыпля внутрь землю.

* * *

Крансвелл завис в голубой пустоте, не имея возможности пошевелиться, не имея возможности закричать, а штука, обитавшая внутри света, методично отслаивала его мысли и воспоминания прозрачными пластинками. Она оказалась у него в голове, видела все-все постыдные мелкие детские предательства, все, что когда-либо было ему отвратительно, каждый его промах, каждую вспышку похоти и зависти, каждое преднамеренное оскорбление — расчленяла их четкими и ясными разрезами и раскладывала на его обозрение, одно за другим.

«Вот, что ты такое, Август Крансвелл. Вот все, что ты собой представляешь».

«Нет! — подумал он. — Я не такой! Я никогда…»

«Никогда — что? — уточнил голос ехидно. — Никогда не мошенничал, не крал, не делал больно?»

И она последовательно демонстрировала Крансвеллу картины его собственных воспоминаний: пример за примером.

«Я никогда не убивал!»

«Да? — отозвался голос. — А как насчет собаки миссис Дженнингс, когда тебе было девятнадцать и ты вел машину приятеля и крутил настройки стереосистемы, вместо того чтобы следить за дорогой?»

«Это вышло случайно!»

Он очень ясно видел всю картину: ее представили ему на одобрение, словно бутылку вина в ресторане… Он сам, юнец, стоит на коленях на обочине рядом с тем, что только что было собакой, а идиотская стереосистема идиотской машины трубит ту песню, которую он хотел пропустить, а собачья кровь пропитывает ткань на коленках его джинсов… и он твердит: «Не надо, о господи, не надо. Прости, прости, пожалуйста, не надо!»

«Я не хотел!!!» — взвыл он внутри света. По его щекам струились слезы.

«С тем же успехом это мог оказаться сынишка миссис Дженнингс, Август. Мог ведь? Мог? Ты не смотрел, куда едешь, а человек, готовый задавить собаку, задавит и ребенка».

«Я не хотел», — снова повторил Крансвелл, уже глухо, бессильно — и почувствовал, как эта штука вся подбирается для следующей атаки, ощутил, как она смакует болезненный опыт того давнего дня и ищет в голове новый… как вдруг, внезапно, без всякого предупреждения, свет отрезало.

Глубокий мрак заполнил зал — темнота была настолько полной, что казалась твердой, словно воздух застыл какой-то непроницаемой субстанцией. В этой тьме Крансвелл смог услышать тихий рык какого-то вентилятора, замедляющего вращение: лопасти постепенно останавливались. Смог услышать собственное дыхание: он пыхтел, словно пробежал вверх по нескольким лестничным пролетам. Разум снова стал его собственностью — книгой, закрытой от любопытных глаз, он снова был у себя в голове один и успел подумать: «Нам отсюда дороги не найти, мы потерялись в лондонских подземельях, потерялись во тьме, а у них отравленные ножи, а у нас всего один меч, и я не умею им пользоваться», — и тут искра внутри стеклянной колбы снова мигнула, оживая.

Свет стал усиливаться, а с ним и голос, словно вращали ручку громкости. Крансвелл почувствовал, как эта сущность снова начинает его дергать, на лице у него еще сохли липкие слезы… но теперь она стала слабой. Он мог различать ее края.

Он сделал к ней шаг, и еще один. Сабля Ратвена по-прежнему была у него в руке, и, хотя голос в голове все усиливался и усиливался, он обхватил эфес обеими руками и занес оружие над плечом.

«Собака миссис Дженнингс была без поводка, — сообщил он голосу. — Ее вообще не должно было быть на той гребаной улице, и это была СЛУЧАЙНОСТЬ, а ТЫ — НЕ ГЛАС БОЖИЙ…»

Крансвелл ударил клинком, словно бейсбольной битой, вложив в это движение всю свою силу, и голос завопил: «Нет, ты не ПОСМЕЕШЬ, ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ, НЕ СМЕЙ!!!» — но ничто в этом мире (и не в том) уже не могло бы остановить саблю, которая свистнула в воздухе и обрушилась наконец на пузатый бок лампы-выпрямителя.

* * *

Довольно близко от этого места Грета Хельсинг отдернула руку от рубильника, который снова был передвинут с «ВЫКЛ» на «ВКЛ», и сжала обеими руками голову, крепко зажмурившись.

— Фасс, — сказала она, чуть не плача, — Фасс, я все переделала, я повернула его обратно, я снова его включила, где же ты…

В ее голове, там, где должен был находиться Фаститокалон, зияла дыра. Его присутствие, спокойно-оберегающее, надежное, было единственным, на что она всегда могла рассчитывать после того, как не стало ее отца. «Я здесь, я с тобой, — сказал он тогда, и сквозь леденящий горький шок потери она это почувствовала, ощутила мысленно обнявшие ее руки, которые поддержали, дали опору, успокоили. — Тебе не надо переживать это одной, тебе не надо быть одинокой, я рядом».

И все эти годы она всегда знала, что он здесь, а теперь… она повернула рубильник, и, как только он встал в позицию «ВЫКЛ», Фасс просто исчез. Канат обрезали, лампу задули: только пустота в том уголке сознания, где должен пребывать он.

— Извини, я не хотела, Фасс, вернись, вернись, пожалуйста, это не смешно, мне надо знать, что ты цел, я же знаю, что ты читаешь мысли, ну, пожалуйста…

Тот мысленный разъем, где он должен был находиться, ощущался холодным, пустым, саднящим. Она едва заметила Мьюлипа и Акху, которые встали рядом на колени и сжали ей плечи холодными сильными руками, — настолько она была поглощена попытками найти в своем сознании какие-то его следы. Только когда малыш в слинге у Акхи проснулся и капризным плачем сообщил, что проголодался, Грета вернулась к действительности. Она чувствовала себя выпотрошенной, дряхлой, невероятно одинокой. Опустевшей.

— Рана? — спросил Мьюлип, все еще не отпуская ее плечо.

— Нет, — ответила она, — Нет, я не ранена. Но мне надо попасть туда, Мьюлип. В бомбоубежище. Помоги мне в этом, а потом… не знаю, что случилось, что я сделала, что мы все сделали, но тебе… и Акхе с малышом — вам надо уходить отсюда подальше.

— Не брошу тебя, — заявил он.

— Ты должен. Малыш голодный, а остальные там меня защитят. Ты сделал то, что велел Кри-акх, — добавила она. — Спасибо тебе. Спасибо вам обоим.

— Пока не благодари. — Мьюлип проследил, как Акха снова закрывает замки на электрораспределительном шкафу, а потом встал и помог подняться на ноги Грете. — Только когда будешь в безопасности. Я отведу в убежище…

— А потом уходите, — повторила в уже бледном свете гнилушки совершенно потухшая Грета. — Уходите подальше отсюда. Тут могут появиться… люди, которые спустятся проверить, что происходит, и я хочу, чтобы к этому моменту вы все благополучно исчезли.

Чуть поколебавшись, Мьюлип кивнул и повернулся.

— Сюда, — сказал он. — Недалеко.

* * *

Крансвелл на всю жизнь запомнил, как трещины разбежались от места удара по всей стеклянной оболочке выпрямителя, создавая паутину повреждений на выпуклой колбе. Одно пугающее мгновение лампа еще сохраняла свою целостность, а потом обрушилась мелодичным звоном стекла. Жуткий голос у него в голове завопил так, как Крансвелл никогда не слышал — и предпочел бы не слышать вообще, — и свет во второй раз померк полностью, как от перегоревшей лампы.

На этот раз искра заново не возникла, однако голос остался, хоть больше не находился за стеклом. Вопль все нарастал и нарастал, заполняя внезапную темноту злостью, страхом, ненавистью и тысячью других бедствий, которые человеческие существа способны навлекать на себя, друг на друга. Нарастал, пока Крансвеллу не стало казаться, что этот звук сейчас раскрошит все кости его черепа так, как оперные певцы разбивают бокалы, как он сам только что разнес ту оболочку, в которой это существо обитало. Нарастал, пока не подавил все остальные ощущения, — а потом так же неожиданно в сокрушительной вспышке ослепительного актиниевого света замолк.

«У меня инсульт, — подумал Крансвелл, прижимая ладони к глазам, чтобы защититься от светового удара. — Сейчас я полностью потеряю сознание, а потом умру и даже не увижу открытия моей идиотской экспозиции».

Тут ему пришло в голову, что последняя мысль умирающего получилась не слишком благородной, а потом, еще через секунду, — что на самом деле остался жив, раз может над этим поразмыслить, и что яркий свет вроде бы затухает. И действительно, когда он отнял ладони от лица, то сквозь пятно на сетчатке, оставленное солнечно-яркой вспышкой света, смог различить очертания помещения, в котором они стоят, — и силуэты Ратвена и Варни.

А еще он очень явственно убедился в том, что к ним присоединилась еще одна личность. Она явно не была человеком: этот факт выдавали крылья — громадные, белоснежные, аккуратно сложенные и дугами выступающие над плечами незнакомца. Крылья и абсолютно красные глаза без зрачков. Если бы не они, он, наверное, сошел бы за прекрасного златовласого юношу в белом хитоне, перехваченном по талии золотым поясом в виде змеи, и с выражением явного раздражения на лице.

Существо держало руку ладонью вверх, а над ней в воздухе парил источник ослепительного света, который медленно вращался. Досадливым взмахом руки оно отправило источник света вверх, под потолок и с нескрываемым отвращением осмотрело комнатку.

— Что за дыра! — сказало оно. — Кто-то из вас пострадал?

Крансвелл увидел, как Ратвен с Варни переглянулись, а потом посмотрели на смятые сутаны, лежащие у их ног. Похоже, монахи на разрушение своего идола отреагировали весьма отрицательно.

Ни вампир, ни вомпир не выглядели даже близко к норме, но Ратвену досталось явно больше: он чуть покачивался, а вся открытая поверхность кожи обгорела до ярко-красного цвета. Крансвелл вспомнил слова Фаститокалона: «Меня не интересует ваша решимость, Ратвен: вы мало на что будете способны, когда окажетесь прямо перед этим источником ультрафиолета». В эту секунду Варни перешагнул через неподвижную монашескую ногу и обхватил Ратвена за плечи, помогая стоять прямо.

— Мы с вами не знакомы, боюсь, — проговорил он, и в этой ситуации его прекрасный голос показался еще более неуместным, чем обычно.

— Меня почти все боятся, — отозвалось существо и тут же вздохнуло. — …извините. Мое имя Сэмаэль, и я обещаю, что постараюсь объясниться… но сначала мне нужно разобраться с одним довольно важным делом.

Глава 15

Грета понятия не имела, сколько времени они провели внизу и что могло происходить на поверхности, но сейчас ее это нисколько не интересовало. Она следовала за Мьюлипом, стиснув зубы и сжав кулаки, продолжая с мрачной решимостью искать у себя в сознании исчезнувшее прикосновение Фасса. По мере продвижения грохот и стук поездов метро в туннеле над ними становились все громче.

Саднило все тело, ныл каждый мускул, словно недавний забег в темноте совершал не Мьюлип, а она сама, но Грета отмахивалась от боли. «Не имеет значения. Сейчас ничто не имеет значения: важен только Фасс. И остальные. Но прежде всего — Фасс: без папы он стал моей единственной родней, я не могу и его потерять».

Гуль остановился перед вентиляционной решеткой, закрепленной в стене, и обернулся к ней.

— Уверена? — спросил он.

— Да, — подтвердила она. — Это ход туда?

Мьюлип кивнул.

— Ход раздваивается. Нужно в левое ответвление. — Он принюхался. — Не чую голубых людей с кинжалами. Нет… живых.

Она не знала, считать ли это доброй вестью, и собралась было спросить, что же он все-таки чует, но потом только вздохнула.

— Спасибо, — сказала она. — Идите, оба, — и унесите малыша в безопасное место. Я так благодарна вам за помощь!

Акха, покачивавшая ребенка, пристроенного на костистом бедре, протиснулась мимо Мьюлипа и заглянула Грете в глаза. Выдержать ее взгляд оказалось непросто: Грета была уверена, что Акхе хочется только поскорее разделаться со всей прискорбной историей этой ночью, но гуля просто долго и молча в нее всматривалась, а потом подняла руку и дотронулась до ее щеки холодным кончиком когтя.

— Вернись целой, — сказала она, свистя шипящими звуками сквозь острые зубы. — Ты… нужна.

Грета с ужасом почувствовала, что к глазам у нее подступают слезы, и энергично моргнула.

— Обязательно, — пообещала она, глядя на крошечное создание у Акхи на руках: малыш шарил по материнской груди зеленой ручонкой и тихо хныкал. — Идите уже, — добавила она. — Не забудь давать ему лекарство сразу после кормления. Я… посмотрю, что случилось, и разберусь с этим. Надеюсь, Кри-акх и остальные не пострадали. И, что бы я там ни обнаружила, я вернусь помочь, как только смогу, обещаю.

Акха кивнула и перевела взгляд на Мьюлипа; тот отодвинул решетку перед Гретой и наклонил голову в таком же быстром поклоне, какой гули время от времени адресовали Кри-акху. А потом он повернулся, приобнял Акху — и звук их шагов удалился, оставив Грету одну в свете затухающей гнилушки.

В темноте ее лица коснулся ленивый сквознячок: где-то неподалеку была слышна тихая потрескивающая вибрация вентилятора. «Ток есть, — подумала она. — Надеюсь, это хорошо».

Грета глубоко вздохнула и заползла в вентиляционный ход. Светящаяся деревяшка стала практически бесполезной, она бросила щепку и медленно двинулась вперед, опираясь на колени и одну руку, а вторую вытягивая перед собой, чтобы нащупать препятствия. Ползти до того места, где было ответвление налево, пришлось неожиданно долго, и Грета уже начала ощущать первые волны паники — «заблудилась, заблудилась в темноте, и никто не придет меня искать», — когда осознала, что, оказывается, видит свою вытянутую вперед руку.

Ход был слабо освещен красным — словно лампой для фотолаборатории. Грета продолжала ползти к усиливающемуся свету, пока не смогла заглянуть сквозь очередную решетку воздухозаборника в сам туннель, скудно освещенный красными аварийными фонарями.

Сначала она не могла разобрать, что именно видит, а потом с содроганием узнала шрамы и язвы монахов «Меча Святости», валяющихся на полу, словно куча сутан из мешковины. Ничто не шевелилось. Это же хорошо, так? Они не… активны.

Грета подалась вперед, пытаясь заглянуть дальше в туннель, — и замерла. Ей знакомы были остроносые ботинки, которые едва виднелись дальше на полу: они валялись в какой-то темной липкой луже. Знакомы были и они, и их владелец.

Мотая головой в глупом немом отрицании, она закопошилась в вентиляционном ходе, пока не смогла упереться спиной в кривую стену и пнуть решетку обеими ногами. Шум получился жуткий: лязг и скрип не могли не привлечь внимания всего, что могло оставаться там, внизу, но сейчас ее это не волновало. Понадобилось еще два удара, прежде чем древний металл наконец поддался и она выпала в расположенный глубже туннель убежища, неловко приземлившись неподалеку от Фаститокалона.

Он лежал на спине, окруженный сугробами непонятных грязновато-белых перьев, и кровь вокруг него была слишком темной и густой, чтобы принять ее за человеческую. «Ее так много!» — беспомощно подумала Грета, стараясь мысленно не вспоминать объем крови в организме, не думать о том, сколько ее можно потерять, чтобы при этом продолжать дышать. Она почувствовала, как густая и уже холодная кровь пропитывает ткань ее джинсов на коленках, и склонилась над Фассом, стараясь нащупать пульс в ямке под челюстью.

Почему-то она еще ожидала, что найдет его.

Он был… холодным на ощупь, совершенно неподвижным. Тот обруч, который постепенно наползал Грете на грудную клетку с того момента, когда она потеряла его ментальное прикосновение, сжался — резко, жестко, словно повернули винт, ударили кулаком под дых. Жгуче-сухими глазами она смотрела в его лицо.

В красном аварийном освещении туннеля он был черно-белым, в нем совершенно не осталось красок, а резкий контраст уничтожил все мелкие детали. Морщины, окружавшие его губы и прочерчивавшие лоб, сохранились: полностью их стереть было невозможно. А вот измученным, осунувшимся и потрепанным он больше не казался: выражение лица существа, силы которого на исходе, которое устало так, что отдых уже не поможет, но мужественно держится, потому что выбора просто нет, исчезло. Глаза у него были закрыты, глубокие параллельные складки между бровями разгладились. Губы у него были в крови, но их уголки чуть приподнимались в улыбке.

На этом лице было жуткое и прекрасное спокойствие, тихая умиротворенность, каких она никогда прежде на нем не видела. Не подозревала, что он на них способен. Это была безмятежная улыбка мраморной статуи, безмолвной и неподвижной. Эта мысль принесла с собой еще один отрывок из полузабытых текстов: «Мир Божий превыше всякого ума»[11].

Грета никогда толком не понимала, что это значит, не поняла и сейчас. Единственное, что она могла понять в эту минуту, — он умер. Фаститокалон умер. Все пропало, потому что он умер, ушел за пределы ее умений, а он был… всем, что у нее оставалось.

Грета не могла дышать: горло у нее перехватило болезненным спазмом. И теперь наконец пришли слезы, превратив все вокруг в зыбкое пятно. Грета стояла рядом с ним на коленях, стиснув пальцами лацканы его пиджака, — и страшные болезненные рыдания вырвались у нее из груди. Пусть бы еще какие-то голубые монахи явились, чтобы всадить нож и в нее, пусть бы туннель на них обрушился… ее это не волновало. Она уткнулась лицом в его неподвижную грудь, оплакивая все потери, все, что погибло, все, что выброшено, потрачено зря, не нужно.

«Шанти, шанти, шанти».

* * *

Крансвелл услышал это, когда они еще не свернули в главный туннель, следуя за ослепительным парящим огоньком: кто-то плакал, очень-очень горько.

Сэмаэль возглавил их движение. Он превратил крылья и перепоясанный золотом хитон в щегольский костюм из белого шелка, что воспринималось чуть легче, однако Крансвелл все равно чувствовал себя не просто не в своей тарелке, а даже вообще вне посуды.

Ратвен по-прежнему тяжело опирался на Варни, и лицо и руки у него опухли и покрылись волдырями, а волосы падали на лоб пыльными космами. Крансвелл смутно изумился тому, насколько они длинные, когда не зачесаны назад. Из-за этого беспорядка вампир почему-то стал моложе, а его странные глаза казались совсем огромными. Состояние самого Варни было чуть получше, но совсем ненамного. Сам Крансвелл получил жуткую мигрень и сильный солнечный ожог, и руки у него все еще покалывало и потряхивало отдачей от сабельного удара.

Тусклый красный свет, который давало аварийное освещение, полностью тонул в белом сиянии шарика света, парившего у Сэмаэля над плечом. Оно было таким же ярким и безжалостным, как прожектор, направленный на место преступления: Крансвелл ясно разглядел еще двух мертвых монахов «Меча Святости», осевших бесформенными кучками, а чуть дальше впереди Грета Хельсинг стояла на коленях над чем-то, вроде мятой кипы старой одежды. Звуки, которые она издавала, были ужасающими, неуправляемыми, яростными.

Одежда выглядела… очень знакомой. Эта мысль вытеснила из сознания Крансвелла вопрос, какого черта она здесь делает, ей же полагалось остаться в безопасности и сюда не лезть.

Он проворчал что-то себе под нос и шагнул вперед, заметив, что Ратвен и Варни делают то же самое, однако Сэмаэль поднял безупречную ладонь — и они моментально остановились. Он подошел ближе к женщине, скорчившейся на полу, а шарик света остался на месте, так что Крансвелл понял, что Сэмаэль и сам излучает видимый свет: казалось, белый шелковый костюм сияет.

— Неправда, знаете ли, — проговорил он мягче, чем Крансвелл мог ожидать.

Голос у него был негромким, но почему-то прорвался сквозь душащие Грету рыдания, как будто он кричал.

Она повернула голову, показав лицо, превратившееся в уродливую маску — красное, мокрое от слез и соплей, — чтобы посмотреть на Сэмаэля.

— Ш-што неправда? — выдавила она, задыхаясь. — Кто вы, к черту, такой?

— Мир Божий, — пояснил он, — не превыше всякого ума. Просто те, кто так решил, были не очень умными. — Слабый, но видимый ореол света вокруг него немного поблек. — Мое имя Сэмаэль, а в рамках данной ситуации вам, наверное, стоит считать меня Сатаной.

Он подошел к обмякшему телу Фаститокалона и опустился на колени по другую его сторону. Великолепные белые шелковые брюки в луже крови не запачкались. Крансвелла задело только краешком того взгляда, который был устремлен на Грету, но все равно ему пришлось проморгаться и тряхнуть головой, пытаясь прийти в себя. Глаза Сэмаэля больше не были ярко-красными кабошонами — они превратились в глаза обычного человека, не считая того, что радужка стала ослепительно, переливчато, мерцающе голубой, словно крыло бабочки.

* * *

— Он же умер, разве не понятно? — хрипло сказала Грета. — Оставьте его в покое.

Ничего ей не ответив, Сэмаэль устремил пылающий голубой взгляд в лицо Фаститокалона.

— Ох, Фасс, — проговорил он все так же ужасающе мягко, — Фасс, почему ты не сказал мне, что настолько болен, почему не вернулся домой, чтобы мы обновили тебя как полагается, упрямый старый мошенник, почему все настолько запустил? Я просто готов впасть в гребаное уныние!

Он наклонился и легко поцеловал Фаститокалона в лоб, ненадолго оставив точку света в месте прикосновения. А потом, с видом человека, закатывающего рукава, чтобы приняться за трудную и долгую работу, Сэмаэль сел на пятки, закрыл глаза и соединил ладони. Когда он медленно их развел, между ними растянулась сеть тончайших нитей.

Грета отстранилась, морщась от яркого света, инстинктивно отодвигаясь подальше. Паутина света медленно опустилась на тело Фаститокалона: сначала просто окутала его, а потом словно впиталась внутрь, исчезая под одеждой и кожей. Сэмаэль возложил скрещенные кисти рук на грудь Фаститокалона и снова закрыл глаза.

Возникло ощущение затаенного дыхания, чего-то, накапливавшего силы для непознаваемого усилия, — а потом был какой-то удар бесшумного грома, и все золотые локоны Сатаны встали дыбом, превратившись в ослепительный ореол с танцующими на концах голубоватыми искрами. Голубой огонь лизнул неподвижное тело Фаститокалона. Несмотря на все эти странности, Грета ощутила пробежавшие по спине мурашки из-за голубизны света, однако он не был ярким ядовитым светом той штуки в стеклянной колбе. Этот оттенок был мягче и как-то добрее — и заставлял вспомнить блеск павлиньих перьев или переменчивое мерцание в глубине лунного камня.

А потом все закончилось. Свет резко погас, словно его и не было, а в туннеле запахло чем-то, похожим на паяльное олово. Сэмаэль чуть отстранился, тяжело дыша, словно только что пробежал пару спринтерских забегов, а не устроил световое шоу. Когда он открыл глаза, они снова стали целиком ярко-красными. Отняв руки, он резко встряхнул ими и чуть поморщился.

А Фаститокалон открыл глаза.

— Уй, — сказал он, — как же… жжется.

— Так тебе и надо. — Волосы Сэмаэля уже приходили в порядок, закручиваясь аккуратными локонами. Он тряхнул головой, возвращая их на место. Вид у него был усталый. Шарик света, который последние несколько минут жался к потолку, вернулся и завис у него над плечом. — Совершенно не понимаю, зачем ты настолько все запустил. Ты же практически довел себя до ручки еще до того, как применил все оставшиеся силы, пытаясь освободить этих двух идиотов, косящих под бенедиктинцев.

Грета так и застыла в полной неподвижности, выпучив глаза, — а Фаститокалон приподнялся на локтях и воззрился на фигуру в белом костюме. То жуткое пустое место в ее сознании, похожее на кровоточащий разъем… снова заполнилось. Он вернулся.

— Сэм? — вымолвил он.

— Молодцом, демон. Высший балл за наблюдательность.

— Что… случилось? Почему ты здесь?

— Потому что ты, осел, меня призвал, — ответил Сэм, вроде как с теплым укором. — Не думаю, что ты на самом деле собирался, но сделал, а потом умер, что было несколько трудно проигнорировать.

— Но ты же не… обращал на меня внимания. При стольких-то демонах!

— Сработал эффект тех малых птиц, что продаются за ассарий[12]. Я знаю, где вы — все до единого. Временами в голове бывает неизбежно шумно.

— Хм…

Фаститокалон ткнул себя в грудь, экспериментируя, и только потом заметил, что у них есть аудитория: он посмотрел на трех стоящих существ, а потом на Грету, которая так и не пошевелилась. Она все еще судорожно всхлипывала, хоть слезы и прекратились.

— Грета, — сказал он. — Какого черта ты здесь делаешь? Как ты сюда попала?

Кажется, она еще никогда не была в такой ярости. Когда она наконец смогла заговорить, голос у нее оказался хриплым и сдавленным.

— Ты… я думала, ты умер, Фасс! Проклятие, я думала, что ты мертвый, — ты, так тебя, истек кровью и умер, и я ничем не могла тебе помочь, и я была совсем одна…

— Мне очень жаль, — сказал он и сел, чуть морщась и выглядя ужасно виноватым, — я не собирался, знаешь ли. Я хочу сказать — умирать. Похоже, с этим костюмом — все.

— Фасс! — выдохнула она и придвинулась ближе по россыпи перьев — так, чтобы схватить его за плечи и с силой встряхнуть.

Сэмаэль встал (на белых шелковых брюках не осталось ни следа — крови или каких-либо других пятен — и повернулся к трем молчаливым наблюдателям.

— Если вы будете любезны ко мне присоединиться, — пригласил он, — то, наверное, я смогу хотя бы в общих чертах объяснить происходившее.

* * *

Они проследовали за светящимся белым костюмом (и парящей точкой света, сопровождавшей его) под свод еще одного туннеля — на этот раз заполненного рамами коек от тех времен, когда тут было убежище для обычных людей, а не логово последователей культа. Крансвелл уселся на скрипучую, ржавую раму и стал смотреть, как Сатана вынимает эмалевый портсигар, достает сигарету невероятного ярко-зеленого цвета и зажигает ее кончиком пальца. Он затянулся, прикрывая глаза, и выдохнул с видом человека, пытающегося примириться с неприятной необходимостью.

— Итак, — сказал он, открывая глаза, которые снова стали ослепительно-голубыми. — То, что вы только что наблюдали, — из тех вещей, которых мы очень стараемся не допускать, по вполне очевидным причинам. Мне ужасно жаль, что вам пришлось заниматься этим самостоятельно, хотя я откровенно впечатлен вашей находчивостью, — и я также сожалею о том, что погибших оказалось так много. Возможно, вас несколько утешит то, что вы, без всякого сомнения, спасли еще большее количество жизней, остановив все именно сейчас: насколько я могу судить, планировалось сжечь весь город, что не только чудовищно, но и неоригинально. Конечно, на этом этапе мы поняли бы, что происходит, и предприняли меры, чтобы справиться с ситуацией, но мой наземный представитель в Лондоне на посту отсутствовал, а такое возникает на наших радарах, боюсь, только когда количество жертв становится довольно значительным. Лондон у вас в большом долгу — о чем, конечно, он никогда не сможет узнать.

Казалось, он искренне этим удручен.

— Я могу хотя бы заверить вас, что сущность, виновная во всей этой заварухе, теперь контролируется, и ей не позволено будет снова устраивать безобразия ни на этом плане бытия, ни на каких-либо иных. Вы явно догадались, что она использовала ту стеклянную штуку, чтобы распространять влияние на своих последователей, поскольку немало рисковали собой, чтобы эту стеклянную штуку разбить, тем самым освобождая упомянутых последователей. Боюсь, никто из них этот момент не пережил.

Крансвелл смотрел, как он стряхивает пепел: тот растаял слабыми искрами, еще не долетев до пола.

— Я здесь по двум причинам: чтобы позаботиться о Фаститокалоне и расхлебать эту гаденькую кашу. Эта сущность представляет собой… то, что мы называем остатком, сохранившимся с зарождения Вселенной, но не нашедшим в ней места. В основном остатки инертны, ничего не делают, никаких событий не провоцируют, однако этот отделился при творении чего-то разумного и самоосознающего, поскольку в ходе эры-другой тоже приобрел самосознание — в достаточной мере, чтобы идентифицировать собственную жажду и начать действовать соответственно.

Эти сведения заставили Ратвена вскинуть голову. Глаза у него так отекли, что почти не открывались, как у человека с сильнейшей аллергической реакцией.

— Значит, она такая же древняя, как и само творение? — спросил он.

— Да. И к тому же она не в первый раз действовала в этом мире: у нее выработалось особое и весьма определенное пристрастие к страху… и ненависти, и ярости. Она была весьма активна в последние пару тысячелетий.

Сэмаэль поднял взгляд на шарик света, зависший над его правым плечом.

— Правда ведь? — добавил он и захватил шарик петлей сигаретного дыма. Свет несколько раз недовольно мигнул, — и Крансвелл понял, на что именно они все это время смотрели. — Не тревожьтесь, — продолжил Сэмаэль, глядя на свет. — Он у меня под жестким контролем. Сюда меня случайно призвал Фаститокалон (хотя вообще-то не имел намерения меня беспокоить), а я, когда появился, счел целесообразным просто поймать эту штуку и не дать ей улизнуть и инфицировать еще какие-то умы, а уже потом заниматься Фассом.

— Мне все еще немного непонятно, как все это работает, — проговорил Ратвен несколько нетвердо… но только чуть-чуть. — Фаститокалон просветил нас относительно… равновесия между сторонами и того, что обе они активно заняты поддержанием этого равновесия. И обе не знали об этом деле до нынешнего момента?

Сэмаэль выдохнул дым.

— Боюсь, что да. Сущность очень хорошо заметала следы, а сейчас инферно-эдемские отношения немного напряженные: время самое что ни на есть неподходящее. Ангелы тоже не на пике формы.

— Ангелы… — эхом откликнулся Ратвен.

— Гм… Дело немного щекотливое, — проговорил Сэмаэль и закурил новую сигарету, на этот раз бледно-розовую. Крансвелл опознал их как «Sobranie Cocktail» и несколько нервно задумался, в курсе ли фирма относительно этого своего знаменитого клиента. — Думаю, на этот раз я все-таки попрошу о личной встрече с Гавриилом, что будет невероятно занудно. Ему это совершенно не понравится, но, с другой стороны, Гавриилу неизменно не нравится все, что я делаю. Мне, право, жаль, что вам самостоятельно пришлось разбираться с этим неприятным делом, — невероятная история! — но вы действительно очень хорошо справились и предотвратили множество смертей, и подобного больше ни в коем случае нельзя допустить.

Рядом с Крансвеллом вздохнул Ратвен.

— И еще одно. Мне казалось, что Сэмаэль — это Ангел смерти, а не сам Дьявол.

— Ну, чисто технически я действительно Ангел, — признал Сэмаэль, — или, во всяком случае, бывший Архангел, но у человеческих Писаний есть одно милое свойство: они разнообразны и обладают чрезвычайно большим потенциалом интерпретирования. Вы — такие бесконечно творческие существа! На самом деле я руковожу командой архидемонов, которые заведуют различными аспектами Ада, куда, боюсь, мне уже пора возвращаться, если вы не возражаете. Фассу нужно должное внимание, и я собираюсь накричать на Асмодея по поводу его протоколов Слежения и Оценки.

Крансвелл присмотрелся к золотистым волосам и ярко-голубым глазам. Ему показалось, что он различает крылья Сэмаэля, хоть те и не были полностью видимыми: слабое мерцание в воздухе, изменение преломления — как будто смотришь на край льдинки под текущей водой. Он заметил, как восприятия легко касается нечто, похожее на чары, притупляя то потрясение, которое обычно заставило бы наблюдателя отупеть и задохнуться… а может, его способность изумляться просто оказалась перегружена событиями этой ночи.

— У меня вопрос, — сказал он, воздевая вверх палец.

— Да? — спросил Сэмаэль.

— Я пару лет назад бросил, но… можно сигаретку стрельнуть?

* * *

Костюм Фаститокалона, как оказалось, пропал безвозвратно.

— Даже если бы я смог вывести кровь, — сказал он, уныло разглядывая и вертя в руках пиджак, — чего я сделать не смогу: такую дыру не заделать никак. Право, я ужасно зол: он у меня уже пятьдесят шесть лет и абсолютно незаменим.

Фасс сидел на полу туннеля, раздетый до пояса, а Грета осматривала его спину. Когда она стерла кровь, там остался только небольшой красноватый синяк, в том месте, куда вошел кинжал: никакого шрама, вообще никаких признаков того, что целостность кожи была нарушена. Она провела по нему пальцами: почти нет припухлости. И постоянные хрипы в его дыхании, похоже, прекратились: когда Грета прижалась ухом к его спине, звуки в легких оказались намного чище, чем когда бы то ни было.

— Я хочу сказать, — добавил он, безутешно ковыряя пальцем неровную дыру на спине пиджака, — что они могли бы быть поделикатнее.

Рубашка тоже восстановлению не подлежала, но, похоже, это его не так сильно расстраивало.

— А что, ты предпочел бы, чтобы они разрешили тебе снять пиджак, а уже потом закололи? — осведомилась Грета, садясь прямее. Она все еще была в ярости, но врачебный интерес к тому, что только что произошло, пока был сильнее потребности наорать на него. — «Подождите минутку, мистер Маньяк, я не хочу запачкать кровью мой нарядный костюм»?

— Ну да, — отозвался он, словно это было совершенно очевидно и разумно. — Меня починить можно, а вот хорошо сшитый костюм найти очень трудно.

— Починить, — повторила она. — А почему ты не сказал мне, что сможешь… что?.. вернуться обратно к жизни? Та… личность… сказала, что ты ее призвал.

— Угу… — ответил Фаститокалон, морщась, — я и правда извиняюсь, мне казалось, что ты знаешь… Я не думал, что ты так встревожишься…

— Ты считал, что я знаю? А откуда мне было знать?

— Я подумал, что Уилферт тебе говорил, — объяснил он. — И я не помню, чтобы кого-то призывал, но, видимо, эта штука насчет малых птиц действительно правда: Сэм, похоже, почувствовал, что у меня неприятности, и решил явиться и помочь.

— Насчет малых птиц… — повторила Грета, едва успев остановить руку, потянувшуюся заправить волосы за уши: пальцы у нее все еще были в вязкой крови Фаститокалона.

Отец об этом знал? И не потрудился ей рассказать?!

— Угу, — снова подтвердил тот. — Он знает, где находятся все его демоны, постоянно. Кажется, он чувствует себя немного виноватым во всей той истории с Асмодеем, когда меня изгнали. Время от времени он пытается убедить меня вернуться в Ад на постоянной основе.

— А ты не хочешь? — уточнила Грета.

— Дело не в хотении, — печально ответил Фасс. На его лице появилась хоть какая-то краска, но Грете цвет все равно казался нездоровым. — Я уже не тот, кем был. Это больше не дом, мне там теперь нет места, как бы я по нему ни тосковал. И здесь мне тоже нет места, но я пробыл здесь уже так долго, что трудно представить себе жизнь где-то еще.

Грета посмотрела на него: серого, без рубашки, помятого, в крови, с полными колтунов волосами, которые он обычно идеально приглаживал, — и у нее полились слезы. Он сдавленно выругался и потянулся к ней — и Грета не стала отталкивать поддержавшую ее худую руку. Она на мгновение опустила веки, стараясь успокоиться, совладать с собой.

Когда она почувствовала, что может говорить, то сказала:

— Тебя надо отсюда увести. И остальных. Ратвен и Варни выглядят отвратительно, мне нужно ими заняться, и нам всем надо убираться из этого проклятущего туннеля к чертям, пока еще кто-то не заявился. Я… ой, мать!..

— Что такое? — спросил Фаститокалон, отпуская ее. — Что случилось?

— Особняк Ратвена! — вспомнила она. — Его подожгли! Монахи. Надеюсь только, что Кри-акху и остальным удалось благополучно уйти, но… Фасс, он же поручил дом мне, а тот сгорел дотла… Ратвен будет в отчаянии…

— Ты же ничего точно не знаешь, — возразил он, однако сильно побледнел. — Может, он разрушен, а может, только поврежден — этого никак не узнать, пока мы там не окажемся и не посмотрим. Не надо заранее переживать. Но я согласен: нам следует покинуть данное обиталище. Если ты поможешь мне встать, то я, наверное, буду способен на самостоятельное хождение.

Грета кивнула и, встав, протянула Фассу обе руки. Пришлось довольно сильно его потянуть; поднявшись, он смог держаться на ногах довольно устойчиво — однако она была очень рада увидеть, как невероятный шеф Фаститокалона выводит из-за угла всех остальных. Грета понятия не имела, что он сотворил с помощью своего светового шоу, однако оно подействовало, и — на случай внезапного ухудшения состояния Фасса — ей хотелось, чтобы Сэмаэль был под рукой с его странными глазами и прочим.

Она всмотрелась в остальных и содрогнулась. Ратвен выглядел отвратительно. Хуже, чем когда бы то ни было на ее памяти: лицо у него было ярко-малиновым, опухшим, покрытым волдырями, огромные серебряные глаза покраснели и блестели от слез. Она прикинула, сколько ультрафиолета должен был испускать тот выпрямитель и какой ущерб он должен был нанести — при таком уровне чувствительности более наглядного примера солнечного отравления невозможно было себе представить. Вампир опирался на Варни, который тоже выглядел отвратительно, но в значительно меньшей степени.

Она еще ничего не успела сказать, как Сэмаэль прошел к ним и критически воззрился на Фаститокалона. Световая точка все так же следовала за ним, паря над плечом. Вблизи все это бело-золотое великолепие реально подавляло, особенно если учесть, что он сам чуть светился. Грета прищурилась, не желая отпускать Фасса, пусть даже над ней тут нависают. У нее создалось скверное ощущение, что Фасс может просто исчезнуть.

Сэмаэль ухватил Фаститокалона за подбородок и, чуть запрокинув его голову, всмотрелся в глаза. Похоже, увиденное его устроило: он чуть кивнул.

— Сойдет, — сказал он. — Я забираю тебя домой. Хочу, чтобы Фауст как следует тебя осмотрел. А потом проведешь как минимум неделю на Источнике, в полном безделье.

— Я в порядке! — возразил Фасс.

— Будешь в порядке. Идем, и не спорь. Я совершенно не в настроении.

— Но… — начал было он и тут же ссутулился. — Если настаиваешь.

— Вы забираете Фасса, чтобы он получил должную медицинскую помощь? — осведомилась Грета у Сэмаэля, не без труда глядя в его сверкающие голубые глаза.

Они на мгновение сузились — и у нее возникла полная и неприятная уверенность в том, что он может прочитать все ее мысли. Это немного походило на вампирское очарование, но без теплого розового тумана или прохладных зеркал: тут не было ни малейшей жалости, был только мощный прожектор внутри черепа.

А потом он погас, и Сатана чуть улыбнулся.

— Да, — подтвердил он. — Доктор Фауст — мой личный врач, а также главврач Системы здравоохранения Эребуса. Вас это удовлетворит, Грета Хелена Магдалена Хельсинг?

— Грета… — предостерегающе прошипел Фаститокалон.

Она еще секунду смотрела Сэмаэлю в глаза, а потом кивнула.

— Да, конечно. Я была бы счастлива когда-нибудь в будущем пообщаться с доктором Фаустом, если такое вообще возможно.

— Полагаю, это можно будет устроить, — сказал Сэмаэль. — А теперь нам все-таки пора. Фасс?..

Грета не смогла толком понять, что за взгляд бросил на нее Фаститокалон: там были и извинения, и любовь, и легкая тревога, но он только вздохнул и молча закрыл глаза. Сэмаэль обнял его за плечи, притянул к себе, а другая его рука совершила какое-то небольшое стремительное движение. Ослепительная вспышка, негромкий удар грома — и Сэмаэль, Фаститокалон и плененный шарик света исчезли.

— Ну что за чудесные манеры! — вымолвил Ратвен в наступившей тишине чуть истерическим тоном — и упал в обморок.

Глава 16

Ратвен очнулся довольно быстро — как раз чтобы услышать, как Грета рассказывает остальным о пожаре в его особняке, после чего моментально снова потерял сознание. Встав рядом с ним на колени, она нащупала пульс у него на шее и мрачно посмотрела на Варни и Крансвелла.

— Нам надо отсюда выбираться. И поскорее.

— Что с ним? — спросил Крансвелл.

— Помимо ожогов — шок, обезвоживание, ультрафиолетовое отравление. Ему вообще не следовало сюда спускаться, Фасс был прав.

— Они с Варни вдвоем отбивались от монахов, — возразил Крансвелл. — Без них обоих, уверен, мы все уже были бы мертвы — или, по крайней мере, безвозвратно сошли с ума. Ты сможешь его вылечить?

— Ему нужна кровь, — ответила она, — и нельзя оставаться здесь. Тут… по-моему, в воздухе задержалась часть того яда, и уж точно он остался почти на всех поверхностях, и Ратвену это совершенно не на пользу. А как вы сюда попали?

— Спустились по лестнице, — сказал Варни, после чего воззрился на нее, моргая. — А как сюда попали вы? И, если уж на то пошло, почему вы вообще здесь оказались? По-моему, было решено, что вам надо оставаться на поверхности.

— Меня привели гули, — объяснила она, садясь на пятки. — На основе сказанного Мьюлипом, сыном Кри-акха, у меня возникла идея, что можно просто отключить тот проклятый выпрямитель, повернув рубильник, но теперь это не имеет значения: ведь вы его убили.

Характер наступившего молчания показался Грете странным.

— В чем дело?

— Ты… где-то отключила ток? Тут, внизу? — вопросил Крансвелл.

— Я отключила его, а потом включила снова, потому что… ну, именно в тот момент у меня из головы исчез Фасс, — призналась она, посмотрев на них по очереди. Сейчас он по-прежнему был там, у нее в сознании: очень слабо и далеко, но он присутствовал. — И очевидным выводом было то, что я как-то облажалась, повернув тот рубильник — и на фиг всю логику, — так что я его снова включила. А что?

Крансвелл с Варни молча переглядывались.

— Когда… — заговорил Варни, — …в самом конце, на одну секунду…

— …Он пропал, — закончил за него Крансвелл и снова перевел взгляд на Грету. — Мы не знали, в чем дело, но ток ненадолго прекратился, и мы снова смогли думать, а голос перестал орать у нас в голове, и, что важнее, мы смогли двигаться, и пока он не успел снова нас захватить, я подобрался достаточно близко, чтобы ударить по нему саблей.

— Что он вряд ли смог бы сделать, — добавил Варни, — если бы та сущность на секунду не отвлеклась. Она была… сильная. Сильнее, чем мы ожидали. Думаю, мы все очень вам обязаны.

— Так это сработало?

Грета недоуменно моргнула.

— Еще как, — заверил ее Крансвелл. — Это, скорее всего, спасло нашу коллективную задницу. «Спасибо» звучит как-то по-ребячески, правда? Сэмаэль сказал, что очень много народа погибло бы, если бы мы не остановили эту штуку, так что… это, наверное, сделала ты. Молодец.

— Благодарить надо Мьюлипа, а не меня, — возразила Грета. — Это он знал о распределителе — не только где он, но и какой чертов рубильник надо поворачивать… Слушайте, сейчас не до того: нам надо поскорее вытаскивать отсюда Эдмунда.

Она заправила волосы за уши, чувствуя себя старухой лет, этак, четырех тысяч, и попыталась сообразить, как это сделать.

— Нам придется нести его вверх по лестнице… черт, там же не будет света… Ничего не получится.

— Позвольте мне, — вмешался Варни, опускаясь на колени рядом с ней.

Он мягко отодвинул Грету в сторону, и, к ее изумлению, на глазах у всех пристроил обмякшее тело Ратвена себе на плечо, словно вампир был совершенно невесомым.

Грета с Крансвеллом переглянулись.

— Ведите, — сказала она, поднимаясь на ноги и в последний раз обводя взглядом туннель: кучи перьев, черное пятно крови на полу, трупы тех двух монахов из «Меча Святости», которых Фаститокалон пытался освободить. — Все закончилось, да? Все закончилось?

— Да, — подтвердил Варни… и, следуя за ним из бомбоубежища, Грета несколько удивленно подумала, что верит ему.

* * *

Грете подъем по винтовой лестнице в темноте позже совершенно не хотелось вспоминать. Там было не совсем темно: света, излучаемого глазами Варни, едва хватало, чтобы различать ступени, так что Грете с Крансвеллом приходилось двигаться медленно, нащупывая себе дорогу. Казалось, это восхождение длилось часы: все мышцы ее тела ныли, а она на одной только силе воли заставляла себя подняться еще на одну ступеньку, и еще на одну, и еще.

У Крансвелла разбились часы, так что Грета понятия не имела, сколько времени они провели внизу, под городом. На поверхности сейчас мог быть полдень, а могла быть уже следующая ночь. Она настолько устала, что не способна была думать самостоятельно и последовательно, и это только усугублялось тем, что лестница представляла собой тугую спираль, тошнотворную и нескончаемую. Не представляла она себе и того, в каком состоянии может оказаться мир, когда они в нем появятся, — однако сил не хватало даже на то, чтобы особенно по этому поводу тревожиться.

Грета настолько потерялась в своих путающихся и вязких, как патока, мыслях, что не заметила, как темнота в шахте постепенно меняет цвет. Она чуть было не налетела на Варни, когда тот остановился и вскинул руку.

Прямо перед ними линии света очерчивали какую-то дверь. Грета… что-то услышала. Сирены. Городской шум: люди, машины.

Варни очень осторожно приоткрыл прямоугольную дверь, впуская свет, тусклый, сероватый, от которого все равно стало больно глазам. Он посмотрел в щелку, а потом открыл створку во всю ширину и шагнул наружу.

Она последовала за ним, а Крансвелл замкнул их шествие. Они оказались… Грета заморгала, осматриваясь… оказались на островке безопасности между Ньюгейт-стрит и Кинг-Эдвардс-роуд. Колокольня церкви Христа в Грэйфрайарз высилась прямо напротив, ловя шпилем первые лучи, как поняла Грета, рассвета.

Это был… Лондон. По-прежнему на месте. По-прежнему целый. Хотя как раз в эту минуту мимо промчалась пожарная машина с включенными мигалкой и сиреной: в воздухе висел тяжелый запах дыма. Грета увидела два… нет, три столба черного дыма, поднимающегося над крышами.

«Монахи забросали бутылками с бензином не только дом Ратвена, — поняла она. — Они этой ночью немало поработали».

Она посмотрела на себя: вся в грязи (к счастью, большая часть крови казалась черной и потому пугала меньше). Остальные вымазались не меньше. Ратвен, так и висящий у Варни на плече, тихо застонал — и Грета почувствовала, как разверзается зубастая пасть отчаяния, грозя ее поглотить: ему надо в постель, ему нужна врачебная помощь — а его дом, наверное, превратился в дымящиеся развалины, и им некуда идти…

— Что будем делать теперь? — спросил Крансвелл. Белесая пыль покрывала его волосы, делала темную кожу лица пепельной. — Не хочу быть капитаном Очевидность, но мы вроде как в плохом виде…

— Мы идем, — объявил Варни, выпрямляясь, с видом человека, пришедшего к решению, — в «Савой».

Грета воззрилась на него. Под слоем грязи выражение его лица понять было невозможно.

— …Где я сниму апартаменты, чтобы разместить всех нас, — продолжил он. — Надо полагать, это приемлемый вариант?

Грета переглянулась с Крансвеллом.

— Э… — отозвался он, — …мы сейчас одеты не для пятизвездочных отелей…

— За долгие века я хорошо понял одну вещь, — заявил Варни. — Люди готовы не обращать внимания на любую эксцентричность, если вы вручаете им достаточно денег. — Нам в эту сторону, кажется.

Он кивком указал направление и зашагал вперед, продолжая нести Ратвена без видимых усилий.

— Он это серьезно? — вопросил Крансвелл, глядя тому в спину.

Грета медленно покачала головой, обнаружив, что, оказывается, все-таки не настолько устала и замучилась, чтобы не улыбнуться.

— Знаешь… сдается мне, что да.

* * *

Заря уже омыла бледно-розовым и лимонно-желтым светом восточный край неба, когда они дошли до реки, и, несмотря на чуть задымленный воздух (еще один черный столб поднимался где-то в районе Саутуорка), Грета решила, что еще никогда не видела столь красивого рассвета. Вода была жидким серебром, зеркально-спокойным. Ни один ветерок не шевельнул ветви деревьев на набережной. Скорлупки кабинок колеса обозрения, застывшие неподвижно, сверкали, словно драгоценные подвески на гигантском браслете.

Она ужасно боялась увидеть особняк Ратвена — или то, что от него осталось: в ее воображении он превратился в черный провал погреба с обгоревшими стропилами, торчавшими из него гнилыми зубами. Грета прекрасно понимала, что не имеет отношения к возникновению этого пожара, однако все равно ощущала чувство вины и не могла не тревожиться о Кри-акхе и его людях и не гадать, где они сейчас.

Дальше по улице все еще стояли пожарные машины и расхаживали пожарные, что-то делая своими пожарными рукавами, — и небольшая группа зевак пока не разошлась. Грета заставила себя остановиться и посмотреть поверх их голов на останки дома, и… на секунду вообще потеряла способность дышать от резко затопившего ее облегчения. Особняк по-прежнему был там!

Крыша прогорела. Сквозь окна верхнего этажа видно было небо, и весь фасад дома почернел от дыма, но как раз на ее глазах какой-то пожарный высунулся из окна второго этажа и начал перекрикиваться со своими коллегами, стоящими на тротуаре. Значит, второй этаж существует. Может быть, уничтожено не все.

— Иисусе Христе! — ахнул Крансвелл. — А… монах? Хейлторп. Он еще там?

Она об этом не подумала.

— Наверное. Вот же… Если… если найдут то, что от него осталось, если его смогут опознать, то у Ратвена возникнут проблемы не только со сгоревшим домом…

— Грета, — прервал ее Варни, понадежнее пристраивая Ратвена у себя на плече. — «Довлеет дневи забота его». Мы разберемся с вопросом об особняке и с тем, что и кто могли там оказаться, только после того, как немного придем в себя.

— Надеюсь, гули целы, — проговорила она очень тихо и напряженно.

— И я тоже, но мы ничего разумного сейчас в этом отношении предпринять не сможем.

— Он прав, — сказал Крансвелл и обнял ее за плечи. — Давайте не задерживаться, хорошо? Мы вроде как запоминающиеся.

На самом деле они оказались отнюдь не единственными перепачканными и ошеломленными, временно без домов, бродящими по улицам после ночного хаоса, — и Грета была этому рада, ковыляя дальше и оставив позади дом Ратвена. Она подумала, что никогда в жизни еще не была настолько измученной: голова кружилась от усталости, и она была рада, что Крансвелл продолжает ее поддерживать.

* * *

Варни оказался прав. Просто удивительно, насколько все быстро начинает происходить, если бросаться крупными суммами: как только его черная кредитная карта была извлечена, для тут же ставшего почтительным персонала отеля он превратился в сэра Фрэнсиса.

Ратвен немного очнулся, когда его устроили в кресле, чтобы Варни смог опутать чарами дежурных на ресепшене, и даже добрался до номера на своих ногах, но было видно, что он чувствует себя отвратительно. Грета жалела, что при ней нет хотя бы чемоданчика первой помощи (он был в особняке… или в том, что от него осталось), но в ее распоряжении были все услуги пятизвездочного отеля, и этим ей придется удовлетвориться.

Грета уложила Ратвена в кровать, и к тому моменту, как закончила осторожно обрабатывать его ожоги, в номер уже доставили весь ее заказ.

— Ну вот, — объявила она, — через минутку вы сможете выпить коктейль из очень дорогого красного вина и еще нескольких полезных добавок, но до этого вам следует получить пару-тройку стаканов крови. Я первая.

Ратвен болезненно заморгал красными остекленевшими глазами, устремленными на нее.

«Фотокератит», — подумала она. Свет обжег не только кожу на его лице, но и роговицу, а возможно, и саму сетчатку, как у альпиниста со снежной слепотой.

— Что? — запротестовал он. — Нет. Вам нельзя. Мне нельзя. Я… не смогу остановиться. Грета, даже не думайте…

— Еще как сможете, — возразила она. — Во-первых, вы — это вы; а во-вторых, рядом будет сэр Фрэнсис, который вас оторвет, если вы потеряете власть над собой. А сейчас вам это очень нужно, так что заткнитесь и кусайте меня. Шею или запястье?

Он крепко зажмурился.

— Грета…

— Шею, — повторила она, — или запястье?

— …Шею.

Грета наклонилась над ним, поворачивая голову так, чтобы открыть крупную вену на шее, и хоть она и была готова и ожидала этого, но от силы, с которой он укусил, перехватило дыхание. Ратвен крепко обхватил ее руками: она не смогла бы отстраниться, даже если бы захотела.

Была боль — поначалу — и довольно сильная: Ратвен был не в том состоянии, чтобы сделать это бережно, а она была в полном сознании и не очарована… но потом анестезирующее действие его слюны превратило боль в распространяющееся по всему телу ощущение тепла.

Ее уже раньше кусали, несколько раз, однако невозможно привыкнуть к ощущению того, что твоя кровь не вытекает сама, а ее вытягивают. Это ощущение сильно отличалось от обычного кровопускания и отчасти было связано с резким и заметным уменьшением объема крови. Даже потеря трехсот граммов приводила к весьма странному состоянию.

Грета приблизительно представляла себе, насколько быстро он пьет и как долго ей можно позволять ему это делать. Когда контрольный момент наступил, она позвала его по имени — и не слишком удивилась, не получив никакого отклика.

— Ратвен, — повторила она уже тверже, — достаточно. Остановитесь.

Никакой реакции. Черт: ей придется звать Варни, а это будет неловко, и…

— Ратвен. Эдмунд. Это я, Грета. Хватит.

На этот раз он содрогнулся — резко. Она уже собиралась звать на помощь, когда ощутила перемену: внезапно надавивший на рану кончик языка и острое покалывание, указывающее на начало действия выделенного им вещества, вызывающего свертывание.

Он разжал обхватывавшие ее руки и поднял голову, хватая воздух ртом, а она заставила себя сесть прямо… медленно… чтобы не отключиться, и заморгала, прогоняя искры в глазах. Перемена после всего пяти сотен граммов крови примерно была разительной: яркое покраснение кожи заметно поблекло, а несколько небольших волдырей опали прямо у нее на глазах и втянулись в кожу.

— Грета, — проговорил он очень расстроенно, — мне очень жаль, что я…

— Тш-ш! Вы прекрасно справились, — сказала она. — Вам это было нужно. И все еще нужно, если на то пошло. Давайте я позову Крансвелла, а потом вы отдохнете. Нам всем нужно отдохнуть. И принять душ.

Ратвен тихо засмеялся — и, похоже, сам этому удивился, а потом засмеялся снова, и через секунду Грета невольно к нему присоединилась. Это было на удивление приятно, хоть у нее по-прежнему все тело ныло: смех стал неоспоримым доказательством того, что она и правда все еще жива.

Она осторожно встала, постояла, цепляясь за спинку кровати, пока головокружение не прошло, а потом пошла сказать Крансвеллу, что теперь его очередь, — и с облегчением поняла, что у нее осталось всего одно дело, а его можно завершить, не шевелясь. Ее усталая голова не сразу выдала номер телефона Надежды, а мобильник потерялся где-то в туннелях между домом Ратвена и бомбоубежищем, однако Грета набрала номер правильно со второй попытки и обрадовалась, сразу попав на автоответчик. Она была не в состоянии сколько бы то ни было подробно рассказать о происшедшем, и уж тем более не смогла бы отвечать на вопросы, какими бы дружескими они ни были. Она рассказала автоответчику Деж о пожаре и попросила позаботиться о гулях, и больше ничего добавлять не стала. «Довлеет дневи», — сказал Варни… и на этом надо успокоиться.

* * *

Кто-то разговаривал, довольно близко. Грета перевернулась на постели и спрятала голову под подушку — и только потом ей пришло в голову задуматься над тем, где она, к черту, находится.

Память возвращалась кусочками и обрывками. Грета вынырнула из-под подушки, обнаружила, что на кровать падает длинная полоса косого света вечернего солнца, и села, осматриваясь: бело-золотая комната отеля, размеры которой позволили бы провести здесь небольшое заседание совета директоров, с видом на реку. Кто-то продолжал разговаривать, довольно близко. В соседней комнате.

Грета сползла с роскошной кровати и с трудом проглотила проклятия. Все тело у нее одеревенело и ныло, боль причиняло абсолютно все. Но она хотя бы была чистой и в свежем гостиничном халате. Она смутно помнила, как мылась: пришлось сесть в душе, потому что голова кружилась настолько сильно, что страшно было упасть. Как ложилась в постель, уже не помнила.

Ковыляя, словно мумия, Грета добралась до приоткрытой двери и прислушалась.

— «И хотя расследование еще не закончено, мы уверены, что лица, ответственные за множественные поджоги прошлой ночи, больше угрозы не представляют». Сегодня от Скотленд-Ярда хорошие новости, Шери.

— Совершенно верно, Нил. Хотя следствие не делится подробностями расследования, источники дают понять, что ряд поджогов и убийства Святоши Потрошителя связаны между собой.

— Но станет ли это концом всеобщего страха? Общественное мнение относительно Скотленд-Ярда за последние полтора месяца упало до рекордно низкого. И прежде всего люди задаются вопросом: «Безопасно ли жить в Лондоне?» Мы попросили жителей поделиться своими мыслями по поводу ряда ужасных трагедий — и вас ждут эти материалы и многое другое, когда мы снова к вам вернемся. Это были новости Би-би-си, и я — Нил Дэвис.

— И ты — дубина, — произнес голос Августа Крансвелла.

Грета полностью открыла дверь и была вознаграждена возможностью узреть Крансвелла в таком же белом махровом халате с надписью «Савой» на кармане; он восседал за столом, поглощая доставленную в номер яичницу с беконом.

— Это я не тебе, — пояснил он, увидев Грету. — А ему. Зализанные волосы, ядрено-белые зубы и идиотские вопросы. Как себя чувствуешь?

— Старухой, — ответила она и пошла к нему присоединиться. — А ты как?

Крансвелл рассеянно ковырнул пальцем марлевый квадратик, приклеенный пластырем к шее, который казался особенно белым на фоне его кожи.

— Неплохо. Небольшая такая слабость, но проходит.

— Отлично, — сказала она. — Пей побольше, прими витамины, не напрягайся особо в ближайшую неделю. Похоже, он выпил у тебя больше, чем у меня. — На самом деле марля была лишней: ранки, которые оставляли зубы вампира, быстро заживали, превращаясь в чуть зудящие болячки, — но зато он хотя бы не сможет их расчесывать. — А что еще сказали в новостях?

— По сути — только это, — просветил ее Крансвелл. — Они сами не знают, что, к черту, происходит, но признаваться не собираются, так что, похоже, все закончилось.

— По ощущениям, и правда закончилось, — согласилась Грета. — Ощущение… обыденности. Я и не знала, насколько же соскучилась по обыденности. Эта неделя была самой длинной в моей жизни. А вообще-то, какой сейчас час?

— Половина четвертого. Однако завтрак тут, похоже, подают в любое время, когда вам захочется, что полезно знать на тот случай, если вдруг отвратительно разбогатеешь.

— Запомню. Никто не звонил?

— Звонили, но мы все еще спали, — ответил он. — Оставили сообщение. Я особо не вслушивался, потому что оно для тебя, но у твоей подруги со странным именем все под контролем вроде бы?

— Ох, слава богу! — выдохнула Грета и по дороге к секретеру стащила у него из тарелки кусок бекона.

Судя по дисплею, Надежда звонила пару часов назад: в записи голос у нее был усталый, но довольно веселый.

«Грета, полагаю, ты еще отсыпаешься после того, о чем рассказала мне утром. Все в порядке: я в приемной, вызвала на помощь Хэла Ричторна. Всех гулей, кроме двух, после первой помощи отпустили: ожоги, отравление дымом. Одной сломало ногу упавшим обломком, но в целом — они в приличном состоянии. Я отложила поездку в Шотландию, так что буду здесь столько, сколько понадобится. И не беспокойся об Анне: ее сегодня выписывают, и я позабочусь о том, чтобы она не пыталась выйти на работу, пока полностью не восстановится. — Надежда помолчала. — Позвони, когда сможешь, ладно? Хочу убедиться, что ты в порядке».

Грета медленно положила трубку. От нахлынувшего чувства облегчения у нее снова закружилась голова. Она не заслужила таких друзей, но она очень-очень благодарна за них судьбе.

— Все в порядке? — поинтересовался Крансвелл, вопросительно на нее глядя.

Грета кивнула, выпрямляясь, и только теперь поняла, насколько сильно проголодалась. В последний раз она ела… Господи, кажется, накануне рано вечером? А потом еще отдавала кровь. Неудивительно, что ей как-то не очень хорошо.

— По-видимому. Я ей перезвоню… как только поем, — сказала она. — И выпью кофе. Хочешь еще кофе?

— Конечно, хочу! — заявил Крансвелл. — Не знаю, когда остальные вернутся. Они пошли… по магазинам.

— По магазинам, — тупо повторила Грета. — А! Да. Ратвен любит ходить по магазинам. Как он был, когда уходил?

— Вроде как хорошо, может, немного уставшим казался. А тот ожог превратился в очень слабый загар. Это… это было, типа, поразительно: только что ему было сильно нехорошо, и не прошло и нескольких часов, как он такой: «Пошли, выжмем кредитку Варни досуха».

— Я примерно такого и ожидала, — отозвалась Грета, снова снимая трубку. — Регенерация у этого типа вампиров очень быстрая, когда работает как следует. Я когда-нибудь напишу статью по сравнительному темпу заживления травматических повреждений тканей у классических дракуланов и луннозависимых подвидов кровопитающих… Алло, обслуживание номеров?

* * *

Ратвен действительно любил ходить по магазинам. Очень.

Пусть даже в данный момент деньги, которые он тратил, формально были чужими: он заикнулся было насчет того, что расплатится с Варни, как только банки выдадут новые карты взамен утраченных, но Варни прервал его широким жестом: «Это самое малое, что я могу сделать в ответ на вашу доброту и гостеприимство, да и вообще, денег у меня несколько больше, чем я могу самостоятельно потратить». Это было характерно для всех вампиров — а также, похоже, всех вомпиров: очень долгая жизнь и мудрое вложение денег обычно шли рука об руку.

Прежде всего, конечно, они купили Ратвену новый телефон, с помощью которого он инициировал утомительные и раздражающие мероприятия по задействованию страховых агентов, потом зашли в банки… а потом Ратвен всерьез приступил к покупкам. Ведь ему и правда было необходимо столько всякой всячины! Компьютеры, одежда, обувь (машина пока подождет: он будет горевать по «Ягуару» позже, а «Вольво» вообще-то и так пора было на пенсию, но пока в качестве транспорта сойдут и такси), средства для ухода за волосами, аксессуары… Список все не заканчивался.

К тому моменту, когда они вернулись в «Савой», нагруженные пакетами, уже наступил вечер, а Ратвен почувствовал себя если не совсем хорошо, то хотя бы почти собой. Варни имел несколько ошарашенный вид, что нередко случалось с теми, кто сопровождал Ратвена по магазинам, а в данном случае еще и потому, что пострадала в основном его кредитка. Ратвен мысленно пообещал себе, что, как только извлечет новый «Макбук» из коробки, сразу же расплатится с Варни с помощью онлайн-банка, и мимолетно, но живо порадовался тому, что современные технологии сделали такое возможным.

Он молчал, пока они поднимались наверх на лифте, предавшись размышлениям. Одна неделя. Очень многое может случиться за неделю. И очень многое случилось — с ним и со всеми ними. Он чувствовал себя усталым, но не измученным, и почти с удовольствием оценивал разницу между этими двумя состояниями. Мысль о доме все еще оставалась болезненной, но эта боль была смягчена, изолирована уверенностью в том, что уже приняты должные меры для восстановления, ремонта, замены.

Когда они вошли в номер, Ратвен едва успел надежно пристроить покупки, как Грета — все еще закутанная в гостиничный халат, так как одежда, в которой она побывала в туннелях, ремонту и спасению не подлежала, — обняла его так крепко, что ребра заскрипели.

Он прижал ее к себе, очень живо помня, каково было обнимать ее прошлой ночью, помня, как она спросила «шею или запястье», помня ее прохладные пальцы на своей обожженной коже, — и принял еще одно мысленное решение. Она никогда не просила его о помощи, никогда даже не упоминала о возможности кредита, однако он знал, что ее практика едва держится на плаву, что ей очень хотелось бы модернизировать и расширить свою приемную, — и, гладя Грету по голове, Ратвен думал о ней и об Уилферте, работавшем до нее, и о том, что они значили для города… и недоумевал, почему он так чертовски долго не мог за это взяться.

— В чем дело? — спросила Грета, когда он ее отпустил. — У вас какой-то самодовольный вид, Ратвен.

— Я принял решение играть более активную филантропическую роль в жизни города, — сообщил он (возможно, самодовольно, тут она, наверное, права), — или, по крайней мере, в одном ее очень конкретном аспекте. Что вам нужно для приемной? Новое оборудование, ремонт, расходные материалы?

— Новый рентгеновский аппарат, — тут же ответила она, — и хороший 3D-принтер для изготовления костных имплантов, чтобы не формовать их вручную. И крыша протекает, а компьютер у меня еще от 2009 года, и, честно говоря, стоматологическое кресло с пневматической системой было бы идеально для мумий, и я бы хотела иметь возможность выдавать лекарства даром, но фармацевтические компании постоянно задирают цены, и… о, солярий пристроить позади дома, и… Ратвен, что вы делаете?

— Записываю, — ответил он, демонстрируя свой новый телефон. — Кажется, я не все уловил, так что вам лучше бы еще раз просмотреть список, прежде чем мы начнем размещать заказы.

— Что? — вопросила Грета, изумленно уставившись на него.

Он убрал телефон, обхватил ее лицо ладонями и крепко поцеловал в лоб.

— Я собираюсь, — проговорил он нарочито четко, — купить вам все необходимое для того, чтобы вы могли работать максимально эффективно, милое мое дитя, на благо всех чудовищ. Прекратите на меня пялиться, садитесь — и я продемонстрирую вам остальную нашу добычу.

* * *

Некоторое время спустя Грета закрыла новый компьютер Ратвена и, бережно отодвинув его, потерла глаза. За окнами встала полная луна, заливая город потоками серебра и превращая реку в блестящее стекло. Варни придвинул кресло к большому окну и купался в лунном свете, блаженно закрыв глаза и не обращая внимания на свет в комнате.

Она лазила по сайтам медицинского оборудования и должна — ДОЛЖНА — была прекратить, хотя бы на какое-то время: было просто потрясающе осознавать, что она и правда может получить все то, что нужно, причем новое и даже с гарантийным сроком! Грета чувствовала легкое головокружение не только от кровопотери, но и от возбуждения. Перспектива реальной возможности отремонтировать в приемной все то, что держалось на скотче и клее «Момент», заменить старое оборудование великолепно-эффективными новейшими вариантами, которые не надо будет запускать с помощью ударов кулаком и крепких словечек, была… была просто потрясающей.

Грета раньше никогда не просила Ратвена о помощи, потому что ей это просто не приходило в голову: всю жизнь она обходилась тем, что было. Одеждой с чужого плеча, подержанными машинами, старым оборудованием, выпущенным двадцать лет назад. Просто так все было устроено… и теперь мысль о том, чтобы получить возможность купить все нужное, а не просто мечтать об этом, открывала просто чудовищное количество перспектив. Грета наконец-то сможет предоставлять своим пациентам именно такое лечение, какое ей хотелось им обеспечивать с того самого момента, как практика перешла к ней.

Ей так хотелось бы, чтобы Фаститокалон был сейчас здесь и мог все это увидеть!

Где-то хлопнула пробка, начался негромкий разговор. Она не обращала на это внимания, пока Ратвен не позвал ее:

— Грета?

Она подняла голову и увидела его с бокалом шампанского: гостеприимный хозяин дома, пусть временно бездомный и лишенный своего имущества. Он снова обрел эту раздражающую вампирскую способность производить впечатление полной непринужденности и абсолютного владения ситуацией… и Грета была несказанно рада снова это наблюдать.

Она встала и приняла у него бокал.

— В честь чего шампанское?

— Отметить, — объяснил он. — В основном то, что мы по-прежнему живы, в той или иной степени. Повторим вслед за Шекспиром: «Ягнятки, мы живем!» Давайте пообщаемся.

Крансвелл сидел по-турецки на полу, в сугробе из оберток и коробок, и возился с новым телефоном Ратвена. На нем и на Грете была одежда, которую Ратвен купил взамен их погубленных вещей, и в целом она невольно признала, что в комнате царит атмосфера рождественского утра: темные джинсы и свитер, надетые на ней, были намного лучше всех ее прежних вещей и сели безупречно.

Ратвен налил еще вина. Она взяла второй бокал и перешла туда, где у окна сидел Варни. Он открыл глаза и, моргая, посмотрел на нее. В лунном свете они оказались не просто металлическими, эти глаза, а переливающимися: она мысленно сравнила их с черным жемчугом, бензиновой пленкой на воде, блеском воронова крыла.

Она протянула ему бокал, и тот взял его — не разрывая визуального контакта. Грета ощутила слабо мерцающие края его чар, всего на мгновение: появились и исчезли.

— …Спасибо вам, — сказал он и, казалось, имел в виду нечто большее, чем «за этот бокал игристого».

— На здоровье, — ответила она, присаживаясь на подлокотник его кресла.

Варни судорожно вздохнул. Чуть дальше Ратвен устроился в уголке длинного бело-золотого дивана, изящно расположившись на подушках, и поднял свой бокал.

— Если не возражаете, — сказал он, требуя всеобщего внимания, — я хотел бы предложить тост.

— За что? — поинтересовался Крансвелл. — Больше никаких безумных монахов, ура?

— За отсутствующих друзей, — мягко проговорил Ратвен. — Грета, вы уже поговорили с Надеждой?

Грета кивнула: она перезвонила Деж и полчаса висела на телефоне, обсуждая планы лечения.

— С Кри-акхом и его людьми все будет хорошо: двое из них еще в приемной, но все выкарабкаются, а Анну уже выписали из больницы.

— Слава богу! — сказал Варни.

Повернувшись к нему, Грета убедилась, что это было сказано искренне. Его лицо все еще было утомленным, но немного иначе. Он казался более… присутствующим в этом мире, решила она. Не таким сторонним наблюдателем.

Грета вспомнила, как он спросил, зачем она занимается своей работой. Вспомнила, как он убирал продукты, как гипнотизировал Хейлторпа, склонялся к ее руке, чтобы чуть прикоснуться губами к коже, вспомнила, как он закинул Ратвена себе на плечо без видимых усилий. Как сказал: «Довлеет дневи забота его». Как произносил ее имя. Никто никогда не произносил ее имени вот так — именно так, как это делал он.

— И, как я понимаю, Фаститокалон находится в самых надежных руках, — продолжил Ратвен. — Итак: за отсутствующих друзей, которых нам сейчас очень не хватает, но которые находятся в безопасности, и за присутствующих здесь, которых я сейчас довольно высоко ценю.

— …За такое я и правда выпью, — сказал Крансвелл и потянулся чокнуться с Ратвеном.

— За друзей, — промолвил Варни, явно смакуя это слово, как непривычный деликатес, и поднял взгляд на Грету.

Она улыбнулась, потрепанная, но необъяснимо счастливая, чокнулась с ним и выпила. В это мгновение больше ничего говорить не надо было.

Зачарованное молчание нарушил Крансвелл. Он зевнул, откинулся на диван и покачал бокал, чтобы полюбоваться тем, как поднимаются сверкающие пузырьки.

— А что вы теперь будете делать, Ратвен? — спросил он. — Я имел в виду, где вы будете жить?

— Как только мою квартиру отчистят, — сказал Варни, — за что мне, видимо, придется заплатить немалую сумму, вы приглашены гостить столько, сколько сочтете нужным.

— Спасибо, — отозвался Ратвен, — я очень ценю это предложение, как и вашу нынешнюю щедрость. — Он обвел рукой элегантно обставленную гостиную. — Но, наверное, я воспользуюсь поводом попутешествовать.

— Что? — вопросила Грета, забывая про свой бокал. — Вы уезжаете? Куда?

— Страховщики будут оформлять свои бумаги много дней, а потом еще много недель разные строители станут делать свое дело, чтобы дом стал хоть отчасти пригодным для обитания, — объяснил он. — И хотя я очень люблю этот несчастный город, несмотря на все его недостатки, думаю, несколько недель я вытерпел бы пребывание в каком-то другом месте. Я уже приобрел тот минимум, который необходим, чтобы поддерживать свое существование, спасибо сэру Фрэнсису за щедрость…

— Не стоит благодарности, — отозвался тот, с сомнением глядя на пакет, полный дорогих средств для ухода за волосами.

— …Так что следующей моей покупкой станет билет на самолет в бизнесс-классе. Или даже четыре, если вы трое не откажетесь ко мне присоединиться.

— Куда? — снова спросила Грета.

Ратвен, планирующий путешествие, ее потряс: насколько она знала, он почти двести лет не выезжал из страны — после неловкой и сильно нашумевшей истории с мисс Обри.

Он чуть заметно улыбался, словно какой-то одному ему понятной шутке. Такого выражения на этом лице она уже довольно давно не видела: не совсем безмятежность, но… умиротворенность? Удовлетворение? Он не выглядел ни встревоженным, ни разгневанным… ни скучающим.

В течение этой недели она видела его глубоко очаровательным и полным холодной ярости, уверенным и беспомощно-несчастным (Грета даже не подозревала, что он может быть таким), но во всех ужасах и страданиях этого прискорбного приключения на его лице ни разу не отразилась скука. И ее отсутствие глубоко радовало.

— Ну, — ответил он и, продолжая улыбаться, встретился с ней взглядом, — я слышал, что Греция в это время года просто очаровывает.

Эпилог

Клонящееся к закату солнце превращало Ханью, старинную гавань Крита, в дробленый сапфир, сверкающий крошечными волнами, которые разгонял поднимающийся ветер.

Первые три из пяти дней, которые они здесь провели, оказались дождливыми, но этот дождь хотя бы не был лондонским дождем: он шел вертикально, а не горизонтально, и не покрывал все ледяной коркой. Ратвен философски оставался дома, в гостиничном номере, с открытыми настежь дверями балкона и раздуваемыми тюлевыми занавесками, позволяя комнате наполняться запахами морской соли и влажной земли.

Крит вне туристического сезона ради разнообразия не был заполонен отдыхающими с орущими младенцами или шумно пьяными. Очистившись от толп, остров стал зримым: старинная мощная земля с обнажившимися костями, спящая под солнцем. Ратвен разгуливал в широкополой мягкой шляпе и огромных солнечных очках и с удовольствием отмечал, что в кои-то веки оказался намного моложе всего вокруг.

Даже Варни, казалось, был рад пребыванию в новом месте. Окна их гостиницы смотрели на гавань, справа видны были добела выгоревшие купола небольшой мечети семнадцатого века, стоящей напротив маяка на конце длинного волнолома. Они с Ратвеном сидели на балконе в тени зонта, пили очень приличное вино и наблюдали за белым пятнышком на воде за маяком.

— Вы уверены? Они точно знают, что делают? — спросил Варни уже во второй раз.

Ратвен покрутил свой бокал, любуясь тем, как преломляется и отражается свет, а потом посмотрел на своего собеседника.

— В достаточной степени уверен. Перестаньте тревожиться, — ответил он. — Судя по всему, они с удовольствием покоряют бурную стихию.

Грета с Крансвеллом держались неплохо, хотя волнение за маяком было заметно сильнее. Какое-то время вампир смотрел, как они заставляют взятую напрокат лодку нарезать круги, а потом перевел взгляд на своего соседа, на лице которого отразилась такая беспомощность, что Ратвену пришлось моргнуть и поспешно отвести глаза.

Варни откашлялся.

— Похоже, они неплохо поладили, — заметил он.

Фраза была задумана как ироничная, но получилась унылой. Ратвен снова посмотрел на Варни, оценивая выражение его лица и пытаясь понять, неужели вомпир действительно не замечает некоторых вещей, которые должны были бы бросаться ему в глаза (надо признать, действительно странные).

— Предмет ее влечения иной, мой друг.

— Что вы хотите сказать? — спросил Варни, нахмурившись.

— Я хочу сказать, — ответил Ратвен, откидываясь на спинку кресла и снова поднося к губам бокал, — что, как я заметил, среди прочих достопримечательностей в Афинах доктор Хельсинг посетила чрезвычайно дорогой бутик из тех, где продаются ночные рубашки. Такие, знаете ли, все в воланах и кружевах, прозрачные и, возможно, даже с косточками в лифе, рассчитанные на встречи под луной.

— Что вы такое говорите, Эдмунд?

Внушительные брови мрачно сдвинулись.

Тот не удержался от улыбки. Это звучало намного лучше, чем «лорд Ратвен».

— Сегодня полнолуние, — сказал он. — Вам стоит учесть, что ее балкон примыкает к вашему.

— Право, не понимаю, к чему вы клоните, — заявил Варни, все еще продолжая хмуриться, но на его скулах появился слабый румянец, а пальцы с бокалом чуть дрогнули.

— Ах да. — Ратвен самодовольно отметил слабую рябь на темной поверхности вина. — Думаю, я сегодня схожу куда-нибудь поужинать. Юный Крансвелл тут хвалил одну таверну, которую нашел в поисковике.

— Вы… очень к нему добры, — отметил Варни, радуясь возможности поменять тему разговора.

Пятнышко в гавани уже перестало быть пятнышком, превратившись в лодку: Ратвен мог различить, как светлые волосы Греты, сидящей на румпеле, треплет ветер — и как наклоняется к ней темная голова Крансвелла…

— Его отец был моим хорошим другом, — отозвался Ратвен. — Я обещал позаботиться о нем, с чем, если говорить честно, в последнее время справлялся не очень хорошо.

— Как по-вашему, все и правда закончилось?

На мгновение Ратвен помрачнел, но потом снова улыбнулся: уже не так весело, чуть кривовато.

— Нет. По-настоящему все никогда не закончится: пока мы существуем, найдутся люди, желающие этот факт исправить. Однако данный эпизод завершен. Кри-акх и его народ благополучно вернулись в свой прежний дом — я получил электронное письмо от ведьмы, с которой дружит Грета, — все уже отпущены из приемной и быстро поправляются. Анна Волкова через пару недель вернется к работе. Даже тот чуть ненормальный паренек, Уитлоу, придет в норму. За ним присматривают.

— «Спокойствие, все чары рассеялись?» — процитировал Варни.

— Что-то в этом роде. Вы ведь слышали Сэмаэля: такое вряд ли повторится.

— Мне не верится, что все это было на самом деле, — признался Варни. — То… что касается Сатаны.

— Понимаю. — Он допил вино и отставил бокал. — Но, по словам Греты, Фасс ей немного рассказывал о Сэмаэле, о том, как все устроено в Аду. Насколько я понимаю, там довольно сложная бюрократическая система, которая обеспечивает функционирование тех мест, есть большие города и даже спа-курорт «Авернское озеро», где демоны отдыхают и подлечиваются. Честно говоря, в мире, где мятежные остатки творения используют технологии сороковых годов двадцатого века, чтобы распространять на земле свою злую волю, я готов поверить множеству невероятных вещей еще до завтрака. И на самом деле я вынужден признать: пусть я был крайне зол, физически пострадал и моя собственность была уничтожена, в последнее время я хотя бы не скучал.

— Вам удивительно хорошо удается находить то добро, без которого худа не бывает, — сказал Варни.

— Я убедился, что, если копать достаточно глубоко, почти всегда обнаружишь нечто, ради чего стоит трудиться. И… приятно знать, что ты не один. Приятно иметь друзей.

Варни следил за изящной белой лодочкой на темной воде, смотрел, как фигурка Греты готовит швартовы при приближении к причалу, наблюдал, как она спрыгивает на берег.

— Надо постараться привыкнуть к этой мысли, — проговорил он.

— Да уж постарайтесь.

Ратвен улыбнулся Варни через стол и почти не удивился его ответной улыбке. Она изменила его лицо, согрела печальные глаза, на несколько лет омолодила его внешность.

Они вместе наблюдали, как Крансвелл заканчивает швартоваться и догоняет Грету: оба медленно пошли к отелю — а потом что-то заставило Грету остановиться с изумленно округлившимися глазами.

По прибрежной дорожке по направлению к ним двигалась третья фигура: мужчина, высокий и худой, в светлом полотняном костюме и щегольски сдвинутой набок соломенной шляпе.

Пришедший посмотрел вверх на Ратвена и Варни и успел махнуть им рукой, а потом на него налетела стремительная Грета, сбив шляпу с его головы. Они смотрели, как он обнимает Грету, приподнимая над землей, и радостно кружит, а потом ставит ее, возмущающуюся, на ноги, чтобы пожать руку Крансвеллу. Даже с этого расстояния они видели выражение его узкого лица. Сидящий рядом с Ратвеном Варни улыбнулся еще ярче и стал почти похож на живого человека.

Они вместе смотрели с балкона вниз, на Грету и Крансвелла, который теперь красовался в шляпе Фаститокалона, — смотрели, как он взял их протянутые руки и позволил увлечь себя домой.

Примечания

1

Лорд Ратвен — персонаж рассказа Джона Полидори «Вампир» (The Vampyre, 1819). В честь Ратвена в 1989 году учреждена премия Lord Ruthven Award — «за лучшее произведение о вампирах». — Прим. ред.

2

«Варни-вампир, или Кровавый пир» Джеймса Ранера и Томаса Преста — один из первых романов ужасов о вампирах (Varney the vampire or, The feast of blood, 1847). — Прим. ред.

3

Чеснок (лат.).

4

Превосходный, первоклассный (фр.).

5

Вечный свет (лат.).

6

На месте, по ситуации (лат.).

7

«Бог людоедов» (La montagna del dio cannibal, 1978), режиссер Серджо Мартино. — Прим. ред.

8

Имеется в виду фильм «Носферату, симфония ужаса» (Nosferatu, eine Symphonie des Grauens, 1922) режиссера Фридриха Вильгельма Мурнау. — Прим. ред.

9

Соборование (или елеосвящение) — одно из таинств католической и православных церквей, «сообщает особую благодать, даруя утешение и мужество, а также прощение грехов». — Прим. ред.

10

Герой книги «Властелин колец» Дж. Р. Р. Толкина.

11

«И мир Божий, который превыше всякого ума» (Послание к Филиппийцам 4:7). — Прим. ред.

12

«Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без [воли] Отца вашего» (Матф. 10:29). — Прим. ред.

Content

Вивиан Шоу
Странная практика

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания