Максим Викторович Цхай

Про папу

Роман

Мальчику Вове Бондареву посвящаю эту книгу. Ко времени, когда ты будешь уже большим, а твой папа снова станет маленьким.

Литературно-художественное издание

Оформление переплета — Кир Иванов

Главный редактор Елена Шубина

Редактор Вера Копылова

Художественный редактор Константин Парсаданян

Корректоры Лариса Волкова, Надежда Власенко

Компьютерная верстка Елены Илюшиной

Общероссийский классификатор продукции ОК-034-2014 (КПЕС 2008); 58.11.1 — книги, брошюры печатные

© Цхай М. В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Мама рассказывала, что в детстве я никогда не клянчил и не выпрашивал игрушки. Все было легко и просто. Мне было четыре года, и мы иногда ходили с мамой по вечерам в магазин «Детский мир». Если мне что-то очень нравилось, я потихоньку показывал ей на это пальцем. Мама или кивала, или, когда денег не было, она потихоньку качала головой, и я спокойно шел дальше. Зимой я носил длинный тулупчик до пят, и продавщицы уже узнавали меня и смеялись: «Вот и сторож пришел, пора закрывать магазин».

Витрина «Детского мира» всегда была красиво и по-разному оформлена, на полу, покрытом зеленым сукном, играли разные пушистые звери, таращили глаза нарядные куклы, скакали знаменитые педальные кони, тогда бывшие всего лишь игрушками. И лишь три элемента никогда не покидали витрины: нарядная игрушечная коляска, лохматый плюшевый медведь и детский резиновый плотик — огромная надувная черепаха в два моих роста.

До сих пор помню синий декабрьский вечер, мама держит меня за руку, я чувствую даже через рукавицу тепло ее большой руки, слышу скрип твердого снега под моими валенками, и уже издалека видно, как ярко искрится синим и зеленым снег перед витриной, — и вот он уже, «Детский мир»! И первое, что я видел, — подсвеченная яркими огоньками, золотисто-коричневая волшебная черепаха. Для меня она стала чем-то вроде символа «Детского мира», необходимым атрибутом этих наших вечерних походов с мамой. Я и не воспринимал ее как игрушку.

Но однажды я вдруг случайно узнал, что черепаха, золотистое чудо, — тоже продается! Для меня это был шок, как новая земля, как приход Деда Мороза летом, как неожиданное понимание, что Бог все-таки есть, как «я тоже тебя люблю», — да разве можно найти слова, чтобы сравнить то детское чувство с чувствами взрослого?

Черепаха стоила 10 рублей, по тем временам очень дорого, и мама покачала головой.

Солнце погасло. «Нам надо расстаться», «Не хочу вас пугать, но…», «Вы не прошли по конкурсу, приходите на следующий год…». Да ладно, разве это описать…

И я снова не стал клянчить, согласно кивнул и пошел дальше, и мама рассказывала, как впервые увидела, чтобы у меня из-за некупленной игрушки по щеке поползла слеза.

Но я сказал маме, что вовсе не плачу, смотри — морг-морг. Ну где? Никаких слез у четырехлетних мужчин. И снова опустил голову.

Мне очень хотелось эту волшебную черепаху, но я заранее понимал, что это было невозможно, разве можно обладать чудом? Я покорно топал за мамой к выходу и видел только расплывающийся в моих полных слез глазах край длинного тулупчика, задевавшего кончики мокрых от снега валенок. Но вдруг на выходе из магазина я схватился двумя руками за большую ручку двери, обнял холодное дерево, прижался к нему всем телом и никак не мог разжать пальцы…

До сих пор помню, как я ее нес. Дул ветер, была почти уже ночь, меня сдувало вместе с моей черепахой, которая, словно большой победный парус, рвалась из моих рук вслед за ветром, мама смеялась и охала, но я никому ее не отдавал. Это было только мое счастье. Я разделю его с тобой, мама, конечно, разделю, но не сейчас. Мне казалось, что я нес в своих руках домой разом целый магазин. Целый свой детский мир.

Прошел с тех пор уже не один десяток лет. Но и сейчас, вспоминая маму и детство, я обязательно вижу и мою черепаху, в которой папа потом катал меня по ковру, в которой я даже ел и иногда засыпал, положив голову на ее упругий бок. И сейчас я шепчу про себя: «Спасибо».

За тот опыт негаданного, небывалого счастья, которое можно однажды просто обнять и отнести через все ветра домой.

Часть первая

17 октября 2016 г.

Дом встретил серой сыростью и запахом лежалого белья и мышей.

Отбившись от радостно гавкающей собаки Белки, старой овчарки, которая хотела обязательно обтереться об меня всем телом, чтобы я больше никуда не уходил, переступил порог дома родителей.

Папа был еще на работе, в свои почти восемьдесят упрямец продолжает работать, проверяет на производстве чертежи молодых неопытных инженеров.

Однако ему уже тяжело жить одному, и тут уж выбора не было. Забрать его к себе, в благоденствующую Германию? Папа не хочет наотрез, он здесь привык. Переупрямить моего отца практически невозможно, оставить же здесь одного тоже нельзя. У двух моих сестер дети, карьера, они обе далеко и повязаны по рукам и ногам семьями. А мне что — давно разведен, живу один. Есть еще дальние родственники, но у них свои заботы и старики.

Карьера? Я работал вышибалой в германских дискотеках, потом выучился на социального работника, специализирующегося на помощи инвалидам и старикам. Помогать старикам — дело хорошее, но не тогда, когда твой собственный остался без помощи. Когда стало ясно, что придется возвращаться к отцу, я два года копил средства. Сейчас еще пишу потихоньку статьи и колонки, говорят, интересно. Две книжки мои вышли в России. А не все ли равно, где писать. Теперь вот в кино снимаюсь иногда. Да и вообще, руки-ноги есть, все шевелится, вот мы с папой и проживем.

Четыре года назад из этого дома ушла моя мама. И не вернулась. Вот эта кровать на веранде, на которой она лежала все время болезни.

Я прошел по старым, гулким доскам внутрь комнат, таща за собой чемодан, который громко здоровался с каждой доской.

Трехцветная кошка Котася, которая еще старше собаки Белки, увидев меня, что-то муркнула себе вовнутрь и, соскочив с коричневого пуфика, подошла пободать мои ноги. Боднула пару раз и ушла досыпать.

Я поставил чайник. На середину комнаты спокойно вышла большая серая мышь и села на хвост посмотреть на меня. Все семнадцать лет своей жизни Котася мышей не ловила, а теперь, видать, и пахнуть перестала по-кошачьи, раз такой беспредел.

Не обращая внимания на наглую мышь, я налил себе в стакан крутого кипятка и бросил в него пакетик дешевого чая. Сел на скрипнувший стул, усмехнулся над странной жизнью моей и, подмигнув толстой мыши, сделал первый обжигающий глоток.

Новую жизнь лучше начинать именно так.

* * *

Чтобы довести дворовую овчарку до безудержного оргазма, нужно не гулять с ней без поводка несколько месяцев (папе гулять с ней в поле уже тяжело), а потом взять и вдруг погулять. Отец еще не вернулся с работы, а я допил свой чай, и мы пошли с Белкой к железнодорожному полотну, поезда проходят там очень редко, людей встречается еще меньше, а места побегать — сколько хочешь, степь вокруг.

Белка сразу пришла в экстаз.

Ай-ай — трава! Она пахнет! Ай-ай, листья, в них можно зарыться! Можно пописать где хочешь и, вы представляете, — закидать все это настоящей землей!

Палка летит! Я поймаю тебя, палка! И не отдам. Это моя добыча. На! Нет, моя. На! Нет, моя. Ну на же, наконец. Ох, как далеко летит, я не собака, я кенгуру, могу и прыжками. Исчезла.

— Белка!

Тишина.

— Белка, твою мать!

Из кустов появляется волчья морда. Одичала. Овчарки вообще быстро дичают.

У нее что-то в счастливой пасти. Для палки больно коротко…

— Зачем нам палка, я поймала СКУМБРИЮ! В лесу! Дикую! Горячего копчения!

— Фу! Выбрось! Плюнь!

Кто-то выбросил из окна проезжающего поезда пакет с сопревшими продуктами, Белке на радость, мне на поругание.

— Хи, не-а.

Куски гниющей рыбы разваливаются между длинных клыков, я бегу за счастливой собакой-кенгуру, эта порода ест в прыжке. Вцепился пальцами в вонючий рыбий хвост.

— Отдай!

— А ты со мной делился?

— Велю тебе, собака, я твой господин!

— Чего? Какой ты мне господин, понаедут тут…

— А вот по загривку?

— Ох, подчиняюсь, мой повелитель, сейчас, только рыбку доем…

Бросаю вонючий кусок в водоем. Пусть рыба плавает. Собака порывается прыгнуть в воду, но даже в крымском декабре это будет холодно, и она делает несколько неловких прыжков вдоль берега, проводив полет рыбы тоскливым взглядом. Жизнь потеряна. Солнце сгорело. К чему это все?

Смотрит на меня с какой-то даже жалостью.

— Ну ты дура-а-ак…

Сам нахожу палку. Кидаю.

— Сам беги за своей палкой, я тебе что, дебилка, что ли… Скумбрию выбросить! Скумбрию!

— Знаешь что, будешь дуться, тогда пошли домой.

Пристегиваю поводок к ошейнику.

— Не умеешь себя вести, сиди во дворе.

— Не-е-ет! Ай-ай! Я больше не буду!

Тяну волка, смотрящего в лес, в сторону частных домов. Однако собака и тут как ребенок — столкнувшись с неизбежностью, утешается быстро. Травка — пахнет! Листья — шуршат! Нюхаю что хочу! И писаю где угодно!

Вернувшись, долго сижу во дворе, глажу теплые собачьи уши, пахнущие мокрым лесом, зверем и копченой рыбой недельной давности. Собака тоже гладит шелковой головой мои ладони. И чувствую, как в душу возвращаются тепло, покой и чувство, что все начинается…

Лучше собак — только люди. Некоторые.

* * *

Вернулись, вскоре в дом зашел папа, сказал: «О, приехал, привет!»

Мы обнялись, последний раз виделись год назад, а теперь вот я вернулся. Ну, потому что так надо.

Отмечаю про себя, что отец за этот год сильно сдал. Он все еще упрямо ходит на работу, на полставки, но с бытом справляется все хуже. С уборщицами папа ссорится, они у него изюм воруют, а нанять сиделку — не доверю я отца никому. Да и потом, они тоже стопудово изюм любят.

Здесь должен быть я. Потому пора приводить в порядок наше жилье — «у вас невыносимый грязь, папаша, я выведу этот грязь».

18 октября 2016 г.

Сегодня я был в ударе, выпили с папой по два пива в честь моего приезда, и я устроил отцу вечер гитарной музыки. Слушали разные интерпретации гитарной классики, и я толкнул речь. Меня вела какая-то высокая сила, я говорил о флажолетах, пиццикато и особенностях фламенко. Дескать, смотри, папа, как твой сын за почти двадцать лет жизни в Германии окультурился.

Папа послушал-послушал, покивал, а потом говорит: «Ты выпивши лучше ни о чем не рассуждай. Ты, когда руками размахиваешь, становишься на нашего соседа Вадика похож».

А наш общий знакомый из моего раннего детства, сосед дядя Вадик, мало того что сидел по не очень хорошей статье, так еще и человек был очень средний, царство ему небесное, если он его заслуживает, конечно.

Я сказал, что и в Вадике, наверное, было что-то хорошее, и отсел от папы подальше, заявив, что больше о высоком с ним говорить не буду. Потому что он видит грязь, а не звезды. И все ушло в песок. Остался только бедный дядя Вадик. И вообще, папа на домработницу ворчит и на гитаре не занимается. Не хочу, чтобы у меня был такой отец. А другого нет. В детский дом мне поздно идти. Вадик! Я похож на дядю Вадика!

Папа, смущенный, стал ходить по дому, ухватил раздолбанную гитару и стал показывать мне, как он любит на ней заниматься. И сказал, что я совсем на Вадика не похож. Просто я сейчас тоже выпивший. И ничего в песок не ушло.

Но я его еще не простил.

Завтра пойдем есть пирожные в его любимое кафе, и я, вспоминая его вчерашнюю бестактность, буду ронять горькие слезы в крем. А папа будет на меня смотреть и переживать.

И все будет как надо. Гармония — это счастье.

21 октября 2016 г.

— И мы с тобой теперь обязательно пойдем на радиорынок…

Папа пьет чай, как всегда, хитро и, как он, наверное, думает, хищно прищуривая глаз, прикрывая его от торчащей ложечки. На самом деле мне это только кажется. Левый глаз отца уже давно едва отличает свет от тени, а прижмуриваться глазом здоровым — это гарантированно заехать ложкой во второй.

Просто папа столько раз пил при мне чай, по привычке, оставшейся от студенчества, не вынимая ложки из стакана, что я понимаю: в душе он сейчас делает именно так. Хитро прищуривается и, наверное, кажется себе похожим на советского разведчика.

Радиорынок в Симферополе находится в такой заднице, что до дороги к нему руки не дошли даже у Путина, и один отец по таким расколдобинам к нему не пройдет. Тем более всю ночь шел дождь. Меньше всего хочется в воскресное утро шлепать куда-то по грязи. Но отец ждал меня, чтобы утром в выходной сходить на радиорынок. Посмотреть новый пульт для телевизора, ну и вообще…

Поэтому я одеваюсь, жду, пока папа допьет чай, найдет сумку, проверит, взял ли ключи, и, пока будет рыться по карманам, куда-то сунет сумку, а когда найдет, выяснится, что ключей-то и нет. Ты не видел? Они у тебя в руке. А, ну да, конечно. Пошли.

— Быстрей-быстрей, они не ждут!

Торопимся на маршрутку, нас ждет грязь, развороченный тротуар, холодно, но светит яркое солнце конца октября. Уже повод радоваться.

Садимся в микроавтобус и едем.

Отец всегда ходит в велюровой шляпе и затемненных очках. Советские разведчики ходят именно так. Германскую куртку, которую я ему привез в прошлый приезд, уже извозюкал в белой краске. Ничего, замажу чернилами сегодня…

Папа гордо осматривает пассажиров. Сын приехал. Из Германии. Он тоже разведчик.

Маршрутка едет куда-то не туда. Мы ошиблись номером. После короткой схватки в салоне с родным отцом между «Кто виноват?» и «Что делать?» выходим за километр от нужной нам остановки.

— Вот же ж, твою мать.

— Папа, не матерись.

Оглядываюсь. Вся улица в желтой, светящейся от солнца листве, деревья, дома, дорога. Обращаю внимание отца на это, он машет рукой, но бурчать перестает. Папа только внешне разведчик, забывший, какой армии служит, а в душе он поэт.

Идем, внимательно смотрим под ноги, м-да, и здесь Путина не было… Асфальт весьма живописен, но это его единственное достоинство. Нечто подобное я видел в Гамбурге, в замершем зимой канале, там тоже серые льдины друг на друга… Хочу взять отца за руку.

— Пап, ну так удобней.

— Да не трогай ты меня, пошли-пошли, опоздаем.

Папа идет подчеркнуто уверенно и ровно, он у меня крепкий старик, презирающий трость. Настроение прекрасное, задумавшись, я невольно ускоряю шаг. Оглядываюсь. Отца нет.

— Ох, твою мать!

Папа нашел единственный свободный от асфальта кусочек мокрой земли и прилег.

— Папа! Ну ни на минуту нельзя оставить!

— Да как я, сам не пойму…

Поднимаю отца, так, ну, чернила уже не понадобятся. Весь рукав заляпан черной, жирной грязью.

— Шляпу! Где моя шляпа?

Надеваю отлетевшую в кусты шляпу отцу на седую голову. Я идиот. Ну конечно, старый, еще брежневский асфальт — это только для меня живопись, для отца, лишенного бинокулярного зрения, это минное поле. Мне он ничего не сказал, вдруг мы не пойдем на радиорынок. И потом, папа мужик.

— Ударился?

— Да нет, ерунда. Ногой зацепился за что-то.

Идем дальше. Я держу отца за руку, он не вырывается. Что ж теперь, облажался, так не чирикай. Впрочем, на самом деле облажался я.

Люди на нас оглядываются. Длинноволосый мужик в старой байкерской косухе ведет за руку мужика пожилого, в шляпе, одетого в хорошие вещи, но зачем-то покрытые слоем грязи.

Пытаюсь отца обтереть.

— Не трогай! Пусть обсохнет, щеткой потом… Идем-идем. Это пустяк. Вот я однажды упал, носом ударился, кровищи было!

— Нашел чему радоваться.

Мы идем на радиорынок. Быстро находим нужный нам пульт от телевизора. Надо же, в треть цены, от которой рассчитывал папа. Я недоверчиво осматриваю только что купленный пульт. Папа счастлив.

— Максим, где он их берет, как ты думаешь?

— Ворует.

— Да не. Просто, наверное, это уже старая модель телевизора, а на складах остались пульты, вот он их и скупает по дешевке.

Очень может быть. Папа технарь и логик.

— Пойдем другой дорогой, я знаю, как выйти на остановку к гастроному.

Я крепко держу отца за руку, ладонь в ладонь. Похоже на махание после драки кулаками, но дорога и здесь не сказать чтоб ровная.

— Да, пришло время, мне уже одному далеко не гулять…

— Папа, может это… того… тебе уже не надо ходить на работу?

Отец смотрит на меня глазами ребенка, у которого хотят отнять любимую игрушку.

— Ты что! Да я там себя чувствую молодым, там без меня… да эти новые инженеры… вот еще, придумал!

— А если ты опять упадешь?

— Да с чего? Там ровный асфальт, от дверей до дверей на маршрутке…

У отца очень приятная ладонь. Сухая, теплая и гладкая, как старая мебель. У него всегда были красивые руки, не как у меня, крестьянская пятишка. Только… что это? На моей ладони кровь.

— Ну-ка покажи!

— Да ерунда.

Папа разодрал себе руку. И молчит. Он так хотел на радиорынок…

— Папа, блин!

— Не трогай шляпу, пойдем!

Так и есть. Под шляпой обнаруживаю здоровую ссадину над ухом.

— Ого… мать твою налево…

— Не матерись при отце!

То-то он требовал скорее надеть шляпу. Разведчик всегда остается разведчиком.

Уже говорил, что я идиот. Если бы не надежда отца когда-нибудь все-таки увидеть внуков, я б оторвал себе яйца. Сноровку потерял, а с ней и бдительность. Все еще воспринимаю отца молодым. Как с ложечкой в стакане. А ее давно нет, ложечки этой. И глаз почти не видит.

Заходим в автобус. Молодая женщина хочет уступить папе место, он грустнеет.

— Да вы что, девушка, он у меня еще крепкий мужик.

Папа благодарно смотрит на меня и гордо выпрямляется. Из-под шляпы виден край ссадины.

— Ой, а что это у него…

— Это он подрался.

Папа счастлив. Как удачно съездили, и день такой хороший. Солнце. Пульт купили за треть цены. И почти не разбились.

Дома, обработав ссадины отца, чищу щеткой его одежду. Папа сидит ко мне спиной и удовлетворенно пьет чай. Я смотрю на его уже давно белоснежный затылок и чувствую, как он, когда подносит кружку ко рту, как всегда, еще со времен моего детства, прижмуривается.

Невольно улыбаюсь. То, что мы видим глазами, это ерунда. Если б еще не эти расколдобины на асфальте…

22 октября 2016 г.

Когда-нибудь научиться бы относиться к жизни и смерти, как родительские кошка Котася и собака Белка.

О, Макс пришел! Приве-е-ет! Ушел? Ну, значит, так надо, жизнь идет дальше.

И не важно, на сколько пришел и сколько меня не было, вышел за хлебом или вернулся через несколько лет, — рады тебе всегда одинаково. И на сколько ушел, за хлебом или навсегда. Жизнь идет. Утро-вечер. Ты здесь, и они этому рады. Ты уходишь, что ж, значит, пора.

24 октября 2016 г.

Папа сварил компот. Варил он его долго и старательно, с медитативным выражением лица помешивая в кастрюле. Когда компот немного остыл, папа перелил его в банку и накрошил поверх свою гордость — выращенные в кадке лимоны. Потом он долго его хвалил и настаивал, чтобы я выпил еще кружечку.

Я пил, потом еще, а потом не смог. Ну, разве что за папу еще одну.

Компот, однако, посмотрел на меня, посмотрел и на второй день заплесневел. Так бывает. Почти три литра прекрасного компота. С лимонами.

Папа пришел с работы, увидел банку и понял, что его предали. Причем сразу двое — и сын, и компот. Сын так и не выпил еще кружечку, а компот вырастил на лимонах грибы. И все ему, конечно, назло.

Папа издал крик отчаяния. Он схватил банку с компотом на руки, покачал, как ребенка, и стал думать, нельзя ли извлечь из него хоть немного пользы.

— Папа! — закричал я.

— Я вылью-вылью, — соврал папа, не отрываясь от своих мыслей.

Диалоги мои с отцом весьма кратки и лапидарны, мы с ним общаемся на беззвучной волне, лишь иногда переходя в звуковой диапазон.

— Я сам вылью, — сказал безжалостный я и, выхватив у него банку, побежал к унитазу.

— Нет! — закричал папа, простирая ко мне руки.

— Папа! — снова парировал я.

Папа сказал, что в унитаз компот выливать нельзя, канализационная цистерна уже почти полна, и незачем в такую сырую погоду приближать страшный момент ее очищения.

Я, как послушный сын, на бегу изменил траекторию и помчался в ванную, неся весело булькающую банку на вытянутых руках, словно обделавшегося младенца. Плевочки плесени, плавающие на поверхности мутной жидкости, приветливо замахали папе парусами, предлагая их спасти.

— Нет! — снова закричал папа.

— Я в раковину.

Папа начал делать рубящие движения кулаком в воздухе, словно бил по спине мое согнувшееся перед ним астральное тело. Раковина постоянно забивается, и компот сделает так, что мы не сможем больше умываться.

— Компот жидкий! — крикнул я, но папа, стуча босыми мослатыми ногами по гладким доскам пола, уже меня настиг и выхватил банку.

— Я сам вылью, — буркнул он и, хитро улыбаясь, стал надевать тапочки, собираясь выйти на улицу.

— Я тебе не верю, — сказал я и пошел за ним.

Папа долго искал помойное ведро, которого в жизни во дворе не было, потом, надо же, нашел чистое и стал аккуратно выбрасывать в него компот.

— Я туда тапок положу, — пообещал я.

Папа посмотрел на меня испуганными глазами, потом глянул на свои чистые тапочки, которые мы только вчера постирали, и кивнул.

— Да клади чего хочешь, — проворчал он и пошел в дом.

— Папа! — вслед ему с отчаянием сказал я.

Папа обернулся.

— Ну, я потом вылью на улицу, — соврал он снова.

Когда я зашел в дом, отец уже сидел на диване и от избытка хитрости что-то мурлыкал себе под нос. Выдала его привычка к одиночеству.

— Перекипятить, перекипятить, — стал незаметно для себя напевать папа и вдруг перехватил мой взгляд. И понял, что все кончено.

Я вышел во двор, видя, как он следит за мной через окно обреченными глазами, еще на что-то надеясь. Но я твердой рукой взял ведро и стал выливать компот в клумбу.

— Не туда! — снова ударил кулаком воздух папа, пытаясь хотя бы возглавить процесс.

— Почему? — резонно спросил я.

Но папины удары кулаком слабели пропорционально количеству жидкости в ведре, и в конце он просто махнул рукой.

Я зашел в дом, решительностью движений подчеркивая, что сделал жестокое, но необходимое дело. Папа не хотел со мной разговаривать. Долго чесал себе шею и спину, бормоча: «Эх!», и, лишь уходя в спальню, обернулся и буркнул:

— Вы с сестрой так похожи. Та тоже…

И снова обреченно махнул рукой. Дети удались ему явно хуже, чем компот.

25 октября 2016 г.

Афганская женщина по традиции ест только то, что оставит ей после трапезы муж. Он ее может таким образом уморить голодом, если захочет. Но это с одной стороны. А с другой — любящий муж оставит ей лучшие кусочки, сделав из этого безобразия лайфхак и превратив его в акт заботы и любви.

Мы оба с папой любим пить чай из пакетиков.

Папе нельзя крепкий чай. Поэтому он, как кот со стола, таскает у меня из чашки заваренные чайные пакетики и заваривает их второй раз. Этим он достигает сразу двух целей: следит за здоровьем и, как ему кажется, экономит.

А я очень люблю крепкий чай. И каждое чаепитие превращается в акт любви пополам со здравым смыслом. Эдакий не существующий в природе баланс.

С одной стороны, папе нельзя крепкий чай, а я пью только такой. С другой — мне хочется, чтобы он выпил нормального чаю, а не бледно-лимонной водички. С третьей стороны, ему ничего другого и нельзя. А с четвертой — я теперь достигаю искусства заварки чая на грани, когда весь вкус и цвет не ушел в мой, но мне его пить еще можно, а папе уже не вредно.

В жизни столько смыслов, что даже смешно останавливаться на одном.

29 октября 2016 г.

По тому, как лают собаки во дворах, я понял, что в Крыму наступают холода. Собака в мороз лает с удовольствием, гулко, с особым эхом. Чуть помахивая хвостом, мол, не со злости лаю, а просто служба, просто облака пара из пасти с таким звуком летят.

На замерзшей утренней траве — иней.

Выйдешь во двор, дверная ручка жжет холодом, тапки в зимней спячке, будто и не твои, воздух в легкие войдет свежий, промороженный — пить можно. Ткнется мохнатый, теплый лоб тебе в руку, что, мол, встал — жрать давай, я тут на чашку каши себе нагавкал уже.

За ухо схватишь, и оно — теплое. Взвизгнет мохнатое чудовище от радости, тут же горячей пастью тебе руку прихватит.

Тихо по утрам. И только собачий лай, как перекличка, из двора во двор: «У нас мороз!» — «И у нас!» — «Я на посту!» — «И я!»

1 ноября 2016 г.

Папа у меня тонкий и нежный, как цветочек. Вот подснежник видели? Что-то вроде того, с детства и до сих пор, хотя ему уже семьдесят семь.

Папа, в отличие от меня, очень интеллигентный человек, по образованию авиаконструктор с кучей авторских свидетельств, и любовь к классической музыке мне привита именно им, когда он мне, подростку, платил по полтора рубля за то, что я ходил с ним на концерты симфонического оркестра. Потом он скрысятничал и с чисто интеллигентской бесчестностью заныкал мою долю: платить перестал, но я уже по привычке, угрюмо бурча, ходил с ним на концерты. А потом и бурчать перестал. Понравилось.

Однако папа, будучи нежным подснежником, вырос в послевоенной Караганде, со всеми вытекающими последствиями в виде нищеты и шпаны на улице. Поэтому я, будучи шпаной великовозрастной, когда мне надо на папу повлиять, вспоминаю, что когда-то был байкером и плохим парнем, и начинаю, подбоченясь, лихо чего-нибудь ему заливать. Папа, моргая своими огромными, как у верблюжонка, глазами, внимает мне в эти минуты. А потом, попадая под дурное влияние, начинает мне подражать. Мне кажется, еще немного, и я научу его курить и тырить пирожки в магазине.

3 ноября 2016 г.

Опять дети гору фантиков у папы перед воротами набросали. Постоянно крутятся здесь, по составу мусора легко определить возраст негодяев. Играют неподалеку.

Выбрал самого старшего, лет шести.

— Мужик, иди сюда.

— А? Вы меня зовете?

Подошел, с ним еще две девочки, чуть помладше.

— Это вы мне тут перед воротами сорите?

— Нет, это Паша! Он знает, что дедушка один, и нарочно, он вон там живет…

— Передайте ему, что еще раз намусорит здесь — и я его поймаю и съем.

Дети смотрят на меня с уважительным ужасом. В нашей с папой семье — корейские корни, а кто знает, что могут есть корейцы. Слухи ходят очень нехорошие. Наконец одна из девочек, та, что поменьше, осторожно спрашивает.

— А вы его порежете сперва, на куски?

— Нет, целиком. Посажу в свою большую кастрюлю и сварю.

Дети разбежались, не испуганно, но от греха подальше. И только младшая девочка все оглядывалась на меня, с восхищением. Не любит Пашу, наверное.

4 ноября 2016 г.

Собака Белка меня не слушается.

И мне это на самом деле нравится.

Может быть, это с точки зрения собаководства и неправильно, но мне, как всегда, наплевать. Мне гораздо интересней собака Белка как мыслящее, самостоятельное существо, а не прусский солдат.

Выпал снег поверх опавшей листвы, гуляю с ней ночью по пустым заснеженным улицам нашего поселка. Время идти домой — пролетает на полном скаку мимо наших ворот.

— Белка! Домой!

Не снижая темпа бега:

— А?

— Сука такая!

— Ну прям уж…

Короткими перебежками удаляется от меня. Все как всегда — это, мол, игра.

— Я не шучу, между прочим!

— Та шо вы говори-и-ите…

Валяется в свежем снегу, отфыркиваясь, увлеклась и не успела отскочить — поймал жадными руками за хвост и заднюю лапу.

— Ну, скотина, погоди у меня…

— Хи-хи! И что будет?

Что-что… Как всегда. Треплю овчарку за холку, будто хочу ее постирать в зимнем воздухе, страшно рыча.

Собака Белка бултыхается в моем кулаке, закатив глаза под лоб и затянув одну ноту, как акын, забывший слова: «Ах-м-м-м…» — ожидая, когда эта ритуальная казнь кончится.

— Паршивка, обезьяна, тварюга…

Тащу ее за шкирку в сторону дома, запихиваю в ворота.

— Больше без поводка не пущу!

— Ой, сам веришь в то, что сказал?

— Нет, конечно.

Довольно отфыркиваясь, трется мордой о дворовый диван, о свой коврик, о мои колени.

— Если б ты знал, какой это кайф валяться в белом снегу!

Смотрю на мохнатую, усыпанную снежной крошкой, улыбающуюся морду. И сам улыбаюсь. Хорошо все-таки, что она меня не слушается.

Что в послушании хорошего? Да и разве я сам знаю, как надо…

Когда-то, когда у папы случился ночью гипертонический криз и он даже не мог позвать на помощь, Белка разбудила маму и повела ее за собой, к отцу.

Она это забыла давно, а я помню. Я уважаю тебя, собака Белка.

5 ноября 2016 г.

Моя двоюродная сестра, восточная красавица Саша, живущая в соседнем городе, прислала нам с папой в честь новогодних праздников круг корейской кровяной колбасы.

Вы знаете, что это такое? Если меня не пустят в рай за чревоугодие, то я покажу полкруга этой колбасы, это будет смягчающим обстоятельством. Полкруга, потому что другую половину сжую по дороге в рай. А эту съест ангел.

Делать ее очень сложно и долго. Она состоит из белого риса, черной свиной крови и разных пахучих травок. Она упругая и разваристая одновременно. Ее можно съесть ведро, только никто вам не даст столько. Мы с папой три дня ходили вокруг этого подарка и пихали его друг другу. Дипломатическая война шла с переменным успехом, я ее понюхал, а папа даже отъел кусочек. Он у меня уже маленький.

И теперь каждое утро папа оставляет мне колбасу на столе, в кастрюльке с крышечкой и запиской «Съешь колбасу».

Я ставлю колбасу в холодильник, вернется папа с работы, поужинает.

Наутро колбаса опять на столе.

— Почему ты не ешь, сгниет же.

— Папа, ты же знаешь, я никогда ее не любил.

Это наглое вранье. Нельзя не любить корейскую кровяную колбасу. Даже посмотреть на нее хватает, чтобы разыгрался аппетит.

— А почему ты не ешь?

— Сам ешь, мне не хочется, я на работе хорошо пообедал.

И наконец этот день настал. Я открыл крышечку утром, чтобы посмотреть на колбасу, и забыл закрыть…

— Ты что! Как ты мог!

— Папа, я торопился.

— О горе мне, о ужас!

— Папа, ну это всего лишь колбаса…

Папа бессильно и отчаянно машет рукой в воздухе, как подросток-танкист, обнаруживший, что, пока он был в школе, родители стерли его аккаунт в «Ворлд оф танкс».

Кошка Котася подошла к нам, дескать, чего вы орете, лизнула пол и, подняв голову, ясно сказала: «Еще». Папа держит в руках пустую колбасную кожицу за хвостик, как сдохшую от голода мышь. Смотрит на Котасю.

— Папа, не надо ее обижать, она не соображает…

— Эх… странно, кошки не едят эту колбасу.

Это правда. Там рис и разные травки. Кошки не едят сильно пахучее. Я погладил Котасю по твердой, костяной от старости голове. Она потерлась о мою руку, сказав по-кошачьи «спасибо». Конечно, она ее съела. Пока мы пихали ее с папой друг другу, эта колбаса пропиталась нашей любовью.

Наша любовь друг к другу оказалась сильнее любви к корейской кровяной колбасе.

6 ноября 2016 г.

Сегодня была прелестная ночь — старая, еще мамина кошка Котася, впавшая в старческий маразм, начала орать. Просто так. По причине маразма.

Орала всю ночь, завывая, как вмурованный в стену черный кошак Эдгара По, а к утру свернулась клубочком и мирно заснула. Зато тут же проснулась собака Белка, которую в такой холод после дождя мое сентиментальное германское гражданство не могло оставить в конуре и запустило в дом. Проснулась и, обнаружив, что начинается рассвет, решила, что в ее службу входит немедленно разбудить германского гостя, чтобы он не пропустил такую крымскую красоту. Ну и справить нужду ей захотелось заодно.

Уснуть, когда в тебя тыкаются чем-то твердым и мокрым, пусть даже из лучших побуждений, практически невозможно. Наверное, поэтому ни одна женщина, даже с самым бездарным мужчиной, во время этого процесса не заснула.

В общем, ночью я не спал ни минуты.

Надо сказать, что сегодня мне предстоит стоматологическая, но все-таки операция, которую в Германии делать слишком дорого, а в Крыму еще туда-сюда. Пустяк, но под небольшим наркозом.

Не спав ночь, решил хоть кофе попить, перед тем как отправляться в клинику.

И тут проснулся цветок души моей и свет моих узких глаз, мой нежный папа. Он плохо слышит, потому кошачьи завывания для него раз плюнуть, а против собаки в доме он протестовал сразу, поэтому проснулся папа в прекрасном настроении. Однако продлилось оно недолго. Папа узнал, что я собираюсь ехать в клинику — о, ужас — на такси!

С точки зрения папы, переться по утреннему морозцу до остановки, ждать там переполненную маршрутку, которая ходит в тот дальний район раз в полчаса, после еще час трястись в дороге и стоять в пробках, а после разыскивать с картой в руках неизвестную мне клинику — прекрасная подготовка к операции и завершение бессонной ночи. А все остальное — безалаберное, чисто европейское транжирство. На все мои сперва спокойные аргументы он, пафосно простирая руку, кричал: «Я поеду вместе с тобой!» — намекая, что он готов разделить со мной все трудности дороги. Мне уже казалось, что он готов сесть на телефон, лишь бы я не вызывал такси.

И тут я взорвался. Я сказал, что у него, как у всех интеллигентов, есть только мозг и совсем нет души. Что легче у нашей кошки найти совесть, чем у него сердце. Что он — робот Вертер. А я — приемный сын. И что эти жалкие копейки, которые я сэкономлю, на которые в безалаберной Европе даже в метро не проедешь, будут сниться ему всю жизнь, если я помру под ножом. Надо сказать, что после сегодняшней ночи мои нервы были несколько взвинчены и, боюсь, я повысил голос несколько более допустимого для разговора с отцом почтительного сына, пусть даже приемного. Кроме того, по поводу возможного летального исхода я несколько драматизировал, помереть в ходе сегодняшней операции я мог бы если только от злости.

Потрясенный моим эмоциональным всплеском, папа, как и положено интеллигенту, испугался ответственности, напоследок, правда, заметив, что мы с сестрой одинаковые — то есть чуть упрямей осла, и ушел досыпать.

Я же сейчас пишу эти строчки и готовлюсь заварить себе кофе. В доме наконец воцарилась тишина.

Однако, вот увидите, ненадолго. Если я знаю своего отца, он во сне наберется сил (а уехать я еще не успею), и мне придется выслушать еще более весомые аргументы в пользу маршрутки, сказанные теперь убедительным, задушевным голосом, каким обычно разговаривают с роженицами и буйнопомешанными.

Ах, как жаль, что нет уже мамы. Вот бы она ему врезала! Тут бы и ее любимой кошке досталось, потому что меня она любила даже больше нее.

На самом деле все в порядке. Просто папе уже семьдесят семь, а Котасе семнадцать. А мне, блин, сорок три. Ни туда ни сюда.

7 ноября 2016 г.

С мамой и папой жили две кошки. Когда родители только приехали в Крым, им принесли с рынка светлого котенка. Девочку. Ее назвали Муся. Она хорошо ела и была веселой, однако вскоре вымахала в настоящего рыжего крысолова с холодным взглядом рыси и складывала серых длиннохвостых врагов величиной больше самой себя рядами на пороге подсобки. Мама не нарадовалась на такую охотницу, и были они по характеру чем-то схожи. Муся из-за своей хищной и одновременно сдержанной натуры быстро превратилась в Мусяку, самурайское имя ей подходило больше. Мусяка вскоре родила дочку Котасю.

Характер Котаси тоже соответствовал ее имени. Видимо, пошла она в своего кота-отца, а сильные, жесткие женщины часто выбирают себе в мужья мягких мужчин. Котася только и делала, что ластилась, мурчала и спала на мягких подушках, и даже мышей толком не ловила. Мама говорила: «Котася очень ласковая кошечка, а Мусиного взгляда даже ветеринар испугался». А папа говорил «да надоели они обе» и «эй, ну-ка пошла!». Котася и Мусяка не дружили, уж больно характеры были разные. Но Мусяка всегда отходила от чашки с едой, когда к ней подходила Котася, уступая пищу дочке: отношения отношениями, но этикет и положенные церемонии она всегда соблюдала. Недаром Мусяку не только любили, но и уважали.

Шло время, сыпал редкий крымский снег на крышу дома родителей, раскрывались первые весенние цветы в мамином огороде, лопались августовские арбузы во дворе, ветер подметал камни у входа в дом желтой сентябрьской метлой. И так восемнадцать раз подряд. И ничего не менялось. Но еще через одну весну ушла из дома мама. Навсегда. Вы знаете, дом с мамой и дом без нее — это два разных дома, хотя папа вел хозяйство исправно и так же говорил живности, живущей в нем: «Эй, ну-ка пошла!» А еще через год сошла с ума самурайская Муся. От старости, такое бывает. В свои девятнадцать кошачьих лет она все так же ловила мышей, как и раньше, оставаясь отличным охотником, но вдруг стала чудить — с детства приученная к лотку, стала ходить в туалет как попало. Впрочем, в этом прослеживалась некоторая систематичность, так что, может, это и не было сумасшествием, слишком прицельно она досаждала отцу. Могла сходить на обеденный стол, например. Или в раковину с посудой. Я думаю, она хотела что-то сказать, но так как русским языком не владела, вынужденно перешла сразу к радикальным мерам.

Папа у меня очень пожилой человек, и ведение домашнего хозяйства и так давалось ему непросто, а тут еще и дальняя родня приехала издалека к нему в гости. И в три голоса стала убеждать его, что, мол, пора Мусю усыпить. Папа не соглашался, но ситуация стала невыносимой, поэтому он повздыхал, помучился и однажды поддался уговорам родни, которая, посадив Мусяку в корзину, вынесла ее в крымский июньский лес. Муся сама выпрыгнула из корзины и тут же скрылась из глаз в листве и зелени. Как и мама, навсегда.

Я не могу осуждать за отца за бездействие. Да и трудно осуждать человека за решение тягот, которые, в общем, должен был решить ты, будь ты рядом. Меня рядом не было. Но горечь в душе осталась.

— Папа, — сказал я тогда, — а если ты сойдешь с ума, мне тоже тебя отнести в лес и отпустить?

Папа осознал. Но что сделано, то сделано. И конечно, я папу не понесу в лес, и он это знает, тем более что он не кот и мышами не прокормится. Да и какой из него охотник.

И теперь состарилась Котася. Нет, раковина, к счастью, пока не превратилась в кошачий туалет. Она просто носится по ночам по дому и истошно орет. Это классическое проявление кошачьей деменции, если что. Хорошо, папа плохо слышит и не просыпается; впрочем, и он иногда кричит из спальни: «Кошка, заткнись!» Я же не кричу. Кошка все равно не понимает. Не высыпаюсь молча.

А вчера сидели с отцом на веранде, разговаривали, и вдруг в углу из щели снова показалась робкая мордочка мышки, на этот раз маленькой. Поняв, что мы добрые, выбежала на середину комнаты. Мыши как дети, чуть что — обнаглеют. Мы с папой посмотрели на сидящую на диванчике Котасю. Котася посмотрела на нас. Потом на мышь. Потом опять на нас. Дескать, что сидите, не ловите? И опять прикрыла глаза.

— Дармоедка, — сказал папа.

Я погладил Котасю по твердой голове. Она беззвучно открыла рот.

— Не дармоедка, а просто — Котася на пенсии.

Мышь я поймаю сам. Бутылочкой, есть такой способ. И выпущу ее в лес. Вдруг там Мусяка бродит…

8 ноября 2016 г.

Это фантастика! В Симферополе, впервые со времен Хрущева, таки сделали дороги! Дошли руки у Путина!

Я знал в этом городе каждую расколдобину. Помню, девять лет назад, когда мои друзья, байкеры-немцы, собирались ехать в Крым на мотоциклах, я поднял их на смех — «колеса донесете на себе, если сможете ходить». А теперь — трассы не хуже, чем в Германии, даже на окраине города. Асфальт очень хорошего качества к тому же…

Я не знаю, кто там прав, кто виноват в этом конфликте с Крымом, мне, в общем, начхать. Буду рубить всех, кто полезет грабить папин дом, не дай бог. Помню Куприна, как в одной из его повестей солдата-татарина, плохо понимающего по-русски, довели до того, что он взял ружье наперевес и на все попытки своих товарищей и даже своего начальства его успокоить отвечал только одним словом: «Заколу!» Вот так чувствую себя примерно.

* * *

Папа, разогнав домработниц, вел хозяйство один.

Судя по тому, что у собаки Белки утратилось человеческое выражение лица, а кошка Котася потеряла индивидуальность и стала обычной кошкой, я понял, что приехал вовремя. Папа раздарил все мамины домашние цветы, и я как-то впервые почувствовал, что ее нет в доме. Голые окна, облупившиеся рамы…

Что остается от нас? Дети, наверное, дети только. Это, конечно, не мы, но все-таки.

* * *

Зашел в парикмахерскую обрезать кончики, девушка-подмастерье уставилась на меня, потом сказала «садитесь» и первобытно добавила: «Может, мне на вас сесть?»

Дики и прекрасны крымчанки, так было всегда. Сказал ей, что я в отношениях.

9 ноября 2016 г.

— Сколько вы с матерью вбивали мне в мозг, что я раздолбай, а это генетика!

— Да ничего подобного, что ты орешь, вот, вот этот листок!

— Там старые пароли, выкини его.

— Да ничего не старые, разбираешься ты тут…

— Папа! Я столько раз с пеной у рта орал, чтобы ты выписал себе новые пароли на листочек и положил под компьютер. Орал?

— Да ничего ты не орал, выдумываешь мне.

Папа забыл оплатить интернет, и его отключили. Мы уже все оплатили, но интернет, подключенный снова, требует логин и пароль. Папа их забыл.

— Это генетика. Ну почему у меня такие родители!

— Ничего не генетика, вот, вот эти пароли.

— Это старые пароли!

— Ну и что!

Эта история уже была год назад, и я, полночи просидев на телефоне с поставщиком интернета, снова добился виртуальной жизни для папы. Новые пароли и логин мы записали на бумажку. Бумажку папа потерял. Хотя он уверяет, что ее украла домработница вместе со стаканом изюма. Я помнил папин пароль наизусть и хотел записать его снова, но папа сказал: «Запишешь ты, знаю я…» — и забыл об этих мелочах. Ну и я тогда пароль забыл, мне больше всех надо, что ли…

— Ты понимаешь, что пароль — это ключ от дверей в твой дом, и ты его потерял!

— Вот, у меня есть пароль от почтового ящика, набери, может, подойдет…

— Папа, это другая дверь!

— Какая дверь? Выдумываешь тут. Пароль — он и есть пароль.

После часа упорной войны компьютер удалось обхитрить, и папа виртуально ожил. Вот тебе твоя любимая певица Лежнева — слушай. Вот тебе Ютуб с твоим балетом Эйфмана.

…Собака Белка забилась в будку, и ни звука. Собаки не любят, когда в доме орут. А мы с папой, убедившись, что Лежнева на месте, пьем принесенное мной пиво. Мой лучший собутыльник, если что.

10 ноября 2016 г.

У нас семья анархистов. Последние дни ухожу, когда только встает солнце, и прихожу, когда его уже нет. На анализы всю кровь выкачали, всю мочу отобрали. Печень здорова? — здорова, а почки? А больше у вас ничего не болит, мужчина? Знаем мы вас, приехали тут из своих Германий и хотят наших российских женщин. Таков порядок въезда иностранца в Россию, я ведь уже как восемнадцать лет гражданин ЕС.

Семья мне усиленно помогает.

Кошка орет до утра, собака ночью взломала дверь и сожрала все, что нашла в доме. На мои слабые угрозы сквозь сон, что я сейчас встану и устрою живодерню на дому, не реагировала, только помахивала хвостом, дескать, хозяин, я знаю, что ты бог и ты этого не сделаешь.

Папа в шесть утра полез распутывать телефонный шнур и ругался так, что я решил, что я не сын главного конструктора в прошлом, а пасынок грузчика с пивзавода. Причем папа ругался в дверь моей спальни специально, потому что, конечно, телефонный шнур запутал я и должен быть наказан. Кому же еще путать шнур?

Сегодня, с головной болью, снова чуть не проспав, намерзся в длиннющей очереди, выходящей на улицу, с удовольствием наполнил им все пробирки своей кристально чистой немецкой мочой и, вернувшись домой, от души задал всем жару за вчерашний концерт.

Котася, как самая умная, скрылась под диван — маразм маразмом, а жопа-то болит. Остальным прилетело по первое число.

Собака Белка, обнаглев с ночи, зашла в жилые комнаты уже уверенным шагом, но, увидев мое лицо, с визгом бросилась во двор. И правильно, мой тапок едва-едва не долетел до ее задницы.

Папа, стоически стерпев все упреки, узнал, что в нем нет ни капли жалости и он пережил свой стыд, и был назначен дежурным по кухне. Варит чего-то.

А я пойду за пивом. Я его честно наорал.

11 ноября 2016 г.

Насилие иногда творит чудеса. Такая тишина в доме! Папа тихий как мышь, Котася онемела, собаки не видел до сих пор.

Сегодня впервые за эту неделю отоспался.

Смотрю на ноябрьское солнце в окне, пью кофе и думаю, что все-таки должен быть другой путь…

12 ноября 2016 г.

Так интересно наблюдать, как я изменился за столько лет жизни в Германии. Вот уж не думал, что стал немцем не только по паспорту, всегда считал себя если не носителем российского менталитета, то уж точно удачно примазавшимся.

У меня, оказывается, каждая вещь на своем месте, я знаю, где она, это очень удобно. Нет, очки могут лежать на зеркале, например, но тогда там их место. И если мне нужно их снять, то я иду к зеркалу. С резинкой для волос то же самое. Прежде чем помыть голову или потрясти кудряшками, я кладу ее на полку в ванной. Всегда. И все. И никаких.

Сегодня протягиваю руку — полочки нет. Вселенная рухнула, сбой матрицы, когнитивный диссонанс. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. «Папа, где моя полочка?!» — «А я ее в туалете приспособил». Как это так? Это же полочка для ванной, она сломается в туалете! Это же логично, нечего тут фантазировать.

Когда очки нужны мне, я не задумываясь иду к зеркалу, а когда очки нужны папе — папа растерянно ходит по всему дому и зовет их. И это мой рациональный папа-конструктор. Сделал ему коробочки для очков и телефона, по всему дому развесил, чтобы далеко не ходил. Посидел за компьютером — положи очки в коробочку, вот она. Пришел из магазина, вот коробочка у входа, как раз под рукой, положи телефон туда, будешь уходить — протянешь руку, возьмешь. В результате в этих коробочках либо пусто, либо Котася спит. А папины очки снова шастают по дому где попало.

«Папа, отдай мне кухню полностью, будем питаться здоровее и экономней по времени». Не отдает. Боится. Вдруг теперь каждый витамин встанет строем. Это я-то, в походах с удовольствием пожирающий доширак! Но то поход…

Да, это мелочи. Желание просчитать жизнь на два шага вперед, структурировать все, доверие продавцам и чиновникам — откуда во мне вся эта херня? Надо бросать эти привычки. В России жизнь не просчитаешь. Тут импровизировать надо.

* * *

У меня железные нервы. У меня железные нервы. У меня…

Дело в том, что у папы в доме завелись земляные блохи. Это маленькие таракашки такие, которые кусаются так, что у вас потом красные волдыри по всему телу. Папа к ним как-то привык — или они к нему и почти его не кусают, а тут появилось свежее мясо в моем лице, и блохи стали жрать меня так, что я стал кричать по ночам не хуже Котаси.

Сегодня решили травить. Папе какой-то идиот сказал, что нужно протереть все гладкие поверхности уксусной эссенцией, но уксуса в доме нет. Собрался в магазин, но папа зубами вцепился в мою куртку — уксус есть, его не может не быть, а мне, раздолбаю, лишь бы деньги потратить.

Ищи, никчемный сын! Обыскал весь дом, ради папы пойдешь искать не знаю что не зная куда. Уксуса нет.

Но его не может не быть! Второй час лицезрею зад собственного отца, затянутый в синее трико, папа на четвереньках ищет уксус, может, он в кошачьей чашке? Ну раз его нигде нет, значит, он там, головой думай.

— Всё, папа, найдешь — ты мне шалабан, не найдешь — я тебе.

— Ладно.

С первого щелчка вышибет ум у старика.

Чувствую, кончится тем, что кто-то из нас сдаст другого в детский дом.

С шалабаном, однако, придется подождать. Папа уксус так и не нашел, но не сдался, будет искать. Видимо, всю жизнь. Блохам тоже придется подождать.

13 ноября 2016 г.

Пришел домой уставший, замерзший и злой, наварил отцу его любимой пшенной каши. Придет, думаю, после работы с холода, а тут его любимая горячая каша! Зажарил сала с луком, заправил.

Папа кричал два часа. Да зачем столько наварил, да он знает, где пшенка (копеечная пшенка!) дешевле. Это я еще сало с луком успел влить в кашу до его прихода, а то отдельный скандал был бы.

Каши, однако, поел. С удовольствием. То-то мне и радость. Хорошо ест, не отдам его в детский дом. И в интернат для трудных подростков не отдам. Он же меня когда-то не отдал. В зоопарк не отдам тоже. Все звери с ужасом разбегутся, на фиг.

Зато кошка Котася вроде бы перевоспиталась. Вот что значит — вовремя по жопе. Орет и бегает днем. Уже несколько ночей тишина. Переместилась для ночлега из спальни отца ко мне. Прям над головой теперь спит, на подоконнике, и иногда спускает хвост прямо мне на лицо. По ночам я слышу уютное кошачье причмокивание во сне. Ей, наверное, ее мама, кошка Мусяка, снится.

Скоро зима.

14 ноября 2016 г.

Что-то ушло.

Я сидел сегодня за столом в любимом симферопольском баре «Бочка Патрика», созданном моим давним приятелем Игорем в стиле пещеры хоббита, и даже фотография дьяка Кураева, присевшего в уголке бара с кружкой темного пива, прекрасно дополняет интерьер. Есть люди — люди, есть люди-орки и люди-эльфы, а есть хоббиты. Я вот, например, человек-орк. А вот интересно, покрыты ли ножки у отца Дмитрия густой жесткой шерстью? Мысль эта так развеселила меня, что я разом познакомился с двумя прекрасными людьми: один — жизнерадостный татарин, врач, а другой — настоящий суровый викинг из Москвы, восстанавливающий исторические постройки.

Но хотелось побыть одному, и, помахав новым приятелям, я отошел к своему столу, как всегда, наблюдать и думать. После прохаживался среди радостной, восхитительно свежей молодежи, улыбался в воздух, было славно — и все-таки я прямо кожей ощущал, что нечто ушло. Чего-то очень не хватало во всем этом — в музыке, в смехе и простой радости субботнего вечера.

Оно исчезло из Крыма, из Симферополя, каким я его знал, из атмосферы андеграунда, когда-то воплощенного в крымском клубе «Два капитана», куда часто меня, тогда юного и порой безденежного, пускали просто так, видимо, для интерьера.

Все было тем же самым — светлые лица хороших людей, девчачьи взвизги и взмахи длинных волос разного цвета, словно диковинные птицы, общающиеся смехом, распускающие время от времени свои плавные крылья и хвосты. Та же рок-н-ролльная музыка и даже пиво… Впрочем, я тогда совсем не пил пива.

Теперь же я сидел за кружкой темного, как мореный дуб, «Чешского льва», ковырял вилкой в тарелке жаренных с грибами мидий, улыбался и думал — что же ушло. Чего не хватает так явно и безвозвратно.

И вдруг понял. Я — ушел.

Все было тем же. И музыка, и клуб, и девушки были так же красивы. Крым как был, как и будет всегда, так же волшебен и легок.

Не хватало меня. За последние двадцать лет я стал уже трижды другим. И это хорошо. И безвозвратно.

15 ноября 2016 г.

Травим земляных блох в доме. Папа сказал, что, раз уксус так и не нашли, нечего новый покупать. Я достал другой яд, который вроде помог. Блох стало гораздо меньше. Но рано я радовался: старых протравили, теперь вылупились новые и мстят за старших.

Вчера была битва за дихлофос, папа утверждал, что знает, где он дешевый, в магазине на другом конце города, где-то в степи.

Я пытался брать харизмой, но что моя харизма по сравнению с папиной жадностью. И тогда, помня, что с человеком надо говорить на его языке, я произвел математический расчет, доказав, что траты на дорогу покроют разницу в ценах. Однако папа ждал этого приема и произвел долгожданный удар: «А у меня удостоверение!» Сегодня уже в середине дня папа вернулся торжествующий, дихлофос в степи оказался на одиннадцать рублей дешевле, чем в соседнем магазине. Как мало нужно человеку, чтобы почувствовать себя Бэтменом.

Когда среди ночи я услышал, что в доме завелось привидение пеликана, от жадности решившего проглотить разом все, что набрало в клюв, то, естественно, встал и наступил в теплое и сырое. Это был крик убиваемой чайки, вопль, полный отчаяния и безысходной тоски. Кошка Котася, видать, нанюхалась дешевого дихлофоса и громко наблевала мне в тапок.

Мерзавка, хихикая, убежала, а я пошел мыться. Потом полночи думал о веселых вещах, о раке желудка, разрушенной печени и во сколько станет визит к ветеринару с выворачиванием кошки наизнанку. Утром обнаружил, что Котася проникла в мусорное ведро и нажралась куриных костей.

Я тебя, блин, поймаю, выверну, будешь кишками наружу ходить, тварь неблагодарная.

Собака Белка в связи с похолоданием каждый вечер просится домой. Захлопываю дверь перед ее носом, тебя только здесь не хватало, и делаю вид, что собаки у нас нет. И нечего смотреть на меня через стекло глазами голодной бродяжки, мы, люди, так и с совестью поступаем.

17 ноября 2016 г.

Когда папа на меня кричит сквозь шляпу и очки, он похож на итальянского мафиозо на пенсии, у которого сын наркоман и гомик.

— Папа, не кричи на меня, я не мальчишка уже, чтоб на меня так кричать.

— Я тебе говорил, что собака свинину не ест? Говорил?

— Ну я перепутал, господи, речь о 35 рублях…

— Вот! Доверил ему хозяйство! Я знал, что этим кончится.

Папа надевает пальто и ботинки и собирается в мясной отдел. Возвращать кости с кожей. Собака Белка питается супом из субпродуктов, только я замечтался о птичках и купил пару кило не говяжьих костей, а свиных…

— Куда ты собрался?

— Пойду поменяю.

— Папа, не позорься.

— Ай, замолчи. Молчи лучше!

Ушел.

Сижу, варю картошку с лавровым листом, и мне кажется, что, если папе сейчас свиной пакетик кишок на говяжий не поменяют, он вернется и меня им по голове отдубасит…

* * *

Уф, кости на рынке папе поменяли. Людям торговать надо, а не разыгрывать греческую трагедию на глазах у других покупателей. Папа же чувствует себя победителем. Торжествующе потрясает пакетом, как Хрущев кукурузным початком. Местным продавцам папа знаком, и они знают, что с ним лучше не связываться.

И вот так — каждый день.

18 ноября 2016 г.

Домашние животные — это, как известно, обязанность, напряги, потраченное время и лишние расходы. Однако если у вас частный дом, то вы уже попали, и у вас есть только один выбор — держать дома кошку или мышей. Если вы не заведете дворовую собаку, у вас могут завестись воры, а они в содержании куда дороже.

Животных надо не только кормить, убирать за ними и выгуливать, но также выглаживать. Более идиотского занятия и представить себе нельзя, людям положено гладить исключительно друг друга, да и то зная время и место. Кошка же может просто подойти к вам и потребовать, чтобы ее выгладили. Собака может без спроса вытереть слюнявую морду о вас сама. Бытовое насилие, в общем.

— Ах, ах, погладь меня!

— На.

Я вожу рукой по ее мохнатому затылку.

— Ах, ах, как приятно, а теперь по спине!

— На.

— А теперь, молодой хозяин, присядь на корточки, а я тебе пока джинсы обслюнявлю.

От серебристых следов слюны на моих штанах попахивает тухлятиной — собаки зубы не чистят. Кто мне скажет, почему от овчарок так сильно пахнет? Причем отовсюду — из пасти, из ушей, от шерсти несет. А я не волк. И не овца. Почему же я вынужден гладить вот это вот всё пахучее?

Собака Белка на радостях с размаху бьет меня тяжелой головой в пах.

— Ох…

Приседаю. Мне больно и противно. У Белки пароксизм радости, уперся в нее руками, а она дергается, как балаганный Петрушка.

— Ура! Ура! Ты присел!

Внезапно у Белки зачесалось под хвостом, и она, резко прервав излияния преданности, запускает морду себе под хвост и кого-то там ловит.

— Минуточку, ты не уходи, я щас…

Собираюсь встать.

— Нет!!! Ты куда?!

— Все-таки что ж от тебя так воня…

Собака Белка вытаскивает морду из-под хвоста и доверчиво засовывает мне ее в рот. Мыча от омерзения, ношусь по дому, вытянув руки, в поисках зубного эликсира. Ну откуда он у папы, у него зубов-то нет… Полощу рот водкой. Удовольствие среднее. Теперь, если познакомлюсь с девушкой, первым делом буду спрашивать — собака у тебя есть?

А водка?

19 ноября 2016 г.

Папино здоровье, поизносившееся за последние месяцы, я привел в порядок с помощью немецкого креатина, проконсультировавшись с Эрнестом Кацевом, замом главврача в крупнейшей баварской клинике и по совместительству моим школьным другом. И откачал я его, надо сказать, довольно опрометчиво. После месячного курса папа ходит бодр и свиреп, рычит, как молодой лев, в нем проснулась тяга к экспансии. Женить, срочно женить.

Надо сказать, что ни один дебошир на дискотеке, когда я работал вышибалой, не выносил мне мозги так, как родной отец. Все, что я ни делаю, — плохо и неразумно.

Суп жирный, а каша сухая — он такое, между завтраком, обедом и ужином, не ест.

Очки он опять потерял, не иначе как потому, что я где-то на них наступил и выбросил потихоньку. Зачем я выкинул ломтик лимона? В кофе клал? И что, лимон после этого перестал быть лимоном? Дай сюда, теперь я с ним чаю попью.

Куда я поехал на ночь глядя? Опять к проституткам? Ох, ты догуляешься. А кстати, сколько стоит?

— Папа, какие проститутки, я еду посидеть с друзьями за кофейком, картинку сменить…

— Что? С мужиками одними? Ты вообще жениться думаешь или нет?

Из моих друзей он уважает только художника Витю Бабанина. Витя ему настоящую бескозырку подарил, с ленточками, и этого папа просто так забыть не может.

* * *

Собака Белка, в общем, неплохо живет. Всегда свежий воздух, орет на прохожих, а они на нее нет. Главная проблема домашних животных — куда и когда справить нужду — решена ею довольно просто — ходит за дом. Дядя Макс уберет. Пожрать — Виктор Васильевич варит ей вкусную похлебку. Ее задача — просто быть.

Во дворе частного дома должна быть крупная собака, и пофиг, что она трусливая и боится даже мышей, — это парадные войска. Что-то вроде швейцарцев у резиденции римского папы. Толку с них ноль, но главное — шапки. Белка красивая собака. Даже страшная, но если со страху заорешь — убежит ко мне: спаси, спаси меня, раз уж кормишь.

Вчера, уже ночью, снова удрала через незапертую калитку бегать по улице. Пока я, нацепив халат, несся ее искать в темноту, оттуда уже раздался звук автомобильной сигнализации (двор собаке Белке примелькался, и овчарка стала любопытна, как кошка) и хриплый, отчаянный крик: «Пошла отсюда!» Из темноты послышался панический перестук когтей по асфальту: девочке нахамили, напугали, и она бежала скорее домой, под наше с папой теплое крылышко.

* * *

Дотащил мешок дармовых рогатых голов до дома. На зимний прокорм собаке Белке. Папа их выклянчил бесплатно, я думал, со стыда сгорю. Когда этот цирк начался, я отошел в сторону — это не мой мальчик.

Тогда папа стал кричать на весь рынок: «Максим! Куда ты ушел! Иди скорей сюда, нам головы бесплатно отдали!» Радостный еще такой.

Со злости вместе с головами разрубил собачий коврик и ведро.

Зашел в дом, а папа вышел во двор. Сижу, как нашкодивший кот.

Вот уже слышу начало вечерней арии: «На фига ж мне такие помощники нужны!»

Все. Папа теперь сделает мой день.

20 ноября 2016 г.

Дорубливал коровьи головы. Сперва пополам, промеж рог, потом на четвертинки. Чувствовал себя маньяком и солдатом. Ничего личного, брат корова.

Собака Белка крутилась вокруг, в следующий раз привяжу, не то будет одной расколотой головой больше.

— Уйди, дура!

— Я только немножко, чуть-чуть…

— По башке ведь топором получишь.

— Мозги! Я чувствую, там есть мозги. Точно тебе говорю, а, вот они!

— Пошла вон!

— Сам пошел! Чавк-чавк-чавк…

Купил ей новый коврик во двор. Чтоб жопу не морозила о бетон. Постелил. «Иди, пробуй, ложись». Легла, с удовольствием перевернулась на спину и больно укусила меня за ногу. Да, овчарки официально признаны самой умными собаками среди всех пород. Но они такие — собаки-собаки. Не люди.

Кошка Котася клянчила говяжьи обрезки, пока я готовил поджарку. Я не делился. Во-первых, кто-то опять орал всю ночь, бегая по дому от кого-то невидимого, а во-вторых, было некогда. Тогда она демонстративно подошла к моей сумке и задрала хвост. От такой наглости я даже не успел ничего предпринять. Только выпучил глаза и возмущенно забормотал: «Ты… что… собираешься делать?» Струйка оросила мои вещи, и Котася галопом умчалась. Потом я, бросив говядину, ходил с разделочным ножом по дому и рассказывал ей, что я с ней сделаю, если найду. Котася куда-то спряталась — опыт. Вернулся к сковородке. Застучал ножом о доску.

— Немножка мне-е-е!

По последним данным кошачьей академии, память человеков хранит информацию не дольше трех минут. Потом можно больше не прятаться. Данные ошибочны, но Котасина вера в это настолько трогательна… Она снова крутится под ногами и пытается заглянуть мне в глаза.

— Мне не нужно мяса, я просто хочу узнать, есть ли у вас совесть?

— А у тебя она есть?

— Есть, дай мне немножко мя-я-яса…

Сую ей ворох салфеток под нос, которыми мыл свою сумку.

— Кто это сделал? Нюхай!

— Фу-фу, какая гадость, зачем былое ворошить…

Помыл руки, брызнул ей на мохнатую морду.

— Фи, какие манеры. Вы не быдло случайно?

— На, мерзавка, жри.

Неспешно подходит к чашке. Брезгливо нюхает.

— Что это такое, бр-р-р, говядина, грубая пища.

— Не хочешь, я Белке отдам.

— Нет, позвольте, ладно, только из хорошего отношения к вам.

В дверной проем, роняя занавеску, просовывается с улицы собачья морда.

— А? Что? Здесь мясо дают?

— Пошла вон с моей кухни!

— Я всего лишь услышала свое имя, вам нужна помощь?

— Вон! Все вон! На фиг с пляжа!

Допек меня сегодня этот зоопарк. Хорошо еще, что у папы рыбки в аквариуме передохли.

21 ноября 2016 г.

Мой папа — это, наверное, единственный человек, которого я не могу рассмешить.

У него последнее время постоянно мрачное настроение. Посмеялся он только один раз, да и то слегка, когда я его поймал за написанием жалобы на меня сестре. «Ах ты, — говорю, — не мужик! Думал, мы друзья, а ты, оказывается…» Вот тогда он виновато похихикал.

Еще он смеется, когда вспоминает, как они студентами в общежитии жили. Но я уже эти истории столько раз слышал, что мне не смешно, а притворяться я не умею.

Отец всегда был не то чтобы весельчак, но посмеяться любил. Надо искать ключи, может, отопру его куда-то исчезнувший юмор.

22 ноября 2016 г.

Бью деревянным молотком по столу. Именем сената и народа нашего дома кошка Котася сегодня осуждена ночевать во дворе. Невзирая на осень. Двор крытый, купил ей теплый кошачий домик. Приговор обжалованию не подлежит. Причина? Опять начала мяукать по ночам. Десятый день несколько раз просыпаюсь за ночь, пока она играет в индейцев. Лучше б мышей ловила. По-моему, это даже интересней, чем просто бегать в темноте и орать.

* * *

Мало мне Котасиных ночных концертов, теперь еще прибавилась тайна собачьих куч. Я знал, я знал, что по всем законам физики, термодинамики и пищеварения это невозможно! К гадалке не ходи. Не может одна средних размеров овчарка, которая из-за теплой погоды съедает за день всего полкотелка супа, наваливать каждый день по три кучи дерьма и даже не худеть при этом. Вчера ездил с друзьями в лес и вернулся домой к полудню, пошел убирать двор на два часа раньше, чем обычно. Взял целлофановые пакеты и зашел на задний дворик.

Та-дам-м-м!

Я застал там сидящего орлом здоровенного соседского пса, который, видимо, решил, что тут общественная уборная, и, дабы не осквернять свой двор, навострился носить свое добро к соседям, через невысокий забор. А чего, дядя Макс добрый, он за всеми убирает. Причем, гад, явно знал, что делает что-то не то, поскольку, увидев мое лицо и, возможно, национальность, с визгом скачками понесся домой. Но, в два прыжка прибыв на место преступления, я ухватил его недавние внутренности и с криком «получи, фашист, гранату!» запустил ему в спину. Попал, кстати.

Оказавшись в своем дворе, негодяй осмелел и, развернувшись, начал на меня возмущенно выть. Тогда в него полетели и Белкины подарки. В этот раз он увернулся, но это уже не имело значения. Выйдет его хозяин, увидит, что он весь двор загадил. Мало небось не покажется. А кидаться говном я умею. Чай, треть жизни в соцсетях.

23 ноября 2016 г.

Папа всегда был очень легким человеком. Мне все время казалось, что он где-то не здесь частью своей души. И там, где он не здесь, — очень хорошо, светло и всегда играет тихая музыка. Он был прекрасный конструктор, у него семь авторских свидетельств. Способ, которым в землю закладывается грунт вместо выбранного угля, чтобы она не просаживалась, придумал мой папа. Когда-то он успешно применялся в шахтерской Караганде, не знаю, применяется ли сейчас. Папа за это получил маленький значок, красивую бумажку и сколько-то десятков рублей, но он не обиделся, папа изобретал легко, вполруки, словно мимоходом.

Папа любил пошутить, поискрить, ко всему относился будто немного понарошку. И еще совсем недавно так было.

Сейчас уже трудно в это поверить.

За все последнее время он улыбнулся всего несколько раз. За месяц до моего приезда папа перенес еще один микроинсульт. Но врач сказал, совсем микро. Не трогать, само, может быть, рассосется. А вот поди ж ты.

Для того чтобы расслабиться, папе нужно почувствовать себя виноватым, иначе он в стрессе и виноватит всех вокруг.

Парадокс, но мне, сыну, приходится его строжить и упрекать в диктаторской форме, папа тогда молодеет на пару десятков лет, приходит в задумчивое, мечтательное состояние, которого хватает иногда даже на пару часов. Потом брови снова хмурятся, тревожность растет, движения его становятся нервны и резки, а разговаривать он начинает только криком.

Мы продолжаем войну с блохами, старых убили, молодых потравили, но остались еще те, что были куколками. Война поколений. Папа уехал за новым химическим оружием, снова на другой конец города, где неодихлофос дешевле. Если по дороге какой-нибудь болтик найдет, будет вообще счастлив. Меня не взял, чему я, грешным делом, уже обрадовался.

У меня есть несколько часов тишины и покоя.

Пока папы нет, отремонтировал ему замок на куртке, почистил обувь. Думаю, может, на очки резинку повесить, чтобы не терял. Столько времени на поиски уходит.

И подумал, что надо обязательно завести детей. Когда человек становится в жизни не нужным никому и ему ничего уже от жизни не нужно, у него остаются только они. А пока человек любим и ему есть кого любить самому — ничего еще не пропало и смерти нет.

* * *

Отец очень любит оперную музыку. В результате включает ее на полную мощность, под нее копается в доме, ест и даже спит.

Мама решала эту проблему по-рабоче-крестьянски: «Витя! Выруби этот нудёж, голова болит!» Папа расстраивался, чувствовал себя непонятым в лучшем и скрепя сердце делал тише, и только после очередного крика мамы сокрушенно выключал совсем.

Я же, немного подумав, говорю вкрадчиво: «Видишь ли, папа, нельзя жить двадцать четыре часа в музыке…» Папа сразу впадает в транс и тут же выключает, не теряя настроения.

Оборудовал ему компьютерный уголок. Выкинул стульчак без спинки, поставил удобное кресло. Навел немецкий порядок на столе, карандаши в карандашнице, записная книжка сложена в уголке, пароли под днищем ноутбука.

Папа приходит из магазина.

— Чего? На фига это надо?!

— Папа, ну так удобней.

— Кому удобней? Мне неудобно.

— Ты сядь, попробуй.

— Не буду. Устроил тут!

Я по-восточному коварен.

— Папа! Ты за кресло деньги платил? Тридцать лет назад?

— Ну платил.

— Так почему ты на нем не сидишь? Деньги на ветер, получается.

Папа неуверенно мнется. Думает.

— Та отстань, нам это кресло родители мамы подарили…

— Так пусть без толку пропадает теперь? На нем Котася спит — не жирно ли?

— Котасю я гоняю… а карандаши зачем мои трогал, стакан тут еще какой-то…

— Карандаши валяются как попало, рукой махнул, карандаш упал — грифелю капут, что делать?

— Новый куплю.

— Новый? Ты знаешь, сколько сейчас стоят карандаши? Богатый ты стал, я вижу.

Папа о чем-то догадывается, но сражен моей логикой. Ходит по дому, но уже не такой мрачный. Садится за компьютер, вздыхает.

— Ну что, удобно?

— Та не знаю я. Нормально.

Потом, пожевав губами, обиженно добавляет:

— Ну тебя на фиг. Тебя если бы судили, никогда бы не сел — с твоим языком.

Папа очень любит оперную певицу Юлию Лежневу. Когда он начинает плохо себя вести, мой убойный аргумент: «Все! Встречу Юлю на какой-нибудь творческой тусовке — я ей расскажу, что ты ходишь по двору босиком и материшься как сапожник. Я все ей расскажу, лопнуло мое терпение».

Папа моргает глазами.

— Кто матерился? Когда? Я сегодня с утра не матерился.

Надевает новые тапки и начинает передо мной маршировать.

— Максим, ты знаешь, ты это, встретишь — женись на ней. Она хорошая.

24 ноября 2016 г.

Немилосердно ржу второй час.

— Да что ж это такое, одно и то же в газетах пишут, я это вчера читал!

— Папа, это вчерашняя газета.

25 ноября 2016 г.

Я разговариваю с животными. Они меня понимают. Можно смеяться, но Котася почти перестала орать по ночам и, что еще важнее, совсем перестала портить мне вещи. Правда, я не знаю, может быть, пониманию способствовал крепкий шлепок под зад, когда весь этот балованный анархией зоопарк меня таки довел, но факт есть факт. Теперь, наоборот, спит в моей комнате, ходит за мной и сворачивается в клубок на моей куртке. Или джинсах. Вчера поймал на своем полотенце, которое забыл на столе.

Все это крайне негигиенично, но, как немец, я стараюсь быть толерантным и терпимым к чужим культурам. Мокрое в доме оставлять нельзя, еще мама говорила, что Котася любит туда добавить сырости. Постирал сейчас свой синий домашний халат, повесил на батарею. Поговорил с Котасей. Показал ей на халат и сказал:

— Я тебя очень прошу, на мой халат не покушайся, мне будет холодно без него.

Посмотрела на меня внимательно, поняла. Жопа-то не железная.

* * *

А тут еще одно чудо подоспело. Я уже говорил, что Котася никогда не ловила мышей. Все свои почти два десятка лет. Правда, семейная легенда хранит предание, как однажды посреди комнаты нашли задушенную мышь. Но то ли эта мышь сама, устав ждать естественной смерти в виде кошачьих зубов, сдохла от старости, не то Мусяка, легендарный охотник на крыс с холодным взглядом рыси, в то время еще бывшая с нами, и сделала за нее эту работу, — об этом история и папа умалчивают.

Все двадцать лет Котася была дармоедкой. Мама рассказывала, что Мусяка была хорошей мамой и, заботясь о будущем своей дочери, с детства приносила ей со двора то придавленную птичку, то мышь, но Котася была к этим игрушкам абсолютно индифферентна. Жутко ленивая, шугливая, эгоистичная.

Это вам не самурай Мусяка. Она однажды прыгнула мне на рукав тулупа, когда я натянул его шерстью навыворот и, подкараулив, наскочил на маму, чтобы напугать. В нашей семье были приняты изысканные шутки. Мусяка намертво вцепилась когтями и зубами в толстую овчину, защищая свою хохочущую хозяйку. Мама тогда растрогалась до слез и хотела ее погладить, но строгая Мусяка хлопнула лапой и ее по руке, правда, уже без когтей — нечего, мол, смеяться над этим идиотизмом, устроили в приличном доме бог знает что.

Так прошло двадцать лет. Мусяки уже год как нет, и, возможно, она должна была уйти именно так — не обманом лечь под вкрадчивый укол ветеринарного врача, а самостоятельно выпрыгнуть из корзинки и навсегда скрыться в зарослях.

Котася же всегда была девочка-девочка, безмозглое, ленивое гламурье, стерилизованное еще в юности, иначе уже бы давно с кучей айфонов ходила. Когда я вернулся в наш дом, она отнеслась ко мне сперва несколько недоверчиво, но вскоре стала ходить за мной по пятам и все время требовать ласки. Гладить кошек я терпеть не могу, но ведь я тоже самурай, как незабвенная Мусяка. Положено кошку гладить — гладил. Мыл руки после. В остальном Котася не менялась.

Так же как все двадцать лет, на ходящих уже пешком по дому мышей даже как на игрушку не смотрела — у мышей своя жизнь, у нее своя. Однажды я не выдержал и, увидев, как наглая серая тварь спокойно вышла на середину кухни, ухватил спокойно наблюдавшую за всем этим безобразием Котасю за бок и кинул ее прямо в мышь. Не знаю, кто испугался больше тогда, кошка или она, возмущенно прыснули обе в разные стороны. И тогда я стал каждый сеанс кошачьего массажа сопровождать назидательной беседой. Вот, мол, сам я мышей боюсь, дядя Макс для этого не приспособлен, будет за мышами прыгать — все челюсти растеряет. Капканы отец покупать не дает, потому что старые он потерял, а значит, они где-то точно есть, и выходит, некому нас защитить от серого врага. Ты уж давай, Котася, не будь дармоедкой. Так же нельзя, каждый должен приносить посильную долю в дом. Я вот тоже не хочу тебя сейчас гладить, но глажу же…

И когда она час назад, перевернув чашку, замерла под стулом с первой в жизни пойманной мышью в зубах, рыча торжествующе и свирепо, я понял, что произошло чудо. Животные все понимают, я это всегда знал, но чтобы так…

С одной стороны — уговорил старую кошку мышей ловить, подумаешь. А с другой — чудо.

Обыкновенное чудо. Ничего необычного.

26 ноября 2016 г.

Дома крик, война, выпученные глаза и топанье ногами в тапочках (спасибо Юле Лежневой). Я купил одну лишнюю булочку, это раз. Срезаю кожуру с картошки слишком толсто, это два. Вылил куриный жир пятидневной давности, который папа подмешивал собаке Белке в кашу, невзирая на то что у нее аллергия на курицу (два дня назад был скандал по поводу того, что я дал ей шейку от цыпленка, — опять волдыри будут, по миру пойдем, всю жизнь на ветеринаров работать будем), куриный жир, однако, за курицу не считается.

Котасе пахучую рыбную палочку купил за целых двадцать рублей, она мне вчера полмышки оставила, надо же спасибо сказать. Я мокрый трупик есть не стал, и Котася его тут же удивленно срубала сама, но главное — порыв.

Хорошо, что палочку легко спрятать. А то бы меня папа вместе с ней проглотил, не разжевав.

27 ноября 2016 г.

Собака Белка строит из себя дракона перед мелкими уличными собачками. Те от нее — врассыпную. Но вчера один терьерчик вдруг пригласил ее поиграть. У него прямо над головой — оскаленная, подрагивающая губой волчья морда, а он — ни капли страха, разулыбался, бьет лапами по земле: дескать, да ладно, лучше догони меня. Я так понял, Белка ему как женщина понравилась.

Овчарка закрыла рот и трусливо полезла мне под ноги, от греха подальше. Типа, псих какой-то.

А я вдруг понял, что зло и понт совсем не умеют играть. И очень боятся юмора, игры и счастья других.

* * *

Папе я оставил вчерашние пирожки. Зато нашел в шкафу древнее печенье. Вот и хорошо, вот и завтрак. Вышел, хрустя им, во двор.

— Ах, какое утро! Хозяин, смотри, какое утро! Пойдем гулять, я порву всех в твою честь.

— Отстань, после вчерашнего я тебя не уважаю как личность.

— Хи-хи-хи, да перестань, сегодня новый день!

Собака Белка крутится волчком и обтирается об меня мордой.

— Уйди, я тебе вытиралка, что ли.

— Дай мне печеньку, ну да-а-ай!

— Трусов не угощаем. Я тебе дом доверил, а ты мышей боишься.

— Где мышь? Покажи мне эту мышь, и я ее порву! Смотри, невидимый мужик — гав-гав-гав!

— Очень страшно.

— Да! Вот, смотри, я еще передними лапами на приступок встану и буду грозно смотреть на улицу — никто не подойдет. Дай мне печеньку, ну да-а-ай!

— Я ее терьерчику отдам. Вот он — настоящий пес.

— А я?

— А ты декоративная собачка. Брехло пустое.

— Ах так? А ты сам!

— Что? Я тебе велю идти отсюда.

Собака Белка, поняв, что я не в духе, смущенно лезет в будку.

Осматриваю ее жилье. Теплое, хорошее. Красивое со стороны — избушка такая. На курьих ножках.

— Ладно, выходи.

— Не выйду, раз со мной так.

— А печеньку?

Из будки появляется мохнатая морда, с выражением лица Тома Круза в «Последнем самурае» — дай мне, не то я умру.

Отдал ей утреннее печенье. Хруп-хруп-хруп. Вздохнул: не сходил вчера в магазин, жрать дома нечего. Что требовать от собаки. Тут люди, и те лажают.

* * *

— Ты взрослый мужик, а ведешь себя как пятиклассник! Зачем ты купил столько сдобы?

— Папа, ну я хочу попробовать.

— Вот пока все не сожрешь, не встанешь из-за стола! Отправил его в магазин за хлебом — он принес пакет пирожных!

— Это не пирожные, эта булочка с чесноком, эта с яблоками…

— На фига! Мужику пятый десяток, набрал сладостей вместо еды!

— Тебе еды мало? Вон щи, вон мясо…

— Так на фига еще сдоба! Ты должен был принести только хлеба и молока! Все! Пойдешь в магазин, я тебе сам деньги буду выдавать.

— Знаешь что, я все помню — ты в моем возрасте с самолетиком купаться ходил…

И папа замолчал. Как хорошо иногда дать сдачи.

28 ноября 2016 г.

Любой тяжелый день можно исправить, если в магазине есть мороженое, а дома папа. И мы сейчас будем смотреть тыкверовского «Парфюмера». Представляю уже, как папа офигеет от такого кино, и одно это наполняет меня радостью до краев. У нас есть чистый дом, во дворе лохматая собака, в доме кошка — славный охотник на мышей, в телевизоре «Парфюмер», а в руках — мороженое.

Я построил этот мир, посмотрел на дело рук своих и сказал, что это хорошо.

29 ноября 2016 г.

Пытаюсь исправить папе настроение ежедневным просмотром хорошего кино. Папа сам в чем-то артист, в молодости играл в народном театре и имел успех. Наша рабоче-крестьянская мама смотрела на его роман с Мельпоменой сквозь пальцы, пока однажды не поймала его на репетиции сидящим на раскладушке в одних семейных трусах. Так творческой карьере папы был положен конец, и все его попытки заговорить о высоком искусстве обрывались напоминанием, как он у всего города на глазах в одном исподнем чуть не щегольнул.

«Парфюмер» Тыквера прошел на ура, я очень старался, стучал пальцами по столу, как по забытому пианино: «Смотри, папа, он составляет гамму из запахов, он хочет взять аккорд, одни и те же законы везде — в музыке, живописи, запахах!» Папа проникся и, вставая с дивана, сказал: «Вот это фильм!» И счастливый ушел спать.

Но вот германовский «Трудно быть богом» — один из самых любимых моих фильмов — у папы не пошел, невзирая даже на мои восторженные комментарии и дружбу с Георгием Пицхелаури, одним из актеров фильма.

«Папа! — кричал я. — Ты представляешь, Герман эту сцену длиной в полторы минуты снимал три дня!» Папа уважительно качал головой. «Смотри, а Ярмольника он взял на эту роль после этой фразы на пробах! „Я не могу этого сделать“, — гениально же сказал, ну правда!» Папа удовлетворенно хмыкал.

Но фильм ему не понравился. «Они что, в уборной его утопили, что ли? Непонятно ничего, одна грязь, теснота и дождь». — «Папа! Посмотри, как Ярмольник идет ко дворцу, спина какая, посмотришь, и все ясно — вот вспомни себя, холодное утро, слякоть, на работу, сын балбес, а тут еще с собакой гулять надо…» — «Да чего ты опять начинаешь!» — «Да не о том я…»

И ни в какую.

Я расстроился. Вспомнил, как смотрел этот фильм на встрече киноклуба в Гамбурге и оказался единственным, кто пришел в восторг. Меня тогда заклевали и заплевали, а я не стал спорить и только скромно сказал: «Никто нас с Германом не понимает…»

Ничего-ничего. Еще папу поукрощаю немного, будет копытом землю рыть. Я тут придумал, мы с ним сценки будем разыгрывать из кино.

Глядишь, и я чему-нибудь подучусь, а то смотрю на себя в кадре — гей-гопник какой-то.

* * *

Котася снова на кухне, сидит в засаде. Не нарадуюсь. Сегодня даже дал ей хвостик от селедки, что вообще-то не очень хорошо, мы переболели мочекаменной, рыбы нам нельзя. Но Котася очень любит рыбу. Папа любит пшенную кашу. Собака Белка любит все. Я уже взрослый человек, проживший и испытавший немало. В моей жизни было много любви, было и есть. Поэтому завтра я сварю папе пшенки, Котасе рыбы больше не дам, а Белка с удовольствием доест за всеми.

1 декабря 2016 г.

Все, кто думает, что у нас с тут с папой райские кущи и идиллия, сильно ошибается. Начать хотя бы с утра. Выслушав очередной гневный монолог, какой я плохой сын, еще не проспавшись, я иду за дом убирать за собакой.

Папа подходил к этому делу по-советски, у него было специальное ведро, лопата и даже кочерга.

Я же использую более усовершенствованную германскую технологию «два целлофановых пакетика». Но романтичного в этом тоже не много.

Папа, увидев преимущество нового метода, целый день ходил задумчивый и просветленный. Лампочка Ильича не производила такого эффекта на темных крестьян. Быстро, просто, и лопату марать не надо. Правда, есть расход на пакетики, но это единственный недостаток данной системы в папиных глазах. Он робко предложил проект «Вечный пакетик», то есть пакеты мыть и использовать заново, но я с карандашом в руке доказал, что расход на моющие средства и горячую воду перекроет выгоду от этого, несомненно, интересного рационализаторского предложения.

2 декабря 2016 г.

Папа доработал последний месяц. Ибо всё: его походы на работу, пусть даже всего на несколько часов в день, пусть и недалеко, и по хорошей пешеходной дороге, стали ему трудны. Координация его что-то значительно расстроилась. Я как мог его утешал.

«Папа, надо оставлять искусство раньше, чем оно оставит тебя».

3 декабря 2016 г.

С утра я проснулся от криков папы в телефонную трубку на связи с аптекой, что фталазол, который он купил, очень подозрительный, на вкус обычный мел. Потом выяснилось, что картошка, которую я купил, слишком мелкая, к тому же я опять купил новый пакетик в супермаркете, чтобы ее донести, и вообще, все, что я ни делаю, — глупость. Я смиренно молчал. Тогда папе этого показалось мало, и он заявил, что больше денег мне давать на покупки не будет. Я сказал, что вообще-то покупаю всё на свои, тогда меня упрекнули в жадности (вообще обнаглел, старый склочник) — нет теперь «мои-твои», раз вместе живем. Я мрачно ушел отскребать примерзшее к бетону собачье дерьмо и через стены дома слышал, какой я ужасный сын, человек и вообще не кореец ни разу, а какой-то, на старости лет, цыган. Когда я вернулся в дом, папа сообщил мне, что я вообще нос задрал. Тоже, нашелся тут, граф Толстой.

И вот тут меня прорвало. Я сказал, что думал, что у меня отец конструктор, а не мелочная баба. Что только склочник может накидываться на ни в чем не повинную женщину в аптеке из-за того, что фталазол невкусный. Что мелкая картошка хороша для варки, и именно поэтому я ее купил, и не лезь не в свое дело. И чем считать целлофановые пакетики, лучше вспомни, куда вы с мамой профукали все наше с сестрой наследство, доставшееся от дедушек с бабушками, которые были настоящие корейцы, как положено, а не разная интеллигентствующая фигня. И я не Лев Толстой, а Максим, и мне этого вполне достаточно. А почему я не граф, так это ты у себя спроси.

Папа похлопал глазами и ушел что-то там чертить. Помогает бывшим коллегам уже на дому. Сидит счастливый.

Бедный отец. Ему реально для счастья и душевного покоя нужны периодические разборки и чувство, что он виноват. Причем разборки нужны громкие и свирепые. А у меня от этого голова болит. Станешь тут Толстым в такой обстановке.

* * *

Милая кошка метить мои вещи перестала, но я рано радовался. Останки полупереваренных мышей регулярно оказываются на моих тапочках и в сумке. И это ни фига не смешно, как сказал бы Тарантино.

Этой ночью я был разбужен протяжным воем Котаси, звавшей меня позавтракать только что освежеванной мышкой. Я зажег свет, и Котася, замолчав, выплюнула мне под ноги немного сырой мышатины. Стараясь не смотреть на расчлененку, погладил ее по голове и ушел спать. У меня сильное подозрение, что старческое слабоумие наступает от отсутствия ласки и разговоров по душам. Кроме шуток — известно, что наименьшее количество стариков в маразме наблюдается в Испании, и это, как предполагают ученые, потому, что в Испании чем старше человек, тем более он становится уважаем и любим. Их называют «донна» и «дон», и даже незнакомые люди им служат и относятся с любовью. Донна Котася. Но по жопе тоже надо иногда, это бодрит и способствует хорошему кровообращению.

* * *

В отличие от меня, с моим приобретенным немецким педантизмом в отношении порядка, папа — это какая-то катастрофа. Я теперь розыскная собака, натасканная на все.

Очки мы ищем по всему дому, сегодня было особенно трудно, папа, напитавшись сегодняшним скандалом, как заведенный медвежонок, успел побывать везде. Вообще, папа стесняется меня гонять каждый раз, поэтому всего лишь ходит по дому с библейским выражением глаз и вопрошает у неба: «Где же мои очки?» Или, если потерял телефон, философски вздыхает: «Позвонил бы мне кто-нибудь…»

Я обыскал весь дом. Не посмотрел только в будке собаки Белки. Очков нигде нет.

«Не знаю, папа, — говорю, — где твои очки и когда ты научишься класть их на место…»

Произнося эту фразу, я сажусь на свое любимое кресло у ноутбука, и — «крак!» — мне показалось, что я сел на скелет котенка.

Папа умудрился положить очки прямо на мое кресло и аккуратно прикрыл их накидочкой, наверное, чтобы стекла от теплоты моего зада не запотели.

С обреченным лицом я встал и со вздохом посмотрел на дело ягодиц своих. Надо сказать, что папа при его бережливости и склонности к актерству мог бы играть Плюшкина. Если бы не мои вопли, чтобы он переоделся, то он играл бы даже без грима.

Поэтому мне сразу представилось, что сейчас будет: сперва живописное описание моей задницы, потом сетование на качество оправы, деньги дерут, а пластмассы жалеют, потом был бы задан риторический вопрос: на фига вообще я приехал? Моюсь тут по полчаса, тюбики недозакручиваю, без надобности в город езжу, так того мне мало — взял еще моду людям очки своей дикой жопой давить.

Однако папины очки, явственно крякнув, чудом выжили.

Я, как тонкий психолог и толстый тролль, обернул папино оружие против него самого — прочел злобную лекцию о том, во сколько может обойтись ремонт оправы. А если б еще лопнуло стекло… Тут я задумался, делая вид, что считаю нули.

И торжествующе закончил: «И умножь на два!» «Почему на два?» — испуганно спросил папа, но уже сам догадался, что задница предмет грубый и накрывает сразу оба стекла.

Оправившись от пережитого ужаса, он вроде успокоился, но все без толку. Сейчас он потерял их снова, из чего я делаю вывод, что крайняя бережливость — все-таки приобретенное его качество, а вот раздолбайство такое — врожденное. Я всегда это подозревал, знаю этого человека больше сорока лет, и хоть в этом он не меняется.

Но и этого мне было мало.

На днях наконец уговорил отца ходить с палочкой. Еще в молодости папа, занимаясь бегом на длинные дистанции, сточил себе коленный сустав. До определенного возраста его это не сильно беспокоило, но однажды, будучи уже в преклонных летах, по рассказам мамы, он на какой-то вечеринке так отплясывал с понравившейся ему дамой, что наутро не смог разогнуть колено. Надо ли говорить, что эта притча о наказании за нарушение нравственности уже вызубрена его детьми наизусть. Теперь папа, в силу возраста ходящий все тяжелее и тяжелее, вдобавок прихрамывает, однако на палочку смотрит все равно с презрением. Он все еще видит себя красивым, сильным мужчиной, который просто постарел. Собственно, так и есть, но при чем тут трость?

Долго рассказывал ему, что мужчина с тростью выглядит импозантно. «Вот возьми, просто возьми… ох, ты же Штирлиц!» — «Ай, не ври хоть, Штирлиц ходил без палочки». — «Он же настоящий разведчик, обязательно бы ходил, потому что в Германии все уважающие себя мужчины без палочки просто не выходят из дому…»

Не знаю, поверил ли мне папа, но вроде тросточка пошла в дело. Мне стало спокойней, с тростью отец ходит более-менее уверенно. Пока, конечно.

Ну и что теперь? Правильно. Теперь я как собака ищу еще и палочку по всему дому. Мало мне было его очков. И шляпы. И сумки. И телефона. И ключей…

4 декабря 2016 г.

Папа выносит мозг. У меня его и так не слишком богато, а сейчас вообще нет, один психоз. Есть задачи без решения — почему я покупаю курицу не там, где он говорит, если она там дешевле на целых два рубля? Где логика? Я делаю назло?

Аргументы в виде того, что до того магазина надо тащиться вместо пяти минут полчаса, в расчет не принимаются, как и все инсинуации по поводу того, на что можно потратить сэкономленное время.

Что ты врешь? Я что, этикетки не смотрю? Ты их отрываешь. Как нет этикетки — так я знаю, где ты покупал эту куру. Ты непрактичный человек, ты приехал не помогать мне, а делать наперекор, ну и т. д.

Закупаться в его любимом магазине реже, но побольше? «Ты что! Ты с ума сошел? Зачем нам столько кур? Когда ты это сожрешь всё? Я не буду ее есть, принципиально».

И не ест.

Сам покупать продукты в том магазине (чтоб он, господи прости, провалился) отец хоть и может, но нельзя — магазин находится через две дороги с оживленной трассой, да и для папы пакет с курой — это все равно что мне с пудовой гирей ходить.

Просто задача без решения.

Впрочем, старость — это она и есть.

6 декабря 2016 г.

Дворовая собака Белка за дни мороза, когда я продавил в папином сенате закон, позволяющий в холода собакам жить дома, избаловалась совсем. Собаки — они как дети, малейшее послабление в дисциплине ведет к революции в сознании.

Сейчас, когда потеплело, в дверь по пять раз на дню просовывается мохнатая голова — «извините, что побеспокоила, к вам можно?» — и, увидев папу, исчезает: «Ну ладно, я попозже зайду».

Как только папа уходит в магазин (настаивает на этом праве), она тут же с видом «муж в дверь, а жена в Тверь» заходит в прихожую. Уловив мой взгляд, со всех ног кидается ко мне и утыкается мордой в колени.

Я верный сын своего отца и, поискав остатки интеллигентского стекла в голосе, говорю: «Пошла, такая-сякая, во двор!» Но она лишь плотнее вдавливает в меня голову, бодая меня еще несколько раз, дескать, ты хорошо подумал? Я неумолим. Тогда она отступает на шаг, приседая на коврик, и предлагает открыть дискуссию.

— Отчего вы печалуетесь? Вы не хотите поговорить со мной о Боге?

Телепатические беседы не мой конек, и я иду готовить себе чай, а Белка, нечаянно проведя мордой по столу (ой, кажется, что-то зацепилось, надо же — упало, ну ладно, что ж теперь пропадать добру), сворачивается клубком на половике и делает вид, что тут же крепко уснула. Когда человек спит, его даже змея не жалит.

Вот вроде настоящая немецкая овчарка. Где же уважение к закону? Где соблюдение правил? Ее предки водили стада строем, воевали, стерегли хороших людей от плохих, а то и наоборот, что поделать, служба такая. А эта только телепатит тут. Вот как развращает либерализм.

Как только в воротах повернется ключ, она пулей вылетит во двор, встречая отца, а после лезет к себе в конуру. А пирог со стола — это, может, Максим съел.

Я же собираю крошки с пола и принюхиваюсь, не пахнет ли псиной. Пусть будут довольны и папа, и Белка.

Интересно, есть ли будущее у либерального общества? Наверное, да. Если будет в каждом законе разум и любовь. Чтобы кто-то всегда был готов взять на себя ответственность за спертый пирог или быстро убирал крошки, чтобы одни поели, а другие не волновались. И никаких разрух.

7 декабря 2016 г.

В Симферополе то снег, то дождь, то оттепель, то мороз. Мокрый лед везде. Его посыпают песком, но хватает ненадолго.

Сижу вот, не сплю, и опять мелкий дождь по крыше террасы.

Значит, завтра папа гулять не пойдет. Может, конечно, смыться пораньше, пока я сплю, надо будет его ботинки спрятать. Будет искать, начнет материться, я и проснусь.

Скажу: «Сегодня на улицу один не пойдешь», он буркнет: «Я в магазин» — и потрясет крепкой тростью.

А я скажу: «Все равно не пойдешь, навернешься опять». Папа скажет: «Не навернусь».

Я скажу: «Давай я схожу», папа обиженно пожует губами и скажет: «Нет».

На это мне противопоставить нечего, кроме: «Да».

Значит, будет опять битва за свободу.

«Чего это ты раскомандовался!», «Ты меня воспитывать будешь?», «Нашелся тут».

Да, я нашелся.

Вообще, возвращение блудного сына на картине должно было быть изображено несколько иначе.

8 декабря 2016 г.

Тяжелый день. С утра не выспался, Котася снова хотела принести мне мышку в постель (я стремительно худею от постоянного стресса, а кошка думает, что это от недоедания), и я, крича как женщина, держал дверь с другой стороны, пока в нее, увещевательно мурча, тыкалась круглая кошачья голова. Во рту которой безвольно болталась жирная тушка.

Потом с утра выяснил, что, оказывается, мне на Украину не въехать, со стороны Крыма украинцы пропускают только граждан Украины. Поминая тихим ласковым словом Майдан, наступил в остатки кошачьего обеда. Что-то не пошла мышка вчерашняя, не зря я от нее отказался.

9 декабря 2016 г.

По ночам будто мелкое просо сыпется на крышу террасы.

И тихо, очень тихо вокруг. Наверное, поэтому я и не сплю допоздна, растворяясь в этой тишине.

День, с его шумом, гамом и лязгом, принадлежит людям. Они что-то строят, заполняют, проверяют и охраняют. Человечество в начале двадцать первого века озабочено в основном тем, чтобы что-то показать друг другу и что-то друг от друга спрятать. С первого века, впрочем, ничего не изменилось.

А ночью наступает тишина. Мне кажется, что Бог живет в ней.

10 декабря 2016 г.

Папа накосячил. Ходит тихий, сам в себе, и только время от времени высовывает кончик языка, дескать, это плохой язык виноват, а не он.

— Как ты мог такое сказать?

— Ну, я в сердцах, одномоментно.

— Вот я, как бы ни злился, никогда такого не скажу.

— Ну да, ты умный, развитый…

Делаю вид, что не слушаю. Молча смотрю в одну точку (в фейсбук), я страдаю. Даже щеки надул, типа, заплачу сейчас. На самом деле я так сдерживаю смех.

— Красивый…

— Вот. А ты такое сказал.

— Ну, я не подумал!

Я сегодня снова вечером хочу в клуб. Там мои старые товарищи, там вкусный чай, драки, и мне рады. Силы набираюсь там. Но папа этого не понимает. Туда на маршрутку трать, там с этими старыми кулями трете яйца друг другу без толку, потом на такси (на такси!) обратно.

Но папа хитрый. И он накосячил.

Он сморозил сегодня: «Ненавижу тебя!» Маты я ему прощаю, это его молодит. Но на эту фразу я обиделся. Ну или сделал вид, что обиделся. Я ведь тоже хитрый.

— Максим, а ты разве сегодня не поедешь никуда?

— Не знаю. Настроения нет.

— Ты… это… что ты там один чай, на, съешь что-нибудь.

— Не надо мне. Аппетита нет.

Папа в смятении залез в кровать и накрылся с головой. Потихоньку хихикая, собираюсь в клуб.

Так ему и надо. Пусть думает, что говорит.

11 декабря 2016 г.

Кошка Котася с наступлением ночи занимает свой сторожевой пост и замирает, вся собравшись для прыжка. При этом она совершенно расслаблена, блин, как многому у простой старой кошки можно поучиться. Несколькими ночными воришками она уже похрустела, но одна, видимо последняя, очень осторожна. Котася целится часами напролет, в одной позе, и все зря. Расчистил ей плацдарм. Мышки по пути на кухню из-за холодильника пробираются по тумбочке. Убрал с нее баночку с медом, отодвинул сковородку и пачку с чаем, чтобы врагу негде было укрыться. Котася прекрасно поняла смысл моих действий и слегка передвинулась, оказавшись прямо напротив мышачьего дзота. Взял кусочек пахучего бородинского хлеба, чтобы поскорее выманить противника из укрытия, и хотел положить недалеко от щели, но рука дрогнула. Положил кусочек обратно в хлебницу.

Так нечестно. Просто представил, как эта зимняя мышка, учуяв вкусный запах, оголодавшая настолько, что, презрев опасность, прямо перед глазами кошки на дрожащих лапках потянется за куском хлеба. А тут ее — цап! И убьют. Нет уж, так нельзя. Кошка сторожит, мышь прячется. Кошка догоняет — мышь убегает. Все правильно. Все по законам природы. А подличать и хитрить нельзя. Особенно человеку.

13 декабря 2016 г.

Папа жуткий эконом. Правда, надо отдать должное, экономит он прежде всего на себе. Как я приехал, старается не есть мяса.

Я уж и так и эдак, ни в какую, но я его обхитрил.

Беру уверенной рукой самый лакомый кусочек и, слегка обгрызая, кидаю обратно в чашку. И в холодильник. Когда папа садится обедать, говорю: «Слушай, там я кости оставил какие-то, не знаю, выбросить, нет…» Папа, конечно, выпучив глаза, кричит: «Какое выбросить, с ума сошел! Дай немедленно, я доем, ничего… ха, тут мяса еще с килограмм! Вот вы там, в Германии, зажирели…» Или говорю: «Слушай, этот кусок уже третий день лежит, вон подванивает уже…» — и делаю шаг к мусорному ведру.

Папа, как Котася на мышь, кидается на чашку в моей руке. «Ничего! Ерунда! Оно даже полезно немного, если мясо подпорчено!»

Если упасть на диван без сил и обвинить в этом авитаминоз, он сперва в панике замечется по дому и, найдя таким образом шляпу, сумку, деньги и ключи, умчится на рынок и принесет полные сумки перемороженных фруктов, которые на радостях напихают ему не очень порядочные торговки.

Сам он их есть не будет. «Да ну», «Я не ем такое».

Страдать он будет потом, но молча. Будет ходить по дому грустный и считать дни до срока, когда мы с ним по миру пойдем.

Сперва я папу мучил. Разломлю мандарин при нем, так, чтоб сок ему в глаз брызнул, разложу оранжевые ломтики прямо перед ним и ем.

Но папа смотрит, как я ем, и не ест ни кусочка. Только в конце не удержится и робко возьмет один ломтик. «Я только попробовать… фу, гадость какая, чавк-чавк-чавк». Потом отряхнет руки, оближет пальцы и торжествующе скажет: «Я такое не ем!» И уйдет пить чай с серым хлебом и самым дешевым старым повидлом, которым я по первости чуть ботинки не почистил.

Если я приношу что-то с рынка, чтобы поел по-человечески, — это из дому беги. Скандал будет на два дня, причем папа так кричит, что, боюсь, все вены на лбу полопаются на хрен.

Вот почему мне стало ужасно везти. Как ни выйду вечером, обязательно что-нибудь найду. То пакет с хурмой. То виноград. Прямо россыпью. Валяется, блин, еле собрал, надо только помыть хорошо.

Папа, как все люди, считающие себя очень хитрыми, совершенно простодушен.

И каждый раз счастлив, это ж бешеные деньги сын находит каждый раз.

Сегодня я нашел великолепные гранаты. Разломили в чашку зернистые, упругие жемчужинки, налитые светящимся красным соком, прямо в прохладный белоснежный фарфор. Папа счастливый, грызет их и похож на сухонького глазастого бурундука. А я гранаты эти и вправду не люблю.

За такое бабло — да меня жаба задушит…

14 декабря 2016 г.

Животные всё понимают на энергетическом уровне. Вовсе не надо кричать собаке «Ай, я тебя боюсь!» — она сама это почувствует. Или «а давай дружить!» — тоже почувствует. Слова — это так, для тупых. Людей то есть.

Сегодня я долго орал на собаку Белку. Ночью кто-то ходил по крыше. Я проснулся и с бурчанием «никакого покоя, нельзя воровать днем, что ли, пока никого нет», натянув халат, вышел во двор. На плексигласовой крыше навеса явственно слышалось чье-то топанье. Из будки испуганно смотрели глаза немецкой овчарки.

— Это что, блин, такое? М? — зарычал я, но не на воров, а на собаку.

Воры что — придут и уйдут, а с этой трусихой жить.

— Тебя за что кормят? Я убираю за тобой каждый день — думаешь, за красивые глаза?

Топанье прекратилось. Там, наверху, тоже внимательно слушали. Собака Белка нехотя вылезла из конуры и смущенно сказала: «Гав».

— Кто так лает? Смотри, как надо.

От моего лая собака Белка снова забилась в конуру. Сверху снова затопали и раздалось: «Миа-а-ау!»

— Вы, там, сверху, не можете потише жениться? Зима уже! Опомнились.

Собака Белка, поняв, что это не воры, а всего лишь стерилизованная Котася занимается безопасным сексом, выскочила из будки и залилась безудержным лаем.

— Брехло! Болонка! Дармоедка!

Разгневанный, я зашел в дом, сдирая с себя халат.

Что, мне теперь и сторожевой собакой здесь работать, что ли…

15 декабря 2016 г.

Хотите, я скажу вам, как посмотреть на строительство пирамид? Нет, не инсценировку и даже не реконструкцию, а реальную, как оно было? А хотите, живых неандертальцев покажу? Настоящих.

А динозавров? Любых! Фараона Тутанхамона, пока он не мумия, а живой? Нефертити в юности? А… вознесение Христа увидеть хотите? Не в кино, а своими глазами.

Петр Первый интересует, как он Меньшикова колотит палкой, например?

Дуэль Пушкина?

Я не придумал машину времени. Но я знаю, как все это посмотреть. И это можно будет посмотреть, думаю, в ближайшие лет сто.

Все очень просто.

Вы, конечно, знаете, что звезды, которые мы видим на небе, — это не они сами, а только их свет, изображение, долетевшее до нас через огромные расстояния, а звезд этих самих, может, сейчас уже и нет.

Догадываетесь, о чем я?

Запустите на это же расстояние от земли камеру с огромным телескопическим разрешением, постройте эти спутники в ряд, чтобы снимали разные времена, настраиваем резкость, увеличение и… вот они, динозавры. Вот пирамиды. Вот Моисей бродит в тростниках…

Это вполне возможно. Как только человек, как всегда, раздвигая горизонты, научится преодолевать скорость света.

Но даже не это чудо. Главное чудо в том, что ничего не пропадает. Ничего не исчезает. Радуйтесь.

16 декабря 2016 г.

— Нельзя так таблетки пополам колоть…

— Да сиди ты, понимаешь ты тут.

У папы желание все делать самому. Я не препятствую не только потому, что ленив, просто знаю, как необходима деятельность и особенно мелкая моторика старикам. Это говно убирать, сумки таскать — работа грубая, сам справлюсь.

Папа колет себе таблетки от давления. Нужно по полтаблетки. Проблема в том, что таблетки российского производства — то есть все сделано человеку назло. Они мало того, что не разделены чатинкой пополам, так еще и округлой формы.

Папа морщится от напряжения, пытаясь кухонным ножом попасть точно в середину и, зафиксировав момент, в одно короткое мгновение резко надавить. Короче, папин результат — сокрушительное фиаско, и это мягко говоря.

— Папа, дай мне.

— Да отстань.

— Папа, ну ты только крошишь, вон уже в порошок три штуки, так нельзя.

— Кто сказал, что нельзя!

— Мой отец говорил, что нельзя так таблетки колоть.

Пока папа впал в сюрреалистический транс, ища в нем подвох, забираю у него нож. Щелк, щелк, щелк по блистеру.

Папа смотрит на минутное дело рук моих, дело, на которые он потратил уже час своей жизни.

— Хе, а твой отец был умный мужик.

— Его надо слушаться, я считаю.

Надо будет впрок наколоть. Дело с оформлением документов слишком долгое, мне еще предстоят путешествия. Без дома, без прописки, без ничего. Фигня вопрос, первый раз, что ли. Все-таки я дурак, дурак, а как вовремя принял решение переехать к отцу. Пока он еще в силе и может пусть худо-бедно, но сам себе таблеток наколоть.

Главное — все делать вовремя. Самое страшное слово на свете — «поздно».

17 декабря 2016 г.

В доме стоит постоянный шум.

Собака Белка со скуки целый день облаивает невидимых мужиков. Но тон лая жизнерадостный, с этим еще можно как-то мириться. Начинает, правда, она с самого рассвета.

Потом просыпается папа и начинает орать на доброе утро. Причем отец высыпается вполне, но, видимо, вся защита от осознания неприятностей, которых в старости куда больше, чем нам тут всем кажется, за ночь выветривается, и он остается с ними один на один.

Поэтому достается всем: провизору в аптеке, Трампу в телевизоре, соседям и мне, само собой. С ним в эти часы лучше не спорить, благо я просыпаюсь полным сил и могу разговаривать четко, спокойно, по-военному. Хорошо, что я у папы еще в пошатнувшемся, но авторитете, поэтому мне прилетает в основном за лишние покупки.

Зачем я мыло купил? Вот зачем? Есть же ведро шампуня, налей во флакончик и мой свои грязные лапы, какая разница? Призываю в помощь Малышеву, интернет и собственную фантазию, описывая разницу между шампунем и мылом для рук. Папа ненадолго мрачно замолкает, предварительно напомнив, что мне надо было идти в адвокаты самого себя и «да заткнись уже». Потом, не найдя более причин для крика под рукой, он вспоминает про сестру в Америке, которая болтается там неизвестно зачем, и заодно поминаются все знакомые женского пола.

Соглашаюсь с ним, все время подчеркивая, что такая наша нелегкая мужская доля — бабьи косяки разруливать. И это надо делать спокойно, мужественно и, главное, молча. Трамп еще ладно, вот если б Клинтон к власти пришла… И Трамп становится сразу лучше. Провизор в аптеке — а голос у нее какой, как она выглядит? Симпатичная, наверное. Ну, сестра у меня герой вообще, ты на нее не гони, она станет там, в этой сраной Америке, когда-нибудь миллионером — всех нас вытащит, и тебе будет стыдно за свои слова. Ну, не стала пока, подождем, это не причина так орать.

Вот это было ошибкой. Кто здесь орет? Он орет? Он не орет!

Беру тайм-аут, сморозил.

Не знаю, похож ли папа на разведчика, но я тут точно стану первоклассным дипломатом. Если с ума не сойду.

К обеду папа что-то придумывает себе, копаясь по дому, и немного успокаивается. Это благостные несколько часов. Ну так, покрикивает, как испуганная чайка, но отрывочно, короткими очередями.

К вечеру папа устает, и тут либо мы впадаем в мрачный депрессняк, либо слушаем классическую музыку и впадаем в депрессняк романтический.

Самое время внедрять в папино подсознание позитивные установки. К утру все выветрится. И в доме с приходом ночи воцаряется тишина. Если Котася орать не будет.

У нас проблема — мыши кончились. И она, насидевшись несколько часов в одной позе, приходит под утро в спальню и, сидя на столе, начинает жаловаться прямо в мою спящую голову на скучную жизнь.

Ни у кого нет мышей? Я б купил.

18 декабря 2016 г.

Мелкий дождь зимой — это не только скользкие ботинки у папы (незаметно удрал погулять все-таки), это еще и раскисшие подарки от собаки Белки. Собирая их в целлофановые пакетики, наслаждаясь цветом, ароматом и, простите, консистенцией, я каждый раз медитирую. Ну, иначе сдохнешь потому что.

И сегодня думал: сколько должно пройти времени, чтобы под действием солнца, дождя, мороза и ветра все это само превратилось в цветы и траву? Все-таки природа волшебна: из вот этого воссоздавать не только прекрасное, но делать саму жизнь. И еще я подумал, что мы, люди, суть такие же кусочки дерьма, с семенами, а иногда и с искрами золота внутри, тоже когда-нибудь станем чем-то прекрасным. Травой и цветами как минимум.

Или Творец вырастит, очистит частицы золота в нас и взрастит? На то, может быть, и жизнь. И тоже только так, через ветер, и дождь, и холод…

* * *

Мне кажется, я знаю, отчего такой поток звезд, как Депардье, Орнелла Мути, а теперь и Стивен Сигал, вдруг рванул за российским гражданством. Дело не только в спасенном от налогов бабле, уверен, не только.

На Западе по-своему прекрасная жизнь, но когда все красавицы трахнуты, рестораны исхожены, лучшие шмотки куплены, а Мальдивы давно стали дежурными поездками на дачу, встает вопрос: «И это… всё?»

Да, всё.

Жизнь похожа на приятный развлекательный фильм, но конец тебе известен. И это не Герман и даже не Тарантино в лучшие годы. Это даже не Михалков. Ты смотришь дежурный сериальчик. Неожиданность, непредсказуемость возможна только в случае технических неполадок.

Все, что тебя ждет неожиданного, резкого и непредсказуемого, это инсульт. И это вся перспектива иррациональности и вмешательства судьбы в твою жизнь. Если Бога на Западе нет, то по одной причине — он там не нужен.

Когда у человека в повседневности горят глаза от чувства жизни, жизни как чуда, как трагедии, как ужаса или, бывает и такое, — любви, ты видишь этот огонь, и ему нельзя не позавидовать. Ощущение жизни, чувство ее непредсказуемости, жизнь как творчество возможна только при этом условии. Нет такой жизни на Западе. Там и Голливуд — фабрика.

Даже самый разумный, сухой человек, человек-автомат — насквозь иррационален по природе своей хотя бы потому, что на исходе каждого дня на несколько часов впадает в странное оцепенение, уходя в фантастические миры, цель и смысл которых он не может постичь.

Безалкогольное пиво придумано на Западе. Да, резиновая женщина тоже, более того — она там хорошо продается.

Ты будешь всегда сыт, зад будет в тепле, и так будет завтра и через год. Так будет всегда.

Всегда! Так где взять топливо для огня в твоем глазу?

В России девушка, выходя из дома за хлебом, готовит себя как на праздник. Потому что пошла за хлебом, а вышла замуж.

Мужчина здесь хищен и мачист именно потому, что выскочил вечерком на улицу просто пройтись — покурить, а получил нож в бок или стал миллионером, встретив школьных друзей, а те закричали: «Витек! Сто лет в обед! Где ты был, тут у нас такая тема…» Глаза погасшие только у тех мужиков, кто уже получили свой нож или упустили свои миллионы, да и те на что-то надеются.

Такая земля здесь, такой воздух, что либо действовать, либо пить. Дельные мужики сохраняют пропорцию. Остальные уходят в запой.

Удивили запоем Депардье. Напугали ножом Сигала. Мути влюбится в двадцатилетнего русского мачо, который дерется, пьет и трахается каждый раз как последний. Через год он бросит ее, не спасут бабло и известность, и она будет плакать. Настоящими бабьими слезами. От остальных же превратностей российской жизни звезд прикроют их миллионы, за этих ребят можно не волноваться.

И, чувствуя себя Кисой Воробьяниновым перед дверью отца Федора, приготовившего цветочный горшок, тихо скажу: «И за меня тоже».

У меня нет миллионов.

Да и хрен с ними.

Скоро вечер — пойду пройдусь.

19 декабря 2016

Папа пишет письмо старой подруге мамы. Она ему всегда нравилась.

Я хожу вокруг, как кот по цепи, направо пойду — песнь завожу, вот бы папа женился на ней, порадовался бы старик, а налево пойду — страшная сказка, мало мне, блин, тут одного старика. Да и детки ее: еще дом отберут, на фиг.

Поэтому, бродя кругами вокруг старательно пишущего отца, только мурлыкаю: «Пап, а пап, дай почитать письмо?» — «Гр-р-р! Вот еще!» — «Вот так, да? А я тебе фото своих бывших показывал…» — «Ну и что!» — «Прячь, прячь хлеб от лучшего друга, от единственного сына». — «Это не хлеб, это письмо».

Папа аккуратно надписывает конверт своим красивым почерком и старательно, я бы даже сказал любовно, ставит точку.

— На, отправь.

Сказал — как выдохнул, это вот неспроста.

— Папа, а может, мы с тобой без баб проживем, вот на фига? Один пилёж от них. Мне вот сорок четыре, и зачем мне они? Будем жить вдвоем, как Шерлок Холмс с доктором Ватсоном, и никого нам не надо…

— Да какие бабы, выдумываешь тут еще. Идиот. Чтоб сегодня же отправил, а то я сам до почты пойду…

Конечно, отправлю. И смотреть, что в письме, не буду. Я не такой. И папа это знает. Но довольно это бесчестно с его стороны. Попросишь ты еще фоточку моей бывшей, попросишь…

20 декабря 2016 г.

Папа — это энергетический вампир. Я его понял. Надо будет его чесноком закидать.

С утра ныл, кричал и ругался. Днем — то же самое, только громче. Причины нет. Настоящие мужчины не ждут милостей от природы.

Я занимаюсь важными делами. Реально очень важными, ничего нельзя перепутать. Мне предстоит долгая дорога со всеми вытекающими, по законам я должен выехать до утверждения решения о моем пребывании в России, плюс еще много вопросов надо решить.

Папе скучно. Ходит по дому, ищет немного радости. С этим сложно, я очень внимателен и стараюсь никакой радости старику не доставлять.

Так, это прилет, значит, во Внуково или Шереметьево… а, ответ пришел, землю в кадастровый реестр… господи, кто же названия такие выдумывает… Внезапно я подпрыгиваю от неожиданности.

По дому разносится протяжный, торжествующий вопль медведя-шатуна, обнаружившего беззаботно спящего зайчика после того, как в заячье говно наступил.

— Ты! Опять! Не закрыл! Крышку! У своего! Фи-зи-о-раствор-р-ра!

Последнее слово папа просто выдавливает из себя, весь воздух и мощь голосовых связок он потратил на первую часть тирады, однако договорить нужно обязательно, иначе кайф не тот.

Да, я иногда забываю закрыть крышечку у раствора для своих контактных линз.

— Папа, что ты так кричишь, я занят, возьми да закрой…

— А-а-а!!! О-о-о!!!

— Ну дай поработать…

— Осталось, чтобы кошка все опрокинула и я поскользнулся на этой луже. И сломал ногу!

— Папа, хватит.

— И руку!

— Да ядрит…

— Голову разбил!

Я захлопываю ноутбук. Набираю в грудь воздуху.

Вы просите жестких мер? Их есть у меня!

…Через пять минут я падаю в кресло совершенно опустошенный, а папа, напевая, садится проверять чертежи.

Я в унынии. Наверное, я переборщил. К тому же я клялся не материться, тем более в почтительном разговоре с собственным отцом. Короче — стыдобище. Однако еще подвываю, как побитый пес.

— Представь вот, я сейчас начну у тебя из-под носа чертежи выхватывать.

— В лоб получишь, хи-хи-хи!

Пораженно смотрю на отца. Счастлив! Расслаблен и счастлив. Ему сказали, что он плохой, обосновали и подписали: «Расстрелять». Значит, можно больше ни о чем не беспокоиться, хуже уже ничего не будет.

Женить, срочно женить. На какой-нибудь карге.

В Германии я бы, честное слово, какую-нибудь строгую госпожу с хлыстом вызвал на дом. Пока она за ним бы бегала, а он с хихиканьем удирал, я бы понаслаждался, наконец, спокойной, цивилизованной обстановкой в доме.

21 декабря 2016 г.

От треволнений и стрессов последнего времени я таки заболел. Не простужался, не простужался, носясь по холоду, и вот на тебе. Сижу целый день, закутанный во все мягкое, и ем поддельный липовый мед. Поддельный, потому что папа-эконом купил его в медовой лавке, в которой он самый дешевый в городе.

Я точно знаю, что липовый мед зимой должен засахариться. Если он жидкий, то это значит, его перетапливали, и это уже не целебный продукт, а обычная карамель с запахом липы.

Слава богу, утряслось с регистрацией земли, Россия безоговорочно признала все правовые акты Украины.

Целый день под окнами работает экскаватор, рабочие орут друг на друга, как обозленные хоббиты. Воду по случаю ремонта отключили.

Я похудел за время пребывания в Крыму на шесть с половиной килограмм, и нервы немного порасшатались. Зато дом стал похож на дом, с документами разобрались, папа ходит с тросточкой, стриженный и помолодевший.

Сейчас папа хозяйничает по дому и радуется, что все утряслось с землей. Котася заполучила меня в полное владение и не слезает с колен. Собака Белка протиснулась в щель неплотно закрытых ворот и целый день бегала по поселку, соседи загнали ее домой, застигнув возле сберкассы.

За окном мороз и солнце.

Я счастлив, за все слава богу. Вот только кашляю, но это пустяки.

* * *

Котасе прилетело. У меня куча дел с утра, утренний массаж ее шкурки мы пропустили. Сейчас время дневных поглаживаний. Но я сижу за ноутбуком, ни фига не получается, печатаю быстро и двумя руками. Эта мохнатая баба лезет головой мне подмышку.

— Пошла вон, не до тебя сейчас.

— Бе-е-е!

— Да что это такое, утром отец свиной голове зубы выбивал долотом, теперь вот это вот!

— Бе-е-е!

— Мне покой будет или нет?

Смахиваю кошку с кресла, она, как на резинке, тут же отталкивается лапами от пола и прилетает обратно.

— Бе-е-е…

— Котася, убью.

Кошка серьезно смотрит мне в лицо. Кажется, поняла. Снова пытаюсь погрузиться в текст.

— Б-Е-Е-Е!!!

Котася, видимо, решив, что я не плохой, а просто оглох, уже встала передними лапами на стол и, щекоча усами мне мочку уха, орет мне прямо туда.

Шлеп! — это по тощей жопе. Молча и совершенно спокойно спрыгивает с кресла и исчезает. Интересно, какова будет ее месть? Все-таки я восхищаюсь кошками. Все эмоции под контролем. Так, без паники, расстановка сил поменялась, пора отступать на ранее подготовленные позиции. Теперь нам положено поссать на Максимову куртку. И ведь сделает это с таким же спокойным, сосредоточенным выражением лица.

Ничего личного, просто бизнес.

22 декабря 2016 г.

Что-то же осталось в этом вечно раздраженном, постоянно бурчащем человеке от моего легкого, юморного, всегда такого беспечного папы? Выражение лица которого постоянно было таким, словно он когда-то увидел что-то прекрасное и не может об этом забыть.

Того, что рассказывал мне на ночь сказки, которые тут же на ходу выдумывал. Что играл со мной в солдатики и в разведчика. Баловал меня всегда, когда мамы не было дома. Смиренно терпел меня, подростка, которого можно было отнести даже не к трудным, а к «мать вашу, это вообще что такое?».

Конечно, отец остался прежним. Только теперь его нужно искать, находить и извлекать, как семечко, из скорлупы возраста.

Когда папа улыбнется своей прежней, тихой, чуть растерянной улыбкой, у меня в душе все сразу успокаивается. «Здравствуй, наконец-то это ты».

Улыбка прячется почти сразу за мрачной раздраженной маской старости. Но я знаю, она жива и есть.

А еще — конечно, его любовь ко мне. Она осталась прежней. У меня нет ни малейшего сомнения, что, если перед отцом поставить выбор — кому шагнуть в огонь, ему или мне, он молча и сразу сделает шаг.

Ну, может быть, только чуть растерянно улыбнется сперва.

23 декабря 2016 г.

Вышел погулять с собакой Белкой. То-то радость собачья — снегу привалило. Зарывается носом в наст, нюхает. Мышей ищет? Да нет, наверное, ей нравится этот свежий запах чистоты. Мимо проходит грузный мужик лет пятидесяти, типично симферопольский, то есть что-то вроде артиста Смирнова в роли хулигана и тунеядца из «Приключений Шурика». Как и положено, слегка навеселе. Смесь силового добродушия и полного отсутствия поиска смысла жизни в глазах.

— О! Хо! Какая собака! Это твоя собака? Ха!

Собака Белка, чувствуя прикрытый мной зад, начинает картинно ставить уши и даже рычать.

— Ох, овчарка! Настоящая овчарка! Колбасу будешь?

Это он не мне, само собой, это он с Белкой разговаривает. На равных.

— Можно я ей колбасы дам? Меня тут друзья угостили…

Белка, сложив уши, вся, как ртуть, влилась в собственный нос.

— Она не берет у чужих, может кинуться.

Белка удивленно смотрит на меня.

— Да нет, отчего же, я беру!

Снова дергаю за поводок.

— Сиди.

— Да беру же я!

Мужик, пряча сверток за пазуху:

— О, какая собака, немецкая овчарка, одно слово. Уши, глаза! Не берет у чужих — правильно!

— Не слушай его, мужик, ты куда, я беру!

Мужик, помахав нам рукой, переваливаясь, удаляется. Я смотрю на собаку Белку.

— Да я бы не кинулась! Куда вот он пошел теперь?

— Не знаю, куда он пошел, а мы идем домой. Попрошайка. Болонка. Позорище.

Белка понуро идет за мной.

— …Такой мужик был хороший, колбасой угощал…

Мужик был хороший, да. И день хороший. И собака у нас с папой хорошая. Бесполезная только. На симферопольском рынке ее сестра купила, что еще ожидать. Немецкая овчарка, ага. Подделка ты китайская.

24 декабря 2016 г.

После того как приболел, я стал наблюдать очень интересные вещи. Папа делает все сам, пытается заботиться обо мне. И он посветлел лицом, ушло постоянное напряжение из бровей.

Выходит, отец должен о ком-то заботиться для комфорта?

Наверное, все-таки нет. Известно, как пожилому человеку порой необходимо чувство, что он нужен, что без него никак. А это чувствуется не тогда, когда хлопочут вокруг него, а когда нуждаются в нем.

Интересная мысль, простая, но когда это проявляется так очевидно…

* * *

Однозначно, заболел я не зря.

Папа накупил мне кучу булок, как раз тех, из-за которых скандалил пару недель назад. По левую руку теперь банка хорошего меда, по правую — малиновое варенье.

Папа на меня больше не кричит. Только наберет воздуху и откроет рот, я строю мину «прощаю всех», и он сразу делает вид, что зевает, поэтому похож на очень худого сома, вытащенного на берег.

Температура прошла, завтра вернусь в строй. Жизнь идет, йог спокоен.

25 декабря 2016 г.

Невзирая на мороз, снег и гололед, папа снова удрал погулять с утра пораньше. Опять напялил на голову шляпу, зимнюю шапку носить не хочет. Хорошо хоть меховые ботинки надел, еле упросил. Уже обед близится, где этот несносный старик?

* * *

О, явился шатало, с обмерзшими до манекенно-белого цвета ушами. Счастливый еще такой, с кульком конфеток в таких же белых руках. Привезенные мной из Германии лайковые перчатки папа уже успел посеять на улицах Симферополя, к весне вырастет перчаточное дерево. Впрочем, это вряд ли — папа потерял не одну перчатку, как все нормальные люди, а сразу две. Так что, скорее всего, не дадут добрые люди семенам прорасти.

Но раньше я сдохну тут.

— Где ты был так долго?

— В город ездил. Смотри, там конфеты уценили…

— Почему ты шапку не носишь?

— Опять? Не хочу.

— Холодно же!

— Да не холодно ни фига!

— Ты опять со мной препираешься?

— Та иди ты на хрен уже.

Так разговаривают современные отцы со своими родными сыновьями.

Вот что с ним делать. Я строгий противник телесных наказаний. С детства крайнее отвращение имею. В угол не поставишь. Мультики он не смотрит. А сладкого лишить у меня рука не поднимется, что я, фашист, что ли. Вы бы смогли вырвать у кого-нибудь из рук кулек карамелек? Вот то-то.

26 декабря 2016 г.

Сколько может выдержать человек? Я не знаю. Наверное, пока жив. Жизнь с тобой не считается. Ей не важно, как ты себя чувствуешь, болен ты или нет, сколько в тебе осталось сил, — несешь один мешок, бери и второй. Еле стоишь? А вот тебе еще и под дых сапогом. Нечаянно, жизнь не зла — просто ей все равно.

И ничего нельзя противопоставить ей, кроме своей выдержки и ума. Душа тут не поможет — ей только нести все это. Не озлобиться — одна задача.

Но одно хорошо: оказывается, я очень умный мужик.

Раньше мне ум просто не был нужен, мне и без него было хорошо. Потом — привычки не было. А теперь просто не нарадуюсь на себя. Как женщина ради дорогой ей цели может снести страшную физическую боль, так и мужчина снесет любую тяжесть души.

Главное — чтобы организм не сдал.

* * *

Интересная особенность пожилых людей: им нужно вмешаться во все твои дела и знать всё.

— Максим, а почему? А как? А может, так? Не, а я подумал, и вот что…

— Папа, не дергай меня, пожалуйста.

Правда, так я отвечаю, когда у отца слишком много идей на час времени. Обычно я мягче: «Папа, все нормально, все под контролем, пойдем лучше чаю…» Или: «Виктор Васильевич, оставьте этих мелочей…»

Теперь папе пришла идея, что я тяжело болен и попаду в больницу.

— Ты вот сидишь и не знаешь, как это бывает.

Парировать нечем, слава богу, действительно не знаю.

— Иди поешь чего-нибудь.

Есть не хочется. Но папа успокоится, вид жующего человека всегда очень жизнеутверждающий, но как можно есть, когда не хочется этого делать? «Ложка за маму, ложка за папу…»

— Да я лучше чаю.

— Ты так скоро умрешь. И мне еще больше хлопот…

Тяжелая была ночь, вечером почувствовал себя нехорошо. К утру я совсем выздоровел, но, видимо, организм в борьбе спалил все витамины.

— Папа, я пойду вздремну полчаса, не хулигань.

«Это были его последние слова, — мелькает в голове, — интересно, сколько людей на моих похоронах заплачет?» И вдруг понимаю, что будет-то народу всего ничего — одной бутылкой водки помянут.

Тьфу, что за фигня.

А это папа на меня смотрит так, будто прощается. Это на самом деле очень хороший взгляд. Но вытягивает все соки.

И папа оказался прав. Прикрыл глаза на час — проснулся в пустом доме. Убежал куда-то опять без спросу.

У меня до сих пор такое чувство, что мама вышла в магазин и задерживается где-то. Третий год уже.

27 декабря 2016 г.

Котася хотела сома. Очень хотела. Но ее выставили за дверь и не дали ни кусочка. Интересно, что она обо мне думает теперь? Соленой рыбы кошкам нельзя категорически. Я слышал — вот сразу подохнуть может. Боженька нам тоже дает не все, к чему лапы тянем. Плачь, не плачь… Вот поэтому роптание — грех.

И ты, Котася, не ропщи на меня.

28 декабря 2016 г.

Удивительно, как проявляются гены. Я, вообще, похож на мать физически. Это я душой и лучшей частью мозгов — в отца. Говорят, дети, внешне похожие на мать, счастливы — пусть говорят, приятно.

Но что интересно, когда отец меня таки допечет и ему прилетает сдачи, становится ясно, почему он успокаивается и даже счастлив. Интонации, жесты, даже выражение лица у меня в такие минуты становятся точь-в-точь такие, как у матери, мне это еще бывшая жена говорила.

Может, папа поэтому неосознанно третий месяц ходит вокруг меня и просит, просит разборок себе на радость?

Он прожил с этой женщиной сорок лет. Моисей бы и то, учитывая характер моей мамы, за это время с ума сошел. Ну, папа не сошел. Так, слегка.

30 декабря 2016 г.

Вот вы думаете, это так просто, ну сварил ужин, подумаешь, работа.

Вы просто не знаете, что это квест со страстью, бешеным ритмом, отчаянием, победой — правда, может быть, ценой воспаления легких.

Был в гостях у друга-художника Вити Бабанина. Вернулся домой.

— А? Пришел? — Папа кричит так, что у меня уши, как два моллюска, готовы закрыть створки.

— Папа, да, я пришел, незачем так кричать.

— А? Кто кричит?

Захожу в зал — папа сидит в наушниках.

— Балет Моисеева, то-то красота!!! — ревет папа так, что Котася прыскает под кресло.

Я аккуратно освобождаю его ухо от колпака наушника. Папа смотрит на меня счастливыми глазами.

— Каши хочу!

На ужин есть суп, куриные окорочка и свинина, но раз папа, душа моя, хочет каши, будет ему каша.

— С мясом или сладкую?

— Сладкую!!! — снова ревет мне вслед папа, поправивший наушники.

Снова накидываю куртку, иду в магазин.

Так, пшенка хорошая, вот она, сладкую, значит… чернослив, курага… а может, творожной массы в кашу добавить?

Мой полуразряженный телефон дергается в кармане.

— А? Ты? Не бери пшено в пакетиках, как в прошлый раз, рассыпная в два раза дешевле! Не бери! Слышишь?

— Слышу, не беру.

Ха, заметишь ты там. Отстояв очередь в кассу, скорее несу все это разноцветное добро домой. Холодает, в Крыму штормовое предупреждение, ну, тут рядом совсем.

Ворота закрыты. Ключ у папы. Папа в доме. Ключом он закрыл калитку за мной, неизвестно зачем. И ушел в дом. Звукоизоляция хорошая. Звонок не работает, родителям было некогда его чинить, надо было сносить стены в доме и строить их заново, это интересней. Вытаскиваю телефон — а он сел! Папа вызвонил последние проценты заряда, да на морозе вообще все разряжается быстро.

Барабаню кулаком в ворота — это больше от отчаяния. Собака Белка, убедившись, что это я, быстро перестает лаять и виляет хвостом. Дескать, ну, у людей свои причуды, хочешь пошуметь снаружи, шуми, я что.

— Папа!!! — Это тоже крик отчаяния. Вокруг тишина, белый снег в темноте, сгущающийся мороз и я в кроссовочках и легкой куртке чуть не на голое тело. Папа внутри дома, похожего на крепость, не пролезешь, сидит себе в тепле, смотрит балет Моисеева. В наушниках, конечно.

Замерзание начинается с конечностей, женщинам, кстати, не понять всю полноту и сакральный смысл этого наблюдения… Луплю кулаками в железные ворота, надо же согреться. И, говорят, в стрессе полезно что-нибудь поломать.

Балет Моисеева… что ж он длинный такой! Когда же антракт?

Проходит еще минут десять. Не смешно ни фига, с разряженным телефоном я даже такси вызвать не могу — не чтоб ехать, а чтоб погреться…

— Папа! Слышишь ли ты! — надо почаще так орать, вдруг когда-нибудь Остапа в «Тарасе Бульбе» озвучу, это именно та, нужная интонация, мне за один этот крик «Оскара» дадут.

Наконец в окне мелькает силуэт, папа вышел на кухню, чая захотел. Это так трогательно.

— Папа!!! Да твою мать, а? — Силуэт неспешно уходит из кухни, папа аккуратно гасит свет.

Рискуя вынести окно, леплю уже бесчувственными пальцами ком снега пополам с мерзлой землей и запускаю в стекло. Бемц! — выдержало.

О, папа возвращается. Из дверей высовывается несколько всклоченная наушниками голова.

— Папа! Сейчас отвалятся будущие внуки!

— О, а ты не дома, что ли? Ты где был?

— Может, ты меня запустишь все-таки?

— Ща. Оденусь. Ох, сколько с тобой возни…

А-а-а!!! Ну, немного подождать еще. Отец, накинув старый кожух, отпирает мне ворота. Психоаналитики правы — я никогда не ощущал эдипов комплекс столь явно.

Ой, тепло, тепло! И свет! Сумка плохо открывается, заиндевела на морозе.

— Ты на фига ворота закрыл за мной?

— Та я думал, ты дома…

Я, конечно, мог бы спросить, кому он тогда звонил. Но папе тяжело признать, что он это сделал машинально. Да и губы от холода прилипли одна к другой. Фиг с ним, прошедшая беда — не беда уже.

Так, вот он, чернослив, курага, коробку с пшеном порвать незаметно…

— Через полчаса будет каша.

— Та зачем мне эта каша, я только что прекрасного супа поел…

Дома тишина. Папа сидит сытый, в наушниках, смотрит вторую часть балета Моисеева.

Я пью горячий чай с малиной.

1 января 2017 г.

Все, больше папу в гости не беру. Невоспитанный совершенно.

Вчера помогал ему снимать брюки, и из кармана что-то выпало — недогрызенная печенька. Наша дальняя родственница тетя Мотя печет охренительное печенье. Вот папа, видать, ел, ел, последнюю не доел и припрятал.

* * *

Когда Мусяка еще была молода, а ее дочь Котася уже подросла, они открыли в доме родителей бордель. Это было нечто неописуемое. Хвостатые клиенты толпились во дворе сутками напролет. Брутальная овчарка Бася, не в пример Белке свирепое и тяжелое характером существо, столько лаяла, что даже похудела.

Папа лупил котов удочками, мама — веником.

Родители добрые, я бы, например, после пары таких ночей взял бы в руки топор и после спал бы спокойно — кровавые котики в глазах бы не стояли, я б их, негодников, обухом, в лепешку.

Но я жил в благословенной Германии, пока родители ловили котов на удочку и лупасили уже перевернутым, по типу балалайки, веником по гибким спинам. Клиенты борделя «У корейцев», все как на подбор с бандитскими мордами, деловито удирали, но возвращались. Кошка Мусяка не успевала беременеть. Котася каким-то образом через раз предохранялась. Коты со всего поселка, поняв, что днем им пошалить спокойно не дадут, организовали мужской клуб. Целыми днями сидели перед воротами, философски плевали в исходящую бешеной пеной морду собаки Баси, ходили по нужде в мамин садик и, подремывая на солнышке, ждали наступления ночи.

Труп огромного черно-белого президента клуба однажды папа нашел поутру: видно, реально Басю достал, она подкараулила и перекусила беднягу насмерть. Хорошая смерть, я считаю. Рыцарь погиб в борьбе с драконом, пробиваясь к усатой принцессе. Двум. Однако рыцарей было много, принцесс, как я уже сказал, целых две. Поняв, что война проигрывается, родители разумно рассудили, что передавить яйки всем местным котам куда тяжелее, чем перерезать похотливые трубы двум кошкам, отнесли Котасю и Мусяку к ветеринару и лишили их женской сущности, а местных котов — смысла жизни. Так принцессы были пострижены в целибат, а рыцарский клуб был распущен за неимением цели.

Давно уже нет мамы с веником-балалайкой. Нет и кошки Мусяки, и свирепой собаки Баси нет. Бордель давно закрыт.

И я вот не пойму, что за подозрительное топотание идет на крыше навеса уже третью ночь? Котася занимается там французской любовью? Я это себе даже представлять не хочу. Но какой-то любовью там занимаются, вне всяких сомнений. Вот тебе и ветеринар, вот тебе и старость. Кошке Котасе скоро двадцать, если что.

Если родит, оставлю самого большого черно-белого котенка и назову его Президентом.

2 января 2017 г.

Папа мой традиционно на ночь глядя разбушевался. Я на бутылке с молоком недокрутил крышечку. Нет, молоко не разлилось, просто папа взял пачку и обнаружил, что крышка болтается.

Я удрал к знакомому пересидеть этот шторм, а того дома нет. Отсиживаюсь в кафе. Скоро мой старый боец, который всегда закручивает крышечки крепко, уснет, и можно будет вернуться. Я «сын-неудачник, идиот, и лучше бы меня совсем не было». Я вот с двумя характеристиками из трех категорически не согласен, но и не спорю. Тяжел путь самурая.

3 января 2017 г.

Скоро опять в самолет. Новые люди, страны, города…

Папу подхватит сестра на тот период, что я буду улаживать дела в Германии. Подав документы на то, чтобы остаться с отцом, я должен выехать до принятия решения.

* * *

А тем временем весь наш двор в сизом пере и кровавых тряпочках.

— Вы что, вы звери, что ли?

— Да, мы звери!

Котася с собакой Белкой поймали свежего жирного голубя и весело его жрут. Котася опускает мордочку в ком перьев и, прижмурив глаза, выкусывает оттуда что-то, с удовольствием чавкает и с видом ценителя крутит головой, показывая белые, острые, как иголочки, клыки. Собака Белка с глупой смеющейся мордой жамкает в красной пасти целую тушку, хрустя костями, ей явно просто нравится все это жевать. Я стою, потрясенный, у входа в дом.

— Вас что, не кормят?

Чавк-чавк-чавк…

Котася, подозрительно посмотрев на меня, хватает крылышко и смывается в кусты. Одичала. Собака Белка как ни в чем не бывало, выплюнув к моим ногам отвратительное кроваво-перьевое месиво, смотрит на меня, дескать: «А что случилось?»

— Кто из вас его поймал-то?

— Ты лучше попробуй, вот, пожуй сам, мне не жалко…

Отобрал остатки бедного голубя и похоронил их в мусорном мешке. Как-то неприятно это все. Я знал, конечно, что все это не мультфильм и звери есть звери, но чтобы вот так явно, в мясе, крови и с юмором — никак не ожидал.

* * *

У папы паранойя в связи с моим отъездом. Тревожится.

— А вдруг они в Европе решат, что ты российский агент?

В глазах папы я быстро сменил цвета, когда въехал, мы боялись, что тут меня примут за агента германского.

— Возьми мой паспорт, зачем он мне, и метрику…

— Папа! Зачем?

— Докажешь, что ты мой сын, будут допрашивать — приезжал к отцу, как ты еще докажешь.

— Лицо! Характер!

Папа думает.

— …Усы, лапы, хвост!

— Та пошел ты…

Долго копался где-то и принес свой потайной кошелек.

— Возьми с собой, как ты в Германии будешь жить, без жилья и работы…

— Виктор Васильевич, вы не волнуйтесь, ваш сын — прощелыга. Продержусь, тут осталось-то.

Надо будет хорошо карманы проверить перед вылетом. А то еще печенек напихает.

4 января 2017 г.

Когда я был маленький, в нашем доме жил красивый дог по имени Дик. Он очень любил сладости. И однажды сожрал огромный кремовый торт, который готовили на день рождения. Сожрал и спрятался. Но его нашли, уж очень большой был. Мама его ругала, сдерживая смех, а Дик смотрел в пол, опустив уши, и на носу у него оставался белый крем. После этого мы поняли: можно забывать теперь торты на столе сколько хочешь, Дик их больше не тронет.

У меня была раньше маленькая белая собачка. Звали ее Белка, как нынешнюю овчарку. Вернее, овчарку зовут как ту Белку, но это ей не помогло. Потому что нынешняя — собака-собака, а та, настоящая Белка, была собака-человек. Она обладала прекрасным чувством юмора, но, если вы поступали с ней несправедливо, могла на вас обидеться и не откликаться. Прошло уже двадцать лет, а мы всей семьей до сих пор помним ее как родное существо. Та Белка очень любила сосиски. Теперь уже никто не даст ей сосиску. Ни кусочка. Никогда.

Суровый самурай Мусяка как-то, когда в доме гостил я с одной девушкой, каким-то седьмым чувством почувствовала, что девушке неловко в чужом доме, при моих родителях. Ночью Мусяка принесла ей в кровать своей еды из чашечки. Мусяка очень любила рыбу. Любую. Но ей было нельзя — у нее были больные почки, и, хотя ее прооперировали, рыба была для нее почти табу. Когда она хотела чего-нибудь со стола, она не лезла нагло, как ее балованная дочь Котася, прямо ногами на скатерть и не орала противным голосом, а деликатно бодала меня под локоть и, когда я поворачивал голову в ее сторону, показывала лапой на то, чего ей очень хотелось, дескать: «Передайте мне, пожалуйста, вот это». Я давал ей все, кроме рыбы. Мусяка не обижалась, понимала. А может, нет. Но не обижалась все равно.

На, Котася, на, жадная старуха, твою любимую колбасу, жри сколько влезет, я лепешки с чаем поем.

У меня этой колбасы еще будет…

* * *

Сегодня явно не мой день. Папа решил, что в моих сборах без него никак. Уложу вещи в сумку, он их вытащит, наложит мне в чемодан все, что нашел, при том что разрешенный вес багажа всего десять килограммов… Постоянно приносит какие-то пустые коробочки: «На, сложи сюда». — «Папа, все уложено». — «Нет, рассыплется». И все это под скорбные пожелания удачи в пути в виде фантазий, как на границе меня арестуют. И смогу ли я сохранить военную тайну под пыткой? Лучший способ не выдать секрета — это его не знать, поэтому до определенного момента я был относительно спокоен.

Но когда, собрав и аккуратно уложив все футболки и носки, я увидел, что папа все опять аккуратно растащил по местам, бурча, что этот неизвестно какой матери сын опять все разбросал, то, стеснительно матерясь, я сгреб всю в одну кучу и понес ее запирать в чемодан. Папа побежал проверять, все ли носки собраны мной за один раз и, протискиваясь между моим столом и диваном… опрокинул на клавиатуру моего ноутбука стакан воды.

Почесал голову и вместо того, чтобы сказать хотя бы об этом мне, прочел злобную лекцию о том, что воду надо либо допивать, либо не тратить попусту, и, даже не вытерев ничего за собой, ушел.

Ничтоже сумняшеся сев за стол, чтобы сверить билет, и положив руки на клавиатуру, я с ужасом ощутил, что мои пальцы опустились в болото. И тут я взорвался, отметив про себя, что в моем голосе появились уже какие-то женские интонации. Папе прилетело, и он удовлетворенно сел слушать оперу. Впрочем, я уже собрался.

Этот текст — проба, клавиатура сушилась на батарее. Вроде пронесло. Я в полубессознательном состоянии. Не то от счастья, что не остался без связи, не то от простой радости бытия.

7 января 2017 г.

Трудно быть человеческим богом. А собачьим очень просто.

С наступлением холодов купи самых дешевых супнаборов и раздай их бездомным собакам.

Кот сам себе бог, он что в доме, что без, на мисочку молока себе всегда настяжает. А собака, та нет. Глаза у нее совсем другие. Ей все равно недолго осталось, не забьют, так сожрут, не сожрут, так замерзнет. Так пусть уйдет поев, с мыслью, что человек не только зверь, но и бог.

Вчера сунул старому худому псу кусок куриной тушки.

Он ее недоверчиво взял, хотел унести, чтоб я не отобрал обратно, но, пока нес, челюсти его заработали сами, и через два шага он все это судорожно заглотил.

Оглянулся. Я показал ему пустые ладони. Кончилось.

И вот тогда случилось волшебство. Пес подошел ко мне, сидящему на корточках, и положил мне на колено лапу. Положил и, чуть откинув голову, заглянул в глаза. Вам когда-нибудь заглядывали незнакомые собаки в глаза, так, чтобы ваши лицо и собачья морда были на одном уровне?

И я понял, что его нельзя погладить, не потому, что укусит ласкающую его руку, не человек же, а просто мы одинаковые с ним, равные. Два живых существа на медленно покрывающейся зимой земле.

Пес заглядывал мне в глаза секунды три. А потом положил мне на колено вторую лапу. И я понял, что больше у него ничего не было. Батюшка — ладонь на голову, пес — на колено лапу.

Пусть благословит нас и священник, и пес.

8 января 2017 г.

В юности я убил двух воробьев.

У дядьки была пневматическая винтовка и свой частный дом, где во дворе летали стайки серых птичек, будто время от времени кто-то горсти семечек в воздух кидал. А еще у него бегала по двору маленькая пятнистая собачка Чапа, которая подстреленных воробьев с удовольствием лопала.

Помню, была зима, по двору носились стайки голодных воробьев, всегда находивших, чем поживиться в загородном доме, и я вышел во двор, держа в руке воздушку.

Рядом выжидательно забегала обрадованная Чапа.

Собственно, во дворе остались только мы — воробьи не такие глупые, как кажутся, они разом сообразили, что от человека с винтовкой и собачки рядом ничего хорошего ждать не приходится, и будто растворились в воздухе, даже чирикать перестав.

Побродив по пустому двору, я зашел в сени и устроил себе засаду, открыв окно в зимний двор и примостившись поудобней у форточки.

Почти сразу ко пню, на котором дядька рубил мороженое мясо, подлетели два воробушка. Один сел прямо на пень, а второй заскакал рядом в поисках мясных и костяных крошек.

Я прицелился и выстрелил в того, кто на пне.

Будто невидимая рука воробья смахнула, он без звука, разом просто скатился с пня, как мягкий, невесомый мячик. Второй даже ничего не заметил.

Практически сразу я выстрелил и в него.

И вот тут случилось то, после чего я никогда не брал в руки оружие, даже такое, практически игрушечное.

Раненый воробей встрепенулся, попытался взлететь, но смог только вспорхнуть на край пня. И тогда он вытянул тонкую шею и начал кричать. Он прыгал по пню, как по сцене, вытянув шею, задрав голову, и кричал. В голосе его я явно слышал даже не боль, а самое настоящее изумление и обиду. Он будто жаловался прямо в небо, кричал отрывисто и отчаянно, как кричат обиженные дети, на каком-то всеобщем, биологическом языке всего живого: «Зачем? За что? Что я тебе сделал?»

Я ясно понял, что это невозможно исправить, мы можем легко превращать живое в мертвое, но никогда — наоборот.

Это было ужасно и тем, что в других обстоятельствах я бы обязательно подобрал эту птичку, постарался как-то помочь.

Я трусливо отвернулся и закрыл окно. Однако через минуту заставил себя выйти и посмотреть на дело своих рук и глупости. Воробья на пне уже не было, но, подойдя ближе, я увидел, что в снегу лежит то, что еще минуту назад было теплым и живым, — отвратительный комок остывающих перьев, постепенно теряющих цвет. Да, серый цвет в рыжеватых крапинках быстро гас и блек, словно прямо на моих глазах из него уходило тепло и маленькая, ненужная никому, но жизнь. Летающее невесомое чудо на глазах превращалось в мусор и грязь.

Зачем я превратил живое в мертвое? На прокорм Чапе? Да ладно, дядька любил своих собак и кормил их досыта, и охота была скорее развлечением для нее. Как и для меня. Я убил ради одной забавы.

С тех пор я никогда больше не поднимал прицел на живое. Великое чудо жизни, неизъяснимое, недоступное лучшим умам человечества, превратить в простой гниющий хлам, уничтожить ради забавы? Тебе скучно, и ради этого пусть что-то живое мечется, капает кровью и кричит от смертельной боли?

Я не вегетарианец, потому, конечно, этот текст не более чем жалейкины слезки. И все-таки. Лишний раз, развлечения для — не надо. Не надо стрелять.

Многие скажут, что этот эпизод — мелочь. А я вот вполне представляю себе, что, когда поплывет моя лодка в туман, к неизвестной земле, о которой буду знать лишь то, что из нее не будет возврата, первым вестником, который принесет мне листок с дерева, будет этот бедняга воробей. Принесет лист в клюве, сядет мне на плечо и скажет человеческим голосом: «Радуйся, земля близко. А зачем ты тогда меня убил, помнишь?» Чем я смогу оправдаться? Может быть, единственным — тем, что отвечу: «Помню».

Часть вторая

10 января 2017 г.

Снова под моими шагами шоркает слякотным снегом Гамбург. Иной мир. Другие люди. Поезда и магазины другие — все другое. Но заговорил по-немецки с разносчиком чемоданов и снова почувствовал себя в своей тарелке.

Ни прописки. Ни дома. Ни родных.

Прекрасно.

Значит, я снова имею всё.

Папа, жди меня. Мы — мужчины фамилии Цхай, а не какой-нибудь средний род.

11 января 2017 г.

— Да не нервничай ты так, Макс.

— Отец уже привык со мной.

— Ну, пару месяцев всего нужно переждать.

— Почти три…

Мягкий свет заливает небольшую кухню. Огромный, похожий на белого медведя и одновременно на римского сенатора человек сидит со мной за маленьким столом. Это мой друг Женя Корнюшкин.

Вес за сто, рост под два. Рядом с ним все кажется маленьким и несущественным. Даже твои проблемы. Такой уж человек, всегда возвышается над всем, кроме друзей. Редкое качество.

— Значит так, пропишу тебя у себя, страховки там, все как положено, жить давай тоже ко мне.

— Крыша над головой вроде есть, а вот за прописку спасибо.

Без прописки в Германии ты никто и звать тебя никак. Маргинал. Можно быть им в душе, но по документам — в этой стране не советую.

Странное обаяние у моего друга. Что бы с тобой ни случилось, что бы ни произошло, если он рядом, создается впечатление, что все будет хорошо.

Почти три месяца будут обрабатываться мои немецкие документы в России. Будут решать, нужен в Крыму такой человек или нет.

Женька улыбается, доставая пиво. Немецкое. Единственное, чего мне недоставало в Симферополе.

А так все там есть и все хорошо. Ведь там мой состарившийся отец.

Но здесь — настоящие друзья.

17 января 2017 г.

Быть из рода Цхай — это прикольно.

Ну, во-первых, ты точно знаешь, что произошел от черепахи.

Да, согласно легенде, на берег океана выползла большая черепаха с панцирем из драгоценных камней, которая превратилась в человека. Люди отвели его к императору, и тот, побеседовав с ним несколько часов, сделал человека-черепаху своим советником. Тут легенда кончается и начинается история: все Цхаи — потомки этого сановника императорского двора.

Впрочем, нас настолько мало, что Цхай — это единственная корейская фамилия, не имеющая «поя», то есть фамилии второй, как принято у корейцев. При русификации она просто откидывалась, Ким Чен Ир, приняв российское гражданство, стал бы просто Кимом. Ну или Ченом, по имени Ир. Впрочем, имя бы тоже русифицировали, в Ираклия, например, потому у многих пожилых корейцев такие вычурные имена, но это другая тема.

Так вот, Цхаи — это настолько малочисленный род, что мы и в Корее просто «Цхай», и точка, и все мы состоим друг с другом в близком, кровном родстве. Родство настолько близко, что носителям фамилии Цхай нельзя вступать в брак друг с другом во избежание кровосмешения.

Женщины Цхаи красивы и тонкокостны, мужчины же носят в себе три родовых признака, о которых мне поведал когда-то еще мой дед.

Так как мы произошли от черепахи, у мужчин рода Цхай уплощенный свод стопы («лапа черепахи»), крупные, не характерные для корейцев, часто с горбинкой носы («клюв черепахи») и некая интимная подробность, о которой я не буду здесь распространяться, но очень не хотел бы утратить ее с возрастом.

Таков был мой дед, отец, мои дядья, и таков я сам.

Поэтому, когда в симферопольский клуб приехал диджей, носитель моей фамилии, я, конечно, сразу пошел знакомиться — родственник все-таки.

Молодой симпатичный парень, он понятия не имел, что его прапрадед носил панцирь, и очень был рад узнать, кто он и откуда.

Я начал разговор издалека.

— У тебя ведь плоскостопие?

— Да! Откуда вы знаете?

Я улыбнулся — наш парень, Черепахович.

20 января 2017 г.

Остановился в доме у знакомой — чудесной девушки Саши Мороз. Она все время в разъездах, ей нужен человек, кто бы присматривал за ее котиками. Это прекрасно: где выживают коты, выживу и я.

Почти три месяца отцу надо быть без меня.

1 февраля 2017 г.

Темный экран. Папа опять не настроил свет возле ноутбука. Вижу только светлую полоску вверху экрана — это люминесцентная отцовская лампа.

Из мягкой, домашней темноты доносится только его ровный, глуховатый голос.

— Сегодня что-то особенно сильно. Покачивает и покачивает. Никуда не ходил, лежу целый день.

— Может, скорую?

— Давление померил, нормально. Для меня. Они не приедут.

Я молчу. Думаю. Папа молчит. Яркий, узкий свет неоновой лампы и большая темнота. У папы уже было два микроинсульта. Неужели скоро будет… Не буду об этом думать. Что толку думать об этом, находясь за тридевять земель?

— Ты телефон держи рядом, возле головы положи. Выставь на экран номер тети Веры, нажмешь ночью, если что, она поймет.

— Так и сделал.

— Воды бутылку поставь на пол. Крышечку открути заранее…

— Да.

До разрешения въезда в Россию еще почти три месяца. Нет, уже меньше. Скоро. Но какая огромная разница между «скоро» и «сейчас»…

— Максим, ты это…

— Что?

— Помнишь, у тебя была девушка Света?

— Помню.

На самом деле я не помню, конечно. Какая именно Света? Но я киваю — папа имеет в виду одну. Он единственный человек на свете, который видел многих женщин в моей жизни, каждый раз говорю ему: «Папа, смотри, какая у нас с тобой теперь девушка…» — он отмахивается, но смотрит на фото, мне кажется, с удовольствием.

— Света, помнишь? С которой ты тогда, в начале лета, ну хорошая которая.

— Помню, папа.

Папа молчит. Подбирает правильные слова. На экране не видно ничего, но мы будем видеть друг друга и не имея глаз, слышать, когда другой молчит.

— Максим, ты найди ее и женись на ней. Хорошо?

— Хорошо.

— Вот. А теперь я пойду спать.

2 марта 2017 г.

В Германии хорошо. Ну вот куда ни посмотри, что ни попробуй — все хорошо.

Это моя родина тоже. Двадцать лет почти оттрубил здесь, давным-давно гражданин этой прекрасной страны.

А в Симферополе этой зимой было тяжко. Очень непросто было там.

Но ни минуты, ни секунды не хотелось обратно.

Мне кажется, ответ прост. Надо быть всегда там, где ты нужнее всего. И тогда всегда будешь в нужном месте в нужное время.

10 марта 2017 г.

— Они очень красивые.

Я сумрачно кивнул. Не люблю, когда кто-то без спроса вмешивается в мою жизнь, даже вот так, по мелочи. Да, я выбираю цветы. Это мое дело, кому они и какие мне выбрать.

Я хожу по цветочным рядам, выбираю, мне нравится этот процесс. Он очень тонкий, интуитивный. Надо почувствовать, какие цветы будут дышать женщине. Какие цветы будут ей петь. Какие подойдут к ее рукам. Это очень важно, ведь, когда вы расстанетесь, цветы останутся с ней, словно нераспечатанное письмо. Цветы первые входят в дом к женщине, первыми встречают в нем рассвет. Нужно почувствовать, какие именно цветы хотят к этой женщине. Если их слушать, выбирать, то редко когда ошибешься.

Может быть, поэтому цветы, подаренные так, обычно долго живут. Помню, однажды я подарил одной девушке цветы, они должны были опасть по законам своей природы на третий день, но они были свежи и через неделю, и через две. А завяли в одну ночь. Когда мы расстались. Это было очень грустное чудо.

— Они очень хороши, возьмите их…

Снова поднимаю глаза. Женщина, немка с длинными белыми волосами в светлом льняном костюме. Слегка опирается на трость. Интересно, ей есть семьдесят или еще нет?

У женщины дряблые, морщинистые щеки и такая же шея, длинные, все еще густые волосы свободно ниспадают на плечи, и я понимаю, что это не просто так, они скрывают те части ее лица, которые она хочет скрыть. Наверное, она и сейчас долго стоит перед зеркалом, расчесываясь… Но глаза очень хороши, голубые, медленные, смотрят из-под приспущенных, немного тяжеловатых век, похожих на складки театрального занавеса.

Она была красива. Лет тридцать назад. У нее шея и ноги балерины.

Знаете, какая самая красивая часть женского тела? Нет, не грудь. И даже не попа. Ноги? Тоже мимо. Скелет. Основа основ, на который крепится всё до поры упругое и пропитанное сладким соком. Скелет определяет пропорции. Горделивую осанку. Только тонкая кость делает волшебными женские ладони, запястья и лодыжки. И по ней, по кости, сколько бы ни было женщине лет, так легко представить, какой она была пусть даже десятки лет назад. А порой — и тысячи…

Впрочем, почему представить? Увидеть. Вот она, живая, теплая, чуть улыбается мне, почти незаметно опираясь на трость, видя, как здоровый лохматый монгол ходит между ровными рядами праздничных разноцветных солдат.

Но я хмурюсь. Вмешательство другого человека в мой любимый процесс сбивает настрой, цветы испуганно замолкают, прервав свои нежные беззвучные песни.

Я снова чуть киваю. Женщина опускает глаза и отходит.

Да, конечно, возьму их. Она была права. Эти пионы цвета облачного апрельского неба. Два уже раскрылись и вовсю дышат своим насыщенным, пряным и пронзительно свежим дыханием, как это умеют только пионы, а трое еще держат свой первый вдох и выдох в тугих кулачках. Конечно, я бы взял именно их.

Отходя от кассы, за которой суетится веселый продавец-африканец, автоматически скольжу взглядом вдоль цветочных рядов. Странно, я ищу эту женщину? Тревожное, досадливое чувство охватывает меня. И вдруг я понимаю, почему мне иногда говорят, что я жесток, а сам я считаю себя тормозом.

Конечно. Женщина с белыми волосами и тонкой костью, ушедшая навсегда из возраста любви и тем более страсти, но не ставшая от этого злой и желчной, женщина, глаза которой светлы, теплы и способны порадоваться за ту, другую, которая прекрасна сейчас. А ведь сколько цветов дарили этой женщине в белом во время ее расцвета? И кто? Где они теперь…

Я снова вспомнил ее долгую шею. Наверное, это были гордые длинноногие розы. Не чайные, нет, а в тугих, красных, упругих бутонах.

Я снова оглянулся — женщины уже не было нигде. Она помогла мне выбрать цветы для другой и ушла. А розы ее вот, рядом с пионами… Ничьи, ушла их хозяйка.

«Простите», — сказал я им. Я мог бы ей принести радость. Немного волшебства просто так, ничего мне не стоящего. А человек не забыл бы этого. И цветы эти не стояли бы сейчас здесь, словно не выбранные никем дети в приюте, а шли бы сейчас вместе с ней, гордо покачиваясь в ее тонких руках.

Наверное, я вправду жесток. Или просто возраст. Ведь мужчина стареет, когда он больше не способен на чудо.

11 марта 2017 г.

Видеть нечто большее во всем. А особенно в главном.

Оно, таинственное нечто, всегда проявляет себя в любимой и в друге. Иногда ярко, слепяще, и тогда ты горишь радостью. А иногда оно теряется за серой стеной будней, стирается, как изысканная резьба на камне под слоем пыли и песка.

Тогда ты снова ищешь, находишь, бережно очищаешь, и снова — радость, и снова нечто большее сияет во всем.

В глазах твоей женщины. Уставших, может быть, или печальных. На то и есть ты рядом, пусть засияют ее глаза чем-то большим, чем просто радость, счастье.

Когда ты верен другу несмотря ни на что, когда идешь за ним в пекло — преобразится простой человек, и ты увидишь, как мелькнет в его глазах нечто большее, чем благодарность.

Подать старику чашку с водой, и он поднимет на тебя глаза — нет, не просто седой человек смотрит на тебя сейчас. А нечто большее.

Мир в эту секунду — совершенен.

Помнить о том великом. Невыразимо прекрасном, для которого — всё. Оно не принадлежит ни тебе, ни ей, не ему, словно стихи или текст, который приходит к тебе сам и остается только подобрать нужные слова. И если подобрать их верно, повторив все линии прекрасного, словно тонким резцом по мягкому дереву, можно оставить эту красоту здесь, запечатлев в мире этом.

Пусть будет это всегда. Всю жизнь.

…И, утомив ее ласками, в предутренних сумерках, неосознанно, будто в забытьи, бережно водишь кончиками пальцев по телу любимой, будто слепец, ощупывающий тонкий узор на хрупкой глине, пытается прочесть тайные иероглифы красоты.

Может быть, она будет сперва удивленно смотреть на тебя и даже рассмеется. Но потом затихнет и прикроет глаза. Светящееся Нечто протянется от твоих пальцев к ней и пронижет, пропитает ее всю, словно золотые, жидкие искры. И наутро она проснется новой, волшебной, светящейся красотой женщиной, которую любят. Которой шепнули, напомнили, доказали.

Пусть светится в тебе это через все времена, через все будни и ненастья. Даже если меня нет рядом.

Помни, ты — Нечто большее. Всегда и во всем.

Ты.

14 марта 2017 г.

— Мне нужно в Белград. Там мой сын.

Утро в Харбурге, разноцветном, веселом районе Гамбурга. И эта старушка, в серой шапочке, аккуратной курточке и кожаных башмачках, будто вылеплена из этого теплого, солнечного утра. Такие же у нее и глаза — светлые, чистые. В них нет ни грусти, ни тяжелых мыслей. Собственно, мысли там вообще, кажется, нет. Одни воспоминания.

— Дорогой герр, проводите меня до Белграда.

Я с утра переделал кучу дел и теперь собираюсь зайти в магазин. Как-то инстинктивно остановился, увидев эту фигурку, подходящую то к одному прохожему, то к другому. Те улыбаются, машут руками, показывая разные направления, и идут мимо. Все спешат, рабочее утро рабочей недели.

Но эта старушка — не такая, как все. И дело даже не в том, что до ближайшего места, откуда могут ходить международные автобусы, не менее четверти часа на метро.

По тому, как подчеркнуто аккуратно застегнута легкая куртка, а главное — по кожаным туфелькам, не новым совсем, но с совершенно несбитой подошвой, догадываюсь, что старушка из приюта.

— Проводите меня до остановки, там ходят автобусы. Мне нужно к сыну.

Все понятно. Старушка убежала из приюта. Где-то мечутся сейчас работники социальных служб на служебных машинах, поставив в известность полицию, скорую и, наверное, даже пожарную бригаду.

— Как вы попали сюда, где вы живете?

Старушка нетерпеливо вздыхает.

— Я же сказала, у меня в Белграде сын. Мы гуляли, потом я села в автобус и приехала сюда. Теперь не могу найти остановку, чтобы поехать обратно. Помогите мне, пожалуйста.

И тогда я впервые за все 15 лет жизни в Германии набрал телефон полиции. Мне ответил вежливый, подчеркнуто спокойный голос.

— Полиция Гамбурга слушает.

— Я только что встретил пожилую женщину с признаками болезни Альцгеймера. Видимо, она ушла из дома престарелых. Она бесцельно ходит по району и готова выйти на проезжую часть… Нет, я не знаю, как называется эта улица… Секунду.

— Подождите меня здесь, — говорю старушке.

Забегаю с телефоном у уха в ближайшее кафе, распихиваю очередь, пробираясь к кассе, на моем лице выражение типа «пожар».

— Я вызываю полицию, быстро сориентируйте меня по месту.

Оторопевшая продавщица отбарабанивает адрес кафе. Я выбегаю на улицу. А вот и старушка, гладит бордюрный камень и ласково с ним разговаривает. Удивленно поднимает глаза на меня.

— Что вам нужно?

— Сейчас подъедет полиция и поможет нам. Я подожду с вами.

Это была ошибка. При слове «полиция» старушка возмущенно подрагивает ртом.

— Зачем полиция? Они сейчас начнут писать много бумаги. Отойдите от меня!

— Ой, смотрите, что это?

Показываю одной рукой в направлении подальше от велосипедной дорожки, а другой незаметно придерживаю старушку за рукав, именно так, как делают это сопровождающие. Старушка рефлекторно следует за мной.

— Смотрите, какое дерево! А в Белграде есть деревья?

— Да. Мне нужно в Белград. Проводите меня до остановки.

Но где же полиция? Со времени моего звонка проходит двадцать минут. Снова набираю телефон. Снова тот же вежливый, вселяющий уверенность голос.

— Да, мы в курсе, сейчас у нас много работы, но скоро к вам подойдут, адрес записан.

Пока я звонил, старушка исчезла. Да она убегает от меня! Встала по другую сторону клумбы. Не смотрит на меня, отвернулась. Спряталась, значит.

— Оставьте меня в покое, уходите отсюда.

Лицо старушки становится злым и неприятным. Я вдруг увидел, какой она была лет сорок назад. Любая эмоция даже одуванчик очеловечивала бы, если б он умел улыбаться. Или злиться, не важно.

Ну что ты смотришь так? Ты могла меня когда-то понянчить, между прочим. А я бы прятался от тебя. За клумбой.

— Сейчас подойдет хороший человек, и он поможет вам добраться туда, куда вы хотите.

— Да. Спасибо. Мне очень нужно в Белград. У меня там сын.

Прошло уже сорок минут. Снова набираю номер 110.

— Послушайте, я не могу здесь стоять целый час. Я легко одет, и старушка становится агрессивной.

В голосе полицейского появляются нотки сочувствия.

— Мы делаем все, что возможно, подождите еще немного, и ситуация разрешится.

Да, Германия очень изменилась за последние пять лет.

Старушка подходит к женщине на остановке, видимо, спрашивает, какой автобус идет на Белград. Потом видит меня, лицо ее искажается.

— Помогите мне, этот страшный человек меня преследует.

Лицо ее собеседницы, полной женщины в розовом плаще, каменеет от ужаса.

— Не волнуйтесь, я уже вызвал полицию, эта женщина потерялась.

— Я не потерялась! Я живу у сына! Оставьте меня в покое.

Злость — это тоже энергия. Старушка неожиданно бодро направляется прямо на проезжую часть. Хватаю ее за рукав, она вскрикивает. Люди на остановке начинают всерьез волноваться.

— Я вызвал полицию, я работник по уходу за больными, бетроер.

— Оставьте меня в покое, помогите же мне!

Сейчас мне, кажется, наваляют по шее. Вон мужиков сколько. Но они отворачиваются. Чтобы успокоить прохожих, достаю телефон при них.

— Полиция Гамбурга слушает.

— Вы уверены, что вы полиция Гамбурга?

— Да.

— А вот я — нет, похоже, я в Белграде!

— Прекратите хулиганить.

— Это я, человек, который вызвал наряд полиции и вместо этого вынужденный, не имея на это прав, сопровождать женщину, потерявшую ориентацию, которую, видимо, уже разыскивают.

— Ах да. Полиция Гамбурга приносит свои извинения, у нас сейчас очень много вызовов.

Старушка между тем тихонько направляется вдоль по улице, воровато оглядываясь на меня. Улыбается. Перехитрила.

— В таком случае адрес кафе уже неактуален. Я следую за ней вдоль по улице.

— По какой конкретно улице вы идете?

— Откуда я знаю, какая это улица? По широкой, красивой улице идем.

Кладу трубку. Так… турецкие забегаловки, здание супермаркета «Аркаден», спускаемся в подземный переход.

— Не преследуйте меня! Уходите!

— Я просто иду в ту же сторону, что и вы, всего вам хорошего.

Машу рукой на прощание, старушка облегченно улыбается и машет мне тоже.

Иду. За ней. Есть варианты?

Старушка неожиданно заходит в открывшуюся дверь офисного здания.

Это была стратегическая ошибка. Снова набираю полицию. Прошло более полутора часов. Время надо наполнять событиями, тогда оно летит незаметно, так, кажется?

— Полиция Гамбурга…

— Она зашла в проектное бюро. Там нельзя жить, и я сильно сомневаюсь, что она там работает.

На другом конце провода я явственно слышу смешок. Им весело!

— К сожалению, свободных работников в нашем распоряжении все еще нет. Полиция Гамбурга благодарит вас за содействие.

Такие благодарности весят столько же, сколько утренние извинения за вечернее говно.

Но… вдалеке, на другой стороне улицы, я вижу неспешно передвигающуюся сквозь толпу фуражку, надетую на голову, и пистолет, натянутый на зад.

Галопом несусь туда.

Полицейскому скучно. Утро, весна. Нагретый солнышком пистолет нежно греет ягодицу. Это же так приятно и спокойно, когда ты всем нужен, а тебе никто. Какие старушки, какое бюро… может быть, она там живет? Нет? Ну, пойдемте посмотрим.

Как только мы подходим к дверям, они открываются, и из подъезда выглядывает лукавая мордочка старушки. Обхитрила старого корейца, кажется.

— А вот и она! — говорит полицейский тоном, каким Дед Мороз представляет Снегурочку на утренниках.

Охамел ты. Это я тут Дед Мороз, и это моя Снегурочка. Я снова набираю номер полиции.

— Полиция Гамб…

— Я сам нашел полицейского.

Отдаю телефон найденышу. Тот с явной неохотой его берет.

— Да. Дежурный Якобс. Действительно, потерявшая ориентацию дама. Да. Жду.

Я забираю телефон. Ну все, фамилию назвал, теперь не отмажется.

— Всего хорошего.

— И вам хорошего утра.

Утра! День уже. Старушка готова заплакать, полицейский явно старается писать бумаги. Она смотрит на меня со страхом и ненавистью, тыча в меня маленьким, хрупким пальчиком. Но я помню ее выражение лица, когда она подошла ко мне в это утро. И вот та ласковая, добрая, чья-то потерявшая разум мама улыбается мне сейчас.

Когда-нибудь, видимо уже совсем скоро, они встретятся, эти две старушки. И тогда утренняя объяснит нынешней, что я не хотел ей зла.

…Смотрю, как по солнечному апрельскому асфальту от меня неспешно удаляются две фигуры. Одна грузная, важная, в фуражке с высокой тульей, и рядом маленькая, готовая уже исчезнуть с земли фигурка в серой шапочке, что-то жалобно бубнящая на ходу.

Куда они идут сейчас? Конечно, в Белград, подумал я и улыбнулся.

Прекрасный город, наверное. Название какое, послушайте — Бел-л-лград…

18 марта 2017 г.

Однажды умные цивилизованные люди — которые дарили подарки детям, наряжали для них елку на Новый год, принимали гостей, заботились о родных, любили Баха, Моцарта, хорошее вино и свежее пиво — собрали других таких же людей и стали притеснять их, унижать, а после и попросту жечь огнем и травить газом. Насмерть. Живьем.

Они были немцами? Да фиг там. Они были нами. Ужас и трагедия холокоста не в том, что «эти изверги-немцы». Это вина не отдельного народа — это позор и вина всего человечества.

В нас сидит зверь. И не благородный, красивый зверь. Животное. Жестокое, себялюбивое, которое всегда право и — что бы ни сделало — в любом случае себя оправдает.

И как только окружающая среда перестанет этому противостоять или, напротив, начнет потворствовать, оно выйдет наружу и, нацепив на свою немытую, уродливую голову корону, одарит нас своими милостями. И мы примем эти подарки из его грязных лап — чувство превосходства, забвение боли и стыда.

Вина немцев за холокост — вина всех людей на земле. Вчера евреи, сегодня кто? Либералы, тупые американцы, ватники, узкоглазые, быдло, зомби, хохлы?

Дай волю животным, сидящим в нас, и всё повторится.

19 марта 2017 г.

Купил папе в Гамбурге зимнюю шапку. Именно такую, как он хотел, чтобы из кролика.

Когда выбирал, думал: так, эта не пойдет, на горшок похожа. Эта девчачья какая-то, носить не будет. О, вот, как у летчика! Развернул ее — мягкая и пушистая. Ушки у папы мерзнуть не будут. И носить будет с удовольствием — вот, скажут все, настоящий летчик пошел.

Я понял, зачем люди заводят себе детей. Чтобы когда-нибудь не остаться сиротами.

3 апреля 2017 г.

Что мы знаем о любви? Я вот не знаю ничего. Она будто ветер, не видно его, не слышно, ощущается кожей и шорохом травы, но ведь это не он сам.

Ты просыпаешься с ощущением, что у тебя есть что-то хорошее сегодня, и тут же вспоминаешь, что есть на земле этот человек.

Это первый лист пролетевший. Это шорох тонкой травы. И однажды ты почувствуешь его кожей. Может, еще до того, как между вами что-то произойдет.

Вы знаете, как на фото определить, любят ли друг друга люди или просто встали обнявшись? Не смотрите на лица и сплетенные руки — смотрите на тела. Любящие обязательно их сблизят. И чем больше расстояние между телами, тем дальше друг от друга эти люди и в пространстве любви.

Сперва исчезает расстояние, потом и одежда, ближе, ближе, в одно.

Желание дополниться этим человеком, стать более совершенным собой. Отдать и взять все, и так по кругу, по нарастающей.

Трагедия отношений — когда один отдается, а другой — когда как. Недодает. Утаивает. Бывает — и просто не имеет.

Бывает, когда ты весь — открытая ладонь, а там — камень. Ты всем сердцем, бьющимся через кожу, — а там битое стекло и едкая жидкость. Проест, прожжет насквозь… Друзья и близкие будут смотреть на тебя с сожалением, но помочь не смогут, ты весь — там.

Однажды наступает опустошение. И ты уходишь. Потому что нельзя причинить добро. Любовь нельзя навязать.

Я могу над многим смеяться, улыбаться многим бедам. Но не этой. Потому что теперь нужно пережить, переплавить, отрезать те части души, которые пропитались насквозь этим человеком. А если отдался весь — пусть нарастет у тебя новая душа. Медленно, но вырастет опять, обязательно, как на выжженной, пропитанной горькой солью земле появится свежий росток и потянется вверх, к солнцу, за ласковым ветром.

Пусть буду я лист, ты трава. И теплый ветер, дающий нам жизнь.

14 апреля 2017 г.

Странно, что спустя уже несколько лет после ухода матери я совсем по ней не скучаю. Даже не замечаю ее отсутствия. Мне все кажется, что мы вот только что пообщались, минуты три назад. Причем пообщались, как всегда, как-то не очень, даже осадок остался…

Мать приходит ко мне в разном возрасте: то молодой красивой женщиной, то уже полной и седой, то и вовсе почти старушкой. Смотря о чем мы с ней говорим. Общаемся мы без слов, как две собаки. Вернее — как кошка с собакой, мы с мамой были очень разные, даже при внешнем сходстве.

Но все-таки она приходит ко мне. Каждый день.

И чем в более старшем она возрасте, тем меньше хочется спорить и ссориться. И мне. И ей.

* * *

— Там точные копии знаменитых актрис, королей, спортсменов. Там есть Мохаммед Али и Софи Лорен. Они как настоящие, ноготь в ноготь. От живого человека не отличишь. Здорово было бы все это увидеть. Я где-то встречала альбом с фотографиями, там была целая композиция, будто сидят на стульях артисты, у кого чашка кофе в руке, кто-то туфелькой играет…

Мама моет посуду, я сижу за ее спиной на ковре и слушаю. Мне девять лет, может быть, десять.

— Ой, а где этот альбом?

— Я не знаю, давно это было, может быть, в каком-то из журналов.

Сижу пораженный. Как это нельзя статую отличить от живого человека? Вот я бы точно отличие нашел.

Так я впервые услышал о мадам Тюссо.

— Мама, как жаль, что мы не можем туда с тобой сходить…

— Кто знает, вырастешь, будешь путешествовать, окажешься и за границей, увидишь все сам.

Ну, это фантастика, конечно. За границу один, без мамы…

Я перерыл все подборки журналов в доме. Больше всего досталось маминой коллекции журналов «Советский экран». Но я не нашел там ничего. Более того, я стал забегать из школы в книжный магазин и рылся там в вечных завалах иностранной литературы: вдруг мелькнет заветный журнал, где изображены восковые статуи, в точности похожие на людей…

Я даже решился и спросил у продавщицы, похожей на молодую корову в белой завивке: «А у вас есть альбом с работами мадам Тюссо?» Та, посмотрев поверх моей головы и не то презрительно, не то брезгливо скривив ярко накрашенные губы, покачала головой. И мне стало жутко обидно, я, как и мадам Тюссо, были для нее, в принципе, одинаковы — Тюссо пустой звук, похожий на рыбу, а я — пустое место, не человек, никто совсем. Ха, был бы я старше лет на двадцать, ты бы мне, тетка, с радостным криком весь магазин перерыла, из Москвы выписала альбом этот. Но тогда я еще об этом не знал…

С тех пор прошло много лет. Я побывал на разных выставках восковых фигур, впечатление было скорее неприятное — не люблю, когда мертвое притворяется живым.

Но детский голосок внутри моей души всегда повторял: «Это ведь не Тюссо. Там волшебство. Там куклы живые и теплые. И добрые, конечно. Иначе разве они бы маме понравились?»

Так и осталось словосочетание «музей мадам Тюссо» паролем, кодовым словом, тайным знаком, открывающим бархатно-парчовые двери в мир, залитый звездным и лунным светом, где живут добрые таинственные существа, похожие на людей, но все же не люди.

И вот спустя какие-то тридцать пять лет пробила половина двенадцатого на позолоченных часах амстердамской ратуши. И я иду в сторону настоящего музея мадам Тюссо. Конечно, он на красочной площади — дворец с золотисто-красным убранством входа, именно таким я его представлял, и очередь у кассы для почтеннейшей публики, и вот, вот, вот… Мой девятилетний мальчик дождался, пробили часы!

…И было не важно, что прототипы большинства фигур были мне незнакомы, а те, что были знакомы, живыми не выглядели вовсе. Подсвеченные яркими софитами, они не выглядели даже восковыми, а напоминали обычные манекены. Я спокойно потрогал руку Анджелины Джоли — твердый, холодный пластик на ощупь. Хорошо сделанный манекен…

Кругом были толпы туристов, все время фотографирующихся с фигурами, но ощущение сказки не покидало меня, ведь я снова был девятилетним мальчиком, сидящим на ковре в далекой Караганде моего детства, только теперь я рассказывал маме, как оно здесь, в Амстердаме, на самом деле. В музее мадам Тюссо, в котором мама так хотела побывать, но даже не мечтала об этом.

Я вырос, и это чудо, и я здесь совсем не по путевке «Спутника». Я уже скоро двадцать лет гражданин объединенной Европы, думаю и говорю на странном чужом языке, и даже вот эти голландцы меня понимают… Я написал две книги и снимаюсь в кино.

Ты можешь в это поверить? Я — нет. На самом деле мне девять лет. И я сижу на ковре. И мама, которой уже давно нет, вот она, молодая и веселая, рядом. Так что же невероятней теперь, где воспоминания, где мечта, а где явь?

Выходил из музея я уже немного другим. Мальчик во мне уже исполнил свою мечту.

На выходе в лавке сувениров я купил маленькую туфельку на память… В нашем доме в Симферополе есть мамин угол. Там стоят статуэтки, которые любила она, и висят на стенке смешные картинки и фотографии. Я принесу эту туфельку туда.

5 мая 2017 г.

Запах лаванды люблю. И запах мокрого камня.

А еще, когда вечереет, запах ветра, скользящего прямо над кончиками травы.

Когда я возвращаюсь домой, всегда прохожу через небольшое старинное кладбище, давно уже превратившееся в зеленый парк.

Здесь свесили и переплели лапы замершие деревья, мягким ковром лежит молодая трава, а в конце весны здесь много маленьких светлых цветов, похожих на детские панамки. Здесь тихо, спокойно и хорошо. Тут гуляют влюбленные и рядом играет малышня. Иногда на поляне прямо возле могил затевают борьбу полуголые, коричневые, веселые болгары, приехавшие в Германию недавно, не знающие языка и развлекающиеся как могут.

И тут же, рядом, старые темные камни с именами и надписями. «Эльза», «Генрих», «Мария», «С любовью», «Маме четверых детей с благодарностью», «Помним и любим», «С 1880 по 1903 год работал главным врачом…». И над всем этим — детский смех, шелест травы, и изредка голос дальнего церковного колокола разливается в теплом вечернем воздухе чем-то золотисто-молочным, похожим на округлый морской камешек с желтыми искрами на боку.

И мне кажется это правильным. Чтобы кладбища не выносились куда-то за город, где они никому не нужны и лишь бы с глаз долой, нате вам жухлых цветов, нате выцветших под дождями страшненьких лент, только б не вспоминать. А чтобы превращалось кладбище со временем в красивый парк. И чтоб белозубые болгары боролись на поляне.

10 мая 2017 г.

Самое главное, когда приходишь в гости к людям, у которых есть дети, уделить внимание им, детям. Те ждут гостей иногда даже больше своих пап и мам, а им в лучшем случае кивнут. И платья нового не заметят, и значка, и рисунка на ладошке. Это неправильно.

Пока взрослые возились с сосисками, ребрами и луком, готовя солянку, мы с шестилетней Лизой, надевшей новое платье с желтыми цветами, играли в шарики, потом в смешные картинки, а потом устроили индейскую охоту на бизонов. Я был конем, а бизоном — кот Микки. Вернувшись в детскую с добычей, сварили бизоний суп с котом.

Британский толстяк Микки не был против, ему все равно, где лежать — на диване или в кастрюле, лишь бы пузо чесали. Положили его на самое дно, добавили бульонный кубик, посолили, добавили пластмассовых овощей и стали ждать, пока сварится.

Смотрели на огонь и болтали.

— Лиза, ты что больше всего любишь?

— Я люблю ножку.

— Ну, значит, ножки твои, а мне уши.

Кот-бизон охренел от таких разговоров и выпрыгнул, расплескав невидимую воду по полу.

— Держи, держи его!

— Мама, у нас мясо убежало из супа!

Микки поймали и стали его есть, я чесал ему ушки, а Лиза лапы. Микки сообразил, что быть съеденным не так уж плохо, и перестал удирать. А потом я подумал, наверное, это не очень педагогично. Но зато весело и никто не в обиде, а что еще нужно для счастья.

16 мая 2017 г.

Папа решил, что ксендзы меня сманили и я решил его бросить пропадать в Крыму одного, променяв на немецкую колбасу.

Вот знаешь человека почти пятьдесят лет, и он тебе после всего такое выдает. Причем даже не выдает. Просто боится, это видно и чувствуется.

Только в начале мая разрешение на жительство и работу наконец-то стало готово, но надо теперь его еще получить, а это отдельная песня.

Нужны деньги. Каким только мытьем и катаньем я не стяжал эти деньги. Настяжал на первое время, но нужно их тоже еще успеть получить. Необходимо подготовить все бумаги. Готовлю. Нужно подлечиться — здесь это бесплатно, в Крыму я последние штаны продам за те же зубы. Вопрос двух-трех недель, не больше, а это сэкономит нам с папой кучу денег, хлопот и нервов.

Но папу бросили. Забыли в детском саду. Всех забрали, а он сидит, надев ботинки уже, стараясь тем самым приблизить долгожданный приход родителей. А их все нет и нет. За окном темнеет.

Я показываю ему его новую куртку, она дышит и не пропускает ветер и сырость. Подбрасываю в воздух две пары новых ботинок. Трясу перед экраном шикарной сковородой, которую взял на распродаже, и рассказываю, как мы будем на ней жарить картошку и вообще все что хочешь.

Папа не жалуется. Только вздыхает и смотрит грустными испуганными глазами с экрана скайпа.

Терпеть, отец самурая.

Часть третья

23 мая 2017 г.

Вот я и снова вернулся из Германии туда, где должен сейчас быть. Три месяца тянулись как полгода. Все бумаги улажены, мне можно жить в России без визы достаточно продолжительное время. Насколько продолжительное, об этом мне не хочется думать.

Папа, наспех пожав мне руку, уже бурчит, это хороший знак, все остальное — это вообще праздник.

Дом снова полон свежих блох, прыгающих по хламу, кошка Котася худая и орет благим матом, тут предстоит все мыть, чистить, начиная от посуды и кончая душевой, напоминающей теперь капсулу погибшего космонавта. Но мышей нет, собственно, это все, что осталось от моего прошлого пребывания.

Правило первое — никогда не заводите частный дом, если у вас нет желания все свободное время в нем возиться.

Правило второе — никогда не оставляйте дом на попечение престарелых родителей.

Правило третье — родителей вообще никогда не оставляйте.

25 мая 2017 г.

Вчера чинил холодильник. Узнал, что я упрямый осел и всюду лезу: кто выкинул ромашковый крем и банку из-под персикового компота? Баночка была папин старый, испытанный друг, в который так хорошо было класть пакетик с кефиром, а я ее выкинул.

Я посмеивался, наматывал третий слой изоленты на перегоревшие проводки, которые хирургическим чудом удалось сплести заново, и слушал, что вот ночью будет скачок напряжения, и трындец — сгорим все заживо, потому что мастер — криворук.

Потом я взял штепсель, сказал: «Папа — ложись!» — и включил холодильник.

Белый воин, который еще помнит мою юность, ожил и загудел как ни в чем не бывало.

Папа разом замолчал. Правда, заметил, что все это ненадежно, на соплях, а он пошел спать.

Я тоже лег спать, а сейчас проснулся от того, что у меня заболело горло. Надо сказать, что я практически никогда не простужаюсь, и гриппом меня можно обчихать — зря будете стараться, вирус испуганно ляжет к моим коротким ногам.

Но тут, видимо, перенервничал, как-то отвык, что ослом меня называет кто-то другой, а не я сам.

* * *

— Удушу сволочь хвостатую! Удушу!

Папа перебирает между пальцев рваный целлофановый пакет, словно не может поверить в то, что сожранные Котасей котлеты никогда не появятся вновь. Родственники ими нас угостили. Мне они не даются — разваливаются на сковородке и мало отличимы по виду от Белкиных подарков за домом. Съедобно, но это не котлеты же. А тут вчера я притащил домой десяток упругих, аккуратных колобков, как раз нам двоим с папой пообедать и даже поужинать. Папа ласково погладил котлеты и положил их возле раковины — размораживаться. Шесть мы съели сегодня еще до обеда, слишком соблазнительно пахли. А остальные папа снова сложил в пакет, но вместо того, чтобы спрятать в холодильник, снова положил их возле раковины. Ну и забыл. И я забыл.

А Котася — нет. Сожрала сколько могла. То есть все.

Как в одну маленькую кошку может поместиться разом четыре крупнокалиберные котлеты, я не знаю. Может, Котасю к физикам отправить?

Папа в гневе похож на зайца во хмелю. Трогательный гнев такой, очень беззащитный. Однако, я думаю, он впервые пожалел о том, что у нас в доме нет огнестрельного оружия. Папа бы точно разнес Котасю из двустволки на сотню маленьких вороватых кошечек.

— Убью паршивку! Сука такая…

Паршивка затащила свой чудовищно раздувшийся живот на самую высокую полку и смотрит на нас оттуда полным презрения взглядом. Я отношусь к еде философски. Есть — хорошо, нет — плохо. Но убивать никого за котлету не хочется. Смотрю на сытое существо и думаю, что чисто пропорционально это сейчас больше котлета, чем кошка…

Папа рыскает под полкой, как тигр по клетке.

— Зачем, зачем нам кошка? Одна пыль и воровство! Эх, такие котлеты были…

В общем, я с папой согласен. Хотя котлеты в нашем доме появляются редко и я привык к их отсутствию. Ничего, кажется, не изменилось. Папа же, наоборот, чувствует, что котлеты в доме есть, проблема только в том, что все они в кошке, и тоже по-своему прав.

Впрочем, Котася, сожрав нашу еду, принесла мне большую радость. У нас были еще куриные желудочки в холодильнике. Я сбегал на концерт, и папа остался один на один с желудками, которые очень любит. Когда я вернулся, уже совсем ночью, папа спал, Котаси на полке уже не было, а на плите стояла сковорода с жареными потрошками. Папа их оставил мне и снова забыл закрыть еду крышкой. Учитывая, что желудки были на месте, одно из двух: либо Котася уже удушена, либо слишком сыта. Гораздо более вероятно второе. И папа самое вкусное оставил сыну. Значит, он куда благородней Котаси. С этой приятной мыслью ложусь спать, старательно закрыв сковороду крышкой.

К утру проголодается не только папа.

* * *

Папа по моем возвращении пытается окончательно закинуть на меня ножку и показать, что он на площадке главный кобель.

Вожусь по дому, папа мне голосом, не терпящим возражений, помогает:

— Так, посуду вымоешь, за холодильником почистишь. Мусор выбросить, и чтоб не с пакетом, как в прошлый раз, а вытряхнешь, пакет принесешь обратно, его можно помыть и использовать снова, я проверю. На ужин жареной картошки хочу. И чтобы в четыре был дома, ты мне нужен.

— Хорошо, а ты подмети пока пол во дворе.

— Да, и подмети, хоть какой-то толк от тебя будет.

— Фиг тебе, раз так.

— Чего? Я, что ли, должен метлой шуровать, у меня силы нету!

— Кулаками махать по утрам у него силы есть, а подмести — нету.

У нас спортивное государство. Папа каждое утро делает гимнастику, куда включил элементы единоборств, я показал ему пару несложных движений, и теперь он гордо постигает искусство рукопашного боя. Мы еще всем покажем, если надо.

Я, как обиженный медведь, мрачно, но грозно бурчу себе под нос:

— Научился тут кричать на людей без мамы. Я не такой, чтобы на меня все время кричать.

Папа, как все хрупкие интеллигенты, решившие поиграть в крутых пацанов, тут же теряет форс и переходит в уныло-оборонительную позицию.

— У меня же времени нет…

— Сказал, не буду подметать.

— Я еле ноги передвигаю.

— Ори на сына поменьше.

Папа собирает остатки тестостерона в голосовые связки.

— А если ты с детства упрямый осел! И баран! Тебе надо в голову все вдалбливать!

Набираю в грудь воздуха.

— А я тебе, отец осла, велю замолчать!

Папа утихает. Выпросил утреннюю порцию себе на орехи и снова счастлив. Разулыбался, надел шляпу, взял трость и с хорошим настроением уходит гулять.

Главное — найти ключик к дверям, где у человека лежат радость и любовь. Даже если он бодро удирает из дома, двор так и не подметя.

26 мая 2017 г.

Холодильник папа сегодня прикончил. Начальство в мое отсутствие полезло проверять качество починки, запуталось и… раскрутило все снова. Собрать уже нет никакой возможности, проверяющий посрывал все проводки начисто.

Папа понял, что натворил, и, когда я вернулся из театра, с перепугу начал врать: «Я только посмотрел, а там голые провода торчат!»

Сказал ему только, чтобы не врал, терпеть этого не могу. В ответ он прочел мне страстную речь по поводу того, что зачем ему мне врать? Убедительности пытался добавить криком.

Не стал спорить. Легче выкинуть холодильник. Что старый, что малый…

Папа, счастливый оттого, что напроказил, обхитрил и всё удачно, слушает Анну Герман, а я в мрачном молчании пью кофе на ночь, ибо надо же что-то делать, в конце концов. Была бы печь — дрова бы порубил.

* * *

При стрижке когтей собаки Белки в ветеринарной клинике, которые отросли у нее за время, пока я улаживал германские дела, выяснилось, что у нее еще и больные почки. Вот еще напасть. Если она ссаться начнет, вдобавок к Котасе, то открою алхимическую лабораторию здесь и, может быть, таки выделю из всего этого добра золото.

По ночам, так как народу в клинике меньше, вожу ее на диализ. Еще пять процедур надо пройти. Пять ночей, значит. Собака Белка старая и потому труслива, не лезет в машину.

— Белка! Белка!

— Ах, оставьте меня…

— Белка, это приключение!

— Не надо мне таких приключений!

Запихиваем ее на заднее сиденье. Визг, слюни, садомазо. Не овчарка, а осел. А я — потный скотоложец, который никак не может пристроиться… Наконец собака, вся, запихана в такси.

— Хвост, хвост!

Упаковать хвост самое сложное, дабы не прищемить его дверью. Он, в отличие от остальной собаки, весьма рад такому ночному квесту и скачет, как лохматая змея под экстази, все время порываясь мазнуть вас кончиком по губам.

— Всё, поехали!

Шофер ищет противогаз. Похоже, уже сам этот текст начинает вонять. Но что поделать, собака Белка остро пахнет мокрой нездоровой старостью. И нечего морщить нос, когда состаритесь — мы еще вас понюхаем. Затаскиваю упирающуюся, поджавшую хвост овчарку на второй этаж клиники. Очереди действительно нет, найдите идиотов, которые потащат дворовую собаку на диализ в два часа ночи. Беру собаку Белку в охапку, чтобы поставить на стол, она визжит — последнее желание, я имею право на последнее желание! Но палачи безжалостны, ставят ее на холодную поверхность и тыкают острой иглой в лапу.

Она даже не реагирует — уже умерла. Собака Белка не боец, не немецкая овчарка, а мокрая жертвенная овца. И пахнет так же. Сорок минут капает жидкость, которая должна разбавить отравленную густую кровь и сделать собаку здоровой. Кап-кап-кап… Это рубли капают, между прочим. Да какие рубли — сотни, учитывая стоимость лекарства, ночную смену врачей и специальное такси для собак. Туда, а потом обратно. Еще пять раз… Это мгновения моей жизни, в которые я стою в обнимку со старой собакой, испуганно замершей на белом столе. Врач сказал, что не факт, что лечение поможет. Организм стар. Никакой гарантии.

А где она есть? Оторвется тромб, о котором и знать не знал, встретится на дороге пьяный водитель, просто, устав, остановится даже здоровое сердце. Приехали, слезай. И все бессмысленно. Единственная гарантия после смерти — гроб. Выбор — с кистями и глазетом или просто доска.

И вот так вот, обняв испуганную собаку, я вдруг понял смысл жизни. Жизнь — это борьба. За нее, для нее, во имя нее. Не спрашивай у мчащегося байкера — куда он едет. Не спрашивай человека, готовящегося сделать красивый прыжок со скалы в хрустально-синюю воду, — зачем. Жизнь — это сам прыжок. Сам путь, со скоростью, ветром, ревущим зверем под тобой, послушным тебе и готовым тебя разорвать в любое мгновение, сразу, как только ты перестанешь обуздывать его мощь. А потом сказать: ух ты! Было здорово, я хочу еще раз! Назовите мне место на карте, где меня ждут. Покажите мне новую скалу, на которую никто и никогда. Я заберусь на нее и поставлю свой флаг на вершине, подарю и эту высоту вам. Всем.

Собака Белка перестала скулить и устало уткнула седую морду в сгиб моего локтя.

Будем жить. Обязательно. Столько, сколько нам будет подарено. Будем бегать по осенним дорогам, хрустя ноябрьскими подмороженными листьями, словно раскусывая восхитительно холодный торт с карамельной корочкой. Будем лаять по ночам на невидимых врагов. Будем тыкаться носом в родные ладони.

Разве этого мало для счастья?

Я наклонился к собачьей голове и понюхал у Белки между ушами. Хорошо, славно пахнет. Ядреным. Живым.

* * *

Сидим с папой в предбаннике регистрационного отдела для иностранцев. Народу, как мух на летнем навозе, и у всех на лице выражение продаваемых крепостных на рынке. Куда? Что? Кто за кем? По рукам гуляют два списка из русских украинцев и украинских русских, идет спонтанная дискуссия, какой из них признать исторически верным.

В Крыму наплыв рабочей силы из Украины, и, сдается мне, куда больший, чем в безвизовую Европу.

Я исписал уже два бланка — легастения при усталости и стрессе ведет себя как пьяный акробат.

Меня пихают, толкают, спрашивают.

Папа в сбившейся набок шляпе сидит в уголке и сжимает в кулачке тросточку, найдя в ней точку опоры этого шатающегося, крикливого мира.

Я испортил третий бланк заявления, наша очередь потихоньку подходит, но еще время есть. Кряхчу, достаю еще один лист. Себя давно знаю, потому запасся копиями на всю жизнь. Так, три первых бланка немедленно порвать, иначе запутаюсь окончательно.

Папа хочет, чтобы я отдохнул, и помогает мне, время от времени давая ценные советы и указания вроде: «А что будет, если мы паспорта забыли?»

Наконец заполненный бланк заявления готов. Проверен трижды, любуюсь на дело рук своих. Нужно заполнить еще один, теперь от лица папы.

С моего края стола еще два таких же заторможенных писца, ворохи бумаг лежат вперемешку, жара, толчея, Кафка писал с натуры.

Не глядя сую готовый бланк отцу.

— Охраняй.

Папа многозначительно кивает шляпой, в ней он кажется себе моложе. Надо сказать, что и мне. Это и ввело в заблуждение.

Доканчиваю теперь отцовский бланк, ну тут легче, всего пол-листа, вроде всё.

И тут вижу, как папа с мечтательным выражением лица сжал в кулаке свернутое в гармошку заявление и деловито рвет его…

— Папа!!!

— Чего ты кричишь? Я думал, надо порвать, как и те…

На мой восторженный рев, перекрывший ровный гомон толпы, выглянула служащая из-за двери.

— Нельзя ли немного потише?

— Нельзя! Он за-я-вле-ние по-рва-ал!

Конечно, я жалею своего папу. А меня, меня кто пожалеет?

Служащая, миловидная девушка, смотрит на растерянного отца. Ему несколько неудобно, кажется, он сделал что-то не то.

— Я машинально…

Девушка смотрит на меня.

— Что же вы так шумите на пожилого человека…

— А у меня другого нет!

Очередь смолкла.

— Ну проходите, раз так.

Все-таки сколько хороших людей вокруг. Крымчане, они такие. Даже новые. И русские, и украинцы.

— Конечно, чего дедушке здесь сидеть, проходите-проходите, ничего…

Папа гордо поправляет шляпу. Служащая забирает у меня бланк, заполняет его сама. Потом берет отцовский. Снова поскрипывает синей шариковой ручкой.

— Распишитесь.

Папа старательно выводит буквы. Почерк у отца всегда был красивым. Единственное, что не изменилось в нем за мои последние полжизни.

Служащая ставит печать.

— Следующий.

Беру отца за руку, уходим. По дороге сажаю отца на скамеечку, забегаю в магазин, беру самую красивую коробку шоколадных конфет, бегу назад. Оставлю девчонкам, пусть чаю попьют.

Дверь закрыта. Обед. Ну, в другой раз.

* * *

Я люблю Анну Герман. И утром, и в обед. Ужинать люблю под ее песни. Работать с бумагами под Анну Герман — обожаю. Засыпать под «Танцующие Эвридики» — это сказка просто. И сады цветут один лишь раз — я согласен. Уже на все согласен.

Люблю Анну Герман. Но не слушать.

А так — очень даже.

Но мне кажется, мой папа любит ее немного больше.

27 мая 2017 г.

Собака Белка таки поймала Котасю. Под столом. Котася, пользуясь тем, что я пришел домой поздно, в темноте прошмыгнула в прихожую. Тут ей и конец пришел. Потому что следом за ней, отпихивая меня в сторону, в дом ворвалась фыркающая от радости собака Белка и сразу придавила ее к полу двумя передними лапами. Иногда я поражаюсь, как Котася до сих пор не изменила свою форму — по идее, за столько лет насилия и притеснений она давно должна была стать плоской кошкой с двумя вынужденно корейскими глазами на морде. Белка обрадованно виляет хвостом:

— Теперь ты моя!

— Ох, за что мне это все?

— Моя хорошая…

Собака Белка не спеша, любовно вылизывает Котасе старые уши так, что у той глаза на лоб лезут.

— Отпусти! Отпусти, я сказала!

— Котася моя, ты моя Котасечка…

— Максим! Что вы смотрите? Я требую, в конце концов!

Я бы вмешался, но все это слишком смешно для милосердия.

— Котася, а что ты сегодня ела? Так, хрустики с ягненком… а вчера? Мы сейчас узнаем…

— Не сметь! Я девушка, а куда она лезет! Максим Викторович!

Как трусливый полицейский, я говорю только для проформы:

— Белка, немедленно отпусти Котасю.

— Да перестань, я ее люблю.

— Но она тебя нет.

— А я просто так, бескорыстно.

Котася, пользуясь тем, что Белка разговаривает со мной, пытается протиснуть морду под огромной собачьей лапой, но у нее не получается, и она только свирепо урчит.

— Хар-р-рассмент…

— …и спинку облизать, мы должны помыть нашу девочку, иначе она умрет от грязи…

Резким рывком, практически распластавшись по полу, Котася выскальзывает из-под собачьих лап.

— Ну все, конец тебе…

— А? Что? Почему ты так смотришь на меня?

— Коне-е-ец… сладка-а-у… ме-у-есть…

— Максим, Максим, она сейчас прыгнет!

Пожимаю плечами. Мол, меня сдерживает межгалактический закон о невмешательстве в отношения развивающихся цивилизаций.

Котася, похожая на мокрого, всклокоченного демона, зловеще подкрадывается к растерянной Белке.

— Ты что, Котася! Котася, друг! Я пошутила!

— Я больше не кошка, я богиня Кали и Брюс Ли!!!

Длинный левый хук в прыжке, Белка уклоняется, но тут ее настигает второй.

— Открой дверь! Скорее! Максим, ты забыл, папа всегда запрещает мне входить в дом, я хочу гулять, пить, писать… вот писать очень хочу! Максим, что ты смеешься! Она убьет меня!

Подхватываю снова подкрадывающуюся Котасю под живот и выкидываю во двор. Не люблю крови.

— Закрой дверь! Вот так, спасибо. Ох, вот нелюдь, а?

— Дай посмотрю… ну не так уж и сильно… Давай кентуй во двор и ты, я спать буду.

— Что? В эту страсть я не пойду!

— Топай-топай, нефиг тут.

Выпихиваю упирающуюся овчарку на улицу.

Через окно вижу Котасю, жадно пьющую из своей чашечки. Смотрит на прошмыгивающую в будку собаку Белку. Уже равнодушно. Хорошо у животных. Ты мне, я тебе. И забыли. Белка тоже забудет быстро. Еще и царапины на носу не заживут.

* * *

Был на рынке и «нашел» банку печени трески. Камчатской, очень хорошей. Повалял банку перед домом, попинал, придав ей нетоварный вид. Принес, показал отцу и честно сказал: вот, говорю, валялась, люди ходят, пинают… Помыл при нем банку, поставил на стол.

— Ешь, папа, это вкусно.

Папа долго бурчал, что вот в его время была печень у трески, так это печень, студентами в банку хлебные корки макали, и то было вкусно, а тут, наверное, накидали кишок и огурцовым рассолом залили, в рот небось взять нельзя.

— Ты попробуй сперва.

Папа налил себе чаю, отрезал черного хлеба и открыл баночку. Стал жевать с явным удовольствием.

— Как картон эта рыба, а вот помню, когда я был студентом…

Я хотел сказать, что, когда он был студентом, к консервам были две самые шикарные приправы — молодость и голод, но промолчал, отхлебнув чаю.

— Вот, рассол рассолом, водичка соленая, а я помню, масло стекало…

Я взял вилку и зацепил маленький кусочек. Прекрасная треска! Жирная.

На кухню важно заходит Котася, она учуяла запах рыбы, но чувство собственного достоинства перед низшей расой людей не теряет. Встает на задние лапы, милостиво оглядывая стол.

— Ну, человечки, чем порадуете сегодня? Рыба? Ну, давайте свою рыбу…

— Пошла вон!

Папа замахивается на нее вилкой. Котася, брезгливо мотанув головой, уходит.

Папа берет буханку хлеба, режет новый кусок.

— Дурят сейчас людей, а вот помню, когда я был студентом…

— Папа, хорошая треска.

Вот это я зря сказал.

— Да ты не понимаешь! Жир, где тут жир? Масло где? Рассол один!

— Не должно быть тут масла.

— Как не должно! Это же консервы! Вот когда я был…

Пускаю в ход убийственный аргумент:

— Зато даром.

— Как даром?

— Говорю же — нашел.

Папа замолкает и молча жует. Он очень доверчив. Лицо его постепенно светлеет.

— Ну, вообще, даром и рассол хорошо. Ничего так, есть можно.

Я тоже так думаю.

* * *

Я не знаю, как можно убить друга, подарив ему «легкую» смерть. Кошка Котася — друг. Эгоистичный, вредный, но друг. Я помню ее маленькой. Помню толстой. Помню, как она первый раз ткнулась в мой гладкий лоб своим шерстяным и теплым. Котася любит, когда я ее глажу. И не любит, когда наступаю на лапы. Она просит у меня еду. Обожает сосиски. Пусть любит. Пусть клянчит. Пусть ссыт. Я тоже ссу. И вы. Просто мы в унитаз, а она мимо.

За что же убивать?

Конечно, хочется сказать — «если я начну ходить мимо унитаза, убейте меня на хрен», — но уверен, это легко сказать, пока с тобой этого еще не происходит.

Почему в мои тапки?

Ну, во-первых, у меня шлепки пластмассовые, нетрудно и помыть. Ногу, если что, тоже. Это только первый раз непривычно и удивляет. А во-вторых, Котася очень стара. Я для нее всемогущий. Неизвестно где достающий вкусные сардельки. Гладящий ее теплой рукой. Всегда становящийся на ее сторону, когда она ссорится с папой. Но я не могу исправить то, что Котася просит исправить.

Поэтому молча мою, вытираю или выбрасываю. Это малоприятно. Но разве убивать того, кого знаешь много лет, — приятней? Если животное не мучается, хорошо ест и играет с вами, не испытывая явной боли, — вы избавляете от мучений себя, а не его, не стройте иллюзий.

Вы не отправили своих животных на радугу — вы украли ее у них. Ведь четвероногие чувствуют ее уже здесь, в этой жизни: например, всякий раз, когда вы приходите домой. Что вы за люди, если верны любимым лишь до тех пор, пока они молоды и сильны?

* * *

Как-то нес кошке Котасе из магазина куриных спинок, старушка любит сырую курицу, и встретил уличную собаку, бродягу Жужу… Подбежала, размахивая хвостом, типа, привет! Вижу, голодная.

Распотрошил пакет, протягиваю ей куриный хребет.

А она как шарахнется!

И головой затрясла.

Убрал сырой кусок обратно, снова разулыбалась, подбежала.

Гладил ее по серой голове и думал: была ты, бедняга, когда-то домашней…

28 мая 2017 г.

— Пап, а ты со скольких лет себя помнишь?

— Отрывками, лет с двух. Помню, как гулял с дедом Васей и боялся лошадь. Он спал в поле, закрыв лицо газетой, а я боялся и ныл от страха. А отец просыпался и говорил: «Она тебя не тронет». Года три мне, наверное, было. Цветочки такие по полю еще и трава…

Мне кажется, это я сижу у живота спящего отца и мне страшно.

И где эта лошадь, и дед Вася где, а газета? Летнее поле, газета на лице деда, неизвестная лошадь? Маленький мир, которому почти восемьдесят лет, вместивший в себя и поле, и небо, и травы. Спящего деда, маленького отца. Мир, от которого сейчас остался один папа.

Или мир этот остался только в нем. Задумываюсь над всем этим.

— Пап, а какого цвета была лошадь?

— Рыжая такая. Коричневая…

Это важно, это очень важно, какого она была цвета. Ведь от лошади той, кроме папиного воспоминания, больше ничего не осталось.

* * *

С годами все сильнее скучаю по казахской степи. Я практически родился в ней и помню, как с дедом мы каждый день ходили гулять в настоящую жаркую степь, которая начиналась сразу за окнами дома.

Эти прогулки слились для меня в одну, огромную и бесконечную.

Помню быстро подсыхающую землю под первыми летними лучами солнца, буйство маленьких травок, упруго борющихся друг с другом и быстро сплетающихся в живой ковер, пригорками выступающую белую соль на красноватой почве — словно ломкая, сухая корочка на упругих губах, когда очень хочется пить. Тонкий посвист птиц в начинающем выцветать от жары небе, и не поймешь, чуткое ли птичье горло их извлекает или трение крыла о крыло, позывные кузнечиков, стихающие от твоих шагов. И запах, конечно, запах, будто терпкое, легкое вино растворено в колышащемся, как невидимый горячий парус, воздухе.

Шагая за высоким дедом, касаясь иногда макушкой лацкана его неизменного пиджака, мне часто хотелось пить. Не от жары даже, не от солнца, а чтобы разбавить весь этот терпкий, звучащий зной долгими прохладными глотками светло-коричневого чая, который заботливый дед нес в сетке-авоське, закупоренный в прозрачные бутылки из-под молока или кефира.

— Деда, а деда… давай попьем?

Дед степенно отвечал, всегда с одной и той же интонацией, словно где-то в голубой вышине старинные часы отбивали:

— Дойдем — попьем.

Докуда дойдем? Степь была бесконечной. Но я, своим маленьким тогда чутьем — может, тем же чутьем, что таится во вздрагивающих ноздрях степного суслика, — понимал, что правда, мы еще не дошли.

Степь обнимала нас, мы ныряли в нее, как в море, шуршала старая трава под нашими шагами, мягко принимала ступню трава молодая, и выступающие над ней белые солончаки хотелось лизнуть. И когда яркое солнце до конца растворялось в воздухе, дыхание истово сохнущей на июльской жаре полыни и скворчание кузнечиков становились уже слишком густыми, чтобы можно было сквозь них идти дальше, — дед останавливался, открывал сетку-авоську, длинным, всегда очень чистым пальцем откупоривал полупрозрачную пластмассовую крышечку на бутылке с заветным прохладным чаем и давал ее мне.

Я помню эти первые глотки. Они отдавались в моем животе, в моих ушах и, кажется, даже в глубоком голубом небе. Это была словно новая жизнь. И казалось, вся степь радовалась тому, что я напился, — свежее пахли травы, веселее журчали кузнечики, и земля снова ждала прикосновения моих детских ног. Степь была бесконечно долгой, бескрайней, она была всей землей на свете. Вы видели долгий, неспешный взгляд казахских стариков? Вот такая и есть настоящая летняя степь.

И кажется мне, что я до сих пор иду там, где солнце, где соль и трава, и голос деда, спокойный и ровный: дойдем, внук, попьем…

29 мая 2017 г.

Что-то от стресса аппетита нет совсем.

Купил сегодня нам с папой кило сосисок. Хорошие. Оторвал одну, надо же хоть что-то съесть сегодня. Развернул, стал жевать, не чувствуя вкуса. Пришла Котася, надо сказать, со мной она себя ведет совсем по-другому, чем с папой, там она спокойно берет все, что считает своим. У меня же она не ворует, а просит. Не то понимает, что я мягкотелый, не то боится отовариться по жопе, я ведь тапком в сердцах и человека убить могу.

Поэтому Котася мягко боднула лбом меня в ногу и, задрав морду, сказала, что она тоже человек и тоже любит сосиски. И нечестно, живя под одной крышей втроем, втихаря в одно рыло вкусняшки хомячить. Я же тебе приносила полмышки.

Пока экономный папа не видит, отдал сосиску Котасе, я все равно не хочу. Тем более худая какая-то стала, старенькая совсем. А какие у стариков радости, кроме как пожрать.

* * *

У пожилого человека привычка — это все. Слом ее — стресс.

А не слом — это, едрена вошь, мытье посуды пять раз в день, потому что вот поел ты ложкой — иди ее и тут же мой. Ножом разрезал пакет, иди помой его, ибо нефиг. Свежие продукты, которые остались от сегодняшнего ужина в количестве только на завтра, не в холодильник, а в морозилку, иначе они портятся… в морозилку, я сказал! И моющее средство для посуды это на вашем идиотском Западе придумали, чтобы у людей последние гроши повытягать, мой просто под горячей водой, а чайные чашки под холодной, не барин. Дай проверю — так и знал, горячая!!!

Я не буду есть свежие гренки, буду старый хлеб, похожий на высохший пластилин, в растительное масло макать, это вкусно и дешево.

Новые ботинки, что ты привез, погладим с любовью, как щенят, заботливо уложим обратно в коробочку и положим в кладовку, старые еще не совсем развалились, будем ходить как санкюлот. Куртка новая? Хорошо, молодец, а то старая истерлась совсем, повесь новую там же, в кладовке, навсегда.

Куда ты лезешь ко мне с ножницами в своих кривых руках, я сам состригу этот волос на щеке. Потом. Кто выглядит как битый кот? Это ты отцу так?

Лучше скажи, ты купил свиную голову, как я сказал? Точно купил? Покажи. Ну ладно, а чего не разрублена? Ах, разрублена, а почему на четыре части, а не на восемь? Маленькая? Не выдумывай. Иди и поруби как надо. Не «подожди», а немедленно, иди сейчас, она испортится! Как зачем рубить на восемь, ты совсем глупый? Не понимаешь, что, если испортится восьмушка, это меньше, чем четверть. Вообще, на фига ты ее купил, лишь бы деньги потратить…

Зачем ты приехал вообще? Не посоветовавшись со мной, мы еще ничего не решили. Если б я знал, что ты собрался вернуться, я бы повесился скорее. Ты решил сам? Смотрите-ка на него, самостоятельный стал… Что? А я пошел бы жить в дом престарелых, и было бы прекрасно.

Ну и что, живут же там люди. Там музыку нельзя включать?

Я же не ложкой по тазу бью, это музыка! Люди моего поколения разбираются в классике, слушали бы со мной, я бы погромче поставил. Как было бы хорошо… Да не выдумывай, это у вас на Западе такие ненормальные дома престарелых.

Все, решено, я иду туда, а ты возвращайся обратно в Германию, живи свою жизнь и будь счастлив.

Как «пенсию заберут»? Там заберут мою пенсию? Гм…

А не может так быть. Это моя пенсия, выдумал тоже.

Сколько с тобой возни, пойду, лягу посплю, устал я от тебя.

Любовью и лаской — так победим.

30 мая 2017 г.

Собака Белка после курса лечения растолстела и укусила меня за руку.

Не до крови, но больно. И главное — за что, подумаешь, подкараулил, пока уснет, и с криком за хвост схватил. Хищник не должен расслабляться и дрыхнуть на солнышке, я считаю. Гавкает всю ночь, силы теперь много, а днем спит. Не понимаю, как она выдерживает столько орать, у меня бы уже голова отвалилась.

Сражение мы, конечно, проиграем, но этот бой за жизнь выиграли.

1 июня 2017 г.

Выкинул старый кухонный стол, похожий на столик в купе, поставил еще более старый, но больше. «Ты еще крепок, старик Розенбом». Хотя тоже антиквариат, блин.

Я не знаю, куда мои родители девали деньги все последние годы. Вернее, знаю. На архитектурные фантазии мамы, насмотревшейся мексиканских сериалов и превратившей прекрасный четырехкомнатный дом — почти в сто квадратов, с уютной гостиной и прекрасной белой ванной — в некое подобие украинской крестьянской избы пятнадцатого века пополам с бразильской фазендой. Теперь в доме ни гостиной, ни ванны, зато две кухни (!) и, соответственно, две газовые плиты. Обе — старые, хреновые, без духовки и с такими подставками, что с них кастрюля валится.

Менять нужно все — от хлебницы до входных дверей. Даже сковородки мне пришлось привезти, так как жарить на сковородах, на которых жарили мясо еще воины Чингисхана, в прошлый приезд я запарился. Ложки разнокалиберные, вилки — каждую на учет ставь.

Я сплю на кровати, на которой меня зачали. Папа гордо подтвердил. В этом что-то есть.

В сущности, я сам виноват. Надо было подарить маме кубик Рубика, и дом был бы спасен.

Однако поздно.

…Клеенку долго выбирал. Хотя это бесполезно, папа все равно останется недоволен, но я уже знаю, как его успокоить, скажу, что взял со скидкой.

Взял яркую, в подсолнухах, маме бы понравилась. Папе бы понравилась другая — скромная такая, добротная, разрисованная стаканами кофе, кусочками сахара и сушками. Мне она очень понравилась. Но я представил, как будет ругаться через пяток лет папа, пытаясь соскрести сушку со стола и положить в рот, и сразу брать ее расхотел.

Пусть будут подсолнухи. Скидка все-таки.

* * *

Чистил двор. Сперва снаружи. Вывез килограммов сто битых камней, кирпича и асфальтовой крошки. Рубил лопатой упругую свежую траву, опутавшую камень.

Все это было бы даже приятным, если бы не помощь отца, который, стоя рядом, пытался командовать мной, как Слепой Пью пиратами, обыскивающими дом в поисках карты.

Папа кричал: «Да не так! Вон, смотри… да не тут! Эх, если бы у меня были силы…»

Сил у него не было, однако его страстные крики разносились по всей улице так, что соседи из окон повысовывались.

Через час такой работы больше всего мне хотелось загрузить в тачку не кирпич, а отца, и оставить его где-нибудь за мусорными баками, все равно его указания я бы услышал, но хоть уши бы не закладывало.

На самом деле траву можно было бы оставить, по-моему, было красиво, но папа требовал очистить все до голого бетона. Потом он поднял две упавшие травинки, укоризненно взглянул на меня, бросил их в тачку на битый щебень и сказал, что вот теперь он доволен.

Ну и слава богу. Я его довольным не видел очень давно.

* * *

Так, папа выпросил. У меня шары на лоб, полкухни заплевал в крике, а он помолодел даже.

Все-таки человек есть тайна великая.

Не хочешь по-хорошему, корейский Киса Воробьянинов, будет тебе курощение и дуракаваляние.

2 июня 2017 г.

В папиных мечтах есть магазин «Все дешевле!». Правда, когда я пытаюсь узнать его адрес, папа впадает в крайне раздраженное состояние духа.

— Я просто знаю, что есть магазин, где все дешевле!

— Где?

— Да пошел ты!

Я купил мусорное ведро, чем нанес отцу открытую рану. Он привык выбрасывать мусор в какую-то чашечку, посмотрев на которую, нормальный человек тут же ей воспользуется, вернув туда все, что съел.

В прошлый мой приезд папа готов был прижать ее к груди, только чтобы ее не лишиться.

В этот приезд его родной сын не выдержал и подло, в его отсутствие, выкинул любимый сосуд для мусора, а вместо него поставил какую-то новую блестящую фигню за бешеные деньги, которую на Западе придумали, чтобы Путину и Никите Михалкову досадить.

— У меня рука в эту дыру не пролазит!

— Ты привыкнешь.

— Не привыкну!

Я подхожу к мусорному ведру, показываю, как удобно, положил туда корку хлебную, оно само и закрылось.

— Папа, смотри, ты же конструктор, гениально же. Смещенный центр тяжести у крышки, само закрывается, просто, практично, и запаха нет.

— Запах есть!

— Ну не ври хоть, оно пустое.

— Будет!

Папа, однако, более внимательно осматривает ведро, все-таки технарь.

— Знаешь что, я понял, это ведро для туалета, чтобы туда использованную бумагу кидать.

Папа вынес вердикт. Это новое шикарное ведро, мне косточку в него положить жаль, а он…

— Сам ты для туалета!

— Что??? Ты зачем приехал вообще?

— А что, бросить тебя в этом бардаке?

— В каком бардаке? Я прекрасно жил без тебя!

— Ах так!

— Так! Приперся тут, свои порядки устанавливать, а у самого мозгов нет.

Вот про мозги папа зря. Я очень эмоциональный, это мешает думать, ну я так себя успокаиваю, по крайней мере…

— Знаешь что? Вы тут с матерью чем столько лет занимались? Стены в доме ломали?

— Не только.

— Новые на их месте строили?

— Да!

— А у самих ни хлебницы, ни стола, ни мусорного ведра даже! Все заново покупать!

— Богатый ты стал, я вижу. Вот где твои деньги, в Германии он жил! Нищеброд, хи-хи…

— Это я нищеброд???

И тут меня понесло. Не знаю, читали ли мои родители Льва Гумилева (я тоже от него не в восторге, если что), но, поддавшись именно пассионарному чувству, они одним хапом продали все дедушкино-бабушкино наследство, причем с обоих сторон, а оно было и по отдельности весьма серьезным, и, невзирая на мои горестные вопли (завещано оно было внукам), вложили все деньги в совершенно провальный проект и с треском и брызгами прогорели. Понятно, что, когда виноваты родители — никто не виноват, но пинать меня туда папе явно не следовало. Особенно после того, как он сегодня целый день наматывал мои нервы себе на интеллигентский кулак.

Он только открывал рот и пучил глаза, как вытащенный на берег тощий карп, а я размахивал руками, лупя кого-то невидимого.

— …И хватает совести после этого спрашивать, где мои деньги!

— Ну ладно, ты это… хотя есть магазин, где такое же ведро…

— Не ладно!

— Эх, надо было идти мне в дом престарелых.

— Ага, и сидеть там по уши в гов…

И тут я замечаю, что папа улыбается младенческой улыбкой. Довел сына, небо лопнуло, можно уже ничего не бояться.

— Не ори, надоел уже. Вон налей мне чаю лучше.

— Нальет тебе в доме престарелых кто-то чаю, ага.

— Ну и зачем, у меня есть сын.

Ну да. Я у папы есть. Что тут скажешь.

Папа сейчас пьет чай с конфетами. Улыбается, счастливый, самое страшное случилось, а он жив.

Чем не радость.

* * *

Коровьих голов для собачьего корма не было, вернее, они были, но у меня не повернулся язык их просить. Папа их выклянчивает даром, а я постоял, как старовер перед пачкой презервативов, пожевал губами и ушел.

Я бы мог, конечно, дать мясникам какую-то мелочь, они все равно эти кости выбрасывают, но туда же рано или поздно пришкандыбает мой родной отец и, узнав, что сын устроил ценовой демпинг и коровьи лбы теперь не отдаются, а покупаются, с криком задушит меня в собственной колыбели.

Собаку, однако, кормить нечем.

Купил говяжьих костей и думаю: за это какая казнь?

Скоро вернется отец. Сижу хихикаю — ощущение как в пятом классе: что-то в школе натворил и ждешь с работы родителей… Что бы наврать, а?

Кстати, вот точно знаю теперь — моральные мучения куда страшнее физических наказаний.

Детей бить нельзя. Меня можно.

Не орите при этом только.

* * *

В Германии я чем только не занимался. Был байкером в прославленном мотоклубе, два года работал начальником охраны в клубе, расположенном в городе, который входит в тройку самых криминальных городов Германии, где каждый третий житель турок, албанец или цыган. У меня были прозвища Атилла и Бешеный Японец. Еще я снимался в кино и в германской рекламе школ единоборств.

Откуда же я мог знать, что в расцвете лет получу такую головомойку из-за пакета говяжьих костей.

3 июня 2017 г.

Война с блохами продолжается на всех фронтах. За пару потравок они понесли тяжелые потери, но до победы еще далеко.

Через пять минут работы снял респиратор — невозможно в нем.

Сел передохнуть на веранду. В небе два солнца, в гости пришли зеленые человечки с Марса, пьем чай.

Да, в процессе травли насекомых выяснилось, что я никудышный осел. А папа нет.

4 июня 2017 г.

Папа сегодня с утра проснулся в озабоченном состоянии духа и решил установить все траты, что мы понесли со дня моего приезда, дабы ответить на извечные русско-корейские вопросы — «кто виноват и что делать?».

Сел с калькулятором, вынес мне все мозги с требованием вспомнить все покупки и траты от 10 рублей: сегодня папа был щедр и широк душой, обычно же он начинает отсчет с рубля. По причине яркого солнца и хренового сына запутался в дебете и кредите, и я с хихиканьем смотрел, как он пытается высчитать, каким это образом мы прожили три недели всего на две тысячи рублей…

Мне стало жалко отца, и я стал выдумывать несуществующие покупки, естественно, умолчав о том, что доложил к этой сумме тысяч восемь. Вот это я зря сделал, потому что папа пришел в бешенство, и я узнал, что я транжира, это в переводе с матерного сленга на литературный.

Однако фантазия моя тоже имеет границы, и папа все-таки заподозрил меня в подлоге. Я стал выкручиваться, чем запутал все окончательно. Папа распсиховался, сломал карандаш (радость от того, что потрачено всего две тысячи, упорно разбивалась о неоспоримый факт, что это физически невозможно, если не сидеть на ржавой воде и черством хлебе) и сказал, что вот мама, та была хозяйка, она бы смогла так, а такой раздолбай, как ты, наверняка чего-то наврал.

Сидит и смотрит на меня злыми глазами. Много потратили — плохо, мало потратили — еще хуже.

Варю ему вареники, то-то хорошо. И дешево совсем.

* * *

Любовь — это не только страстные поцелуи и клятвы над обрывом.

Любовь — это когда совсем уже пожилой папа, до старческого безумия обожающий вареники, дождавшись, пока ты отвернешься, старается подложить тебе на тарелку пару вареников из своей чашки.

5 июня 2017 г.

Папа уронил на пол полную кастрюлю бульона собаки Белки, и дело даже не в том, что Белка поужинала всухомятку, а в том, что, если бы на кухне разорвался фугас, папа кричал бы меньше, поскольку это были бы виноваты враги. А тут виноваты оказались все, включая табурет и спящую на нем Котасю, просто всемирный заговор предателей какой-то.

Я спасся только тем, что был в этот момент в отхожем месте — алиби стопроцентное, однако не жить же мне там, пришлось выйти и увидеть, что вся кухня залита жирной вонючей жижей с ошметками кожи в желе, и посреди этого болота топчется мой родной отец, снова без тапок, что, впрочем, в этой ситуации даже хорошо.

— Максим! — кричал папа, как брошенный полярник на льдине. — Максим!

Больше он ничего не кричал, так как добавить к картине было уже нечего.

Я схватил из шкафа большое полотенце с целью не допустить проникновения этой плескающейся жижи в прихожую, но чуть не упал, поскользнувшись в бульоне — в другой конец полотенца намертво вцепился папа.

— Ты что! Это же не половая тряпка, а полотенце!

— Не до того — постираем!

— С ума сошел!

— Папа! Жижа сейчас вылезет в прихожую, и всё тогда, под пол затечет.

Секунду жадность боролась в папе с чистоплотностью и, конечно, победила.

— Возьми другое полотенце, пользованное, которое все равно стирать!

Я понял, что спорить с папой бесполезно, ему лишь бы было по его, и, схватив тряпку из бачка для белья, принялся за работу.

Папа мне помогал. Топал босыми ногами в луже, проверял чистоту вымытого, кричал на бульон.

— Папа, лучше уйди.

Надо запомнить эту интонацию, вдруг когда-нибудь в кино убийцу играть буду.

— Ты что сделал? Кто так моет?

Я молча собирал бульон в ведро, вылив туда раствора для мытья посуды.

— Это для посуды, ты что творишь! Ну вот, все перемывать…

Поминая тихим словом частный дом, в котором нужна собака, собаку, которая осталась без привычного ужина, папину старость и свою судьбу, я собрал бульон в ведро и быстро вылил, иначе папа поставил бы ведро на огонь: перекипятить — и вполне можно собаке дать…

Едва отмыл руки от липкого жира, протер пол начисто, сел передохнуть.

И увидел, как папа, достав половую тряпку, поминая мое имя добром, теперь моет пол «как надо».

Ну и фиг с ним, прости господи.

А Белка поест и хрустиков. Я тоже люблю вафельные стаканчики грызть.

6 июня 2017 г.

У собаки среди лета разболелись уши. Купил пипетку и капли.

По ночам зоопарк превращается в цирк.

— Так, ну над моими ушами поиздевались, колбаса съедена, теперь можно немного пошали-и-ить…

Собака Белка обегает веранду по часовой стрелке, потом против часовой. Папу мы уже не боимся, больные уши, в которые я ежедневно закапываю рублей так по пятьдесят в каждое, дали нам одноразовый, но ежедневный пропуск в дом, и мы им пользуемся вовсю. Можно опять громко топать когтями по деревянному полу, радостно фыркать и…

— Да! Котася! Где-то здесь обитает Котася. Сейчас мы ее найде-е-ем…

Котася мирно дремала на старом сундучке, где хранятся сахар и соль, а теперь с недовольством, граничащим с брезгливостью, смотрит на эту собачью карусель.

Собака Белка панибратски наступает на нее ногой.

— Котася! Друг!

— Оставьте меня.

— Котася!!! Ты спишь, а жизнь прекрасна!

— Ну, вашу мать…

Собака Белка бесцеремонно переворачивает кошку носом так, что бедная старушка чуть не падает в ящик с луком. Шипит на собаку из последних сил.

— Я змея, пошла вон, я змея!

— А! Мой белый, то есть, тьфу, желтый господин, наша Котася сошла с ума. Лопни мои глаза, не вру! Смотри!

Белка снова наступает Котасе на живот и торжествующе смотрит на меня.

— Я змея! Ш-ш-ш!

— Вот! Видел? Ее пора в утиль.

— Белка, отстань от Котаси.

— Да кто пристает, кто… вот, опять!

— Ш-ш-ш! Пф-ф-ф! Тьфу, а по сусалам?

— Э? Котася, приди в себя. А что ты ела сегодня, чем щечки пахнут?

— Н-н-на!

— Не попала! Не попала! Потому что я ловкая, хищная зверюга, а ты пыльный мешок!

— Максим Викторович, что вы смотрите…

— Ах, можно же проверить меню и под хвостом.

— Вообще офигела, да пошла ты!

Кошка Котася делает неловкий прыжок, старость ее подводит, и она таки грохается точнехонько в синий тазик с сеткой лука.

— А! Попалась! Теперь ты моя! Облизать…

— Быдло. Тупое быдло.

— Ха-ха! Я быдло-быдло-быдло, мне весело!

— Ничего, переживу. Интеллигенция и не такое терпела.

* * *

После того как я остановил бульонный потоп, я немного вырос в папиных глазах, не зря сына растил. Не то чтобы улыбается, но хоть почти не кричит уже сутки.

Впрочем, может быть, ему просто не хватало приключений, я тоже их когда-то любил, все-таки кровь-то у нас одна.

Хотя, если честно, приключения вроде вчерашних у нас бывают каждый день, пусть и не такого разрушительного масштаба.

У папы возраст. Семьдесят восемь лет не шутка. Плюс эти гадские инсульты… Да и я не слишком молод. Хотя никогда не думал, что все годы работы охранником и в доме инвалидов имели, по сути, один смысл — облегчить жизнь своему отцу.

Вот уж где нужны выдержка и хладнокровие, вот где необходимо быть то лисой, то львом. Знания и навыки, приобретенные за годы работы в Германии, просто бесценны.

Стресса много, конечно, плюс еще ведь и бюрократические процедуры со всеми вытекающими, и, если бы я столько не ржал, тяжко бы мне пришлось.

Чего стоит одна Котася, которая по старости лет постоянно рухается во сне со своего любимого пуфика и, возмущенно вопя, залезает обратно, как и папа, виня в этом всех вокруг.

Вчера обратил на это внимание отца, когда храпящая кошка снова стала разваливаться, хихикали вместе как мальчишки, и никто, грешным делом, Котасю не разбудил, чтобы предупредить падение.

Бац!

«А? Что? Кто из вас это подстроил???»

Такие вот армейские приколы у нас в полуразваленном доме.

* * *

А с утра сегодня я возился с бумагами и приехал только к обеду, пожрать приготовил еще вчера и лег вздремнуть часик.

За это время пришел папа. Как и говорил, после истории с бульоном он до сих пор добрый и даже не стал меня будить радостными криками по какой-нибудь фигне, а сразу пошел убирать за собакой то, что скопилось на заднем дворе за несколько дней (все некогда мне было). А папе это делать в силу резко ухудшившейся координации движений строжайше запрещено.

Поскользнулся и упал в это самое, за чем пришел.

Встать было тяжело, и папа стал звать меня, чтобы разделил с ним праздник жизни. Я же мирно спал. Папа покричал еще немного, понял, что спасать его никто не придет, и кое-как встал сам, вернулся домой и выорался за все сразу.

Я, сонный и затормошенный жизнью, вылез в одних трусах в прихожую и увидел отца, похожего на шоколадного человечка на солнце.

По крайней мере, я внушал себе, что это шоколад, счищая слои с папиной одежды, приговаривая: «Не лазай в собачье дерьмо, не лазай!»

Стираемся теперь.

Помытый папа ходит в банном халате, и мы приняли закон, по которому к следам собачьей жизнедеятельности он на пистолетный выстрел больше не подходит.

За это папа утвердил в доме мое новое мусорное ведро. Видя мое лицо, лицо старого еврея, смотрящего на сожженную веселыми гайдамаками лавку, он решил меня приободрить, выкинул в ведро последнюю салфеточку с пола и сказал: «А ведро-то твое вроде приживается».

7 июня 2017 г.

Иду домой и слышу заливистый Белкин лай. Выхожу за поворот и вижу, что возле нашего забора стоит соседский пес, тоже овчарка, по виду помесь кавказца с немецкой, чуть более полугода от роду. Мне он нравится, большой, пушистый такой, флегматичный, на медведя похож.

— Привет, ты что тут ходишь?

— Та, как всегда, хозяева ворота не закрыли, я и ушел погулять.

Белка надрывается в истерическом крике «Ах-х-хренел! Ах-х-хренел!», мой знакомый не обращает на это никакого внимания, не спеша ходит вдоль ограды, подходит ко мне, трется о мою руку пушистой мордой, похожей на волчью. Соседи иногда забывают запереть калитку, и этот хвостатый парень иногда лазит по нашему поселку.

— Слушай, а у тебя нет чего-нибудь пожрать, а? Я же расту, так охота…

— В сумке квас и бумаги только.

— Да вижу носом уже, авторучка еще, а… принеси?

— Ладно, принесу.

Белка вворачивается под ворота так, что, кажется, шкура на ее морде лопнет и из нее сейчас вылетит кровавый, зубастый скелет, полный ревнивой ненависти.

— Отойди от него, тварюга, это мой человек, отойди, я сказала!!!

Открываю ворота вместе с застрявшей под ними головой собаки Белки, которая пятится задом, захожу на кухню — поделитесь, госпожа Котася, с соседом. Возвращаюсь на улицу, захлопываю калитку, даю приятелю мягких куриных ошметков.

— Спасибо. Чавк-чавк-чавк.

— Ну… это… блин… во-о-обще!!!

Мне кажется, у Белки сейчас будет инфаркт.

Сосед поел, потерся лбом мне об руки, говоря спасибо, удостоил хрипящую Белку взглядом, демонстративно обмочил наши розы и, повиляв мне на прощанье пушистым хвостом, неспешно пошел совершать вечерний моцион по поселку. Я приподнял ворота, и Белка, выскользнув, визжа, кинулась на меня, обтираться и метить.

А я вот думаю, подрастет скоро парень, поженить их с Белкой, что ли? Заведу тут псарню, породу назову «корейская несъедобная». Красиво же. Парень большой, основательный, добродушный. Стерпится — слюбится. А курицу Белке из-за слабых почек и аллергии все равно нельзя.

8 июня 2017 г.

Папа, заботясь о сыне, вчера вечером выгреб из моей поясной сумки все деньги и аккуратно положил рядом с ней — зачем с собой таскать всю сумму, твою сумочку с ремня срезать для карманника пять секунд. А сколько надо, столько со стола возьмешь.

Так рассуждал папа, но, будучи интровертом, совсем забыл меня об этом предупредить.

Я же с утра, уносясь по делам, естественно, схватил в спешке джинсы и умчался без копейки денег. Папа оставил мне какую-то мелочь в кармане, на проезд, но, будучи добрым, но рассеянным юношей, обсчитался. В маршрутке я обнаружил, что гол как сокол и платить за проезд нечем.

С интонацией «подайте, люди добрые» и предлагая за проезд то анекдот, то жвачку, рассмешив водителя, доехал до места.

Порешав вопросы (как оказалось, я не взял с собой одну из бесконечных бумаг, но, слава богу, девчонка-служащая оказалась доброй), я поперся пешком по жаре через полгорода до первого друга.

Обалдевший от всего этого, заблудился в переходе и потерял ориентацию. Обратившись к пожилой продавщице цветов с безотказной формулой «Девушка», после которой женщины в возрасте скажут всё, был направлен вдоль по улице с напутствием: «Иди по левой стороне, там тень, а то у тебя такое лицо…»

Выручил встреченный Витя Бабанин, как раз собиравшийся вести свой итальянский велосипед, к которому не подходит ни один симферопольский насос, на надувку шин к другу. Витя вместо тринадцати дал мне двадцать рублей и сказал, что если я приду к нему гости, то чтобы в левый лифт не садился (в этой многоэтажке их целых два, видимо, чтобы, пока один не работает, второй поломался): левый вчера упал с девятого этажа. Вместе с пассажиром. К счастью, за пару этажей до трагедии лифт проснулся и притормозил. Человек отделался шишкой на голове, которой ударился о потолок.

Я подумал, что этот пассажир теперь обеспечен телегой до конца своих дней — редко в какой компании откажутся послушать, как человек упал в лифте с девятого этажа из уст самого упавшего.

Витя же сказал, что просто лифты новые, вот и падают.

10 июня 2017 г.

Нас с папой пригласили на юбилей его давние, еще мамины знакомые.

— Максим! Почему еще не одет!!!

— Потому что я соберусь раньше тебя.

— Иди и оденься.

— Папа, я успею.

— Нет, иди!

Иду, одеваюсь. Буду париться, что делать.

— Где же мои очки…

Папа не спрашивает. Он просто рассуждает вслух.

Ищем очки. Вернее, ищу я, папа, матеря очки, растерянно ходит кругами, делая вид, что он без очков ничего не видит.

— Вот они, когда уже научишься класть все на место…

— Ты поучи меня еще… а ложка, где обувная ложка!

У папы игра. Он, использовав предмет, продолжает теребить его в руках, познавая его суть, а ноги уже куда-то идут. Потом папа нехотя оставляет его. Где-нибудь.

Я уже рад, что он использует предметы по назначению. Но в результате даже такая вещь, как обувная ложка, может оказаться в ванной, например.

— Что за ботинки ты привез…

Папа, вместо того чтобы надевать ботинки, ругается с ними. Мне некогда хихикать, мы уже опаздываем, я ищу ложку.

— Левый, левый ботинок — жмет! А правый нет. Это почему так?

— Я виноват, что ли, что у тебя разные ноги.

Папа сердито смотрит на ботинки. Те неловко жмутся друг к другу.

Прерывая этот молчаливый диалог, сую папе найденную под телевизионной полкой ложку.

— Ах, вот она, я ее туда не клал.

— Ложка — сволочь, я знаю, ползает тут…

Папа надел ботинки. Звонит телефон.

— Да, сейчас, выходим уже. Папа задержался из-за дождя…

— Промок! Я промок!

Выходим, папа закрывает калитку сам, мне он не доверяет, вдруг я опять на один оборот закрою. А надо на два. Если по-другому, эта несносная собака выскочит. Укусит кого-нибудь, и мы будем платить штраф.

Закрыв калитку, мы выясняем, что взяли два зонтика и ни одной трости. После короткой борьбы старость одерживает верх и идет за тростью сама.

— Папа, оставь дома один зонтик, оставь нам этот, он большой.

— Нет.

— Почему?

— Он плохой.

Папа возвращается в дом, слышно, как он зовет трость.

Видимо, трость понимает, что, если она не материализуется, ей несдобровать, и находится достаточно быстро. Гордый собой папа возвращается ко мне.

— Идем, опоздали, конечно, из-за тебя. Говорил — одевайся!

Идем по просыхающей земле. Благо знакомые живут недалеко, настроение улучшается.

…Собака Белка разделяет со мной радость, игриво тыкаясь мне головой в бедро: ведь мы идем в гости всей семьей, а Котасю оставили…

— Ты, паршивка, зачем выскочила!!! Максим, почему собака идет с нами?

— Потому что ты не закрыл калитку.

— Я ее вроде закрывал…

Возвращаюсь домой, тягая с собой за ухо собаку Белку, которая визжит, что тоже хочет в гости. Калитка нараспашку, заталкиваю упирающуюся овчарку во двор. Не собака, а осел какой-то. Возвращаюсь к отцу, который уже за сто метров начинает смотреть на меня укоризненно.

— Ты что так долго ходишь, мы же опоздаем!

Подходим к дому юбиляра. Будем дарить деньги, что же еще — действительно каждому нужная вещь.

У ворот выясняется, что мы забыли подарок. Папа сам его упаковал в конверт и, увлекшись этим занятием, видимо, оставил на столе.

Усадив отца за стол, потихоньку пытаюсь смыться, кажется, никто не заметил этого позорища.

— А вы куда?

Какая-то незнакомая мне гостья, симпатичная блондинка лет тридцати.

— А я с Украины. Вы вернетесь?

— Наверное.

В этот момент папа роняет салфетку с колен под стол. Ругает салфетку, но та и не думает находиться. Лезу за ней, шарю по полу, нечаянно касаюсь голой ноги украинской гостьи. Та подчеркнуто радостно вздрагивает и, задрав скатерть, приветливо мне улыбается. Ку-ку, блин. Салфетку бы лучше подняла.

Уже у двери слышу, как кто-то торжественно поздравляет юбиляра.

— И в этот замечательный день мы поздравля…

— Максим! Подарок я, кажется, положил на подоконник!

Мне кажется, я сердито посмотрел на отца. Он обиженно отворачивается.

Иду домой, наслаждаясь тишиной и покоем.

Конверта с деньгами ни на столе, ни на подоконнике нет. Нахожу конверт под столом, наверное, Котася опять бродила по скатерти и, услышав скрип открываемой калитки, быстро смылась, в спешке смахнув его хвостом.

Смотрю в зеркало. Ничего так, затормошенный пожилой дядька.

Не для украинки на себя смотрю. У меня мальчик восьмидесяти лет. Не до того.

12 июня 2017 г.

Собирал черешню. Поспела.

Дерево уже два дня призывно качало ветвями и разве что не мычало в окно, будто недоенная корова.

Шел по заросшему малиной дворику, колючки царапали мне голые ноги, но это было приятно, и я улыбался, представлял, как всего пару лет назад эту же самую черешню собирала моя мама и эта же малина царапала ноги ей. И на шее ее висел этот же голубой короб для ягод. Это ведь та же самая черешня. И малина — та же. И мама — вот она, это теперь я.

Поднимал упрямо гнущиеся ветки, покрытые брызгами сочных ярко-красных ягод, налитых светом и соком так, что готовы были взорваться меж пальцев. И каждая ягода поворачивалась ко мне самым красивым боком и призывно кивала — «возьми, возьми и меня». Крупные ягоды сами падали мне в ладонь. Пахло травой, солнцем и влажной древесной тенью.

Папа руководил процессом издалека, убеждая меня брать красную черешню, а зеленую оставлять. Бросил мне в голову еще один короб. Попал, но я этого даже не заметил.

Голубой короб быстро наполнился алыми ягодами, и дерево на прощанье уронило мне на вершину этой летней горы два своих темных листа.

«Теперь собирай мои ягоды ты», — певуче сказало мне дерево.

«Приходи еще», — зашелестела малина, показывая свои свежие зеленые колючки.

Я кивнул головой. Конечно, приду. Все-таки в частном доме что-то хорошее есть.

13 июня 2017 г.

Я бьюсь за папу. Мне нужно избавить его от самого страшного, что может ждать человека, — одиночества в старости. И долги надо отдавать, даже когда тебе о них не напоминают. А родители разве напомнят. Да и то до конца все равно не отдашь…

При всех недостатках у меня есть одно хорошее качество. Если нужно, я иду до конца. Если что-то стоит того, чтобы за него костьми лечь, — лягу и охать не буду.

Это — стоит.

Папа — интеллигент старой закалки, бороться за жизнь ему трудно. Да и не надо. Ведь я не интеллигент, борьба сейчас для меня. А кто-то должен жить для музыки и прекрасного.

14 июня 2017 г.

Купил папе на ужин хорошую копченую рыбу. Большую такую.

Это не так просто. Чтобы папа меня этой рыбой по роже не отхлестал, оторвал этикетку и решил наврать, что в магазине ее уценили вполовину.

Ну, она правда куплена по акции, но не так чтоб прям в полцены.

Прикинув еще раз, я убрал из оставшейся суммы еще процентов тридцать и уже эту стоимость решил назвать папе при допросе. Если до пыток не дойдет — обойдусь строгим выговором с занесением в личное дело навсегда и изъятием его при каждом удобном случае.

Прокрался домой и быстро распаковал пакет, пока папа еще возился в кровати, у нас обязательный послеобеденный сон — папины голосовые связки должны иногда отдыхать.

Пакет я мгновенно запихал в сумку для сумок, есть у нас и такая, пакетики тоже денег стоят, и папа готов оплакивать каждый новый, словно бродяга — последние порванные штаны.

— Максим! Гм… Кх-х-х… Ма-аксим!

Папа, как лев, пробует голос перед вечерним ревом.

— Чего?

— Пришел?

Папа тянет время. Надо придумать причину для крика.

— Чем мы будем ужинать? Обещал, что ты будешь готовить, и ушел, тетери-ятери…

— Готовлю уже.

Папа выходит на кухню, несколько всклоченный после сказочного мира сна. Его оттуда явно выпихали за скверный характер.

Подозрительно смотрит на меня.

— А чем это так пахнет? Ты опять что-то купил! Мы же еще не доели…

Перехватываю отца на разгоне.

— Ой, ты знаешь, так повезло, шатался по магазинам, а по ним надо ходить, смотреть, где дешевле, и нашел такую рыбу, за копейки, даром практически…

Тут главное — почаще моросить, создавая поток информации и быструю смену картинок — цыганский гипноз.

Папа смотрит на безголовую рыбину, щедро развалившуюся на новой клеенке.

— Копченая… дорогая вроде…

Но мимоходом вкрученные мной слова «даром», «повезло» и «копейки» подмигивают папе из подсознания, сбивая его боевую стойку. Да и запах волшебный, который дошел уже и до моей спальни: слышу, как там заорала Котася: «Мне-е-е!»

Папа снова нюхает воздух.

— Ну ладно, взял и взял. Молодец. Давно рыбы не ели.

Хихикая, чищу картошку. У нас есть еще свежие огурцы, и ужин обещает быть царским.

Папа был взят тепленьким, с постели, операция проведена безупречно. И все бы было совсем хорошо, если бы повторять ее не приходилось каждый день. С переменным успехом.

На войне как на войне.

15 июня 2017 г.

Сегодня везу папу на плановый медосмотр в поликлинику.

Ехать туда, даже с учетом возможных пробок, — максимум сорок минут. Папа поднял меня с рассветом, за три часа до выхода из дома, специально наврав мне про назначенное время приема. Вдруг опоздаем.

Что старый, что малый — оба не дают спать и орут.

Детей бить нельзя. Но так хочется его укусить. Прям вот два раза цапнул бы. За ухо и за палец.

* * *

Папа последний месяц еле передвигается. Он и раньше нетвердо на ногах стоял, хоть и бывший спортсмен, но папа легкий от природы, не от мира сего, тонкой настройки на мир человек.

Идет, опираясь на мою руку, мы одно существо о четырех ногах плюс треснувшая недавно тросточка.

— Папа, красный свет.

— Пошли-пошли скорее, вот еще, ждать!

— Под машину торопишься?

— Это у вас в Германии так заведено, а тут…

— И правильно заведено в Германии.

— Вот еще, тетери-ятери.

Усмехаюсь — где и кем был тот человек, у которого папа заимствовал это выражение, которым он на улице заменяет привычные матюки. Интеллигенты, они же только на детей своих матерятся, а на улице никогда.

Впрочем, папа стал гораздо меньше выражаться после того, как я стал грозно сдвигать брови над переносицей и громыхать в ответ: «А ну, не трогай нашу маму!» При слове «мама» папа разом теряет боевой дух.

— Что-то меня назад опрокидывает…

— А что ты идешь как на параде, наклонись вперед.

— У меня не получается.

— Посмотри на свои ботинки. Просто посмотри.

— Не выходит.

Папа крепко держит меня за руку. Это правильно, со стороны кажется, что это я маленький. У него приятная, сухая, слегка прохладная ладонь. Ощущение светлой стариковской чистоты от нее. Я знаю такое прикосновение, оно бывает часто у немецких незлых стариков.

— Вот, а когда дойдем до кабинета, ты обязательно останешься меня ждать у дверей.

— Ну, само собой.

— Но в кабинет не заходи.

— Почему?

Папа молчит, делая вид, что не услышал.

Доехали до поликлиники за пятнадцать минут, вот уже входная дверь. Папа тяжело дышит, устал.

— Что ж такие ступеньки-то высокие, пока молодой был, не замечал…

— Новый мир.

— Да пошел он, такой мир.

— Вот ты зря так.

— Наверное, раньше это был дом офицеров…

Поднимаемся к кабинету окулиста, у папы один глаз не видит, второй на контроле, занимаем очередь, папа опускается на стул.

Я нахожу ему временную подружку из числа ожидающих старушек, и, пока они точат лясы, смываюсь на улицу — малек передохнуть и глотнуть кофе где-нибудь, до нашей записи еще час. Про кофе я папе не скажу, он меня заставит его отрыгнуть и отнести обратно, за полцены хотя бы.

Забегаю в сапожную мастерскую узнать, могут ли они починить папину трость. Я бы купил ему новую, но она сразу придет в негодность — папа ее о мою спину сломает. Возвращаюсь к отцу, ну, полчаса можно и подождать.

— Где ты был?

— Узнавал про трость.

— Врешь, наверное.

— Дык.

Дверь кабинета открывается, наша очередь.

— Так, ты ждешь меня здесь. Понял?

— Да почему, я хочу сам слышать, что скажет врач…

— Я тебе сказал — в кабинет чтоб ни ногой!

— Хорошо, папа, не кричи только.

Папа скрывается за дверями. Подглядываю в щелочку, зачем спорить, если я могу подслушать у двери.

Врач — женщина слегка за шестьдесят, со следами былой, но несомненной красоты на лице и даже в теле. Да и густые русые волосы, заплетенные в две толстые косы, уложенные венцом на аккуратной голове, чего стоят. Папа элегантно и небрежно опирается на трость, главное, чтобы она не подломилась…

Захожу в кабинет. К отцу не подхожу, пусть выпендривается, но с такого расстояния я точно успею его подхватить.

— Здравствуйте, я сын Виктора Васильевича.

— Заходите, конечно, садитесь.

Папа смотрит на меня, как каменный гость на Дон Жуана. От возмущения у него даже перехватывает в горле.

— Ты… зачем… сюда… пришел, а?

— Скажите, а папе можно кричать?

— Кто кричит? Я не кричу.

Былая красавица улыбается, встаю поближе к отцу, теперь она улыбается нам. У папы хороший вкус.

— Да, кричать здесь незачем.

— А он кричит постоянно, да так, что, боюсь, у него вены на лбу лопнут.

— Ты… чего… несешь???

— Ой, вы знаете, папа мужик горячий, силы много еще, как гаркнет, у меня штаны мокрые.

Женщина-врач вежливо смеется. Папа замолкает и приосанивается.

— Он и в молодости такой был, ничего не изменилось. Да и сейчас, он ведь недавно работал еще…

— Ну и хорошо, не физическая работа же была?

— Что вы — интеллектуальная. Да он и в доме все сам делает.

Папа смотрит орлом и говорит: «Да». Я про себя добавляю: «Уж».

— Я, пока на ногах стою, буду искать работу. Без меня там они не справятся, эти молодые инженеры, они разве что знают…

— У папы семь авторских свидетельств на изобретения.

— Правда? Вот молодец, надо же!

Беру рецепт на капли. С глазом все в порядке. Второй не восстановить, это я и так знал, но спросил на всякий случай.

Выходим из кабинета, сажаю папу на стул, а сам несусь с выданной бумажкой в кабинет номер десять, чтобы взять вторую, потом в кабинет шестнадцать, чтобы поставить на первую печать и наконец вернуться обратно, чтобы подписать вторую.

По дороге встречаю приятеля-татарина, веселого парня, работающего в этой поликлинике врачом-анестезиологом. Папа смотрит на меня с гордостью — надо же, сын обнимается с человеком в белом халате, с настоящим врачом.

Спускаемся с папой по крутым ступенькам.

— Ты все бумажки взял?

— Все.

— Точно?

— Папа, если надо — я немец.

Лекарства, выписанного папе, нет в Крыму, когда будет — неизвестно, позвонят, хорошо, что у нас есть запас.

Славный день на улице, не холодно, не жарко. И папа повеселел. Уже в автобусе теребит меня за рукав.

— А что ты в поликлинике не сказал, что у меня разряд по гимнастике?

— В другой раз скажу, нельзя сразу перед женщиной все раскрывать, должна остаться интрига…

— Да какая интрига, глупости еще. Но ты, раз уж тебе так хочется, заходи со мной в кабинет, ладно.

* * *

Собака Белка нашла ежа в траве.

— О! Привет! Ты кто?

— Даотстаньты.

— А ты забавный, давай дру… ох мама!

— Деладеладела.

— Ах ты такой-сякой!

Подхожу.

— Белка, да отстань ты от него…

— Прикинь, сволочь какая!

— Кроссовокуйдисдороги.

— Мой! Хозяин! Пришел! Сейчас он тебе пинка!

— Пофигмневсепофиг.

А я подумал, что еж — это, в сущности, та же крыса, только интроверт, без хвоста и в иголках.

16 июня 2017 г.

Сегодня небо лопнуло, а земля разверзлась.

Потому что мой папа… трам-пам-пам! ПОТЕРЯЛ КОШЕЛЕК!!! Вы не в состоянии оценить масштаб катастрофы и концентрацию яда в этих словах.

Вслушайтесь! Папа. Что такое мой почти восьмидесятилетний папа, вы уже знаете. Так вот — папа потерял. Не нашел, не выхитрил и не сэкономил. Он потерял…

КОШЕЛЕК!

Судьба имеет чувство юмора и обращается с ним, как Тиль Уленшпигель, — оборжет что угодно, если это может быть смешно. Ни капли жалости нет.

— Я покупал творог… доставал… может, мимо кармана положил… в туалете на Москольце он выпал! Вот тетери-ятери…

Я снаряжен обследовать каждый сантиметр дома, хорошо, что хоть объявления о пропаже на фонарных столбах папа не догадался заставить меня клеить.

— Кошелек… я потерял кошелек… маленький такой, кошелечек…

Папа еще не пережил потрясение. Почему бы не потерять старые очки, например. Или потертую шляпу? Все это теряется дома и рано или поздно находится. Нет, надо было потерять кошелек. Навсегда.

А в нем целых двести рублей. Новеньких совсем. Двумя бумажками.

Папа сердито смотрит на кусок творога. Творог — предатель.

Я, хихикая, ношусь по дому в поисках того, чего в нем нет, и радуюсь, что папа не требует ехать в туалет на Москольцо, выламывать закрытые двери в клозетах и допрашивать сидящих орлами мужиков. Вот наложили бы кирпичей.

— Папа, не переживай, ну потерял и потерял. И хрен с ним.

Папа в минуты душевных потрясений становится очень внушаем. Поэтому он тихо внимает мне и не кричит уже полдня.

Всего-то за двести рублей куплена долгожданная тишина в доме.

* * *

А кошелек я нашел. Да. Обыскал весь дом и обнаружил его в кармане папиных брюк.

Папа, решив забыться от горя сном, уже лег на кровать, накрывшись с головой, спрятавшись от этого жестокого мира, забравшего у него самое дорогое.

— Танцуй!

— Чего? Отстань.

— Я твой кошелек нашел.

Папа разом садится в кровати, обнажая свой могучий торс.

— Ко-ше-лек??? Где?

— Вот.

— Где он был?!

— В твоих брюках.

Папа недоверчиво рассматривает кошелек.

— Это мои брюки, точно?

— А чьи еще.

Вы думаете, папа обрадовался? Ну, три секунды он был рад. Но потом он открыл кошелек и обнаружил там не двести, а целых семьсот рублей. Папа выдерживает потрясенную паузу.

— Смотри, тут еще больше денег! Папа, ты богат! Почему ты такой грустный опять?

— Ох, ни фига себе, это сколько же я мог потерять…

Папа снова сокрушенно падает в кровать и накрывается с головой.

17 июня 2017 г.

Все мечты моего детства исполнились. Так странно — наверное, это счастье. Помню, моя тетка дала нам с двоюродным братом задание — написать на листочке все свои желания. Одно из моих было: «Хочу понимать язык животных». Так и получилось. Понимаю даже воробьев во дворе.

Лучше бы я тогда про женщин написал.

* * *

Вечерний разговор отца с сыном за чаем.

— Ты отец или истеричная баба? Папа, ты пойми, мне сейчас и так непросто, и если ты еще меня долбать будешь…

— Между прочим, в твоей Германии родители выпихивают из дома своих детей в восемнадцать лет и забывают о них, вот так.

Это очень трогательно, когда разные вредные деды, которые по молодости лет даже на танке в Германию не въезжали, начинают мне рассказывать, как живут люди на Западе.

— Я уехал — плохо, я приехал — еще хуже.

— Да, а у тебя отец — сволочь.

— Нет, это дети у тебя сволочи.

— Нет, это я сволочь получаюсь!

— Тебе обязательно надо кого-то сволочью обозвать?

Это еще что, папа в сердцах, когда мы с ним душили блох последний раз, назвал меня продуктом жизнедеятельности. Я охренел и, сорвав респиратор, попросил дополнений и разъяснений. Я вроде так не выгляжу. И если и пахну, так только дихлофосом.

Папа понял, что брякнул лишнего, и стал врать, что ему послышалось, как я в свою очередь назвал его «раздолбай».

А я просто выл через маску, что они с матерью дом раздолбали.

— У-у-у, ты молодой, а какой злопамятный.

— Да, у меня хорошая память, я помню, как ты родного сына назвал дерьмом.

— Не называл!

— Называл!

Папа делает вид, что давится хлебом, откашливается, но по хитрым глазам вижу, что он просто тянет время, подыскивая аргументы.

— Ты пойми, в дерьме нет ничего страшного, подумаешь, это же не мат. А вот раздолбай…

— Я тебя не называл так! Это ты меня назвал…

— Нет, это я теперь сволочь получаюсь!

— Нет, я! Ты так сказал.

— Память хорошая?

— Хорошая.

— Вот и книжки пиши тогда! Писатель, блин…

То сволочь, то писатель. Не могу же я папу назвать писателем, он конструктор.

— Вот ты бы лучше маму так контролировал, когда она дом ломала.

— Ты знаешь что! Надоел!

— Не трепи мне нервы.

— Ты чего опять весь стол стаканами заставил! Опять на компьютер опрокинешь.

— Воду на ноутбук опрокинул ты!

— С тобой говорить, как в дерьмо нырнуть.

Бескомпромиссный тон беседы начинает доставать. Беру очередной стакан с чаем и ухожу.

Папа садится за свой ноутбук. Через минуту начинает хихикать, кино смотрит. «Тихий Дон» — прекрасная комедия, видимо.

Есть люди, которым все как с гуся вода и без разборок как без пряников. Писатели не такие. А вот конструкторы — это просто жесть.

18 июня 2017 г.

Самая большая трудность в том, что в моем мозгу кэш не слишком вместительный. Слишком много информации, которую надо обработать, найти решение и уже, не дай бог, не забыть. Надо думать за себя, за бюрократию, за папу. Кучи мелочей плюс ежедневные задачи.

Дело в том, что у папы вчера был день рождения. А я не поздравил, просто не щелкнул будильник в голове, там у меня двадцать заводов стоит.

Как назло, интернет сейчас работает через раз, до отца и сестра не дозвонилась. И мне никто не напомнил.

Так папин день и прошел. Тихий такой день. Отец вчера ходил непривычно светлый, видимо ждал, что я его поздравлю. Он даже плов сварил. А я, затормошенный всеми делами последних недель, просто не среагировал.

Поздравил сегодня. Ну, это уже «спасибо за вчерашние котлеты», конечно.

Многие промахи можно простить, но вот этот никак. Хотя… на то и родители. Кому, как не им.

Папе семьдесят девять. Дернем с ним сегодня коньяку по двадцать грамм. Живи сто двадцать лет, дорогой…

22 июня 2017 г.

Я сделал непростительную ошибку. Скажем так: отпилил себе руку, чтобы показать, что я ничего не боюсь. Показал. Но без руки как-то неловко, да и саднит слегка.

В данном случае у меня саднит мозг. Потому что сегодня я решил побаловать отца и купил ему его любимых вареников с картошкой, к которым была преступно и разорительно примешана обожаемая папой печенка.

А они, округлые белые падлы, аж на пятнадцать рублей дороже просто картофельных.

Но и этого мало. Замотанный разнообразной деятельностью, я забыл оторвать этикетку. И был пойман с поличным.

Папа так на меня кричал, что я теперь буду вздрагивать при словах «вареники» и «гребаные». Сочетание этих слов будет вызывать у меня нервный срыв.

Я мрачно отбрехивался, как отпетый уголовник на допросе, но следователь был опытен и неумолим. Папа заявил, что, раз так, он не желает жить со мной под одной крышей и чтоб я убирался на все четыре стороны из его дома.

И тогда я применил запрещенный прием.

Самое страшное для отца — это когда ему стыдно.

— Папа, ты опять ляпнул то, за что тебя будет мучить совесть.

Отец испугался, как ребенок, которого бросили в темной комнате. Он резко замолчал и стал почесываться, его совесть быстро анализировала весь поток непечатного красноречия, пытаясь найти виноватого.

— Мне уже было один раз стыдно… — растерянно сказал папа.

— А ведь я твой единственный сын, — продолжал изгаляться я.

Папа был раздавлен. И тут бы мне остановиться, но, как зашуганный мальчик, которому наконец удалось крепко дать по сопатке задиравшему его хулигану, я переборщил.

— Я думаю, тебе будет очень стыдно. Очень.

— Говорю же, уже один раз…

Но тут папа внезапно переменился в лице, перестав почесываться.

— Мне было стыдно!

На лице отца засияла торжествующая улыбка человека, одержавшего победу над собой.

— Было. И ничего не случилось!

Я схватил сумку и в смятении бежал из дома.

Папина совесть теперь за него. А я и один на один с ним не дерусь.

24 июня 2017 г.

Папа снова накричал на меня и заявил, что больше не хочет со мной жить. Я не выдержал, снова схватил сумку и бежал переночевать к другу. Это очень тяжело — оставаться, когда тебя выгоняют. Я все понимаю, папа болен и надо менять врача. А меня, меня кто поймет?

Отца, кошку Котасю и собаку Белку я уже день не видел. Завтра вернусь.

А сейчас пусть думает, что он меня выгнал из теплого дома в дождь и я где-нибудь на помойке свернулся клубочком и плачу, голодный. И дух мамы грозит ему кулачком во сне.

25 июня 2017 г.

Вчера папа в одиночестве весь день посыпал голову пеплом и имел сегодня несколько непрезентабельный вид, зато был готов к дипломатическим переговорам и согласен со всем. Он попросил у меня политического убежища.

— Ты помнишь, что ты вчера сказал?

— Я старый, больной человек, я не помню…

— Папа! Вот как кричать и обзываться, так ты молодой.

Папа походил еще немного, пожевал губами и снова подошел ко мне:

— Максим, а давай как будто вчера не было!

— А давай!

И мы сели пить чай.

3 июля 2017 г.

Я сегодня обнаружил тысячу рублей на ноутбуке, ну, думаю, папа перепутал числа и решил оставить мне подарок. Завтра ж у меня день рождения. Растрогался, папа каждую копейку считает, а тут сыну сразу тысячу — бух!

Пришел отец.

— Спасибо, папа, погуляю с пацанами завтра, дай я тебя…

— Ах вот она! Блин, я думал, в маршрутке забыл!

— Папа, я думал, что это подарок, завтра же…

— Так ты ж не празднуешь! Так не бывает, чтобы не праздновали и подарки, хитрожопый ты, я вижу…

«Это еще кто хитрожопый», — сказал я себе сквозь слезы.

4 июля 2017 г.

Я тут только проснулся, устал вчера сильно и сутки не спал до этого, ибо земляные блохи и жара.

Проснулся я от огромных раскатов грома, и грянул ливень. Вспомнил про штормовое предупреждение и подумал, что зря сегодня папа один из дома вышел. Заглянул на кухню и смахнул слезинку, и дело не в том, что я, как все негодяи, сентиментален, просто представьте, какой подарок сделал мне отец, готовый полдня переживать из-за лишнего полиэтиленового пакетика…

Папа все-таки оставил мне эту тысячу и аккуратно написал на ней: «С днем рождения!»

Я теперь всю жизнь могу пакетики покупать. И варениками обеспечен года на два. А коровьи головы, если захочу, во всем городе скуплю.

Наберу папе разных биодобавок на эту сумму, и пусть попробует начать кричать — мой подарок, что хочу, то и делаю.

* * *

Этот несносный старый дядька с задушенным голосом!

— День рождения, да… Потрать куда хочешь… что? Биодобавки? С ума сошел, их в Крыму брать нельзя, там сено с соломой!

— Ну тогда я швабру куплю хорошую…

— Да что это такое, ты посмотри на него, я эти деньги по крохам собирал и берег, а он их не знает, куда девать, ну-ка давай их сюда обрат… э-э-э… ну хрен с тобой.

Принес отличную швабру, пользуясь моментом, взял дорогую, чтоб уж вещь так вещь, хотя и «дорогая», в общем, копейки.

Папа страдает. У него глаза побитого спаниеля. Я никогда не видел битого спаниеля, но у него папины глаза.

Ходит по дому, сокрушенно чешется.

— Если б я знал, что ты на ерунду побежишь деньги тратить…

— Папа! Ты мне их подарил! Куда хочу, туда и трачу.

— Та я разве что говорю…

Молчит. Это плохой знак. Когда папа кричит, то главное перетерпеть самую верхнюю ноту арии «Убытки терпим, убытки!» из оперы «Немецкий сын». Потом он быстро устает. А молча он сил набирается, значит, концерт еще впереди.

Распаковываю пахнущую научно-фантастическим фильмом польскую телескопическую швабру. До этого мы мыли пол каким-то деревянным обломком, намотав на него давно разложившийся труп того, что когда-то было рубашкой.

Папа проходит мимо. Вздыхает.

— И этикетка криво наклеена…

Подсаживается ко мне. Все, сейчас начнется самое страшное.

Он заглядывает мне в глаза и говорит задушевным, полным боли и сдерживаемого трагизма голосом:

— Максим… Послушай… Я тебя прошу.

— Папа! Опять начинается!

— Нет. Но выслушай. Отнеси эту швабру обратно и попроси вернуть деньги. Оставь им сто рублей, хрен с ними. А остальные пусть лежат. У меня они лежали, теперь пусть у тебя лежат, мне не надо…

— Нет.

Папа закатывает глаза и притворяется, что сейчас случится самое страшное — его убьет родной сын своим жестокосердием. Лицо его приобретает какое-то уже библейское выражение.

— Папа, выключай древнего еврея.

— При чем тут евреи. Максим… я самый родной твой человек… и я тебя прошу…

— Отстань.

Пол теперь придется протирать только мне. Потому что папа будет издавать крик боли на каждом шагу, швабра окажется кривой, тряпка халтурной, а полякам вообще верить нельзя, и кончится тем, что он ее об мою спину сломает.

Ну и ладно. Такой шикарной шваброй можно.

5 июля 2017 г.

Стоило мне отлучиться на несколько часов, папа успел навернуться на ровном месте и удариться головой о ножку стола.

Неопасно, слава богу, только ссадина на затылке.

Ох, что вот мне с ним делать.

Принес ему торта. Дети любят сладкое.

7 июля 2017 г.

Я умудрился простудиться в такую жару. В Крыму ходит вирус, сопли, горло, кашель, все как полагается.

Обычно, если вирус на меня чихнет, я на него чихал обратно, не берет меня такая зараза. А тут ни с того ни с сего — видимо, не зря говорят, что все болезни от нервов.

Папа нашел мне банку малины и, спозаранку убежав в магазин, позвонил по дороге, как ты, дескать, не сдох? Я сказал, что не сдох, и, сидя дома, наварил ему большой котел его любимой пшенной каши с зажаркой, петрушкой и черным перцем.

Придет папа, увидит, что его больной сын ему каши наварил. И не будет кричать на него. Наверное.

* * *

Папа ест кашу, заправленную свежей петрушкой. Я сижу напротив, сложив ручки под подбородком, и умиляюсь. Есть во мне что-то бабье все-таки.

Папа решительно встал и навалил себе третью порцию.

С одной стороны, я рад, что угодил отцу и каша удалась, а с другой стороны — если он лопнет, то вся кухня будет в каше, хрен отмоешь.

8 июля 2017 г.

Убирал утром на кухне и обнаружил остатки позавчерашней яичницы. Вот и обед. Вышел с чашкой во двор. Собака Белка тут как тут.

— О, ты ешь без меня? Это грех. Дай кусочек?

— Отстань.

Начинает приплясывать, исполняя собачий народный танец «Весело умираем с голоду», напевая при этом:

— Ку-со-чек! Дай-дай! Мне!

— Ну-ка иди отсюда. Опять своим поганым хвостом…

Белка вздыхает и идет на свой матрасик. Она точно знает, где жопа.

Потягиваясь, появляется Котася. Я ее сперва не заметил, жарко сейчас, и она пристрастилась спать на подоконнике, среди цветов.

— Ты здесь? Ну, будь по-твоему — давай сюда свою чашку.

— А рожа не треснет?

— Нет. Чего же ты медлишь?

— Иди отсюда тоже.

Котася с омерзением встряхивает головой и поворачивается ко мне спиной, небрежно дернув хвостом. Так уходят женщины, которые очень хотят, чтобы вы заметили, как красиво они ушли, и вам стало стыдно. Только меня такими изысками не проймешь.

— Давай-давай, топай, дай поесть спокойно.

— Вы, Максим Викторович, возомнили о себе, а на самом деле самое интересное в вас — это чашка.

— Лучше мышей лови.

— Только и можете банальности говорить.

— Котася! Привет! Чем пахнет сегодня твоя голова?

Кошка милостиво разрешает собаке Белке себя обнюхать, не теряя, однако, презрительного выражения на морде.

— Ну, понюхай, понюхай… довольна?

— Да! Я всегда довольна.

— Иди, собачка моя, этот недочеловек нам все равно ничего не даст.

Недочеловек спокойно дожевывает холодную яичницу, похожую на застывшие сопли, и смотрит на залитую солнцем улицу, не тронутую шинами машин, и даже подошв прошло по ней сегодня совсем немного.

Все в золотой пыли, тишина, и кажется, что все только начинается, и жизнь впереди, и будет она всегда.

В тишине и одиночестве всегда возвращаешься в детство. Совсем раннее, когда еще в такую же жару лежал в пеленках. Все было так же, только кошки Котаси и собаки Белки не было рядом. Да нет, были они. Кто-то другой ими был.

Интересно, разговаривали они со мной? Жаль, если нет.

* * *

Я купил немного говядины, и папа сварил шикарный суп с фасолью. Варил он его часа три, движения медленные, я не помогаю ему в готовке, разве что картошки-морковки начищу, мелкая моторика с острым предметом — это не для пожилых людей. А в остальном — вижу, какое выражение лица у отца, когда он чем-то занят, он реально молодеет.

Торжественно поставил передо мной чашку супа и сказал: «Как тебе?»

Я попробовал суп и сказал, что это великолепно.

Папа просиял и весь ужин вспоминал молодость, как мама однажды пришла с работы и не могла попасть домой, потому что папа на коньках катался и закатался допоздна. А мама замерзла. Но не ругалась совсем, а пришла на каток, смотрела на него и смеялась.

Я съел полную чашку и похвалил суп еще раз, сказав, что я вот так в жизни не приготовлю.

Папа расцвел окончательно и, отложив свою чашку, сказал:

— А где там твоя прекрасная каша?

Кто скажет, что это ми-ми-ми и сахар, тот просто глупый дурак. И ни фига в жизни так и не понял.

9 июля 2017 г.

Папа хочет выйти во двор. На пути непреодолимое препятствие — мои кроссовки. Помянув меня добрым словом, папа растерянно топчется возле них, потом делает решительный шаг, наступая сразу на оба (хорошо, что не падает), и наконец выходит в дверь.

А ведь еще недавно десять километров бегал по пятницам. И волейбол. И разряд по гимнастике, такой пресс у него был, у меня такого не будет никогда.

Как быстротечно время и безжалостно.

Скоро нужно в Москву, недели на две хотя бы. Я там должен был быть еще в конце мая, но бюрократия оказалась сильнее, чем я предполагал.

Вот как мне отца оставить…

А что делать? Он все-таки мой папа. Значит, переживет.

10 июля 2017 г.

Теперь папа потерял трудовую книжку. Господи, ну почему этот человек никогда и ничего не кладет на место!

Это же так просто, логично, рационально и удобно.

Я работаю собакой-ищейкой 12 часов в сутки, а это несвойственная мне работа.

Не буду помогать. Вот не буду, и все. Бунт. Забастовка. Майдан.

Не так давно я лично рассортировал все документы, это папино, это сестры, это мои, это Водоканал… Все по папочкам, все по ящикам отдельным. Этот ящик папин, это сестры…

Через неделю все было перемешано в общую кашу. Теперь он трудовую в ней потерял! Или не в ней…

Папа, видя, что я, безрезультатно обыскав весь шкаф, устало сел за ноутбук, вцепился в мои чемоданы. Белка тоже, когда с ней не хотят играть, хватает мой кроссовок.

Она, как и папа, прекрасно знает, что я терпеть не могу, когда кто-то роется в моих вещах. Тем более в чемодане ждет своего часа моя любимая кожаная плеть, набор итальянских масок, гора немецких презервативов, надувная женщина, мой женский костюм и любимые туфельки на каблуках.

С визгом выпрыгиваю из прекрасного виртуала в этот гребаный мир.

— Убери свои чемоданы неподъемные!

— Не трогай мои вещи!

— А чего они… лежат!

Ох, вот за что мне это все?

Иду искать трудовую книжку. Она может оказаться где угодно. На чердаке, например. Или в будке собаки Белки. Или у папы в руке.

Ладно, если человек ничего не кладет на место, у него есть какие-то основания для этого. Есть. Не может не быть. Просто я о них не знаю. Это нормально.

Медитирую.

12 июля 2017 г.

Проснулся среди ночи от того, что папа грозно зарычал и явственно сказал: «Эти шкуры — это совсем не то, что надо!»

Как мало мы знаем о наших близких и где они бывают во сне.

Но папа опять недоволен. Даже попав во сне в каменный век, он остался верен себе.

Пойду спать опять. Может, найду ему шкуры дешевле.

15 июля 2017 г.

Иногда ночью я вижу в проеме дверей спящего в своей кровати отца, и у меня начинается странная паранойя.

Старый человек выглядит очень беззащитным, когда спит. Если вы злитесь на своих пожилых родителей и позволяете себе (что, к сожалению, неизбежно) повышать на них голос, могу дать вам хороший совет — почаще смотрите на них спящих.

Потому что каждый раз в лунном свете мне кажется, что отец не дышит.

Я на цыпочках подхожу к кровати и долго прислушиваюсь. В эти секунды в моей голове проносятся все несправедливости и несдержанности, которые я допускал по отношению к нему сегодня и за всю жизнь.

И это правда страшные секунды. Потом я вижу, как тихо двигается одеяло от дыхания отца, или слышу легкий шорох его вдоха и выдоха.

Папа просто крепко спит. Он проснется и снова начнет ворчать. Уже этим утром.

Спасибо, спасибо, что ты со мной! Ты не оставил меня в эту ночь, в этом лунном свете, в скором утре, в этом прекрасном мире, где есть солнце и есть ты, а смерти нет.

17 июля 2017 г.

Не в наставление другим, а просто личное открытие. Вынужденное и лучше бы его не было, но что поделать.

Вести себя по-мужски — это не перетрахать всех красивых баб вокруг и в соседних огородах и даже не заработать кучу бабла. Это не о мастеровитости и храбрости вообще.

Это когда в крайне сложной обстановке, когда грозит не то депортация из страны в никуда, не то еще хрен знает что, когда времени для решения проблем все меньше, а их решение пока лишь мелькает на горизонте… «Папа, все хорошо, все под контролем, ты не волнуйся, иди поспи, я все сделаю так, как надо, и будет результат».

А разум твой визжит: «И где ж это хорошо? Что под контролем? Что теперь делать?»

А ты говоришь разуму: «А я тебе велю пока замолчать». И снова: «Папа, все хорошо, все под контролем». И откуда только у меня интонации такие берутся — сам бы поверил. Но вкладываешься в эти слова, и даже папа уже верит в то, в чем сам ты отнюдь не уверен.

Быть мужиком — это роль, самая настоящая роль. Но играть ее нужно до конца, расплачиваться сполна и, видимо, до последнего вздоха — твоего или того, кто видит в тебе мужчину: выросшего сына, надежного мужа, мудрого отца. Человека, который всегда сильнее невозможного.

* * *

Папа сегодня прямо с порога начал неумолимо выносить мозг собственному сыну в самой грубой и унизительной форме. Политика умиротворяющих бесед и миролюбивых ответов с ним не действует — он распаляется еще больше, как у большинства интеллигентов, у него напрочь отсутствует благородное отношение к сдающимся. Орать в ответ, как выяснилось, тоже не метод — можно переборщить, и тогда папа расстраивается.

Кажется, выход сегодня был найден, причем совершенно случайно.

Сцепив зубы, с каким-то особым высокомерием самого высшего еврейского пошиба я очень холодно и отстраненно сказал ему:

— Прошу немедленно изменить тон. Я взрослый человек, и со мной никто не смеет так разговаривать.

Папа сел на стул и вытаращил на меня сразу погрустневшие глаза.

— Но… я же твой папа…

Я, сдерживая смех, продолжал холодно цедить:

— То, что вы мой отец, не дает вам права меня унижать каждый день.

— Ну… может быть… право… да.

— Право на вежливость имеет каждый человек.

И папа замолчал. Налил себе супу, ест с аппетитом, но тихий как мышка. В доме подозрительная тишина уже полтора часа.

Вот думаю, не переборщил ли…

19 июля 2017 г.

Сидим с папой в очереди ко врачу на плановый осмотр.

Рядом сидит пожилая интеллигентная женщина лет под семьдесят, очень аккуратно одетая, с прической. Так, это хорошо.

— Извините, а на сколько у вас запись?

Женщина строго смотрит на меня.

— На без четверти одиннадцать.

Ого, какой ответ. «Без четверти» — женщина вырастает в моих глазах.

Я подмигиваю заинтересовавшемуся нашей беседой папе.

А что, он в неизменной шляпе, хорошая трость, светлые брюки, не заляпанные еще ничем. Волосы в носу мы стрижем машинкой, голову расчесали, так что вполне себе джентльмен.

— Ого, это вы уже столько ждете…

Женщина строгая, но, во-первых, она явно устала столько сидеть в этом коридоре, а усталость — враг других чувств, а во-вторых, я нашел нам общего врага.

— Да не говорите. Ужас.

— Когда же в таком случае мы с папой зайдем…

— А это ваш отец?

Отец приосанивается, поправляет шляпу. Это хорошо.

— Да, он конструктор.

Папа нервно ерзает на сиденье.

— Максим, когда будем заходить, помоги мне встать, у меня что-то сил нету…

Я зыркаю злыми глазами на отца, ох уж эта привычка хороших мальчиков начинать беседу с женщиной с извинений.

— Да не выдумывай, как гимнастику по утрам делать, так ты меня не зовешь.

— Неужели ваш папа делает гимнастику?

— Само собой.

— А я вот уже еле до кровати по вечерам дохожу…

Папа улыбается, молодея.

— Да он… понарасскажет тут, не слушайте вы…

Так, я на верном пути. Но папа смущенно молчит. Блин. Пауза затянулась, ритм потерян. Ну что делать, идем в лоб.

— А вы любите симфоническую музыку?

Женщина улыбается, расправляя плечи.

— Да, очень люблю.

— Ой, как хорошо, папа ее тоже обожает, дома не выключает просто. Ему на настоящий концерт сходить не с кем, я такую музыку терпеть не могу…

— Максим, ну зачем ты врешь? Ты же любишь классику!

Интересно, папа потерял хватку или всегда таким был? Спросить не у кого.

— Папа! Я ее УЖЕ терпеть не могу. Вы знаете, он…

Дверь кабинета открывается. Из дверей выходит непонятное нечто — без возраста, без волос на голове, почти без пола. Мрачно гыкает перегаром.

— Владик, веди себя прилично, — говорит ему наша собеседница.

— Я и так прилично себя веду!

Наверное, муж?

— Сын, — вздыхает женщина, — вот, привела…

Я смотрю на папу. Он на меня. Я грустно качаю головой — не нужен мне такой брат. Папа понимающе надвигает шляпу на нос. Женщина берет под руку свое непонятное нечто, и они направляются к выходу.

— До свидания… На пивзаводе он у меня работает, сорок лет ему всего…

— До свидания, увидимся еще.

Женщина смущенно улыбается, и они с этим невнятным сыном уходят.

— Нет, папа, женщина с таким сыном нам не нужна.

— Да что ты вот начинаешь… Я еле на ногах стою.

А зачем я это начинаю? Сложно объяснить отцу, да и не нужно.

Чтобы все равно чувствовал себя мужиком. Чтобы волосы в носу стриг вовремя. Чтобы единственный глаз горел. Ну вспыхивал хоть иногда.

— Может, отец у него… И вообще, зачем ты ей сказал, что не любишь симфоническую музыку, она теперь думает, что я тебя плохо воспитал.

— А ее сын воспитан хорошо!

— Ну, он пьет же. Хорошо, что ты у меня… хоть не пьешь.

Да, в нашей семье хорошее друг другу принято говорить только в виде упрека.

— А ты что, всерьез клинья для меня к ней хотел подбить?

— А почему нет? Ходили бы на концерты вместе.

— Да…

— Ты бы ее кофе угостил.

— Мне нельзя кофе.

— Ну чаем.

— Чаем можно…

— Скоро осень, можно гулять по Пушкинской, за руки держась…

У папы в глазах появляется мечтательное выражение. Старость испуганно шарахается от человека, который может мечтать.

— А эта женщина еще придет?

— Папа, она, к сожалению, нам не подходит.

— А будет другая?

— Будет, конечно.

Папа улыбается своим мыслям. Вот этой улыбки я и хотел. И я бы тоже погулял по парку. И чтоб за руки. И чая…

— С новой же опять знакомиться надо будет…

— Папа, я любую уболтать смогу.

Папа странно смотрит на меня. В его глазах ужас и восхищение.

Я тоже счастливо улыбаюсь. Есть на свете еще один человек, который в это верит. Он все еще есть.

20 июля 2017 г.

— Максим, ты зачем, тетери-ятери, в большой магазинный пакет собачье дерьмо сложил? Я с ним на рынок пошел, по дороге думаю, что мы из него забыли достать…

— А оно не помещалось в обычный…

— Возьми три маленьких пакета, они бесплатные! А этот денег стоит, я с ним на рынок хожу!

— Папа, этот пакет валялся рядом с другими, я думал, он порванный…

— Зачем в порванный пакет дерьмо собирать? Упрямый ты, так еще и тупой!

— Он целый! Я думал, ты его выбросил.

— А ты же думал, что он порванный!

— Я не знал, порванный он или нет.

— Так если не знал, зачем ты, не глядя, дерьмо в пакет собираешь?

— Я глядел!

— На что ты глядел?

— На пакет и на дерьмо. Теперь на тебя смотрю…

— Ах, ты с отцом так?

Ох, мама, где ты? Если видишь нас сейчас, пошли с неба дождик, чтобы этот человек со двора ушел хотя бы…

21 июля 2017 г.

— Все, мы не подходим характерами! Собирай вещи и возвращайся в свою гребаную Германию! А у меня сил уже нет…

— Папа, не бузи.

— Не учи меня! Молоко на губах не обсохло!

Я мрачно вожусь по дому. В голове вата, я почти не сплю. Но у папы очередное выступление.

— Иду в дом престарелых, это мой крест!

— Я твой крест!

Папа замолкает на несколько секунд. Моя интонация не совпадает со смыслом сказанного.

Но компьютер в папиной голове зависает ненадолго.

— И все-таки езжай, я не хочу с тобой жить, знать, что мой сын лучшие годы тратит на то, чтобы…

— Виктор Васильевич, не говорите мне, что мне делать.

Зря я это сказал. Разом падают три тяжелые бомбы.

— Буду говорить! Буду!!! Я твой отец!

— Ну хорошо, говори.

Папа снижает тон — уже передышка.

— Ты послушай, езжай. Я свое дотяну и так. Будешь меня навещать…

— Если вернусь в Германию, как я тебя навещу?

— Ну, приедешь в отпуск. У меня силы нет уже…

— Я тебе рассказывал, что такое дом престарелых?

— Ну и что, я это заслужил, значит.

— Я так не думаю.

— Не думает он! Смотрите-ка! Умник нашелся!

Я домыл посуду и собираюсь смыться из кухни. Иначе оглохну.

Слышу, как папа уже кричит в телефон.

— Забирайте огород, Максим все равно им не занимается, а у меня силы нет!

Блин… Папа опять звонил родственникам.

А сейчас куда он звонит?

— Я иду в дом престарелых, надоело мне все!

Куда он позвонил, в аптеку?

— Силы нет у меня, понимаете, силы нет!

Мне кажется, от его крика все блохи из дома разбегутся. Было бы неплохо.

Не стоит упрекать отца в неадекватности и истеричности. Он в своем уме. Но он слабеет и чувствует это. Отец не верит в жизнь после смерти. Значит, впереди его ждет темнота. Навсегда. И она приближается…

А тут еще с каждым днем исчезают силы. Хуже видит единственный глаз. Отец один на один с чем-то черным, величиной с космос.

А сын вечно занят. Приходит-уходит. Сидит за ноутбуком. Нервничает, дергается. У него не все ладится. И папы для меня в эти часы нет.

Тут не то что в аптеку, в окно высунешься и будешь кричать: люди, кто-нибудь! Я жив, я есть! Мне страшно. Я один. Жизнь прошла, но ведь я еще здесь. Увидьте же, наконец, меня! Не это немощное тело, руины того, кем я был. А меня! Любящего пшенную кашу! Пьющего чай с молоком! И Лежнева — лучшая на свете оперная певица, поймите же вы хоть это…

— Папа, а врач ведь сказал, что у тебя давление даже ниже, чем нужно.

— Ну сказал.

— Даже таблетки одни отменил.

Папа рассеянно кладет телефонную трубку.

— Может, ты выздоровел уже?

Папа смотрит на меня, молчит.

— А почему нет? Ты таблетки уже давно пьешь, выздоровел, и все.

— А ведь может быть…

Лицо отца светлеет.

Все будет еще. Твой сын уладит все проблемы, ведь он мягкий, но сильный. Еще целый месяц лета, все успею. А потом будет сентябрь. Будет все желтым и красным и сыро, но это даже хорошо, от сырой осенней травы так чудно пахнет. И мы будем сидеть в теплом доме, где стоят на полках мамины игрушки, смешные собачки и лягушки из керамики и маленькая серебряная туфелька, что я привез ей из Амстердама, пить чай и есть яблочные пирожки.

— И мы пойдем с тобой на концерт Лежневой, вместе.

— А когда?

— Осенью, она же приедет на гастроли.

Странно, я не говорил про наше будущее вслух, только про концерт, но папа успокоился. Ненадолго, но это уже хорошо.

— Вот увидишь, я с ней еще познакомлюсь. У меня получится.

Папа ложится спать. Послеобеденный сон, обязательно.

В доме будет тишина два часа.

22 июля 2017 г.

У папы был насыщенный день.

С обеда мы были в Водоканале. Договорились встретиться, чтобы поехать. «На остановке, только никуда не уходи». За пять минут до назначенного времени я стоял строго на остановке (если надо, я солдат) и озирался вокруг в надежде найти в толпе пыльную шляпу и знакомое недовольное выражение лица. Но тщетно.

Тогда я прикинул, что папа, решив подстраховаться, ходит где-то рядом, на тот случай, если я так и не нашел остановку. Позвонить ему было нельзя, с утра в нашем районе вырубили электричество, это, конечно, старые украинские кабеля виноваты, кто же еще, и телефон был разряжен.

Скоро я заметил отца, подкарауливающего меня у подземного перехода, — папа рассудил, что я, естественно, не пошел на остановку, а подло полез в подземный переход, буду выходить, а он меня — цап!

Получил от отца разнос, и мы поперлись по жаре в Водоканал, но выяснилось, что он работает только до четырех.

Хорошо воспитанные мальчики не стали материться долго — так, слегка. Поехали домой, по дороге я зашел в магазин купить хорошей сметаны, решив сварить на ужин вареники. Поставив папу возле колонны, в тенечке, и сказав: «Стой здесь, а то погибнешь», — я скрылся за прозрачными дверями. Сметану я купил быстро, зато долго искал папу, который решил сделать мне назло и пошел гулять. Нашел я его гордо стоящего возле урны.

— Зачем ты ушел?

— А я что, привязанный? Ты много о себе думаешь последнее время.

Ой много, тут папа прав, и не последнее время, а лет с восьми, с тех пор как начал получать по жопе за то, что играл на пианино ногами, пока никто не видит. Но родители вовсе не «никто», они увидели. Я не плакал — много эти два корейца о себе мнят.

Вареники удались, правда, я перепутал и сварил капустные, а не творожные, но папа не ворчал, поскольку сметана была очень хороша. Надо сказать, что целый ряд продуктов в Крыму гораздо вкуснее, чем в Германии (мясо, лук, картошка, огурцы, помидоры, персики и теперь сметана), — это крайне неполиткорректная, но правда.

Ужин прошел спокойно, папин рот был занят варениками, но надо ж такому случиться, папа опрокинул сметану на пол, и Котася с криком «мое!» плюхнулась прямо в середину густой белой лужи.

Папа с Котасей поссорились, он успел соскрести верхний слой сметаны и положить обратно в банку, и теперь вся сметана пропала — нижний слой собрал всех блох с пола, а верхний был весь в Котасе.

Пока папа ковылял, оставляя белые жирные следы, за удирающей кошкой, я запустил собаку Белку домой, и лужа сметаны быстро исчезла.

Потом я ушел по делам, оставив на зарядке свой телефон: видимо, Путин позвонил городской администрации и сказал, что, если нам с папой не дадут свет, он лично будет гонять их по Крыму, как папа Котасю.

Когда я вернулся, на телефоне висели два звонка: один от моего друга Златы Цирценс, второй — от папы. От последнего я получил взбучку — пока меня не было, мне кто-то звонил, и напрасно. Папа мне тут же перезвонил с моего забытого телефона — узнать, почему я такой разгильдяй и оставляю телефон дома, но такой хам, как я, даже не взял трубку, а сразу давал отбой.

Уже ближе к ночи я погонял блох дихлофосом. В прошлый раз моя физиономия в респираторе их, похоже, не напугала. Попробовал сегодня без него. Теперь ложусь спать. Видимо, под дурманящими парами мне приснюсь я сам, бегающий возле магазина в поисках папы, папа, гоняющий Котасю, Путин, бегающий за администрацией, и убегающие от дихлофоса блохи.

Покой мне обычно даже не снится.

23 июля 2017 г.

Готовится генеральная битва с блохами. Да, да, мы уже проиграли, но пусть эти твари не думают, что останутся безнаказанными.

Всю дезинфекцию я буду делать сам, папе поручил перебрать вещи в шкафу, часть выкинем, а часть распихаем по полиэтиленовым мешкам и герметично завяжем — пусть блохи сдохнут там, друг друга пожрав, к едрене фене.

Сам я вещи перебирать не стал, все равно толку не будет, папа, как терьер, вцепится в каждую тряпку, и никакие крики «Фу!», «Брось!» и «Выплюнь!» не подействуют. Так что пусть сам решает, что ему там нужно, а что нет.

У папы пошел дым из ушей, как у робота, получившего две противоречащие друг другу команды одновременно. А как иначе: с одной стороны — выбрасывать вещи противоречит всей его природе, а с другой — мешки не бесконечны, и, если все вещи не поместятся, его тупой сын пойдет покупать новые…

Я похихикивал, наслаждаясь тишиной в доме; папа стонал, но тихо.

Однако я недооценил своего отца.

Он стал брать каждую вещь и подходить ко мне со вкрадчивым вопросом: «Максим, а как ты думаешь, выбросить или нет?» Если я говорил «выбросить» — папа начинал причитать, что я с ума сошел. Если я отвечал: «Давай оставим», отец набирал воздуху в грудь и начинал кричать: «Мешки! Ты подумал про мешки? Не поместится-а-а!»

Но я-то тоже хитрый, я ж его сын. В результате вещи уже перебираю я и уже сам пристаю к нему с вопросами. Папа снова в смятении.

И, надо сказать, я тоже. В шкафу оказалось много маминых вещей.

Конечно, по-взрослому надо быстро сложить их в мусорный мешок и отнести на свалку, а лучше бродягам раздать. Сузив глаза и сцепив зубы, так, как люди новорожденных щенят топят. Трудно, но надо.

Но я не умею топить щенят. И учиться этому не хочу.

Беру в руки маленькую старую кацавейку, в ней мама цветы во дворе поливала. Вот и на рукаве вытянутая нить, это она стопудово о забор зацепилась, когда с лейкой тянулась, там до сих пор проволочка торчит… А это ее старое пальто, наклонился к капюшону — мамой пахнет. Деловитой и бодрой.

Как вот все это выбросишь? Я не могу.

— Мешки! Где ты возьмешь мешки-и-и!

Да замолчи ты уже, откуда я знаю. Украду, наверное.

25 июля 2017 г.

Папа снова упал на остановке и разбил лицо. Привезли домой добрые люди. Все было вроде нормально, но слишком долго не унималась кровь из носу, вызвал скорую, повез отца в больницу.

Дежурный. Рентген. Нейрохирург. Лицевой хирург…

Трещина в скуле. Небольшое смещение.

Весело, чё.

В больницу не отдал, забрал домой. Смещение небольшое, а в папином возрасте операция, носящая, по сути, косметический характер, но с общим наркозом, — зачем?

Выписали кучу лекарств, сделали папе противостолбнячный укол.

Привез отца домой, кормлю его с ложечки творогом с молоком, чтобы рот сильно не раскрывал. Когда папа начинает жевать, из носа опять льет кровь. Капает в чашку с молоком. Тут же ловлю каплю ложкой.

Ловил я ее, ловил, не поймал, бросил ложку и уже просто завыл: «Ну едрена вошь, ну только расслабился немного, чуть-чуть вздохнул — и на тебе!»

Папа посмотрел на меня грустными глазами и тихо сказал: «Разве я виноват, что упал?»

Мне стало очень стыдно, и я тут же притих.

Так и сидим сейчас.

Кровь в молоко — кап! А я ее ложкой из чашки…

* * *

Что-то у меня заряд сегодня закончился…

…В довершение праздника папа снова потерял свои очки, я перерыл весь дом — нету. И я сдался. Пусть родной отец до сна теперь ходит по дому слепым, пусть этот дом сгорит вместе с блохами и нами — у меня бензин кончился. Взял пива и хороню этот гребаный день.

26 июня 2017 г.

Каких только собак и кошек у меня не было. Остались в памяти, как вехи жизни.

Умный и добрый, подобранный с улицы старик Кутя.

Благородный дог Дик, готовый жизнь отдать за моего отца или за пирожные, пытавшийся высокомерно шпынять меня в детстве, пока не получил по сусалам.

Мой верный сиамец, кот Барс, как собака, державшийся моей ноги на прогулках и запрыгивавший мне на плечо по команде.

Цезарский терьерчик Белка, по ней иногда тоскую особенно.

Хотя мне никогда не нравилась привычка родителей называть новых собак кличками старых, должен сказать, что в памяти они не путаются никогда, цезарек Белка — это совсем другой человек, чем нынешняя овчарка.

Разные породы, характеры, судьбы…

Наши домашние животные нас знают лучше, чем кто-либо. О детстве моем расскажет уличник Кутя, о ранней юности — дог Дик, о молодости — веселая Белка. И только Барс, хранитель моих тайн и секретов, вам не расскажет ничего, облизнется только.

Они все любили меня. И я их люблю до сих пор.

Иногда вижу, как иду по солнечному полю, высокая трава щекочет колени, в воздухе запах нагретых июлем маленьких, тихих цветов. Издалека бегут ко мне через поле — скачками, будто черная лань, высоконогий красавец Дик, пустив большие уши по ветру и трепыхая розовым узким язычком, несется, будто пытаясь выскочить из собственной шкуры, маленькая светлая Белка и, далеко отстав, улыбаясь во всю пасть, ковыляет ко мне старый Кутя рядом со всегда неспешным Барсиком…

Сейчас раскину руки и обниму их всех. А они веселой, пышущей жаром гурьбой накинутся на меня, и только серьезный Кутя деловито лизнет мне ладонь и спросит, покачивая мохнатыми холмиками бровей: где ты был так долго, наш бог? А я, лаская разной лохматости морды, скажу: пути собачьего бога неисповедимы, вы живы, потому что я помнил о вас и каждого любил больше всех, давайте рассказывайте, как вы тут жили без меня, но с любовью моей.

27 июля 2017 г.

— Папа, у нас в доме вечно стоит такой крик, что соседи вызовут полицию, она увидит, на кого ты сейчас похож с забинтованной головой, и решат, что я тебя бью.

Отец уже в порядке. Потому что у него умный сын и не позволил делать эту никому не нужную операцию, после которой он отходил бы неделю, если бы вообще отошел.

Единственное, конечно, фингал у папы такой, что создает просто идеальную гармонию между масштабом разрушения и моей комплекцией, и, когда мы идем по улице под ручку, я все время говорю прохожим: «Что вы так смотрите, это не я!»

И папа мрачно кивает, говоря: «Да. Уж».

* * *

Папа своим красивым, почти готическим почерком написал мне целый лист, что надо купить, где и по какой цене.

Набрал через час два огромных пакета, жара под сорок, прусь мимо стихийного рыночка — блин, надо еще помидоров взять…

Подхожу к бабушкам, они меня начинают хватать за сумки, руки… И вдруг слышу:

— Ой, сыночку, иди краще до мене, у мене помидоры сладки, гарны, дывысь яки…

Ну и конечно, я, заслушавшись этой сказки, пошел к этой белоснежной бабуле.

— Трохи дороги, зате яки червлены…

Да какое «дороги», о чем речь? Сразу моей юностью пахнуло и показалось что вот сейчас подниму глаза от этих и вправду прекрасных помидор, а вокруг — девяносто седьмой год. Та же жара, то же солнце и Крым, и помидоры те же, и я, молодой и веселый, сейчас дойду до дома, а там мама в огороде возится…

Купил кило помидор и немного юности. Разве это не стоит лишних двадцати рублей?

* * *

На город упала тяжелая, золотая, тягучая, как нуга, жара. Кошка Котася не находит себе места — любое место слишком быстро нагревается от ее жопки. Посидит и бежит искать попрохладней. Собака Белка ошалела, гавкает на жару, выпучив глаза, язык, как тряпка, бултыхается вокруг пасти, охлаждает и не справляется. Думаю окатить ее водой.

Уже поздний вечер, солнце ушло, а жара осталась. Потные комары летают медленно. Убью ведь! — Та убивай, задолбало…

За открытым окном хор безумных, поджариваемых цикад. Крымский зной особый. Медленный, текучий, густой как мед. Зной не жесток, но равнодушен. Словно жаровня ложится с неба на землю. И лежит. Не специально, просто лень двигаться.

Не теряйте времени, приезжайте в Крым.

* * *

Папа опять навернулся на ровном месте и снова ударился лицом, да еще и тем же самым местом.

Полез вытирать пыль, он, как еж, не может сидеть на месте.

К счастью, ударился не сильно, только к трещине скулы это лишнее совсем. Нас разделял стол, я не успел его поймать. Да дело даже не в этом — пока папа, как приседающий на лоток кот, топтался на одном месте, я просто на него смотрел, стараясь понять, что он делает, а он, оказывается, равновесие пытался удержать. Молча.

И так же молча, сцепив зубы, повалился лицом в пол. Ругался уже в доски.

Поднял, успокоил, усадил на диван. Даже корочку на ранке папа не ссадил — обошлось. Ну что теперь делать. Такая теперь у нас жизнь. Сидели с ним без сил на диване и смеялись.

28 июля 2017 г.

У нас сегодня день Гомера.

Я стою в своем рубище во дворе и, не стесняясь соседей, пафосно кричу, отбрасывая руку от себя в сторону кучи земли на бетоне: «Кто это сделал, кто?»

В ответ, как и положено в трагедиях, молчание.

Впрочем, нет, вокруг меня вьется собака Белка, не совсем понимая, в чем ее вина, но, если я так настаиваю, она согласна и просит прощения.

— Ты что, фокстерьер?

— Хорошо, мой дорогой, мой любимый, если хочешь, я буду фокстерьер.

— Нет, ты не фокстерьер!

— Как скажешь, мой золотенький, не буду.

— Какого черта надо было раскапывать клумбу?

— Ах это… кстати, может быть, там еще что-то осталось…

— Пошла вон! Марш в будку! Нет, иди сюда! Кто сожрал Котасино говно?

— Да откуда я знала, что оно тебе нужно!

Котася, выселенная во двор и тем самым поставленная в безвыходную ситуацию (законы гидравлики даже дурным характером не победить), сходила в клумбу. И, как положено кошке, аккуратно прикопала это вот все.

Ну, собаке Белке надо же залезть. Раз прикапывают — это нужно. Вдруг там косточки, например. Или пряник. О, это не пряник, но свеженькое, пойдет.

— Пошла вон, не смей меня облизывать!

— А что?

— Я не смогу обедать теперь.

— Какой ты нежный, мой господин.

— Уйди с моих глаз долой. Ты не овчарка, а землекоп-копрофил.

Весь бетон перед воротами, даже Белкин матрасик под слоем свежевскопанной земли. Овчарки, они позитивщики, то есть за любой кипеж, кроме скучного. Белке просто понравилось копать. Ей сперва было любопытно, потом вкусно (ой, ё…), а потом просто понравилось рыть.

Все-таки собака Белка не человек. Ни один человек не станет копать землю все утро ради жменьки говна.

29 июля 2017 г.

Только что поймал отца!

Папа, пока я слушал арию Далилы Сен-Санса и фаршировал курицу, захотел встать со своего стульчика, не удержал равновесия и стал заваливаться на спину.

С воплем «сидеть!» я, как кот в панике, прыгнул со своего места и в полете вцепился когтями в худую папину спину. Когда-то я мог, сидя за тесным столом, увернуться от двух стаканчиков виски, роняемых официантом мне на голову, да еще и поймать оба стаканчика.

Сейчас уже вряд ли. Но есть еще порох в пороховницах.

А у папы совсем кончается…

30 июля 2017 г.

Приехала в гости старшая сестра Рита с племянником, у меня небольшой отпуск. Проснулся, за молоком и кефиром для папы идти не надо, молоко уже прокипячено, сантехника помыта, посуда тоже, собачье дерьмо только собрал. Сугубо мужское это дело. Куда бы деть этот день… Впрочем, знаю, лягу спать в тишине, папа с непривычки кричать при московской сестре еще стесняется.

Рожайте себе детей, побольше и покачественней, чтобы в старости всегда пить свежее молоко, не падать и чтобы говно было всегда кому собрать.

Я тоже буду работать над этим вопросом.

1 августа 2017 г.

Папа сегодня, пока я спал, нудно и несправедливо жаловался на меня моей старшей сестре Рите. От этих завываний я, собственно, и проснулся.

— Это я при Максиме просто не говорю, а так…

Подумал, как это все-таки низко, вот так, за глаза песочить родного спящего человека. Но потом подумал, что подслушивать, притворяясь спящим, это вообще отвратительно. Поэтому, устыдившись, положил себе подушку на ухо и усилием воли заставил себя снова честно уснуть.

Проснулся с ненавистью к человечеству. Кто не ябедничает, тот подслушивает.

2 августа 2017 г.

Мне кажется, папа любит старшую сестру больше меня. Со мной ругается, вплоть до того что «чего ты так сидишь?», а с ней нет. Чувствуется какая-то гармония между ними. Я не ревную совсем. Тем более что Рита, как женщина, более заботлива, чем я, да и как человек лучше.

Что-то нарушилось между мной и отцом. Может быть, потому, что последнее время я много нервничаю и, бывает, кричу на него в ответ.

Если еще совсем недавно папа был рад, когда у меня появлялась девушка, и был единственным человеком, кому я их показывал, то теперь сердится и отмахивается: «Им от тебя только одно нужно». Папа преувеличивает, но его это все больше не радует.

Я часто оставляю их с Ритой вдвоем, им явно хорошо вместе.

Но, сидя в своей комнате, пока папа воркует с сестрой на кухне, на которой вечно дежурил я, чтобы ловить отца, если он опять захочет упасть, чувствую себя старой забытой собачкой в доме, куда только что принесли породистого красивого щенка.

Написать в углу, что ли…

* * *

Папа обожает персики.

Рита купила персики. И я принес. Рита ушла погулять, а папа перебирает харчами.

— Какие персики Ритины?

— Вот эти…

— Ах, какие персики, совсем не то, что ты берешь, эти мясистые какие…

Нужно ли говорить, что персики совершенно одинаковые, может, из одного сада даже.

— Папа, сок по бороде течет.

— А чего ты смотришь, нож дай скорее, косточку вырезать!

Папа издает швыркающий звук, пытаясь собрать текущий по подбородку сок, и одновременно делает хватательные движения пальцами в воздухе, ни дать ни взять пьяный хирург в поисках скальпеля.

Я мечусь по кухне, где все ножи, эти женщины вечно запихают все… ах, вот они!

— Да не этот! Мне нужен мой маленький ножик с зубчиками!

— Папа, какая разница.

Папа чуть не захлебывается персиком от возмущения.

— Есть разница! Есть!

— Какая?

— Тот с зубчиками, а этот нет!

Папа аккуратно вырезает косточку.

— Вот это персик так персик, а ты что, взял как всегда…

Я чешу репу. Хи!

— Зато мои на десять рублей дешевле.

Папа чуть не роняет половинку персика. Это был запрещенный прием.

— Да? А ну, дай мне твоих.

Надкусывает новый персик из моего пакета.

— Папа, ты этот доешь лучше.

— Не, дорогие вы ешьте, мне и твои пойдут…

3 августа 2017 г.

Проснулся от того, что папа раздаривал вещи по телефону соседям и бывшим сотрудникам, а те, судя по всему, с радостью их принимали.

Вылетел из спальни в трусах, не стесняясь сестры, с криком: «Все отдай, все раздай, детей по миру пусти!» Хорошее начало дня.

Племянника покусали блохи. И это невзирая на то, что за день до приезда гостей я буквально залил дом ядом.

Пока чесали племянника, папа сел сортировать фотографии и с его точки зрения ненужные стал рвать в клочки. Сестра, найдя на обрывке фрагмент чьей-то детской попы, вцепилась в пакет с фото, и мы стали хором кричать на отца: «Фотографии тебе что, кушать просят? Или орут по ночам?»

Папа, поняв, что он сделал две ужасные непоправимые глупости в своей жизни, родив дочь и сына, мрачно сел пить чай. И тут обнаружилось, что оставшийся в холодильнике кусочек ливерной колбасы местного производства, которую я люблю, стал подозрительно прилипать к пальцам. Приехала сестра со своими разносолами, и я просто про него забыл.

Папа сказал, что сын у него вырос тупой расточитель. Сын припомнил ему утреннюю раздачу слонов, среди которых оказался и антикварный приемник «Регонда». Папа подумал и сказал мне, что я жадный гомосексуал. Сестра влетела на кухню с криком «брейк!». Она бегала между нами и призывала именем милосердия заткнуться. Племянник, поняв, что чесать его больше никто не будет, мрачно пошел дочесываться о стену.

Папа, устроивший этот бедлам, удовлетворенно допивает чай, липкую колбасу я у него уже отобрал. Сестра ушла на экскурсию в Новодевичий монастырь, боюсь, она уже не вернется.

А я пошел собирать собачьи кучи за домом, урожай за ночь поспел, и ссыпать его в липкий, как ливерная колбаса, мусорный мешок, который папа не дает выбросить, заставляя лишь опорожнять. Пусть его подарит кому-нибудь.

Сохраняем позитив любой ценой.

Интересно, вонючий мусорный мешок для оптимиста уже наполовину полон или еще наполовину пуст?

10 августа 2017 г.

Папа время от времени мается без работы. Ходит по дому туда-сюда, будто потерял что-то. А что — забыл.

— Папа, а посмотри спектакль Эйфмана.

— Да смотрел уже.

Папа стоит возле чертежного стола. Старый, побитый молодым соперником боксер после последнего боя. Скула у папы зажила, но кровоподтек остался еще. О чем мечтает отец?

— Папа, а ты рисовать пробовал?

— Да отстань.

Отец явно силится что-то вспомнить, но не может. Значит, он вспомнит сейчас, что состарился. Этого нельзя допустить. Старость, если о ней забыть, исчезает.

— А пиши мемуары?

— Та, ерунда это все…

Я не так сказал, пожилым людям, как детям, надо все заворачивать в красивые фантики.

— Как ерунда? В тебе же жива эпоха целая, незнакомая никому почти. Ну много ли людей твоего возраста сейчас живет на свете, а пишут из них единицы!

— Ну вообще, да…

— Записи, они же вечны. Их будут внуки перечитывать. И все останется навсегда.

Папа третий день сидит за тетрадкой. Принес мне первый рассказ, написанный старательным, красивым и ясным почерком.

— Вот, про бабу Катю, почитай…

Прочитав папин рассказ, теперь я точно знаю, что мою бабушку Катю взяли в рай. Не может быть, чтоб не взяли. Даже невзирая на ее свирепый характер. Больше скажу: и ее сотрудников по заводской смене тоже всех взяли в рай.

Ближе к концу войны баба Катя работала на хлебозаводе. Как раз тогда в Караганду привезли выселенных чеченцев, просто вывезли семьями и бросили в метель посреди степи. От неминуемой смерти их спасли казахские аулы, как, впрочем, в свое время и депортированных немцев. Казахи распределили между собой обездоленных людей, дав им убежище в своих домах-юртах. До одиннадцати человек принимал под свою войлочную крышу простой степняк, отогревал этих людей и кормил до теплых дней.

Той зимой баба Катя в составе женской бригады работала на бегущей ленте, хорошие буханки хлеба она отправляла в один контейнер, а кривые, косые, разваленные перенаправляла в другой. Совсем сгоревшие, испорченные хлебные кирпичики она отбраковывала полностью и выбрасывала в специальный мусорный бак, расположенный под окном цеха.

И однажды она увидела, как со двора цеха в окна заглядывают дети чеченских выселенцев. Обмотанные всяким тряпьем, они даже не мерзли, их внимание было полностью поглощено запахом и видом настоящего хлеба.

Те, что постарше, ныряли в мусорный бак, вышкребывая черные корки. Когда старшаки уходили, к контейнеру подходили дети помладше.

Однажды баба Катя не выдержала этого зрелища, схватила кособокую буханку хлеба с ленты, ту, что надо было отправить в контейнер для неликвида, быстро порвала ее и выбросила в мусор.

Дети налетели на настоящий хлеб, как воробьи, и не было им разницы, какой он был формы и как хорошо пропечен.

Сотрудницы бабы Каты пришли в ужас: «Катя, у тебя же двое детей, что ты делаешь, за это же…» Они даже боялись произнести, что будет за это.

На следующий день баба Катя отправила в брак вместе с горелыми корками еще одну кривобокую буханку хлеба. И на следующий тоже.

Детей стало приходить больше, и ей пришлось рвать по две буханки в рабочую смену. Каждую.

Так прошла зима. Зима сорок четвертого года.

И никто, никто, никто не настучал. Это при том, что, помня крутой характер моей бабушки, представляю, сколько у нее было недругов в коллективе. Недруги были, а вот подонков и подлецов, выходит, нет. Может быть потому, что работали с бабой Катей женщины.

Отец написал, как несколько лет спустя возвращался из гостей с матерью, моей бабой Катей, уже почти ночью по проселочной дороге. И внезапно их окружила группа каких-то довольно устрашающего вида людей.

Маленький в те годы папа испугался. Испугалась и баба Катя, хотя она ничего на свете не боялась, но тут она шла с ребенком, а времена были шальные.

— Здравствуйте, тетя Катя! — сказали эти люди. И поклонились ей.

* * *

Вот так, папа писатель. Это реально интересно! Я долго скакал по дому, размахивая тетрадкой. Папа смотрел на меня ясными глазами, которых я не видел лет десять.

На четвертый день я вдруг услышал, как пишущий отец зашмыгал носом.

Подошел к нему. Папа сильно застеснялся:

— Это я от смеха…

— Да ладно, когда писатель пишет и плачет, это очень хорошо.

— Да? А ты тоже плачешь?

— В три ручья! «Чтобы заставить чувствовать других, надо сильно чувствовать самому», — так Паганини сказал.

— Ну, если Паганини… ладно тогда.

Папа написал про детский садик. Как его целовала воспитательница в макушку, если он быстро ложился в кровать. Губы у нее были очень мягкие. Как они, дети послевоенных лет, поднимали руку и спрашивали, можно ли им взять недоеденные кусочки хлеба с другого стола.

Как все хотели попасть на утренниках в артисты, их кормили отдельно и лучше.

Как папин отец, мой дед, вел его ранним утром в детский сад. И как папе хотелось поиграть с яркими зелеными кубиками, но старшие мальчишки их отбирали…

Отец пишет теперь по утрам. Он в мире, где снова молод. У него опять есть папа и мама. И невидимые теплые губы снова целуют его в седую макушку.

* * *

Мыть пожилого человека надо весело и бодро.

Мы с папой натираемся мочалкой с таким настроением, будто мы два гусара и вместе идем в кавалерийскую атаку. Обливаемся водой, как два морских льва, в куче брызг и бодрого пофыркивания.

Вытирается папа сам. Это слишком интимно и ломает все ролевые устои — старший всегда вытирает младшего, а не наоборот.

После помывки папа долго сидит в блаженной прострации, завернувшись в махровый халат. Я вытираю шваброй ванную комнату. Бой окончен, мы победили, можно пить чай и смотреть друг на друга влюбленными глазами.

Чего и вам желаю, с кем бы вы ни мылись.

11 августа 2017 г.

Август. Обожаю этот месяц. Удивительное сочетание названия и процесса длиной в тридцать один день. И тридцать одну ночь. И вечер, конечно, августовский, неспешный вечер.

Август. Будто взболтанный осадок в темном вине медленно оседает на дно. Словно улыбка, переходящая в уголок рта и дрогнувшая там невысказанным словом.

Серпень — блестели ли быстрые серпы в украинском поле или светился в темном небе заката лета только один, зато какой…

Жнивень — по-белорусски время итогов, пожинания того, что взросло.

Тамыз — по-казахски, звучит, будто гладкий, округлый камень в глубокую воду упал, без брызг, словно лег.

Любой увидит красавицу, когда ей двадцать пять. В девятнадцать — красавицы все. А в пятьдесят? Это особенная красота.

Август еще полон сил, но он зрел, и значит, к силе его примешивается уже прохладный покой. Время, когда на листьях деревьев еще греется лето, но в тени их уже легла осень.

Скачущий апрель, смеющийся май, беззаботный июнь и страстный июль.

И наконец — август…

Самое время жить.

14 августа 2017 г.

Овчарка Белка, стоит мне вернуться из магазина, начинает жаловаться на жизнь.

«Ай-ай-ай, девушке так тяжело жить, ай-ай, меня заставляют спать в будке и кормят не пойми чем, добрый юноша, покажи скорее, что у тебя в сумочке…»

— Белка, уйди, я этого не люблю.

— Ай-ай, меня никто не любит.

Ну конечно, это не дело, старая овчарка-девственница, пусть не на цепи, но двор маленький совсем, и на обед всегда одно и то же. Всей радости в жизни — через забор погавкать на придуманных от скуки врагов. Белка явно надеялась, что с моим приездом ее жизнь изменится. Что ее опять начнут запускать в дом и давать возможность валяться где хочешь, трясти шкурой, рассыпая по полу шерстяное и разбрасывая по стенам липкое, и воровать со стола. Я бы вообще, наверное, разрешил. Только пол нужно будет мыть каждый день. На столе ничего не оставлять. И в любой момент в тебя будет кто-то тыкаться холодным и мокрым и говорить «хэ-хэ-хэ». А я этого не люблю. И вообще, немецкая овчарка не мопс. От маленьких комнатных собачек пахнет легким одеколоном, а от овчарок густо прет лесным зверем, мокрыми баранами и жирными волосами. Так что не хрен. Но Белке этого не объяснишь. Поэтому подглядываю в окошко, как она сидит напротив двери и ловит каждый звук, доносящийся из дома.

Наверное, представляет: вот Максим тапки надел, это он чайник ставить пошел, вот ноутбук загудел… Может, он скоро выйдет и даст мне что-нибудь вкусненькое. Или откроет дверь настежь и скажет: «Ну что же вы не заходите, сударыня, сыро сегодня на улице!» И что-то мне сдается — она знает, что я подглядываю и что у меня в душе. Собаки — они как дети, не обманешь.

* * *

У папы появилась идея. Загнать кого-нибудь на чердак.

По его версии, там где-то валяются две старые, но чистые тетрадки, писателю нужен простор, он хочет скрипеть пером под свет свечи, в смятении хватать себя за волосы и рвать исписанные листы.

Но новые листы подшиты в новые тетрадки, а они денег стоят. Рвать по ночам деньги папа не способен.

Однако на чердак в такую жару лезть никто не хочет. Когда я собрался в магазин за новыми тетрадями, папа чуть не оторвал мне руки, есть, точно есть на чердаке аж две тетради, зачем покупать, когда есть, ты тупой совсем?

К тому же папа ухитрился уже неоднократно поругаться и с моей сестрой. На ее причитания я сочувственно покивал головой, пряча под скорбно прикрытыми веками теплое чувство торжества. Это, знаете, забытое переживание, последний раз я его испытывал сорок лет назад, когда перепил бабушкиного компота, по дороге домой терпел, терпел и все-таки, пока уже топил палец в пупке звонка, наделал в штаны. Я сразу припомнил, как это: и очень хочется, и ужасно стыдно, но само действо — редкое блаженство!

Сестра отказалась лезть на душный чердак, сославшись на возможных мышей.

Ко мне обратиться папе долго не позволяла гордость, все-таки я у него плохой сын… Впрочем, не нужно торопиться с выводами. И папа все-таки подошел ко мне и дал задание немедленно брать лестницу и отправляться искать в куче хлама макулатуру. Очки же я ему нахожу, вот и тетрадки найдешь.

Я устроил дядьковщину и передал это задание готовому выполнить любой мой приказ новобранцу — племяннику Артему. Папа низко подслушал и начал на меня кричать — Артем единственный хороший человек в этом доме, полном недобитков, и пусть мальчик лежит, а не лазит по лестницам.

Я завыл, что вешу под сто килограммов и эта лестница, украденная из скифского кургана, разлетится подо мной в пыль.

Короче, в состоянии раздраженного улья сели обедать.

— Значит, после обеда Максим лезет за тетрадками…

— Папа, я убьюсь…

— Ты вечно драматизируешь и сидишь тут, как оракул.

— А че, деда, я слазию…

— Нечего там тебе, молодому, этой пылью дышать. Пусть кто-нибудь из этих двух!

Сестра бросает ложку в борщ.

— Папа, а лезь сам!

— Кто, я? Издеваешься, что ли?

Я, уже хрюкая от смеха, поддерживаю сестру.

— Папа, ну, упадешь с крыши, значит, такая тебе судьба, и кстати, это решение многих проблем…

— Да заткнись ты!

— Нет, ну Максим тебя подстрахует, мы тебе поможем подняться на чердак, и ищи там сам…

— Точно, Рита, у него третий разряд по гимнастике…

— Ох, тетери-ятери, придется, видимо, действительно самому.

— Максим с Артемом тебя туда поднимут…

— А спускаться мне как?

— А зачем спускаться…

— Рита, Рита! Ты, главное, снизу стой и, как только мы с Темой слезем, сразу лестницу убирай…

— Кормить будем, пап, ты не волнуйся.

Хохочем все, включая папу. Только Артем остается серьезен. Ему предстоит долго копаться на жарком, душном чердаке в поисках пары тетрадей. Деду нужно, дядька велел. А что делать — младшенький. Когда-нибудь он поймет, какое это, блин, счастье…

16 августа 2017 г.

Приснился ужас. Как будто папу перекосило, а он даже этого не замечает. «Все, шибануло не дай бог», — подумал я и уложил его в постель. Ищу прибор для измерения давления, а его нет. А папа и говорит, что поменялся с кем-то на еще более ценный прибор. Я разворачиваю сверток, а это не прибор никакой, а набор «Юный хирург», и там скальпели, анестезия, маски…

И вот тут самое ужасное, нет, не то, что набор такой существует хотя бы и в страшном сне и скальпели были настоящие, а другое: чем пожалеть отца, я начал на него, перекошенного, грубо орать.

Вы знаете, понял одну вещь. Многие люди хамят и очень грубы, потому что не хотят никого жалеть. И еще они таковы, потому что им очень страшно. Ради этого, может, и стоило увидеть этот чудовищный сон.

17 августа 2017 г.

Просыпаюсь от дикого шума в доме.

Папа с сестрой кричат друг на друга. Так, началось!

— Слушайте, чего вы так орете?

— Мы? За правду!

Ну, за правду орите, хрен с вами.

18 августа 2017 г.

Ну вот, сестра с племянником Артемкой отбыли обратно в Москву, отпуск кончился. Мы с папой снова холостяки. За эти почти три недели, что сестра с племянником были здесь, я отдохнул и даже набрал в весе. Однако у сестры теперь несколько затормошенный вид.

Кстати, думаю, кроме писательства подсадить отца на какие-нибудь компьютерные игрушки. Не слишком сложные стратегии. Надо подумать над этим. Отец очень боится смерти.

Перебороть этот страх можно только жизнью как таковой, но у пожилого человека жизни не так уж много. Значит, надо создавать искусственную реальность. Вот для кого эти игрушки придуманы, а не для здоровенных лбов с половым органом до колена.

Пока я остановился на каких-нибудь ходилках-бродилках, главное требование — они должны быть визуально очень ярки и красивы, неглупы, но и не слишком сложны, что-то вроде Кирандии, кто ее еще помнит, только попроще. Да, и еще — игра должна полностью погружать в себя, чтобы из-за этой красоты и головоломок, опять же не слишком сложных, человек забывал о своих страхах и проблемах.

Это не страшно, если папа совсем забудет об этом, на то здесь я. А сам он пусть уйдет в этот прекрасный мир с головой, пусть и выдуманный мир…

19 августа 2017 г.

Папа раскокал унитаз. Он все хочет делать сам. Закладывал белье в стиральную машинку, потерял равновесие и оперся на сливной бачок.

Бачок сорвался и раскокал все остальное.

По уши в осколках, по щиколотку в воде. И хорошо, что только в воде…

* * *

Вода собрана, осколки в ведре, я в мыле, папа расстроен. Вода в доме снова есть, пришлось разобрать часть стены, чтобы докопаться до вентилей.

Папа требует, чтобы я вытер руки и немедленно шел на почту и отправил его письмо другу, так как почта работает до пяти вечера.

Пришло еще одно веселое письмо из Германии. Это жесть, они путаются, а разрулить я уже не могу, нет меня там.

Сейчас лягу и умру.

На камне надгробном напишите: «Доконали, сволочи».

22 августа 2017 г.

Сегодня папа призывал всех тварей, сволочей и свиней. Дело в том, что дерьмо, уж простите за повторения, не приплывает одно. Папа расколотил унитаз, сегодня должен прийти мастер с новым, и вот как раз накануне мы с папой обнаружили, что у нас доверху наполнился ассенизаторский бак, который чистится раз в год. Ну, вот такое совпадение.

Если много дерьма — это к деньгам, то надо купить лотерейный билет.

Свиньи на ассенизаторской машине к нам так и не приехали ни в назначенное на раннее утро время, ни позже, невзирая на то, что мы погрозили им деньгами. Вчера было воскресенье, народ, видимо, отметил и просто не проснулся. Наверное, решили — провалитесь вы с вашими деньгами и дерьмом, а мы дальше спать будем.

Ну, пока они спят, я сейчас полезу на чердак, там лежит двадцатилитровая емкость, которую теперь для засолки капусты использовать будет безнравственно. Я выброшу ее, когда стемнеет, закупоренную, ибо вовсе не собираюсь загрязнять окружающую среду, но не завидую тому, кто на нее позарится и откроет… Там такой джинн вылезет!

Открыл вот бак, едва сдвинув крышку и затаив дыхание.

Доброе утро, в общем. Зовите меня «виночерпий». Наверное, пачку лотерейных билетов куплю. Видимо, мне слишком везло всю жизнь. «А папенька говорил, что одни радости вкушать недостойно».

Мой папенька выражается куда более цветисто. Иногда мне кажется, что он зарыл в себе талант сапожника.

Но скажите мне, почему автор двух книг, колумнист «Сноба», член Международного союза писателей Крыма и т. д. и т. п. должен заниматься вот этим вот всем? Продолжим средневековую традицию — утопим поэта в нужнике.

* * *

А ведь вы опять не поверите…

Я снова две недели собирал документы, делал новые, вынес мозги всем и доделал все только к сегодняшнему дню, дню, от которого зависело все.

Свобода! Все! Слава богу! Я с папой. Папа со мной. Я никому его не отдам. Даже старости.

Российская бюрократия сдалась.

Принес папе торт. У нас небольшой, но настоящий праздник. Вот тебе и плохой день… Мы победили, папа.

23 августа 2017 г.

Тема отходов неисчерпаема. Я уже говорил, что у меня вся жизнь как кино? Не верите? А мне после всего произошедшего вчера вечером именно что насрать.

Я настоятельно предупреждаю, что рассказ может крайне негативно повлиять на вас, если вы завтракаете. Уберите вилку, отложите бутерброд. Если вы не успели, могу в утешение только сказать, мне еще хуже, мне теперь с этим жить.

Этот текст отвратителен. Если вы читаете дальше, не вините меня.

Папа все-таки докамлал до ассенизаторской машины, и она обещала приехать на следующий день прямо в шесть утра. Но все случилось накануне вечером.

Я не знаю, кто в этом виноват. Татарин, привезший и установивший нам новый унитаз с блондинкой на крышке и подписью: «Проверено Ириной Скляр». Или папа, который был счастлив от того, что у нас прямо с утра будет пустая емкость для отходов в три куба объемом. Или виноват морковно-мясной салат, который я запретил ему есть… Все-таки грешу на салат.

Салат папе очень понравился, поэтому он его ел, растягивая удовольствие, три дня. А сегодня был четвертый, и, сняв с него крышку, я понял, что кроме моркови в чашке еще кто-то живет. Или жил, да помер.

— Не выбрасывай, я собаке отдам.

Затормошенный последними месяцами своей жизни, я не разглядел в этом подозрительном сообщении и намека угрозы…

За вечер папа сходил в туалет шесть раз. Я делал вид, что не вижу: когда человек пьет, его даже змея не жалит. Папа крался, как вор, так как понимал, что, если я его застигну на месте преступления, на него будет повешено все, включая этот прекрасный салат, который, подумаешь, слегка забродил.

На седьмой раз папа с удивлением и детской радостью закричал из заветной комнаты: «А оно не смывается!» — и топ-топ-топ, бросился бежать куда подальше. Я галопом помчался к месту происшествия и удостоверился, что исчезнувший куда-то папа совершенно прав.

Что делает нормальный человек, когда видит следы жизнедеятельности родного человека в положенном ему месте? Правильно. Я спокойно нажал кнопку.

Первая мысль моя была после того, как я снова приобрел возможность соображать: «Не пацан тот, кто не бывал в параше». Вторая: «Вода действительно несжимаема».

Переполненный бачок просто взорвался. И толстая труба, по которой должны были транспортироваться останки папиной трапезы, будто брандспойт, окатила нашу уютную туалетную комнату на высоту среднего корейского роста.

Я все-таки заметно выше и поэтому отделался малой кровью, труба лишь кокетливо забрызгала мне кончики волос. Чтоб не секлись, наверное. Про ноги и живот я скромно умолчу, главное, в лицо не попало. Почти.

Я издал такой рев, что папа понял: все пропало, и вернулся к месту преступления. Труба же продолжала возмущаться невежеством людей, не знающих, чем может кончиться попытка сжать воду. Ну или почти воду… Похожая на огромного жирного червя, она с тихим клокотанием все изрыгала из себя остатки того, чем ее начинили, будто внутри ее лопнул какой-то мерзкий пузырь.

— Я просто забыл сказать тебе, чтобы ты не смывал…

— Не топчись!!! — прорычал я и…

Мне бы хотелось написать, что, мужественно отплевываясь, я сыпал шутками и ободрял всех тонущих, но это не так. Боюсь, я был слишком строг с моим папой.

Собирая внутренности растерзанного червя, по локоть в его останках, я припомнил бедному отцу всё. И его сапожницкий лексикон, употребляемый к месту и не к месту. И мои истерзанные нервы. И то, как я могу давать автографы людям на своих книжках, когда родной отец у меня ярый гомофоб, судя по тому, как он меня называет.

Я даже не кричал, а просто выл, поминая папину жадность, что на хрена надо было ждать с вызовом бригады, и почему, ну почему папе надо было разбить унитаз именно в этот критический момент, и неужели он не мог подождать еще пять часов со своей диареей. Собачий салат я хотел оставить на десерт…

Папа очень погрустнел и вдруг тихо спросил, зачем он еще живет на белом свете.

Я сразу заткнулся и, заливая все химраствором, продолжал до полуночи драить наш ватерклозет. О себе я не думал, все равно было уже поздно.

Надо было как-то ободрить поникшего отца. Я долго думал. Очень долго. Даже успел все собрать в ведро и помыть начисто.

Я сказал, что вообще-то я сам виноват, что только дурак может, не разобравшись, с ходу нажимать на смыв, зная, что емкость переполнена, и жаль, что тебя не было рядом, ты ведь технарь, подсказал бы. Папа, слава богу, чуть посветлел и сказал:

— Да ладно, с каждым может случиться.

И, выходя уже из по-морскому чистого гальюна, стирая ли-и-ипкий пот со лба и стряхивая уж совсем какую-то мелочь с волос, я улыбнулся и сказал отцу:

— Зато, согласись, в остальном нам везет!

Я давно так долго не мылся в душе. Хотел сказать, что покой мне только снится, но это было бы неправдой. Сейчас уже второй час ночи, а я не спал уже сутки. А в шесть приедет ассенизаторская машина.

Приедет. Она приедет, и я убью всякого, кто скажет, что это не так.

* * *

Папа снова упал, и я его не успел поймать. Все-таки я старею.

Отец упал на спину, когда мы пили чай и смеялись. Он резко встал и не удержал равновесия, хорошо, что я притащил ему крепкий, мягкий стул, он спассировал падение.

Я прыгнул с другой стороны стола, хотел схватить его за руку, но поймал только папин чайный стакан, который просто взорвался у меня в ладони, так я в него вцепился.

Вся кухня в осколках, никто, слава богу, не пострадал, даже я сильно не порезался, пальцы немножко и, когда подбегал к копошащемуся, как младенчик, на полу папе, наступил на один из осколков, но это ерунда.

Зато папа теперь согласился на ходунки. Выбираю. Пускай каждый день дикий стресс — давно не жил настолько полной, настоящей жизнью. Уверен, когда-нибудь буду вспоминать этот период как поток сплошного, трудного счастья. Да и сейчас ощущаю его так.

Ведь я по-настоящему нужен. Я человек-собака. Служебная, сторожевая. Поводырь и ищейка. Спасатель и телохранитель.

Какая это радость и честь — служить не за страх, не за совесть даже, и не из-за бабла, а только ради любви.

Друзья говорят, что, хотя снова стал кожа да кости, я даже похорошел.

24 августа 2017 г.

К сожалению, нарастающая деменция у отца принимает агрессивную форму. А что вы хотели, возраст, как минимум два микроинсульта уже. Он и падает теперь почти каждый день…

Мне надо научиться не принимать все близко к сердцу, понимая, что это не мой папа, это болезнь его кричит на меня.

Надо найти грань между тем, чтобы не позволить превратить себя в мальчика для ежечасного битья, и тем, чтобы не передавить. Нащупается, конечно. Но надо торопиться.

* * *

Нашел объявление, купил и привез папе хорошие немецкие ходунки.

Бегает мой мальчик по дому, только колеса жужжат.

Это тебе не тросточка, это как настоящий танк. Мы теперь танкисты.

25 августа 2017 г.

Папа кричит уже час и называет меня «чудовище». Я принес рыбу с рынка и положил пакет прямо на стол. А папа уронил кусочек пряника и усмотрел в этом связь. В свете всего ранее сказанного «чудовище» — это уже прогресс.

Я такой чудовищный балбес, что мне давно пора валить обратно в Германию из папиного дома. А чудовища все такие — приходят, когда их не зовут, подселятся, гады, и не выведешь. Может, я таракан? Э, нет, бери выше. Папа считает, что я его крест и наказание за грехи. Интересно, какие у моего отца грехи? Он прожил такую жизнь, что, по-моему, было бы не грех и выдумать себе парочку настоящих грехов, посимпатичней.

Отец старел, старел себе потихоньку и постарел. Обратной дороги нет. Старый человек из этого мира уже почти ушел, а в другой еще не вошел. Ужасное состояние. Близкому надо делить и его.

Когда-нибудь в этом перешейке между двумя мирами окажусь и я. Буду сползать в эту серую, гугнивую мглу один. Меня некому будет поддержать, удержать в этом мире.

Одного этого достаточно, чтобы рожать себе детей. И растить их так, чтобы они любили тебя и помнили таким, каков ты есть. Был. Чтобы боролись за тебя до последнего с желтоглазым, безумным, оскаленным слюнявой пастью чудовищем — старостью. Дрались, отгоняя ее хотя бы на время, зная, что проиграют и зверюга рано или поздно доберется до своей добычи.

Но пусть, сука, знает, что она может забрать у меня отца, но никогда — любовь к нему.

* * *

Раннее утро. Воздух тих и влажен. Вышел за ворота, постоять, подумать. Скоро ведь это кончится, даже наш тихий поселок наполнится дневными звуками. Но в эти минуты так хочется жить здесь и теперь…

Неожиданно сзади раздается обиженный визг. Собака Белка разбаловалась окончательно: как не выйду на улицу, скребется в ворота, пытаясь выползти в кошачий лаз.

Застрянет же там, снова мне возиться. Вздыхая, открываю ей калитку. Жалко этой хрупкой тишины — на улице никого нет, пусть побегает.

Радостно пыхтя, собака Белка вылетает за ворота, мимоходом благодарно обтираясь головой об меня, и несется нюхать, метить и делать все, что положено собаке в дикой природе.

Сонный покой в нашем тупичке, ни людей, ни машин, да и до проезжей части далеко.

Неспешно иду вдоль нашего старого забора, вот розовый куст, который посадила мама. И вдруг замечаю притаившуюся соседскую болонку в траве. Как она выскочила без хозяина на улицу, не понимаю. Забыли ее вечером, что ли…

Болонка, пушистая и белая, как одуванчик, настороженно смотрит из-под листочков на бегающую возле здоровенную овчарку. Блин, ну вот и напряги.

Пытаюсь поймать Белку, сделав к ней резкий бросок, но в силу раннего пробуждения и сорока шести лет уступаю собаке, та с глупым хохотом улепетывает от меня. Тогда подхожу к приоткрытым соседским воротам, чтобы запустить туда болонку. Собака Белка добродушная (если ее не злить), но кто ее знает, как отреагирует.

«Иди домой, давай», — шепчу я собачке, и та вроде понимает, на полусогнутых чешет ко мне, я открываю соседскую калитку, и тут болонка, дура, накидывается со звонким лаем на меня.

Ну или я дурак, фиг его знает, собака, в принципе, права.

Однако Белка уже несется ко мне, раздув пасть, как кобра капюшон.

— Проблемы? Где проблемы?

— Иди отсюда!

Да куда там… Болонка, взвизгнув от ужаса, бросается в сторону, и тут ее настигает Белка.

— Ой, смотри, какой мяч!

— Дура, я не мяч! Я могу быть страшна!

— Зови меня Роналду!

Белка начинает гонять собачку между лапами, на морде радостная ухмылка.

— Футбол! Да здравствует футбол!

— Я дорого продам свою жизнь!

— Сидеть! Стоять! Пошла вон!

Белка и не думает кусать болонку (вдруг мяч лопнет), просто катает ее лапой по земле, держа свою морду на отлете (Котасина школа), и в этот момент я хватаю ее за холку и тащу домой.

Болонка ликует:

— Ага! Тебе влетит сейчас! Дура, дура!

— Максим Викторович, я не понимаю, почему вы постоянно портите самые радостные…

— Ты запарила! Ты запарила меня уже!

— Да подумаешь, что ей будет-то?

— Почему ты не слушаешься никогда? Ы?

— Вот это «Ы» было лишнее…

— Домой!

— Вот теперь не пойду. Я обиделась и не пойду.

Волоком тащу упирающуюся овчарку к воротам дома.

— Ни-ко-гда! Больше! Не выпущу!

— Пусти меня, пусти, там мой мячик…

Запихиваю возмущенно подвывающую овчарку за железную дверь. Болонка носится вдоль нашей ограды, празднуя победу.

— Ты тоже вали! Все утро испортили!

В воздухе еще болтаются обрывки тишины, с сожалением смотрю, как они оседают на землю. Сволочи. И так покоя душе моей нет, так еще и эти минуты украли.

Как мне жить в этом шумном мире?

Доброе утро. Хотя звучит как издевка.

26 августа 2017 г.

Я помню, было мне лет десять, наверное. Мы стояли с мамой на балконе четвертого этажа нашей кирпичной пятиэтажки. Пахло кленовыми листьями, пылью летнего города, а на кухне закипал чайник. Мама улыбалась, и я тоже, был редкий момент нашей легкой, безоценочной близости. Мать моя обычно была строгой женщиной. А возраст у меня был таков, когда только начинаешь осознавать, что ты одинок и дистанция с родителями будет только нарастать.

Но в это мгновение мне ясно показалось, что мы так же близки, как в раннем детстве, был тот же свет, тот же балкон и звук закипающего чайника, может быть, он был самым важным. Мама улыбалась той же улыбкой, что и пять лет назад, да и как могло быть иначе — что такое пять лет для взрослого человека, а для десятилетнего мальчишки это полжизни, подумайте!

Это сейчас я бы улыбнулся и постарался до конца насладиться этими мгновениями, легко отпуская, смирясь с неизбежностью их ухода, но тогда я вдруг испугался, что мама вот прямо сейчас перестанет улыбаться и уйдет, и разом все кончится, и, когда закипел чайник, бегом помчался на кухню налить нам чая и вернуться, я очень спешил.

И когда вбегал на кухню, вдруг уронил бутылку молока со стола, она разлилась широкой волной прямо на чистый, недавно вымытый пол, помните, были такие бутылки в советское время, с широким горлом?

Помню свое отчаяние, как я схватил половую тряпку и пытался вытереть эту ужасную белую лужу, в которой могла утонуть моя радость, а она не впитывалась, а размазывалась по всей кухне… Тогда я бросил ее и изо всех сил побежал обратно, на балкон.

Мама стояла все там же. И даже улыбалась еще.

Я присел на порожек балкона и попытался через неудачу и предчувствие скорой расплаты поймать последние ноты уходящей радости. И мне это, кажется, удалось.

А потом…

Потом мама зашла в дом, и раздался крик «Иди сюда!», и каждое ее слово заставляло меня вжимать голову в плечи, словно в череп мне забивали толстые, шершавые гвозди с размаху.

Меня едва ли побили, не помню, но ощущение именно физической боли осталось и сейчас.

Конечно, если бы я мог тогда все маме объяснить, она не стала бы ругаться, а, наверное, обняла бы меня. Но у детей просто не хватает взрослых слов, чтобы выразить свои детские чувства. А может, и наоборот, детских слов не хватает, чтобы выразить взрослые чувства. Мне кажется, что чувств детских и совсем не бывает — они сразу, на вырост нам выдаются.

Пишу это вовсе не для того, чтобы сказать, какой я был и остался нежный и какие бывают жестокие родители. Вовсе нет.

Представьте, как видела все происходившее моя мать, взрослая женщина, как стояла она на балконе, решившая наконец отдохнуть хоть пять минут от ежедневных дел и забот, и вот на тебе — возвращаешься в дом, где только что был вымыт пол, а там вся кухня в белых жирных разводах. И тряпка брошена на полпути, мало того, что ухитрился именно в эти редкие пять минут покоя что-то опрокинуть, еще и размазал, еще и не доделал, все бросил и ушел.

Все так, конечно.

Но, может быть, тот, у кого есть дети, прочтет сейчас эти строчки и, попав в похожую ситуацию, не будет кричать и ругаться, не станет забивать гвозди, ведь кухня от этого чище не станет.

Может быть, вы рассмеетесь, а? Поймете и прижмете к себе голову испуганного мальчишки, скажете: «Да и хрен бы с ним, с этим молоком и полом. У меня ведь есть ты, а у тебя — я!

Ведь очень скоро мы расстанемся. Мы отдаляемся друг от друга каждый день, незаметно, но еще пара лет — и детство твое пройдет, ты станешь подростком, отдалишься от меня внутренне, а потом и взрослым, став еще дальше — уедешь учиться, работать, жить свою жизнь.

А потом мы расстанемся насовсем.

Но у нас есть еще эти минуты. Где летний запах и теплая пыль.

Где ты со мной, как жеребенок у живота лошади. И как ей нужно лишь опустить голову, чтобы вдохнуть запах его волос между ушек, так и мне достаточно опустить руку и погладить волосы у тебя на макушке. Однажды макушка твоя уйдет далеко ввысь, и, чтобы увидеть ее, мне нужно будет, чтобы ты сел, и обязательно рядом».

Но пока…

Не прогоните. Не испугайте.

Мы все еще вместе.

* * *

— Ты меня за локоть держи, а не так.

— Папа, ну давай за руки держась пойдем.

— Ну давай. Дорога здесь…

Путин дотянулся и до глухих двориков окраин. Асфальт, не менявшийся со времен Брежнева (если не Хрущева), наконец-то соскребли и будут класть новый. Но пока все перекопано.

Мы с папой идем стричься в дальнюю парикмахерскую. Там дешевле аж на пятьдесят рублей.

Папа в чистой отглаженной рубашке (он сам гладил), в новых отутюженных брюках. Это правильно, мужик должен следить за собой всегда.

— А что вот двести пятьдесят — за пятнадцать минут работы это много же.

— Папа, ну парикмахеру с них копейки перепадают, это же не его заведение.

— Все равно. Двести дадим, и хватит.

— Папа! Ты, наверное, хочешь, чтобы тебя стригли и еще приплачивали за это…

Вот и парикмахерская. Не так уж далеко.

Мы пришли на полчаса раньше назначенного времени. Папа торопится жить. В парикмахерской жара и духота. Сажаю отца на диванчик. Он тяжело вздыхает, устал.

— Сиди ровно и никуда не уходи.

— Да я встать-то не могу толком.

Я убегаю в близлежащий магазинчик. Беру папе мороженое, чтобы не скучал. Возвращаюсь, сую папе в ладонь холодный стаканчик.

— «Золотой стандарт»… Опять деньги тратил? М? Ты…

— Папа, у меня там знакомая продавщица, так дала.

— Тебе все так дают!

Ну, пока это в целом правда. Папа, однако, уже отвлекся и с удовольствием ест мороженое. Старики любят сладкое. Доев половину стаканчика, папа протягивает мороженое мне.

— Хочешь?

— Не, у меня от молока в животе бурчит.

Папа запихивает остатки мороженого целиком в рот, стаканчик крошится и сыпется ему на чистую рубашку. Папа ругается.

— Вот поэтому не люблю есть не дома, вечно обляпаешься.

Я стряхиваю с рубашки вафельную крошку. Подумал, что, когда был маленький я, папа мороженое с меня не стряхивал — я не любил сладкого. Но кажется, что-то подобное было. Что я ел тогда? Не помню. И папа не помнит. Но вот эти поглаживающие движения были. Интересно, я протянул ему тогда половинку?

— Заходите.

Папа, как всегда резко, рывком встает. Будто ожившая деревянная статуя. Мой старик Розенбом. Подхватываю его за плечи. Топ-топ — шаркают папины шаги, цок-цок — стучит палка. Иду следом на подстраховке.

— Вы меня покороче подстригите, чтобы часто не ходить, и за двести…

— Девушка, сделайте так, чтобы аккуратней выглядело.

Папа садится в кресло.

Миловидная, чуть полноватая молодая женщина оборачивает его воротник фартучком. У папы становится жестче и решительней взгляд — она ему нравится. Смотрю на него в зеркало, вспомнил, что в карагандинском зоопарке моего детства над входом висело чучело орла… Хихикаю.

— Чего ты смеешься, вон, палку возьми лучше.

Я ухожу с папиной тростью в предбанник. Пусть папа побудет с парикмахершей наедине. Любуюсь оттуда.

У женщины наверняка приятные, мягкие руки. Слегка прохладные даже в эту жару. Она аккуратно состригает отросшие папины пряди, они медленно и беззвучно падают на голубую простыню. Вот женщина касается пальцами папиных ушей, очень осторожно и даже ласково.

Чуть позвякивают ножницы в тишине.

Ах, как жаль, что пока в кинематографе не использована эта сцена. Когда женщина стрижет мужчину, это всегда так интимно. Ведь любой контакт разнополых тел, не важно, массаж это, танец или стрижка, — это в чем-то секс и очень красиво.

Женщина улыбается.

— Вот так, аккуратно, теперь затылочек, наклонитесь.

Папа послушно нагибает голову. Женщина маленькой блестящей бритвой правит папе волоски на затылке.

— Ну вот и все.

Папа рывком встает, не дождавшись меня, отдает ей двести пятьдесят рублей, которые всю дорогу мял в кулачке.

— Спасибо.

Я вставляю в ладонь отца его новую тросточку, подаренную нам моим хорошим другом Аней и раньше принадлежавшую морскому офицеру, и потихоньку сую женщине еще сто рублей.

— Спасибо вам за папу.

Женщина улыбается.

— Приходите еще.

В зале ожидания сидят люди. Вслед нам доносится:

— Ох, смотри, самурай и его отец.

Так часто говорят. Это правильно — папа не старичок, не какой-то там пенсионер, а отец.

А «самурай» в переводе значит «служить».

27 августа 2017 г.

Папа обозлился на меня за то, что я с дракой поменял пакетик чая, который он собрался заваривать третий раз. Пользуясь тем, что двигаюсь шустрее папы, я успел выхватить пакетик из чайничка быстрее, чем он его захлопнул. Папа интеллигент и не любит насилия. Он обиделся и решил мне назло не ходить с ходунками.

Они неудобные и хреновые, потому что немецкие, такие же, как и я.

Эти неблагодарные подростки умеют поразить нас в самое сердце. Я полчаса объяснял папе, что такое перелом шейки бедра и трещина в позвоночнике, не дай бог, но это страшно. Но папа был безжалостен, ел булочку с маком и торжествующе хихикал надо мной. Тогда я пожал плечами и сказал: «Ну хочешь лежать, буду из-под тебя судно выносить, мне уже не привыкать. Будешь только головой крутить из-за своего упрямства».

Папа подумал и все равно покачал головой.

— Вот, вот, так только и будешь способен качать.

— Тебе лишь бы деньги потратить, вот сколько ты отдал за ходунки? А у самого зуба нет, хи-хи.

Но на каждого упрямого корейца найдется хитрый. Я обещал папе за каждый день с ходунками платить ему по сто рублей.

Папа сперва не поверил. Тогда я пошуршал сторублевками у него перед носом и ушел. Через минуту по квартире снова зажужжали колесики ходунков.

Вечером папа зашел в мою комнату и забрал свою зарплату за сегодня.

Он решил копить мне на зуб, раз я сам такой дурак, что даже в кино снялся без зубов. А я хихикаю и думаю, что вскоре папа привыкнет. Ходунки качественные, кроме того, что удобно их катить, еще и присесть на них всегда можно. Папа быстро привыкнет, что стул, кстати, вполне удобный, всегда под рукой.

Снова вспомнил, как папа в моей юности приучал меня к классической музыке по полтора рубля за концерт. Вот тебе, старый женолюб, карма.

2 сентября 2017 г.

Удушение блох в полиэтиленовых мешках дало результат, но это не окончательная победа. Сегодня травил блох особо вонючим средством. Матерился и блевал, простите. Потому что респиратор, конечно, очищает воздух от яда, но имеет один недостаток — дышать в нем невозможно.

И в Крыму все еще жара под тридцать градусов стоит.

Залил белой эмульсией дом. Представлял, что я — средневековый иммунитет человека в борьбе с чумой. Он тоже почти всегда проигрывал, но это не значит, что он не боролся.

Папу я вытащил во двор и посадил на мягкий стул, дав ему в руки книжку по высшей математике — он у меня умный, пусть думает.

Закончив химическую атаку, пошатываясь, вышел на свежий воздух.

Голодный, уставший сидеть на жаре папа смотрел на меня библейскими глазами отца морехода Ноя, который понял, что его не берут на корабль.

— Папа, в дом нельзя, ты отравишься.

— А тебе?

— А я уже отравился.

Папа снова обреченно уткнулся в книжку по математике, уйдя в более логичный мир.

Я тем временем натянул джинсы на ядовитые ноги и сбегал в магазин за мороженым папе, чтобы он не испарился на жаре. Просунул ему мороженое через забор, папа его машинально взял и сунул в рот.

Я вздохнул, пронесло, никто на свете не может в жару жевать мороженое и возмущаться, зачем его купили.

Пока папа жевал, я зачастил, что после травли блох, как в интернете написано, надо есть молочное и что сварщикам недаром молоко дают.

Папа перестал жевать.

— А ты сам ел?

— Конечно!

Родной отец научил меня врать. Впрочем, я отношусь к этому как к курсу театрального училища или этюду «Обмани дракона». Я бы, конечно, поел мороженого, но у меня от него в животе зело бурчит, а таблетки с ферментами остались в Германии, в Крыму их днем с огнем…

Дракон доел мороженое и блаженно прикрыл глаза. У папы есть две радости в жизни — кино и сладости. Кино можно сколько влезет, а сладостям он сам ставит предел, каждый лишний пряник обругивается последними словами за то, что он не даром.

Проветрил наконец после травли, зашел с папой в дом. Папа тихий и даже романтичный какой-то, уже хорошо. Надышался, наверное, дурманящих фимиамов.

Ну, раз на папу подействовало, блох точно проймет.

5 сентября 2017 г.

Что-то странное нынче происходит с моим настроением. Потому что папа перестал на меня кричать.

Во время последней рэп-битвы «Гнойный Макс против Бешеного Папы» первый сказал второму, что из-за нервов похудел уже на двенадцать килограммов, страстным жестом эксгибициониста продемонстрировал снова появившуюся талию чеченского юноши, а также заметил, что, поскольку Бешеный не сможет ужиться ни с одной сиделкой, он торчит как штык в Симферополе, вместо того чтобы вырваться в Москву хоть на пару недель, и давние уже планы переезда обоих рэперов из Крыма в Столицу теперь под большим вопросом.

Думал, что вот последнее я зря брякнул, но потом оказалось, что все правильно.

Папа почувствовал, что я на грани, и стал обо мне заботиться.

А на тех, о ком заботятся, не кричат.

И еще — Бог есть на небе, мне написал мой старый друг, тот самый Сашка Мельниченко, с которым мы возились с беспризорниками в Караганде девяностых, пытаясь создать детский приют, и сообщил, что хочет переехать в Крым, спрашивал за жилье.

Иншалла, как говорят православные. Позвал Сашку жить к нам с папой. Делай что хочешь, чего не хочешь, не делай, только будь почаще дома, особенно когда меня нет. Смогу, дай бог, добраться до Москвы, снова приобретя мобильность.

Правда, такого вредного беспризорника, как мой папа, еще поискать. Но Саша на беспризорниках натренировался.

6 сентября 2017 г.

Я лежал на прибрежном песке, грел свое побаливающее еще плечо на жарком солнце и смотрел на море. В волне качалась серебрянокрылая жужелица. Она пыталась плыть, но у нее не получалось. Течение сносило ее все дальше от берега. Кряхтя, встал с теплой гальки, вычерпнул насекомое, положил на теплый, слегка влажный песок обсохнуть.

Красивая же. Сложная. Сложнее любого компьютера. Маленькое совершенство.

Лето в Крыму все продолжается, впереди долгая жизнь, может быть, прибрежная ласточка, проклевавшая себе гнездо в отвесных берегах, будет ей сыта, может быть, и для себя поживет, наплодит таких же мелких чудес с прозрачными крыльями.

Она медленно шевелила твердыми, будто лакированными ножками, словно осторожно ощупывая россыпь морских камешков, легкие крылья ее почти обсохли. И вдруг движения лапок ее замедлились, маленький серебристый вертолет неловко завалился на бок, жужелица еще раз встряхнула крыльями и… умерла.

Легкий ветерок подхватил ее и невесомой пылинкой покатил обратно в волну.

И я понял, что время этой жужелицы кончилось и море взяло свое.

7 сентября 2017 г.

Я опять накричал на папу. В этом доме постоянно кто-то на кого-то кричит, видимо, стены такие.

Дело в том, что, усмиряя энтропию и борясь с блохами, я запаковал все старую родительскую одежду в герметичные мешки, аккуратно ее перед этим рассортировав.

Вы представляете, чего мне это стоило — «аккуратно рассортировать»? А что делать…

А теперь представьте, сколько у папы старых вещей, которые только такой идиот, как я, захочет выбросить?

Рубашка, на которую я маленький разлил сок. Трусы, простите, похожие на сито («Не трогай, они чистые, стираные и даже поглажены!»), курток, явно снятых с помытых бомжей, две горы. Я запаковал все эти горы в мешки и герметично закрыл.

Если вас яд не берет, задохнитесь, пожалуйста, блохи.

Вернулся из медитации в очереди, снова не проплатил, второе окно опять закрылось, а будучи в очереди пятьдесят четвертым, стоять мне до завтрашнего утра, притащился домой, а дома…

Пока меня не было, папа потерял свою курточку и начал поиски с моих мешков. Ну, где ей еще быть, это подлый сын от него спрятал.

Мешки разорваны, на полу снова Монблан из старого тряпья, одеял и курток.

За этой горой прячется папа и смотрит на меня сердитым глазом. Второй все равно не видит, и он спрятал его за Монблан.

А курточка его спокойно висит на вешалке.

Я топал ногами, я кричал: «Блохи, они же не задохнулись!»

Больше всего хотелось эту кучу облить керосином и поджечь. Причем оставшись в доме, потому что зачем мне жизнь без нервов?

Причитая и охая, я снова собираю и сортирую вещи, приготовив новые мешки. Завязки на старых папе было лень развязывать, и он — семь бед, один ответ — просто порвал их.

Папа мой — очень пожилой человек. Он не виноват.

А я — виноват?

Ох, тетери-ятери…

13 сентября 2017 г.

Ночь — тяжелое время для стариков. Энергия, и без того небольшая, к вечеру падает в ноль. А значит, и темные, беспросветные мысли, не удерживаемые даже страхом, выползают из своих пещер и шепчут: «Теперь ты наш, наш…»

Заметил, что отец старается, чтобы ночью я как-то обозначал свое присутствие рядом, щелкают ли клавиши ноутбука, ставлю ли я чайник — просто чувствую, как ему легче от этого. «Я тебе не мешаю?» — «А? Нет-нет, конечно нет!»

Все под контролем. Ты не один. Я твой сын и сторожу твой сон.

Что бы ни было днем, стараюсь сделать так, чтобы отец лег в хорошем настроении. Прекрасно было бы рассмешить, но это редко удается. Я рассказываю ему сказки. Которые, может, и не сказки вовсе, как знать.

— Ничего, папа, ты потерпи, скоро станет легче, мы пойдем с тобой в кафе, помнишь то кафе «Медоборы», где мы были зимой?

— Да отстань ты, начинаешь еще…

— А чего? Сходим обязательно. Там бушетки такие, просто вообще. Но шоколадные не очень, помнишь?

— Да…

— И в театр пойдем.

— Здесь плохой театр…

— Все равно пойдем, вдруг там новые артисты.

— А когда?

— Потерпи немного, скоро.

Мне еще только предстоит налаживать в России новую жизнь. Я готовился к этому марш-броску, почти два года готовился. Еще когда ты, папа, даже ездил на велосипеде иногда и смеялся куда чаще, твой непутевый сын уже знал, что так будет. Жизнь научила страховаться вперед. Что-то не получилось, где-то вмешалось непредвиденное, это нормально. Катастрофы, слава богу, не случилось.

Твой сын — бывший бродяга. И на бушетки нам хватит всегда, обещаю.

А что за страх, в чем темнота? — если можно ясным осенним вечером с сыном сходить в кафе.

* * *

А сегодня под утро к нам на участок пытался пробраться дикий кот. Котася запеленговала нарушителя первой и, судя по звукам, вступила в неравный бой. Противник оттеснил бедную Котасю к забору, но тут на помощь ей вылетела собака Белка: наших бьют!

Я работал над текстом и выскочил на улицу последним, поскольку беспокоюсь, что такая ковбойская жизнь таки оставит Котасю без глаза. В предрассветных сумерках непривычно низко и гулко отдавался в ушах боевой клич Белки: «У-бью! У-бью!»

Посреди дороги стоял в боевой стойке дикий кот.

У ограды сидела помятая, растерянная Котася, весь вид которой говорил об одном: «Это мои кустики, это мое крылечко, а меня тут обидели…» Здоровенный хищный кот убегать не собирался. Он просто отступил на безопасное расстояние и закреплялся на занятых позициях, надувался, шипел и был похож на китайского мастера боевых искусств.

Этого мы, конечно, не могли потерпеть.

Я открыл калитку и выпустил на него ревущую собаку Белку. Нет, я не живодер. Но мы его не звали на нашу землю, а если не дать ему урока, нарушитель конвенции вернется. И таки подерет старую Котасю.

Собака Белка рыжим драконом вылетела за ворота и кинулась на кота, который, однако, только сильнее выгнул спину, и на морде его появилось особое цепкое выражение, которое мелькает у всего живого перед атакой. Собака Белка почуяла, что весь ее пафос и страсть не произвели должного впечатления, и, резко затормозив, решила вступить в переговоры.

Кот заговорил первым:

— Че, Котася, старая грымза, собаку позвала? Иди сюда, собака, давай-давай…

— Э-э-э… а ты откуда вообще?

— Иди сюда, сказал, ссышь?

— Я говорю — откуда?

Собака Белка стала озираться.

Этого я уже не мог потерпеть, это мне бесчестье, придется мне за своего субалтерна вызов принимать, и пошел на кота как был, завернутый в полотенце, ухватив лопату для уборки Белкиных отходов. У Белки тут же улучшилось настроение, и она снова, низко зарычав, пошла в атаку. Кот оглянулся и, увидев голого меня с ассенизаторской лопатой, решил, что на сегодня хватит, и длинными прыжками пустился вдоль улицы.

Собака помчалась за ним, я за собакой.

Кот нырнул за поворот, Белка следом, а в завершении кавалькады, придерживая на поясе синее полотенце, мчался я. Из-за поворота вышла парочка держащихся за руки подростков, влюбленные дети, видимо, встречали последний летний рассвет. Девочка спряталась за мальчика, мимо них сперва пронесся дикий кот, за ним тяжелыми прыжками овчарка с разинутой пастью, а потом толстый кореец в набедренной повязке. С лопатой.

— Доброе утро! — сказал на бегу я, чтобы дети не упали в обморок.

В общем, нам только мыши впереди кота не хватало, собака за котом, кореец за собакой — идеальная пищевая цепочка.

Посрамленный общими усилиями дикий кот взлетел по вертикальной стене и мягким комком упал по другую сторону соседской ограды. Запыхавшаяся собака Белка, полаяв немного на забор, вернулась ко мне. А я, поправив набедренную повязку, с видом, типа, ничего особенного — работа такая, снова прошел мимо психотравмированных детей.

— Вот, я его знаю, — нарочито небрежно говорил мальчик испуганной девочке, — это он из Германии к отцу приехал… здравствуйте!

Наверное, девочка подумала, что Германия уже не та. Как-то перед немцами теперь неудобно…

* * *

Долго и упорно пересчитывал с папой счета и сводил их с чеками.

Папа решил, что у него украли июльскую пенсию. Почему именно июльскую, я не знаю.

Я легко отделался: с утра он настаивал, чтобы я шел с ним занимать очередь в банковское окошко (снова человек сорок пять), и требовал распечатки. Один, без него, я там уже был, мне не дали распечатку даже с его паспортом. Пенсию нашли, но папу это не успокоило, наоборот, теперь ходит по дому в тревоге — что же у него украли, а он не заметил.

Период анорексии сменился у меня приступом булимии, жру как не в себя. Я давно подозревал, что никогда не касался наркотиков, не считая марихуаны (и та не понравилась), по одной причине — они у меня где-то в мышцах вырабатываются. А, нет, однажды я нюхнул кокаин. Почесал нос и пошел дальше спать.

Скоро должен приехать Сашка, единственный человек, которому я смогу доверить отца на те часы, что меня нет дома, и который позаботится о нем не хуже меня самого. Тогда смогу отлучаться из дома, став снова мобильным. Сашка делал со мной детский дом в Казахстане, почти два года прожили бок о бок, я писал об этом в своих книгах. Дружба, настоящая, настаивается годами и не только на всякой веселой херне.

14 сентября 2017 г.

Ох, сегодня папа заявил, что я приехал, позарившись на его деньги…

Деньги! Это он о своей пенсии, что ли?

Я долго моргал, чувствуя, как у меня просто белеют глаза от гнева, и взорвался, как перегревшийся динамит.

Бедный мой старый папа.

Он осознал и извинился. Но до чего же обидно.

Хотя…

Когда я был подростком, чего он от меня только не наслушался. И поколотил только один раз. Хотя я убил бы такого дерзкого подростка раз пятьдесят, наверное.

Человеку все возвращается. Без скидок на возраст.

Папа пришел мириться. Ну ладно, списали. Поставил ему кино.

А у меня кино — вся жизнь.

18 сентября 2017 г.

Папа умудрился одной ногой раздавить сразу обе пары своих очков.

Сперва он их все потерял, и мы их никак не могли найти, потом раздались смачное «крак!» и радостный крик папы: «Ох, вот они!»

Я не знаю, как можно потерять две пары очков, уронив их на пол в одном и том же месте, практически друг на друга. Папа тоже не знает, и мы подозреваем, что очки понравились друг другу и сползлись сами. Тут их и настигла нога судьбы.

Кто куда, а я в оптику.

Каждый день какая-нибудь романтика.

21 сентября 2017 г.

А втроем-то жить веселее. И папе тоже. Приехавший друг Сашка ему понравился, ну, папа еще заочно относился к нему очень хорошо.

— А Саша кушал? А чай, чай пил? Пряники!

Сказать, что это меня радует, так это ничего не сказать. Посмотрим, конечно, Сашка вот только приехал, я его уже проинструктировал, как себя с папой вести. Собака Белка к нему ласкова, Котася в чем-то подозревает, ну она вообще параноик. Устаканится.

Захожу домой с полными сумками еды, семья выросла. Повеселевший папа возится с супом, Сашка метет пол.

Кричу с порога:

— Чё, пацаны, как дела?

Хором: «Хорошо!»

Гаудеамус игитур, ювенес дум су-умус!

22 сентября 2017 г.

— Вот, Сашка, в этом холодильнике наша с тобой еда, бери, не спрашивая, сколько хочешь и что хочешь, у нас только один привилегированный класс — папа, у него отдельный холодильник, там разные вкусняшки…

— Что еще придумал, Саша, не слушай его, ешь что хочешь, вот холодец…

— Папа, помолчи, пожалуйста, папины продукты, которые для нас табу, — торты из «Медоборов», холодец ручной работы папе для суставов, домашний творог, порции свежих фруктов, я их меняю, как полежат немного…

— А еще, Саша, однодневный кефир мой.

Так и живем. По вечерам вспоминаем с Сашкой былые времена. Уличных пацанов, ментов и наше лихое, но счастливое житье-бытье с пачкой макарон на неделю, жаренных на воде.

Мы тогда все делали правильно. И теперь постараемся.

23 сентября 2017 г.

Мыть папу — это цирк. Сперва мы готовимся, ищем халат, банные тапки и свежее полотенце. Проверяем воду, выдержав строгую балансировку, чтобы, с одной стороны, всю холодную слить, с другой — экономить.

Потом папа начинает бояться. Потом стесняться. Потом ругаться.

Падла-сын опять завязал узлом шланг у душа, теперь не держит его за плечи, а сейчас мочалку плохо намылил.

— Экономия, папа, на фига столько мыла!

— А, ну тогда ладно. Молодец.

Натираю худую спину мочалкой. Папе приятно, массаж, только держаться надо крепко. Проблема в том, что в душе держаться не за что, а я от пота и хлопьев пены становлюсь очень скользкий ублюдок.

Самое приятное — люблю мыть папе голову. Волосики тонкие, нежные, и папа очень смешной под дождем.

Потом идет долгий спор, мыли мы грудь или нет, папа помнит, что нет, я помню, что мыл. Я убеждаю его в том, что он просто не помнит, папа утверждает, что его сын брехло и американский адвокат.

Вытираем голову, заворачиваемся в халат и вышагиваем из душа, как избушка на курьих ножках. Папа снова потерял свою палку, стоит, держась за стену, качается.

— Стой и терпи, пока найду!

Нахожу, идем на кухню пить чай.

Двадцать граммов шикарного французского коньяка, подаренного мне еще в Гамбурге другом Женей Корнюшкиным, папа уже пил на этой неделе, хватит, нечего смотреть на меня глазами спаниеля.

— Папа, лучше зефирку ешь.

— Сам ешь зефирку…

Ничего, обойдется корейское счастье и без французского коньяка. Сейчас допьем чай и будем смотреть кино. Папа поклонник Кончаловского и Учителя, если что. Хороший вкус с человеком остается навсегда. Надо это запомнить.

25 сентября 2017 г.

Папа с Сашкой удивительно подошли друг другу характерами, слава богу.

Я невольно вспомнил, как пару месяцев назад ездил в монастырь поговорить с монахами. И одному из них я рассказал свою историю. Он улыбнулся, замахал руками и сказал: не бойся ничего, ты вернулся к отцу, Господь это таким способом благословляет…

Жарю папину любимую картошку с луком, так, как умею только я, и ору: «Пацаны, жрать готово!» И Сашка с папой несутся на кухню.

Горячая, скворчащая картошка с луком и холодное молоко, смех, воспоминания отца и наши с Сашкой, легкость, свет и студенчество какое-то. Отец даже помолодел лет на двадцать.

Счастье, ребята. Господь реально благословил.

27 сентября 2017 г.

За неделю, как приехал Сашка и папа перестал на меня кричать, я поправился на пять килограмм!

Я человек-гармонь.

А вообще, нервы — это еда с обратной калорийностью.

6 октября 2017 г.

Вот говорят, что со стариками можно договориться. А вы попробуйте договориться с человеком, который договариваться с вами не хочет и требует до скандала, чтобы вы картошку покупали только в одном месте в городе (покажи чек — нет? — скандал) и не чистили ее, а скребли.

Сегодня я не поделился колбасной кожуркой с Котасей. Кому я еще могу отомстить?

С утра не было света. Днем-то это постольку поскольку, а вечером грустно. У нас есть стационарный электрогенератор, только кнопку нажми, но папа не разрешает его включать. Так и легли в темноте. Мне уж лучше в темноте, чем в крике.

Проснулся среди ночи по причине — правильно, свет дали.

За те два часа, что проспал, приснилась женщина, воплощающая в себе всех женщин, которых я любил, а они меня нет. Она объяснилась мне в любви. Полное, детское, абсолютное счастье мне приснилось, вот.

* * *

В Европе принято поступать с мусором так — пластик отдельно, органический мусор отдельно. Это идиотизм, конечно, но правильно.

Я с ужасом жду, когда подобное введут в России. Потому что мне уже жаль мусорщиков, которые будут вынуждены выгребать горы дерьма собаки Белки из пластиковых пакетов магазина «Яблоко». В другие оно не помещается. Мы вам с Белкой покажем органический мусор…

С утра папа прочел мне злобную лекцию по поводу того, что я фанфарон и дутая личность (он снова видел меня в телевизоре), потом долго жаловался на то, что в душевой кабине после меня сыро, а это рано или поздно вызовет плесень. А потом, пока я мыл гору посуды, оставшейся со вчера, когда не было света, папа чуть не врезал мне сковородкой, которую я пока не успел помыть, а ее надо было мыть первой. Почему? А потому.

Потом я съездил за посылкой, которую прислал мне друг, где были вяленая говядина и хорошие кухонные ножи. Когда я зашел в дом и торжествующе вывалил все это на стол, папа сказал, что я, конечно, сейчас заявлю, будто я все это не купил, а подарили. «За красивые голубые глазки», — ехидно добавил он.

Вот тут я взорвался, как вор, которому хотят пришить чужое дело, и притащил переписку с другом, где он мне говорит, что прислал мне ножи и мясо.

Тогда папа сказал, что я его готов задушить подушкой.

Вот эти вот отцовские скачки — от Наполеона во всей своей славе до бедной Золушки — самое утомительное.

7 октября 2017 г.

Антикризисные фразы и ответы, действующие на отцов в любом состоянии и, возможно, возрасте. Может, пригодится кому. Я не специалист, но «сей устав писан кровью».

— Я твой отец!

— Нет. Мой отец ведет себя по-другому.

Неожиданность такого ответа погружает человека в кратковременный транс, у вас есть как минимум полсекунды, чтобы взять инициативу в свои руки и погасить атаку.

Еще ответы:

— Папа, ты хочешь, чтобы я тебя таким запомнил, да?

— Мамы на тебя нет. Вот она бы… (Снова транс: пожилой человек начинает вспоминать.)

— Как ты думаешь, что я о тебе расскажу твоему внуку?

— Врач-окулист мне потихоньку сказала, что если ты будешь так кричать, то у тебя глаза лопнут (или что-то в том же духе, мягкий, ненавязчивый юмор, с переводом внимания человека на самого себя).

— Я тоже уже не молод и могу ошибаться и забывать, как и ты. И да, я самый обыкновенный человек. (Что, конечно, не так, хи-хи!)

Если один из ушедших родителей имел влияние на оставшегося, имеет смысл подражать интонациям и жестам ушедшего. Во время конфликта полезно держать в голове образ самого себя — огромная снеговая туча в тихом ночном небе. Безопасная, мягкая, но что-то есть в вас такое, что заставляет вас уважать и делает бессмысленным всякий крик.

И помнить, что когда-то этот пытающийся задеть вас человек недосыпал, а возможно, учитывая специфику нашего поколения, и недоедал из-за вас. И шумели вы на него еще больше, когда были совсем маленькие. А он в ответ на вас не кричал и не бежал от вас прочь. Этот человек брал вас в эти минуты на руки, прижимал к себе и укачивал. С такой любовью, которой в вас сейчас нет.

8 октября 2017 г.

Холодает. Отопление папа еще не разрешает включать, телогрейки носить дешевле. Я хотел что-то робко заметить про износ ткани да сколько стоят новые телогрейки и стиральный порошок, но был неубедителен.

Сидим втроем, мерзнем. Сашка заперся в своей комнате, надышал там из всех мест, и ему эгоистично тепло.

А у меня пар изо рта скоро пойдет. Я тоже могу дышать, но у меня комната больше.

Овчарке Белке хорошо — на ней собачья шуба и теплая конура. Кошке Котасе сложнее, она за лето похудела и стала маленькая такая, стройная кошечка. Но красота требует жертв.

Она долго ходила за мной с упорством и громогласно требовала, чтобы я немедленно вернул лето. Убедившись, что это бесполезно, решив, что я не бог, а так, ерунда какая-то, Котася стала мрачно мерзнуть молча. Сворачивается клубочком в целлофановых пакетах, кошки имеют врожденный инстинкт бродяг.

Сделал ей домик из картонной коробки, вырезал вход, поставил в своей комнате.

Пошел за утеплением, вернулся, стал просовывать старые полотенца в отверстие, натыкаюсь на что-то теплое и костлявое.

— А-а-а!!! — Из дыры высовывается перепуганная голова Котаси: подумала, что я заманил ее в этот картонный гроб и хочу теперь там тряпками удушить.

Кошки никому не доверяют до конца, и теперь Котася поняла, что была права в подозрениях все двадцать лет, наконец я открыл свое коварное, хищническое нутро. Только через час Котася решилась снова обосноваться в коробке. Пусть задушат, замерзнуть теперь, что ли.

Папа не кричит, экономит силы для обогрева своего могучего тела. Я набираю этот текст деревянными, белыми пальцами.

Сашка дышит в своей комнате. Котася свернулась клубочком в новом домике.

Так и перезимуем.

10 октября 2017 г.

Сегодня водил папу в поликлинику на ежемесячный осмотр его единственного видящего глаза. Позубоскалил с врачихой, и она выписала нам еще направление на флюорографию, чтоб к терапевту еще не стоять, папа что-то кашлять стал по ночам.

Народ в очередях злой, как собаки цепные, папа всего боится, то кушать хочет, то надоело сидеть, то в туалет…

По дороге домой поставил его возле забора, стой, держись, а сам забежал в магазин Сашке за творогом, в этой семье ответственный за казну и покупки я, нам, немцам, доверия больше. Лишнего не купим, и все будут сыты.

Хотя сытый папа другого мнения, у него все лишнее.

Выходя с пакетом творога, увидел отца у забора, вытянувшего шею и напряженно выглядывающего меня в толпе.

Ни дать ни взять пятилетний мальчик, оставленный мамой в очереди стоять, пока она в другой отдел глянет (а очередь все ближе!). Или собачка, привязанная у магазина.

Все они с одной беззащитной планеты — и дети, и старики, и собачки.

12 октября 2017 г.

Эгоизм в высшем своем проявлении — это когда наберешь любимых отцом потрошков от домашней, я подчеркиваю, домашней курочки, свежих, розовых, упругих, и нажаришь их с луком, черным перцем, лавровым листом, да на сильном огне сперва желудочки с сердечками, потом только печенки добавишь, чтоб не затвердела, обжаришь это сочное великолепие до восхитительной корочки, тогда огонь убавишь, крышкой накроешь, чтоб настоялись, и наложишь все это вместе с густой луковой подливкой, выбирая куски помягче и посочнее, в отцовскую чашку.

Сашку от сковородки отгонишь — это папе, нам с тобой обычная курятина есть, не баре, чай, прожуем. Сашка, хихикая, утащит себе пару желудочков, как шелудивый кот, ткнешь его вилкой в грудь. А вот и папа за стол садится. И начинает кричать, что опять сын набрал какой-то дорогой фигни, жарил долго и невкусно вообще. Но тебе пофиг, потому что главное — ест.

Так и с детьми, наверное. Все время смотришь на главное, не обращая внимания на мелочи.

15 октября 2017 г.

Я знаю, чего папа кричит и злится по пустякам. Дело не только в возрасте. Тревожность повышена и неуверенность, вот что главное.

Папа сегодня изводил меня с раннего утра. В том числе был скандал из-за трех куриных голов, неизвестно как попавших в пакет с потрошками, и, следовательно, я идиот, который покупает ненужное не глядя.

Второй вечерний скандал меня добил, и я ушел из дома прогуляться.

Вернулся через полчаса, закрылся у себя в комнате.

…Через пять минут в дверь робко просовывается седая голова, похожая на засушенную тыковку, и начинает мне кивать, как голова спаниеля, деликатно просящего, чтобы с ним погуляли.

— Максим, ты… это…

— Что тебе?

— Тебе, может, деньги нужны, а? Там пенсия же пришла, ты возьми у меня сколько хочешь, мне не жалко.

— Не нужны, у меня еще есть.

— А, ну хорошо тогда.

Счастливая голова быстренько исчезает за дверью.

Бывают же такие чудесные дни: и с сыном помирился, и деньги сэкономил.

16 октября 2017 г.

К ночи пошел крупный крымский дождь, такой, как будто кто-то огромной кистью винограда в небе трясет.

Сашка возится в своей комнате. Кошка Котася лежит на верхней полочке. Папа смотрит кино.

А я пытаюсь постичь секрет этой гармонии, чтобы включать ее по желанию.

18 октября 2017 г.

Когда много лет назад папа уехал в командировку и я остался с мамой, мы с ней однажды зашли пообедать в «Шахтерскую» столовую, расположенную как раз под окнами нашей пятиэтажки.

Мне пять лет, я впервые в жизни ем в кафе. С мамой. Помню здание обычной рабочей столовки, оно показалось мне огромным, я и сейчас вижу его таким, корабли и рыбки на стенах, выложенные бело-голубой мозаикой, они мне показались волшебно красивыми.

Запах, необычный, очень вкусный, как мне тогда показалось, состоящий из смеси испарений мокрых тряпок и жареной мясной крошки в темном масле, но я же тогда этого не знал, и мне он показался прекрасным.

Я помню легкий столик и непривычные тонконогие стулья. Мы ели с мамой котлеты и макарошки, кажется. А еще мама взяла жареных оранжевых кабачков.

И вот они были необыкновенно вкусные. Просто необыкновенно, мне и сейчас кажется, что ничего вкуснее я в жизни не ел.

Мама положила их мне на тарелку, и будто сочные огоньки загорелись на ней, круглые ломтики кабачков просто таяли во рту, оставляя после себя нежное сливочное послевкусие.

Мама тоже ела и нахваливала и, видя, как я их уписываю, подошла к кассе взять порцию кабачков еще, но их больше не оказалось — видимо, не только нам с мамой они понравились.

И тогда мама, вернувшись, придвинула мне свою тарелку, сказав: «Я больше не хочу».

Я был маленький тогда и съел все. Помню последний ломтик, ярко-оранжевый, как солнце, нарисованное в детской книжке, в облаке сливочного нежного соуса…

…Проходили годы, все менялось в нашем микрорайоне, а старая «Шахтерская» столовая продолжала стоять.

И не раз, наказанный родителями, зареванный, я подходил к окну и смотрел на столовую. На рыбок и корабли — скрытые за стенами, но я все равно ясно их видел сквозь кирпич.

Там мы однажды ели с мамой волшебные кабачки. Где меня еще любили просто так, за то, что я есть на белом свете, а не за то, хорошо я учусь или плохо, занимаюсь музыкой или нет…

22 октября 2017 г.

Первый погребальный обряд возник не у человека разумного, а у неандертальцев. Именно в их захоронениях находят окаменелые остатки еды, что клали в могилы ушедших, и даже следы цветочной пыльцы.

Уже неандертальцы верили в то, что человеческое существование не прекращается с физической смертью тела?

Может быть.

Но какой смысл тогда закапывать вместе с холодным телом остывшую еду во времена, когда был ценен каждый ее кусок, и класть рядом сорванные цветы? Или неизвестно было тогда, что мертвые не едят? Неандерталец лучше нас знал, сколько хранится оставленная пища и во что она превратится уже через неделю вместе с телом покойного. Что уж говорить о цветах, сминаемых комьями земли мгновенно.

Потому, мне кажется, все могло быть и иначе.

Живому судьба умереть. Так было, есть и будет. Но, покорно бездействуя, соглашаться с этим… Как, вопреки реальности, выразить в последний раз любовь и надежду?

Поцеловать или по-неандертальски лизнуть холодный лоб? Этого так мало, да и покойный безучастен. Он не слышит меня больше, не чувствует.

Но дедушка, мама или друг так любили жаренные на углях птичьи желудочки. Возьми их с собой, я знаю, что ты уже не поешь их, но пусть они будут, а вдруг…

И вот эти семена… Помню, в дни, когда солнца много, мама вечером сядет у костра, горсточку в ладонь возьмет и одну себе в рот, а другую мне. И шелуха у нее на подбородке, я, маленький, все время пытался ее погладить, как жесткую бороду отца, а мама почему-то сердилась, ей нравилось сидеть вот так, со смешной бородой из мокрой шелухи, и смотреть на огонь.

Потом разом смахнет ее в гаснущие угли, те зашипят…

Неужели не будет этого уже никогда?

Мама, возьми с собой этих семян. Горсточку, как ты любила. Вот, я кладу их вместе с тобой.

Я уже знаю, чем закончится эта книга.

24 октября 2017 г.

Вчера в конторе Водоканала выяснилось, что папа перепутал платежки и я один и тот же счет, за починку нашего счетчика, оплатил дважды.

То есть выстоял пресловутую крымскую очередь и потратил деньги зря. Их можно вернуть, но тогда потребуется посвящать в это отца, и я махнул рукой — сумма плевая, а для папы это будет удар под дых. Подчеркивать пожилому человеку его беспомощность — это все равно что упрекать дислектика в безграмотности. К тому же папа и деньги (начиная с пяти рублей) — это вопрос жизни или смерти того, кто их растранжирил. И так переживания каждый день, а тут отцу и свалить вину не на кого.

Сегодня проснулся от криков папы: «Он дважды, дважды заплатил!» — и увещевательного говорка Сашки: «Да нет, дядя Витя, вы же видите, квитанция одна, а это совсем другое, акт о выполненных работах…»

Так ведь и есть, и папа успокоился.

Но я поежился и натянул себе одеяло на голову — этот мир мистичен даже в мелочах…

25 октября 2017 г.

Отцу не хватает моей любви, именно поэтому он провоцирует меня, пытаясь достучаться до этого сосуда, без которого в жизни его нет ничего, кроме ужаса и надвигающейся темноты. Не любишь меня, так хотя бы заметь…

Испуганного ребенка можно взять на руки, спеть ему смешную песенку. Даже если ребенок зол и машет руками и ногами, чуть сильнее сожми ладони, пусть почувствует, что сила тоже может быть ласковой и мягкой, но слабее она от этого не становится.

Но у ребенка есть свой внутренний щенок, и он быстро проснется.

У отца его нет. Мне жаль, что папа не боец по своей сути, он не борется, он слишком тонок для этого. Всю жизнь я помню выражение отцовского лица, всегда казалось, что он слышит какую-то тихую, светлую музыку.

Теперь он не слышит ее. И у меня ее нет.

На самом деле я очень плохой сын. Не потому, что часто срываюсь и бываю несправедлив к испуганному, состарившемуся отцу. Право, это мелочи.

Главный мой грех — я еще не подарил ему внука.

26 октября 2017 г.

Папа сломал свой красивый нос, зацепившись ногой за порог. Скорую вызывать не стали, но я много орал, потому что он не ходит ни с палочкой, ни с новыми ходунками. Лечил его сам, уложил в постель («У меня теперь будет кривой нос?» — «Я в туалет хочу!»). Долго гладил отца по седой голове и улыбался, ласково говоря: «Не ссы, нос будет как у меня», принес отцу сметанный торт и смотрел, как он его ест сквозь кровавые сопли.

Поел, и я полотенцем, смоченным в теплой воде, стер с его лица засохшую кровь. Он уснул.

Что вы знаете о стрессе? Я о нем знаю все.

27 октября 2017 г.

Смотрю через открытое окно, как Котася расслабленной походкой отправляется в угол двора, где золотятся на солнце опавшие листья, и блаженно растягивается там на солнышке, ни дать ни взять престарелая аристократка, принимающая солнечные ванны. С удовольствием потерлась макушкой о теплую листву, свила в колечко и затем расслабленно вытянула хвост.

Из кустов появляется ехидная морда собаки Белки.

— А! Ха-ха!

— Мр-р-р… кто здесь?

— Вы думаете, что вы в безопасности?

— Ах, оставьте.

— Мир вам, кажется, друг, да?

— Пустое.

— Сударыня, а не пора ли нам принять влажные процедуры?

Белка делает прыжок, стараясь прижать Котасю передними лапами к земле и облизать ей затылок. Котася каким-то чудом, не меняя позы и просто боком оттолкнувшись от земли, взлетает над ней и оказывается на дереве. Белка возмущенно смотрит на меня в окне.

— Скажи ей, кошке надо помыться!

— Белка, отстань от Котаси.

— Мне скучно-скучно-скучно! Поиграй со мной, а?

Приносит игрушку, розовую резиновую гусеницу, осторожно держа ее за хвост, потому что, если надавить на голову червя, игрушка резко дудит и собака Белка пугается. Я отрицательно качаю головой. Опять руки мыть придется, а я только что их помыл.

Скучно ей, конечно. У нее есть друг, соседский пес, но что это за пес, неизвестно, его не выпускают за двор, и я знаком только с его носом, уныло выглядывающим из ворот, когда мы с Белкой гуляем по улице. Они с Белкой общаются через забор и за много лет подружились, часто обгавкивают одного ежа, когда он ползет по нейтральной территории. Иногда я кладу возле знакомого носа кусочек колбасы, нос благодарно тыкается мне в руку и слизывает мясную монетку. Белка даже не ревнует — ни ко мне, ни к колбасе. Друг потому что.

Они с ней целуются через ворота, и нос исчезает.

Шекспировская драма. Надо уговорить соседа одну секцию забора разобрать, пусть ходят друг к другу в гости и играют вместе. Канаву поделили, что нам еще делить. Если это кобель, на Белку трусы надену.

Топ-топ, сверху сыпется мелкая листва — кошка Котася аккуратно и сосредоточенно, как канатоходец, идет по тонким проволочкам сетки, натянутой вдоль крыши. Вот уж кому раздолье. Тихое, вечернее солнце касается бровей собаки Белки, прилегшей возле забора, и она прищуривает глаза.

Рай во дворе. Иногда думаю, правильно Адама и Еву изгнали из него. Бегали бы друг за другом вокруг дерева до сих пор, и на этом все.

29 октября 2017 г.

Ухаживая за пожилым родным человеком, надо первым делом лишиться иллюзий, а не то будет неприятно садиться голым задом на бетон.

Первое. Благодарности не будет. Никакой. И не надо говорить, что она вам не нужна, — нужна, кошка, поймавшая мышь, и та орет, дескать, я хороший охотник, похвалите.

Вы всегда будете плохой охотник, даже если сожрете всех мышей в доме. И во дворе. И вон ту мышь поймай тоже. Ах, уже поймал — так я и думал, ты садист и убийца.

Второе. Вы всегда будете должны, даже если отдадите все. У вас на руках ребенок в семьдесят килограммов весом. Вдобавок — ребенок болен. Всегда. Неизлечимо.

Оттого он капризен, эгоистичен (а что вы хотели от детей) и, к сожалению, агрессивен. Вы любили своего ребенка и продолжаете любить, но, если вы не закуклите свою любовь в себе, иного слова не нахожу, — вы сойдете с ума. Пусть она лишь подсвечивает ваше чувство долга. Так можно жить.

Третье. Приготовьтесь к самым обидным и несправедливым ситуациям и словам в свой адрес. Половина родственников от вас отвернется, а как иначе, пожилой человек, возможно, будет жаловаться на вас (по телефону, по скайпу, по всем средствам связи, которые вы ему в очередной раз настроили после очередной потери паролей), а о хорошем не будет сказано ни слова. Его как бы нет вовсе. Не слишком далекого ума человек (а много ли вы знаете умных людей среди своих родных?) будет знать о вас только плохое.

Четвертое. Стресс станет ровным фоном вашей жизни. Постоянным. На любой резкий звук вы будете взвиваться в воздух котом, пытаясь в прыжке угадать его дислокацию и успеть переместить тело в нужную сторону — падение для пожилого человека может означать… я не хочу писать, что оно может означать. Отец сегодня снова упал, спиной, приземлившись в пяти сантиметрах от бордюрного камня. Он сам пошел стричь ветки секатором, меня отпихнул в сторону с криком «С дороги!» — и вот…

С отчаянным уже подвыванием поднял с земли отца, отобрал садовые ножницы, чуть не плача запихал домой, снял с него куртку, на крики протеста прошипел: «Молчи лучше и не выступай, а то дам по шее, и все».

В очередных телефонных жалобах — чем это не угроза избить старого отца? «Представляете, что он мне сказал, когда я упал…»

Добавить ко всему этому — вам надо где-то минимум раз в месяц доставать деньги.

Готовьтесь стать Красной Шапочкой и Серым Волком одновременно. И все это при вечно кричащей на вас бабушке.

30 октября 2017 г.

К нам приехала погостить моя младшая сестра Тоня.

— Что ты выглядишь как бомж!

Я закатываю глаза и напускаю на лицо выражение циничного, высокомерного безразличия, это у меня хорошо получается.

Сестра моя младшая Тоня мордочкой и фигуркой похожа на японские аниме, няша такая. Как Поклонская. И характер такой же, блин.

Мы сидим в клубе, отмечаем ее приезд. Берусь за ручку шарманки и начинаю бормотать как в медитации:

— …У меня джинсы от Кардена, ремень кожаный «Магнум», плащ ручной работы…

— А куртка! Куртка!

— Что куртка?

— Она — старая! Бомжовская! От нее воняет вообще!

Вот не надо трогать мою куртку. Она верой и правдой служит мне уже шестой год. Это прекрасная «Элвинес», теплая, непромокаемая и дышащая. Я с ней столько пережил…

— Не ври, от нее не воняет!

— Нет, воняет, отсядь от меня!

Рядом за столиком сидит миловидная девушка, жена владельца клуба. Я обращаюсь к ней.

— У меня деликатный вопрос, только ответьте честно: от меня воняет?

Девушка несколько смущена.

— Нет, конечно. Ну, я не замечала, по крайней мере…

Я вполне допускаю, что моя одежда может пропитаться запахом дома. И не только куртка, а и джинсы, футболки и даже носки. Дома у меня больной, пожилой папа. И старая кошка с проблемными почками. Летом эти испарения выветривались, а теперь из-за холодов окна все время закрыты. Амбре в доме стоит — на любителя. Окопный дух у наших войск…

— Купи себе куртку, а эту подари бомжу какому-нибудь, если возьмет.

— Нет, эта куртка — мой друг.

— Тогда я сама тебе куплю новую. А эту повесь в шкаф, доставай иногда и дружи с ней сколько влезет.

— Я не буду носить новое, пока у меня есть старое.

— У меня под началом семьдесят пять человек, а мой брат пахнет и выглядит как бомж. Увидел бы из них кто тебя…

Я снова становлюсь надменен.

— Да плевал я на эту кучку балбесов…

Если я начал ругаться, значит, вы меня довели. Следующая ступенька — врежу по шее. Ну, не сестре, конечно, но, так сказать, энергетика чувствуется.

— Что? Да как ты…

— То! И Котасю я не усыплю, хрен вам всем.

Кошка старая, гонит и ссыт везде. Уже давно. Папа старый, слегка чудит. Куртка старая, но она не воняет.

Все будут жить. И куртка, и Котася, и папа. «Выкинь», «Купи новую…» — эта куртка служила мне верой и правдой столько лет, укрывала от зимней польской стужи, берегла от сырости Гамбурга, защищала от дождя и ветра в Норвегии, а теперь я на другую ее буду менять? Пусть умрет естественной смертью. Только это еще не скоро будет. «Элвинес», как-никак…

1 ноября 2017 г.

Папа достал сестру. А-ха-ха!

Правда, перед этим, еще утром, он вынес мозг мне — по дороге в больницу (я решил все-таки показать его бедный нос рентгену), в самой больнице и по дороге из нее (нос целый, так, небольшой ушиб) накалив меня до такой степени, что я взглядом свалил кухонный абажур и потом стоял в облачке серебристой пыли, стройный и красивый. Папа понял, что переборщил, ни к чему портить вещи, и успокоился на два часа.

За ужином он не утерпел и начал с того, что я положил ему в борщ слишком много мяса, для того чтобы он плохо спал ночью, ведь его приучили с детства все доедать, и вообще, он хотел плова.

Я отшутился, и тогда он начал кричать на винегрет, с какой стати его надо есть с общей чашки, и, в общем, тут был прав, я отложил ему салата на тарелочку. Правда, за десертом папа вскрикнул, как подстреленный заяц, из-за того, что я решил отрезать ему кусок пирожного на другую тарелку — зачем лишнюю посуду пачкать!

Тут я взорвался, то есть, отдав ему его любимый десерт, молча всплеснул руками, как крупье, на которого орет разбушевавшийся посетитель-гангстер, и ушел к себе, закрыв дверь в свою комнату.

И тут — трам-тарарам — пришла домой сестра.

Тигру вернули добычу.

Сижу у себя в комнате и веду себя как древнерусский князь, когда Батый лупит его соседа, то есть попиваю медок воронежского разлива и хихикаю.

2 ноября 2017 г.

Брызги последних дней.

Сегодня произошел второй интересный случай, связанный с миром снов: написала с утра гамбургская подруга.

«Ты мне сегодня приснился, я в каком-то отеле, и ты ко мне спать пришел. Именно спать, и только. Обнялись, уснули, и было хорошо».

В общем, сон как сон, даже секса не было. И все бы было просто уютно и приятно, если бы сегодня же мне не приснилось то же самое… Я раскритикован младшей сестрой с ног до головы. И обувь не очень, и голова какая-то дурная. Единственное, что ей во мне понравилось, это мой парфюм, которым я щедро сбрызнул ненавистную ей куртку. В составе кожа, табак, цитрусовые. Больше ничего не скажу, считайте, что я просто так потею.

Папа напился вчера моей крови, помолодел, с утра и до сих пор ходит добрый-добрый, тихий-тихий…

Прямо монашек, как я.

От кого напьешься, от того и наберешься.

7 ноября 2017 г.

Пропарил папу в сауне. Крику было, ох…

Нас туда сестра перед своим отъездом отправила. Дембельский аккорд ей.

Папа рвал и метал. Кричал: «Не хочу в сауну, не хочу!» Но было поздно, мы оделись, взяли полотенца-мочалки и сели в такси. Папа был мрачен и раздражен всю дорогу.

Но когда ему стала разминать уже распаренную спину молодая массажистка, состоящая из одних точеных мускул и ленивых белых сисек, папа успокоился.

Я же заходил в массажную каждые пятнадцать минут исключительно для контроля: как себя чувствует папа. На мерно качающиеся сиськи я даже не смотрел.

По окончании процедуры забрал скользкого от масла папу со стола обратно в парную.

Девушка посмотрела на меня странными глазами и спросила, когда премьера нового фильма с моим участием, правда ли, что я правым локтем уложил бандита, давно ли я гражданин Германии и есть ли у меня дети.

Папа хитрый. И очень, очень благородный, да.

8 ноября 2017 г.

— Выбросила, все выбросила, у меня ничего нет…

Папа сидит за столом, и хочется написать, что роняет слезы в чай. Но это будет неправда, потому что он не плачет, а злой, как накачанный стероидами король Лир.

Папу тоже подвела дочь.

Сестра Тоня с криком «Так жить нельзя!» в раже уборки выкинула все его пыльные музыкальные диски, которые я привез папе из Германии десять лет назад. Зачем я это сделал…

— Всего Баха! «Реквием» Моцарта, все вальсы! На мусорку! Максим, иди поищи…

— Папа! Это было месяц назад, их давно уже вывезли за город и сожгли!

— Та не может быть. Никто не будет жечь музыкальные диски, точно дворники подобрали, надо спросить…

— Отдай сахарницу!

Папа, пользуясь тем, что я лихорадочно пытаюсь вспомнить, утеря каких именно музыкальных дисков вызвала в отце такую тоску, стащил сахарницу со стола и ест из нее ложкой.

— Если так делать, то будет сахарный диабет, вот тебе пряники, ешь.

— Не хочу пряники, я мои вальсы обратно хочу.

— Я их тебе в интернете найду.

— Нет их там!

— Есть. Название давай.

— Не помню я! Саша искал, я ему напел.

Все бросаю, иду щелкать по клавишам. Так… «Дунайские волны» в исполнении симфонического оркестра.

— Это?

— Нет!

— Да точно это.

— Тут духовой оркестр, а там был струнный.

— Не может быть вальс на струнном.

Папа в гневе хлопает посудой о стол. По звуку определяю, что это снова сахарница.

— Папа, хочешь — на баяне есть.

— Да иди ты.

— Положи на место сахарницу!

— Узбеки, чтоб ты знал, всегда с кусочками сахара чай пьют, и ничего.

— Ты узбек?

— Вальсы мне найди. Верни мне вальсы…

Все, у меня снова сели батарейки. Ухожу в свою комнату и падаю на кровать. Спал я не больше пяти часов за двое суток.

Пусть мне приснится узбек с диабетом, слушающий вальсы.

— А еще был Шуберт… Шуберт был!

Слышен умиротворяющий говорок Сашки.

— Виктор Васильевич, найдем все, не переживайте.

— Да спит он уже, ладно. Творческая личность, нежные все такие. Саша, а куда я сахарницу поставил?

11 ноября 2017 г.

Когда я был подростком, на мои дни рождения папа дарил мне хорошие, дорогие перочинные ножи. Удобные, с красивой ручкой и острым блестящим лезвием. Я очень радовался такому подарку, но моим нож был очень недолго: стоило мне выложить его из кармана, он тут же куда-то исчезал.

Однажды я поймал папу за тем, как он, затачивая проводки от перегоревшего шнура, вытащил из кармана жилетки мой нож.

— Ну, пусть у меня полежит, — смущенно сказал папа.

Но я был неумолим, подростки жестоки.

— А где мой ножик с ручкой в виде попугая? А?

— Это не попугай, а сокол. Я его на работу взял. Хлеб им режу, — сказал папа таким тоном, что мне сразу стало стыдно, будто у родного отца кусок хлеба хотел забрать.

Папу на работе, в конструкторском бюро, не очень любили. Была там одна тетка, она организовала группу инженеров, которая делала курсовые студентам политеха. За полтинник — курсовая.

Папа был, как я уже сказал, интеллигентный человек и идейный конструктор и не только отказался от развращения студентов за плату, но и пытался бороться с этим промыслом, потому и стал изгоем у себя в отделе.

Когда все собирались на обед, за общий стол папу не звали.

Но отец был тверд: «То, что вы делаете, это унизительное безобразие». Папа гордо и непреклонно обедал один. И резал хлеб моим ножом.

Мне кажется сейчас, что это было не так уж плохо. И что папа у меня принципиальный, и что в руке его в трудную минуту всегда был мой нож. С ручкой в виде попугая. Хотя папа утверждал, что это сокол.

Сегодня я убирал в доме и, выдвинув пыльный ящик, случайно нашел этот ножик. Усмехнулся.

А недавно эта тетка, делавшая курсовые ленивым студентам, звонила отцу. «Витенька, как ты, я тоже болею, к дочери еду жить, проезжаю через Симферополь, давай хоть повидаемся, коротко совсем получится, но все равно…»

Папа тоже был рад, но на вокзал ехать отказался. Я, говорит, старый, больной человек теперь, не хочу, чтобы она меня таким видела, пусть помнит меня сильным и молодым.

Смотрю сейчас на потертый ножик, которым папа резал хлеб на работе, и понимаю — сокол на ручке. Конечно сокол, как я мог раньше этого не замечать.

14 ноября 2017 г.

Дала о себе знать давнишняя травма, полученная на силовой тренировке еще в Гамбурге.

Веду корабль нашего дома своей раненой рукой. Ничего, Сильвер был одноног, а я однорук.

И, надо сказать, по результатам полугодия вполне себе успешно веду. Курс точен, матросы здоровы и накормлены, почетный юнга бунтует все меньше.

Я и капитан, и квартирмейстер, и боцман, и попугай на собственном плече.

Это вообще мне не свойственно, я одиночка по жизни. Если так дальше пойдет, к пенсии буду готов к женитьбе.

15 ноября 2017 г.

Первый иней на ветке.

Помню,

Утро в детстве,

Такой же сонный,

Я смотрел на него и думал:

Даже если я просто дуну,

Пропадут красота и нежность,

И еще что-нибудь, наверно…

А сейчас я смотрю на иней,

Только мысли совсем иные.

Между небом и веткой осенней

Краткость первых прикосновений.

Не разрушить ее никому.

Ветер дунет, лишь я уйду.

17 ноября 2017 г.

Чему я научился за последний год. Берите на вооружение в борьбе со старостью близкого.

Классическая опора на руку, когда вы ведете пожилого человека, — это, конечно, лучше, чем ничего, но учитывайте, что при неожиданном падении вы сами можете потерять равновесие, а главное — сделаете больно человеку, пытаясь локтем удержать его на ногах, и, возможно, он травмирует сустав плеча. Так можно водить человека по ровному асфальтовому покрытию, просто облегчая ему передвижение.

Если у вас хорошая реакция и достаточно силы, ну или хотя бы ваш собственный вес значительно превышает вес пожилого человека, самое удобное придерживать его двумя способами.

Первый. Если вам нужно его не только удержать, но и направить в нужную сторону, встаньте позади него и просуньте ему руки подмышки, ладонями обхватив грудь.

Из такого положения человеку крайне сложно завалиться в любую из сторон, к тому же у него свободны руки, которыми он может за что-либо схватиться, и потому стресс у него меньше.

Второй. Если пожилой человек чувствует себя неуверенно, идя даже по ровному покрытию, очень надежно и удобно взять его сзади за воротник или, проще говоря, за шкирку и чуть-чуть будто бы приподнять. Так и идти. Используя такой хват, вы сразу чувствуете все непроизвольные движения тела человека. Конечно, такая позиция возможна только при условии вашей хорошей физической подготовки.

На неровном покрытии такой хват неэффективен и даже опасен, каким бы вы ни были силачом, резкое смещение веса взрослого человека одной рукой вам не удержать.

И еще. Вам нужны железные нервы. Вернее — полное их отсутствие. Вы должны будете уметь принимать «непопулярные решения», и учитывайте также, что любое ваше решение будет непопулярно и приводить к мини-майдану. Разница в том, что лох Янукович оказался не только пошлым ворюгой, но и бабой в самом худшем значении этого слова. А вам придется отыскать в себе твердость характера и подавлять все зарождающиеся восстания спокойной, но твердой рукой, пока они не перешли в ваш собственный инсульт. Как бы жестоко это ни звучало, вы должны будете суметь «поставить себя» даже в отношении самого близкого, любимого человека, иначе он физически погубит и себя, и вас.

Вы даже не «электронная бабушка» из Брэдбери, вы теперь Терминатор. Объект охраны — ваш состарившийся близкий. Задача — сохранить в целости его кости. Это единственное, что вы можете сохранить своей волей. Пусть это вас вдохновляет.

Вышло немного пафосно, но напоминаю, пафос — единственное что может преодолеть страх. И так страшно мне не было еще никогда.

Ничего. Так огранить мой дух, как это сделал родной отец за последний год, не удавалось ему за всю мою жизнь.

18 ноября 2017 г.

Папа снова, пока я возился на кухне, навернулся и выбил головой стекло в двери. Обошлось и в этот раз, чуть-чуть порезался.

Я бинтую папину голову, Сашка чинит дверь, папа хлюпает носом и хочет борща.

Сидим ржем. А что еще делать?

Будни.

19 ноября 2017 г.

Проснулся от криков Белки со двора: «Еж! Еж!»

Перевернулся на другой бок. Но у ежа терпения явно было поболе, чем у меня, он не уходил, соответственно, собака не затыкалась.

Поминая Белкину мать, вышел на улицу. И увидел, что никакого ежа и в помине нет, зато на дворовом диванчике, прямо на моем любимом месте, лежит, развалившись, Котася. И вот именно на нее отчаянно орет Белка.

Прямо в лицо. В морду то есть.

Однако Котася лежит и только глаза брезгливо прижмуривает. И я понял, что произошло. Собака Белка проснулась и решила поиграть с Котасей, как всегда, без спроса. А та, видимо, с утра была не в духе и укусила ее сильнее обычного.

Вот Белка и обиделась.

Ложась обратно в кровать, думаю, что неправильно перевел Белкины слова. Видимо, она так кричит не «Еж! Еж!», а что-то вроде «Подлая тварюга!». После того как Белку ежик в рот уколол, это на ее языке означает почти одно и то же, однако есть, как выяснилось, нюансы. Трудности перевода, надо запомнить.

20 ноября 2017 г.

После последнего падения папа был так впечатлен тем, что вышиб лбом двойное стекло и только чудом спасся, что был тут же уговорен мной на велосипедный шлем.

Притащил его сегодня, думал, папе понравится — яркий такой, легкий.

Папа померил его, посмотрелся в зеркало, потом снял, надел шляпу. Я понял, что он принял решение.

— Это не шлем, а фигня.

— Папа, лучше нет.

— Убери, забери, отдай!

— Нет.

— Сколько стоит? Ско-о-олько???

Поняв, что папа сейчас отдубасит меня чем-нибудь тяжелым, я на всякий случай быстро напялил шлем себе на голову.

— Смотри, удобно же!

— Он не защищает ни от чего, на макушке только торчит! Просто он мне мал!

В отчаянии я стал биться головой о стол и стены.

— Смотри! Он прекрасно защищает от удара о плоскость, видишь?

— Не буду его носить! Вот мотоциклетный шлем, это да.

На глухие удары моей головы о стол выглянул из своей комнаты Сашка.

— О, а я думал, вы тут деретесь уже.

— Да этот ненормальный опять притащил фигню какую-то, как мальчишка, нельзя ему деньги доверять…

— Ты го-ло-ву себе разобьешь, го-ло-ву!

— Моя голова, хочу — бью, хочу — так ношу.

— А стекло? Кто ей разбил общественное стекло?

— Да пошел ты! Нормальный шлем тащи. Вот помню, когда я на своем «Урале»…

— Ты запаришься в мотоциклетном…

— Не запарюсь! Эту фитюльку сам носи, а принеси настоящую каску. Можно как у танкиста. А в этом меня соседи засмеют…

— А если ты будешь мести листья во дворе в мотоциклетном шлеме, это не смешно, конечно…

Папа раздраженно пьет чай с Сашкой вместо успокоительного. Велосипедная каска упакована обратно в коробку, чтобы не мозолила глаза. Как вот родного отца оставить с жестким полом, с его упрямой, но беззащитной головой?

29 ноября 2017 г.

Среди моих уличных хвостатых подопечных, которых в силу подступающих холодов подкармливаю чаще теперь, кто-то исчезает, кто-то появляется новый. Есть старожилы, исчезновение их особенно задевает и бередит душу.

Возле магазина «Яблоко» живут два пса. Часто вижу их там, крутящихся возле или сидящих у входа, просящих поесть. Оба мне примерно по колено, один рыжий, с явно терьерной примесью, а у второго в крови точно овчарки. Все время ходят парой. Именно ходят, так как оба не молоды, а может быть, жизнь на улице их состарила раньше срока, мороз, дождь и всякие отбросы в желудках.

И вот позавчера увидел, что у них в партизанском отряде пополнение. Совсем молодой серый подросток, обычная дворняжка, месяцев шести от роду, вертлявая, веселая девочка.

Энергии много, здоровья пока тоже, не успела еще нахвататься ни всякой дряни на мусорках, ни паразитов в шкуру и в живот. Бегает, крутится возле старших, то одному морду полижет, то на другого наскочит. Парни недоверчивы, даже ко мне, особенно рыжий, только недавно перестал пугливо вздрагивать всей шкурой разом на каждое мое движение, а эта бросается сразу в ноги. В ее возрасте и цыплячьем еще опыте — каждый друг, с каждым можно поиграть.

Высыпал свою снедь на асфальт, на три примерно равные кучки разделил. Первым овчарочий потомок подбежал, вторым, недоверчиво озираясь по сторонам, рыжий.

А третьей из-за угла выкатилась серая девочка, подбежала к еде и вдруг, подняв голову к небу, стала радостно лаять над ней. Глаза ее сияли, как две влажные звездочки, и было совершенно понятно, что она кричит:

— У меня есть еда! Много! Я голодна, а у меня есть еда! Я знаю, что пришла в этот мир для радости!

Счастье стояло у моих ног, смеялось и с детской, голодной жадностью глотало остатки котлет и мягких костей, повизгивая от радости, бросалось попить к водостоку и снова кидалось к вкусно пахнущей горке. А я стоял, смотрел и чувствовал, как у меня, чуть пониже груди, распускается теплый цветок.

Я погладил вворачивающуюся в мою ладонь собачью голову. Собака говорила спасибо мне, а я ей. И неизвестно, кто кому дал больше. Это так легко и просто. И пусть никто никогда не будет голодным.

1 декабря 2017 г.

Месяц пролетает как три дня. Наверное, поэтому счастье выдается человеку не горами, а жменькой, как семечки на базаре. Но ведь и цена на самом деле невелика.

Идешь по солнечной, зимней улочке, шапка набекрень, спешить некуда, щелк-пощелк, а насыпь мне, тетенька, еще горсточку.

Целоваться — в юности кажется — бесконечно можно. Только сели вечером на скамеечку, только упругие губы, налитые свежестью и жизнью, в свои взял, а уже и светает…

Когда папа клеит марку на конверт, чтобы отправить письмо старинному другу, или суетится над противнем запеченных яблок, я смотрю на его долгие пальцы, немного неловкие, слегка непослушные. И внезапно чувствую, что больше всего на свете люблю и эту марку, и конверт, и эти неспешные ладони, и воздух вокруг, и запах теплой яблочной кожуры…

Когда-нибудь я буду задумчиво укладывать яблоки в печь или клеить марку. И улыбаться каждый раз. Те, кого любишь, уходят только с нами.

10 декабря 2017 г.

Слетал ненадолго по делам в Москву. Хорошо, что есть Сашка, подстраховал, а то бы вообще труба. Когда вернулся, Симферополь встретил солнцем, теплым ветром и ощущением, что в груди открыли настежь окно.

Первой меня встретила растолстевшая собака Белка, взяла меня за руку зубами и потащила в дом, дескать, где ты шлялся так долго, потом вышел улыбающийся Сашка, сдавая пост капитана нашего корабля, а за ним заковылял Его Величество Папа.

Последней пришла Котася, сказала «Вя-я-я!» и затопталась лапами на пуфике. Дескать, ты можешь подойти и меня наконец погладить.

Вот я и дома. Впрочем, и в Москве был в своей тарелке. И в Гамбурге. Где нужнее всего — там и дом.

11 декабря 2017 г.

Раз в неделю я чищу уши собаке Белке. У нее воспаление застарелое, хроническое, острую фазу я снял антибиотиками, но периодически надо снова наматывать вонючую грязь на кулак, поражаясь, как все это может храниться в сравнительно небольших отверстиях. Белке давным-давно уже не больно, и она воспринимает эту процедуру как игру, давая мне ковыряться у нее в голове, сколько мне хочется, и только покряхтывает от удовольствия. Но ровно до тех пор, пока я делаю это, обернув руку простыми салфетками.

Стоит взять в руки салфетки бактерицидные — истерика, паника, смешанная с возмущением, будто королеве французской на балу пьяный посол задрал подол. Видимо, запах «зеленого чая» и «освежающей мяты» накрепко соединились в собачьем мозгу с борьбой в кабинете ветврача, когда каждая процедура превращалась в смесь зоопорно с БДСМ.

— Белка, дура, да какая разница!

— Разница есть, не подходи ко мне!

— Это те же самые салфетки, только влажные…

— Ты и тогда говорил, что будет не больно, а было, было, было!

Я уже пробовал колбасу ей на этой салфетке ненавистной подавать.

— Ты что-то замыслил…

— Ну, как тебе сказать.

— Однако колбаса.

— Да. Это колбаса. Для тебя.

— Вижу. Это и пугает.

Колбасу, однако, берет. Осторожно, вытянув шею.

Не лучший метод. Потому как, конечно, рано или поздно пищевой рефлекс победит, но что я тогда буду делать, если каждый раз она при появлении салфетки в моей руке начнет вертеть головой в поисках ливерки? Нельзя чистить уши в динамике.

Ничего, это когда еще будет, не битьем так катаньем.

А пока, сучара, кусается. Не сильно, прихватывает только, пугая, но сам факт того, что твоя же собака морщит на тебя нос, подрагивая верхней губой, крайне обиден. И я снова подумал о детях.

12 декабря 2017 г.

Приснилось, что я согласился за денежный приз выйти на поединок с мастером спорта по боксу. Приз выдавался победителю. Проснулся как раз, когда ударил гонг (папа жестяную тарелку уронил). Считаю, что проснулся вовремя.

Сижу и думаю: не то я очень жадный, не то глупый.

Зато вывел хорошую формулировку: смелость нельзя купить за деньги.

13 декабря 2017 г.

Мы с Сашкой определили причину проникания в дом дождевой воды.

Дерево, посаженное у дома, приняло его за старую порноактрису и брутально и нагло напихало своих ветвей во все его щели, и давай пускать там побеги. Полдня Сашка, как более легкий, стоял на лестнице и разнимал эту собачью свадьбу при помощи пилы и садовых ножниц. Я держал ржавую лестницу, готовясь каждую секунду ловить падающего акробата и уворачиваясь от летящих в мою голову ветвей. На листья и пыль уже никто не обращал внимания.

Папа выскакивал из дома каждую минуту, пытаясь руководить, и был загоняем обратно. На десятый раз я уже покрикивал на него, как грубый пастух. Папа, рефлекторно заскакивая в прихожую, реагируя на командирский голос, грубо отстреливался уже из глубин дома. Собака Белка радовалась празднику жизни и гавкала не переставая, за что чуть не была бита.

Настригли огромный стог деревянных членов, покрытых зеленой листвой.

Да, зеленой, декабрь в Симферополе таков, что, вынося все это безобразие на мусорку, я увидел парочку, совершающую кросс в майках и шортах. По дороге обратно купил пацанам мандаринов. Папа, естественно, хотел меня ими удушить, но я шепнул, что это Саша меня попросил, и папа сразу стал шелковым.

Так и прошел день. Обычный день клоунов.

14 декабря 2017 г.

Когда папа меня особенно сильно обижает, я иду к Котасе.

Она всегда рада повозиться со мной. Сегодня, пока папа снова был на сцене, Котася разнежилась у меня на колене, а потом принесла из своей коробочки кусок салфетки. Положила ее передо мной — дескать, на.

Я ею руки вытирал после того, как ел селедку. Котасе селедку нельзя, она с этим уже смирилась, но про салфетки разговору не было. Котася взяла салфетку в лапы и стала ее облизывать, посматривая на меня, дескать, что сидишь, это вкусно.

Промыл под струей воды и отдал ей селедочные молоки. Я знаю, что нельзя, но Котасе двадцать лет, корми селедкой, не корми, скоро ей темнота. А я, пока жив, не могу смотреть, как животное делится со мной моей же салфеткой. В старости я буду ручки к сердцу просто.

Ну а что…

16 декабря 2017 г.

Когда не выспишься, такое ощущение, что с души содрали всю кожу. Не сняли, а именно содрали.

Отец плохо спал, то воды ему, то в туалет. А с утра снова кричал в телефон на кого-то. Поспать толком мне не удалось, успел присниться очень тяжелый сон, будто я снова бродяжу, а хозяева квартиры, которую снял, выкинули мои вещи во двор и среди них все деньги и документы. Роюсь в этой куче, и зашевелились старые шестеренки в мозгу: «Так, ну денег там было немного, это пустяки, паспорт при мне, остальное восстановлю…»

Проснулся через пару часов, а ощущение бездомности осталось.

И еще — какой-то глобальной ненужности. Как будто льешь воду из фляжки в песок, пытаясь напоить пустыню. Уходит вода, а пустыне все равно.

17 декабря 2017 г.

— Юрьева, самоучитель Юрьева… негодяйки, безжалостные, бездушные…

— Папа, чего ты так кричишь?

Папа смотрит на меня прозрачными от горя глазами.

Мы делали генеральную уборку в доме, и две пришедшие уборщицы, бодрые, веселые узбечки, вычистили каждый уголок в наших графских развалинах, выбросили гору ненужного хлама, а заодно и выкинули кипу старых бумаг, среди которых завалялся и самоучитель для семиструнной гитары авторства Юрьева.

Он у папы уже полвека лежит, и последний раз он его открывал, по-моему, когда я пошел в первый класс. Он тогда сел бренчать на гитаре, но его быстро прогнала мама, никогда не любившая самодеятельность.

Но папа теперь обнаружил его пропажу и сразу захотел снова сесть обучаться игре на музыкальных инструментах.

Бедный Узбекистан…

— Папа, ну что ты так переживаешь, я тебе новый куплю…

— Да где ты там купишь, 1961 год издания!

— На книжный рынок пойду и куплю. Обещаю.

— Нет! Мне не надо чужого, я хочу мой! Только мой! Где он?

Последний вопрос обращен к небу. Но слушать-то его мне. Третьи сутки подряд. Папа нудит и нудит. Ноет. Возмущается. Чуть не плачет уже.

Я теряю терпение.

— На хрена он тебе сдался! Ты всю жизнь его не открывал, а тут — взъерепенилось тебе семиструнной гитаре учиться!

— Да! Я теперь захотел. Вдруг. Так бывает!

— Принесу я тебе самоучитель этот…

— Мне не нужен другой, мне нужен мой. Мой, понимаешь?

— Отстань.

— Ну что за дети у меня, уроды…

…И сегодня я согрешил. Купил, даже не на книжном рынке, а так, с рук, у какого-то старика, торгующего книжками из личной библиотеки, разложенными на бордюре, «Самоучитель для игры на семиструнной гитаре». Юрьева, 1961 год. Такой же замурзанный, как у папы.

Ну какая, блин, разница? А я хоть вздохну спокойно.

Купил и вечером стал демонстративно копаться в ящиках и мешках, под причитания папы, который стонал за моей спиной, как фрустрированное привидение, которого никто не боится. В один из мешков я сегодня подбросил старые ноты, чудом сохранившиеся на полках, и среди них — самоучитель.

— О, папа, а это что?

— А-а-а!!! Дай… вот он, вот!

Я затаил дыхание. Папа не открывал эту книжку уже почти сорок лет, но мало ли… может быть, запах? Но все старые книги пахнут почти одинаково.

— Я знал, знал, что ты отыщешь! Пойдем пить чай, пойдем, а?

— Ну, пойдем.

Папа прихлебывает травяной чай и любовно листает пожелтевшие страницы самоучителя. На лице — детское счастье. Я, посмеиваясь, делаю себе кофе.

— Спорим, ты его сейчас закроешь и, положив на полку, забудешь про него.

Папа не слушает меня. Все перелистывает страницы, будто их гладит.

— Помню, на первую стипендию я купил семиструнку и этот самоучитель и стал по вечерам в общежитии играть. Мы тогда с другом Колей жили вместе, только он редко там ночевал, так что я ему не мешал. К весне стало даже что-то получаться. Однажды играю, смотрю, дверь открывается — девочки заходят: «А можно мы послушаем?» Ну, можно, конечно, так и приходили каждый вечер, я им поиграю — уйдут. Одна задерживалась все время… нет, нечего ухмыляться, мы были не такие, как вы сейчас, я ей потом свидание назначил, помню, первый раз попали под дождь… — Папа замолкает. — Вот по этому самоучителю и учился.

Отец, любовно погладив книжку, кладет ее на полку перед своим креслом, где все время сидит за ноутбуком. Лицо его даже помолодело, разгладилось.

— Я знал, что ты найдешь, верил. У тебя всегда была легкая рука и голова светлая…

Смущенно прикрываюсь чашкой с кофе. Папа редко меня хвалит. Не знаю, легкая ли рука у меня и что там с головой, но жопа точно хитрая.

Но ведь это и хорошо, разве нет? Никто не узнает, что эту книжку я несколько часов назад купил у незнакомого деда. Ни папа, ни его друг Коля, ни девушка, которая оставалась дольше других…

21 декабря 2017 г.

У меня папа — золотой мальчик.

Но очень нервный.

Это все, что я могу сказать по прошествии последних дней.

Однажды мальчик рассыпется в прозрачную пыль и никогда не соберется обратно. Это надо помнить.

23 декабря 2017 г.

Поменял для себя слово «терпеть» на «ждать». Ведь это очень дурная привычка — терпеть что бы то ни было.

Бросил курить — не терплю, а жду, когда зависимость ослабнет. Друг ведет себя неподобающе — не терплю, а жду, что он поймет, что творит, и придет в себя. Тем, кого называешь друзьями, нужно не просто доверять, но и давать большой аванс доверия, иначе зачем это все. Разлуку не терпят, а ждут ее окончания.

Эмоциональные вспышки отца я тоже не терплю. Просто жду, пока он успокоится. И если я взорвался в ответ, это значит, на какой-то момент я перестал ждать, пока папа осознает все или хотя бы устанет и утихнет.

Следовательно, это моя вина. Потому что, когда папа все-таки улыбается, сразу ясно становится, что все это были такие пустяки. Значит, я все-таки терпел и не стерпел, а надо было просто ждать его улыбки.

24 декабря 2017 г.

Единственный человек на свете, с кем папа всегда хорошо ладит, это мой друг Сашка. А так он довел до белого каления и перессорился со всеми, включая моих сестер, не говоря уже о домработницах. А с Сашей у них поразительно совпали характеры. Сашка очень заботлив от природы, и отец эту заботу благодарно принимает, а вовсе не как со мной, когда папа может рассердиться по любому поводу. За все время, уже немалое, как мы, трое холостяков, живем под одной больше не текущей крышей, папа с Сашкой ни разу не поссорились. Да что там, отец ни единого раза не повысил на него голос.

Наоборот, когда прилетает мне, стоит войти в комнату Саше, папа тут же становится шелковым, как фрёкен Бок в присутствии дяди Юлиуса, кто их еще помнит.

За глаза папа называет моего друга Подарок. И папа даже не вспоминает, что этот «подарок» сделал ему таки я. Впрочем, дети всегда неблагодарны. Да и ладно, свои люди все-таки.

* * *

Ты хороший. Ты умный, сильный и честный. Ты оправдал все мои ожидания.

Все твои ошибки исправлены или прощены. У тебя прекрасное будущее, достойное настоящее и необыкновенное прошлое.

Я люблю тебя, Максим. Обнимаю.

Твой я.

А теперь Максим пошел спать. Он у меня еще маленький.

25 декабря 2017 г.

Котася уже которую ночь кричит очень сильно и совсем по-другому, чем раньше. Вдобавок ее опять вырвало чистой водой. Болезнь ее наверняка проста и обыденна — старость и скорый уход.

Никогда еще слабость, старость и смерть не подходили ко мне так близко. Я работал в доме престарелых и инвалидов, они были близки мне, но я сам был далек от них, понимаю теперь это особенно ясно. Я любил их, светлых больных людей и даже не очень светлых, но сам находился на расстоянии. Был нужен им и был рад этому, но они мне были нужны постольку поскольку. Они любили меня, а мне было вовсе не трудно светить им и любить их вот так, не приближаясь…

А теперь я сам близок ко всей этой тьме.

Светить и согревать на расстоянии легче, знаю теперь это точно.

Мы все, словно в чудесной тюрьме, ждем приведения приговора в исполнение. В наших камерах тепло, много вкусной еды, и можно идти, куда тянет душа. Но палач и мучитель все равно найдут тебя, где бы ты ни был и чем бы ни занимался.

Как смеем мы ссориться перед лицом смерти, а ведь мы стоим перед ней. Почему же мы не празднуем каждый день, что палач и мучитель еще далеко от нас? Может быть, потому, что боимся всегда помнить, что они есть и идут за нами.

27 декабря 2017 г.

Папа устроил сегодня день казахской народной музыки. Пятый час подряд в доме звучит из отцовского ноутбука домбра и раздаются протяжные песни акынов. Папа ходит светлый и тихий. «Как в Караганде побывал…»

Я тоже люблю казахское народное творчество, но сейчас у меня уже чувство, что вокруг бесконечная знойная степь, едет всадник с домброй на верблюде, и верблюд — это я…

28 декабря 2017 г.

Сидели с Сашкой на кухне и пришли к выводу, что самый крутой писатель в плане описания человеческих характеров — Гоголь.

Ноздрев жил, Ноздрев жив, Ноздрев будет жить!

До тонкости точно описан тип человека.

Ноздревы — товарищи хорошие, всегда бодрые жизнелюбы и в то же время могут подстроить вам какую-нибудь пакость, за что бывают биты, но «потом, и он, как говорится, ничего, и они, как говорится, ничего». Гусар, лев, Джигурда!

В женском варианте Ноздрева — это женщина-львица, но не жилистая, злобная хищница, а царственная и в то же время энергичная. Очень чувственная, широкая душой и часто в талии, так как обожает жизнь и, соответственно, — пожрать, а также и в тратах, как на себя, так и на своих близких. От той же избыточной любви к удовольствиям тела ей нелегко хранить верность только одному мужчине, что, однако, отнюдь не означает, что Ноздрева не может быть верной, заботливой женой. Одевается ярко, у нее часто проблемы с чувством меры и, увы, — со вкусом.

Я таких женщин избегаю, поскольку в их обществе устаю и они меня немножко смешат. А с мужчинами с удовольствием дружу. Но не близко, не люблю, когда близкие выкидывают неприятные и всегда неожиданные фокусы: все Ноздревы-мужики слегка безумны.

А с Собакевичами близко дружил и сейчас дружу с удовольствием. Честно говоря, так и не понял, чем этот дядька плох, ну разве что мизантроп.

Так что если вы женщина-Собакевич, то…

С Маниловым тоже прикольно, безобиднейшее существо, бескорыстное, беззлобное и очень порядочное. Пусть безалаберное, но чем он плох-то, кому жить мешал? Такая женщина, правда, ни рыба ни мясо, многим нравится, но я как-то больше за характер. Впрочем, надо сказать, Маниловых и не прогнешь ничем, они от любой ситуации абстрагируются, и хоть криком кричи — будут со своей таинственной полуулыбкой строить в воображении хрустальный мост.

Папа у меня среднее между Маниловым и Плюшкиным. С последним часто ругаюсь.

А Коробочка многих из нас поджидает в старости. И сами не заметим, как залезем в Коробочку…

29 декабря 2017 г.

Папа сегодня перекосячил. Даже пришел извиняться ночью.

Конечно, мы помирились.

У папы переходный возраст, ох уж эти подростки, нельзя все принимать близко к сердцу. А как не принимать…

Но надо учиться жить с чистого листа. Я это никогда не умел. Списали? Списали. Вырвали этот лист, скомкали и в топку.

Завтра новый день. Впрочем, похоже, он уже начался.

Доброе предновогоднее утро!

30 декабря 2017 г.

Папа традиционно хочет устроить мне разнос в качестве утренней зарядки, но сдерживается. Вчера он явно переборщил.

Все-таки человек, преодолевающий себя, удивительно красив.

1 января 2018 г.

Мы встретили Новый год с папой и Сашкой на холостяцкую ногу.

Было весело и светло, будто в общежитии. Наелись вкусностей, и оказалось, что мы не взяли шампанского. Я полез в шкаф и нашел бутылку 2009 года, ее и откупорили. За это время шампанское выдохлось, потемнело и стало пахнуть коньяком. Это не коньяк, конечно, но пить можно.

Котася крутилась под столом, собирая ништяки, а когда грянул салют, вышли поздравить собаку Белку.

Сейчас папа пошел спать, а мы с Сашкой моем посуду и убираем со стола, поглядывая в телевизор на корейско-еврейский голубой огонек. В моей руке любимый бокал мамы. Из него пью только я. Немножко. Мама не любила, когда я выпиваю.

С Новым годом, друзья!

2 января 2018 г.

Сегодня было яркое солнце, и я упросил папу выйти из дома погулять по его любимой Пушкинской улице.

Мы надели новую куртку, подстригли все торчащие волоски и, взяв палку, очки и красный пакетик с документами (мало ли что), выдвинулись в город. В прошлом году папа съел великолепный блин в центре города, и я ему пообещал такой же, чем и выманил.

Папа быстро пришел в радушное расположение духа, то есть почти не ворчал, ну разве что в начале, а потом расслабился. Зашли в церковь, помянули маму и пошли искать блин.

Блинов в городе не оказалось, кругом одна пицца, и папа расстроился.

Сын оказался вруном и обещалкиным, и я, схватив отца в охапку, носился по городу, прислоняя папу к стенке каждого кафе и залетая туда, пугал посетителей криком: «Блины есть?»

— Хотите пиццы?

— Нет, я хочу блин!

Ситуация уже напоминала новеллу О. Генри про персики, папа слабел с каждой минутой (отвык от пеших прогулок), когда мы наконец нашли кафе, в котором нам пообещали блины.

Миловидная девушка принесла меню, и я стал торжественно зачитывать папе список: с икрой, с творогом, с курагой, с яблоками…

Папа вспотел и приобрел вид человека, который у стойки регистрации в аэропорту обнаружил, что забыл дома паспорт.

— Ох… ну давай те, что подешевле.

— Папа, да поешь ты уже как следует. Короче, порцию с икрой…

— Что? Куда? С ума сошел!

— Папа, не кричи в общественном месте.

— Давай с творогом! Хочу блины с творогом!!!

Потрясенная силой папиного крика официантка галопом понеслась на кухню, а я сел выслушивать крайне эмоциональную лекцию по экономике, которую папа явно с удовольствием прервал бы, просто дав мне в глаз.

К тому же к середине своей страстной речи папа стал догадываться, что блины можно было заказать вообще без начинки, и спасло меня только то, что их наконец принесли. Конечно, тесто оказалось жидким, сметану я специально прикупил, лишь бы деньги потратить, а творог — мелкий какой-то…

Но в целом посидели хорошо. Я подговорил официантку, хорошо дав ей на чай, чтобы она озвучила другую сумму и ни в коем случае не приносила чек. Поэтому цена за обед поразила даже папу, и он снова пришел в радостное состояние духа.

— А блины ничего, но ты все-таки как ребенок…

Гуляя по Пушкинской, мы встретили мою старинную знакомую Кристину Караманову, обрадовались встрече, поздравили друг друга с Новым годом, и когда папа узнал, что Кристина — дочь его любимого композитора Алемдара Караманова, то пришел в возвышенное состояние духа. Расколбасился до того, что пристал к уличному аккордеонисту, чтобы он сыграл тот вальс, диск с которым пропал при уборке.

— Я вам напою!

Гуляющие люди с удивлением рассматривали импозантного старика в шляпе, размахивающего палкой и кричащего: «Трим-тара-рам! Тара-тара-там — трим-тара-рам!» — и в замешательстве кидали деньги в баночку аккордеониста.

Я не вмешивался, полет души у человека.

Потом с порхающим папой мы засобирались домой.

Лишний раз отметил, насколько не приспособлен современный город к жизни пожилых людей. Здоровенные бордюры, водостоки, высокие ступеньки — все таит опасность. По дороге отца я буквально нес на себе, папа еще попросил, чтобы я зашел в банк с его карточкой и купил Сашке зефиру, обязательно на его, папины, деньги.

Я, усадив отца в уголок, галопом помчался в банк и в магазин. Причем, когда я возвращался, папа меня не заметил. Так его и сфотографировал в памяти, убежавшего из своего уголочка и напряженно вглядывающегося в даль…

16 января 2018 г.

Вчера был день рождения самого тонкого поэта прошлого века Осипа Мандельштама.

Хочу рассказать вам об одном дне этого человека.

Общеизвестно, что он погиб в сталинском лагере, и, знаете, эту мысль я все время держал несколько в стороне от своего сознания: более чудовищного сочетания, чем Мандельштам и лагерь, и представить себе невозможно.

В лагере свирепствовал тиф, не хватало не только пищи, но и воды. Мандельштам потерял сознание возле нар, истощенный до последней степени, наверняка «опущенный» уголовниками за то, что воровал хлеб… Мне страшно об этом говорить, поэтому и не буду, да речь и не о том.

Мандельштама перевели в лагерную больницу, и он прожил там свой последний день.

Вы знаете, мне стало немного легче. Все-таки последнее, что увидел и услышал поэт, были не крики надзирателей, не издевательства сокамерников, а больничная тишина и светлые ткани. Ведь это даже в лагерной больнице наверняка было.

Конечно, дали попить. Оставили наконец одного.

Возможно, наоборот, это был ужас, что он не умер там сразу, где упал, и этот день был последним издевательством в его жизни, проведенный в осознании всей обреченности и безвыходности своего положения.

Но я думаю, что это был все-таки подарок.

Подарок человеку, который однажды, узнав, что у его отца не было теплых вещей, прямо на улице снял с себя единственный теплый свитер и попросил передать ему. Показания на следствии которого, в отличие от многих и многих, которых не возьмусь осуждать, были безупречны. Человеку, который говорил: «Зачем пишется юмористика, ведь и так все смешно!» Который однажды написал эти строчки: «…время вспахано плугом, и роза землею была. Розы тяжесть и нежность в двойные венки заплела…»

Подумайте, после лагерного ада — день в тишине. Белые простыни. Вместо охранников — врачи. И дали, конечно, ему дали попить.

Это был день как подарок, он воспринял его именно так. Иначе и быть не могло. Это же Мандельштам.

* * *

А в Симферополе выпал настоящий снег. Белый, пушистый даже слегка, почти как положено.

Собаки в нашем поселке офигели. Белка скулит и рвется на улицу, вышел, закрыл за собой калитку, так она с визгом морду просовывает под дверь, дескать, возьми меня в эту волшебную белую благодать.

Но я взял не ее, а папу. Мы ходили на осмотр к окулисту, а потом пошли есть наши любимые блины. С маслом.

Папа снега испугался и все время кричал: «Держи, держи же меня!» — а я крепко держал его за руку и почтительно бормотал: «Папа, не ссы».

Папа съел две порции блинов (чтобы отец не экономил, я сперва типа себе взял, а потом, поковыряв вилкой блинчик, сказал, что расхотел) и потому пришел в блаженное состояние духа, даже заметил, что у официантки такой разрез на юбке, что, какие бы ноги ни были, они будут красивые. В старости на женщин надо смотреть достойно, у отца получается, например.

По дороге обратно, уже возле дома, наткнулись на соседскую овчарку с обрывком цепи на ошейнике.

До встречи с нами собака была счастлива и с лаем носилась по всему переулку, а тут я начал орать: «А ну-ка, не фиг тут, марш домой! И немедленно!» — и даже топнул ножкой. Папа тоже хотел топнуть, но импульс нерешительно замялся в бедрах, запутавшись, какой именно ногой топать. В результате отец замаршировал на месте и, начиненный тяжелыми масляными блинами, тут же стал терять равновесие.

— Держи меня!

— Папа, не ссы!

Овчарка озадаченно посмотрела на нас и убежала от греха подальше, позвякивая кусочком цепи. Найдется, где ей тут в нашей деревне теряться.

Вот и зиму посмотрели немного.

Собираю скоромные остатки от трапез нашей коммуны в пакетик — для бродячих псов. Собаке Белке такое нельзя, а бродяжкам — спасение.

Нам-то снег в радость, а им, может, и смерть.

Жизнь в конечном счете — это борьба за нее. Она одна на всех, жизнь-то. И где-то мерзнет она сейчас под собачьей шкурой в дворовых закутках, и вздрагивает всем телом. Всех не согреть. Но укрепить-то можно.

Папе — блины, Сашке — «отстань от меня, мещанин!», потрепать собаку Белку за ухо, слегка пихнуть кулаком костлявый бок Котаси, чтобы не расслаблялся хищник даже в маразме. И собрать немного остатков тепла и для тех, кого не греет никто.

Жизнь, она как мячик, поиграл — передай другому. Не урони только.

17 января 2018 г.

Ночь, тишина. Сашка спит, папа спит. Последнее — самое главное.

Мы с собакой Белкой это знаем.

Потому что именно ее настороженные уши я вижу черным профилем в синеватом предутреннем окне.

Сейчас наступит момент икс. Папа строго-настрого запрещает собаке Белке заходить в дом. Он уверен, что блохи в наш дом приехали на Белке и на Котасе. И никакие факты, что это не зверячьи, а земляные блохи (я поймал одну и, оглушив тяжелым ударом в голову, рассмотрел под лупой), и аргументы, что на собаке и кошке всегда новые антиблошиные ошейники, на папу не действуют.

Но с моим приездом законодательная власть в доме пошатнулась, став во многом лишь номинальной. Возможны послабления и популистские решения.

Ну, например — собаке Белке теперь иногда можно в дом. По ночам. Когда папа спит. Главное, чтобы не проснулся, тогда мне хоть вместе с Белкой, поджав хвост, в ее будке прячься.

…Треугольные уши покачиваются в окне. Делают два характерных нырка подряд, которыми овчарки часто побуждают хозяев к действию.

— Можно?

— Заходи давай…

Раньше собака Белка залетала в дом и сразу начинала шумно праздновать, визжать от радости, стучать когтями по деревянному полу. Из мрака являлся всклокоченный спросонья папа, похожий на взбешенного призрака… И мы с Белкой разбегались кто куда.

Но овчарки умны. Теперь Белка, плотно прижав к голове уши, быстрой мохнатой струйкой втекает в дверную щель.

Быстро и совершенно бесшумно (собаки не умеют втягивать когти, как коты, но поверьте, они владеют бесшумной поступью, хищник же) обегает всю веранду (суточная рекогносцировка), проводит мордой над столом («а что вы тут ели?») и тыкается теплой большой головой мне в колени. Это ее спасибо.

Потом, почти бесшумно фыркнув, обтирает морду обо все мягкие углы на веранде и наконец, блаженно вздохнув, ложится на спину на теплые доски. Я чешу ей мягкий живот, а Белка, блаженствуя, продолжает подрагивать ушами в сторону папиной спальни…

Неожиданно она шумно чихает. Испуганно смотрим друг на друга.

Замерли.

Слышно, как папа заворочался, как младенчик в люльке.

— Ты что там, опять собаку в дом завел? Вот, тетери-ятери…

— Да нет, папа, спи уже, я тут чаю себе…

— Нашелся тут, блин, сердобольный! Откуда ты взялся на мою голову, помощничек…

Я завожусь.

— Не будь я сердобольный, фиг бы сюда приехал.

— Попрекай, попрекай меня этим! Нужен был ты там, в Германии…

Ну, я-то ей, может, и не очень, а вот сидел бы сейчас на балконе своей гамбургской квартиры-студии с белыми стенами, смотрел на луну, потягивая смесь свежевыжатого сока со льдом, и думал, а не рвануть ли мне на выходных, например, в Париж. Готовился бы к экзамену уже на мастерскую степень по вин-чун. Я быстро прогрессировал, тренировался как сумасшедший…

Теперь не успею, скорее всего. Возраст меня настигнет раньше, чем мастерство. Но я до сих пор не вышел из европейской федерации единоборств. Не могу, хотя бы духом я там.

В Германии было хорошо, но чего-то не хватало. Да и фиг бы с ним, но это что-то стало всей моей жизнью теперь.

…Собака Белка тревожно смотрит то на меня, то в сторону папиной спальни. Ее красивая узкая морда вытянулась в струну.

— Мне сруливать? Сруливать?

— Та не, лежи пока…

Папа притих. Наверное, хотел сказать мне еще что-то нежное, но сон победил.

Собака Белка снова кладет голову на пол и начинает характерно придыхивать: «Хы… хы… хы…» — это значит, я готова, меня можно чесать.

Снова погружаю пальцы в жесткую собачью шерсть. Белка блаженно кряхтит и, свешивая розовый язык на пол, кладет лапу мне на плечо.

Если я твой бог, Белка, а наш бог-отец спит, то ты кто? Святой дух. Дух дышит где хочет. «Хы… хы… хы…»

18 января 2018 г.

Я не особо люблю сладкое, но иногда хочется.

Сашка и папа лопают и творожные пряники, и печенье, и сырники с ягодками всякие, а мне всего этого есть невозможно — непереносимость лактозы, а она же везде.

Однажды я купил абрикосовый джем, чтобы хоть на хлеб мазать в минуты острой тоски, так папа, обнаружив чек, устроил мне такую истерику, что я еще долго буду вздрагивать при словах «бешеные деньги» и «давленое гнилье».

Так и повелось: Сашка и папа жуют сладости, лоснясь лицами, а я гоняю пустой чай, и щеки мои становятся трагически впалы во время хлебка.

Однако сегодня мне надоело себя жалеть. Когда пришла пора пить чай, достал из холодильника новую пачку джема и, помахав ей над столом, сказал уже раскрывшему рот для первого крика отцу:

— Я купил абрикосовый джем, буду его есть, а вы, папа, пропадите.

Долго хохотали втроем.

А джема что-то как раз сегодня не хочется.

20 января 2018 г.

Папа упорно не отдает кухню в мои кривые, но надежные руки.

Готовит часами, ему тяжело двигаться. Раньше хоть картошку давал мне чистить, теперь и этого не доверяет. Готовит борщи, макароны по-флотски, делает прекрасные рагу. Потом кричит голосом боцмана на пиратском корабле: «Мужики, обедать!»

И мы с Сашкой и кошкой Котасей, готовя ложки и раздув хвосты трубой, садимся за стол и под стол.

Тут главное обязательно похвалить папину стряпню. Он от этого молодеет.

Потом мы с Сашкой убираем стол, моем посуду, папа дает распоряжения, куда что и в какой отдел холодильника положить, и удовлетворенно отходит к полуденному сну.

И так каждый день. Что бы ни случилось. Ежедневный папин подвиг.

24 января 2018 г.

У меня отец очень тонкий человек. И потому весьма тревожный.

А вы вот попробуйте представить: просыпаетесь завтра, а у вас всего один глаз, ноги не ходят толком, голова забывает все, работы нет, рыбалки нет, женской любви, даже в самом простом, обыденном ее понимании, нет. И не будет уже. Никогда.

Впереди еще большая немощность, и ничего больше. Совсем. И все это не когда-нибудь, а уже стучится в дверь.

В книге самое важное часто в конце. В жизни — наоборот. Зачем дочитывать такую книгу, где последние страницы уже не содержат ничего интересного, дописаны неизвестно зачем, без логики и смысла, да еще и заляпаны, склеены, еле разберешь, что там написано, да еще и одним плохо видящим глазом…

Вам страшно? Ну вот и папе тоже. Ведь его душе чуть за сорок, не больше.

Так что эту фразу, с разной интонацией, я повторяю чаще всего, у нас это вроде пионерского салюта:

— Папа, не бойсь!

— Да не боюсь я…

Все было бы хорошо, но я и сам достаточно тонкий человек. И сам боюсь. Еще как.

29 января 2018 г.

Папа дает безграничное поле для самосовершенствования, четко обозначая места, где во мне притаилось невидимое зло.

Пришел домой с огромной сумкой продуктов, собака Белка лезет со двора, пытаясь нарвать себе ништяков оттуда, кошка Котася приготовилась к прыжку в сумку, — и тут еще папе именно в этот момент приспичило оказаться в дверях. Ни минутой раньше, ни минутой позже, он вообще мастер оказываться там, где не протолкнуться. Я начал бурчать, папа засуетился, замешкался и начал падать.

Успел его поймать.

Папа ходит довольный — сын его спас. Ну да, сперва уронил, потом поймал.

Надо учиться у Сашки, он всегда в медитации.

2 февраля 2018 г.

Раздалось характерное шарканье, я уронил ноутбук и, путаясь в шлепках, помчался на звук.

Обычно между шарканьем и вскриком есть секунда, когда папа еще сохраняет равновесие, но теперь я не успел даже на вскрик.

Так и есть, папа лежал на спине, головой в сторону окна, и смотрел на меня виноватыми глазами.

— Подними, подними меня…

Я уже привычно приподнял отца за подмышки.

— Посиди немного.

— Опять, блин, я упал. На собственных ногах как на ходулях…

— Да это нормально, у всех нас что-то болит.

Папа молчал, полусидя, облокотившись спиной на мои колени и переводя дух. Он всегда очень пугается, когда падает.

— Подыхать пора…

— Еще лет тридцать можно подождать.

Я чувствовал коленями, как тяжело дышит отец, и гладил его макушку. Когда мы испуганы, все мы дети. И когда лежим, а кто-то сидит рядом с нами, тоже. Тогда можно легко погладить по голове кого угодно, это будет естественно.

— А как я упал, а?

— Не знаю, папа, я был в другой комнате.

— А сколько времени прошло, как я упал?

— Минуты три…

Папа растерянно смотрел вокруг себя, а я гладил его мягкие белые волосы и чувствовал, как он успокаивается.

— Ты меня не поймал…

— Не поймал.

— А почему?

— Я был в другой комнате.

Папа хмурится.

— Значит так, мы поужинали, макарошки с курицей, ты пошел мыть посуду…

— Да.

— А потом, потом что было?

— Ты сел смотреть сериал.

— А какой сериал?

— Я не знаю, как он называется.

— И я… не помню.

Папа сидит на полу, я стою над ним и осматриваю комнату. Перевернутое кресло, отброшенная палка, наверное, встал для чего-то. Папа вздыхает.

— Не помню ничего…

— Это нормально, это аффект.

— Какой дефект?

— Аффект. Ты испугался и все забыл.

— А сколько прошло времени, как я упал?

— Минут десять.

Я помню, как вылетел щучкой через руль мотоцикла, летящего на скорости под сто. Момент взлета помню, момент приземления нет. Оп! — и стоят уже люди надо мной. Незнакомые немцы с понятным, русским выражением лиц. Все мы одной нации, если беда…

— Ты тогда тоже ничего не помнил?

— Тоже. И не больно было.

— И мне не больно…

Поднимаю отца, ставлю на ножки кресло.

— Держи, держи меня!

— Папа, не бойся, если я рядом, уже не упадешь.

— Упаду!

— Не получится.

— А сколько времени прошло, как…

— Минут двадцать, папа.

У отца все то же растерянное лицо. Мне нравится оно, я чувствую тогда, что нужен ему.

— Я сидел в кресле… потом вроде встал.

— Папа, я принес земляных орехов, погрызи лучше, и зачем тебе вспоминать.

— Ну, а как же, я же нормальный человек?

— Конечно. Вот, ешь орешки, они без соли…

— А сколько времени…

— Минут двадцать пять, папа.

Иду заваривать чай. После орехов наверняка пересохнет в горле.

— Пап, я еще пирог купил, наш, крымский.

— Это хорошо…

— Конечно хорошо. Жизнь вообще, слава богу, налаживается.

— Только я опять упал.

— Ну, упал. И я падаю иногда.

— Ты с мотоцикла падал, я помню.

Папа теперь все время на мотоцикле. Мчится жизнь, ревет безжалостный мотор, а он сидит испуганный, отчаянно вцепившийся в руль, как в подлокотник кресла…

— А сколько времени прошло?

— Минут сорок…

…и не знает, что делать теперь, как это остановить.

3 февраля 2018 г.

Просвета нет. Его не может быть по всем законам природы.

Сегодня папа, пока я был в душе, снова упал и разбил себе голову. Фактически снял себе часть скальпа об угол дивана.

Я, пробкой выскочивший из душевой на звук падения, обнаружил его лежащим в луже крови.

На голове его открылся красный люк. Крышечка с седыми волосами висела рядом.

Усадил отца, прислонил спиной к стене, закрыл крышечку, надавил, чтоб не спадала.

Весь в отцовской крови, достал перекись, залил все белой пеной.

Быстро приехала скорая. Поехали в больницу, пришивать скальп обратно.

Пришили. Выпросил томографию.

Мозг в порядке. Сотрясения, слава богу, тоже нет. Череп цел.

Буду делать перевязки и мазать швы йодом.

Отец не ходит с ходунками. Стоят без толку — «они громоздкие». Велосипедный шлем тоже не носит — «он неудобный». Не силой же заставлять его это делать. Значит, счет пошел на дни, когда он или раскроит себе голову, или получит неподвижность, сломав шейку бедра. Я же не могу ходить за ним днем и ночью, шаг в шаг, растопырив руки.

Значит, так суждено ему. И мне.

Завтра вести собаку Белку к ветеринару на очередную блокаду.

* * *

Шесть часов протаскаешь родного отца на своем горбу по кабинетам, по бесконечным ступенькам, выклянчишь каталку у сонного санитара и обрадованно помчишь ее по порожикам, на которых спотыкаются и без того заедающие колеса, запомнишь, чего-куда-зачем, издергаешься и измотаешься как собака, а потом привезешь перевязанного отца домой, сбегаешь в магазин ему за сладостями… И слушаешь, как он, перемазанный кремом, костерит тебя за то, что ты, вместо того чтобы смотреть, как ему шьют голову, бросил его и зубоскалил где-то с медсестрами, хвастаясь, какая ты, типа, звезда, хотя на самом деле просто ерунда какая-то.

Правда в том, что тебя просто выгнали из кабинета, хотя ты клялся, что не боишься крови, и зубоскалил ты с волосатым врачом-армянином, пытаясь, заинтересовав своей персоной, вытащить из него крупицы информации сверх положенной конвейерному посетителю травматологии, и кабы не этот цирк, хрен бы он выписал компьютерную томографию.

Но ты, устало хмурясь, хлебаешь свой чай и думаешь, что когда-то, в общем, не так уж давно, ты нагло дерзил своему отцу, а он, вместо того чтобы дать тебе по соплям, только грустно улыбался, веря, что тебе самому станет стыдно, ну или все равно повзрослеешь рано или поздно. Я повзрослел, папа. И справлюсь.

5 февраля 2018 г.

— Папа, ты вообще у нас в семье самый умный.

— Как так?..

— Ну вот так. Семь авторских свидетельств, главный конструктор. Никто больше. Объективно это так.

Папа засмущался, но ушел спать после обеда счастливый.

Старикам много не надо. Почему мы порой жалеем это немногое им дать, непонятно.

11 февраля 2018 г.

Пока то да се, у меня папа наконец потолстел! Такая радость.

И животик появился, и щечки…

Мы его с Сашкой задразнили, папа очень смеялся.

13 февраля 2018 г.

Водил Белку к ветеринару, поборолись, подушили вонючих собак, потом сразу повез папу к хирургу, потом в процедурный («выписка! выписка где!»). Сняли швы, я отвел папу в кафе и накормил блинами, выйдя оттуда, немного поспорили, как нужно папу поддерживать, идя по улице. Я настоял на своем и, запихав продолжавшего дискуссию отца и себя в переполненный автобус, повез его домой. Папа наотрез отказывается садиться в такси. Час пик, народу битком, не фига не видно, я одной рукой повис на поручне, другой обхватил папу за живот, согнул ногу как аист, и папа всю дорогу просидел у меня на коленке, благо мне, стоя на одной ноге, даже равновесия держать не пришлось, подпирали со всех сторон.

Однако папа все равно устал и потому рассердился, когда я вел его в одну сторону, назло мне шагал в другую. Кончилось тем, что я взял его за шиворот, как вредного кота («О-о-о! Вот так хорошо!»), и понес домой. Это оказалось действительно очень удобно, папе легче идти, так как он практически висит у меня на руке и только ногами перебирает, а я спокоен, упадет, только если выпадет из куртки, а она застегнута. Если бы не чудовищный вид со стороны, так бы с ним и ходил всегда, но люди не поймут.

Надо подумать, можно ли запускать руку ему под куртку за спиной и вести его как Петрушку, оно, может, со стороны унизительно немного, но идите вы, это очень удобно и практично.

И все было бы хорошо, но прямо у калитки папа вдруг судорожно задергал руками и ногами и потребовал его снять с вешалки, так как тут, перед воротами, у него своя техника безопасности. «Тут есть такая труба, я за нее держусь… нет! Отпусти меня! Я всегда держусь за эту трубу!» Я хотел снова открыть дискуссию, но папа начал скандалить, и я отпустил его воротник, чтобы подхватить сзади.

И именно в эту секунду папа стал заваливаться набок. Трубы на месте не оказалось, хозяйственный Сашка ее вырвал и отнес за дом. Папа поймал воздух рукой и с жалобным криком стал исчезать в темноте. Я царапнул тьму наугад и снова крепко схватил там его за шкирку, но было уже поздно, и мы оба, одновременно позвав на помощь всем известную развратную женщину, повалились прямо в розовый куст у забора.

Я все-таки успел, спиной вперед, поднырнуть под низ, и даже удачно — почти не пострадал, так как шипы впились в куртку, и папа, упав на меня, побиться не побился, но исцарапал себе все лицо.

Один шип прошел в миллиметре от его единственного видящего глаза, прямо по веку. Кровищи опять был ручей, но обошлось.

Когда я облеплял папино лицо ватой, ему, конечно, досталось — за упрямство и склочный характер.

А розовые кусты я мстительно обещал вырубить и предать огню. Твари неблагодарные.

А у вас как день прошел? Тоже спокойно и уютно?

14 февраля 2018 г.

Скоро весна.

Подумал, что ждешь ее так же, как ждешь любовь. Без этого нельзя.

Помню, когда я работал в доме престарелых, был у меня там друг, старик Клаус. Он забывал все, что было по времени дальше двадцати минут назад. Меня он называл то Карлом, то Фридрихом, видимо, такое типично немецкое имя, как Макс, с моим лицом не вязалось.

Стоим мы как-то с ним во дворе поздней осенью, я ему курточку почистил, со своей драной кепкой он и вовсе никогда не расставался, дышим воздухом, и вдруг вижу, как Клаус присел на корточки и внимательно смотрит на уже жухлую траву, покрытую тонким инеем.

— Клаус, ты что там увидел?

Клаус вздохнул и сам вытер слюну у себя с подбородка.

— Карл, знаешь, что я хочу?

— Я Макс.

— Ну все равно. Знаешь?

— Нет.

— До весны дожить. Только это секрет, пусть останется между нами.

Я присел рядом с ним.

— Ты же вечно бурчишь, все тебе не так. Утром хотел подраться со мной.

— Я? Ты с ума сошел?

— Кричал, что не хочешь больше жить, кулаками махал…

— Я тебя ударил?

— Нет, промахнулся.

— Просто я не хотел тебя бить.

— Просто ты косорукий.

Клаус виновато хихикает, затем досадливо машет рукой, отгоняя новую тему, дожить до весны — это очень важно, надо не забыть, а тут я с какими-то глупостями…

— Клаус, не волнуйся, ты говорил про весну.

Старик успокоился и стал снова внимательно смотреть себе под ноги.

— Хочу увидеть траву снова зеленую. Чтобы птичка маленькая прилетела, села возле нас, покрутила головой и улетела. Понимаешь? Вот увижу, что все опять хорошо, и умру.

Клаус оторвал стебель сухой травы, помял в пальцах и положил его себе в рот.

Я не стал кричать: «Клаус, это не едят!» Едят. На взгляд, на звук, на вкус надо пробовать жизнь. Пока глаза глядят, ладонь чувствует и помнишь себя хотя бы двадцать минут. И тогда даже в самом конце может прийти весна.

15 февраля 2018 г.

— Саша, он опять ходит без палочки, мне уже хочется его побить.

— Виктор Васильевич, не обращайте на Максима внимания, он тролль.

— Он ведь навернется опять, и трындец. Папа, ты же умный человек…

— Да пошел ты. Я хорошо себя чувствую сегодня, зачем мне палочка?

— Чем же бить… Ремнем — это отцовская прерогатива. Тапочком? Нет, сложенной газетой — самое лучшее, как кота. Как увижу, что опять без палки… Будет с палкой ходить, чтоб от газеты отбиваться.

Есть вариант обложить все места, где папа любит падать, матрасами. Но где столько матрасов взять? Тем более Котася стопудово посмотрит на них удивленно, понюхает, ничего не учует и решит, что это надо поправить.

Вчера я поймал сползающего папу по книжной полке, он обреченно бормотал: «Падаю, падаю», — а я как раз мыл руки, обкусанные собакой Белкой, облапал папу мыльными руками, но до пола не дал сползти.

А позавчера ухватил через стол падающего отца за рукав свитера, папа просто сел на пол, а я лег животом на чашки с остатками супа.

Интересно, почему после каждой ловли падающего отца я издаю торжествующий злодейский смех?

19 февраля 2018 г.

У меня какой-то резкий упадок сил, перенервничал на днях, а тут после подработки сперва в аптеку за лекарствами отцу, потом на другой конец города в собачью аптеку за каплями для Белки, потом в медпункт за папиной карточкой (опоздал, завтра с утра), потом в супермаркет и оттуда принес полный баул.

И выяснилось, что я в этой беготне не взял хлеба. Что тут началось, как всегда…

Но это еще были пустяки. Вот когда я достал из баула две пачки ванильных сухарей и небольшую сдобную булочку с маком, которую папа очень любит, вот тут небо обрушилось на мою голову.

— Зачем булка, когда есть сухари, зачем??? — патетически кричал папа, как пьяный поэт на бушующее море.

— Папа, сухари есть не всегда, пусть лежат, ничего им не сделается. Если их не хочешь, сегодня булочку ешь…

— Не буду булку, не буду, не хочу, на фиг мне эта сдоба! Убери со стола немедленно! Убери, я сказал!

И вот тут я взорвался. Ухватил несчастную булку, раскрыл дверь и так зафигачил в сгущавшиеся сумерки, что та ядром влетела в забор, отскочила от него и залетела обратно, причем снова мне в руки.

Будь я в себе, рассмеялся бы, но тут это издевательство со стороны жалкой булки привело меня в состояние просто звериное, и я, подбросив ее в воздух, дал ей такого пинка, что хлебное изделие, которое, в общем, и пинать-то грех, перелетело через забор и со свистом скрылось в темноте.

Я развернулся к папе:

— Все, успокойся, нет у тебя сдобы.

Папа сидел, пораженный, на стуле, и в глазах его читалось: «Какой страстный мальчик, однако!» Я ушел к себе в комнату и закрыл дверь.

Слышал, как из своей комнаты вышел хихикающий Сашка, видимо, наша война достала его и через спасительные беруши, которыми он нейтрализует папу, всегда сохраняя внутренний штиль. Я вот себе такое удовольствие позволить не могу.

Лег в одежде на кровать и закрыл рукой голову. Если и задремал, то совсем ненадолго. Когда я, убрав руку со лба, открыл глаза, на кухне все еще пили чай.

Вышел на свет с видом: «Всех прощаю, а себя больше всех».

Сашка, все еще не переставший тихо хихикать, макал сухари в чай. А папа… Папа задумчиво жевал кусок давленной моим кроссовком булки. Судя по тому, что на его голове с отросшими волосками над подковообразным шрамом криво сидел картуз, он куда-то выходил. Да понятно куда.

На скатерти лежал мокрый насквозь кусок сдобы (папа его аккуратно помыл) и будто виновато, побитой собачкой смотрел на меня.

Папа, глядя в сторону, жевал долго и старательно, придерживая ладонь у подбородка, чтобы крошки не сыпались на пол. Потом встал и молча ушел к себе.

А я погладил оставшийся на столе кусочек булки и сказал ей: «Я больше не буду».

20 февраля 2018 г.

Раньше мне всегда было жаль цветы в букетах. Стоят в вазе, нежные и чуткие, как доверчиво замершие бабочки, и тихо умирают.

А теперь я любуюсь ими. У цветов ведь нет прошлого, два дня назад они были просто зеленой травой, а будущее их так коротко, что его можно сказать что и нет. Цветы — это всегда только здесь и сейчас. Прекрасные мгновения на тонких стеблях.

Все конечно. И это лишний повод любить жизнь.

Мы всего лишь срезанные цветы.

21 февраля 2018 г.

Ситуация такова: к обычным докторам папу водить бесполезно, только мучить старика, там ответ один: «Ну, возраст, все понятно, хотите, выпишем вот это и вот это еще (но толку все равно не будет). Следующий!»

Я и сам знаю, что от возраста нет лекарств. Но если любой, даже самый необычный способ заставит его отступить хотя бы на месяц, усилия того стоят.

Если надо, я маньяк.

Будем бороться и улыбаться старости назло до конца.

…Я на руках папы. Он держит меня, сидящего в деревянном самолете с настоящим пластмассовым винтом. Папа сделал его для меня сам, и я радостно кричу первую команду: «От винта!»

Папа вторит мне: «Лево руля!» — и я поворачиваю зеленый настоящий штурвал от педальной машины, пересаженный на мой самый прекрасный на свете самолет…

Ничего не изменилось. Просто мы с папой поменялись местами. Полет продолжается, мы все еще вместе. И руки мои сильны, как тогда у папы.

23 февраля 2018 г.

Папа, завтракая, уронил котелок каши, и мне досталось, конечно.

Захотелось надеть себе этот котелок на голову и уйти в холодный день, куда-нибудь в серое небо, наябедничать маме.

Тогда отцу бы мало не показалось. Мама была очень строгий человек, с которым в нашей семье мог справиться один я. Не потому, что был сильнее, просто она меня очень любила.

Вот, наверное, кто сильнее любит, тому периодически хочется надеть себе котелок на уши и уйти. Вот мама и ушла однажды.

Зачем я с ней ругался всю жизнь…

На душе тоска. До уборки мне осталось минут пятнадцать. Еще надо родным нанести визит вежливости, а мне никуда не хочется: это ж еще бриться надо, за коньяком зайти, сумку собирать… Еще Сашка сожрал все макароны, а я их сам хотел сожрать.

Что за день такой, а? А все перевернутый котелок с кашей отзывается.

Не грех и пива бутылку выпить, честное слово. А может быть, и две. Устал я что-то. Как никогда в жизни еще.

* * *

Белка настолько сообразительна, что, если бы она не была вор и собака, я бы ей давно «вы» говорил.

Пользуясь тем, что вчера я был в приподнятом, романтическом настроении (четыре бутылочки пива), и в полночь, не приходя в сознание, допев арию юного Вертера, упал на покрывало, собака Белка воровски проникла на кухню и съела: 1) большую кость от крыла индейки (целиком); 2) остатки свекольного салата; 3) соленую селедку (ее сестру-близнеца съел под пиво я).

Среди ночи проснулся от странной возни на кухне. Вот слегка звякнула тарелка, и снова тишина. Ну, думаю, полтергейст, ничего интересного.

И вдруг услышал: топ-топ-топ…

Да что это такое, ну двигает привидение чашки, но зачем обязательно топать? Однако вставать было лень, и я снова уснул.

Проснулся уже рано утром, пока все спали, от холода и сквозняка. Вышел на кухню поговорить с обнаглевшим привидением и обнаружил, что дверь приоткрыта, а остатков моего ужина нет. Тарелка лежит на полу. Ее можно не мыть — аж блестит. Вот интересно, как можно беззвучно сгрызть кость крыла индейки величиной с крупного лосося?

Вышел во двор.

— Белка!

Тишина. Не пылит дорога, не шумят листы.

— Ко мне!

Тишина становится напряженнее, будто на трансформаторе добавили сопротивления.

— Ну-ка иди сюда, я сказал!

Трансформатор перегорел. Вакуум.

— Ну ладно, где моя хорошая соба-ачка…

Собаки, даже самые хитрые, доверчивы как дети. Вылетает из будки, поверив, что нахлобучки не будет.

— А ну-ка, девушка, пойдите сюда.

— В дом? С удовольст… э, нет, я передумала.

— Ну отчего же, сударыня! Входите, пожалуйста.

— Мне как-то не хочется.

— Ну-ка, иди ко мне!

— Хорошо-хорошо, если вы так настаиваете…

Быстро забегает в дом, одним прыжком перемахивая кухню со следами безобразия.

— Нет, сюда подойди.

— Да зачем! В зале куда интересней.

— Кто у нас вор?

Залезает в самый дальний угол, ложится и виновато стучит хвостом об пол, грустно качая холмиками бровей над печальными глазами.

— Нет, ты на кухню войди.

Делает два шага в направлении кухни и снова ложится на пол. Нет сил. Она устала. И вообще, она, кажется, скоро умрет, а тут селедка какая-то…

— Да, селедка. Где она? М?

Стук хвоста об пол. Уши прижаты к голове, голова к полу. Овчарка-лужа просто. И еще мне собачьи психологи будут говорить, что у собак нет чувства стыда!

А что она сейчас испытывает? Страх? Ни в коем случае, я если Белку и луплю, то веником по хребту. Раз рука моя к венику не тянется, то и бояться нечего.

Значит, Белке не нравится именно то, что она сделала нечто запретное и теперь ее стыдят, и, хотя я даже голоса не повышаю, едва сдерживая смех, интонации такие, что просто невыносимо — кинуться в ноги и признаться во всем.

— Кто съел мою кость?

— Да…

— Что «да»? Тебе не стыдно?

— Стыдно…

— Будешь еще воровать?

— Буду. Такая моя подлая натура, не хочу больше жить!

Открываю дверь.

— Ладно, вали отсюда.

— Меня простили, меня простили!

— Уйди со своей слюнявой мордой.

От щек собаки Белки нестерпимо пахнет селедочным рассолом. Наверное, для нее после вчерашней попойки я пахну не лучше. Хотя я вот даже выпивши из ее чашечки не воровал ни разу.

24 февраля 2018 г.

Меня опасно звать в гости. «Выступление в Москве», «вот помню, на съемках подходит ко мне Серебряков…». А пока все слушали, понатырил для папы маленьких сладких пирожков.

Папа ест, держа пирожок двумя руками. Ему все время перепадает от моих друзей: то добрый парень Сергей Черняк прислал из Америки дорогущих витаминов, то хорошая девушка Аня Козобородова передала ему целое блюдо блинов на Масленицу. С вареньем!

То сын — мелкий вор.

А я чувствую себя Валеком из «Детей подземелья».

* * *

Есть много необъяснимого, чудесного в жизни, нам кажется, это мелочи, но эти почти незаметные сигналы из неведомого нельзя просто сбросить со счетов, ибо они непреложный факт есть.

Папа каким-то неведомым образом ухитряется постоянно сталкиваться со мной в дверях.

Он выходит во двор крайне редко, не чаще раза в два-три дня и в разное время, а я ухожу и возвращаюсь домой не более раза за день. Учитывая это, как он умудряется закупорить проход именно в те несколько секунд, когда в дом вхожу я, непонятно. По закону больших чисел мы должны сталкиваться с ним на входе не чаще раза в полгода примерно, а может, и того реже.

Мы же с ним стабильно застреваем в дверях в среднем раз в неделю!

Это очень опасно. Обычно я возвращаюсь нагруженный сумками, в которые под видом радостного приветствия пытается засунуть свою фыркающую морду собака Белка, и потому не открываю дверь настежь, а лишь немного приоткрываю, просачиваясь в дом боком, с криками «Пошла вон!», и входя в коридор практически пятясь. Сегодня успел остановиться сантиметрах в пяти от отцовской спины, он, надевая ботинки, топтался в коридоре, еще одно мое движение, и я бы сшиб его с ног.

Так как время моего возвращения варьируется и чаще всего зависит не от меня, то это, несомненно, папа чувствует какой-то флюид, что я уже близко, и поднимается мне навстречу: ведь он обычно или часами возится со стряпней, или смотрит телевизор.

Когда уже ученые скажут свое слово о подобных феноменах? Случится ли это когда-нибудь…

* * *

Уход за пожилым человеком тяжел не физически. Это самое легкое, пустяк, слава богу.

Пока ты сам в силе, помыть отца, пол в доме и лишних пару чашек — о чем тут говорить вообще. Папа сел и не может встать, в кресле ли, в ванной — это ерунда, это весело и охотно. Придерживать за руку. Следить за расписанием и приемом лекарств, искать вещи — вот, собственно, и всё.

Но вы знаете, из-за чего может быть скандал на полдня?

Из-за того, что вы, набирая воду в желтую кружку, чтобы папа запил таблетки (именно желтую, эмалированную и никакую другую, если вам не нужен другой скандал), досчитали не до четырех, а только до трех. На самом деле, конечно, до четырех, но вы считали слишком быстро.

Нет, ты считал до трех! Не ври! Я специально смотрел и считал! Почему ты делаешь все назло? Никакого толку от тебя нет, что ты есть, что нет тебя. Это так просто — открываешь кран и считаешь до четырех. А вчера ты вообще досчитал до шести! Ты знаешь, сколько стоит кубометр воды?

Почему ты, готовя, положил крышку от кастрюли возле плиты? Нужно на стол! На стол! Почему? Потому что так нормальные люди делают. А ты не человек, ты чудовище.

Две поварешки. Мне нужно две поварешки супа, а не две с половиной, издеваешься надо мной, что ли? Там две с половиной, ты переполненные поварешки набрал. Убери из чашки лишнее. Куда морковку потащил?

Все это очень отредактировано. Я не преувеличил ни слова, преуменьшил, скорее. Ну и интонации, а децибелы не передать.

Сашка не вытаскивает беруши из ушей, при этом все слышит. Он мой друг и хороший человек, но я очень боюсь, что он от нас с папой сбежит. Как мне ездить тогда по делам? Папа теперь и пары дней один не вытянет.

Все это каждый день. И ночь, если пожилой человек проснулся. Иногда возникает ощущение, что ты сходишь с ума.

Взрываешься в ответ. Тоже орешь. Потом успокаиваешься. Считаешь ровно до четырех. Запоминаешь, куда, разливая по чашкам суп, надо класть крышку. Следишь за уровнем борща в поварешке. За количеством морковки в чашке у отца.

И так без конца. Без пауз. Без перерыва на обед.

Есть два-три часа относительного покоя, когда папа спит днем. И ночь. Мое время. Я давно уже не сплю по ночам. Мне надо немного жить.

И я не хочу стареть. Нет. Нет.

25 февраля 2018 г.

Сон, наконец-то глубокий сон… как хорошо.

Все из далекого детства. От мягких еще игрушек. Солдатики будут потом, это уже не так близко к душе.

Во времена мягких игрушек вопрос «будешь со мной играть?» — как предложение любви. «Я с тобой не играю!» — значит, уходи, я тебя не люблю.

Я пришел к тебе в гости. Или ты ко мне. Первым делом — покажи свои игрушки. Конечно, покажу!

Смотри, это верблюд Яша, у него ноги сгибаются, как хочешь, это надувная кошка Микки, она мягкая и добрая, у меня еще есть синяя птичка, ее никак не зовут, но она хорошая, я ее очень люблю! Это мои драгоценности. Мой мир. Мои друзья.

А в ответ…

Облезлый твой верблюдик, на Микки мы наступим, ха, она лопнула, кажется, а птичка все время валится на бок.

Нет, Яша хороший, куда ты наступил, Микки больно, а птичка — дай ее сюда… И сожмешь ее в ладони. Как можно такую птичку не любить…

Не хотят с тобой играть. Игрушки твои старые и плохие…

Не надо так. Ни в детстве, ни потом — не надо.

Если с тобой не хотят играть — молча собери свои игрушки, собери самого себя и уходи. Свой мир захватив с собой.

Его разделит кто-то другой. Даже если тебе невозможно это представить сейчас. Но… поиграй пока один. Главное, не оставляй игру, не сиди в уголке.

Потому что однажды к тебе обязательно подсядет кто-то, кому понравятся твои игрушки и, значит, ты сам. Вы рассадите верблюда Яшу, подогнув ему веселые ноги, кошку Микки (она не лопнула, просто пробочка выскочила) и любимую синюю птичку, и начнется новая жизнь.

Если подбежит соседский Вовка, чтобы с хихиканьем распинать все это, — встань и отпихни его, а не поможет — дай ему в нос, пусть ноет, а сам вернись за стол, который вы сложили вместе, сказав: «Ну, а теперь давайте все вместе обедать».

Так пройдет вечер. А потом другой. К тебе будут приходить в гости все чаще и чаще. И однажды, когда гостья твоя будет уходить, ты протянешь свою любимую синюю птичку ей и скажешь: «Возьми ее с собой, я тебе ее дарю».

26 февраля 2018 г.

Топ-топ-топ, дробно и мелко, что-то со звоном бьется, я ору «Стоять!» — иногда это помогает, но не в этот раз. Раздается звук падающего тела, впрочем, на этот раз мягкий, я вылетаю на кухню.

Папа лежит головой в цветах.

Это уже было.

Ну, еще раз.

Сажаю его.

— Отдышись, посиди, не надо торопиться.

— Да… вот… я упал…

— Не ударился?

— Да нет.

Папа хоть и бурчит на меня, но слушает все-таки, научил его падать, теперь, как только отец теряет равновесие, он не старается его удержать любой ценой, а просто приседает. Ну а дальше перекатом, это уже не так опасно.

— Я… тут… свет хотел включить…

Смотрел телевизор, ноги затекли, потянулся к выключателю, и вот — голова в цветах.

Я сижу с папой рядом, он крепко держит мою ладонь, другой рукой я глажу его по голове. Он не бурчит и не вырывается. В общем, несколько минут после его падений самые главные в наших отношениях. Я чувствую, что нужен ему, он благодарен мне, что я рядом.

Вот так между людьми — с кем бы ни было, с мамой, с ребенком, с любимой.

Самое главное — это не походы с друзьями, не взятый в ипотеку дом, не сам секс даже. Все это прекрасно и нужно, и слава богу.

Но важнее эти минуты тихого дыхания и легких прикосновений. Она будет гулять пальцем у тебя по груди. Ты будешь проводить теплой рукой невидимую линию, от мочки ее уха вдоль шеи к тонкой ключице. Это заветная линия красоты, открытая только самому близкому. Или самой трепетной нежности — от уголка ее века к губам.

Вы будете молчать, пить друг друга, и дыхание будет летать от одного к другому по невидимой теплой нити — ты вдох, она выдох…

Без совместных походов можно обойтись. Без ресторанов тем более. Однажды без секса тоже. Но вот без этой близости, без этих невидимых знаков любви, которые вы будете рисовать друг на друге, обойтись нельзя. Этого никто не заберет. Даже время. Даже старость.

Было бы желание…

— Ну что, папа, встаем?

— Ага…

1 марта 2018 г.

Есть удивительные вещи. Вчера ночью я встал попить, но, выйдя на кухню, среди ночи зачем-то собрал все мягкие подушки в доме и обложил ими торчащие углы мебели в комнате и несколько разбросал по полу. Во всем доме углы давно обложены, но кухня тесная, все падает, да вот, думаю, и хрен с ним, пусть лучше посуда падает, чем мой отец. Разбросал подушки, пошатываясь спросонья, что-то во мне успокоилось, и я лег спать опять.

Проснулся от смущенных криков: «Максим, Максим!»

Папа сидел на полу кухни и виновато улыбался. Навернулся и в течение часа не мог встать. Не хотел меня будить, пока не замерз, — я был тронут, но ругался, конечно.

Папа упал мимо подушек — закон подлости действует. Но какой закон заставил меня понатаскать их перед его падением и на кухню? Я ошибся всего на несколько сантиметров. Или папа промазал.

И какой удивительный закон заставляет слабого больного человека час копошиться на полу, лишь бы не будить сильного и здорового?

Все-таки ученые ничего еще не знают об этом мире. А мы, простые люди, догадываемся.

2 марта 2018 г.

Весна придумана для того, чтобы легче было пережить зиму. Чтобы было чего ждать.

Пока есть весна — есть надежда.

На то и март.

3 марта 2018 г.

Папа вчера поставил рекорд: три падения в световой день.

Все началось с того, что мы стали размораживать большой холодильник, папа настаивал, что делать это он будет сам, и кончилось тем, что я ходил за ним следом, пока он таскал баночки и тарелочки во двор, к радости собаки Белки, от которой я тут же выставлял противотанковые ежи в снегу самой разной конструкции.

При любой моей попытке прикоснуться к баночкам и даже тарелочкам папа издавал звук негодования, которым часто переговариваются клоуны в цирке, изображающие детей.

Папа вошел в рабочий транс, настроение его улучшилось, и он даже начал напевать себе под нос, ухватил последнюю большую кастрюлю с рисовым супом и, мелодично бормоча «Кастрюлька-кастрюлька», засеменил с ней к дверям.

Ну и естественно, выйдя во двор, поежился от холода, жидкость в кастрюльке заколыхалась и вывела его из равновесия.

Я выбросил руку вперед, ухватил папу за шиворот, и он так и повис в воздухе, упрямо не выпуская из рук кастрюльки, под углом в сорок пять градусов, как Майкл Джексон с привинченными к сцене ботинками.

И все бы хорошо, но дело в том, что я ухватил папу своей надорванной рукой.

Поэтому вместо того, чтобы подтянуть отца к себе вместе с «кастрюлькой-кастрюлькой», мы с ним медленно и плавно опустились на слегка присыпанный снежком бетон. Я начал стонать, а папа кастрюлю так и не выпустил, как падающий алкаш не выпустит заветную бутылку с водкой. Комичность ситуации пересилила боль во вновь сорванном плече, и я расхохотался, папа даже слегка обиделся.

Второй раз папа упал уже в обед, как всегда рывком встав со стула. Будучи вне моей досягаемости, он с жалобным криком упал головой в угол, но там его подхватил в объятия огромный розовый заяц, которого папин никчемушный сын предусмотрительно притащил за синтепоновое ухо на кухню как раз для этих целей.

Зайцу объявлена благодарность.

В третий раз папа все-таки добился своего, кошка Котася, вместо того чтобы ознаменовывать свою старость в достойном, колониальном, староанглийском стиле, пользуясь общей неразберихой, вызванной мойкой размороженного холодильника, украла скумбрию, обожралась, как дикая повариха Жануария, и в течение пары минут заблевала весь дом. Ничего удивительного, скумбрия была такой величины, что на нее можно было всю Котасю насадить как на вертел, и еще бы рыбий хвост из-под нее торчал. Кошачья русалка бы получилась.

Я с воинственным кличем «Нет! Нет! Нет!» все это кинулся замывать, папе же надо было обязательно проверить качество мытья, в результате он поскользнулся на моющем средстве и рухнул в коридоре на бок, да еще и с фейерверком, потому как, падая, он задел шкаф, и с него слетела стеклянная банка, разорвавшаяся прямо у моих спешащих на помощь к отцу ног.

Папа не ударился, но морально ему досталось, конечно.

Сидел на своих ходунках и смотрел в угол, как наказанный кот.

В общем, папа пока цел, суп сохранен (скумбрию не уберегли), розовый заяц оправдал высокое доверие, а у меня снова сорвано плечо, и я с ума сойду на хрен. А так все хорошо.

4 марта 2018 г.

Ну да, да, я таки заболел. Я уже говорил, это со мной бывает, только когда я нервничаю. Кашель, насморк, голова гудит, кровь по сосудам проходит со скрипом.

Все дела отменены, дом практически встал. Папа молчит, упал, наверное, и лежит где-то, кошка засорилась и больше не течет, собака Белка перешла на автономию, живет себе в будке, и я не знаю, как она там живет.

А я лежу с температурой и могу наконец пожить немного для себя…

5 марта 2018 г.

Интересно, что жир первым делом сгорел с нервных клеток.

Прямо чувствую, как у меня в голове высохшая нервная сетка, колкая и хрупкая, вроде скелетов морской мелочевки, скальцированных вместе.

Я заболел, и дом развалился, папа испортил все мясо, для чего-то решив срезать его с костей и измельчить, ножом выпиливать надоело, так он его со злости пальцами передавил, Котасина еда пропала, надо было отварить мягкие хрящики, но я-то слег, а никому дела нет. Сашка сожрал мой сладкий безлактозный творог с изюмом, а я сам его хотел, мало им с папой пряников и печенья, надо в мою заначку залезть.

Пошатываясь от температуры, открыл коробку, а она практически пустая, и просто руки затряслись от ярости — оставил мне две ложки. Тут я вспомнил, что решил сегодня вовсе не есть, и вообще дым из ушей пустил от бешенства.

Но молча, никому ничего не сказав, ушел к себе, как и хотел, голодный. Заперся. Умру, на запах придут. Предатели. Стервятники. Всю мою жизнь сожрали и не подавились.

6 марта 2018 г.

Человек стареет не сразу. В смысле, не сразу весь. Он делает это по частям.

Мышцы еще упруги, а скелет уже просел, железы еще бодры, а волосы на голове — тогось. Мышление еще гибко и свежо, а вот память, блин…

И в какой-то момент человек имеет все шансы превратиться в достаточно странное существо. Франкенштейн, собранный из частей разного возраста. Потом это пройдет, время все сравняет. Но пока давай от него сбежим.

Дядька, зачем тебе талия, как у черкесского юноши, если бицепсы уже висят? Тетка, зачем тебе такие сиськи, если на душе осень? Уперлась в свои мифические два килограмма, пытаясь скинуть вполне реальные десять лет.

С одеждой и стилем вообще труба: так ты уже старик, а эдак — придурок.

— Бабушка, а почему у тебя такие зубки?

— Это чтобы трахнуть тебя, дитя мое!

Тетенька все толкает силикон себе в рот и не может остановиться, хотя губы уже похожи на двух лысых гусениц. Да я лучше с гусеницами во рту буду ходить, чем выглядеть на свой полтос! — Чудовище нечеловеческое, а разве тебе полтос? — Ура! Мне никто не дает мой возраст! — Ну естественно, не дает, я думал, ты бессмертное.

И все от нутра.

Есть хорошая новость. Зрелая душа пропитывает тело насквозь и как-то гармонизирует все. Дескать, да. Да. Свет, если он внутри, проступает через морщинки, как через трещинки на глиняном горшке. И кто тогда видит трещинки…

Давайте стареть красиво, не по частям. Как цельные светлые люди.

7 марта 2018 г.

Время преобразований. В доме чисто и тихо, собаке Белке можно заходить в дом (ей сразу расхотелось), кошка Котася, наоборот, со всеми своими пожитками переехала на летнюю квартиру, во двор, ибо не фиг портить всем одежду.

Последнее преобразование до глубины души возмутило Сашку, ибо кошка, видите ли, домашнее животное, а я жестокосерден, безжалостен и порчу свою карму.

Меня крайне раздражает, когда мужчина не хочет думать головой даже там, где это необходимо, и идет на поводу своих «чуйств», совершенно ложных в данных обстоятельствах. Такое допустимо только в любви, но никак не в быту.

На улице днем и ночью очень тепло, если не сказать жарко, я сделал Котасе уютный домик во дворе (из которого она не вылезает), а кошка по природе своей лишь условно одомашнена. Ни одна даже самая цивилизованная кошка не променяет свежий воздух, шорох крыльев маленьких птиц и шуршание мышей в траве на тупое нудное хождение в четырех стенах. Обеспечьте животному пищу, воду и место, где можно укрыться, и оно почувствует себя дома где угодно, особенно если оно кастрировано.

Котася привыкла ходить по нужде в одежду, и переучить ее невозможно, особенно учитывая, что она впадает в маразм. Только вот такие «жесткие» условия могут ее переучить — приспичит среди ночи, а негде. Однако не отложишь, не секс, значит, поневоле под кустик побежишь, а кустиков во дворе — выбирай на свой вкус.

Через месяц образуется привычка, и осенью, когда похолодает, Котася сама будет проситься из дома в природный лоток, ибо про походы в одежду просто забудет.

Ну, казалось бы, ясно как день. Но не для Сашки.

Вот от таких жалейкиных и происходит часть самых больших глупостей на земле.

9 марта 2018 г.

Снова нужно в Москву. Друзья организовали мне там выступление в арт-клубе «Шагал».

Буду читать о своей жизни в Германии.

Но главное — снова на неделю надо оставить отца. Хорошо, что у нас есть теперь заботливый верный Сашка. Но все равно. Это же мой папа.

15 марта 2018 г.

Отец, конечно, сильно сдал за последнее время. Когда я начал эту эпопею с возвращением из Германии, в наших отношениях было много света, тепла и легких искорок взаимной любви.

Темнота только подступала, она мелькала иногда, но мы смотрели на нее вдвоем и улыбались все равно, страха не было.

Постепенно тьма становилась сильнее, впитывая в себя отца все больше, будто наступающий огромный, вооруженный до зубов враг, берущий город за городом.

Паники и сейчас нет. Просто голосом Левитана что-то фиксирует в моем мозгу: «Сегодня оставлены следующие населенные пункты…»

Мы будем биться за каждый дом, папа.

Воспоминания о твоей молодости — это единственный оставшийся островок, где ты еще иногда улыбаешься. А значит — ты здесь, со мной.

Сейчас темнота уже вокруг. Но это не страшно, глаза привыкнут, и мы найдем веселые, светлые искры и в ней.

* * *

Ох и денек был. Эти двое агрессивных мещан, папа и Сашка, выели мне остатки мозга и нервной системы.

Папа снова упал. На бок, ударился лицом.

Я сказал, что все, кончилась демократия и его любимый компьютер переезжает в безопасную комнату.

Дело в том, что в зале, где папа заседает сейчас, доски пола не совсем плотно пригнаны и он все время цепляется за них ножками кресла, к тому же зал большой и, теряя равновесие, отцу попросту не за что схватиться. Если кухню я всю заложил подушками и мешками с бельем, в зале это сделать невозможно.

Папе же все доводы пофигу, он привык здесь сидеть за компьютером, и все.

Убьюсь, значит, убьюсь, отмучаешься, типа. Решил на старости лет поиграть в ковбоя.

Я знаю, как старикам тяжело менять привычки. Но в папиной спальне хоть и тесно, непривычно ему, но безопасно. В ней папа не упал ни разу, там просто некуда падать: с одной стороны кровать, с другой — мягкий пуфик длиной во всю стену, а я, перевернув кресла, сделал тем самым отцу поручни, он всегда может за них схватиться, что он и делает, когда теряет равновесие. Он падает по всему дому, только не в своей спальне, этот факт о чем-то говорит, в конце концов?

…И я сегодня с каменным лицом переносил папины причиндалы в спальню под причитания отца, весь в пепле и экскрементах, которые щедро сыпались мне на голову.

И Сашка, блин, придя домой и застав меня за переносом мебели, встал на папину сторону! Он сказал, что это диктат, что так с людьми нельзя, мол, «будет так, и все», и вообще, идея эта фиговая, в спальне действительно неудобно и т. д и т. п.

Папа, уже уставший кричать к этому времени, почувствовал поддержку и открыл второе дыхание, стал кричать так, что стекла в окнах зазвенели.

Я бросил папино тяжеленное кресло на пол, сел на него и сказал Сашке: отвергаешь — предлагай.

Ну и ничего конкретного Сашка не предложил, естественно. С либералами вечно так: критиковать могут, а альтернативы…

Поэтому, упершись в реальность, он несколько сбавил пафос, намекнув только, что я жесток и вообще тиран.

Ну уж это вообще полный бред. Очень конструктивно, что и сказать. Ночь уже, а сна ни в одном глазу. Вывели меня таки. Критиковать каждый может, я и сам вижу все недостатки, и сам не ангел, да, я знаю.

Но есть выход? Нет? Ну вот и заткнитесь.

25 марта 2018 г.

Я уже пятые сутки в Москве. Сашка пишет. Папа вчера упал, не сильно, слава богу. А так все эти дни без меня обошлось без падений. Каждое утро он ждет меня и зудит, что я сегодня вернусь, а есть дома нечего, целый день готовит, а к вечеру начинает переживать, что я не приехал и все теперь пропадет.

Честно говоря, я рад тому, что папа упал (не сильно), а то когда он без меня перестал падать, я уже всерьез стал переживать, что падает он из-за того, что я его раздражаю.

На войне как на войне, там свои радости.

28 марта 2018 г.

Вот я и дома. Все хорошо. Папа с Сашей жили дружно, только один раз поссорились из-за конфет. Теперь у каждого свой кулечек.

А я привез им шикарных конфет от друга Вити Рывкина, диски Баха ему в подарок от режиссера Александра Хвана и свое наконец отдохнувшее, выспавшееся тело.

Будем жить.

29 марта 2018 г.

Полный финиш. Я, уезжая, помимо полного холодильника, оставил папе с Сашкой еще семь тысяч на восемь дней кормовых. Если по ресторанам не ходить, то вполне хватит. Финиш заключается в том, что сдуру я оставил деньги не Сашке, а папе.

Доверил Плюшкину сухой калачик.

Пацаны всю неделю ели одни грошовые сладости, изредка позволяя себе хлеб и огурцы. Полный угол упаковок от разного химического припудренного мусора. В доме мяса ни кусочка. Сначала папа, забывая каждый день дату моего приезда, готовил супы, которые прокисали вместе со всеми сгнившими на третий день запасами (холодильник папа, захватив верховную власть в доме, отключил, ибо не фиг электричество тратить, вот сколько раз в день мы его открываем? А пашет он круглосуточно!). Потом, поняв, что я его бросил навсегда, оставил это глупое занятие и тоже решил пожить немножко для себя.

Сашка отключенный холодильник заметил не сразу, как он не потек — загадка. Выгребя уже теплые, как навоз, запасы в мусорное ведро, пожал плечами и стал таскать с рынка дешевые салаты. Ну, те, что делают из тех веточек и щепочек, что собрали за теми же холодильниками в одну кучу, плюнули сверху и принесли продавать. Сашка йог, ему все пофиг, да и папу переорать он не может, в отличие от меня, гены не те.

В результате эти два бомжа-любителя все восемь дней жевали хлеб, что подешевле, и заедали его конфетами «Му-му». Впрочем, еще была сладкая помадка. И восхитительные розочки из слоеного теста, пахнущие свежим солидолом, которые изнеженный сын никогда не покупает. И еще куча всякой копеечной херни на самом дешевом маргарине.

Оно, конечно, вкусно и экономно — папа с гордостью мне показал оставшиеся две тысячи. Только показал, конечно, типа, он их честно заработал, потому не отдаст. Ну, естественно, конфеты — совершенная еда, пару съел и до вечера сыт.

А теперь папа мне говорит: «Что-то у меня слабость какая-то…»

Надо же, как удивительно! Хорошо, что у него хоть зубов нет.

А Сашке что — он спокоен, он йог.

А я нет. И в этом трагедия папиной жизни.

4 апреля 2018 г.

Папа решил, что мне что-то слишком хорошо живется, и упал на ночь глядя. Да так упал, что расшиб себе подбородок.

Поднял, отмыл, обработал йодом, недостаточно, придется шить.

Вызвал скорую, собираю папины документы.

Будни, обычные будни на войне со старостью. Ничего особенного. До свадьбы заживет.

Только что вернулись из травматологии. Все нормально. Правда, врачи меня опять выпихали из процедурного кабинета.

По дороге обратно мы с папой поссорились (я все-таки забыл часть документов, а папа настоял, чтобы ехать в старых штанах, и опозорил наш род), а так как я в этот момент держал его за шкирку, вдруг представил сцену, как великовозрастный детина, держа за воротник бедного старика, начинает отвешивать ему пенделей, расхохотался так, что чуть папу не уронил.

Пять швов, через неделю снимать.

Вернулись, попили чай с конфетами.

Оскоромившиеся штаны стираются.

Все хорошо.

6 апреля 2018 г.

У папы который день очень плохое настроение. Весна, она, в общем, не всем мать родна, кому-то и не нужна, одна смута в душе. Что тебе новые краски и свежий натянутый холст, если рисовать настроения нет.

Депрессняк как-то все наше семейство накрыл, кроме собаки Белки, у той ежедневная радость — еда. У Котаси тоже, но ей сложнее — Котасе всегда мало.

Нам с Сашкой проще, мы же мужики, хоть и в подкисающем, но соку, нет женщины по весне — есть депрессия, зато нет проблем, есть женщина — депрессии нет, но есть проблемы. А это еще неизвестно, что хуже, так что рано унывать.

Но папу мряка накрыла конкретно. Сидит он, уныло на ногти свои смотрит, сын отругал за то, что за руками не следит. Быть можно старым человеком, но думать о красе ногтей. Папа аккуратно их постриг и теперь ищет под ними обещанную мной радость жизни.

— Пап, что ж грустный такой?

Отец вздыхает.

— Ничего у меня впереди хорошего не будет уже. Даже нового — ничего…

Аргумент. Человеку надо, чтобы впереди что-то светило. Он даже, может, не дойдет до этого светлого, но пока идешь, это еще вопрос. А у папы нет вопросов. Одни факты. Упрямые, как им и положено. Что ж, дело решенное? Там, где нет света, обязательно темнота…

Я налил себе чая и сел возле отца. Думать. Долго думал, даже чай допил. Так и сидели рядом — грустный папа и я с пустой остывшей кружкой. Так себе апрель.

И вдруг меня осенило.

— Слушай, папа, а у тебя впереди может быть хорошее. Очень хорошее и совсем новое!

— Что…

— Например — внуки! Это не так уж мало.

Эта мысль медленно разливалась по папиной голове изнутри и наконец заполнила ее полностью, он хотел уже улыбнуться, но подумал, что, может быть, рано еще.

— Внуки… а где их взять?

— Ну, поищу.

Отец хохотнул, впервые за много времени. Оглянулся, будто просыпаясь.

— А давай чаю еще?

— А давай.

Мы пили чай, и каждый молчал о своем. Я молчун, а отец интроверт. Но воздух вокруг стал светлее, чище как-то. Я, прополоскав кружку под струей воды, забил последний гвоздь в гроб отцовской тоски.

— И мальчика я назову Витей!

Отец пошел спать. Это правильно. День — это как маленькая жизнь, и потому засыпать нужно счастливым. Особенно весной.

7 апреля 2018 г.

Конечно, этого лучше не делать в любое время суток. Но очень жестоко ссориться с человеком рано утром и на ночь глядя.

Спросонья мы как дети — счастливые, когда выспались, и когда не выспались, все равно дети, душа открыта, любая соринка — бревно, любой толчок — удар. Поссоришься с человеком утром, даже если помиришься в тот же час, весь день может пойти насмарку.

А вечером, после долгого дня, накатывает потихоньку заторможенность и утомление, будто возраст вступает в свои права. Старики ведь тоже уходят в ночь, однажды засыпая настолько крепко и полно, что сердце перестает биться…

Давайте не жалить друг друга. Особенно с утра и на ночь глядя. Пока я еще ребенок. Когда я уже старик.

8 апреля 2018 г.

Праздновали с Сашкой Пасху у моего друга, главного художника Крымского академического театра Златы Цирценс, в ее загородном доме. Наелись яиц, куличей, грибов и шашлыков.

Правда, я торопился домой в конце. Папа поклялся дождаться нас и не бродить по дому, но я ему не очень верю.

Златина дочка Яся, восемнадцатилетняя красавица, к сожалению, сугубо творческий человек, должна была вывести нас к дороге, куда я хотел вызвать такси, а сама с подружкой ушла далеко вперед и в результате увела нас совсем в другую сторону.

Когда я понял, что мы идем куда-то уже очень долго, — мы даже быка встретили на этой неизвестной дороге, — то нагнал и спросил: «А мы куда идем?» На что Яся, улыбаясь, сказала: «А я знаю?»

Долго объяснял в телефон таксисту, куда нужно ехать.

Дома нас встретил крайне заброшенный, но целый младенец.

Злата передала папе три куска пирога с ягодами.

Славный день. Только быка надо было все-таки подразнить… Всё пессимист Сашка: «Ты ведь, сволочь, в мою сторону побежишь, а я в красной куртке!»

Так и не случилось в жизни от быка убегать.

10 апреля 2018 г.

Гулял с собакой Белкой. Солнышко, весна, и день-то какой хороший. Но поймали нас на большой дороге совсем не весенние верующие бабки. С такими выражениями на лицах, будто они не Христа за пазухой носят, а невидимые топоры в крепких кулаках.

Бабки перегородили нам путь.

— Вы знаете о Библии?

— Знаю.

— Библию надо изучать!

— Я за!

Бабки, приготовившиеся к бою за мою душу, попрятали топоры и задумались. Однако повоевать все-таки хотелось.

— Скоро будет битва Бога со всем злом!

Смотрю на Белку, та нажралась в соседнем дворе рыбьей чешуи, и у нее уже рай на земле.

— Что, Белка, будешь участвовать в битве со злом?

— Да я вообще за любой кипеж!

Бабки посмотрели на нас испуганно и отошли. А я думал, собачку говорящую посмотреть подходили.

12 апреля 2018 г.

Сегодня снимали швы с папиного подбородка. Легче их было б самому пальцами повытягивать, чем столько бегать по кабинетам, принесите то, печать там…

Я плохо спал эту ночь, болело сорванное плечо, и отец, полностью одевшись уже в семь утра, сидел в шляпе, куртке и с палкой в руках тихонько до одиннадцати, храня мой сон.

После посещения клиники вытащил бурчащего папу пройтись по солнышку.

Сперва я отобрал у него шляпу. Потом снял куртку. Отец хотел взорваться от негодования, но потом вдруг почувствовал, что без всего этого чудо как хорошо.

Деревья зеленые уже, ветерок тихий, ласковый. Папина голова похожа на птичье гнездо, свитое из тонких светлых ниточек, почти прозрачных, колышущихся на солнце.

Сели на скамейку и стали смотреть на женские ноги, проходящие мимо. Наметились две фаворитки, у нас с папой разные вкусы. Немного поспорили на эту тему.

Потом папа ел блины в кафе и почти не ворчал на мое расточительство.

А возвращаясь, я увидел, как во дворе смеющийся Сашка лупит пустым надутым пакетом по голове весело гавкающую и скачущую собаку Белку. И подумал о том, как мало надо для счастья людям и зверькам. Особенно весной.

15 апреля 2018 г.

Чем я занимался в магазине, что вызвали охрану?

Ну чем я могу заниматься? Прикладывал себе к голове губки, тампаксы и упаковки салфеток и с размаху бил себя кулаком в лоб.

Нет, покажите мне закон, где это запрещено? Я что, оскорбляю чувства верующих?

— Что вы здесь делаете?

— Проверяю товар на качество.

— Вам лучше покинуть территорию нашего магазина. Давай-давай, псих, на выход…

— Слушай, у тебя отец есть?

— Ты пьяный? Тебе какое дело?

— Понимаешь, у меня папа…

Отец наотрез отказывается носить велосипедный шлем. После очередного падения я сказал, что все, шлюс мит люстиг, «конец веселью» (папа хотя и сдавал кандидатский минимум на немецком, не понял ни фига): будешь ходить в каске. Папа устроил очередной Майдан, он еще верит, что я Янукович и смоюсь.

Но я не бандит, а благородный пират, и бой шел двое суток. Результатом его было то, что отец согласился ходить все время в берете, хотя сказал, что чувствует себя идиотом.

— Папа, не идиотом, а гордым кавказцем!

— Да пошел ты!

— У горцев шапка слетает только вместе с головой, там только безусые пацаны с непокрытой головой ходят.

Я понял, откуда пошла эта традиция. На Кавказе любят своих стариков. А там — горы, камни… Разбил чей-то отец голову, и ввели такой обычай: мол, если ты мужик, носи все время мягкую каракулевую шапку. А чтоб старики не смущались, сыновья их начали носить тоже.

Папа ходит в берете. Похож не то на безумного художника, не то на спившегося десантника. Бархатный толстый берет лучше, чем ничего. Но толку с него при фронтальном падении немного. И я решил наклеить на него пассирующий удар материал. Осталось выбрать.

И целый час мы с охранником били друг друга по головам, пробуя разные материалы на прочность.

Подошла администратор и, узнав, для чего этот идиотизм, стала нам помогать. В Крыму чудесные люди живут.

— А попробуйте эти памперсы!

— Фигня, оглушает.

Вы не поверите, что победило. Не женские прокладки «Бархатная роза» и не «губка крупнопористая».

Палочки для ушей! Лучше всего пассируют удар ватные палочки на гибких пластиковых стержнях. Уложенные в пачке в десять рядов, они прекрасно противостоят удару. Вообще ничего не чувствуешь. Проблема, однако, в том, что целлофановая пачка палочек на бархатный берет не клеится. Придется шить.

Ну, на войне как на войне. Будем шить! Как там? «Вы полагаете, все это будет носиться? — Я полагаю, что все это следует шить!»

16 апреля 2018 г.

Сегодня, возвращаясь из магазина, я видел веселую Жужу, которая легко и беззаботно трахалась с каким-то рыжим дворовым кобельком.

Я помахал ей рукой, рассмеявшись: «Что, Жужа, жизнь, похоже, налаживается?»

Пусть некрасивая, старая и бездомная. Не плачь, немного веры в себя — и даже тебя трахнут.

20 апреля 2018 г.

Сегодня папа, этот коварный Киса Воробьянинов, запретил мне о нем писать.

Не потому, что ему не нравится это как факт. Просто надо было мне досадить, а так как ни на какие его провокации, по крайней мере внешне, я теперь не поддаюсь, он укусил меня за самое мягкое, то есть за самого себя как персонажа моих памфлетов и юмористических куплетов. Поскольку практически вся моя жизнь теперь крутится вокруг него, писать мне стало просто не о чем.

Третий день вытягиваю из него позволение.

Папа разрешит, конечно, но это сладкое время власти ему нравится потянуть.

Мой капризный король.

21 апреля 2018 г.

Так. Это более чем серьезно. Буду краток. Вернулся из клиники. Справок никто не дает. Но сказали, что, если бы случилось страшное, позвонили бы и в три ночи.

Началась было паранойя, правильно ли я дал свой номер телефона и правильно ли записали, но быстро ее задушил. Не время ссать. После.

Пусть будет только жив. Из остального я отца вытащу.

* * *

Есть странные связи, необъяснимые с точки зрения науки.

Отец пообедал и, как всегда, лег вздремнуть. День как день, ничего необычного.

Но я, проходя мимо его комнаты, что-то почувствовал. Необъяснимое. Зашел. Спит и спит, даже слегка похрапывает во сне.

Но волнение не прошло и заставило меня его начать будить.

А он не просыпается. Зову, трясу его за плечо, а папа не просыпается все равно. Открыл ему глаза сам. А отца в этих глазах нет.

Вызвал скорую. Обширный инсульт.

Что вот меня толкнуло… Странное предчувствие. Через какие поля, нейроны передалось мне, что отцу нужна помощь? Я не знаю. Но передалось. Это факт.

Так же чувствую сейчас, что отец жив. Ему страшно. Но жив.

Надо поспать. Спасибо той силе, что позвала меня к отцу.

* * *

Я снова из больницы. Операция прошла хорошо. Обширное кровоизлияние в правое полушарие. Погрозил хирургу коньяком. Отец проявляет активность. Так, мелкие неприятности. А я наконец ложусь спать.

22 апреля 2018 г.

Нервно очень. Где-то далеко, на другом конце города, лежит под системой отец, придет в сознание, а меня нет.

И где он, что он? Во рту трубки торчат, не спросишь. Даже если будет ночью у кого спросить.

Собрался поесть наконец, надо потому что. Соленой рыбы пожевать разве что. Взял бутыль кваса и рыбьих мумий. Наорал в очереди на группу парней и девчат, долго копались у кассы. То им одно, то им другое, хи-хи да ха-ха. А у меня продукты на ленте испортятся — квас прокиснет и соленая рыба уплывет. И отец в больнице, один.

Ребята извинились. Я извинился.

Надо быть добрым, блин. Даже к хамам трамвайным. Даже к тем, что у кассы. Вдруг у них что-то случилось.

* * *

У папы положительная динамика, руки-ноги шевелятся. Слышит, пожал мне руку. Держат на искусственном сне.

Слава богу!

Счастье переливается в воздухе, как золотистая пелена. Шел по весеннему городу, и казалось, что было бы одно кольцо в синем небе и второе на земле, притянул бы одно к другому.

23 апреля 2018 г.

Если бы люди не обманывали сами себя, отворачиваясь и стараясь, увидев и прикоснувшись, скорее забыть об уродующих, отвратительных болезнях и нечистой, немощной старости, они бы давно перестали воевать друг с другом, доказывая, кто выше, у кого длиннее и кто тут самый крутой.

Один конец у всех.

Сегодня, протерев дырочку в психике медсестер и таки прорвавшись к отцу в неположенное время, я ощутил это совершенно ясно.

Клиника хорошая, современная, очень чистая. Но на войне как на войне, а она идет, недуги и возраст уничтожают нас всех, поодиночке.

В больницах раненые собираются вместе и дают бой, главврач — генерал, хирург — сапер, окулист — снайпер…

Сапер ошибается один раз.

Я смотрел на бабку, настоящую бабку в платочке, которую в клинику только что привезли ее дети, ступни которой, изъеденные болезнью, были похожи на два мотка черных тряпок, пропитанных соляркой. Бабка была в забытьи, и с нее что-то текло, темное, едко пахнущее, и чувствовалось, что течет уже долго и теперь будет течь всегда.

Она когда-то любила. И ее любили. Более того, вот эти бедра, похожие сейчас на забытые в сыром сарае, покрытые опарышами бараньи кости, были вожделенны, она заботилась об их форме, и они не раз подрагивали от наслаждения.

Прошел мимо молодой еще мужик с перебинтованной головой, формой напоминающей тыкву, по которой ударили обухом топора. Может быть, так оно и было. Мужик-тыква скучающе теребил себе пах. Для него, возможно, и вовсе все кончилось, только начавшись.

В палате лежало несколько очень пожилых людей, все под системами, без сознания, полуобнаженные тела их были похожи на старые стертые обмылки, которые и сегодня часто лежат на рукомойниках дорожных перевалочных станций.

Вокруг стоял чудовищный запах, который не вывести никакими порошками, запах слежавшегося пота, ядов и прочего влажного мусора, который через поры выталкивает из себя ослабленный старостью организм, уже не успевая чинить рушащиеся органы.

Мне давно уже не страшно все это видеть. И более того, я осмеливаюсь внимательно смотреть на все это. И думаю только, заглядывая иногда в телевизор: дураки люди, глупые, жалкие, спесивые дураки. Выискивают блох, старательно копаясь в шерсти друг у друга, а между тем к каждому из них подкрадывается тигр. От него не будет спасения ни для кого. И чем ближе зверь, тем глубже зарываются люди в шерсть соседа.

Страшно. Ведь все равно не убежишь.

Так почему мы не объединимся перед лицом врага общего, чтобы если не победить его, то хотя бы друг друга не грызть?

24 апреля 2018 г.

— Он все равно будет спать.

Будет. И это хорошо. Я езжу к папе не для того, чтобы с ним разговаривать и на него посмотреть. Там все одинаково, и еще долго будет одинаково. Просто вдруг отец проснется и будет меня искать. А меня рядом нет.

Представляете одиночество человека в таком состоянии? Вы заперты в жесткие, тесные путы. Вы не видите, глаза ваши закрыты, не можете изменить позу, в которой лежите уже трое суток. Вы спите и иногда выходите из забытья. Но и там только темнота, тишина и что-то мешающее во рту. Чешется? Не почесать. Неудобно? Не перевернуться и даже не сказать об этом. Болит что-то?

У вас есть сын. А больше, собственно, ничего.

Да, может быть, сегодняшнее пожатие его руки было инстинктивным, случайным. А вдруг — нет.

25 апреля 2018 г.

Состояние отца тяжелое. Началась пневмония. Пока мы ехали на скорой помощи, у него началась инсультная рвота, и как я ни старался, чтобы голова папы лежала на боку, машину сильно трясло, и макароны вместе с накрученными мной котлетами все равно попали ему в легкие.

Лечат антибиотиками. Будем надеяться на лучшее.

Отец не проснулся, когда я приехал. Погладил его по руке.

Жизнь необыкновенно прекрасная и очень трагичная вещь. Как одно с другим сочетается в ней, понять не могу.

26 апреля 2018 г.

Начавшаяся пневмония прогрессирует. Папа на искусственном аппарате дыхания, привязан к кровати, весь в трубках…

Врачи ничего определенного не говорят.

Отец ненадолго пришел в себя. Много разговаривал с ним, он отвечал пожатием руки на да-нет.

Больно тебе? — Нет. Скучно? — Да.

Из уголка глаза папы текли слезы. Я делал вид, что их не вижу.

И мне удалось его рассмешить. Удалось.

Сегодня хороший день.

И моих слез никто не увидит. Саша в отъезде, я сейчас один.

27 апреля 2018 г.

Папе значительно лучше. На меня наорала заведующая. Снова зудел, чтобы выбить себе пропуск в реанимацию, а когда не дали, залез туда без спроса. Я не в обиде, реально чувствовал, что женщина переживает за больных. Она права, все правильно, отец в палате не один. Побольше бы таких врачей. Давно не получал разнос с таким удовольствием.

2 мая 2018 г.

Обе сестры приехали. Убрали дом, поддержали как могли. Разъехались.

Теперь буду варить для папы бульон, носить ему кефир и ждать его возвращения.

Смотрю на людей, и будто какая-то граница между мной и ними. У них один мир, во многом общий, а у меня свой, и там я один.

Мои радости не их радости, их печали тоже не мои.

И только время для всех одно. Бегущее быстро.

5 мая 2018 г.

Вам меня никогда не понять.

Потому что вы не производите то впечатление на людей, что я произвожу.

Сегодня, ожидая, пока санитарка откроет мне дверь в реанимацию, открыл смотровое окошко и устало повесил в него свою морду. Санитарка вышла из ординаторской, глянула в окошко, в котором все это, значит, висит, закричала: «Ой!» — и отпрянула обратно.

Впрочем, ко мне надо только привыкнуть, и все.

Кстати, многих я потом разочаровываю. В следующий раз поставлю в это окошко нежный цветочек в домашнем горшочке.

9 мая 2018 г.

Помню, когда отец оступился первый раз на рынке, недалеко от дома. Тут же продавцы, на которых он ворчал за цены, некультурные парни, вечно орущие и гогочущие, и даже полуголые девки, которые ходят туда-сюда, кинулись к нему, подняли, отряхнули, хотели вызвать скорую, но отец просто оступился, слава богу, без последствий.

Я читал у Паустовского реальную историю о том, как во время немецкой оккупации нашелся спекулянт без чести и совести, который, набрав воз гнилой картошки, ввез ее, дав взятку часовому, на территорию гетто, которое собрали для отправки в концентрационный лагерь. Он хотел обменять там свою картошку на спрятанные драгоценности, мол, не может быть, чтобы евреи что-то не припрятали. Причем продавать картошку он намеревался исключительно матерям с маленькими детьми — те последнее отдадут, ничего не пожалеют.

Но когда он увидел, как мать пытается обменять картофелину на обломок золотых часов, прижимая к груди уже мертвого ребенка, он вытряхнул картошку из мешков и скрыл там детей, провезя их через постовых, мол, ничего не продал, и после спрятал детей среди местных многодетных семей и частью у партизан.

Я думаю иногда, и этот циничный негодяй, ставший ангелом-спасителем, и жители, спрятавшие чужих детей, рискуя своими, и эти невоспитанные парни и голоногие девки жили и живут обычной человеческой жизнью с ее дрязгами, бытом, идиотскими и жестокими поступками, собачатся, ссорятся и хамят друг другу.

Но когда приходит настоящая беда, даже тень ее… Как жаль, что человек становится тем, кем он может быть, только в великом счастье и большой беде. Самый простой, обычный человек становится прекрасен, добр, высок, самоотвержен.

Поэтому, я думаю, День Победы будут помнить и через сто лет. Ведь это победа над великим, абсолютным злом, доставшаяся неимоверными жертвами и страданиями простых людей. И люди, выходящие на улицы, поющие песни в метро и искренне радующиеся этому дню и друг другу, словно говорят: «Мы — такие. По-настоящему — мы такие».

Давайте помнить друг друга и в повседневности. И это будет личная большая Победа для каждого.

12 мая 2018 г.

Воспаление в легких у отца полностью прошло. Я шел из больницы, и упругая радость словно толкала меня под пятки, мне казалось, что просто подлетаю над землей.

Скоро заберу его домой. Нечего в этой клинике делать. И весь этот ужас мы забудем как страшный сон.

Потом я женюсь и подарю ему внука. Витю.

И что бы там ни было — господи, какая жена мне теперь страшна? Меня папа натренировал так, что мне море по колено.

Начнет жена в свои критические дни меня критиковать, а мне покажется, что это милое чириканье.

Орать начнет — я скажу, что-то ты сегодня не в голосе и верхнюю «до» как-то не очень взяла. Ребенок спать не будет давать — ха, пустяки какие, когда я спал-то!

Вот только если изменит, вот это да. Скажу: «А вот папа мой всегда мне был верен».

Пост принял, пост сдал. Но до этого, надеюсь, не дойдет.

По-моему, только единственный орган в моем теле, слава богу, работает, как и двадцать лет назад. Я ему доверяю. Так что с жиру это все.

13 мая 2018 г.

Папа улыбается моим шуткам, взгляд совершенно осмысленный, как и раньше, даже, по-моему, еще лучше. Руки-ноги шевелятся, лежа помаршировал по моей просьбе.

Восемьдесят лет, обширный инсульт после нескольких микро…

«Зачем тебе чудо, если чудом обладаешь и не видишь».

Вижу!

14 мая 2018 г.

У нас соседка — армянка, пожилая женщина, язык не поворачивается назвать ее старушкой, лет семидесяти с небольшим, всегда аккуратно, со вкусом одетая, с хорошей прической.

Сегодня помог ей донести сумки из магазина. Спрашивала про отца. Ну что тут расскажешь. Внимательно слушала, качала головой.

— Ты хороший сын. Приходи к нам, я тебе дам мацони для папы.

— Мацони, а что это такое?

— Ему понравится, оно придаст ему сил.

Я никогда не пробовал мацони. Но мне оно сразу понравилось.

Слово-то какое, ласковое, нежное, — мацони.

Словно в жаркий день смуглая тонкая девушка в тени сада, молча приблизив свое лицо к твоему, протягивает тебе кринку чего-то прохладного, белого, густого. И солнечный свет, проходя сквозь листву, золотит ее щеку, скользит по ее черным волосам, бежит по прохладной коже светлого яблока, свисающего с тугой ветки, и наконец касается самого мацони, делая его чуть розовым. Тишина, запах теплых листьев и легкое журчание кузнечиков в высокой, вошедшей в полную силу траве.

В том саду ходит мой папа, молодой и красивый, касаясь коры яблонь ладонью, и девушка эта протягивает ему кринку с мацони.

Вот она, эта девушка, передо мной. И тишина, и жаркая весна, и тень от гибкого дерева.

Вот что такое мацони. Разве может оно быть другим?

15 мая 2018 г.

Поеду в больницу, отец теперь большую часть времени в сознании, хоть и не разговаривает пока, теперь ему, кроме бульона, и что-то от скуки надо. Голод, он разный бывает.

Договорился с нянечками, что буду ему читать в часы посещения. Больные, соседи папкины, тоже не против, они там неделями от скуки млеют.

Долго перебирал книги на полке. И вдруг усмехнулся, а что думать-то. У отца сын пишет.

20 мая 2018 г.

Хорошо, что я не боюсь крови. Из-под кровавой повязки на меня смотрит сердитый татарский глаз.

— Вовку, вовку свою убери!

— Не обращайте внимания, он только что из операционной.

У папы новый сосед. Молодой парень, а половины головы нет. Вместо нее кровавая марля.

Глажу отца по плечу, его глаза медленно, словно из-под воды, поворачиваются в мою сторону.

— Ну вот, короче, Сашка уехал на заработки, обещал скоро вернуться, дом веду в одиночку, собака Белка сухой корм не ест, видно, зубы уже болят, размачиваю…

Папины соседи внимательно слушают, тут, в реанимации, какие у них развлечения. Даже и не знаешь, что лучше, без сознания здесь быть или часами, сутками напролет смотреть в белый потолок и чувствовать только прикосновения пусть заботливых, но совсем чужих рук.

— Папа, ты что раскрылся, тут дамы.

Дама здесь только одна, коротко остриженная девушка. Она в сознании. Но лежать неподвижно ей еще долго. Внезапно она говорит мне:

— А я музыкант…

— О, это прекрасно, а на чем играете?

— Классическая гитара. Вы знаете Ференца Листа?

— Я его обожаю.

Становлюсь на кончики кроссовок для воздушности и начинаю напевать: «Та-рам, пам, пам-м-м, пам-пам…»

Девушка смеется.

Я достаю из сумки бутылки с крепким бульоном, вез их сегодня, намертво держа за стеклянное горло, в прошлый раз крышка в сумке открылась, и вся моя стряпня оказалась у меня на коленях.

— Вот, папа, это тебе еда. А это кефир…

Отцовская бледная рука, похожая на голого новорожденного инопланетянина, растерянно блуждает в воздухе. Пожимаю ее, но папа слегка отпихивает мою ладонь.

— Хочешь опять пободаться со мной? Мне кажется, ты сейчас немного не в форме.

Папа чуть улыбается. Рука снова описывает параболы в воздухе и наконец касается моей груди. Отец перебирает пальцами.

— Ну вот, видишь, папа, все работает…

Проверяю, не слишком ли туго завязаны узлы у отца на плечах. Его и его соседей привязывают, чтобы в забытьи не повыдергивали провода от машин, к которым они подключены.

— А сейчас я тебе почитаю…

Папа прикрывает глаза. Слышит ли он меня? Слушает его соседка. Слушает присевшая на стул отдохнуть нянечка, что ей еще остается делать. Прооперированный татарин, крепко связанный по рукам и ногам, прикрыв опухший глаз, вроде притих.

Закончив читать свой новый рассказ, вижу, что отец уснул. Девушка улыбается. Татарин смотрит на меня, мне кажется, уже не так сердито.

— Молоко, — вдруг тихо говорит он. — Кругом белое молоко.

Наверное, ему понравилось.

21 мая 2018 г.

То, что я прочел папе в больнице

В Крымском краеведческом музее есть один экспонат. Проходной, можно и не заметить. Но у меня-то глаза все время прищурены, так что его я увидел. Увидел и присел возле него. И долго не отходил.

Это часть черепа скифской девочки, лет десяти-одиннадцати.

Трогательный такой, светлый голыш, как молочный камешек кальция. А на нем — бронзовый обруч с голубыми камешками бирюзы. За тысячи лет обруч стал единым с костью и просто врос в нее. Я сидел и думал, чьи руки надели его на голову девочки последний раз. Конечно, это были родные ей руки. Ведь такая вещь в те времена была достаточно дорога, и оставить ее в захоронении, обычном, в общем, захоронении осевших в Крыму кочевников — это надо было очень любить ушедшего человека. И вдруг я понял, что сама девочка эта тысячи лет назад любила носить это украшение. Иначе его едва ли бы надели ей на голову, провожая в вечный путь.

И внезапно я увидел ее, светловолосую, кружащуюся в васильковом поле с этим тонким обручем на голове, и подружки вокруг подкидывают над ней голубые цветы, просят примерить украшение, а она, смеясь, не дает и прижимает ладошки к ушам…

Мне показалось, в какое-то мгновение я даже услышал ее радостный, детский смех. И увидел теплые, заботливые руки, бережно одевающие этот обруч на поникшую головку: «Будь такой счастливой, моя девочка, всегда…»

Будто сотни лет, проходили минуты, а я все смотрел и смотрел на старую бронзу, на маленькие, до сих пор чуть поблескивающие камешки, так и оставшиеся с этой девочкой до наших времен, понимая, что передо мной самый настоящий памятник любви человеческой.

На дворе снова май месяц. Скоро зацветут васильки.

22 мая 2018 г.

Папа отказывается от еды. Опять ввели зонд. А я такую пламенную речь толкнул над его кроватью вчера…

Снова сварил наваристый бульон. Так как вынужден гнать его через сито, бухаю полную кастрюлю мяса и доливаю немного воды, получается мясной сок.

Почему отец не ест? У меня один ответ — из вредности. Ну, я так себя успокаиваю.

Поэтому, перемешивая ароматное варево, зловещее похихикиваю: «Найдем мы, Сапрыкин, на тебя методы».

Смейся, если грустно. Смейся, если страшно. Если можешь. Я еще могу. И вы сможете, не дай бог.

26 мая 2018 г.

Папа умер сегодня ночью. Внезапно. Только что позвонили. Только вчера его перевели в общую палату, и врачи мне сказали, что опасность миновала. Не в опасности дело было. Кончилось время у моего мальчика.

27 мая 2018 г.

Жизнь очень добра ко мне. Всегда это замечал.

Мне удалось попрощаться с папой. И это было очень хорошее прощание. Мне было бы тяжелей, если бы оно не случилось.

Отец был в сознании, в его глазах я снова узнавал его. Папа был даже будто помолодевший. А может быть, последний год я сам уже реже заглядывал ему в глаза…

Но так как говорить отец не мог, все время рассказывал я: о радостях и о неудачах, о том, что мы его с Сашкой очень ждем, что он выздоравливает и скоро все будет как раньше, даже еще лучше. Что я достану ему коляску, и мы не пойдем, а поедем теперь есть блины в наше кафе.

О том, что я его женю. И что еще недели две — и заберу домой, что здесь делать…

А уходя, я почему-то сделал то, что не делал обычно. В нашей семье не приняты были (так странно говорить «были») тактильные ласки, но я, видя, что отец, утомившись, уже засыпает, обернулся и показал, что я его целую. Губами одними. Мой поцелуй полетел к отцу и так и остался с ним навсегда. Папа ушел легко. Был вечер, и, может, мой невидимый поцелуй — это последнее, что он запомнил.

И пусть мир физический груб и жесток, пусть разрушает и отнимает тела у нас и наших близких. Но тонкий, прекрасный мир — он есть, он сильнее, и торжество физического не навсегда. Я верю, что за физическим какие-то жалкие несколько десятков лет, а у тонкого — вечность.

Папа летит сейчас где-то. И верю, что он счастлив, освободившись от тела, которое уже давно не приносило ему радости. Летит, как мой поцелуй…

И только его любимой пшенной каши там нет. А я ему обещал принести ее завтра.

28 мая 2018 г.

Зашел в комнату отца, в которую он больше никогда не зайдет. Аккуратный Сашка убрал в ней, пока меня не было. А жаль…

Папина любимая кацавейка висит на стуле. Она еще пахнет им — так, как будто на старую добротную мебель уронили каплю молока.

Долго разговаривал с ней. С животными говорить умею, и с вещами научусь. Если папа, невидимый, рядом, он слышал меня. Если нет, то, значит, со своей совестью говорил. Закрыв глаза, погладил кацавейку по мягкому шерстяному плечу. Будто отца. И невольно пальцы мои крепко сжались, будто я все пытался удержать его от падения, даже того, от которого не удержать…

Завтра снова должны приехать сестры. Я теперь старший мужчина в семье.

Значит, где бы ни был, за папу буду.

* * *

В справке зафиксировано примерное время ухода папы. Я не смотрел, не могу, сестра Тоня сказала.

Пять минут четвертого ночи. Я не спал в это время и даже знаю, что делал, пил чай и смотрел в ноутбук. Ничего не кольнуло, ничего не предвещало. Мой третий глаз не спал, моргал себе спокойно.

Из чего я могу сделать вывод, что отец ушел во сне и, возможно, и сам не заметил этого. Коронарная недостаточность — легкая смерть, мгновенная.

В каких мирах был папа, прежде чем ушел… этого я никогда не узнаю. Как и того, что он пытался мне сказать в то время, пока я его навещал, а я только останавливал его: «Не пытайся говорить, тебе нельзя».

Только теперь понял, почему папа время от времени слегка водил рукой в воздухе и отталкивал мою ладонь, когда я думал, что он ищет рукопожатия. Нужно было вложить ему в пальцы карандаш…

Надо прекращать эти мысли. Но те, кто это прочтет, — запомните это, пожалуйста.

* * *

Что мне осталось от папы?

Трость да старая шляпа,

Очки и немного орехов,

Как будто он в гости уехал.

Но трость позабыл и шляпу.

Очки чем-то снова заляпал…

А как же музыка Шнитке?

Письмо однокурснице Лидке?

Поборник незыблемых правил,

А сам написал — не отправил…

Пью чай, не включая света.

У папы — профиль поэта,

И в сумерках тает лицо…

Того, кто не стал мне отцом.

Отец — это тяжкий венец,

Суровый и грозный мудрец.

Он другом мне был и братом,

С улыбкой слегка виноватой.

А помнишь, лет сорок назад

Пластмассовых строим солдат?

Вновь мама в командировке,

Мы с папой вдвоем на циновке

Бумажных расставим коней…

И вот он ушел вслед за ней.

Что мне осталось от папы?

Лишь запах старого шкафа

И диск «Золотой саксофон».

Немного одежды,

Немного надежды,

Что папа — все еще он.

29 мая 2018 г.

…Помню, мама лежала уже не то чтобы при смерти, но было понятно, что сочтено ее время. Не в годах и не в месяцах. Может, в неделях.

Прилетел из Германии я. Сестра Тоня была уже здесь, она приехала ухаживать за матерью сразу, как только она слегла. Обстановка в доме была соответствующей. Измотались мы с сестрой тогда страшно, особенно она. Отец тогда был еще крепок, и в один из этих дней мы отлучились с ним ненадолго, чтобы немного вздохнуть свежего воздуха и выпить по стакану пива. Сестра осталась с матерью. Мама открыла глаза и спросила: «А где мужики?» Тоня сказала, что мы с папой вышли немного пройтись, может быть — по кружке пива выпить.

Мама нахмурилась, сказав: «Паразиты».

Она терпеть не могла алкоголь в доме.

Вскоре пришли мы. У отца весь лоб в крови. Со стакана пива его начало пошатывать (я не знал еще, что это предвестник нынешних его постоянных потерь равновесия), и папа навернулся по дороге домой так, что разбил лоб.

Мы с сестрой забегали по дому в поисках бинтов и перекиси, мама из-под одеяла сердито поглядывала на нас, папа уныло сидел на табуретке, понимая, что вот не соблазнился бы стаканом пива, был бы цел лоб.

И вот через минуту сцена: лежит больная мать, рядом сидит виноватый отец, я бинтую ему голову, тогда еще неумело, вконец уставшая сестра сидит рядом с мамой, пытаясь напоить ее с ложечки.

И тут я, путаясь в бинтах, нечаянно роняю себе под нос:

— Да что это за жизнь такая пошла…

И тут мы с сестрой, видимо от усталости и недосыпа, вдруг начинаем дико хохотать. Ну просто до слез. Папа не утерпел и, весело хрюкнув, тоже покатился от смеха, раскачиваясь на табуретке. Улыбнулась на прощанье и мама…

Так и остался тот жаркий, солнечный день в моей памяти. Светлая веранда, белое одеяло, бинт на папиной голове, вот-вот готовый свалиться от того, что папа, хихикая, мелко трясет раненым лбом, расплескавшаяся ложечка холодной воды в трясущейся от смеха тонкой руке сестры и я сам, стоящий посреди комнаты, запрокинувший хохочущую голову. И смех наш, его раскаты, переливы и всхлипывания заполняли весь наш дом…

Мне кажется, мы хорошо проводили маму, спев ей наш этот разноголосый гимн и показав боли, ужасу и даже самой смерти, что она может забрать у нас самое дорогое и когда-нибудь нас самих, но победить — никогда.

30 мая 2018 г.

Все. Ехал на кладбище в машине один, не впустив туда больше никого. Всю дорогу держал руку на крышке гроба. Теперь если и увидимся с отцом, то только в великом «может быть».

20 августа 2018 г.

В Крыму выпал дождь и даже мелкий град.

Зашел по делам в банк, очередь, духота.

В очереди сидят на скамеечке очень пожилая женщина в пуховом платке и мужчина моих лет. По тому, как они говорят, очевидно, что это ее сын. Мама его уже частью сознания не здесь, все время спрашивает его о чем-то, очень нервна, мужчина устало, раздраженно ей отвечает.

Я дождался, пока они выйдут на улицу, и подошел к мужчине. Он неприветливо глянул на меня.

— Извините, вы не подумайте, я не сектант и не продавец, мне от вас ничего не нужно, но я обязан сказать вам очень важное…

Мужчина нехотя отошел от матери на пару шагов.

— Это ваша мама?

— Да.

— Вы знаете, я недавно похоронил отца, он тоже был не в себе последний год.

Глаза мужчины немного потеплели.

— Вы ведь кричите иногда на нее?

— Ну… да, бывает.

— Я понимаю вас, но, как вам сказать, пусть живет ваша мама сто лет, но однажды, может быть, совсем скоро она уйдет. Это ведь всегда неожиданно, всегда.

Мужчина напрягся, но стал слушать внимательнее.

— Понимаете, когда это случится, вы забудете, почему вы на нее кричали. Совсем-совсем забудете. А каждый день, когда вы на нее накричали, будет как гвоздь в вашей голове.

Мне не хватало слов. И я потыкал себе в лоб не сгибающимся от волнения пальцем.

— Понимаете, у меня сейчас вся голова в этих гвоздях. Их никто не вытащит. Я с этим живу и не хочу, чтобы вы жили так же.

Мужчина немного растеряно пожевал губами.

— Да, конечно, но мама так…

Я наклонился к нему ближе.

— Один раз, всего один лишний раз сдержитесь, не накричите на нее, как бы тяжело ни было. Пожалейте сами себя.

Мужчина слушал, а я просто захлебывался в своих словах, как всегда бывает, когда чувства мчатся в тебе, как ураганный ветер, а язык за ними не поспевает. Я прикоснулся к рукаву влажной от сырости зеленой куртки, и мужчина не отнял руку.

— Сейчас последние дни, когда вы вместе. И если вы, даже заботясь о ее теле, будете при этом разъедать ее душу… Да, она тоже мучает вас, но вы молоды, у вас будет время, чтобы все это забыть, залечить в себе, а у нее этого времени нет. Она так и уйдет обиженной и раздраженной. И вас никто не простит, потому что некому будет уже вас прощать.

Мужчина растерянно посмотрел на меня. По глазам его я понял, что он сам знал об этом. Но знать — это еще не осознавать.

Мы пожали друг другу руки и разошлись. Я увидел, как они отходят от банка по слякотному булыжнику через холодный август, сын и мать.

Сын чуть придерживал маму за руку, чтобы она не упала.

21 августа 2018 г.

Отдал другу все оставшиеся папины пеленки и салфетки. У него недавно сын родился. «Это от нас с папой», — сказал.

Папины ходунки продал через интернет, так же как и купил когда-то.

Теперь чей-то другой упрямый старик с ними ходить не будет.

22 августа 2018 г.

Почему я больше ничего не пишу о кошке Котасе.

Дело в том, что она еще как бы есть, но ее уже нет. Даже собака Белка не реагирует на нее уже никак, впрочем, и она не замечает ее присутствия.

Котася спит на диване возле батареи, спускается с него, чтобы поесть. Рыбы пожевать, больше не берет ничего, я знаю, что это вредно и нельзя, но ей уже можно.

Ей двадцать два года. Это сумасшедшая старость для кошки.

Котася любила спать на мамином животе, ссорилась с папой, видела собаку Белку маленьким щенком, она помнит совсем молодого меня. Она уже почти ничего не видит, очень плохо слышит, совсем ни к кому не ластится, хотя и любит, когда ей гладят голову. Ходит кошка уверенно только знакомыми тропами, да и то часто мимо лотка.

У Котаси уже третий год маразм. По ночам она кричит. Доживает, старушка. В полуслепых глазах — ментальный покой.

Я, как и Сашка, всего лишь ее смиренные сопровождающие на уже коротком пути в страну, из которой не вернулся ни один кот на свете. Если эта страна существует, конечно. Может быть, и нет.

Тогда последняя серия Котасиного сериала пусть закончится в покое, тепле, с ее любимой мойвой и прикосновениями между ушей. Пускай не будет боли, не будет страха. Но пусть последняя серия эта продлится долго. Долго-долго. И после еще немного. А потом в воздухе появятся невидимые губы и задуют свечу.

Пусть будет так.

1 сентября 2018 г.

Снова ездил в Москву. Почти на две недели. Надо начинать новую жизнь, затоскую — конец мне, между двух стран застрял. Я как раз начал подготавливать документы, а тут папа все решил за меня. Хочу остаться в России. Так же, как когда-то, очень давно, хотел уехать в Германию. Я был молод и глуп, все, что надеялся найти там, оказалось здесь, рядом с родителями. Очень я в Германии был нужен. А здесь был нужен всегда. Даже когда папа еще ездил на велосипеде и улыбался куда чаще, чем хмурился.

Приехал из аэропорта вчера ночью, тихо открыл ключом дверь, не разбудив даже старую, теряющую слух собаку Белку, наскоро скинул с себя куртку и джинсы и почти сразу уснул.

Проснулся утром от криков Сашки.

— А Белка не ест, с раннего утра стоит у дверей. Макс, она тебя ждет!

Выхожу невыспавшийся на веранду. В дверях улыбается, кивает собачья морда. Днем овчарке в дом нельзя. На этом настаивает любящий порядок и чистоту Сашка. Это знаю я. Это знает Белка. Поэтому стоит, переминаясь с ноги на ногу, пыхтит.

— Ох-ах, я думала, ты ушел и не вернешься!

— Ошиблась.

— Да!

Собака прижимает уши, делает неуверенный шаг внутрь веранды, ставя лапу на мокрую тряпку. Сашка вымыл сегодня пол в честь моего приезда, прямо с утра.

— Это ты куда собралась?

— Ах-ох, я знаю, этот закон о запрете входа собак в дневное время… Но так хочется об тебя вытереться.

— А нельзя. Да.

Сажусь на табуретку в двух метрах от ее подрагивающего носа. Я сам очень хочу обнять свою собаку, но эти мгновения так нежно щекочущи, что жалко их упустить…

— Ты не понимаешь. Ты ушел. А потом не пришел. А потом опять не пришел. И даже потом.

— Сашка мне писал, что ты вроде не грустила особо и ела хорошо.

— Это жизнь. Наш папа тоже ушел и не пришел до сих пор. Он ведь вернется?

— Нет, Белка, папа ушел навсегда.

— Ну, я еще подожду все-таки. Ведь ты — пришел?

— А я пришел.

— Ну это же прекрасно!

Собака не выдерживает и с визгом врывается на веранду, делая вид, что не слышит Сашкины горестные вопли: «Полы! Чистые полы!» Что ей Сашка, что ей пол, что «нельзя»…

Трется о мои щеки тяжелой жаркой мордой.

— Ты пришел, ты дома, я дома, у нас есть дом, у меня есть ты, а у тебя я…

Обнимаю ее большую, пахнущую летней цветочной пылью, жаркой овчиной, живой, нажористой сыростью ушастую голову. Мы одно с тобой, Белка, мы одно с тобой, Сашка, старый добрый дом моих родителей — мы одно!

Пусть все-все, кого ждут, обязательно возвращаются. Встанут на пороге, над чистым полом, улыбнутся и скажут:

— Здравствуйте, это я.

Пусть не в этом, в любом другом из миров. Все равно он будет лучшим во всей Вселенной.

Мир, в котором все дома.

Content

Максим Викторович Цхай
Про папу
Роман

Часть первая

Часть вторая

Часть третья