Никифор Григора

История ромеев

(1204–1359)

Том первый

Книги I–XI

Никифор Григора и его Римская история

Никифор Григора[1] родился около 1295 г. в Азии в царствование Андроника старшего. Патриарх Филофей представляет его пафлагонцем[2], а сам он[3] называет себя в своем разговоре «О Мудрости» ираклийцем. В самом деле, у него был дядя Иоанн, митрополит Ираклии, т. е. той, которая называется еще понтийскою и находится в пределах Пафлагонии. Под руководством этого-то родственника Григора получил свое первоначальное образование. Он глубоко уважал и любил этого достойнейшего архипастыря и составил его жизнеописание[4]. О родителях же Григоры ничего неизвестно.

Из Ираклии перебравшись в Византию[5], Григора поступил под руководство патриарха Иоанна Гликиса, ученейшего и красноречивейшего человека своего времени. Он так дорожил наставлениями и беседою патриарха, что и днем и ночью старался пользоваться ими[6], а патриарх настолько был доволен слогом своего слушателя, что, изнуренный болезнью, поручил Григоре изложить свою последнюю волю[7]. Впрочем, изложение Григоры не таково, чтобы им можно было всякому довольствоваться и чтобы трудно было в нем заметить значительные недостатки. Оно слишком изысканно, отличается напыщенностью и преувеличениями, частым повторением не только слов, но и мыслей, неупотребительными оборотами, солецизмами.

Как в красноречии Григора имел наставником Иоанна Гликиса, так в астрономии великого логофета Федора Метохита[8]. И этот наставник Григоры был очень доволен своим слушателем, потому что не раз называл его наследником своей учености[9], что выразил с особенною силою и в стихах, написанных Григоре из ссылки. Мало того. Метохит любил его, как родного сына. Возобновив с большими издержками монастырь Хоры, Метохит поместил здесь Григору в особом доме[10], предоставил ему надзор за тамошними, особенно дорогими вещами и, умирая, поручил обитель его попечению[11].

В свою очередь Григора учил детей Метохита, именно — сына и дочь, и объяснял им сочинения древних писателей, превращая, по его выражению, ночь трудных мест в день[12]. Как видно, его уроки не пропали даром. В речи, которую однажды говорила дочь Метохита своему отцу, слишком заметно влияние Григоры, — подражание его речи со всеми ее достоинствами и недостатками[13]. К самому Метохиту он относился с глубоким уважением и имел на него влияние: однажды, когда Метохит глубоко был поражен предвестиями для себя тяжкого бедствия, Григора его утешил и успокоил своею речью[14]. По смерти Метохита он сказал надгробное слово, в котором сквозь высокопарные и напыщенные фразы проглядывает неподдельное чувство[15].

При Андронике старшем, покровительствовавшем людям образованным, византийский дворец был приютом образования и учености[16]. Здесь часто собирались ученые, рассуждали о предметах, стоивших того, и входили между собою в прения. Григора, овладев знаниями Метохита, захотел, как он говорит, более совершенной беседы, — царя и собиравшихся у него ученых. Поэтому на 27 году жизни[17] он представился императору в надежде приобресть его расположение и достигнул короткости в обращении с ним. Принятый очень благосклонно, Григора сказал императору похвальное слово, в котором восхвалял два достоинства его — мудрость и красноречие[18]. Можно было бы осудить Григору за непомерную лесть, слишком резко высказывающуюся в этом слове, как и в другом подобном[19], если бы он в одном месте не высказал замечания, что по правилам риторики в похвальных словах можно говорить все что угодно[20]. С течением времени он приобрел такую любовь императора, что некоторые стали завидовать молодому человеку, не имевшему еще никакого чина и никакой степени священства. Чтобы заградить уста завистникам Григоры, Андроник хотел облечь его саном хартофилакса и даже приготовил для него знаки этого сана, как бы это было делом уже решенным. Но Григора отказался от предложенной чести в благодарственном и похвальном слове царю, где ссылался на свою неопытность и на свою любовь к ученым занятиям в уединении. Андроник хотел было принудить его принять назначение, но раздумал[21]. Под покровительством императора он мог высказывать смело все, что находил справедливым и полезным. Так, однажды в собрании ученых во дворце, поддержанный Андроником, он пространно развил мысль об исправлении юлианского календаря[22]. С ним был вполне согласен и император, но привести эту мысль в дело не посмел, опасаясь церковных смут. Это была самая лучшая пора в жизни Григоры. Впереди ожидало его много огорчений.

В 1328 г. Андроник младший ночью при помощи предателей взял Константинополь[23]. Андроник старший после этого лишен был всякой власти. Дом Федора Метохита был растащен вместе и с фундаментом, а сам он сослан в Дидимотих, откуда возвратился домой уже через два года[24]. Григора, державшийся той же партии, лишен был своего имущества, но, впрочем, не был сослан. Ему определено было меньшее наказание, потому что он жил спокойно, занимаясь ученостью и не вмешиваясь в политику. Этот год принес Григоре и другое горе — смерть дяди его Иоанна, митрополита ираклийского, после Бога, как выражается Григора, его попечителя с самого детства.

До воцарения Андроника младшего у Никифора Григоры было много учеников. С переменою положения дел он отдался весь скорби, так что, бросив занятия учителя и распростившись с своими слушателями, решился наложить на себя постоянное молчание. Быть может, он и остался бы при своей решимости, если бы неожиданные обстоятельства не возвратили его к прежнему образу жизни. Как это случилось, он сам пространно рассказывает в своем разговоре под заглавием «Флорентиец, или о Мудрости»[25]. Сущность рассказа вот в чем. Калабриец Варлаам, прибыв из Италии в Грецию, чтобы точнее изучить философию Аристотеля по греческим источникам, остановился сперва в Этолии. Здесь он принял одежду и обычаи грека и выучился говорить по-гречески. Отсюда перебрался в Фессалонику, которая тогда славилась ученостью, и, оставаясь в ней долгое время, еще более овладел греческим языком. После того он слишком возмечтал о себе и начал презирать других. Но вот явился и в Византию. По прибытии сюда первою его заботою было — приобресть себе как можно более учеников[26]. Между тем в Византии было знаменито имя Федора Метохита, который тогда только что возвратился из ссылки; не менее ходила слава и об учености Григоры. Варлаам начал их унижать и выставлять себя, даже привлек к себе расположение некоторых, с которыми долгое время жил пустыми мечтами. Наконец честолюбивый человек не вынес славы, какою пользовался Григора, и решился по совету некоторых вызвать Григору открыто помериться с ним силами. Григора, подавленный и собственным горем и трудною болезнью дорогого ему человека, Метохита, поначалу отказывался от состязания, но потом по просьбе друзей и по настоянию какого-то важного лица[27] принял вызов. В происшедшем состязании он довел своего противника до того, что тот признался, что вовсе не знаком ни с астрономией, ни с грамматикой, ни с риторикой, ни с искусством поэзии. Кроме того, Григора показал, что Аристотель, которого Варлаам, по его словам, знал в совершенстве, не раз противоречит сам себе. С отступлением Варлаама выступил другой борец с защитою Аристотеля, но и он не имел успеха. Провозглашенный победителем[28], Григора опять вошел в милость при дворе и занял прежнее почетное место. А Варлаам, видя свое унижение, удалился в Фессалонику. Так Григора возвратился к прежнему образу жизни, т. е. к занятиям публичного профессора. К нему сходилось множество слушателей всякого звания, состояния и всех наций, так что родители и дети и целые семейства граждан были глубоко благодарны ему и смотрели на него, как на отца и руководителя ко всему хорошему. Его знали все, и он слыл в народе под именем философа[29], хотя, заметим мимоходом, его толки об оракулах вообще и в частности об оракулах, ходивших в его время, и т. п. не идут к лицу философа. Капперонерий заметил, что в построении фразы он подражал иногда Платону. Как бы то ни было, но к нему ежедневно собирались не только молодые люди, но и кончившие уже свое образование философы, астрономы, риторы и др. пожилые люди[30].

Между тем Андроник старший умер. Григора сохранил к нему неизменную верность и преданность и после того, как тот стал жить частным человеком и был пострижен в монашество; он был постоянным его утешителем, провел с ним последний вечер пред его кончиной. На другой день похорон по желанию дочери царя, сербской королевы, распоряжавшейся похоронами, он сказал надгробное слово[31]. Спустя 30 дней умер и Федор Метохит, незадолго пред тем возвратившийся из ссылки и живший в монастыре Хоры монахом. И над ним Григора сказал надгробное слово, вызвавшее рыдания родственников[32]. По смерти Андроника старшего Григора, как в былые времена, вошел в милость Андроника младшего, приобрел даже на него некоторое влияние и по случаю смерти его матери-императрицы говорил ему утешительную речь[33].

Андроник старший был слишком далек от соединения с римскою Церковью. Поэтому при его жизни никто не осмеливался поднимать вопрос о соединении Церквей. После же смерти его он был возобновлен. В 1333 г. от папы Иоанна XXII явились в Византию послами два латинских епископа для рассуждения о предметах спорных. Патриарх Иоанн Калека, который и сам не отличался даром слова да и о большей части епископов своих знал, как о людях неученых, призвал к себе Никифора Григору, хотя тот был мирянин, как человека ученого и красноречивого, и советовал ему войти в состязание с латинянами. Григора поначалу советовал ограничиться молчанием, но после раздумал и по этому поводу говорил в собрании избранных епископов речь, в которой высказал, что не всякому следует дозволять входить в прения с итальянцами, — что при состязании непременно нужно предполагать себе известную цель, — что следует быть в этом случае судьям, и это преимущество принадлежит грекам, — что спорные вопросы вероучения должны быть решаемы общим голосом предстоятелей Церкви, — что при рассуждении о Боге никак не следует допускать силлогистического метода доказывания, — что из самых свидетельств отеческих следует выбирать лишь особенно ясные, — что состязание в настоящее время ни к чему не поведет, так как еще недавно рассуждали об этих вопросах, и определенного древними отцами навсегда не следует подвергать новому обсуждению и т. д. С словами Григоры согласились ученейшие епископы, а за ними и другие. Таким образом греки уклонились от вызова, сделанного латинянами[34].

Спустя 7 лет после того тот же Варлаам, возвратившись в Фессалонику из Авиньона, где был с тайным поручением от императора к папе[35], поднял большие смуты в греческой Церкви, которые принесли Григоре много огорчений. Варлаам, встретившись с греческими монахами, которые говорили о себе, что они телесными очами видят божественный свет, виденный апостолами на Фаворе, осудил их в ереси мессалиан и омфалопсихов. Их сторону принял знаменитый тогда Григорий Палама, причисленный впоследствии Церковью к лику святых. Под его защитою монахи твердо отстаивали свои слова, что свет, который облистал учеников Христовых на Фаворе, есть и несотворенный и в то же время видимый для глаза. В свою очередь Варлаам настаивал, что они своим мнением вводят двубожие — διθεἴαν. Император Андроник для прекращения распри решил созвать Собор, — и вот в 1341 г. в июне месяце собрались в софийском храме ученейшие из византийцев[36]. Григора, несмотря на множество приглашений, не мог явиться на Собор по причине сильнейшей головной боли, о чем император, говоривший на Соборе речь, замечает сам Григора, очень жалел[37]. На третий или на четвертый день после Собора император, почувствовав себя очень дурно, посылал спросить Григору, благоприятствует ли его выздоровлению положение звезд или нет, но, не дождавшись ответа, впал в летаргию и умер 15 июня 1341 г. На третий день Григора, едва оправившийся от болезни, явился во дворец и по совету патриарха и вельмож сказал в честь почившего императора речь[38].

После этого византийцы занялись междоусобной войной, а Церковь продолжала терпеть от смут, поднятых Варлаамом. По удалении его в Италию[39] принял на себя защищение его дела некто Григорий Акиндин[40], и, хотя сразу почти по смерти Андроника младшего был осужден тем же соборным определением, каким и Варлаам, тем не менее продолжал обвинять Паламу. Григора, которого мирные советы не встречали себе сочувствия, удалился от придворного шума, стал жить уединенно и долго удерживался от всяких споров.

Между тем прибыл в Константинополь из Галлии один астролог и предсказал во дворце счастливый исход войны[41]. Григора, приглашенный императрицей во дворец и спрошенный о том, что он думает об этом предсказании, отвечал, что оно не имеет никакого основания. Императрица, расположенная к своему земляку, осталась очень недовольна ответом Григоры и решилась ему отомстить; впрочем, тогда и виду не показала, что она недовольна. Григора же, возвратившись домой, опять предался уединению.

Между тем в 1345 г. п. Иоанн составил Собор, осудил Паламу, а прежнее свое определение против Варлаама и Акиндина отменил. Но Акиндин недолго торжествовал. В 1346 г. Палама вошел по-прежнему в милость государыни и, сколько по ее настоянию, столько же и по собственной ревности, постоянно писал сильные сочинения против патриарха и акиндиниан. Тогда Акиндин начал просить Григору, чтобы он принялся за опровержение Паламы. Неизвестно, имела ли действие его просьба, но то верно, что Григора принялся писать против Паламы по следующему, очень сильному для него побуждению. Императрица Анна, примирившись с Паламою, позвала к себе Григору в тех видах, что если он согласится с нею в отношении к Паламе, то она забудет старый гнев, если же нет, объявит Григоре открытую вражду[42]. Григора остался верен себе, и разгневанная императрица потребовала от него, чтобы он тотчас письменно изложил свое мнение. С сих-то пор Григора принялся и говорить и писать против Паламы и согласных с ним, за что, быть может, был бы и сослан, если бы не взял Византии Кантакузин. Пред тем императрица Анна, собрав во дворец епископов, державших сторону Паламы, лишила Иоанна Калеку патриаршества. Но с наступлением ночи Константинополь был взят Кантакузином[43].

Кантакузин гораздо прежде, чем достиг верховной власти, был в самых коротких отношениях к Григоре. Он любил людей ученых и часто обращался с ними[44]. Взошедши на престол[45], он сохранил прежние же отношения к Григоре, но, приняв сторону Паламы, обманул надежды его противника. Этот, заботясь о спасении друга, — так Григора говорит об императоре, — употребил все старание, чтобы привлечь его на свою сторону. Мало того. Узнав, что его противники и тайно и явно подстрекают Кантакузина, чтобы тот отправил его в ссылку, он решился открыто обличить его, чтобы или подействовать на него стыдом, или же самому расстаться с Византией. Но тот, верный себе, не оскорблялся словами человека разгневанного и рассуждал с ним спокойно, как равный с равным, так что многие дивились больше снисходительности императора, чем смелости Григоры. Не видя успеха здесь, Григора пошел другой дорогой. По отъезде Кантакузина в Дидимотих Григора явился к его супруге Ирине, которая горевала, недавно лишившись сына. Это несчастье он отнес к заблуждению Кантакузина и успел в том убедить императрицу. Ее покровительством он естественно усиливал свою партию. Услыхав об этом, сторонники Паламы и особенно п. Исидор являются к Ирине и стараются убедить ее, чтобы она удержалась от всякого сношения с Григорой. Встретив себе отпор, они дали знать Кантакузину в Дидимотих. Тот, испугавшись бунта, прилетел в Византию и успокоил ссорившихся, т. е. Исидора п. и Григору. После многих речей с той и другой стороны Григора однако же добился того, чтобы правила Исидора или Имнодии были преданы огню и чтобы была дана свобода слова тем, у которых была отнята. На этих условиях был заключен мир, который и отпраздновали роскошным пиром. Но мир был непродолжителен. Палама, которого не было на этом собрании, приглашенный потом из Дидимотиха, снова поднял дело. У императора опять составилось состязание, только без всякого успеха[46].

Спустя года два, под конец 1349 г., константинопольский патриарх Исидор умер. Кантакузин с своею супругою употребил все усилия, чтобы привлечь на свою сторону Григору, предлагали ему даже патриаршество. Но этим подали ему только повод увещевать их — переменить образ мыслей, предложенную же честь он отверг. Поэтому патриаршеский престол занял монах Афонской горы Каллист, человек неученый, ненавидевший акиндиниан. Наконец в 1351 г. Кантакузин, чтобы заставить акиндиниан молчать, положил созвать Собор[47], впрочем, не вселенский, как часто и незадолго пред тем обещал. Григора, услыхав об этом, явился к нему частным образом и всеми силами настаивал, чтобы он не предоставлял суда небольшому числу епископов, между которых была большая часть неученых. Но его длинная и суровая речь только еще более охладила к нему Кантакузина[48]. Видя опасность для Веры, Григора положил защищать ее и, чтобы самою внешностью более походить на защитника веры, принял монашество. Это сделано было без всякой церемонии при посредстве одного иеромонаха; принимая из его рук монашеское облачение, Григора обещал с тех пор навсегда отказаться от жизни придворной[49].

В назначенный день во дворец собрались все епископы, державшие сторону Паламы[50]. Туда же с своими сообщниками и учениками отправился и Григора. В числе державших его сторону особенно выдавались три архиерея: митрополиты ефесский и ганский, епископ тирский, в то же время и представитель антиохийского патриарха, и еще два умных человека — Дексий и Афанасий. Часу во 2-м дня Григора явился во дворец, но не был допущен ликторами во внутренние покои и принужден был остаться на дворе, пока обедали у императора державшие сторону Паламы. Когда же после обеда, отправившись в триклиний Алексея[51], те обсудили, что следовало делать, были впущены и акиндиниане. Все заседания, бывшие четыре раза в течение 15 дней, кончились вот чем[52]. Учение Паламы было утверждено. Варлааму и Акиндину провозглашена страшная анафема. У митрополитов ефесского и ганского силою отняты знаки их сана, исключая впрочем епископа тирского, который не присутствовал на последнем заседании. Ученики Григоры или были взяты под стражу, или же вынуждены отказаться от всякого общения с своим учителем. Григору впрочем пощадили; ему и некоторым другим дозволили отправиться домой. Соборное определение было обнародовано не вдруг, но спустя два месяца. Его подписали императоры — Иоанн Кантакузин и его зять Иоанн Палеолог, затем Каллист п. и другие епископы. Спустя немного Кантакузин во всем царском облачении вошел в алтарь и собственными руками возложил это определение на престол при одобрительных возгласах последователей Паламы и при их предсказаниях, что за эту заслугу Кантакузина Бог расширит пределы римской империи. Григора, как только услыхал об этом, сказал: «Когда увидите мерзость запустения на месте святом, тогда знайте, что приблизилось разрушение римской империи»[53]. За это и за другие вины на Григору, как и на других, было наложено молчание. Из них одни повиновались, другие, более смелые, заключены были в своих домах, чтобы ни с кем не могли говорить.

Но Никифор Григора и тогда не удержал ни своего языка, ни своего пера и в письмах к своим трапезундским и кипрским друзьям[54] обвинял византийскую Церковь в неправославии и увещевал их воздерживаться от нового учения. Он не затруднялся обвинять и государей. Вследствие этого он, заключенный в стенах своего дома в обители Хоры, поручен был строгому присмотру монахов. Монахи со всею точностью выполняли приказание держать его под стражей, забыв о благодеяниях этого старинного своего гостя и как бы второго ктитора обители после Федора Метохита. На это со всею горечью жалуется Григора в 2-й главе 22-й книги своей Истории. Между тем твердость Григоры подвергалась разного рода испытаниям. К нему обращались то с просьбами, то с угрозами. У него перебывали и сенаторы, и епископы, и сам патриарх, чтобы склонить его подписать новые определения, из которых, по их словам, были исключены двусмысленные и спорные выражения, но — безуспешно.

Наконец к нему был послан его старинный друг, знаменитый Кавасила, который, уступая Григоре в учености, превосходил его силою своего ума[55]. В товарищи ему был дан один из первых советников патриарха. Они подняли те же вопросы, но следствием длинного разговора их[56] с Григорой было то же, что было следствием и прежних рассуждений. Они удалились ни с чем, пригрозив Григоре, что его Слова на праздники Святых будут преданы огню, а сам он после смерти будет брошен за городскими стенами без погребения. С этого времени заточение Григоры в его собственном доме стало еще суровее.

Но бдительность стражи сумела обмануть любовь одного старинного верного друга Григоры, если только не выдумано им то, что он говорит об Агафангеле, сыне Каллистрата. Именно, в конце 1351 г. 8 декабря во время всенощного бдения на зачатие Пр. Богородицы, когда в храме монастыря Хоры собралось великое множество народа, сюда вместе с другими проник и Агафангел, бывший когда-то учеником Григоры. Около второй стражи ночи он был впущен Григорой в спальню чрез окно. С трудом узнанный, потому что целых десять лет не видал отечества, он передал Григоре вкоротке сперва то, что видел и слышал в отсутствие из отечества, а потом и то, что узнал по возвращении на родину и что в то же время касалось самого Григоры. Затем еще до рассвета удалился. Чрез пять месяцев после того, под конец весны[57], он явился опять и рассказал Григоре, что случилось в прошлом году дома и на войне. Таким образом, посещая от времени до времени Григору, он передал ему все, что ему интересно было знать. Из этих рассказов Агафангела Григора составил 5 книг Истории, изложенной в виде непрерывающегося разговора с тою целью, чтобы словами другого удобнее было и изобличать врагов, и себя при случае похвалить.

С того времени, как известное соборное определение было обнародовано, и до того дня, когда Иоанн Палеолог, вошедши неожиданно в Византию, получил верховную власть, Григора, заключенный в своем доме, как в темнице, много вытерпел. Он сам жалуется, что был доведен до такой крайности, что, так как зима была слишком сурова, он не мог иначе согревать стакана воды, как выставляя его на окно под солнечные лучи[58]. Он упоминает также, что, будучи вынужден ходить за водой к колодцу, однажды споткнулся ночью ногой о камень и потом, сделавшись болен, должен был пить грязную и гнилую воду, пока благодаря Агафангелу не достал другой[59]. К нему не смел ходить и священник, поэтому он приобщался заранее запасенными Дарами. Таким образом он был лишен не только телесного, но и душевного утешения. Он говорит также, что у него отняты были и книги Св. Писания, — что от двора у него были нарочитые с тем, чтобы склонить его отказаться от своих убеждений, если же не согласится, предложить ему на выбор — или все невыгоды темничного заключения и, так сказать, медленной смерти, или же скорую насильственную смерть[60].

При таких затруднениях Григора однако ж успел написать в это время 10 книг Византийской Истории. Он писал их с такою поспешностью, что употребил на то не более дней сорока[61]. Это — 18 книга и 9 следующих; в них, кроме других вещей, содержатся акты собора Паламы и рассуждение с Кавасилой. Далее в них особенного внимания заслуживает завещание Григоры, состоящее из трех глав[62]. В первой Григора завещает со всею осторожностью сделать как можно больше списков с этих 10 книг и разослать их во все места к его друзьям. Во второй излагает веру, одобряет церковные постановления о Варлааме и Акиндине и признает в Евхаристии истинное тело и истинную кровь Господа. В третьей запрещает предавать погребению свое тело, что ему было уже обещано его противниками. Между прочим замечает, что все это писал урывками, тайком, на какой попало бумаге, не имея возможности исправлять или обрабатывать написанное, так как нужно было каждую минуту бояться, что заметят его работу. Поэтому неудивительно, если упомянутые 10 книг и менее других обработаны и много обнаруживают в Григоре едкой горечи и раздражительности. То же впрочем следует сказать и об остальных книгах, прибавленных после. Совсем не таковы 17 предыдущих книг; как видно, они составлены до вышеупомянутого Собора, когда Григора пользовался свободой и имел полную возможность их исправлять.

В 1354 г. в начале весны сын Кантакузина Матфей был патриархом Филофеем коронован в влахернском храме и торжественно принят отцом в соучастники правления. Спустя немного дней по поручению отца он явился к Григоре, чтобы снова попытаться уговорить его. Он обещал ему награды и по-прежнему доступ во дворец. Не могши склонить его к тому, чтобы он оставил свои догматические мнения, Матфей старался убедить его по крайней мере в том, что причина общественных бедствий — не в императоре Кантакузине, а в определениях Промысла и судьбы. Григора напротив представлял ему сильнейшие доказательства на то, что все, что ни делают люди, делают не по предопределению Промысла или принуждению со стороны судьбы, а по собственной воле, и потому напрасно Кантакузин хочет убедить себя, что он грешил не свободно, а вынужденный судьбой. Видя непреклонность Григоры, Матфей удалился недовольный, а заключение Григоры стало еще суровее, так что, когда от сильнейшего землетрясения колебались стены его дома, он и тогда не посмел выйти за двери[63].

В конце того же года[64] Византиею овладел Иоанн Палеолог. Григора, получив при этом свободу и избавившись от стражи, явился во дворец и, нисколько не стесняясь, распространился пред государем, не очень благосклонным к Паламе и его защитникам[65], о их мнимом неправомыслии; увещевал государя вступиться за Веру и выразил свою готовность заняться опровержением того, что было определено Кантакузином и Паламою. Но Иоасаф (монашеское имя Кантакузина), узнав об этом, немедленно постарался выкупить Паламу, находившегося в плену у турков, чтобы он сам лично мог защищать свое дело; между тем внушил своей дочери Елене, супруге Иоанна Палеолога, чтобы и она своим влиянием позаботилась уничтожить усилия Григоры.

В следующем году прибыл послом в Византию один латинский епископ, пользовавшийся расположением Палеолога. О его имени Григора молчит, но хвалит его за ученость как знатока св. Писания, получившего в латинских школах основательное богословское образование. Это, по всей вероятности, смирнский архиепископ Павел[66], который в исходе 1355 г. условился с Иоанном Палеологом касательно подчинения последнего апостольскому престолу. Согласно с его желанием послушать прения Паламы с Григорою[67], последний чрез великого логофета приглашен был во дворец и пришел, не зная, зачем позван, потому что императрица Елена, благоприятствуя друзьям своего отца, запретила предупредить Григору о предположенном состязании. Григора уже в самом дворце узнал, что здесь — Палама. При этом известии он оторопел и едва было не вернулся назад, но сразу же ободрился и пошел вперед. У Палеолога находилась тогда и теща его, императрица Ирина, присутствовали также первые вельможи. Григора, приветствовав императора, сел. Когда Палама предложил вопрос о божественном существе и божественных действиях, Григора отвечал ему, что в Боге нет различия, и свой ответ постарался утвердить многими доказательствами. Все, что в этот раз было сказано Паламой и Григорой, последний обстоятельно изложил в двух разговорах, составивших 30 и 31-ю книгу его Римской Истории. Но против его рассуждения с Паламой в скором времени появилось немало опровержений под влиянием Кантакузина[68].

Видя, что эти опровержения не действуют на Григору, Кантакузин решился еще раз попытать его; он пригласил Григору чрез своих друзей к себе на дом[69]. Григора в надежде на возобновление дружбы и на то, что Кантакузин переменит свой образ мыслей, не отказался и рано утром явился к нему. Сперва разговор шел веселый и дружелюбный, как между старыми друзьями. Потом, когда при имени Паламы Кантакузин и согласные с ним монахи стали хвалить Паламу и выражать к нему свое удивление, Григора так разгорячился, что, оставив приятельский тон речи, тотчас обратился к упрекам и брани. Оттого взаимное нерасположение Григоры и Кантакузина только усилилось. Об этом последнем рассуждении Григора написал четыре разговора, составивших столько же книг его Истории (32–35). Все они содержания догматического, исключая первый, которого начало — историческое.

Вероятно, около этого времени Иоасаф Кантакузин, просматривая книги Византийской Истории, которых автором слыл Григора, заметил в них как многое другое[70], так особенно следующие слова: «При жизни императора Андроника он (т. е. Кантакузин) обращался к предвещателям из монахов горы Афона и спрашивал у них, получит ли он верховную власть или нет». Заметил также, что автор приписал монахам, населяющим Афон, величайшие пороки. Поэтому он и нашел нужным пригласить посторонних людей и их свидетельством обличить ложь. Таким образом были приглашены знатнейшие лица и почтеннейшие граждане Византии. Выслушав от чтеца упомянутые обвинения автора Истории, все они в один голос сказали, что Григора «лжив, нагл и легкомыслен». Таким образом Григору осудили, не выслушав его оправданий. Он сильно оскорбился этим, признал суд над ним неправым и отвечал на него тем, что не все, носящее его имя, принадлежит ему — что написанное против соборского определения принадлежит ему, а написанное против Кантакузина не знает, чье, и, если бы попалось в его руки прежде, чем дошло до ушей других, он непременно предал бы это огню. На это Кантакузин отвечал иронически, скорее, смехом, чем опровержением. Григора, впрочем, в этом случае не лгал, если только его книги Византийской Истории, существующие в настоящее время, не отличны от написанных им, потому что в книгах, которые мы имеем теперь, ни слова нет о том, что Кантакузин обращался к предвещателям, об афонских монахах сказано много, но не то самое, что читал Кантакузин, даже такое, что относится к чести этих монахов и славе их горы[71].

Отсюда видно, что книги Григоры были испорчены бесчестными людьми еще при его жизни. В последней книге своей Истории он жалуется на неблагородство своих противников, которые многое в его сочинении осторожно соскоблили ножом и исказили смысл слов, прибавляя к слову одну букву или несколько букв, либо заменяя одну букву другой, например φἔυ вместо ἔυ, κακὸν вместо καλὸν, κατὰ вместо περὶ. Поэтому он просит читателей, чтобы они сличали экземпляры его книг, которых, говорит, очень много, так как во избежание подлога он позаботился, чтобы как можно больше было списков, тщательнейшим образом переписанных.

Когда, где и какою смертью умер Григора, пока неизвестно. Его Римская История доходит до начала 1359 г. или до 64 г. его жизни. Можно предполагать, что в этом году он кончил и жизнь, но это одна догадка. — Выше было замечено, что противники Григоры однажды обещали лишить его погребения и что их волю сам Григора завещал выполнить. В самом деле, и их воля и завещание Григоры были в точности выполнены. По словам одного из почитателей Григоры, «это тело великого проповедника истинной Веры долгое время было предметом позора и посмеяния, — тело того мужа, которого ни между философами нет выше, ни между аскетами строже, которого не было тверже в борьбе за Веру, в перенесении преследований со стороны врагов, унижения и тюремного заключения, — этого дивного, говорю, Никифора Григоры, в котором тем и другим именем Бог указал человека, имевшего одержать победы над врагами истины, при своей бодрственной и недремлющей душе»[72].

Но при всех своих достоинствах Григора имел и свои важные недостатки. Он был суров, раздражителен, смел иногда до дерзости, честолюбив и настолько занят собой, что никогда не упускал случая выставить на вид свои достоинства и свое значение. Как историк, он не беспристрастен и не чужд духа партии; в хронологии недостаточно точен; допускает географические погрешности, иногда и исторические. Говоря сравнительно, в сочинениях исторического содержания его далеко превосходит Кантакузин. Впрочем, в хронологии Григора более обстоятелен, тогда как Кантакузин упускает ее почти совсем из виду. Кантакузин нечто, по-видимому, намеренно прошел молчанием, о чем Григора не упустил случая рассказать. Сюда надобно отнести то, что Григора говорит о бесчеловечии Синадина в отношении к Андронику старшему, о рождении Иоанна Палеолога, о послах, приходивших от папы в Константинополь и мн. др. Обо всем этом Григора говорит прямо, как не скрывает и поражений, какие терпели византийцы от варваров. Между тем Кантакузин не упоминает ни о потере Никомидии, ни о потере Никеи. Кантакузин в своей Истории говорит об одних делах византийских, а Григора и о делах внешних. Вообще они пополняют друг друга, и историю одного следует читать не иначе, как сличая с историей другого.

Предлагаемый здесь перевод сделан с боннского издания 1829–1830 г., заключающего в своих 2-х томах 23 полные книги истории Григоры и две главы 24-й книги. Остальные главы 24-й книги и все остальные книги от 25 до 37 включительно помещены в 3-м томе боннского же издания 1855 года.

Содержание первого тома

Книга 1-я. Дело историка. Похвала Истории. Историческая истина. Какие историки заслуживают порицания. Осуждение Андроником старшим историков, любящих злословить других и лживых. Автор делает общие замечания о своей истории (гл. 1). Начало повествования: Константинополь взят латинянами. Феодор Ласкарь провозглашается в Никее императором. Алексей Комнин овладевает Трапезундом, Михаил Ангел Комнин — Фессалией и Эпиром. Латиняне разделяют между собою остальные провинции. Готовятся к походу в Азию. Терпят поражение от правителя болгар, Иоанна Асана. Балдуин взят в плен. Конец других вождей. Фракия и Македония терпят опустошение. Алексей Ангел, прежде император византийский, схвачен маркграфом Монтеферрата; с трудом освобождается; завидует своему зятю Феодору Ласкарю. Приобретает себе союзника в турке Ятатине. Антиохию осаждают турки. Быстрота движения Феодора. Ятатин выстраивается в бой и вступает в сражение. Храбрость латинских всадников и гибель их, почти всех. Ятатин убит Ласкарем. Побежденным туркам дан мир. Алексей взят в плен. Снисходительность к нему победителя. Жены Феодора Ласкаря.

Книга 2-я. По смерти Ласкаря преемником его власти делается зять его, Иоанн Дука. Вдовствующая императрица остается недолго жить после супруга. Похвала Феодору Ласкарю. Похвала Иоанну Дуке и сравнение его с Феодором. Роберт император византийский. Алексей и Исаак Ласкари недовольны, что им предпочтен Дука. Прибегают к оружию латинян, но терпят поражение от Иоанна Дуки. Латиняне теряют города в Азии (гл. 1). Феодор Ангел делается преемником брату Михаилу. Расширяет пределы своей власти. Овладевает самою Фессалоникою в отсутствие маркграфа монтеферратского. Провозглашает себя императором и помазуется на царство, вопреки закону, архиепископом Болгарии. Почему Болгария была названа Первою Юстинианою. Происхождение болгар, их переселение и переменное счастье. Феодор Ангел безнаказанно проходит области разоренные латинянами, болгарами и скифами. Опустошает все до Византии. Плачевное положение дел (2). Болгарин Иоанн Асан побеждает Феодора Ангела, берет в плен, ослепляет. Иоанн Дука устраивает флот. Овладевает островами Эгейского моря и Родосом. Переходит в Европу. Овладевает многими городами. Заключает мир с болгарами. Дочь Асана берет в супруги своему сыну. Терновский епископ делается самостоятельным. Император, возвратив все города от Византии до Стримона, возвращается в Никею (3). О Скифах необходимые сведения: страна Скифов; род жизни, умеренность, правдивость и другие добродетели; их различные имена; скифы — орудие гнева Божия; в разные времена они опустошили многие страны; усвояют нравы побежденных ими; европейские скифы, ближайшие к древней Скифии; переселение скифов в Азию, в Европу, в самую Африку; Скифия никому не была подвластной; почему скифы легко делались победителями других народов (4). Иперборейские скифы спускаются к Каспийскому морю. Смерть их вождя Чингисхана. Его сыновья, Халай и Телепуга, разделяют войско. Телепуга ведет своих в Европу. Покоряет много народов. Скифы команы, боясь иперборейских скифов, переходят через Истр. Встречают благосклонный прием от Иоанна Дуки. Причисляются к римским легионам. Земли, отведенные им для поселения в Европе и Азии. Другая часть иперборейских скифов, последовавшая за Халаем, зимует у Тавра. Описание этой горы. Скифы проникают в самую Индию. Отсюда, обратившись назад, опустошают ближайшие земли. Наконец поселяются в Месопотамии. Беспокойный вождь их посредством своих сатрапов покоряет персов, парфян и мидян. Свои владения ограничивает морскими берегами. Скифы сперва пренебрегают золотом и удовольствиями роскоши, а потом подвергаются общей слабости людей. На побежденных налагают дани. Усваивают образ жизни ассириян и персов, их веру и все их обычаи (5). Опасность туркам и арабам от соседства скифов. Посольство от турков к Иоанну Дуке о союзничестве. Необходимость приводить к соглашению обе стороны. Союз с турками чем был полезен римскому государству. Земледелием и скотоводством император доставил пользу и себе, и бедным. Расположил к тому же своих родственников и вельмож. С какою целью. Какие чрез это приобретены богатства. Голод у турков. Римляне обогащаются деньгами турков. Корона царицы, названная яичною. Постановление императора касательно употребления заграничных одежд и материй и его польза (6). Императрица, мать Феодора, упав с лошади, делается неспособною к деторождению. Вместе с супругом превосходно ведет дела. Храмы, ими построенные, Богоугодные заведения. Ирина умирает. Император вдовец берет за себя замуж алеманянку Анну, сестру сицилийского короля Манфреда. Влюбляется в учительницу и воспитательницу Анны Маркесину. Украшает ее царскими знаками. Предпочитает даже самой супруге. Чувствует угрызение совести. Монахи, по приказанию настоятеля Влеммида, запирают храм пред Маркесиной. Похвала Влеммиду. Он преследует Маркесину. Маркесина вместе с придворными льстецами обвиняет его пред царем в оскорблении царского величества. Царь со слезами осуждает себя самого (7). Михаил, побочный сын Михаила Ангела, делается правителем Фессалии и Этолии. У него четыре сына. Обручает сына Никифора со внучкой царя, Марией. Немедленно нарушает союз и угрожает фракийским городам. Император идет с войском и одни города ободряет, другие возвращает себе. Возобновляет союз с Михаилом. Дает ему титул деспота, как и сыну его, по родству. Михаил Палеолог обвиняется в домогательстве верховной власти. Оправдывает себя клятвою. Воины отпущены на зимние квартиры. Император, возвратившись в Азию, заболевает. Хворает целый год. Умирает и предается земле. Где. Каких лет. На каком году царствования. Продолжение жизни его сына, Феодора (8).

Книга 3-я. Феодор Ласкарь наследует отцу. Отчего при жизни отца не был провозглашен императором. Делается им с общего согласия народа. По смерти Германа рассуждает об избрании патриарха. Достойнее всех Никифор Влеммид. Отказывается от предложенной чести. Избирается Арсений. Его достоинства. Государь утверждает избрание. Помазуется на царство новым патриархом. Переходит Геллеспонт с большим войском. Охотничьи служители включены в число воинов. Правитель болгар, чувствуя себя не в силах бороться с римлянами, восстановляет союз и заключает мир с ними. Царь идет на Фессалию. Императора встречает супруга Михаила, Феодора. Достигнув примирения, она удаляется домой с невестой своего сына, Марией (гл. 1). Михаил Палеолог, правитель Никеи, удаляется к туркам. Причина бегства. Иконийский султан поручает ему начальство над римским легионом и выставляет его против скифов. Родственник султана передается врагам. Турки терпят поражение. Палеолог, по приглашению царя, возвращается во дворец. Дает клятву. Получает сан коноставла. Болгарские дела. Кончина Асана. Его изнеженный и беспечный преемник, Миц. Престолом овладевает Константин Тих. Миц убегает в Азию. Отдает царю Месимврию. Получает от него поместье и ежегодное содержание. Тих чрез послов сватает за себя дочь императора, Феодору. Достигши этого, первую супругу отвергает и заложницею отправляет в Никею. Царь заболевает. Перед смертью постригается в монашество. Раскаивается во грехах. Умирает (2). Георгий Музалон попадает во дворец. Больше всех любим Феодором младшим. Получает сан протовестиария. Женится на родственнице императора. Вместе с патриархом Арсением он назначается опекуном над Иоанном Ласкарем. Четыре дочери императора. Единственный сын. Клятва дважды дается и дитяти, и опекуну. Вельможи обижаются предпочтением, оказанным Музалону. Музалон созывает их и хочет отказаться от опеки и управления. Ему не позволяют. Он требует новых клятв. Зависть знатных лиц. Бунт в войске. Поминовение по императору в 9-й день. Убиение Музалона и его двух братьев в храме. Страх женщин, священников и других. Арсений не знает, что делать. Человек простой и добродетельный, но совсем неспособный к государственному управлению. Обращаясь за советом к другим, поступает вопреки своему намерению — сохранить дитя (3). Михаил Палеолог пользуется общим расположением. Предуказания на его царствование. Знатность происхождения. Достоинства его деда и отца. Получает от патриарха ключи от царской казны. Подарками располагает к себе людей знатных, воинов и проповедников. По их желанию и с согласия патриарха получает верховную власть до совершеннолетия законного наследника престола. Получает титул деспота (4). Михаил Ангел предполагает напасть на Фракию и Македонию. Собирает войско. Прибегает к союзничеству своих зятьев, принцепса Пелопоннеса и короля Сицилии, Манфреда. Последние делят уже области, прежде чем успели их покорить. Против них посылается брат Михаила Палеолога, севастократор Иоанн. Имеет при себе военачальниками знатных лиц. Берет с собою фракийские и македонские полки. Располагается лагерем неподалеку от неприятеля. Неприятели осаждают Белград. Слишком надеются на свои силы. Презирают римское войско, неравное им по числу, но сильное божественною помощью. Михаил Ангел поддается обману перебежчика. Воображает, что его выдали союзники. Ночью оставляет их. Союзники, узнав об удалении Михаила, воображают, что он их выдал. При смятении делаются жертвою римских мечей. Принцепс Пелопоннеса попадает в плен. Король Сицилии с немногими спасается бегством (5).

Книга 4-я. Михаил Палеолог провозглашается императором. Арсений поражен этим. Требует от Михаила новой клятвы. Возлагает на него корону. На каких условиях. Принцепс Пелопоннеса выкупается из плена. Отданные им города, которых правителем поставляется Константин севастократор. Поражение пелопоннесских латинян. Арсений удаляется от патриаршеского престола. Причина его удаления. На его место возводится Никифор. Палеолог напрасно осаждает Галату. Окружает Византию войском, от чего в ней — недостаток в необходимых вещах. Возвращается в Никею. Скифы занимают Ассирию и Аравию. Вторгаются в Азию за Евфратом. Овладевают столицей турков. Султан Азатин ищет убежища или помощи у Палеолога (гл. 1). Михаил Этолянин нарушает мир. Против него посылается Кесарь Стротигопул. Ведет с собой небольшое число воинов. Получает приказание мимоходом пригрозить византийцам. Где первый раз располагается лагерем. Кого встречает. О божественном Провидении. У латинян силы небольшие. Они осаждают Дафнусию. Условия Кесаря с предателями касательно взятия города. Кесарь входит в город ночью. Пожар в разных концах города. Исчисление латинских императоров. Напрасная попытка Балдуина. Бегство. Флот, осаждавший Дафнусию возвращается в Византию. Принимает спасающихся бегством латинян. Отплывает в Италию. Михаил поражен вестью о взятии города. Вступает в него золотыми воротами. Впереди несут икону Одигитрии. Некрасивый вид городских развалин. Беспечность латинян. Император восстановляет город. Арсений снова патриарх. Триумф Алексея Кесаря (2). О непостоянстве человеческого счастия. Слова Филиппа Македонского. Михаил Этолянин опустошает римские пределы. Побеждает Кесаря и берет живым в плен. Судьба человеческих дел. Кесарь возвращается, в обмен на сестру короля сицилийского, Манфреда, в Византию. Михаил Этолянин входит в родство с императором (3). Палеолог утверждает свою власть. Дочерей Феодора Ласкаря выдает замуж. Ослепляет их брата Иоанна. Арсений отлучает его от церковного общения. Не обращает внимания на его видимую покорность этому определению. Палеолог составляет против него собор архиереев. С какой стороны последние показывают себя. Обвинение, выставленное против Арсения. О турке Азатине. Арсений не является на собор и отвергает его. Осуждается. Преемником его делается Герман. Услуги, оказанные Германом Палеологу (4). Против правителя Евбеи возмущается Икарий. Укрепившись, он входит в союз с Палеологом. Обещает покорить ему всю Евбею. Правитель Евбеи попадается в плен и представляется императору. Скоропостижно умирает. Генуэзцы поселяются в Галате. Их привилегии. Их управление. Сын Балдуина женится на дочери короля Италии, Карла. Палеолог, устроив большой флот, разрушает его надежды. Возвращает острова. Михаил Этолянин опять нарушает условия. Палеолог идет на него войной. Боится при виде кометы. Опасается нашествия скифов и возвращается домой (5). Сестра ослепленного Иоанна возбуждает своего супруга, правителя Болгарии, Константина, против Палеолога. Азатин подстрекает его к тому же. Скифское войско, по приглашению Константина, вторгается во Фракию. Палеолог на двух триирах спасается бегством. Скифы освобождают Азатина. Удаляются, обремененные добычею. Положение Фракии. Что сделано с женою, детьми, деньгами и приближенными Азатина (6). Посольство к Палеологу от султана Египта и Аравии. Неблагоразумное дозволение египетским купцам свободно переправляться чрез Босфор. Египтяне слабы и изнеженны. Пользуясь воинами, набранными из скифов, они опустошают Африку и Ливию. Истребляют галлов в Финикии и Сирии. Первый поход латинян для освобождения гроба Господня. Обширность владений египетских арабов (7). Герман отрекается от патриаршества. Преемник его — Иосиф: кто он, откуда, каких дарований, какого характера и жизни. Разрешает Михаила Палеолога от грехов клятвопреступничества и жестокости. Солнечное затмение и его смысл. Отношение светил небесных к событиям, совершающимся на земле. Андроник женится на Анне. Украшается царскими знаками. Присяга Андроника отцу и Андронику присяга народа. Его подпись на едиктах (8). Смерть Михаила Этолянина. Четыре сына. Наследство разделено между двумя. Положение младших братьев и бегство их к императору. Иоанн Севастократор, правитель Фессалии, опустошает римские области. Деспот Иоанн с большим войском вступает в Фессалию. Страх Севастократора. Обращение римского войска с священными вещами и храмами. Севастократор теряет многие города. Защищается в стенах Новых Патр. Поставленный в затруднение продолжительною осадою, оставляет крепость и хитро пробирается чрез римский лагерь к афинскому дуксу, от которого получает 500 отборных воинов. Неожиданно нападает на римлян. Деспот Иоанн снимает осаду. Жители крепости с Севастократором расхищают римский лагерь. Преследуют бегущих. Довольствуясь добычей, удерживаются от убийства. Древний обычай. Римские воины куда спасаются бегством. Город Сикион отчего назван Димитриадой (9). О заливе пелассийском. Императорский флот тревожит острова, занятые латинянами. Флот критян и евбеян налегает на римские корабли, стоявшие в заливе пеласгийском. Морское сражение. Римляне предаются бегству. Деспот Иоанн, явившись с суши, возобновляет сражение и обращает врагов в бегство. С этого времени отказывается навсегда от знаков достоинства деспота (10).

Книга 5-я. Союз Балдуина с королем Италии, Карлом. Договор о возвращении Константинополя. Честолюбие, ум и воинские способности Карла. Что его побудило к войне с Палеологом. Приготовления к войне. Сухопутные войска. Флот. Палеолог укрепляет Византию. Вооружает против Карла венецианцев и сицилийского короля. Карл не оставляет своих планов. Палеолог отправляет послов к папе для переговоров о мерах против Карла и о соединении Церквей (гл. 1). Благосклонный прием посольства в Риме. Открывается единение. На каких условиях. Патриарх Иосиф не признает условий и удаляется от патриаршеского престола. Значительная часть духовных и государственных лиц противится императору. Император старается достигнуть своей цели сперва ласковыми словами и увещаниями, потом насилием. Ревность и постоянство некоторых. Достоинства хартофилакса Векка. Он также отвергает соединение Церквей. Легко опровергает императора и ученых. Заключается в тюрьму со всеми почти родственниками. Внимательно читает и сверяет с творениями св. отцов книги Влеммида, написанные в пользу латинян. Изменяет себе. Делается патриархом. Делается орудием царя. Его помощники. Литургия однажды была совершена с латинянами, — где, кем и по какому случаю (2). Анна и Мария, племянницы императора, за кого выданы замуж. Болгар Лахана разживается от разбоя. Собирает войско. Побеждает и умерщвляет Константина Тиха. Овладевает его царством и женой. Угрожает римским городам. Палеолог противопоставляет ему Асана. С Асаном обручает свою дочь. Отправляет его с большим войском в Болгарию. Лахана убит. Воцаряется Асан. Жена и сын Константина Тиха. Зять Асана Тертер замышляет на жизнь своего шурина и лишает его престола. Асан убегает в Византию (3). Галатские генуэзцы заносятся слишком высоко. Палеолог за убиение одного византийца грозит им истреблением. Они добиваются прощения. Их две трииры, не отдав чести императору, выходят из Константинополя. Возвращения их ожидают императорские трииры. Генуэзские напрасно стараются ускользнуть. Сражаются с императорскими и терпят поражение. У латинян спесь сбита (4). Смерть султана Азатина. Его сын, Мелик, возвращает отцовскую власть. Терпит поражение от сатрапа Амурия. По возвращении домой умерщвляется. Турки разбойничают. Грабят римские области. Ничтожны пред скифами, сильны пред римлянами. Палеолог противопоставляет им большое войско. Над ним поставляет неосторожных вождей. Турки в сражении хитро заманивают их вперед и побеждают. Простирают опустошение до р. Сангария. Палеолог, укрепляя берега Сангария, защищает Вифинию. Его войска и сухопутные и морские развлечены другими войнами. Турки грабят азиатские области. Дележ добычи. Две сестры от горя умирают при дележе, обнявшись. Андроник, по приказанию отца, восстановляет Траллы. Чрез четыре года турки берут его. Оракул о Траллах, относимый многими к Андронику. Оправдывается делом. Основатель Тралл; почему город так назван (5). Карл и Михаил Палеолог достойные друг друга соперники. Божественное провидение. Карл, постоянный враг Палеолога, не видящий успеха в своих замыслах. Готовится напасть на Византию с суши и с моря. Росонсул, начальник сухопутных сил, переправляется чрез Ионийское море; в каких видах. Палеолог вооружает против Карла сицилийского короля, Фридриха. Чрез это обращает флот Карла против Сицилии. Молебствия об успехе оружия. Военная дисциплина итальянцев. Как они вредят себе своей спесью. Росонсул продолжает осаду Белграда. С немногими идет для защиты черпавших воду. Византийские воины окружают его. Преследуют остальных его воинов. Карл дурно ведет дела в Сицилии. Лишается сына. Умирает с горя (6). Иоанн, император Трапезунда, является в Византию. Женится на дочери Палеолога, Евдокии, от которой родился ему Алексей, его преемник. Иоанн Севастократор снова нарушает мир. Палеолог отправляет послов к скифу Ноге. Получает от него помощь. Угрожает Фессалии. Неожиданная болезнь мешает ему выполнить свои планы. Слыша название мест, среди которых находился, припоминает оракул. Жалеет, что введенный в заблуждение загадочностью оракула, ослепил невинного человека. Рассуждение об оракулах. В каком году умер Палеолог, каких лет. Как поступили с его телом. Его достоинства. Чрезмерная любовь к детям. До чего его довела (7).

Книга 6-я. Андроник наследует отцу. Смутное начало царствования. Как отсылаются союзные скифы. Михаил Глава. Куда перенесено тело императора. Траур. Церковные дела. Ссыльные возвращаются домой. Векк тайно удаляется от патриаршеского престола. Иосиф снова патриарх. Три партии в греческой Церкви. Иосиф опять оставляет патриаршество. Правдивость императора. Назначается собрание в Атрамитии. Иосиф умирает. В патриархи избирается Григорий Кипрский. Его посвящение замедлено. Козильский и деврский епископы. Посвящается епископ в Ираклию и рукополагает нового патриарха. Закон императора Севера. Константин В. не отменяет привилегий, данных городам. Зилоты подозрительно смотрят на Григория Кипрского. Их жестокость, честолюбие, корыстолюбие. Собор атрамитийский. Суд над книгами огнем; огонь не щадит ни тех, ни других. Восстановление согласия. Значение патриарха упрочено. Требование арсенитов. Тело Арсения полагается в храме Софии. Куда потом перенесено. Феодора, дочь Евлогии (гл.1). Андроник, овдовев, просит себе жены у короля Испании. За него выдается Ирина, на что не испрашивается согласия у папы. Древний обычай латинских царственных лиц. Достоинства Ирины. Григорий кипрский завидует Векку. Старается отправить его в ссылку. Жалобы Векка. Собор. Красноречие Векка. Григорий патриарх и Музалон, великий логофет, его опровергают. Значение Музалона. Векк ничего не выигрывает. Отвергает общение с противниками. Снова отправляется в ссылку с Мелитиниотом и Метохитом. Жестокость зилотов к тем, которые соединились с римскою Церковью. Справедливое наказание за жестокость. Андроник боится наказания за злодеяния отца. Посещает и утешает ослепленного Ласкаря. Отправляется на Восток (2). Андронику советуют не делать издержек на флот. Как гибелен был этот совет. Латиняне чрез то усилились. Смелость пиратов. Гасмуликская толпа рассеялась. Многие заброшенные трииры погибли. Немногие уцелели (3). Григорий Кипрянин не помог в беде Векку. Наказывается праведным судом Божиим. Его свои же обвиняют в богохульстве. Выдают неблагодарные друзья. С ним случилось то же, что с Юлием Кесарем. Удаляется в монастырь Одигитрии. Отсюда переходит в другой по приглашению знатной женщины. Умирает. Хила и Даниил, непризнательные к нему, платятся за это. И их обвиняют люди, на которых полагались больше всего. Холодность к ним императора, пренебрежение от сотоварищей. Сокрушенные скорбью, оканчивают жизнь в столице (4). Преемник Григория Кипрского — Афанасий, человек неученый, но строгой жизни. Наказывает клириков. Не щадит и епископов. Григорий Кипрский делал предстоятелями Церквей людей ученых. Афанасий заставляет епископов жить в своих епархиях. Внушает страх самим сыновьям царским. Что запретил монахам. Афанасиевы распоряжения недолго имели силу. Древний обычай всенародно объяснять св. Писание и проповедовать Слово Божье. С течением времени он был оставлен. Следствия этого. Запустение Церкви и его причины (5). Андроник имеет в подозрении брата, порфирородного Константина. Причины подозрения — первая, вторая, третья. В какой мере они основательны. Порфирородный женится. Возобновляется студийский монастырь. Андроник отправляется в Азию. Порфирородного с его друзьями заключает в темницы (6). Все возмущаются против Афанасия. Причина этого. Афанасий удаляется. Об отлучении, тайно написанным им. Оно найдено. Волнение по этому поводу. Слава Афанасия ослабела. Как он извинялся пред императором. Прощает и просит прощения. Иоанн созопольский. При нем дурные монахи вздохнули свободно. Михаил, сын Андроника, украшается диадимою (7). Король итальянский и царь армянский заводят сватовство с императором. Итальянский отвергнут. Метохит и Гликис: их достоинства; отправляются на о. Кипр для сватовства, затем в Армению. Свое путешествие Гликис описал. Является в Византию Мария, сестра царя Армении. Турки опустошают римские пределы. Посылаются в Азию Филантропин и Ливадарий. Их достоинства. У Филантропина успех во всем. К нему присоединяются многие. Ливадарий подозревает его. Критские перебежчики уговаривают его отложиться. Филантропин колеблется. Соглашается, но отказывается возложить на себя царские знаки. О его отложении узнают Ливадарий и царь. Филантропин неблагоразумно нападает на брата императора, Феодора, вместо Ливадария. Ливадарий набирает денег и воинов. Располагается лагерем в Лидии. Подкупленные критяне выдают Филантропина. Жестокость в отношении к нему Ливадария (8). Землетрясение. Многие здания упали. Упала и статуя Михаила Архангела. Кто ее поставил и кто восстановил. Умирает трапезундский император, Иоанн. Его преемник, сын Алексей. Вдова его, Евдокия, является в Византию. Отказывается от супружества с королем сербским. Непостоянство короля в отношении к женам. Император обручает с ним свою дочь, Симониду. Съезжаются в Фессалонике. Порфирородный следует за братом в узах. Заложники от короля. Сестра Святослава и Кутрул. Пятилетнюю Симониду увозит с собой сорокалетний жених (9). Алане, покоренные скифами, отправляют послов к императору. Их требования и обещания. Андроник не верит римлянам; обращается к иноземной помощи; как это было вредно римскому государству. Алане приняты с женами и детьми. Дают повод к тяжким поборам. Переправляются в Азию, под предводительством императора. Располагаются лагерем около Магнезии. Турки наблюдают за ними. Делают на них наступление и обращают в бегство. Император укрывается в Магнезии. Алане опустошают поля христиан. Турки простираются до Лесбоса (10). Венецианцы, много раз побежденные генуэзцами, снаряжают огромный флот. Что придумывают галатские генуэзцы. Их пустые домы и корабли венецианцы предают пламени. Византийцы за пожары негодуют на венецианцев. Последние требуют от императора удовлетворения. Их не слушают. Они мстят. Обремененные добычею, возвращаются домой. Иоанн патриарх не пользуется уважением, как человек простой и необразованный. Удаляется. Возвращается на родину (11).

Книга 7-я. Турки занимают азиатские области и разделяют их между собою. Имена сатрапов. Афанасий предсказывает гнев Божий. Землетрясение. Император находит Афанасия более всех достойным патриаршества. Считает нужным его восстановить. Многие противятся этому. Некоторые соглашаются. Афанасий вновь получает патриаршество. Александрийский патриарх составляет басню насчет Афанасия (гл. 1). Король Италии нападает с суши и с моря на неприготовленного к тому короля Сицилии. Вредит ему в течении двух лет. Рожер Каталонец — гроза моря и островов. Делается союзником короля Сицилии. С его прибытием города сицилийские возвращаются к законному владетелю. Король итальянский пытается подчинить их себе, но безуспешно. Возобновляет войну, но терпит поражение. Предлагает заключить мир и породниться (2). Воины Рожера по умирении Сицилии не знают, куда броситься. Являются в Византию с согласия Андроника. Почести, оказанные Рожеру и Беренгарию Тенце. Каталонцы отправлены в Азию; угнетают своих союзников. Освобождают Филадельфию от осады. Добродетельный епископ Феолипт. Упущен случай возвратить государству потерянные владения в Азии. Римляне и алане возвращаются домой. Каталонцы, не получая обещанного жалованья, поступают с римскими городами, как неприятели. Император бессилен наказать их. Рожер из Азии переходит во Фракию. Приступает к молодому императору и требует уплаты жалованья. Умерщвляется (3). Римские воины, убив Рожера, вообразили, что победили каталонцев. Определениям божественного Промысла не следует противиться. Дурных планов дурной и конец. Причины поражений римских. Каталонцы укрепляют Каллиуполь, избив жителей. Поднимают на море и на суше войну. На море терпят поражение от генуэзцев. Беренгарий, морской военачальник, взят в плен, потом выкуплен. Уныние каталонцев. Готовятся выдержать осаду. Просят турков помочь. Производят грабеж. На них идет император Михаил. Ведет с собою туркопулов и массагетов. Располагается лагерем подле Апров. Выстраивает войско, видит измену туркопулов и массагетов. Расстроенные ряды тщетно старается привести в порядок. Нападает на врагов и едва ускользает от них. Доблестный поступок одного всадника. Андроник выговаривает сыну за то, что он безрассудно подвергал себя опасности. Бегство и поражение римлян. Туркопулы переходят на сторону каталонцев. Вожди каталонцев ссорятся между собою. Беренгарий убит. Ксимен является в Византию. Украшается титулом великого дукса и удостаивается родства с императором. Массагеты на пути к скифам терпят поражение от туркопулов и каталонцев (4). Императрица, ненавидя пасынка, хочет сравнять с ним своих сыновей. Обычай латинских владетельных лиц относительно наследства. У Андроника от двух жен — шестеро детей. Андроник отказывает своей жене в просьбе. Ирина мстит, ссорится, удаляется в Фессалонику, выдает мужа. Бесстыдство женщины. Кротость Андроника. Ирина ищет жены сыну своему, Феодору. Афинский дукс не соглашается на предложенное ею условие. Она обращается к Спинуле. Знатные латиняне не очень дорожат родством с византийскими императорами. Род Ирины. Сан маркграфа. Рассуждение о чинах и титулах. Область лангобардских маркграфов. Феодор посылается туда. Уносит с собою большое богатство. Иоанн, другой сын Ирины, женится на дочери Никифора Хумна. Умирает бездетным. Непомерная щедрость Ирины к зятю, сербскому королю. Обманутая надежда. Отчего жена короля бесплодна. Король, по настоянию Ирины, назначает своим преемником сперва Димитрия, потом Феодора, братьев своей жены. Они не могут привыкнуть к климату в Триваллии (5). Каталонцы опустошают Фракию. Ищут места для поселения. Их число. Зимуют в Македонии у Кассандрии. Угрожают македонским городам, особенно Фессалонике. Андроник заграждает христопольские теснины. Старается набрать войско для защиты городов. Неприятели, чувствуя недостаток в продовольствии, хотят возвратиться во Фракию. Слышат, что им прегражден путь. Находятся в большом страхе. Идут в Фессалию. Останавливаются у Олимпа. Опустошают окрестные поля. Сколько было турков в войске каталонцев. Кто были вожди у турков. Как они на пути в Фессалию, поделив с каталонцами добычу, удалились (6). Каталонцы, расставшись с турками, вторгаются в Фессалию. Наследник правителей — Севастократоров находится при смерти. Его жена. Детей от ней нет. Фессалийцы находят лучшим для себя задобрить каталонцев. Каталонцы предпочитают неверным надеждам деньги и дружбу фессалийцев. Прошедши Фермопилы, располагаются лагерем у Кифисса. Течение Кифисса. Правитель Афин не дает каталонцам пропуска. Презирает их. Силы каталонцев. Их военная хитрость. Многочисленное войско афинское вязнет в грязи. Истребляется. Каталонцы берут Фивы и Афины. Принимают оседлость в тех местах (7). Турки, оставив каталонцев, следуют за своими вождями. Мелик обращается к сербскому королю. Халил останавливается в Македонии. Заключает мир с римлянами. Условия мира. Великий стратопедарх препроводит турков к Геллеспонту. Римляне нарушают мир. Турки занимают замок. Получают помощь. Опустошают страну. На них идет Михаил император. Безрассудство деревенского сброда. Беспечность римлян. Варвары прекрасно ведут свои дела. Нападают на неприятельское знамя. Воины римские разбегаются. Удаляется и царь с поля сражения, в горе и слезах. Военачальники от времени до времени останавливаются. Попадают в плен. Калиптра императорская делается добычею и предметом острот Халила (8). Второе удаление Афанасия от патриаршеского престола. Причина удаления. Его место занимает Нифонт, человек неученый. Его способности и дурные наклонности. За одно заслуживает похвалы — что принял в общение арсенитов. Требования арсенитов. Некоторые из них возобновляют раскол (9). Турки опустошают Фракию. Император находит нужным приобресть наемное войско. Скудость казны. Просят помощи от короля Сербии. Филис Палеолог просит предоставить ему войну с турками. Его достоинства. Андроник соглашается на его просьбу. Он располагает к себе воинов. Выведав намерения неприятелей, выводит свои полки. Располагается лагерем у р. Ксирогипса. Появление турков. Приготовление к сражению. Филис поправляет дело, поначалу расстроившееся. Истребление варваров. Преследование их. Они запираются в Херсонесе. Императорские трииры наблюдают за Геллеспонтом. Римлянам прислана помощь от латинян и от сербского короля. Осада убежища турков. Стенобитные орудия латинян. Варвары после неудачных попыток ускользнуть ночью приходят в отчаянье. Себя и все свое отдают латинянам. Многие ночью умерщвлены римлянами. Как поступили латиняне с остальными (10). Место низложенного Нифонта занимает Иоанн Гликис из мирян. Его достоинства. Отчего он не надел монашеской одежды. Молодой Григора — любитель красноречия, постоянный слушатель Гликиса. Значение Феодора Метохита. Его дочь замужем за Иоанном Паниперсевастом. Похвала Метохиту: телесные и душевные дарования, редкая ученость, характер изложения. Как он любовь к учености совмещал с государственными занятиями (11). Кончина императрицы Ирины. Погребение. Что сделано с ее деньгами. Храму Софии грозит разрушение. Он поддерживается двумя пирамидами. Андроник желает лучше возобновлять храмы, чем вновь строить. Его похвальная скромность. Храмы, им восстановленные. Его другие государственные дела. Об исправлении колонны, статуи и креста на площади храма св. Софии. Измерение статуи, креста и шара (12). Андронику младшему дается в жену алеманянка Ирина. Император Михаил отправляется в Фессалонику. Причина этого. Там он умирает. Оракул о его смерти. Повторяется о фессалийских делах, что уже было сказано. Области и города Иоанна Дуки, умершего бездетным, отходят под власть разных владетелей. Некоторые достаются римлянам. Остальным напрасно рассылаются указы от Синода (13).

Книга 8-я. У императора Михаила две дочери. За кем замужем. У него два сына. Дед предпочитает Андроника всем. Воспитывает его у себя. Характер, занятия и честолюбие Андроника младшего. Любит гетеру. Против соперника своего располагает засаду. Вместо его умерщвляется брат Андроника, Мануил. Горе, болезнь и смерть отца. Скорбь деда. О Генуе. Где она. Раздоры между гвельфами и гибеллинами. Королева медлит возвратиться к супругу. Угрозы короля. Королева на возвратном пути к супругу надевает монашеское платье. Брат ее, Константин, разорвав рубище, отдает ее триваллам для препровождения к мужу (гл. 1). Патриарх Гликис, при усилении болезни, удаляется в монастырь; совсем нелюбостяжателен и потому мало имеет денег. Призывает Григору, которому диктует свою последнюю волю. Завещание патриарха. На место Гликиса избирается монах Герасим, человек простой и неученый. Какие патриархи нравятся императорам (2). Мать деспота Константина. Первая жена. Сын от служанки, Кафар. Нелюбим отцом. Достоинство Евдокии, жены Палеолога. Она выходит замуж за Константина Деспота. Кафар пользуется расположением старика-императора. Недовольство молодого Андроника. Странное требование стариком-императором от народа присяги на верность ему и тому, кого назначит себе преемником. Сиргианн получает поручение от деда наблюдать за внуком (3). Род, образование и способности Сиргианна. Будучи областным правителем, располагает к себе всех. Удивительная в нем находчивость. Вероломный, он отягощает соседних народов. Возвращает отнятую область. Получает сан пинкерна. Возмущается. Попадает в тюрьму, но по просьбам матери получает свободу. Клянется в верности. Получает приказание следить за молодым императором. Открывает молодому намерения старика-императора. Его речь, которою располагает первого отложиться от последнего. Условия и клятвы. Три участника замысла. Сиргианн и Кантакузин, подкупив первых вельмож при дворе, получают в свое управление области во Фракии. Разными хитростями прокладывают дорогу к отложению (4). Дед решается произвести публичный суд над внуком. Метохит советует дело это отложить пока, на время масленицы. Ржание лошади, написанной на стене. Метохит, находясь в монастыре Хоры, получает от царя требование объяснить эту странность. Его ответ. Более верное объяснение. Колонна Византа многие дни колеблется. Тайная беседа императора и Метохита. Книги с предсказаниями будущего. В будущем не предвидится ничего хорошего. Уныние и молчание Метохита. Беспокойство жены и детей. Похвала его дочери Паниперсевасте. Ее речь отцу. Метохит тронут ее словами. Предсказывает большую беду. Опять молчит. Отдыхает. Его услуги Григоре. Отношения самого Григоры к Метохиту и его детям. Речь, которою Григора утешает его (5). Император сзывает архиереев. Зовет внука. Внук вооруженный ведет с собою вооруженных. Отеческое внушение. Клятвы с той и другой стороны. Жалобы сообщников внука. За них он ходатайствует пред логофетом. Встречает от него сильные упреки. Возвращается к прежним намерениям. Возглас негодующего деда. Огорчение. Совещание о задержке внука. Патриарх выдает тайну, поверенную ему. Бегство внука. Промысл Божий. Слабость римских сил пред турецкими. Увеличение податей, чтобы покупать деньгами мир. Жадность сборщиков податей. Изобилие казны и предметы издержек. Божественная строгость, растворенная снисходительностью. Кончина соседних владетельных лиц. Смерть патриарха. Эпитимии, наложенные Церковью на возмутителей. Народ дает новую присягу. Фракийцы, получив свободу от податей, берут сторону молодого императора. Нападают на сборщиков податей. Идут осаждать Константинополь. Послы от деда к внуку. Сиргианн уступает просьбам матери. Договор между дедом и внуком (6). Григора добивается близости к Андронику старшему, уже научившись философии и астрономии от логофета. Логофет поначалу не все открывал Григоре. Речь, которою Григора старается расположить логофета посвятить его в тайны философии и астрономии. Успех речи (7). Дворец при Андронике старшем был жилищем учености и образования. Григора поэтому добивается близости к Андронику. Его похвальная речь царю. Хвалит в нем два достоинства — ум и красноречие. Панегирик заключает благожеланием (8). Благосклонность Андроника старшего к Григоре и зависть некоторых. Предлагает Андроник Григоре сан хартофилакса, но Григора отказывается. Речь его царю по этому случаю. Настойчивость царя (9). Акробаты, египетские выходцы, обошедши многие страны, приходят в Византию. Удивительные вещи, представленные ими. Их промысел и выгоден и опасен. Из Византии они отправились по Европе. Достигают до Гадиса. Турки, впервые тогда устроив у себя флот, делаются грозою на море и на суше. Бедность казны (10). Сиргианн, видя к себе пренебрежение от Андроника младшего, тайно входит в сношения с старшим. Указывает этому благовидную причину. Андроник старший рад этому, и Сиргианн отправляется в Византию. Кто еще был рад этому. Андроник младший располагается лагерем подле столицы. Услышав о переходе Сиргианна на противную сторону, в страхе поспешно удаляется. Деспот Константин отправляется в Фессалонику, при дурном предзнаменовании. Велит схватить мятежных граждан. При бунте, поднятом ими, он, уступая насилию, надевает монашеское платье. Выданный Андронику младшему, едва остается жив. Подвергается страшному заключению в Дидимотихе. Потом переводится в более сносную тюрьму. Андроник старший, посоветовавшись с Псалтирью, ищет примирения. Младший, желая и сам того же, рассуждает с матерью. Беседа и примирение императоров. Где находились в это время мать Андроника младшего и тетка (11). Исайя, человек простой и неученый: виновен во многом, но, благодаря императору, делается патриархом. Плата за несправедливое покровительство. Чрез ходатайство Исайи Филантропин снова входит в милость царя. Его достоинства. Турки осаждают Филадельфию. Услыхав о приходе Филантропина, оставляют оружие. Почему его уважают. Необыкновенное и неожиданное изобилие хлеба в Филадельфии. Сиргианн недоволен примирением императоров. Испытывает расположение Асана к Андронику. Представленный Асаном царю, заключается в темницу. Лишается всего имущества (12). Во дворце поднят вопрос о Пасхе. Григора охотно принимается за рассуждение об этом предмете, находя себе поддержку в императоре против тех, которым такое рассуждение не нравилось. Излагает свое мнение об установлении пасхального дня, согласно с указаниями астрономии. Император одобряет это мнение, но боится приняться за дело (13). Андроник младший венчается на царство. Старший упадает с лошади — дурное предзнаменование. Паниперсеваст, тесть сербского короля. Возмущается, пользуясь помощью зятя. Довольствуется саном кесаря и полагает оружие. Умирает. Посольство с назначением препроводить его жену в Византию. В числе других послан и Григора. Что с ним и его спутниками случилось в дороге. Молва о набеге скифов. О р. Стримоне и переправа чрез нее. Неприятности и страхи в дороге. О крепости Струммице. Пасха, празднуемая ее жителями по варварскому обычаю. Положение Скопий. О р. Аксие. Послы приходят к кесариссе. Ее глубокое горе. Король, узнав о посольстве, отсылает кесариссу. Провожает ее, но не с достаточным почетом. Нравы варваров. Кесарисса отправляется в Фессалонику, чтобы отдать долг умершему супругу. Григора, с ее поручениями, возвращается в Византию (14). Андроник младший по смерти алеманянки Ирины берет себе в жену Анну из Лангобардии. При нападении на турков, выброшенных после кораблекрушения, при Херсонесе получает рану. Большая часть Вифинии покорена турками. Несколько важных манихеев с своим наставником обращаются к православию и крестятся. Предзнаменования будущих бедствий империи (15).

Книга 9-я. Сообщники Андроника мл. решают лишить старшего власти и самой жизни. Михаил Болгар, сделавшись правителем и супругом вдовы Святослава, приглашается ее братом, Андроником мл., действовать заодно против старшего. Является в Дидимотих. Соглашение действовать против Андроника старшего: его условия. Внук затеял замысел против деда. Силою отнимает деньги у сборщиков податей. Привлекает к себе фракийские города. Отправляется в сопровождении многих в Византию, под каким предлогом. Дед о его намерениях узнает чрез перебежчика. Запрещает ему вход в город. Обвиняет его во многих проступках. Письмами, адресованными к сербскому королю и Димитрию Деспоту, приказывает набрать войска и защитить города гарнизонами. Письма, написанные на бумаге, перехвачены; написанные на тонком полотне дошли по назначению. Все расположены к Андронику младшему. Старший предан даже своим сыном, Феодором. Беспечность, честолюбие, род жизни, вера Феодора. Деспот Димитрий лишает бунтовщиков имуществ. Андроник младший большими обещаниями многих привлекает на свою сторону (гл. 1). Внук требует одного из двух — или впустить его в Византию, или прислать к нему нарочитых людей для переговоров. К нему посылаются избранные из всех сословий. В искусной речи к ним он выставляет себя и унижает деда, указывает благовидную причину возмущения, оправдывается, в чем его обвинял дед, излагает свои требования. Присланные для переговоров возвращаются в Византию расположенными в его пользу. Действуют в его пользу открыто (2). Андроник старший, огорченный вероломством своих, решается выведать расположение к себе патриарха и других архиереев. В речи, говоренной им, объясняет, почему не отказывается от верховной власти, замечает о внуке, считает нужным подвергнуть его церковной епитимии, отвергает заключение его речи. Более благоразумные соглашаются с ним. Патриарх с остальными не согласен. Действует против Андроника старшего и запрещает умалчивать в церквах имя Андроника младшего, противной партии провозглашает отлучение. Скорбь и горькие жалобы Андроника старшего. Сам патриарх, осужденный на основании канонических постановлений, ссылается в манганский монастырь (3). Андроник младший подступает к стенам столицы. Со стыдом должен удалиться. Некоторые из народа предлагают ему свои услуги. На лодочке осматривает все входы, но возвращается без успеха. Тайно приглашенный фессалоникийцами, поручает смотреть за Византией протостратору. Хитростью занимает Фессалонику. Силою берет ее акрополь. После того, как Димитрий и другие вожди постыдно рассеялись, берет на капитуляцию Серры. Овладевает прочими городами Македонии, также детьми, женами и имуществом своих противников (4). Андроник старший боится войны; вошедши в союз с правителем болгар, ободряется. Его дочь королева, доверяя басням чревовещателей, ободряет его пустой надеждой. Логофет слишком озабочен. Встревожен сном. Распоряжается своим имуществом. Переходит во дворец. Правители македонских городов, будучи схвачены, заключены Андроником младшим в тюрьму. Бегство Димитрия Деспота. Несчастный конец Протовестиария. Асан занимает Просиак. Уходит к королю. Василик Никифор укрепляет и защищает замок Меленика; сдается Андронику младшему, лишь после смерти старшего. Андроник младший ценит его верность. Изречение Филиппа Македонского. Сражение при Мавропотаме. Войска Андроника старшего разбиты. Андроник младший спешит опередить болгар и войти в Византию. Городу — три опасности. Венецианский флот, оскорбленный галатскими генуэзцами, запирает пролив. Захватывает многие суда с грузом. Отсюда голод в Византии. Справедливость и благородство венецианцев. Они отказываются помогать Андронику младшему. Войско болгарское вторая опасность для города. Андроник младший тщетно пытается ворваться в город. Старший неумолим. Вождь болгар, поладив с Андроником младшим, ведет свое войско домой (5). Два стража городских условливаются с Андроником младшим о сдаче города. Напоив других сторожей, впускают его. Андроник старший получает дважды предостережение и находит нужным принять меры. Но логофет отклоняет от этого. Император крайне тревожится. Узнав о вступлении внука в город, прибегает к иконе Божьей Матери. Внук запрещает чем бы то ни было оскорблять деда. Увещевает своих не злоупотреблять победой. Жалобная просьба деда. Доброта внука. Патриарх с торжеством возвращается на свое место. Нескромность торжественного поезда. Богатейшие домы расхищаются, особенно дом логофета. Его имущество или разграблено, или отобрано в казну. Он слышит брань себе. Беспорядки в городе прекращены благоразумием Андроника младшего. Григора предан старшему и разделяет его бедствие (6). Нифонт враждебно расположен к старику. Он человек завистливый, неблагодарный. Андроник старший удерживает за собой лишь царские знаки. Ему определено годовое содержание. Логофет сослан в Дидимотих. Патриарх Исайя радуется несчастью Андроника старшего. Налагает запрещение на епископов и священников. Умирает Иоанн, ираклийский митрополит, дядя Григоры. Его достоинства. Об нем Григора подробно говорит в его жизнеописании (7). Михаил Болгар объявляет войну Андронику младшему. Что он отвечал явившимся к нему послам. И тот, и другой готовятся к борьбе. Императрица боится за сына и примиряет его с своим зятем, Михаилом. Ссыльный Метохит страдает каменною болезнью. Старик, потеряв зрение, делается игрушкою всех. Бесчеловечие Синадина. Один Кантакузин не забывается и в счастии. Его достоинства. Изречение. Сиргианн добивается освобождения из темницы. У византийцев урожай (8). Турки под предводительством Орхана осаждают Никею. Император переходит в Азию. Каковы у него воины. Его встречает Орхан. Римляне располагаются лагерем у Филокрина. Перестрелка. Сражение. Римляне терпят поражение. Император ранен. Орхан, оставив на месте 300 всадников, отступает. Император входит в Филокрин. Уныние римлян. Поспешное и постыдное их бегство. 300 всадников частью овладевают лагерем, частью преследуют бегущих. Император возвращается в Византию. Неудачу свою принимает за божеское наказание. Патриарх разрешает народ и только некоторых из епископов и священников. Четыре лица избираются в судьи, с жалованьем. Императорский флот. Мартин, правитель Хиоса. Как ему досталось управление островом. Человек сильный и потому впавший в подозрение у императора. Взят императором и в узах отправлен в Византию (9). Андроник младший болен. Будучи близок к смерти, просит постричь себя в монашество. Велит вывести виновных из тюрьмы. Диктует свою последнюю волю. Свою власть оставляет супруге и ее будущему дитяти, под опекою Кантакузина. Мать огорчена тем, что он об ней не упомянул. Она усыновляет Сиргианна. Связывает фессалоникийцев присягою себе. Константину Деспоту дается свобода и сразу же отнимается. Основываясь на первой букве его имени, некоторые ему предсказывают царскую власть. Андроник старший, по настоянию Синадина, против воли принимает монашескую одежду и имя. Андроник младший просит воды из источника Богородицы и выздоравливает после того, как водой была облита голова. Патриарх радуется несчастью Андроника старшего. Спрашивает у него, как его поминать в церкви. Старик оплакивает свою судьбу, укоряет патриарха, на вопрос не дает ответа. От великой скорби молчит. Древнее изречение египетского царя. Как решил патриарх поминать в церквах старика-царя. Ропот и негодование народа. Старик, устрашенный угрозами Синадина, клятвенно отрекается от престола. Как он скрепил свое письменное отречение. В пределах персидских найден большой склад старинных золотых монет. Множество их перепродано латинскими купцами в разные страны. В какой цене были у византийцев (10). Пустые предсказания, присланные в Византию из Италии и Колхиды. Григора, по настоянию друзей, опровергает их. Письмо, написанное им к другу об этом предмете (11). Михаил Болгар объявляет войну сербскому королю. В войне готов принять участие император. Располагается лагерем в Пелагонии. Затмение солнца. Болгар опустошает поля триваллов. Король сражается с ним. При помощи галльской конницы побеждает его и берет в плен. Михаил умирает от ран. Император, не сделав ничего, возвращается в Византию. Непостоянство счастья. Две жены короля. Сын от первой жены возмущается. Овладевает властью. Король мятежниками задушен в тюрьме (12). Во время смут болгарских из-за престола император нападает на Месимврию и другие города. Александр, овладев болгарским престолом, опустошает римские пределы. Возвращает отнятые города. Турки берут Никею. Продают византийцам иконы, книги и мощи. Занимают приморскую часть Вифинии. Своих данников угнетают всеми способами. Кем построен и кем возобновлен монастырь Хоры. Он — жилище возвратившегося из ссылки Метохита. Как разрушены его здания. Как разобрано было основание его дома. У него отнята свобода беседовать с Андроником старшим (13). Различные знамения. Затмения солнца и луны. Землетрясенье. Кресты с церквей и колонны падают. Слова, сказанные случайно, но подтвердившиеся самим делом. Григора — обыкновенный посетитель Андроника старшего. Беседует с ним накануне смерти. Старик, отпустив друзей, принимает пищу. Пьет холодное. Вдруг чувствует себя больным. Очищает свои грехи молитвами и слезами. Лишенный возможности приобщиться св. тайн, прикладывает к устам образ Божьей Матери. Умирает. Книга, в которой загадочными знаками обозначены дела императоров. Объяснение оракула об Андронике старшем. Куда перенесено его тело. Похороны в девятый день (14).

Книга 10-я. Королева, дочь умершего царя, присутствует при погребении. Григора по ее просьбе произносит надгробное слово. Действие этого слова на слушателей. Лета умершего государя. Наружность. Характер. Два примера его щедрости при крайней бедности. По смерти оказался он должным. Лета от сотворения мира. Лета молодого царя (гл. 1). Метохит поражен тремя бедствиями. Постригается в монашество. Умирает. Надгробное слово Григоры. Плач родственников. Краткий перечень достоинств Метохита (2). Рождается Иоанн Палеолог. Андроник отец, радостный отправляется в Дидимотих. Оставляет траур. Дает игры. Две игры: Justa и Torneamentum; обе опасные. Император принимает участие и в той и в другой, не слушая советов старых людей. Окончание игр (3). Император начинает войну с Александром, опустошает поля болгар. Возвращает себе некоторые крепости. Александр чрез послов просит мира, но не получает. Крепости, выстроенные или укрепленные на горе Эме Андроником старшим. Войска Александра и неожиданный его приход. Римские силы не равняются болгарским. Приготовления к битве с той и другой стороны. Император увещевает своих к битве. Резня. Кантакузин и Протосеваст отличаются лучше всех. Верный конь. Римляне спасаются бегством. Силою вторгаются в ближайшую крепость. Не знают, как вырваться оттуда. Римский гарнизон истребляется в Месимврии и в других местах. Нет никакой надежды помириться с Александром. Император возлагает надежду на Бога, хотя и чувствует угрызение совести. Александр, движимый чувством сострадания, объявляет мир. Делает императору снисходительное внушение и отпускает его (4). Сиргианн впадает в подозрение у императора. Обвинен Цамблаком в оскорблении царского величества. Но не уличен пока. Не может найти себе поручителей. Предается бегству. Письмом из Евбеи просит императора простить его и дать ему место для поселения с семейством, так как при дворе ему быть опасно. Дает клятву. Не получив удовлетворения, отправляется к королю в Сербию. Принят чрезвычайно благосклонно. Обещает королю многое (8). Мать императора умирает в Фессалонике. Утешительное Слово, произнесенное ему Григорой (6). Король набирает войско. Сиргианн испытывает верность народа обещаниями, и не без успеха. Беспокойство, страх и надежда императора. Укрепляет дворец. Патриархом делает Иоанна апрского. Поручает ему жену и детей. Отправляется без войска в Македонию. Подозревает всех римлян, кроме Кантакузина и некоторых из домашней прислуги. Решается действовать на врага хитростью, по примеру древних. Сфранц придумывает хитрый план и притворяется перебежчиком пред врагом. Жалуется на императора. Сиргианн не обращает внимания на предостережения друзей. Клятвопреступник делается жертвою клятвопреступника. Стремится в Фессалонику. Занимает встречающиеся на пути города. Сфранц обманывает Сиргианна и дает знать о своих действиях императору. Император, потеряв всякую надежду, распоряжается, чтобы спастись бегством самому и спасти Сфранца. Сфранц выдумывает, что хочет осмотреть стены Фессалоники. Отправляется с двумя слугами. Сиргианн следует за ними один. Его убивают. Убийцы ускользают в город. Король, заключив мир, удаляется (7). Два латинские епископа приходят для рассуждения о соединении Церквей. Патриарх, не полагаясь на свои силы и силы своих епископов, находит нужным пригласить Григору, хотя и мирянина. Григора сперва советует молчать. Потом имеет частную беседу с патриархом и избранными епископами. Говорит пред ними речь, в которой раскрывает свое мнение. С ним соглашается в числе других епископ Диррахия. Кто был он и каков. Умирает деспот Константин (8).

Книга 11-я. Турки грабят латинян и римлян и на суше, и на море. Латинские государи вступают в соглашение с итальянским королем и императором о том, чтобы соединенными силами противостать общему врагу. Император собирает деньги. Готовит флот. Ожидает прибытия латинян, но напрасно. Родосцы, фокейцы и правитель цикладских островов восстают против императора. Берут Митилену. Генуэзец Катан, предводитель фокейцев, прибирает Митилену к своим рукам, чувствуя свое превосходство пред союзниками. Вызывает из Фокеи жену и детей. По какому праву он правил этим городом. Галатские генуэзцы бунтуются. Как умножилось их богатство. Свой замок распространяют и укрепляют. Император предает огню их укрепления. На них, угрожающих открытой войной, не обращает внимания, занятый более важными делами. Галатяне, доведенные до крайности, смиряются и просят мира. Император отправляется в Митилену. Захватывает пять неприятельских кораблей и ведет их к Хиосу. Между тем Катан укрепляет Митилену. Римляне с помощью турков осаждают Фокею (гл. 1). В отсутствие императора составляется заговор в столице, но благоразумием матери Кантакузина и императора подавлен. Латинские фокейцы, изнуренные осадой, просят мира чрез посредство родосцев. Условия мира. Император возвращается в Византию со всем флотом. Производит расследование о заговорщиках. Укоряет их в собрании. Его снисходительность. Началом своей речи вызывает, слезы в слушающих. Останавливает донос на деспота Димитрия из уважения к своей тетке королеве. К этому же располагает его и Григора возгласами и рукоплесканьем. Одних сыновей Асана заключает в темницу, и то не суровую. Алексей Филантропин, посланный в Лесбос, хитростью берет Митилену. Достоинства его (2). Скифы нападают на Фракию, с целью грабежа. Теснят турков, производивших грабеж. Целых пятьдесят дней опустошают римские пределы. Большое число пленных. Причина набега. Ему предшествовало два затмения. За Василия, трапезундского государя, выдается Евдокия, побочная дочь императора. Иоанн, правитель Этолии и Акарнании, убив брата, овладевает властью, но отравляется женой. Обвинения против присягавших судей. Один оправдывается. Наказание остальных (3). Турки делают набег на Херсонес и Фракию. Лучшие из них убиты. Остальные, заключив мир, возвращаются домой. Император, возвратившись в Византию, готовится отправиться в Этолию, для получения предложенной власти. Получает известие об имеющем последовать немедленно вторжении турков во Фракию. Виды и намерения Орхана. 60 римлян, под предводительством Кантакузина, встречают грабителей. Сам император с тремя кораблями нападает на вражеский флот. Великое истребление варваров. Из римлян не пал ни один. Захвачено 14 неприятельских кораблей. Бог виновник такой победы. Император, отправившись на другой день в пристань Иера, узнает, что неприятели уже уплыли. Идет 45 стадий пешком ночью в храм Богородицы Одигитрии, чтобы воздать благодарение Богу (4). Является комета; какого вида; ее появление, течение и исчезновение. Необыкновенное благородство скифянки к фракийцу и фракиянке, которых она купила пленными. Праведный суд Божий (5). Император, имея в виду напасть на Эпир, опустошает Иллирию. Союзных турков, обремененных добычей, отпускает домой. Получает власть над Эпиром. Потеряна Никомидия. Фракия подверглась набегам турков. Правитель Эпира спасается бегством. Его мать останавливается в Фессалонике. Феодор Синадин, поставленный управлять Эпиром, связанным выдается возвратившемуся законному правителю (6). Несовершеннолетняя дочь царя выдается замуж за сына Александра Мизийца. Мир, скрепленный этим союзом. Необыкновенные роды. Трехлетнее дитя, с силою взрослого, умирает на 5-м году. Причина смерти. Генуэзцы изгнав от себя столичных вельмож, поставляют над собой одного дукса, по примеру венецианцев. Комета, похожая видом на ту, которая являлась три года назад, но с иным движением. Турки опустошают Фракию. Занимаются тем долго, не встречая себе сопротивления (7). Умирает трапезундский государь, Василий. Его жена Ирина, которой он предпочитал соименную ей одну распутницу; она по смерти мужа, в которой ее подозревали, изгоняет из дворца его любезную. Чрез послов, отправляемых однажды и дважды, просит своего отца, Андроника, дать ей другого мужа. Императора нет в столице; он болен; замедление и того другого посольства. Молва о короткости Ирины с великим доместиком трапезундским производит между трапезундцами междоусобие. Цанихит и многие другие истреблены (8). Император осаждает главный город Акарнании. Кантакузин помогает ему. Пользуется всеобщим расположением воинов. При своем уме, в то время устраивает дела в разных местах. Подавляет заговор. Вероломство Сфранца Палеолога. Смерть его. Римляне приобретают Фокею. Эпир присоединен к империи. Правитель Эпира препровожден в Фессалонику. Кантакузин самым молчанием совершал великие дела. Император является в Византию с здоровьем слишком слабым. Пренебрегает предписаниям врачей. При усилении болезни отправляется в храм Богородицы Одигитрии (9). Варлаам, итальянский выходец, знаток не столько греческой, сколько латинской учености, с презрением относится к византийцам. Порицая других, старается выставить себя. Подвергается осмеянию. Григора по этому поводу написал разговор. Название и начало разговора, где выставлены вымышленные имена. Тот же Варлаам нападает на греческих монахов. Паламу, ратующего за них, обвиняет в ереси и богохульстве. На созванном по этому поводу Соборе рассуждают об одной молитве. Рассуждение о других предметах или оставлено или отложено. Император говорит искусную речь. Жалеет, что Григора не был его слушателем. Причина его отсутствия. Варлаам, посрамленный, возвращается в свое отечество и к отеческим обычаям (10). Император при усилении болезни опять отправляется в монастырь Одигитрии. Впадает в летаргию. Требует врачей. Посылает спросить у Григоры, благоприятно ли положение звезд. Умирает. Год и число смерти. Время жизни и царствования. Надгробное ему Слово Григоры. Ум и характер покойного государя. Он пренебрегал установившимися обычаями римских императоров. Употреблял огромные издержки на собак и птиц для охоты, что Кантакузин после его смерти отменил. В надежде на Бога презирал опасности. Не слишком заботился о своем сане. В свое царствование он сделал царское место доступным каждому. Отметил различие в шапках и одеждах. Эти и другие вещи были принимаемы многими за дурные предзнаменования для целости империи (11).

Римская история Никифора Григоры, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Том 1

Книга первая

1. Мне часто приходилось говорить с писателями, которые историческим изображением жизни людей древнего, а равно и позднейшего времени упрочили за ними бессмертие. Слыша от этих господ уверения, будто к такому делу они были располагаемы внушением свыше, я некоторое время осуждал их в душе за неуместное честолюбие, в той мысли, что слова их — одно только хвастовство. Но впоследствии я нашел, что они говорили сущую правду, что их дело — дело поистине самого Бога, который водил их рукою, как тростию, и их произведения разве малым чем или просто ничем не ниже этих величайших и первых произведений Божиих — неба и земли, относительно возвещения неизреченной славы Божией, сколько оно возможно. Небо и земля, как молчаливые провозвестники божественного величия, ограничиваясь каждою минутою, указывают лишь на то, о чем свидетельствует чувство; а история, как голос живой и говорящий и как провозвестник, поистине одушевленный и многоречивый, не стесняется временем и как бы на картине, изображающей жизнь всего мира, показывает постоянно сменяющимся поколениям то, что было прежде их, — что люди делали в жизни испокон века друг с другом и друг чрез друга, — как когда философствовали о природе существующего мудрецы, чтó они поняли и чего нет, — какие когда встречали затруднения одни, какими милостями пользовались от Бога другие и какие благодеяния неожиданно получали они свыше. И мне кажется, что слава от неба и земли в соединении их с историею становится еще славнее и светлость, выражусь так, еще светлее. Если бы не было истории, откуда бы люди узнали, каким образом небо, получив изначала не перестающее и безостановочное движение, постоянно выдвигает пред нами солнце, луну и звезды в их стройном и гармоническом разнообразии, равно как производит непрерывную смену дня и ночи, возвещая славу Божию? Каким образом опять земля, постоянно удерживая вращательное движение, сообщенное ей вначале[73], вечно показывает постоянно остающимся на ней людям то рождение, то уничтожение? Таким-то образом если не больше, то никак не меньше история заслуживает удивления от каждого, у кого есть здравый смысл. Одного мироздания, без сомнения, было бы недостаточно, чтобы кто-либо утвердительно мог сказать, что и другие поколения людей существовали прежде, сколько их было, как долго они оставались на земле, что когда сделали в жизни и какими благами в различные времена пользовались от Бога, от неба и от земли. Мало того: история своих читателей делает еще предвещателями, давая им возможность заключать по прошедшему о будущем. Опять: человека, занимающего какой-нибудь уголок во вселенной, кто снабдит сведениями о пределах земли, о концах вселенной — о широте и долготе морей, о разнообразии рек и озер, об особенностях народов и стран, о различии климатов и времен года в различных частях земли и о других бесчисленных вещах, заслуживающих полного внимания, если не одна только история? Потому-то я люблю и уважаю больше всего не тех ученых людей, которые потратили свою речь на комические драмы, на трагические представления и сценические потехи, но тех, которые, по мере сил своих, исследовали природу вещей и, собственными трудами собрав рассеянные повествования и рассказы о словах и делах людских, располагающих душу к мужеству и благоразумию, издали их в свет, к величайшей пользе потомства. Эта-то любовь и это уважение к ним и увлекли меня вслед их и расположили к тому, что я предпринял настоящий труд. А так как для историка истина то же самое, что глаз для животного, то мы считаем необходимым прежде всего и иметь ее в виду, по двум причинам: во-первых, чтобы то, что мы предположили выдать потомкам за правило и образец, не оказалось впоследствии вредным и гибельным; — во-вторых, чтобы не подать другим повода на основании немногих неверностей смеяться над целым нашим трудом или даже уличать нас в том, что там нет ничего верного, как то испытали на себе некоторые ученые в наше время. Проведши жизнь в решительном неведении событий, эти люди ни с того ни с сего принялись за изложение истории, — и, разумеется, не замедлили наполнить ее баснями. Чрез то лишили ее всякой цены и только доставили прекрасный случай мудрейшему царю Андронику Палеологу[74] с полною свободою острить и уличать их относительно каждого отдельно рассказа, — тем более, что были еще в живых те люди, на которых они так много налгали. Кстати, приведу одну беседу царя, которую он вел при мне (она может быть полезна и мне при моем труде): «Часто, — говорил он, — будучи сам с собой, дивился я, что так много есть людей, которым, при их безмятежной и ничем невозмутимой жизни, оставалось бы только уважать других и никого не следовало бы ненавидеть; между тем они готовы бранить каждого встречного и с удовольствием острят свои злые, язвительные и обидные языки; и пусть бы что-нибудь подстрекало их выразить свою злость, а то — без всякой причины. Еще больше дивился тем, которые осмеливаются сплетать и бесстыдно произносить лживые ругательства на царей и на патриархов. Но больше всех я дивился тем, которые свои лживые ругательства не затрудняются излагать на бумаге; потому что брань, произносимую одним языком, подхватывает ветер и рассевает по вольному воздуху; а ругательства, начерченные в рукописях и книгах, ложатся тяжелым гнетом на тех, которые подвергаются им, так как написанное получает больше значения и остается в своей силе надолго. Не понимаю и понять не могу, для чего они решаются на это и из-за какой выгоды несутся к таким стремнинам. Если такие лживые ругательства они сплетают для удовлетворения собственной злости, то делают дурно, слишком бесстыдно и, как говорится, на свою голову, так как в своих сочинениях передают времени памятники своей злости. Читателям ведь легко понять, что они вместо того, чтобы говорить хорошее и дорожить истиною, вздумали торжественно выезжать на порицаниях людей, ничем их не оскорбивших, — подобно тому, как если бы кто, имея возможность оставаться на твердой земле и проводить жизнь привольную и безопасную, пустился бы в Атлантическое море, подвергая себя его бурям и непогодам. Кроме того, представляя потомкам за образцы для подражания людей злых, они по доброй воле делаются виновными в погибели первых. Каких же стремнин[75] не заслуживает это преступление их — двойное и даже тройное! Чего они должны были бы как можно дальше убегать и удаляться, как нетерпимого в благоустроенном обществе и противного требованиям здравого смысла, и за что следовало бы им опасаться срама и изгнания из городов, как это бывало у афинян, которые исключали из судейских росписей внесенных туда незаконно и не стоивших права гражданства, за то они охотно принимаются сами, оправдываясь тем, что то же делывалось и прежде и что это не выходит из круга вещей обыкновенных. Ведь люди любят, когда попадаются в преступлении, ссылаться на древние примеры, чтобы оттуда, как из укрепления, выходить на тех, которые стали бы их изобличать. Итак, по этой ли или по другой причине они высказывают ругательства и лгут, в том и другом случае ошибаются. Опять: если — потому, что написанное ими останется надолго, и тогда они слишком далеко уклоняются от цели, так как полагают очень непрочные основания для своих обвинений. Или, быть может, они имеют в виду слух черни, которая находит более удовольствия в порицаниях другим, чем в похвалах, и охотнее читает о том, что было сделано дурного, чем хорошего, хотя бы то сплетено было из большой лжи, а это имело на своей стороне свет истины, и потому составляют так свою историю, чтобы ею на долгие времена потешались люди, передавая ее друг другу из рода в род. Но, верно, не представляют они пред очами ума Судии праведного; не стыдятся и людей, которые умеют судить хорошо и правдиво. — Они вредят не столько тем, кого они порицают, сколько сами себе, потому что люди здравомыслящие, составив о них дурное понятие, которое стоит всяких порицаний, всегда будут иметь их на дурном счету; а Бог, блюститель правды, отплатит им тягчайшим наказанием за их язык. Случается иногда и то, что по незнанию дела и незнакомству с событиями, о которых от кого-либо слышали, прежде чем исследовать, имеет ли слышанное достоверность и согласно ли с истиною или же выходит из ее пределов, — прямо передают это письмени и памяти, обвиняя то, что невинно, и рассказывая то, чего не было, да не могло и быть; в этом роде известны нам идеи Платона и трагелафы[76], вышедшие в Азию и происшедшие от индийских чудовищ, что передают составители небылиц для того, чтобы озадачить слушателей. Потому-то я и намерен, сколько буду в состоянии, изобличить современных писателей в подобных вещах. Ибо это — люди и от природы не даровитые и гражданскими делами не занимавшиеся, а потому и не могли приобресть практический взгляд на вещи и рассудительность, доставляемую жизнью. Жизнь, как мы знаем, многих людей с самою вялою натурою выводила из усыпления и пробуждала от дремоты; так что они становились бойкими и переходили в разряд тех, которые отличились уже благоразумием и знанием дел и успели уже обработать свой язык в прениях по поводу государственных вопросов. Между тем писатели, о которых говорим, всю жизнь провели в четырех стенах, с молодых лет совершенно предавшись ученым занятиям и оставаясь глухими ко всему происходившему вокруг их. Впрочем, не было бы лучше, если бы они и не были так преданы ученым занятиям: эти люди, которым так прилично было бы сидеть в темном углу, выступили на ученую дорогу, не отличаясь природными дарованиями. Между тем успех во всякой науке и во всяком искусстве утверждается, как на основании, на природной способности. Если она сильна, то служит большим пособием для усвоения науки, — тем же, чем железо и медь для ваяния; если же слаба, то это — самая плохая помощница в деле науки и, выражусь так, вредная и коварная союзница. Вот и эти простаки, хотя и ознакомились с наукой, однако ж, при своих дарованиях слабых и тупых, дозволили себе речи лживые и полные погрешностей. — Я слыхал и от древних мудрецов, что берущиеся за перо должны подражать хорошим живописцам. Они, если и есть в оригинале какой-нибудь природный недостаток, меньше ли или больше надлежащего какая-нибудь часть тела, стараются изображать на портрете не все в точности; но где прибавят, чтобы больше было сходства, а где убавят, чтобы природный недостаток не бросался в глаза постоянно и не подавал насмешникам повода острить и смеяться. А те умницы, по невежеству, или из нелюбви к истине, не только не прошли молча и малых грехов, действительно бывших, но еще предали письмени много такого, чего никогда не бывало ни на деле, ни на словах. Таким образом они показали себя ожесточенными и заклятыми врагами истины. И подлинно, каких нелепостей не могли они допустить, принявшись писать не о том, чего были очевидцами или о чем узнали от тех, которые сами были действующими лицами и очевидцами, но о том, что пьяным языком рассказывают наполняющие непотребные домы и что болтают и городят старухи. Но что изощрили они язык свой не ко вреду моему или замешательству моих дел и своим оружием немного нанесли вреда моей правдивости, то показывают их сочинения, которые содержат рассеянные там и сям и похвалы мне. Это служит блестящим и очевидным оправданием мне и отклоняет от меня всякое подозрение в том, будто я говорю в защиту себя и хочу отвергнуть хотя что-нибудь справедливое, — причина к такому подозрению явно уничтожена. Нет, к этому побуждает меня любовь к истине и жалость к обиженным; — я не могу равнодушно терпеть ни того, чтобы истина была пренебрежена, ни того, чтобы других обижали несправедливо. Людям, имеющим столько свободного времени и однажды навсегда посвятившим себя ученым занятиям, следовало бы все обстоятельно исследовать и разобрать. Я не говорю, чтобы все, что написано у них, было ложно. В этом неудобно было бы упрекнуть даже тех, которые хвастают, что видели истоки Нила, или распространяются в описании антиподов. Но так как эти господа наговорили много ложного и в разнообразных видах, а того, на что можно найти много еще живых свидетелей, высказали очень немного, то мы, руководясь истиною, смело изобличим их». Дошедши до этого места своей беседы, царь распространился в обличениях, приводя в свидетельство своих слов тех, которые сами были действующими лицами событий, изображенных тем или другим писателем в искаженном виде и несогласно с истиною. Но мы откладываем дальнейшую речь его до другого времени, когда и нам придется излагать повествование о том же самом; а предположенную историю начнем со взятия царствующего города, которому, увы! — он подвергся от латинян[77]. То, что сделано было раньше наших времен, но что передано нам людьми, которые гораздо старее нас, мы расскажем вкоротке; частью потому, что много о том сказано и другими, частью и потому, что опасаемся допустить какую-нибудь погрешность в истории; а то, чего мы были очевидцами, попытаемся изложить с возможною отчетливостью и обстоятельностью.

2. По взятии Константинополя латинянами римское государство, подобно большому кораблю, который не в состоянии бороться с порывами ветра и морскими волнами, распалось на множество обломков и частей. Один управлял одною, другой другою частью, кому как посчастливилось, пока наконец Феодору Ласкарю не удалось быть провозглашенным[78] в цари в никейской митрополии, на тридцатом году жизни. Тогда одни, уступая силе, другие по доброй воле подчинились ему, кроме, однако ж, Алексея Комнина[79], имевшего у себя под властью Колхиду, и еще того, который в Европе управлял Фессалией и областью, названной древним Эпиром, — разумеем Михаила Комнина из дома Ангелов[80]. Удаленные на огромное расстояние от столицы, находясь, можно сказать, на диаметрально противоположных концах государства и много полагаясь на естественные укрепления, они смело приобрели себе владения и закрепили их за собою до настоящего времени, передав их, как какое-нибудь отцовское наследство, своим детям и внукам. Стояло весеннее время, когда латиняне взяли столицу. Они разделили ее между собою на три части: одну получил Балдуин, граф Фландрский, другую Людовик, граф блезенский[81], третью маркграф Монтеферрата. Последний один объявлен был королем[82] Фессалоники и окрестных мест, а царем был провозглашен Балдуин. Он немедленно же отправился на западные города, рассеянные около Фракии, и в самое короткое время покорил их все. А маркграф Монтеферрата, дошедши до Фессалоники и овладев ею, очень легко, как пламень, оттуда разлился по всем лежавшим впереди селам и городам, пока не вторгся в самый пелопоннесский полуостров. Так успешно в этом году шли дела латинян. На следующий же год они начали грезить о том, чтобы напасть и на восточную часть империи и покорить себе все, там находящееся, чтобы у римлян не осталось никакой надежды восстановить свое царство. С наступлением весны латинские войска стали уже готовиться и к переправе на востоке с Балдуином. Очень может быть, что они и переправились бы и истребили бы последние остатки римлян, если бы, подобно неожиданному удару грома, не поразила их и не сдержала их движения весть о болгарском восстании. Брат и преемник Асана 1-го Иоанн, составив строй из всех бывших под его властью болгар и прибавив к ним немалое число наемных скифов, расположенных по северным берегам Истра, нашел это время очень удобным для того, чтобы напасть на фракийские села и города, так как римляне находились в большой тревоге и смятении, а латиняне были озабочены слишком важными делами. Потому-то, вынужденные такою крайностью, Балдуин и те, которые разделили с ним империю, сочли нужным обратить все войска назад и ускоренным шагом выдвинуть их на равнину Орестиады. Здесь вступили в бой многочисленные войска с той и другой стороны, и произошла страшная резня, потому что все дрались и отважно, и долгое время. Наконец болгары отступили, — не знаю, потому ли, что не могли долее выдерживать тяжелого вооружения латинян, или потому, что хотели по обычаю заманить их в засады; последнее вероятнее[83]. Когда преследование простерлось уже далеко, из засад выступили скифы; как будто по соглашению с ними обратились назад и болгары; окружив врагов, сверх всякого ожидания они бросились истреблять их без милосердия стрелами, копьями, мечами и землю покрыли кровью и трупами. Латинян было убито множество, потому что при тяжести вооружения они не могли на частые натиски, быстрые обороты и легкие движения скифов отвечать тем же. Скифы некоторых взяли заживо в плен, в числе их был взят и Балдуин. Людовик, граф блезенский, остался на поле битвы. Дукс Венеции Генрих Дандоло с горстью людей спасся бегством, но и он чрез несколько времени умер от ран, полученных в сражении[84]. Между тем толпы болгар и скифов[85], захватив богатство и добро латинян — лошадей и блестящие повозки, бодро двинулись вперед, не встречая уже себе сопротивления ни в ком. Поэтому одни фракийские города добровольно отдались Иоанну; большая же часть из них была взята силою, разграблена и разрушена с их стенами до основания. Так беспрепятственно прошел Иоанн все места до Фессалоники и Македонии, — и из сел, городов и крепостей сделал почти, как говорится, скифскую пустыню.

3. Между тем царь Алексий, испугавшись латинян и тайно убежав из Византии, блуждал по Фракии; потом, схваченный маркграфом Монтеферрата, лишенный всего богатства, какое имел при себе, и, пущенный нагим, долгое время бродил около Ахайи и Пелопоннеса. Наконец услыхал, что его зять по дочери Феодор Ласкарь воцарился в восточной части империи и что ему принадлежат уже не только Вифиния и приморские необширные области, но он простерся уже далеко в средину материка и образовал очень обширные владения, начинающиеся с юга от Карии и реки Меандра и простирающиеся к северу до Галатийского понта и до самой Каппадокии. Но при этом не вознес он благодарственных рук к благодетелю и человеколюбцу Богу, который укротил бурю многоначалия и, сверх всякого ожидания, открыл спасительную пристань тем из римлян, которые уцелели от невзгоды и волнения, произведенных латинянами, и ему самому подал успокоительную надежду и отдых после продолжительного скитальчества и больших трудов. Нет, — такой оборот дел он принял с неудовольствием, весь отдался зависти и недоброжелательству и, коротко сказать, стал собираться с силами для битв и пролития родственной крови. И вот переправляется он Эгейским морем в Азию, тайком пробирается к правителю турков Ятатину, проживавшему в то время у города Атталова[86], является к нему жалким и униженным просителем, умоляя восстановить его в царском достоинстве, напоминает ему старинные дружеские отношения, когда-то существовавшие между ними, и, заливаясь слезами, трагически изображает свои недавние бедствия; ко всему этому обещает горы золота. Варвар, увлекшись обещаниями денег и возмечтав, что из войны с чужеземцами извлечет много и других выгод, немедленно собирает свои войска и отправляет к царю Феодору послов с страшнейшими угрозами. Тот поначалу сильно было смутился от такой неожиданности, но потом скоро оправился, возложил надежды на Всемогущего и отпустил послов ни с чем. Между тем принялся за дело и собрал войско, которое, конечно, если брать в расчет численность, было гораздо слабее персидского, потому что не равнялось и части его, но, в соединении с вышнею божественною помощью, было несравненно сильнее. Итак, варвар, поднявшись с пехотою и конницею, прибыл к Антиохии на Меандре и, обложив ее, начал осаду, рассчитывая, что, если овладеет этим городом, то легко потом покорит и другие города, которые составляют римское царство. Он вел с собою и царя Алексея, чтобы легче достигнуть того, что имел в виду. Царь же не счел нужным оставаться на месте в ожидании нападения варваров, чтобы чрез то не ободрить их (так как они, конечно; сделались бы отважнее, если бы, овладев Антиохиею, нагрузились там добычею и воспользовались этим городом, как неприступною крепостью, против римлян); но с возможною поспешностью двинулся на них, имея при себе войска не более двух тысяч всадников, людей отборных и, без преувеличения сказать, рвавшихся в бой; в числе их было, говорят, восемьсот наемных латинян. На третий день он прошел горные теснины Олимпа, которые тянутся на далекое расстояние и составляют границу между Вифинией и обеими Фригиями, отделяя первую к северу, а последние оборачивая к югу и открывая их южному ветру. Отправившись отсюда, на одиннадцатый день он переправился чрез Каистр, — и его неожиданный приход так сильно поразил варвара, что тот сначала не мог разобрать, во сне или наяву он услыхал об этом обстоятельстве. С ним случилось то же, как, если бы лев, лишенный когтей и зубов, осмелился пуститься в стадо медведей и волков. Перс знал, что римское царство в самое недавнее время раздробилось на тысячи частей и что одни из римлян рассеялись там и сям, другие пали под мечом латинян, и от них осталось или ровно ничего, или очень мало, так что их едва ли достало бы для одного таксиарха[87]. Поэтому он пришел в решительное недоумение и то называл грезой весть о приходе царя, то приписывал смелость и быстроту его похода необдуманности и легкомыслию. На деле оказалось однако ж совсем не то; и случалось не раз, что небольшая опасность разрешалась большим несчастьем, если на нее не обращено было внимания, и малые войска, действуя быстро и решительно, легко одолевали большие и многочисленнейшие, при их беззаботности и непредусмотрительности.

4. Итак, собрав все свои войска, немного меньше 20 000, вооруженных пращами и стрелами, равно как копьями и мечами, и выстроив их в боевой порядок, стал он ожидать нападения царя. Правда, он был недоволен местностью, потому что она была узка и тесна для конницы и столько же представляла удобств для малого войска, сколько неудобств для большого; однако ж ждал. Восемьсот царских латинян, сомкнув ряды, прежде всего разорвали средину неприятельской фаланги, ударив на нее с необыкновенною силою, и пробивались вперед до тех пор, пока не проникли до самого хвоста неприятельского. Потом обратились назад и так превосходно повели дело, что персидским пращникам и стрелкам ничего нельзя было сделать, потому что те неслись сплошною массою, рука с рукой. Но и бывшие при царе воины не дремали; схватившись с неприятелями отдельными отрядами, они дрались, как люди храбрые и доблестные, пока наконец неприятели единодушно, с криком не бросились на латинян и не окружили их; правда, они много пролили своей крови, но зато почти изрубили (латинян), так как их стороне давала перевес численность воинов. Затем схватились они и с нашими и одних положили на месте, а других обратили в бегство. Между тем предводитель турков, султан Ятатин, оставив и минуя всех, искал самого царя, и, силою открыв себе к нему дорогу, гордый силою и громадностью своего тела и грозный, как какой-нибудь ликтор, нанес царю тяжелый удар по голове. Царь не вынес, у него закружилась голова, и он упал с лошади. Но не того хотел Бог, определивший однажды воскресить умершее римское царство; он извел царя из тинистого рва унижения и поставил его ноги на камне. Царь, упав с лошади, как мертвый, неожиданно поднялся, полный какого-то воодушевления и вдохновения, и, сверх всякого чаяния, обратил гибель на голову самого варвара. В одно мгновение обнажив свой меч, он без труда подкашивает передние ноги у лошади варвара, сбрасывает с нее седока султана, отрубает ему голову и, воткнув ее на копье, показывает варварским войскам. Этим обстоятельством положено начало спасению и восстановлению римской империи, при содействии Бога, совершающего все, превышающее силы человеческие. Варвары, объятые трепетом и ужасом, пустились врассыпную, перегоняя друг друга. А царь, чудесно спасшись от столь больших опасностей и еще чудеснее одержав победу, с трофеями вступает в Антиохию, воссылая Богу благодарения из глубины души. Варвары немедленно отправляют к нему послов, просят мира и получают, но не на тех условиях, которых они желали, а на тех, которые угодно было царю предложить им. Царь схватил и тестя своего, царя Алексея, находившегося с неприятелями и, отправив его в Никею, облек в монашескую одежду. Затем он заботливо доставлял ему все необходимое. Между тем по смерти супруги он вступил во второй брак с сестрой царствовавшего тогда в Византии Роберта. Впрочем, жил с нею недолго и не имел от ней детей, потому ли, что от природы она была бесплодна или не наступило ей еще время деторождения, как последовала смерть царя. Он прожил с этой супругой только три года.

Книга вторая

1. По истечении восемнадцати лет царствования Феодор оставил настоящую жизнь, назначив преемником своей власти зятя по дочери Ирине Иоанна Дуку[88], потому что у него не было ни одного дитяти мужеского пола. Положение вдовствующей царицы было незавидное, частью потому, что она не имела детей, частью же потому, что недолго жила с мужем. Что же касается до царя Феодора Ласкаря, то это был стремительный и неудержимый боец: он подвергал себя опасности во многих битвах, он поправил множество городов, не жалея издержек на прекраснейшие здания и на укрепления, чтобы останавливать и сдерживать движения латинян. Но нередко он помрачал свою славу, поступая неосмотрительно. Зять же и преемник его Иоанн Дука, соединяя в себе с богатством умственных дарований благородство и твердость характера, прекрасно вел и устроял дела правления: в короткое время он увеличил и внутреннее благосостояние римского царства и в соответственной мере военную силу; он ничего не делал, не обдумав; и не оставлял ничего, обдумав; на все у него были своя мера, свое правило и свое время. Кто-нибудь, пожалуй, здесь кстати заметит, что время царя Феодора требовало поспешности, оттого он и был тороплив, а следующее затем время царствования Иоанна требовало обдуманности, оттого он и отличался ею. Господь, производящий существующее из несуществующего, верно, нашел этих людей годными, когда восхотел чрез них воскресить умершее и истлевшее римское царство. В это время царствовал в Византии Роберт, племянник по сестре умершего незадолго Эрика[89]. К нему-то обратились братья царя Феодора Ласкаря (Алексей и Исаак), следуя внушению зависти и сильной досады на то, что сделались преемниками царства не они, которые, как кровные родственники, ближе к Феодору, чем Иоанн, принадлежащий к их роду по свойству. При посредстве денежных подарков и обещаний собрав войско, сколько тогда было его у Роберта (а было оно очень многочисленно и сильно сколько вооружением, столько же и воинскою отвагою), они выступают против царя Иоанна Дуки, рассчитывая лишить его власти и прибрать ее к своим рукам. Перешедши в Азию, они оставляют корабли у Лампсака, а сами углубляются во внутренность материка на расстояние дневного пути, — на столько, на сколько незадолго покорил землEQ \o(и;´) латинянам Эрик, — и встречают царя, ведущего на них римские войска. Произошло жестокое сражение; латиняне были разбиты наголову, после чего потеряли все города, подвластные им в Азии, потому что те тотчас же сбросили иго латинского рабства и добровольно передались царю.

2. Между тем из фессалийских пропастей поднимается новое зло, брат Михаила Ангела, Феодор. Получив после смерти брата власть, он, как человек деятельный, предприимчивый и искательный, расширил пределы своей власти очень далеко. Все западные города, которые незадолго порабощены были латинянами, он легко покорил и подчинил себе; начав с них, он наконец взял и саму Фессалонику, главный и обширнейший город Македонии, в то время как маркграф отлучился в свое отечество, Ломбардию. Немедленно затем он провозглашает себя царем и помазуется на царство тогдашним архиепископом Болгарии. Этот город, как свою родину, давно еще отличил большими привилегиями Юстиниан[90]; назвал его первою Юстинианою, дал ему на вечные времена право самостоятельного управления[91], исключая права епископу этого города помазывать на царство римских царей, — оно законами было предоставлено другим. Но, с одной стороны, страх, внушенный уже похитившим власть Ангелом, с другой — легкомыслие и недальновидность тогдашнего епископа сделали то, что отступление от законов было допущено. А как это место получило название Болгарии, я расскажу. К северу за Истром есть земля, по которой протекает немалая река; туземцы называют ее Булга; от ней получили имя и сами болгары, которые по своему происхождению не кто другой, как скифы. Когда недуг иконоборства тревожил православных, болгары поднялись оттуда с детьми и женами и в бесчисленном множестве переправились чрез Истр. Прошедши затем лежащие по Истру обе Мизии и ограбив мизийцев дочиста, что вошло и в пословицу, как саранча какая или как молния, они занимают Македонию с лежащею за ней Иллирией, довольные теми удобствами, которые нашли там. Столицей для них на будущее время и сделался этот город, которому Юстиниан присвоил честь архиепископии и дал имя, как мы сказали, первой Юстинианы. Потом по имени народа, поселившегося там, эта страна переименована была в Болгарию, а первая Юстиниана признана митрополией Болгарии. Позднее царь Василий Болгароктон после многих битв с болгарами вконец их сокрушил и поработил, а тех, которые жили выше, выселил в нижнюю Мизию к Истру; имя, однако ж, как какой-нибудь памятник их, осталось за архиепископией. Но обратим нашу речь к тому, от чего она было отклонилась. Феодор Ангел, сделавшись, как сказано, царем, продолжал опустошать все огнем и мечом, простираясь далее и далее и оставляя за собою одни границы за другими, пока не очутился у самых ворот византийских, потому что не встречал решительно нигде сопротивления. Да иначе не могло и быть, потому что македонские и фракийские города были разорены вконец, вынесши в короткое время множество страшных вторжений то латинян, то болгар, то скифов. Чего не делали христианам скифы, — этот кровожадный народ, — обижая их бесчеловечно? А латиняне не только не были умереннее скифов, но еще далеко превзошли их в жестокости. И не раз, не два, не три этим несчастным пришлось испытать ужасы грабительства от того и другого народа, но много раз. Теперешний же поход Ангела истребил и то немногое, что могло еще оставаться. Взорам наблюдателя не могло там представиться ничего, кроме разрытых домов, разрушенных стен, лимносских бед[92], троянских рыданий и раздолья всевозможных бедствий.

3. В эти времена управлял болгарами сын Асана 1-го, Иоанн. Он, видя, что упомянутый Феодор Ангел не хочет оставить нетронутым и болгарского царства, а простирает уже свою тяжелую и губительную руку и на него, входит в союз с скифами, завязывает с ним упорную войну, побеждает его, берет в плен и выкалывает ему глаза. Так отмстила ему судьба частью за то, что он, приняв имя царя, с пренебрежением относился к законной власти римской, частью за то, что не только не щадил своих единоплеменников, пострадавших от нашествий итальянских и болгарских и перенесших плачевные бедствия, а еще прибавлял к их несчастьям новые несчастья, к убийствам новые убийства. Между тем и царь Иоанн далеко распространил римское царство, показав себя умным, распорядительным и прекрасным кормчим государственного римского корабля. Снарядив немалое число длинных кораблей, отправляет он их к эгейским островам и в короткое время берет все: Лесбос, Хиос, Самос, Икарию, Кос и острова смежные с ними. Этого мало: отправившись к Родосу, он берет и его. Когда же царский флот получил такую силу на море, а персидские войска в Азии оставались в покое, силы же латинян мало-помалу истощились и ослабели, царь нашел удобным перенести оружие из Азии уже в Европу, чтобы освободить тамошние несчастные города от рук болгар и итальянцев. Поэтому, с весною переправившись чрез Геллеспонт, прежде всего нападает на Херсонес[93] и отсюда вносит опустошение в смежную землю, к изумлению крепостных латинских гарнизонов. Взял он весьма много и приморских городов: Каллиуполь, Сист, Кардианы и другие, находившиеся поблизости, — одни силою и приступом, другие с их собственного согласия. Во время этих трудов царя приходят к нему послы от болгар с мирными предложениями и вместе с просьбою для дочери Асана, Елены, руки сына царя, Феодора. Царь принял их благосклонно и с удовольствием, потому что, занятый другими важнейшими делами, он не хотел иметь себе противника в таком человеке, который, находясь так близко к приистрийским скифам, вместе с ними мог когда угодно делать вторжения и, подобно потоку, уносить с собою все, попадающееся на пути. По этой причине немедленно были утверждены и условия посольства и брачный договор. Съехавшись затем около Херсонеса, царь и Асан соединили браком Елену, дочь Асана, которой был десятый год от рождения, с сыном царя Феодором, младшим Ласкарем, не достигшим еще совершеннолетия. В это время и епископ терновский получил навсегда независимость[94], а до сих пор он подчинен был архиепископу первой Юстинианы по причине старинных родственных отношений того и другого народа. С наступлением лета царь обходит фракийские и македонские города; начав, можно сказать, от самых ворот византийских, он простерся до Стримона и подчинил себе все упомянутые города еще до окончания осени. Выполнив таким образом все свои планы, он возвратился в Никею, а войско на зиму распустил по домам.

4. Здесь, мне кажется, не неуместно рассказать о скифах, делавших в те времена набеги на Азию и Европу. После нам придется еще часто обращаться к повествованию о них. Поэтому нам следует по возможности вкоротке представить то, что касается до них, и, чтобы яснее было то, о чем придется говорить после, сделать предварительные замечания; иначе, передавая другим то, что мы сами знаем, а они не знают, и воображая, что им это известно, мы можем поставить их в такое положение, что они будут делать ошибочные догадки, перебегая от одного известия к другому, подобно гончим собакам, которые, преследуя зайцев, постоянно должны обнюхивать то тот, то другой след. Скифы — народ чрезвычайно многолюдный, распространенный к северу больше всех других народов, если не до самого северного полюса, зато вплоть до самых северных обитателей, как передают нам древние историки и сколько мы сами знаем, при своей многолетней опытности. Их Гомер назвал галактофагами, безоружными и правдивейшими из людей. У них нет поварских затей, они не знают столового убранства. Разведение овощей и хлебопашество им и во сне не грезились. Пищею для них служат растения, сами собой прозябающие на земле, равно как кровь и мясо вьючных и других животных. Если случится им поймать какого зверя или птицу, и это идет у них в пищу. Одежда у них безыскусственная — кожи животных. Серебро, золото, жемчуг и камень лихнит для них то же, что сор. Нет у них ни праздничных игр, ни зрелищ, разжигающих страсть честолюбия, ни совещаний о снаряжении кораблей, о выборе начальника флота, о поземельной собственности, но полный мир и совершенно безмятежная жизнь. Как горячка, развившись в теле человека, имеет поддержку себе в соках тела и до тех пор свирепствует, пока продолжается приток их, когда же продолжительное неядение и лекарства, принимаемые внутрь, истощат тело и уничтожат все соки, то горячка немедленно прекращается и болезнь перестает: так и у этих людей, при отсутствии того, из-за чего возникают споры и распри и предпринимаются злые замыслы и кровавые дела, не оказывается нужды ни в судилищах, ни в советах, ни в ссылках на законы, ни в увлекательности речи, ни в изворотливости языка, ни в хитросплетении доводов. Вместо этого ими управляет природная правдивость и безукоризненная самозаконность. Потому-то Гомер и назвал их правдивейшими из людей. Название их древние мудрецы передают различно. Гомер называет их киммерийцами, — Геродот, описавший персидские войны, общим именем скифов, херонеец Плутарх кимврами и тевтонами — не утвердительно, впрочем, а как бы сомневаясь и не доверяя сам себе. Сами они собственное название произносят каждый на своем языке. Те же, которые называют их греческими именами, называют их каждый по-своему, смотря по тому, какие места занимают те или другие из них, разливаясь по нашим странам, подобно потоку. Как есть у Бога страшные знаменья для людей: на небе молнии, громы и проливные дожди, — на земле землетрясения и провалы, — в воздухе тифоны и вихри, так блюдутся у Него и на севере эти страшилища, чтобы посылать их, на кого нужно, вместо бичей другого рода. Некоторые из них много раз, вырываясь оттуда, опустошали многие страны и на многих народов налагали иго рабства. Их движение походило на то, как если бы часть великого моря хлынула с крутизны; разумеется, она потопила бы и разметала все, что ни встретила бы на пути. Выходя оттуда нагими и нищими, они потом изменяют образ жизни и усваивают нравы жителей тех мест, в которых поселяются. Как реки, несущиеся с высоких гор и впадающие в море, не вдруг и не у самого морского берега перестают быть годными для питья и делаются солеными, но далеко в море текут отдельной струей и потом уже расплываются, уступая силе вод, более обильных; так и скифы, пока обитали поблизости прежней Скифии, из которой они вначале вышли, удерживали прежнее свое название, как оно есть: сами назывались скифами, а земля, прокармливавшая их, Скифиею. Это — те, которые занимали землю у истоков Танаиса и по его берегам. Потом, вышедши оттуда, они хлынули в Европу и разместились по западным берегам великой Меотиды. Спустя много веков после того другие, ринувшись из первой Скифии, как бы из великого источника, разделились на две части: одна, устремившись на азиатских савроматов, простерлась до самого Каспийского моря, — принадлежавшие к ней, забыв родовое название, стали называться савроматами, массагетами, меланхленами и амазонами; они усвоили себе все те имена, которые имели те или другие из порабощенных ими племен, а с именами и нравы, врезавшиеся в них глубокими, неизгладимыми чертами. Другие же, уклонившись в Европу и пронесшись по всей приморской земле, принадлежавшей сарматам и германцам, стали по ним называться и сами. Впоследствии, бросившись в Кельтию и заняв ее, стали называться кельтами и галатами. Я прохожу молчанием тех, которые гораздо позднее перешли Альпы и рассыпались по Италии многочисленными мириадами; разумею кимвров и тевтонов, которые вместе с женами и детьми почти все были истреблены римскими войсками при консулах и военачальниках Гае Марии и Луктации Катуле. Да чего — больше, когда они нередко пробирались до самой Ливии, нападали и на западных иверов и простирались за геркулесовы столбы? — На кого ни нападут они, всех по большей части одолевают, делаясь владыками чужих стран. А отечество их самих, Скифию, едва ли кто когда порабощал. Причина этому — та, что они издревле проводят жизнь простую и воздержанную: хлеба не едят, вина не пьют; а потому земли не пашут, винограда никогда не возделывают, за другими произведениями земли не ухаживают, чем пропитываются обитатели внутренней части вселенной. То, что привычным скифам приятно и вовсе непротивно, для неприятелей их невыносимо, потому что последние держат при себе гораздо больше вьючного скота, чем воинских снарядов, и, когда располагаются лагерем, нуждаются в большом и разнообразном рынке, чтобы иметь в достаточном количестве необходимое как для себя самих, так и для вьючных животных. Скифы же, постоянно проводя образ жизни простой и незатейливый, легко делают военные переходы и, подобно воздушным птицам, проносятся по земле нередко в один день столько, сколько можно было бы — для других в три дня; прежде чем успеет разнестись молва, они занимают уже одну страну за другой, потому что ничем лишним себя не затрудняют. Между тем имеют при себе все, что обеспечивает легкость победы; разумеем — их несчетное множество, их легкость и быстроту в движениях и, что еще важнее, беспощадную строгость к самим себе и их нападения на неприятелей в битвах, напоминающие характер диких зверей.

5. Но нужно возвратиться к тому, что мы было оставили. В то время, когда держал римский скипетр уже Иоанн Дука, многочисленная, простиравшаяся до многих мириад часть скифов[95], хлынув с дальних пределов севера, неожиданно достигает до самого Каспийского моря. Между тем, по смерти их правителя Чингисхана, его два сына, Халай и Телепуга, разделяют между собою власть над войсками. И Халай, оставив к северу Каспийское море и реку Яксарт, которая, вырываясь из скифских гор, широкая и глубокая, несется чрез Согдиану и вливает свои воды в Каспийское море, — спускается вниз по нижней Азии. Но речь об этом мы оставляем пока, потому что наше внимание отвлекает Европа. Другой из сыновей Чингисхана, Телепуга, положив границами своей власти на юге вершины Кавказа и берега Каспийского моря, идет чрез землю массагетов и савроматов и покоряет всю ее и все земли, которые населяют народы по Меотиде и Танаису[96]. Потом, простершись за истоки Танаиса, с большою силою вторгается в земли европейских народов. А их было очень много. Те из них, которые углублялись в материк Европы, были осколки и остатки древних скифов и разделялись на кочевых и оседлых; а жившие по смежности с Меотидой и наполнявшие поморье Понта, были: зихи, авасги, готы, амаксовии, тавроскифы и борисфеняне и, кроме того, те, которые населяли Мизию при устье Истра; последние назывались гуннами и команами[97], у некоторых же слыли за скифов. Испугавшись тяжелого и неудержимого нашествия скифов, они нашли нужным передвинуться оттуда, потому что никому нельзя было ожидать чего-либо хорошего; трепетали все — и города и народы, потому что, будто колосья на току, были растираемы и истребляемы. Таким образом, отчаявшись в возможности сопротивления скифам, они вместо плотов употребили наполненные соломою кожи и переправились через Истр вместе с женами и детьми. Немалое время блуждали они по Фракии, отыскивая места удобного для поселения, в числе тысяч десяти. Но прежде чем они перестали бродить, царь Иоанн дорогими подарками и ласками привлекает их к себе и присоединяет к римским войскам; причем предоставляет им для поселения разные земли — одним во Фракии и Македонии, другим в Азии по берегам Меандра во Фригии. Но пора нам опять возвратиться на восток, к тем иперборейцам скифам, которые, как густая туча саранчи, налетев на Азию, возмутили и поработили ее едва не всю. Прошедши каспийские теснины и оставив позади себя Согдианы, Бактрианы и согдианский Окс, питающийся большими и многочисленными источниками, они у подошвы лежавших перед ними высоких гор остановились на зимовку, довольные удобствами той страны и добычею, награбленною еще прежде. Горы те необыкновенно высоки и многочисленны; громоздясь одна на другую, они представляют собою как бы одну сплошную гору, известную под общим названием Тавра и опоясывающую по самой средине всю Азию. Начало свое они берут на западе, у самого Эгейского моря; выходя же оттуда, они разрезывают всю Азию на две части, пока не оканчиваются у океана, встречаясь с восточным ветром. С наступлением весны, когда вся поверхность земли уже покрылась растительностью, скифы, оставив свое зимовье при подошвах гор, как стада баранов и быков, во множестве поднимаются на вершины гор; оттуда спускаются на народов, находящихся внизу, грабят их всех и пробираются в Индию, которая расположена по ту и другую сторону величайшей из рек Инда. Наложив иго рабства и на Индию, они уже не пошли далее на восток по причине безлюдности и невыносимого жара в той местности; но направили свое движение на Арахосию и Карманию[98]; легко покорив тамошние народы, отправились на халдеев и арабов. Потом, обратившись против вавилонян и ассириян и взяв Месопотамию, они остановились на удобствах этой страны и здесь закончили свои длинные переходы, уже на третьем году после того, как переправились чрез реку Яксарт, и, отставши от своих соплеменников, сделались властителями нижней Азии. Но как огонь, разведенный в густом лесу, истребляет не только то место, на которое он простерся прежде всего, но поедает все, что только ни встретится на пути и в окружности, так и вождь скифов, выбрав себе для жительства местность, из всей нижней Азии самую удобную и приятную, не удовольствовался тем и не удержался, чтобы не коснуться находящегося в окружности. Но, разослав своих сатрапов и хилиархов, прежде всего покорил персов, парфян и мидян; потом, поднявшись чрез великую Армению, он устремился на север в Колхиду и смежную с ней Иверию. Он замышлял даже — в следующие годы проникнуть и в самую средину Азии и пределами своей власти положить приморские пески, где ведут между собою беседу море с сушей. Для него казалось несносным, чтобы хотя один какой народ из тех, которые населяют материк Азии до морей, не чувствовал на себе его руки. Однако ж там они положили успокоиться, разделив между собою области, города, жилища и другие разного рода приобретения, доставляющие телу большую приятность и негу. Употребления золота, серебра, разных видов денег и драгоценностей (а их было очень много в тех странах) они еще не знали, поэтому и пренебрегали ими, как грязью, и бросали, как вещи никуда не годные. Природа учит ценить прежде всего то, что необходимо; когда же в этом не будет недостатка и судьба доставит в изобилии необходимое, тогда заботливая природа научает отличать и выбирать, по возможности, уже то, что доставляет приятность чувствам. Когда же человек насытится и этим, она тотчас является с защитою того, что излишне, и сперва хитро заманивает разнообразием видов того же самого, а потом незаметно примешивает ко всему этому очарование удовольствия, чтобы изобилие излишнего не сделалось неприятным и противным. Так и они сперва довольствовались только необходимым, и то не в изобилии. Потом, получив доступ к удовольствиям, доставляемым страною, смежною с Вавилониею и Ассириею, уже не захотели расстаться с ними, но решили ими воспользоваться и после тех долгих трудов и переходов поселиться там навсегда. Затем на все народы, на которые нападали, они наложили дани; стали требовать их каждый год, приказывая покоренным народам, точно рабам, давая определения, точно с великого треножника, и обязывая ко всему, чего бы им ни захотелось. Наконец, усвоив утонченные нравы ассириян, персов и халдеев, они склонились и к их богопочтению вместо отечественного безбожия, приняли их правила и обычаи как относительно употребления дорогих одежд и роскошной пищи, так и относительно других удовольствий роскоши. Прежний образ жизни изменили совершенно: прежде покрывали голову грубою войлочною шапкою, вместо всякой одежды одевались в кожи зверей и невыделанные шкуры, вместо оружия употребляли какие-то дубины, пращи, копья, стрелы и луки, — грубо сделанные из дуба и т. под. деревьев и по временам сами собой являющиеся на горах и в чащах; но впоследствии эти же самые люди стали носить цельные шелковые и протканные золотом одежды. В изнеженности и роскоши они простерлись до того, что их прежний образ жизни стал в решительной противоположности с последующим.

6. Между тем турки, жившие по сю сторону Евфрата, и арабы, занимавшие Келесирию и Финикию, были немало встревожены зловещим соседством скифов. Поэтому правитель турков[99] отправляет к царю Иоанну полномочных послов для заключения прочных условий. Он боялся, чтобы, увлеченный в битвы со скифами не был поставлен он в необходимость озираться назад на страшных неприятелей римлян, потому что было бы делом решительно превышающим его силы и до очевидности гибельным, если бы он, едва имея возможность противодействовать одним набегам скифов, принужден был разделить свои силы на две части для одновременных битв и с теми и другими. Этого желал и об этом крепко подумывал и царь по многим причинам: во-первых, ему самому не только не было удобно и легко, но было очень трудно и тяжело в одно и то же время вести битвы и в Азии и в Европе; во-вторых, турки, находясь в средине, в случае войны со стороны скифов могли служить для римлян надежнейшим и прочнейшим оплотом и, принимая на свои плечи общую опасность, могли быть тем же, что выдающиеся камни и скалы, которыми природа ограждает иногда взморье от бушующих волн. По этим-то причинам царь со всею готовностью и большим удовольствием заключил дружеские условия с турками, — и это принесло много пользы римскому государству в тогдашнем его положении. Получив безопасность и отдых от продолжительных войн, римляне обратили свои заботы на собственные приобретения и внутренние дела. Сам царь отрезал себе земли, годной для хлебопашества и возделывания винограда, столько лишь, сколько считал достаточным для царского стола и сколько внушило ему его доброе, благотворительное сердце (земля назначалась также для пропитания престарелых и убогих и для лечения одержимых всевозможными недугами); вместе с тем он поставил досмотрщиков, хорошо знающих земледелие и возделывание винограда, и каждый год начал откладывать большую и значительную часть урожая. Этого мало; он занялся еще разведением лошадей, коров и овец, также свиней и ежегодно стал получать от всего этого большой приплод. К тому же он располагал и других, как родственников своих, так и других вельможных лиц, чтобы каждый дома находил у себя все что нужно и не имел побуждения налагать корыстолюбивую руку на людей простых и неимущих, и чтобы таким образом римское государство очистилось от неправд. И вот в непродолжительное время закромы у всех переполнились плодами; дороги, улицы, все хлевы, стойла и загороди наполнились скотом и стадами домашних птиц. На счастье римлян, случился между тем у турков сильный голод и крайний недостаток в продовольствии. Все дороги запрудились этим народом, женщинами, мужчинами, молодыми людьми, шедшими в римскую землю и возвращавшимся назад. Все богатство турков — серебро, золото, ткани, драгоценности, служащие к удовольствию и роскоши, все это в необыкновенном изобилии переходило в руки римлян. Не редкость было видеть, как за небольшую меру пшеницы отдавались большие, деньги. Тогда какая-нибудь птица, бык или козел шли за большую цену. Таким образом в самое короткое время домы римлян наполнились варварским богатством, а тем более денег оказалось, конечно, в царской казне. Коротко сказать: когда ходившие за стадами птиц продали от них яйца, накопленные в течение года; то в короткое время составилось от этой продажи столько денег, что на них устроена была царице корона, украшенная чрезвычайно дорогими каменьями и жемчугом. Царь и называл ее яичною короною, потому именно, что он сделал ее на деньги, вырученные за яйца. Вот одно доказательство его царской и гражданской распорядительности. А вот и другое: заметив, что римляне тратят попусту свое богатство на иностранные ткани, которые в большом разнообразии приготовляют из шелка мастерские вавилонян и ассириян и которые изящно ткут руки итальянцев, он издал постановление — никому из подданных не покупать иностранных материй; — если бы кто не захотел следовать такому постановлению, того вместе и с семейством лишать прав звания и состояния; — довольствоваться же только тем, что производит римская земля и умеют приготовлять руки самих римлян. Вещи необходимые не требуют частой перемены, а вещи излишние могут быть под силу только людям знатным. Поэтому упомянутое постановление и делает им честь, так как ими было придумано. Отсюда произошло то, что вещи излишние потеряли всю свою цену, пышность в одеждах у римлян вошла в границы, и богатство, как говорят, потекло из дома в дом же.

7. Но нам следует рассказать и о других происшествиях. Случилось, что царица Ирина, по рождении сына Феодора, упала с лошади и долго тащилась по полю. А ехала она с царем и супругом посмотреть на охоту. Повредив себе при этом матку, она больше уже не могла рождать. Как бы то ни было, но оба они прекрасно и достойным образом управляли царством, всеми мерами заботясь о том, чтобы в городах процветали правосудие и законность и вывелись корыстолюбие и хищничество. Оба они создали и храмы, отличающиеся редким изяществом, не жалея издержек на то, чтобы они были и велики и красивы: царь построил один храм в Магнезии, во имя Богоматери, названный Созандрами, другой же в Никее во имя Антония Великого; а царица в главном городе[100] Прусе, лежащем при подошве Олимпа, — во имя Честного Пророка, Предтечи и Крестителя. Приписав к этим церквам многие имения и большие ежегодные доходы, они устроили при них обители для монашествующих и аскетов, полные благодати и духовного веселия. Не довольствуясь и этим, они завели больницы, богадельни и много такого, что ясно показывало в них любовь к Богу. Между тем мера жизни царицы Ирины исполнилась. Царь-супруг ее долго и сильно горевал об этой потере, пока не стал скучать одиночеством и не взял второй супруги. Это была алеманянка Анна, сестра сицилийского короля Манфреда[101], очень молоденькая. Вместе с нею приехала оттуда в качестве ее воспитательницы и наставницы в числе многих других женщин одна, по имени Маркесина, отличавшаяся особенно красотою лица и силою взгляда, который можно сравнить с сетью, из которой не выпутаешься. Своими любезностями, кокетством и изяществом манер она мало-помалу обратила на себя внимание и царя и внушила ему такую любовь к себе, что он уже явно стал предпочитать ее царице Анне. Впоследствии его любовь к Маркесине дошла до такого неприличия, что он позволил ей носить знаки царского достоинства. Поэтому женщина эта ничем не уступала Анне и, хотя не одна пользовалась нежностью и расположением от царя и уважением и почетом от подданных, но гораздо больше законной супруги, — разумею царицу Анну. Однако ж, как человек умный, царь проводил жизнь не совсем без скорби и смущения, приличных в его положении; нет, он чувствовал уколы, как будто от иглы, от совести, имел в виду раскаяться и просил Бога исправить в нем этот недостаток. Это видно вот из чего. Маркесина, говорят, отправилась однажды для поклонения и из любопытства в божественный храм, который построил на свои издержки Влеммид и при нем обитель для святых и боголюбивых мужей. Она приехала с большою пышностью, надменная знаками царского достоинства, в сопровождении большой свиты. Но прежде чем она взошла на паперть, сонм тех божественных мужей по приказанию настоятеля Влеммида затворяет двери извнутри храма и заграждает ей вход в него. Это был человек, украшенный многими добродетелями и отлично знакомый с ученостью — и с тою, которую передали потомкам древние греки, и с тою, которою ознаменовали себя к нашей пользе предстоятели и ораторы наших церквей. Божественный этот муж не нашел праведным делом, чтобы эта бесстыдница прошла своими скверными и преступными ногами по священному помосту. Да и что удивительного, если он и прежде неотступно преследовал ее резким словом, и устно и письменно[102]? Полагая, что вместе с нею крайне унижено и царское достоинство, она вспыхнула от досады и гнева и дала ему полную свободу, — тем больше, что и льстецы в свою очередь воспламеняли ее. В сильном волнении она входит к царю и всеми средствами возбуждает его к мести, крича, что такое бесчестье простирается и на особу самого царя. И не она одна, а и бывшие при ней льстецы, как бы подбавляя огня к огню и дров к дровам, из своекорыстных видов стараются еще больше разжечь гнев в царе. Но царь, с лицом, покрытым слезами, с глубоким вздохом и с полным сокрушением о своей слабости, помолчав немного, сказал: «Зачем вы советуете мне наказать человека праведного? Если бы я жил безукоризненно и целомудренно, то сохранил бы неприкосновенным и царское достоинство и себя. Но так как я сам дал повод бесчестить и себя и свое достоинство, то вот и получаю приличное возмездие, — злые семена приносят свои плоды».

8. Между тем в эти времена Фессалиею, Этолиею и окружными областями управлял Михаил, побочный сын Михаила Ангела, который первый некогда отложился[103]. Когда вымер весь его род, вся власть над теми областями перешла к этому побочному Михаилу. У него было три законных сына: Никифор, Иоанн и Михаил и четвертый побочный, по имени тоже Иоанн. Он имел в виду скоро разделить между ними свою власть. Итак, отправив к царю Иоанну послов, он просил для своего сына Никифора руки дочери сына царя Феодора Ласкаря, Марии, и получил. Брачные условия и договоры заключены были в присутствии сына Никифора и матери его Феодоры, отправлявшихся лично на восток, частью для того, чтобы посмотреть упомянутую невесту, частью же для скрепления брачных условий. Затем, оставив невесту у ее родных, супруга Михаила, Феодора, с сыном Никифором отправилась в обратный путь, взяв ручательство с сватов царей в том, что брак будет совершен в следующем году. Между тем Михаил вскоре вздумал нарушить заключенные условия и, поднявшись, перешел свою границу с злым умыслом против западных городов, которые были подвластны царям римским. Таким образом оставалось — или царю Иоанну ополчиться на Михаила, или всем западным городам отойти под его власть. С наступлением весны, царь, собрав большое войско, идет на изменника Михаила. О его походе разносится и идет впереди его молва, западные римские города готовятся к упорной и мужественной защите, а дела Михаила подвигаются вперед плохо и расстраиваются. Когда царь достиг Фессалоники и Македонии, в его руки опять легко перешли многие западные города, которые Михаил Ангел без труда взял было и в короткое время покорил своей власти, как-то: Кастория, Преспа и немалое число других городов. Видя себя в крайнем положении, Михаил отправляет к царю послов, возобновляет прежние условия и сверх того отдает царю, кроме других крепостей — Приллап, Велес[104] и…. Царь, желая породниться, почтил Михаила и сына его Никифора титулом деспотов, чтобы не возникало больше никакой размолвки между ними, которая могла бы встревожить их и произвесть смуты в делах. Устроив таким образом дела, царь стал готовиться к отъезду, потому что не желал там проводить зимнее время, так как наступала пора Арктура[105]. После того, как он прожил уже немалое время в Филиппах, ему сделан был донос на Михаила Комнина Палеолога, будто тот замышляет сделаться царем. Были призваны и те, которые первые распустили такой слух, — друзья Михаила и лица посторонние, которые передавали слышанное от других. Но улики оказались слабыми и обвинения ложными, потому ли, что они и действительно были ложны, или по слепому случаю. Царь потребовал однако ж от Михаила клятвенного подтверждения, что обвинения ложны и что он никогда не думал о похищении власти, — и затем не только освободил его от взыскания и от всякого подозрения, но и оставил за ним все, чем он был отличен. Поднявшись оттуда, царь переправился чрез Геллеспонт, а войско на зиму распустил по домам. По прибытии его на восток и во время пребывания у Никеи его постигла страшная болезнь, — не знаю как назвать, — воспалительное состояние мозга или эпилепсия. Он впадал в какое-то отупение и онемение, которым страдают больные головным мозгом во время встреч небесных светил; тогда воздух, делаясь влажнее и холоднее, производит в них головокружение, — и они никак не могут выносить таких перемен в воздухе. Целых три дня он лишен был голоса и был мертв, если не брать в расчет дыхания, но потом опять по-видимому оправился и освободился от болезни. Искусство врачей не могло однако ж прогнать ее совершенно; она как будто лишь притаилась и закралась в него глубже; он то заболевал, то, казалось, опять выздоравливал. Недуг продолжался то большее число дней, то меньшее, то появлялся, то снова оставлял царя, иной раз нападал на него дома, другой — сверх всякого ожидания, в дороге. Нередко царю угрожала опасность упасть с лошади, и его на носилках относили во дворец. Головная боль мучила царя целый год, усиливаясь постоянно, хотя незаметно и мало-помалу, пока наконец не преодолела всех усилий врачебного искусства и не разлучила царя с этим миром. Он умер, находясь у Нимфея, и погребен в обители Созандрах, которую сам же и создал. Ему был шестидесятый год от рождения, когда он умер, а скипетр самодержца принял на двадцать восьмом году. Таким образом одного его царствования прошло тридцать три года, сколько прожил и преемник его, сын Феодор. Он явился на свет в то время, как его отец принял скипетр самодержца.

Книга третья

1. Хотя по праву престолонаследия имел быть преемником Иоанна сын его, Феодор Ласкарь, но при жизни отца он не был провозглашен царем; провозглашен же был уже после смерти его в общем собрании всего войска и знатных вельможных лиц. Всем, впрочем, очевидно было, что Иоанн никому не хотел предоставить царства, кроме своего сына, как потому, что он любил сына, так и потому, что никому другому не предоставлял царской власти. При жизни своей, однако ж, он решительно не хотел провозгласить сына царем, потому что не мог наверно знать, искренно ли хотят того подданные. «Время, — говаривал он, — любит изменять многое, как скоро что-нибудь не соответствует требованию обстоятельств. Молодость, по своему характеру опрометчивая и неосмотрительная, безрассудно бросается на то, чего захочет. А если может еще рассчитывать на верховную власть, из-за чего собирается около ней толпа молодых людей изнеженных, умеющих дуть в уши разные нелепости, то с ней бывает то же самое, что с пьяным, который несмотря на то, что шатается, еле держится на ногах и не помнит себя, берется за руль большого корабля, причем ни выбравшие такого кормчего точно не знают, что делают, ни он не ведает, куда ему плыть и что делать». Итак, царь при жизни своей не нашел нужным назначить сына своим преемником. С одной стороны, он хотел лишением надежд на получение царской власти сдержать заносчивость молодости, зная, что многие при нетерпеливом ожидании наследства тяготились долговечностью родителей и, не дождавшись решения самой судьбы, сами прекращали их жизнь. С другой стороны, он имел в виду и то, что народ того, кто достигает верховной власти помимо его избрания, по большей части называет тираном, — и сперва тайком, сквозь зубы высказывает ненависть и неуважение к нему, а в заключение решается на заговоры и на убийства. По этим-то причинам Феодор и не был провозглашен царем при жизни отца; после же провозглашен с общего желания всех подданных, быв посажен на щит, по утвердившемуся издавна обычаю. Но ему надлежало еще быть увенчанным рукою патриарха; между тем патриарший престол оставался тогда незанятым, потому что незадолго перед тем умер патриарх Герман, человек умный, украсивший свою жизнь и словом, и делом[106]. Итак, начались рассуждения и речи, кому принять кормило патриаршества. Указывали на многих, как на людей достойных, одни — на того, другие — на другого. Но чаще всего слышалось имя Никифора Влеммида, человека, известного своею мудростью и добродетелью, который в своей мирной обители проводил строгую подвижническую жизнь. Когда же он отказался, отдали предпочтение пред другими монаху Арсению, который проходил тогда тесный путь подвижничества в одном из монастырей, находящемся в окрестностях Аполлониады. Это был человек, знаменитый своими добродетелями, но простой и не отличавшийся искусством выпутываться из лабиринта затруднительных обстоятельств. Итак, он посвящается и рукополагается в патриархи с общего решения архиереев и царя, который очень охотно принял и по обычаю утвердил такой выбор. После того помазанный от патриарха и увенчанный царским венцом царь начал собираться в поход; потому что правитель болгар, услыхав, что царь Иоанн умер, тотчас же решил нарушить заключенные с ним условия и стал производить частые набеги на римские городки во Фракии, так что немало их покорил, даже у горы Родопа. То же сделал и изменник Михаил в Фессалии с соседними областями и городами, которые тогда находились под властью римлян. Но царь прежде всего скрепил и утвердил договор с турками, который заключил с ними его отец, чтобы совершенно быть спокойным относительно дел восточных. Потом он переправился чрез Геллеспонт, в то время как начинают всходить Плеяды. Вел он и войско, которого у него было гораздо больше, чем у отца, потому что он составил его не только из тех, у которых была прямым назначением воинская служба, но и тех, которые были на охотничьей службе, приказав им оставить собак и птиц. Правитель болгар, услыхав о грозном движении царя, начал сильно тревожиться опасениями, перебегать от одной думы к другой. Порешить дело войной ему было неудобно и вовсе невозможно; частью потому, что не было достаточного войска, которое могло бы противостать такому множеству неприятелей, снабженных тяжелым и блестящим вооружением, частью же потому, что царь их был человек молодой, одушевленный жаждою славы и энергически стремившийся к осуществлению своих планов. Поэтому он счел необходимым возобновить прежние условия. Он надеялся легко добиться благосклонности царя, потому что был ему шурином[107]; в то же время он знал, что слух из Фессалии об изменнике Михаиле должен был заставить его поспешить туда, чтобы привесть в порядок дела, пока Михаил не успел еще все забрать в свои руки; это также много обнадеживало его, что он убедит царя помириться. В самом деле, отправив к царю послов, он получил согласие на мир легче, чем предполагал, и только возвратил все те крепости, которые взял по нарушении мирных условий с римлянами. Не распространяясь много, скажем, что царь около осеннего равноденствия с римскими войсками прямо отправился в Фессалию. Не дошли еще войска царя до Македонии, как явилась к нему жена изменника Михаила, чтобы выпросить у царя его дочь Марию в замужество за своего сына Никифора и вместе возвратить все, что муж ее, вторгшись в пределы римской державы, успел захватить хищнически. Вскоре все это устроилось без затруднений, и Феодора возвратилась к своему мужу Михаилу, — не одна, а с невестой своему сыну, Марией.

2. Занятому этими делами царю присылают из Никеи письмо о том, что Михаил Палеолог убежал к туркам. А ему царь, отправляясь в поход, поручил управление Никеею, пока опять не возвратится с западных областей на восток. Это известие немало огорчило и озадачило царя. Повод к побегу указывали такой. Палеолог, говорили, видя, что всюду распространяется против него зависть, и слыша, что тайком ведут о нем речи, полные недоброжелательства, и замышляют настроить царя подвергнуть его таким истязаниям, на которые можно обречь разве врага иноплеменника, не мог оставаться спокойным и, осматривая свое положение со всех сторон, не мог отделаться от тревожных мыслей, которые его сковывали, мучили и терзали, как пленника. Он боялся беспощадной строгости и быстроты царя в определении наказаний и не ждал себе от него никакого снисхождения и никакой пощады. Он полагал, что невозможно ему в короткий срок оправдаться при тех больших и донельзя важных обвинениях, которые недоброжелатели сплели на него и которыми прожужжали уши царя. В отчаянии он и счел лучшим искать спасения в бегстве. В то время, как он прибыл в Иконию, султан[108] был сильно озабочен сбором войск, чтобы встретить поднявшиеся во множестве скифские войска[109], — и потому явился как нельзя кстати. Так как у султана было много римлян, давно еще порабощенных, то он составил из них особый отряд и отдал его под начальство Палеолога, снабдив их одеждою и оружием, не туземными впрочем, а римскими и иностранными, чтобы тем застращать скифов, которые могли подумать, что получена вспомогательная сила от римлян. Так и случилось. Скифы, говорят, схватившись с турками, немало смутились и струсили, когда нечаянно увидали выступающее на них чужеземное войско. Быть может, они в беспорядке бросились бы и бежать, приняв на свои плечи преследующих, которых надеялись было без труда одолеть, но кто-то из родственников султана по ненависти, питаемой издавна, с большою частью войска перешел на сторону скифов в то время, когда был уже разорван их строй. Чрез это дело турков было проиграно, и большая часть турецких владений отошла под власть скифов. Но немного протекло времени, как пришло от царя письмо, наполненное выражениями благосклонности к Палеологу и обещаньями больших милостей, приглашавшее Палеолога возвратиться и обеспечивавшее верность обещаний клятвою. Таким образом, римская земля опять увидала Палеолога, — не прежде, впрочем, чем он сам засвидетельствовал страшнейшими клятвами, что останется неизменно верен царю, что никогда не выйдет из границ повиновения, не станет никогда домогаться верховной власти и возвращаться к тому, что прежде на него было говорено и что могло бы снова возбудить прежнее подозрение, уже уничтожившееся, но будет хранить и соблюдать всегда то же расположение и ту же любовь как к самому царю Феодору, так и к сыну его Иоанну и к будущим преемникам их дома и царства. После того он почтен был саном великого коноставла[110] по-прежнему и стал пользоваться в последующее время полным царским благоволением и благосклонностью. В это время дела в Болгарии пришли в смутное положение. Правитель Болгарии Асан, шурин царя Феодора, умер, но сына, который был бы по обычаю преемником его власти, от него не осталось; нужно было решить дело иначе — передать власть зятю его по сестре, Мицу. Так и сделано. Но это был человек ленивый и изнеженный; поэтому мало-помалу потерял уважение до того, что его распоряжениям народ не придавал никакой цены. А был тогда в Болгарии один известный человек по имени Константин, по прозванию Тих, далеко оставлявший позади себя других дарованиями ума и крепостью тела. Видя, что власть над болгарами в дурных руках, он восстал, привлек к себе и простой народ и всех людей знатных и имеющих вес, с общего согласия тех и других провозгласил себя правителем и затем осадил Тернов, который был столицею Болгарии. Таким образом Мицу пришлось волею-неволею бежать вместе с женою и детьми в укрепленную приморскую крепостцу, называемую Месимврией. Оттуда пробрался он к царю, проживавшему в Азии, в Никее, отдал во власть римлян упомянутую Месимврию и, получив от царя некоторые поместья около Трои и Скамандра для своего содержания, зажил там спокойно с женою и детьми. А Константин Тих, сделавшись владыкою болгарского царства, отправляет к царю послов с предложением дружбы и союзничества в том случае, если тот отдаст за него в замужество одну из своих дочерей. Ее руки он искал не потому, что не имел жены, — у него были и жена и дети, — но потому, что, не имея наследственного права на болгарскую корону, он не хотел, чтобы кто-нибудь считал его незаконным властителем. А так как знал, что дочь царя приходилась племянницей незадолго пред тем умершему правителю Болгарии Асану по сестре его; то для своего значения и для прочности своей власти и искал ее руки, обещая с прежней супругой немедленно развестись. Это понравилось и самому царю. Сделав участницею своего ложа и своей власти дочь его, Феодору[111], Константин отсылает первую супругу в Никею, представляя тем ручательство римлянам в своей любви ко второй супруге. Что же дальше? На исходе тридцать шестого года от рождения постигла царя жестокая болезнь с явными предвестниками смерти, она осадила его тело разнообразными страданиями и не переставала поражать его и сокрушать, пока не отняла жизни. Пред кончиною царь поспешил малую схиму сменить монашеской мантией[112], своими руками раздал большие суммы денег и пролил от горячего сердца много источников слез. Чрез то он надеялся омыть и уврачевать язвы души в такое критическое для ней время.

3. Я едва было не прошел молчанием того, о чем так благовременно рассказать теперь. Был некто, по имени Георгий, по прозванию Музалон, незнатного происхождения, но бойкого ума и веселого характера, за что одно еще мальчиком взят был ко двору, чтобы наряду со многими другими и он разделял детские забавы с царем Феодором. Когда же тот вышел из детского возраста, Георгий скоро так успел приноровиться к характеру молодого царя, что стал для него всем, — Феодор и говорил и делал все по мысли и желанию Георгия. С течением времени только усиливались их расположение и любовь друг к другу, так что и после того, как Феодор облекся властью самодержца, Георгий оставался для него всем, — прекрасным советником в том, что приходило на мысль и на сердце царя, правою рукою его вне дворца, надежным поверенным его тайн внутри. Поэтому в короткое время он и возведен был в достоинство протовестиария[113] и вступил в брак с женщиною, которая была в кровном родстве с царем. Его-то вместе с патриархом Арсением царь, умирая, назначил опекуном царства, пока его сын Иоанн не достигнет совершеннолетия, так как он доживал только шестой год от рождения, нуждался еще в няньках и лишился родителей в то время, когда наиболее в них нуждался. Дочерей, уже взрослых, у царя было четыре, а мужеского пола не было никого, кроме этого Иоанна, еще дитяти. Из дочерей первую, т. е. Марию, как сказано, взял за себя замуж этолиец Никифор, который был почтен от тестя царя по свойству и саном деспота[114]. Вторую, Феодору, взял также за себя правитель болгар, Константин Тих, как и об этом мы уже сказали. Оставались таким образом две дочери, обреченные на одно и то же иго сиротства, и малолетний сын Иоанн. Об нем составлен был царем и письменный акт, назначавший Музалона его опекуном и скрепленный страшными клятвами всех подданных, и знатных и незнатных. Клятвы даны были даже не однажды, но первый раз пред кончиной царя, а потом сразу после кончины. Однако ж некоторые вельможи, отличенные не только саном, но и знатностью рода, возмущались душой, видя, что судьба так быстро возвысила Музалона над другими, и досадовали, что честь не по его происхождению, тогда как есть много других людей, которые с большим правом могли бы получить опеку над царским сыном и управление государственными делами, — частью по близости родственных отношений к царю, частью же по превосходству способности к такому назначению сравнительно с Музалоном. Человек этот, толковали они, всем подал много поводов презирать его и ненавидеть. Он не может похвастать своими предками, к тому же, он часто подущал царя наказывать, и этого достаточно, чтобы большинство питало к нему сильнейшую ненависть. А что, если бы он имел виды на царскую власть и хотя сколько-нибудь мечтал о ней, как некоторые клеветали? Какой бы пламень злости поднял на свою голову? Это, впрочем, не было тайною для Музалона. Он и всегда был человеком проницательным, но в это время, когда дела находились в смутном состоянии и производили в душе его величайшую тревогу, он превзошел самого себя. Собрав немедленно в совет всех вельмож, он подает всем правую руку, начинает говорить, как младший между ними, и объявляет, что охотно уступит желающему опеку над государством и над самим сыном царя. Все, как будто по предварительному соглашению, отказались, свидетельствуя, что предпочитают его другим, — тем больше, что и сам царь поставил его полновластным попечителем царства и царского сына. Музалон однако ж не уступал и сильно настаивал на своем, ища спокойствия и уклоняясь от своего назначения всеми силами души, чтобы не быть предметом змеиной зависти и не испытать страшной участи, какую ему готовили тайком. И опять даны были клятвы страшнее прежних. Поклялись все: и знатные лица, и нижние военные чины. Каждый призывал гибель и на себя и на весь род свой, если не останется верен клятвам, и обещал и за себя и за будущих своих детей сохранять навсегда уважение к опеке Музалона и ненарушимую верность к сыну царя. Собрание разошлось, и дела опять поступили под управление Музалона. Но не прошло еще девяти дней со смерти царя, как некоторые из знатных и богатых людей, отдавшись вполне чувству переполнившей их зависти, возмутили войско и вооружили свои руки на убийство Музалона. О злоба людская! за два, за три дня они произносили страшные клятвы и призывали на себя кровавые заклятья, — и об них нет уже и помину, и они уже исчезли в волнах забвения! Наступил девятый день после кончины царя, и все знатные женщины явились в обитель Созандр, где похоронено тело царя, — чтобы совершить по обычаю поминовение и выразить свою печаль. Явились туда и все начальники с подчиненными; в числе их — и те, которые составили заговор. Собрались и все воины, одни для печальной обстановки, другие — для выполнения кровавого замысла. Но к чему распространяться? Еще продолжалось священное песнопение, как воины, обнажив мечи, неожиданно ворвались в храм и бесчеловечно изрубили Музалона у божественной и священной трапезы, к которой он прибегнул, а вместе с ним двух его братьев — великого доместика[115] Андроника и протокинига[116] Феодора, кроме того, их секретаря, так распорядилась судьба, — приняв его по ошибке за одного из них. Поэтому и женщины, и остальной народ, оставив недоконченным поминовение и в страхе давя друг друга, бросились со всех ног кто куда. Священнослужители же и монахи, волею-неволею толпясь внутри святого храма, спотыкались и падали друг на друга; частью оттого, что второпях толкали друг друга, частью оттого, что затруднялись куда ступить при виде ручьев крови. Прошло немного дней. Патриарх Арсений, который сам был опекуном, понимал, что, если не употребит всего своего влияния, то при таком смутном состоянии дел и при таких грозных предзнаменованиях и сыну царя, и общественному спокойствию ничто не помешает государству быстро дойти до крайнего положения. Но, перебирая в душе всевозможные средства, он не знал, на котором остановиться. Относительно добродетели и богоугодной жизни этот человек немногим уступал людям самой высокой святости, но по житейской опытности и по управлению гражданскими делами он отставал даже от тех, которые под вечер оставляют заступ. Дело известное: духовное созерцание и гражданская деятельность по большей части не уживаются вместе. А желательно было бы, чтоб и то и другое больше не являлось враждебным, как тело и дух, чувственное и сверхчувственное. Мне нравится, чтобы в том, кто желает управлять, было смешение из того и другого, что мы видим и на музыкальных инструментах, когда они находятся в руках знатоков своего дела. Последние не в одинаковый тон натягивают все струны, — в таком случае не было бы музыкальности и мелодии, — но одну струну на низкий тон, другую на высокий, эту более, ту менее, и так достигают разнообразия звуков и вместе музыкальности, гармонии. Тому, кто занимает ум свой одним лишь божественным созерцанием, следует жить в горах и пещерах, так как он прекратил связь с обществом, уединился и совершенно отчуждился от житейских дел. Но кто с добродетелью приобрел себе нрав приятный и общительный, не чуждается занятий гражданских и имеет опытность во всевозможных делах, на того можно вполне положиться, что он поведет народ ко всему лучшему и спасительному. И Спаситель наш и Бог, если бы не снисходил к человеческим слабостям, не ел вместе с мытарями, не имел общительного нрава и не был, по возможности, для всех всем, нелегко, думаю, привел бы народы и города к тому, что полезно и спасительно. Но возвращаюсь назад. Патриарх Арсений решительно не знал, что делать при таком смутном положении дел, и совещался меньше всего сам с собой, да и мог ли иначе, когда он не имел, как уже мы сказали, никакой опытности в делах и находчивости в затруднительных обстоятельствах? Он обратился к правительственным лицам за советом, что предпринять, прежде чем железо убийцы-заговорщика коснется головы царского сына, Иоанна. Ему и на мысль не приходило, что его заботливость при отсутствии опытности и изворотливости гораздо скорее принесет гибель тому, за кого он стоит, чем все вражеские мечи. Это объяснит следующий рассказ.

4. Михаил Комнин Палеолог, о котором выше мы уже много говорили, в ряду правительственных лиц стоял выше других, отличаясь приятною наружностью, ловким обращением, веселым характером и ко всему этому — щедростью. Это возбуждало большую к нему любовь в сердцах всех, — и всех он легко привлекал к себе — тысячников, сотников, войско, военачальников, — и простой народ, и тех, которые принадлежали к сенату. Кроме того, привлекало их к нему и располагало явно выражать ему любовь поверье о его царствовании. Как оно возникло, не знаю, — вследствие ли прежних рассказов об нем, или вследствие каких-либо слов и предзнаменований. Ими обыкновенно руководятся в жизни весьма многие и руководятся не очень безрассудно, не совсем невежественно, или так, как сказали бы люди и не знакомые с опытом. В защиту сновидений и предзнаменований найдется много доказательств у людей, внимательных к своей жизни. Были, впрочем, и другие обстоятельства поважнее прочих, предзнаменовавшие ему издавна царскую власть, — благородство крови, сходившейся в нем как будто из большого источника разными путями. Основываясь на этом, и он сам, и его друзья считали себя вправе иметь мысль о царствовании. Мать его матери Ирина была первою из дочерей царя, Алексея, который, не имея наследника мужеского пола, приказал ей носить пурпуровые башмаки, чтобы она вместе с своим будущим супругом была преемницей его царствования. Потому-то, соединив ее браком с Алексеем Палеологом, он сразу почтил его и саном деспота, и если бы смерть не похитила Палеолога преждевременно, он был бы после тестя Алексея царем. Умирая, он оставил одну дочь, которую, спустя немного мать выдала замуж за Андроника Палеолога; его впоследствии царь Феодор почтил саном великого доместика. От них-то родился Михаил Комнин Палеолог, двойной, так сказать, Палеолог — и по отцу, и по матери. Итак, он имел, как сказано, и здесь немаловажное основание для предположения, о котором теперь речь. Коротко сказать, это был человек знаменитый и уважаемый всеми во всех отношениях, и слава о нем мало-помалу распространилась всюду, очаровав и незаметно расположив к нему всех. От других не отставал и патриарх, и если не больше, то уже никак не меньше других. Сам любил его, поверял ему тайны и, — что еще важнее, — доверял ему одному ключи от царской казны[117], когда военные дела и общественные нужды требовали денег. Все это как нельзя более содействовало выполнению тайных намерений Палеолога и быстро приближало к осуществлению то, о чем уже давно ходили толки. Получив свободу распоряжаться деньгами, какой, конечно, мог желать, но на которую никак не мог рассчитывать, он полными горстями переводил казну в руки людей знатных, воинов и тех, которые могли вести за собой народ, владея языком. В числе последних было немало и служителей алтаря. Поэтому все они постоянно составляли совещания, на которых и побуждали патриарха не оставаться в бездействии, а действовать энергически, согласно с настоятельными нуждами государства, так как оно требует немалой заботы и, если не обратить внимания на его нужды, не останется в одинаковом положении, но в скором времени дойдет до крайней опасности, как большой корабль, нагруженный донельзя и лишенный весел среди моря, или как большой дом, потрясенный в основаниях. При таких речах по большей части тотчас срывалось с языка имя Михаила Комнина Палеолога, как человека, который при богатстве ума и опытности в делах был бы в силах принять на себя такое бремя управления государством, пока сын царя не достигнет совершеннолетия. С этим мнением соглашался и патриарх и наконец утвердил его. Михаил Комнин стал в главе государственного управления и получил в свои руки такую власть, что ему не доставало только знаков царского достоинства. Она была вступлением и первою ступенью к восшествию его на престол. С сих пор его дела пошли под попутным ветром и он поплыл к пристани царствования, так сказать, на всех парусах. Прошло немного дней, и его доброжелатели снова составляют совещание, говоря, что неприлично тому, кто управляет государством как государь и кто принимал посольства от многих народов, не иметь сана, самого близкого к сану царя, для чести самого народа римского и вместе для прочности делаемых им постановлений. Таким образом он получает от патриарха и сына царя и сан деспота.

5. В это время правитель Этолии и Эпира, деспот Михаил, услышав, что сват его, царь Феодор, умер, не оставив ни одного совершеннолетнего преемника себе, и что по этому поводу римские государственные люди произвели большие смуты, бросил все другие заботы и начал мечтать о том, что он без большого труда сделается властителем великого царства. Он предполагал, что римляне, имея у себя дома множество дел, поглощающих все их внимание и отвлекающих мысли их от дел внешних, будут не в силах противиться ему и что, если захочет, тотчас же пройдет с мечом Македонию и Фракию. Поэтому собрал большое войско и в своей земле, но еще больше получил от союзников на стороне. Благосклонно приняв его посольство, скоро явились к нему и сами — принцепс[118] Пелопоннеса и Ахайи, его зять по дочери Анне[119] и тогдашний владетель Сицилии, Манфред, зять по дочери Елене; они привели с собою такое множество войска, что, как говорили, нелегко было его сосчитать. Они впрочем явились не столько за тем, чтобы помогать Михаилу, сколько за тем, чтобы расширить пределы своей собственной власти и овладеть чужими городами. Они надеялись без труда занять все римское царство от Ионийского залива до самой Византии и, как будто упрочили уже за собою власть над ним, делили его между собою на участки, прежде чем коснулись дела. Слух об этих блестящих и необыкновенных приготовлениях дошел и до Михаила Комнина Палеолога, только что получившего сан деспота и приобретшего прочную власть и полномочие в делах. Поэтому он, нимало не медля, посылает в поход брата своего, севастократора Иоанна с большими силами. Вместе с ним помощниками и соратниками посылает также немало знатных лиц из сената, которые хотя сколько-нибудь имели опытности в воинских делах; в числе их был кесарь Константин, от одного с ним отца, но не от одной матери, и стратигопул великий доместик Алексей, — кроме того Константин Торникий, тесть Севастократора, великий примикирий[120]. Дело было вскоре после летнего поворота и при самом появлении на небе Ориона и созвездия Пса. С возможною скоростью переправившись чрез Геллеспонт, они шли чрез Фракию и Македонию, стягивая около себя все тамошние римские войска, жившие тогда без дела, рассеянно по городам, селам и деревням. Не успело еще солнце достигнуть осеннего равноденствия, как они явились у Ахриды и Деаволя. Это — македонские крепости, находящимся в них доставляющие большую безопасность. В средине между ними расположившись лагерем, они узнают, что и неприятели разбили шатры на равнине Авлона, так что оба лагеря отделялись только одной горой, которая римлян отодвигала к северу, а неприятелей к югу. Неприятели между тем обложили и держали в осаде Белград, крепость высочайшую и, так сказать, уходящую за облака, рассчитывая, что, взяв ее, они отсюда как из самого выгодного пункта разольются по всей остальной западной части римской державы, подобно какой-нибудь многоводной реке, стремительно низвергающейся с высокой горы. Но глупы они были, надеясь достигнуть того, что не могло совершиться; они не понимали, что вся сила тела, множество коней и запасы оружия без содействия Божия, столько же ничтожны, сколько рой муравьев. Вот отчего они выступали с таким хвастовством и такою надменностью против римлян. Пустые предположения сопровождались такими же и последствиями. Римляне же, помня, что они без божественной помощи — ничто, каждое свое движение производили не иначе, как возложив надежду на Бога и на небесное содействие; зато и смело вступили в бой с силами, далеко превышавшими их число, и одержали, с Божьею помощью, блестящую победу, как сейчас скажем. Разбивши свои палатки вблизи неприятелей, римляне посылают одного очень ловкого человека, чтобы он вооружил и восстановил войска неприятелей одно против другого. А это не было чем-либо невозможным, потому что правитель Ахайи и король Сицилии принадлежали не к одному племени и народу с Михаилом Ангелом. Итак, посланный уходит и является ночью к неприятелям в виде перебежчика и тайно представляется правителю Этолии, Михаилу Ангелу. «Знай, — говорит ему, — что тебе и всем твоим сегодня угрожает большая опасность. Оба твои зятя и союзника, принцепс Пелопоннеса и Ахайи и король Сицилии, тайно посылали к римлянам послов с обычными подарками для заключения с ними мирных условий. Поэтому, если тебе дорога жизнь, позаботься как можно скорее о себе, пока еще условия и соглашения между ними не заключены». Михаил поверил и, известив о том своих, кого было можно и сколько время позволяло, предался бегству еще до восхода солнечного. Услыхав о его бегстве, бросились за ним и другие, и так все воины Михаила рассыпались в разные стороны, спеша обогнать друг друга. Союзники, пробудившись утром и увидав, что Михаила нет, разинули рты от изумления, не зная чему это приписать. После этого взяться за оружие против римлян они уже не посмели, частью потому, что не могли разгадать происшедшего, а частью и потому, что теперь вместо огромного числа они представляли незначительное. Поэтому они бросились бежать, вообразив, что преданы Михаилом. Во время их замешательства римляне неожиданно напали на них, весьма многих изрубили и немалое число взяли заживо в плен, в числе их был и принцепс Пелопоннеса и Ахайи. Сицилийский же король успел увернуться с весьма незначительною частью своих.

Книга четвертая

1. Когда там шли дела таким образом, здесь у Магнезии люди знатные и родом и личными заслугами, посадив Михаила Палеолога на щит, провозглашают его царем. Патриарх Арсений, проживавший тогда в Никее, был поражен этою вестью в самое сердце; удар ножа, кажется, не произвел бы такой боли; он совсем потерял покой, боясь за дитятю. Сначала он хотел было подвергнуть отлучению как провозглашенного царем, так и провозгласивших, но сдержал себя и рассудил — лучше связать их страшными клятвами, чтобы они не смели ни замышлять на жизнь дитяти, ни посягать на его царские права. Это было в самом начале декабрьских календ. Но не прошло еще месяца, как Арсений делает для безопасности и обеспечения участи дитяти то самое, чего боялся: он собственными руками с священного амвона венчает Михаила Палеолога и украшает царскою диадемою, присоединив к голосам членов сената и священного собора и свой в пользу Михаила. Впрочем, не навсегда предоставляет ему самодержавную власть, но до тех только пор, пока это будет необходимо, — пока не достигнет совершеннолетия законный наследник и преемник царства; после чего Михаил сам добровольно должен уступить ему одному и трон самодержца, и все знаки царского величия. В этом смысле снова были произнесены клятвы, страшнее первых. Вслед за тем, как самое благоприятное предзнаменование царствованию Палеолога, приносится ему весть о победах римлян в западных областях; а спустя немного приходят и сами победители, имея при себе принцепса Пелопоннеса и Ахайи и множество других неприятелей. Победители удостаиваются наград и почестей по своим заслугам. Севастократор производится царем в сан деспота; великий доместик — в сан кесаря, а кесарь вместе с тестем деспота — в сан севастократора. Император, впрочем, отличает его от тестя тем, что предоставляет ему право носить на лазоревых сапогах золотые орлы. Между тем принцепс Пелопоннеса и Ахайи покупает себе свободу и вместе с нею жизнь ценою трех лучших пелопоннесских городов; он отдает царю Монемвасию Мену, лежащую у Левктров, в древности у эллинов называвшуюся мысом Тенарийским, и наконец главный город Лаконии — Спарту. Таким образом, как бы из самых челюстей ада, он неожиданно возвращается к своим. Правителем пелопоннесских упомянутых городов посылается брат царя по матери, Константин, возведенный, как мы только что сказали, из кесарей в севастократоры. Отправившись туда, он одержал над пелопоннесскими латинянами много побед и отнял у них много городов, действуя оружием из тех трех городов, как бы из огромных окопов. В это время Арсений, оставивши патриаршеский престол, удалился на покой в приморский монастырек Пасхазия. Поводом к его удалению было неуважение, оказанное Ласкарю Иоанну, сыну царя. Царь Михаил Палеолог незадолго пред тем отправил его под присмотр в Магнезию, чтобы его присутствие не подало повода охотникам до приключений произвесть какое-нибудь волнение. Поэтому вместо Арсения на патриаршеский престол возводится митрополит ефесский Никифор, который, прожив один год, умер. Между тем царь с большими силами переправился во Фракию, имея в виду попытать воинского счастья и в самых предместьях Константинополя. Пробыв под ним довольно долго, он осадил было сперва лежащий на противоположной стороне[121] так называемый замок Галата, рассчитывая, что если прежде взят будет он, то легко будет овладеть и самим Константинополем. Но такие расчеты оказались грезами наяву; он не мог взять города, несмотря на то, что обставил его камнеметными машинами и употребил много усилий. Итак, укрепив лежавшие пред Византиею крепости и оставив в них воинов, он приказывает им делать частые набеги и вылазки против византийских латинян, так, чтобы не позволить им, если можно, и выглянуть за стены. Это довело латинян до такой крайности, что они по недостатку в дровах употребили на топливо множество прекрасных зданий Византии. Оттуда он снова возвратился в Никею, которая после взятия Византии сделалась римскою столицею, и провел там довольно долгое время. В эти времена скифы, перешедши Евфрат, завоевывают Сирию и Аравию до самой Палестины; потому что страсть любостяжания нелегко удовлетворяется, пока имеет для себя опору во множестве рук и счастии оружия. С огромною добычею и всяким добром они возвращаются оттуда домой, наложив, как на несчастных рабов, на покоренных арабов, сириян и финикиян ежегодные дани. На следующий год вторгаются они в Азию, лежащую при Евфрате, и легко покоряют и опустошают всю ее, положив пределами своих набегов и опустошений к северу Каппадокию и реку Термодонт, а к югу — Киликию и высочайшие в Азии горы Тавра, которые, отступив немного от своего начала, разделяются на многие отрасли. Между прочим они овладевают и столицей турков[122]. Султан Азатин, убежав вместе с братом своим Меликом, является к римскому царю Михаилу Палеологу с большими надеждами и ожиданиями, опиравшимися на недавнее гостеприимство и большую благосклонность, оказанные им Палеологу. Ибо и Палеолог приходил к нему, избегая опасностей, угрожавших ему от царя, и имея сердце, полное больших тревог. Напоминая то, что сделал для него, султан требует одного из двух: или сражения с скифами, или какого-нибудь участка на римской земле в его собственность, чтобы там ему спокойно поселиться вместе с своими, так как он имел при себе жену, детей, большую свиту и сверх того огромные богатства и большие сокровища. Но так как римские войска у царя были раздроблены на части и сам он со всех сторон был окружен неприятелями, то исполнить просьбу Азатина казалось ему делом не совсем безопасным. Отдать в собственность участок земли человеку, имевшему прежде под своею властью многие сатрапии и привыкшему повелевать, значило сделать то, что не могло не возбуждать опасений и страха за будущее. Подчиненным ему сатрапам естественно было искать своего владыки, рассеявшимся в разные стороны и блуждающим как будто во мраке ночи естественно было сходиться на факел своего вождя, а это со временем могло сделаться непоправимым злом для римлян. Поэтому царь, как на весах, колебал душу султана, не подавая ему надежды, но и не отнимая ее.

2. Не прошло еще двух лет с тех пор, как Михаил сделался обладателем царского престола и смирил западное и фессалийское оружие (разумею битву с акарнанянами и этолянами), — и опять от злого корня являются злые и колючие растения, и опять нарушаются клятвы и начинаются неприязненные действия со стороны изменника Михаила. Посему царь на скорую руку посылает против него кесаря Стратигопула, дав ему немного побольше восьмисот вифинских воинов и поручив в случае нужды набрать потребное количество во Фракии и Македонии. Кроме того, приказал ему мимоходом пройти с вифинскими воинами чрез византийские предместья, чтобы несколько потревожить византийских латинян и не давать им покоя и свободы выходить за стены по усмотрению, но держать их в постоянном страхе, как бы заключенными в темнице. Переправившись чрез Пропонтиду, кесарь располагается лагерем у Регия. Здесь он встречается с некоторыми торговыми людьми[123], по великим и неисповедимым судьбам всеустрояющего Промысла. Он часто благоволит не ко множеству коней и воинов, а содействует и дарует величайшие победы малой силе, которая не может льстить себя большими надеждами. Обилие оружия и других вещей, необходимых для войны, нередко обольщает надеждою и не позволяет легко возноситься горе ко Владыке жизни и смерти, но по большей части гнет и тянет к земле, не давая оторваться от ней. Напротив, скудость необходимого делает нас легкими, как будто поднимает на воздух и побуждает пламеннее просить небесной помощи. Потому-то одни, понадеявшись на многое, не получали ничего; а другие, потеряв на себя всякую надежду, одерживали величайшие победы. Вот и теперь: три царя — никак не меньше — много раз со многими тысячами нападали на Константинополь и удалялись без успеха, не могли даже подойти к самым стенам, а кесарь овладел им, не имея при себе ни целой тысячи воинов, ни какого-нибудь стенобитного орудия, ни вереницы машин, но положившись лишь единственно на божественную помощь. Дело было так. Встретившись с теми людьми, — они были по происхождению римляне, а по месту жительства константинопольцы, но проживали за городом для молотьбы и уборки хлеба, — кесарь расспросил их и о силе латинян, сколько ее и какова она, и обо всем, что следовало узнать ему, как полководцу, много раз бывавшему в подобных обстоятельствах. Те же, давно тяготясь латинским ярмом и желая лучше жить с единоплеменниками, чем с иноземцами, встречу с кесарем приняли, как самое лучшее для себя предзнаменование, обстоятельно рассказали ему обо всем, весьма легко согласились предать город и получили обещание больших наград за предложенное содействие. Они сказали, что войско латинян не только слабо, а еще самая большая часть его удалилась для осады Дафнусии. Этот город, находящийся при Евксинском Понте и омываемый его водами, отстоит от Константинополя на 1000 стадий. Потом объявили, что им очень удобно открыть ночью для войска кесаря и самый вход в Константинополь, и дали слово употребить вместе с своими друзьями и руки, и оружие, и все силы, чтобы отмстить своим врагам. Они прибавляли, что имеют свой дом подле ворот, которые ведут прямо к храму Божьей Матери Источника, и что они знают тайный ход, кем-то давно как бы нарочно для настоящего замысла выкопанный, чрез который пятьдесят воинов легко могут ночью войти и, избив стражу и разбив ворота, открыть вход в город и всему войску. Так говорили эти люди, и, ушедши домой, чрез несколько дней выполнили свое обещание. Проведши целый день в приготовлении своих воинов к битве, кесарь вошел в город ночью перед рассветом и с наступлением следующего дня приказал подложить под домы огонь и зажечь город с четырех концов, чтобы латинян предать гибели от неприятелей двоякого рода. В это время столицею латинян сделалась обитель Пантократора. В Константинополе царствовал тогда Балдуин, племянник первого Балдуина по сестре, так как последнему наследовал брат его Эрик, Эрику — первый сын сестры его Иоленты, Роберт[124], Роберту же наконец второй его брат Балдуин, после первого Балдуина четвертый и последний царь Константинополя. Вставши утром и услыхав, что в городе неприятели, увидав притом, что огонь, раздуваемый ветром, охватил весь город и едва не дошел до самого дворца, он сначала обратился было к оружию и войску и собрал, какой был, остаток латинян, но скоро понял, что бесполезны все усилия, и оставил как знаки царского величия, так и самое царство; бросившись в лодку в простой одежде, он искал спасенья в бегстве. Между тем молва об этом событии в тот же день дошла до осаждавших Дафнусию. Снявшись с якорей, они плывут со всею поспешностью и на другой день являются в виду городских стен; причем то подплывают к ним, то удаляются, забирая по возможности целые толпы теснившихся к ним латинян. Этим они занимались с вечера до самого утра. Утром же, распустив паруса, немедленно поплыли в Италию, распростившись с своим незаконно названным отечеством. Вести о случившемся очень скоро дошли и до царя в Никею. Он сперва не хотел верить, представляя себе, что недавно сам он приходил с большим войском и множеством машин и не мог взять даже незначительного городка Галаты, а тут — странное дело! — Константинополь, чудо вселенной, легко взять восемьюстами человек! Потом, пришедши в себя и предоставив себе, что божественный Промысл может дать плод бесплодным, богатства бедным, силы слабым и величие малым, как — и напротив, когда богатый хвалится богатством своим и сильный силою своею, воздел к Господу благодарные руки и устами своими вознес Ему многие хвалы, вполне приличные событию. Так принял царь весть о нем. Он нашел при этом, что ему ничего не остается, как, отложив в сторону все дела, отправиться в царствующий город с своей супругой государыней и с сыном Андроником, царем юным, которому шел тогда другой год от рождения. Прошло много дней, пока царствующий город принял царя, который впрочем вошел в него не прежде, чем была внесена в так называемые золотые ворота святая икона Пречистой Богоматери Одигитрии. Здесь, совершив пред ней благодарственный молебен, он медленно пошел пешком, между тем как впереди его несли святую икону Богоматери. Вошедши в город, он занял дворец, находившийся у самого ипподрома, потому что влахернский дворец был давно заброшен и покрыт копотью и пылью. Самая столица представляла не иное что, как равнину разрушения, наполненную обломками и развалинами, — разметанные здания и незначительные остатки на огромном пожарище. Много раз и прежде ярый огонь помрачал красоту Константинополя и истреблял его лучшие здания, когда еще латиняне добивались поработить его. Потом, когда был порабощен, он не видел от них никакой заботливости и даже днем и ночью подвергался всевозможному истреблению, потому что латиняне не верили, что останутся в нем навсегда, слыша, по моему мнению, тайный голос Божий о своем будущем. Немало произвел разрушения и последний огонь, который сами римляне за три дня подложили под домы, к ужасу латинян. Итак, первым делом, сильно озаботившим царя, было — очистить город, уничтожить его безобразие и возвратить ему, по возможности, прежнюю красоту, возобновить еще не совсем разрушившиеся храмы и наполнить лишенные обитателей домы. Вторым — вызвать патриарха Арсения, потому что и патриаршеский престол в то время оставался праздным. Арсений вступил на патриаршеский константинопольский престол частью неохотно, частью охотно: неохотно, вспоминая прежние огорчения, охотно, желая и сам видеть царствующий город и не будучи совершенно чужд властолюбия; ведь и он был человек, и ничего нет странного, если, тогда как другие отдаются всей душой страсти властолюбия, и он уступил ей несколько, или, лучше сказать, он не столько любил престол, сколько считал несправедливым отказываться от жребия, принадлежащего ему по праву. Третьим — воздать должное заслугам Алексея Кесаря, чрез которого Бог даровал римлянам царствующий город. Для этого самодержец приказывает устроить великолепнейший и блистательнейший триумф и с торжеством провезти по всему городу кесаря, украшенного не только знаками кесарского достоинства, но еще драгоценным венцом, почти не уступающим царскому, что и было сделано. Сверх того царь повелевает еще, чтобы имя кесаря возглашалось наряду с именами царей на эктениях и многолетиях по всему римскому царству, в течение целого года.

5. Такое счастье выпало на долю кесаря. Но у первого завистника есть обычай — в человеческое счастье всевать нечто неприятное и имеющее горечь, как в пшеницу плевелы, чтобы не дать людям ни одним благом жизни наслаждаться вполне и постоянно. Посему-то и Филипп, царь македонский, одержав однажды в день три победы, порадовался им в душе, но не позволил себе в присутствии других ни сказать какое-нибудь хвастливое слово, ни поднять высоко бровь; нет, зная, как часто за большими удачами следуют еще большие неудачи, он сдержал свою радость о случившемся и, больше боясь за будущее, чем радуясь настоящему, встав воскликнул: «Боже! к самому счастью моему примешай какое-нибудь сносное несчастье, чтобы, возвысившись до наслаждения великими благами, не упасть мне неожиданно в пропасть бедствий». Вот и кесарю не дали спокойно и до конца жизни насладиться его благополучием злые люди, завистливым взглядом посматривавшие на него и опытные в искусстве вредить другим. Это покажет дальнейший рассказ. После великих побед и победных триумфов царь снова посылает кесаря в предположенный прежде путь — чтобы воевать против правителя Эпира и Этолии деспота Михаила, перешедшего за свои пределы и опустошавшего римские земли, как мы уже говорили. Собрав войска фракийские и македонские и снабдив их всем необходимым, он идет на неприятеля. После различных переворотов военного счастья и переменных удач римские войска были разбиты и кесарь заживо был взят в плен — тот кесарь, который своими вчерашними победами и триумфами изумил и заставил говорить о себе всех от севера до юга. Так в делах человеческих ничего нет верного, ничего прочного; точно в незнакомом океане носятся и заливаются волнами судьбы людей, на их опытность и знание часто ложится какой-то глубокий мрак, и основательно задуманные предприятия идут нетвердым шагом, колеблясь туда и сюда, и верные расчеты оборачиваются подобно игорным костям. Кир, повелевавший некогда персами, мидянами и халдеями, прошел большую часть Азии и без труда разрушил красу ее — Вавилон, но вступив в сражение с массагетскою женщиною, весьма позорно закончил свою славу. Аннибал Карфагенянин покорил всю Ливию и Африку, одержал победы над иверийцами, кельтами, перешел чрез утесистые Альпы, ознаменовал себя удивительными победами над римлянами; но наконец не мог выдержать нападения почти одного римского полководца, и притом внутри своего отечества, и удалился из отечества, лишенный всего, вынужденный вести жизнь скитальческую или, лучше, жестоко гонимый судьбою. Великий Помпей, римский консул и самодержавный вождь, прошел Азию до Кавказских гор и Каспийского моря, покорил множество народов и доставил Риму несметные сокровища, но наконец, среди своих от самого незначительного войска лишился своей великой славы. Вот и тот, о ком теперь идет речь, — кесарь, добывший вчера величайшие трофеи, сегодня делается жертвою бесславного боя. Такими примерами Бог внушает нам, чтобы мы, видя свое бессилие в битвах неважных, приписывали одному Богу трофеи великие и необычайные. Взяв таким образом кесаря, Михаил по требованию зятя своего Манфреда, короля сицилийского, немедленно посылает к нему кесаря как выкуп и цену его сестры. Ее взял за себя по смерти первой жены Ирины царь Иоанн Дука, получив ее от отца ее, короля сицилийского, Февдериха[125]. По смерти супруга она не могла возвратиться домой и проживала у римлян, украшая свою жизнь целомудрием и отличаясь редкими качествами доброго сердца. Таким образом великий город опять увидал своего любимца кесаря. В это время Михаил, деспот этолийский, ищет невесты овдовевшему сыну своему, Никифору Деспоту, и находит ее в племяннице царя Анне[126]. Брак этот и установил между ними мирные отношения.

4. Между тем царь, сделавшись обладателем самого Константинополя и видя, что его дела идут удачно и что счастье благоприятствует его предприятиям также, как попутный ветер плаванью, решился навсегда закрепить за собою верховную власть и исторгнуть с корнем из своего сердца страх, какой ему внушало его положение. Он боялся, что те, которые еще в недавнее время имели немаловажный предлог возмутиться из-за нарушения прав царского сына и наследника престола, теперь от ропота и затаенного в душе гнева перейдут к открытому восстанию и, пожалуй, доведут его до крайне опасного положения. Поэтому одну из дочерей царя Феодора Ласкаря он отдает в замужество за одного латинянина, человека благородного, но не очень знатного, по имени Великурта, который по какой-то надобности приезжал из Пелопоннеса в столицу, и приказывает ему вместе с женой возвратиться домой. Другую, по имени Ирину, выдает за одного генуэзца, по сану графа, по имени Винтимилию, также прибывшего около того времени в Константинополь, и немедленно отправляет домой и его с женой. Брата же их Иоанна, которому шел уже десятый год, приказывает лишить зрения. Таким образом он со всех сторон обеспечивает себя и вполне упрочивает за собой преемство верховной власти. Услыхав об ослеплении Иоанна, патриарх Арсений вздрогнул, вскочил с места и, бросаясь из комнаты в комнату, жалобно вопил, беспощадно бил себя в грудь, выражал мысли, ножом пронзающие сердце, жаловался небу и земле на совершившуюся неправду, звал стихии отмстить беззаконию, искал хотя чем-нибудь облегчить свое горе и, не находя, испускал из глубины сердца раздирающие душу стоны. Когда же увидел, что нет никаких средств к отмщению, пошел другим путем: он подверг царя церковному отлучению, но возносить его имя на молитвах не запретил, боясь, чтобы, движимый гневом, он не сделал в церкви каких-либо нововведений и чтобы, как говорит пословица, бежа от огня, не попасть в полымя. Царь многие дни беспрекословно сносил отлучение и, приняв на себя вид покорности, ожидал разрешения эпитимии. Но так как его ожидания не сбывались, то он решился отмстить патриарху, однако ж не открытою силою (этого он не хотел). Он сзывает собор архиереев и приказывает им рассмотреть на основании правил церковных каждое из обвинений, взнесенных некоторыми на патриарха. Архиереи с удовольствием — как же иначе можно сказать? — приняли приказание: обязанные по заповеди Спасителя быть для других примером братской любви, они составили во дворце собрание против первого своего брата и вызывали на средину его обвинителей, стараясь усердием перещеголять друг друга. Было произнесено следующее обвинение: что султан Азатин часто присутствовал при совершении священного славословия и беседовал с патриархом внутри храма, хотя и царю и архиереям хорошо было известно, что он был сын христианских родителей и был омыт святым крещением. Воспользовавшись же обстоятельствами (как часто бывает сверх всякого чаяния) и сделавшись султаном и вождем турков, он между ними соблюдал обряды благочестия втайне, а в Константинополе почитал святые иконы и явно исполнял все обычаи христиан. Все это могло бы служить для патриарха крепким оружием, но не соответствовало цели его противников — низложить его, а потому было подвержено ими сомнению и опровержению и лишено всякого значения. Патриарха зовут к ответу. Он не является, но пишет в ответ, что отвергает собор, созванный по приказанию царя, так как на нем ответчик занимает председательское место судьи. После этого, приговорив патриарха к низвержению, как уклоняющегося от суда, они посылают ему приказание оставить патриаршеский престол. Сразу затем являются и те, которые должны были препроводить его на место ссылки. Давно уже желая спокойствия и глубоко огорчаясь текущими обстоятельствами, он охотно отдает себя в руки посланных и на третий день является в Приконис[127]. А на патриаршеский престол возводится адрианопольский епископ Герман, давний доброжелатель царя. Он получил эту честь как бы в награду за свои услуги. Когда царь в былые времена бежал к султану, боясь, как сказано, царя Феодора Ласкаря, Герман, проводя тогда монашескую жизнь на самой границе римского царства, с радостью встретил его, принял со всевозможным почетом и радушием и снабдил всем необходимым на дорогу. Потом, когда Палеолог получил царскую власть, Герман пришел к нему и в числе многих других почестей получил адрианопольский престол. Отсюда же возводится теперь на патриаршеский престол.

3. Около этого времени некто по имени Икарий, отложившись по взятии Константинополя от правителя Евбеи (области, принадлежавшей венецианцам) и увлекши за собой немало других евбейцев, овладел крепким замком. Оттуда он часто выходил и грабил смежные поля и деревни, так что в короткое время навел на всех поселян такой страх, что они не смели ни вне стен жить, ни без караульных выходить для занятий на полях и пашнях. Спустя немного времени, он овладел еще одним укрепленным городком, так что мог уже вступить в открытую борьбу с правителем Евбеи. Боясь однако ж, чтобы тот, вышедши с большою силою, не одолел его, он отправляет к царю послов с предложением своих услуг. После того, оставив в городке сильный гарнизон, сам добровольно прибыл к царю и обещал ему между прочим, что, если получит от римлян достаточно войска, то ему ничто не воспрепятствует покорить под власть царя всю Евбею. Затем поспешно выступает он с многочисленным римским войском, прежде чем евбеяне узнали о его выступлении. Зная же заносчивость латинян и будучи уверен, что правитель Евбеи не упустит случая неожиданно сделать вылазку из города, увидав чужое войско, делает ночью около города сильные засады. Потом утром является сам, разъезжая по окружности города. Латиняне, находившиеся внутри стен вместе с своим вождем, с досады нимало не медля, взялись за оружие и со всею быстротою понеслись на неприятелей. Но внезапно на них нападают и окружают с тылу находившиеся в засадах воины, а спереди несется на них Икарий с своими полками; правителя Евбеи, а вместе с ним и множество других берут они в плен, остальных же предают истреблению. Правитель Евбеи, в узах доставленный царю Икарием, недолго жил. Он умер так: вошедши в царские палаты и став у дверей, как прилично пленнику, он увидал самого царя на троне, около него сенаторов в великолепных и блистательных одеждах и тут же Икария, который вчера и третьего дня был рабом, а теперь в пышной одежде расхаживал с важностью и на ухо разговаривал с царем. Будучи не в силах вынести такой неожиданный переворот счастья, он вдруг упал ниц наземь и лишился жизни. Между тем Икарий, выслав из города латинян, оставил в нем только люд ремесленный и торговый, представлявший собою смесь венецианцев с пизанцами. Он находил небезопасным и неудобным, чтобы внутри города жили и генуэзцы. Посему царь отводит им для жительства место на противоположном берегу, у Галаты, даровав им и обещанную свободу торговли. Эту свободу он обещал им еще прежде покорения столицы, если они помогут ему против владевших городом латинян. Обещание свое он теперь и исполнил, хотя сделался обладателем города и без их помощи. Со временем посылаются к ним и начальники. Такой начальник по-венециански называется баюл, по-пизански — консул, по-генуэзски — потестат, а если эти названия перевести на греческий язык, то первому будет соответствовать Ἑπίτροπος, второму — Ἔφορος, а третьему — Ἑξ σιαστης. Балдуин же, избежав опасности, угрожавшей ему в Константинополе и уплыв в Италию, породнился там с королем итальянским Карлом, взяв в невесты своему сыну его дочь, в надежде при его содействии возвратить себе Константинополь. Но напрасные желания и надежды! Царь устроил большой флот, наполнив более шестидесяти триир воинами, которых часть принадлежала к племени гасмуликскому. Они усвоили себе характер и римлян и латинян, так что от римлян приобрели хладнокровие в битвах, а от латинян отвагу. С ними было еще морское войско из лаконцев, недавно прибывших к царю из Пелопоннеса, которых на простом, испорченном языке называют цаконцами. Таким образом царский флот, великолепно устроенный, по приказанию царя, разъезжал по морю и наводил на латинян большой страх и смущение. Он покорил даже почти все лежащие в Эгейском море острова: Лимнос, Хиос, Родос и другие, бывшие в рабстве у латинян. Когда так шли дела на море, этолиец Михаил опять нарушил мир и начал опустошать смежную римскую область. Весть об этом привела царя в скорбь и негодование; так что в самом скором времени он сам отправился туда, чтобы лично устроить там расстроенные дела. В это время, когда царь находился в Фессалии, явилось на небе знамение, как предвестник и предуказатель бед. То была комета, показавшаяся около знака Тельца и сперва всходившая на востоке ночью пред самым рассветом немного повыше горизонта. Но по той мере, как шло вперед солнце, и она каждый день более и более отодвигалась от горизонта, пока не достигла самого зенита. Высшую степень яркости она получила в летнюю пору, когда солнце проходило знак Рака. Потускнела же и исчезла, когда солнце вступало в черту осеннего равноденствия; так что от летнего поворота до осеннего равноденствия оно прошло три знака, а комета, появившаяся около Тельца, в это время мало-помалу исчезла. Царь принял ее за предвестницу и предуказательницу бед и, немедленно распрощавшись с Фессалиею, во все поводья погнал в Византию. Немало смутил его и слух о том, что уже совсем решили напасть на римскую землю скифы. И не успел он прибыть в Византию, как скифы, живущие по Истру, разлились почти по всей Фракии, точно море, разъярившееся и вышедшее далеко из своих берегов. Народ скифский передвигается быстро и часто в один день совершает трехдневный путь. Причина их набега была следующая.

6. За Константином, правителем Болгарии, была, как мы сказали, в замужестве дочь царя Ласкаря. Она, услыхав об ослеплении брата Иоанна, не переставала докучать мужу и побуждать его к отмщению за такое дело. Он и искал удобного случая наказать злодейство. В то время, как он обсуживал свое намерение, султан Азатин еще больше поджег его. Во время своего отсутствия царь назначил последнему в жилище приморский городок у Эна[128] и учредил около него тайную стражу, чтобы воспрепятствовать его побегу, который можно было подозревать. Такое невыносимое положение побудило и Азатина обратиться к Константину, бывшему уже наготове выступить против римлян; ему султан обещал, если получит свободу, отплатить большими деньгами. Получив столько поощрений и узнав, что царь возвращается из Фессалии в Византию, Константин сзывает более 20 тысяч приистрийских скифов и с ними со всею поспешностью вторгается в римскую землю, твердо надеясь взять в плен и самого царя, находившегося в дороге. Скифы растянулись по всей Фракии до морских песков, точно сеть, чтобы никто ни из животных, ни из людей, ни сам царь не избежал их рук. Все и сделалось по их желанию, только царь ускользнул и обманул их ожидания. Предупредив их появление, он успел спуститься к морю по горам, около Гана. Здесь, по устроению Промысла, нашел две латинские трииры, плывшие в Византию, но приставшие к тому месту для снабжения себя водою. Сев на них, он на другой день является в столицу. Скифам, обманувшимся в своих ожиданиях относительно царя, оставалось позаботиться о том, чтобы не обмануться относительно султана Азатина. Поэтому они прямо направились к Эну с решительным намереньем взять там Азатина — или одного, если граждане уступят его добровольно, или же со всем городом и всеми туземцами, если будут сопротивляться. Но те легко выдали его, боясь поголовного истребления, и достигли того, что неприятели спокойно их оставили. При своем возвращении скифы гнали пред собою несметное множество обитателей Фракии, как скот; оттого некоторое время изредка только можно было увидать во Фракии вола или пахаря — так она опустела и людьми и животными. Но теперь оставим рассказ о султане. О нем скажем после подробнее. Его жена с детьми была тотчас взята под стражу, его сокровища были препровождены в царскую казну, свита же его, состоявшая из множества храбрых людей, быв возрождена христианским крещеньем, была причислена к римскому войску.

7. В это время султан Египта и Аравии[129] отправляет посольство к царю, предлагая римлянам свою дружбу и прося дозволения египтянам, которым он захочет, однажды каждый год переплывать наш пролив для торговли. Эта просьба, с первого взгляда показавшаяся неважною, принимается легко. Со временем же обнаружилось, какое имела она значение. Нельзя запретить того, что утвердилось и вошло в силу, как обычай. Египтяне, отправляясь с грузом однажды в год иногда на одном, а иногда и на двух кораблях к европейским скифам, обитавшим около Меотиды и Танаиса, набирали там частью охотников, частью продаваемых господами или родителями и, возвращаясь в египетский Вавилон и Александрию, составляли таким образом в Египте скифское войско[130]. Сами египтяне не отличались воинственностью, напротив, были трусливы и изнеженны. Поэтому им необходимо было набирать войско из чужой земли и, так сказать, подчинять себя купленным за деньги господам, не заботившимся ни о чем, в чем обыкновенно нуждаются люди. В непродолжительное время египетские арабы этим способом образовали у себя такое войско, что сделались весьма страшны не только западным, но и тем народам, которые обитали более к востоку. Они поработили Африку и всю Ливию до Гадир, потом Финикию, Сирию и всю приморскую страну до самой Киликии, предавая острию меча владевших теми землями, особенно же галатов[131] и кельтов, которые с давних пор владели там лучшими странами и городами и перебрались туда с запада. Есть в Европе высочайшие горы, называемые Альпами, с которых сбегает в Британский океан величайшая река, называемая Рейн. Она отделяет к югу обе Галлии и живущих в них мужественных галатов и кельтов. В их сердцах воспылала было сильная ревность о гробе Спасителя и они нашли достойным делом, собрав войско, отправиться для поклонения гробу Господню и вместе, если можно, для изгнания господствовавших там арабов. Собравшись в бесчисленном множестве и запасшись конями и оружием, они пустились в этот знаменитый поход и, перешедши Рейн, пошли вдоль по Истру — величайшей реке, которая, также вырываясь из Альпов, впадает пятью устьями в Евксинский Понт. Постоянно держась его северных берегов, они подошли почти к самым устьям его у Евксинского Понта, представляя собою встречавшимся на пути народам страшное зрелище, как будто движущуюся железную стену; однако ж ни одному из них не нанесли никакого вреда, по своему благородству. Отсюда переправились они и через Истр и, прошедши до Фракии, расположились лагерем. В это время царствовал над римлянами Алексей Комнин, к которому они посылают послов с целью условиться о покупке продовольствия и переправе чрез Геллеспонт. Царь сильно обрадовался такому случаю и крепко ухватился за него, чтобы воспользоваться им согласно с своими планами. Еще недавно получив царский скипетр, он видел, что по великой вине его предшественников римское царство со всех сторон терпит нападения и безжалостно разрывается на части. В самом деле, турки уже долгое время владели на востоке всеми местами, даже самою Никеею — этою знаменитою крепостью; страшная скудость в деньгах не позволяла приукрасить дворец, дошедший до крайнего безобразия, а на удовлетворительные доходы не было ни малейшей надежды, оставалось только ожидать конечной гибели и адских бедствий. Итак, видя государство в таком изложении и недоумевая, что делать, он в высшей степени обрадовался прибытию кельтического войска. С кельтами он заключил такой договор: если своими соединенными силами изгонят они из римских городов и областей владеющих ими турков, то кельты получать все их имущества, а он — пустые города. Приняв с большим удовольствием такое условие, они переправляются с самим царем чрез Геллеспонтский пролив. Как большой огонь, разведенный в густом лесу, одно, например — хворост, истребляет легко, а другое — зеленеющие деревья — медленно, но все же истребляет, так и это двойное войско, состоявшее из кельтов и римлян, наводило на неприятелей страх и казалось неодолимым, по тяжести вооружения, крепости тела и недоступной твердости духа. И одни из неприятелей — другой сказал бы — были попираемы, как трава и прах под ногами, а другие принимались было отбивать, пользуясь то теснинами, то римскими стенами, но наконец должны были уступать, и одни отдавались добровольно, другие были забираемы силою, третьи находили себе спасение в бегстве. Таким образом они очистили всю Азию, находящуюся внутри Алия и граничащую с Меандром и Памфилиею, и, забрав с собою по условию в освобожденных ими городах богатства, безостановочно продолжали предположенный путь. Но их сильно озабочивала мысль, что не пришлось бы по переходе гор между Памфилиею и Киликиею начать войну с киликиянами, сириянами и финикиянами, если те не дадут им свободного пропуска. Первые, т. е. киликияне, устрашенные самим видом их, не нашли для себя ничего лучше, как дружески пропустить их чрез свою землю, предложить им свой рынок, дать проводников и сделать вообще все, чего требуют дружба и гостеприимство. Киликияне, впрочем, легко вошли в такие хорошие отношения с западными галатами и кельтами не потому только, что испугались их множества и силы, но и потому, что были довольно близки к ним по вероисповеданию. Когда же настало время войти в Сирию и Финикию, они встретили совсем не то, что — позади. Жившие и господствовавшие там арабы, народ иноплеменный и полный высокомерия, навели им много хлопот, или лучше — не столько им, сколько себе. Взяв оружие, они преградили им дорогу, находя унизительным для себя, чтоб народ иноплеменный и совершенно чужой прошел чрез их землю, не пролив своей крови и не оставив из среды своей трупов. Кельты, не допускаемые до хлеба, теснимые недостатком и в других предметах потребления, необходимых как им самим, так и вьючному скоту, положили предоставить решение дела оружию и битвам. И вот начались постоянные сражения; кровь аравитян лилась и днем и ночью, орошая вскормившую их землю; города один за другим подвергались расхищению; между тем кельты со дня на день становились сильнее и сильнее. Коротко сказать: все, что было лучшего в арабском войске, или втоптано в грязь, разведенную кровью, или отброшено на далекое расстояние; все же остальные обращены в безоружных рабов теми, которые впоследствии основали там свои жилища, — победители пленились приятностями той земли. Они решили остаться там навеки, и это решение ничем нельзя оправдать. Цель их похода была та, чтоб прийти, если можно, в Палестину и изгнать оттуда нечестивцев, владевших гробом Спасителя, или же, пролив там свою кровь, получить за то спасение души. Таково было желание, увлекшее их за пределы отечества, — желание поистине божественное и достойное похвалы. Но желание наслаждений Сирии и Финикии, к стыду их, взяло перевес. Отяжелевшие и, так сказать, охмелевшие от богатства, они поступили не так, как предполагали прежде. Но возвратимся к тому, с чего начали говорить о кельтах и галатах. Египетские арабы, вошедши в большую силу посредством набора скифских войск (о чем мы уже говорили), простерлись далеко за свои пределы; к западу они поработили ливийцев, мавритян; к востоку — всю счастливую Аравию, которая имеет границами берега Индийского моря и с двух сторон заливы Персидский и Аравийский; потом — всю Келисирию и Финикию, насколько охватывает последнюю река Оронт, причем они частью изгоняли потомков кельтов и галатов, частью же, как позволяет право войны, убивали их спустя немного времени.

8. Между тем константинопольский патриарх Герман, слыша, что народ со всею вольностью поносит его за то, что он еще при жизни Арсения, законного патриарха, занял патриаршеский престол, уступает его желающим, а сам удаляется на покой. После него патриаршеский престол занимает Иосиф, муж, убеленный сединами, проводивший долгое время на горе Галлисие жизнь подвижническую и совершенно чуждую житейских дел[132]. Он вовсе был непричастен эллинской мудрости и донельзя прост. Таковы уже эти люди: они вовсе не отличаются опытностью и ловкостью в делах гражданских. С ним царь Михаил беседует о спасении души и исповедует пред ним свои грехи. Затем, приступив как к тому, кто прежде всего совершил над ним священное тайновидство, так и к другим архиереям, царь у преддверия святого алтаря падает ниц, чистосердечно обвиняет себя в двух прегрешениях, — разумею клятвопреступление и ослепление царского сына, и просит в них прощения. Сначала поднялся патриарх и прочитал над распростершимся царем разрешительную грамоту, а потом, в надлежащем порядке передавая друг другу эту грамоту, прочитали ее над ним и все архиереи. Царь удалился с радостью, что получил такое разрешение, и с мыслью, что и сам Бог простил его и разрешил. Около этого времени луна затмила солнце, проходя четвертую часть Близнецов, часа за три до полудня, двадцать пятого мая 1267 года. Затмение простиралось пальцев на двенадцать. На высшей степени затмения была такая тьма, что показались многие звезды. Оно указывало на величайшие и тяжелейшие бедствия, которые готовились римлянам от турков. В самом деле, с того времени начались страдания народа и возрастали непрерывно, хотя и мало-помалу. А что такие знаменья небесных светил предуказывают земные страдания, этого, думаю, не станет опровергать никто, разве кто любит попусту спорить. И если бы кто вздумал убедить такого человека словом, тогда как его не могут убедить совершающиеся в разные времена и в разных местах на театре вселенной события, то он понапрасну стал бы трудиться и поступил бы крайне нерассудительно, взявшись учить неспособного к учению. Что бывает с телом одного человека, то происходит и с организмом целого мира. Мир есть органическое целое, состоящее из частей и членов, каким является и человек. И как здесь боль головы или шеи производит жестокое страдание в голенях и пятках, так и в организме мира страданья, идущие от небесных светил, достигая земли, дают себя чувствовать и здесь. Прошло много времени, и царь берет в супруги сыну своему Андронику Анну Пеонянку и возлагает на него царские знаки. Потом Андроник присягает отцу в том, во-первых, что станет право чтить церковь Божью и всячески хранить и соблюдать неприкосновенными ее права, во-вторых, что будет охранять жизнь и царство отца всеми своими силами, до самой его кончины. После того и весь римский народ присягнул молодому царю Андронику во всем, в чем обыкновенно присягают царям. Патриарх же и все духовенство, изложив свои клятвы в грамотах, приложили их к священным кодексам, обещаясь за себя и за всех своих преемников в церкви сохранять к нему ненарушимую верность. Кроме того отец дозволил сыну подписывать указы красными чернилами, без означения впрочем месяца и числа, а просто: Андроник, благодатью Христа царь[133] римский.

9. При таком положении дел умер правитель Эпира и Фессалии, деспот Михаил, оставив по себе сыновей: одного побочного, именем Иоанна, и трех законных. Из них самый старший был деспот Никифор, за которым была в замужестве племянница царя. На его попеченье и заботу отец оставил двух других сыновей, Михаила и Иоанна, так как они были моложе его и еще холостые. Всю свою державу Михаил разделил на две части; из них одну, которая и в древности называлась Эпиром, отдает деспоту Никифору. Она заключает в себе феспротов, акарнан и долонов, кроме того — корцирян, кефалонцев и итакян. Ограничивается же к западу Адриатическим и Ионийским морями, к северу высокими горами, называемыми Пиндом и Акрокеравнийскими, к востоку рекою Ахелоем, и к югу островами Корцирой и Кефалонией. Другую часть отдает побочному сыну Иоанну. Она заключает в себе пеласгов, фтиотов, фессалийцев и локрских озолян; на севере имеет гору Олимп, на юге Парнас — горы равно высокие и скрывающие свои вершины в облаках. Между тем те два сына, Михаил и Иоанн, тяготясь опекою своего брата Никифора и не видя для себя хорошего конца в будущем, ушли к царю. Побочный же сын Иоанн, неудержимый в своих предприятиях и наделенный изворотливым умом, не хотел довольствоваться своим участком и, хотя вскоре получил от царя достоинство севастократора, но постоянно нарушал мирные отношения к римлянам. Вышедши из терпенья, царь послал против него своего брата, деспота Иоанна, и приказал предварительно собрать отовсюду как можно больше римского войска. Тот выступил, собрав под рукой войско из пафлагонских и вифинских всадников и прибавив к ним полки из команов и туркопулов, а пехоту решил набрать дорогой во Фракии и Македонии. Между тем Севастократор, услыхав о походе римлян, сильно смутился, видя, что его сил решительно недостаточно, чтобы сопротивляться такому прекрасно устроенному войску противников. Сначала он хотел было прикинуться покорным и просить прощения в своих проступках, но нашел, что на это рассчитывать и полагаться было нельзя, потому что постоянно заключал мирные условия и нарушал их. Поэтому пошел другим путем. Укрепив сколько мог и обезопасив свои крепости, он стал разъезжать с своими войсками, высматривая издалека, что делается у неприятелей, в надежде посредством засад и внезапных нападений смутить и несколько ослабить лагерь римский. Но видя, что римляне прекрасно укреплены и строго соблюдают установленную дисциплину, он впал в отчаянье, и, в страхе потерять все, бросался то туда, то сюда. Итак севастократор Иоанн находился в большом страхе и смущении. Быть может, он в это время покусился бы и на собственную жизнь (тогда его владения отошли бы к царю), если бы беспорядочность и непомерная вольность иноземных войск, находившихся вместе с нашими, сверх всякого ожидания не испортили дела, к великому посрамлению римлян. Напав на Иоанна и не встречая сопротивления, римляне легко бы могли завладеть всем. Но находившиеся с ними команы, оставив свое дело, только грабили храмы и монастыри, бессовестно поджигали их, почтенных девственниц забирали в плен и священными вещами пользовались как простыми, употребляя, например, вместо столов святые иконы; кратко сказать, бессовестно делали все, что позволяют себе безбожные люди. Посему-то и постиг войну такой дурной и несообразный с началом конец, как покажет дальнейший рассказ. Когда пришел с войском деспот Иоанн, то одни из городов тотчас же сдались, а другие, надеясь на естественные укрепления, некоторое время сопротивлялись. Потом покорились и они, не будучи в силах устоять до конца против силы осадных орудий. Севастократор в отчаянии убежал в сильнейшую крепость, называемую Новыми Патрами. Неприятели окружили ее и долгое время вели осаду. Однако ж Новые Патры, утверждаясь на высокой горе, гордо стояли против осадных орудий, только заключенное внутри большое множество людей внушало опасения, что наконец окажется недостаток в продовольствии. Оно ставило Севастократора в крайне затруднительное положение, устремляло его мысли во все стороны и настойчиво требовало решения, как избавиться от предстоящих бедствий. После многих дум и предположений он наконец остановился на одном необыкновенном и подлинно умном плане, который и скрыл в себе, как что-то священное и таинственное, не сообщив его никому, кроме одного из крепостной стражи. Тайна, доведенная до слуха больше чем одного человека, перестает быть тайною; громкая молва тогда проносит ее по всем станам — и своим, и неприятельским. Иоанн был человек умный, хорошо понимал дело и ловко выполнил свой умный план — и именно так. Дождавшись ночи, когда пред новолунием глубокая тьма распространяется по земле, он спускается на веревке по стене и, не имея другого пути, тайком пробирается в римский лагерь в лохмотьях; чтобы скрыть себя, он с воплем говорит, подделываясь под варварское наречие, будто, потеряв своего коня, ищет его, и так обходит и минует весь неприятельский лагерь. Многие из воинов, слушая его, острили над ним и провожали его веселыми шутками. А он, благодаря такой хитрости прошел римский лагерь и, потеряв его из виду, прибыл в один пограничный монастырек, где, открывшись одному только настоятелю этой обители, получил от него пять вьючных животных и столько же слуг; потом, с зарею перешедши Фермопильскую гору, на другой день пришел в Беотию, а оттуда на третий день в Аттику. Здесь он является к дуксу афинскому[134], обещает ему большие деньги и предлагает войти в родство, имеющее принести ему большое богатство. Затем просит помощи и под условием большой платы получает пятьсот отборных афинян. Между тем римское войско, воображая, что севастократор Иоанн находится внутри крепости, продолжало издали посылать стрелы за стены — пододвинуть к ним орудия было нельзя, — и, расположившись вокруг, внимательно сторожило все выходы, чтобы Иоанн как-нибудь не ускользнул, но чтобы или сам выдал себя, или выдали его, не спрашивая его согласия, граждане, поражаемые двумя бедствиями — осадой и недостатком в продовольствии. При этом одни оставались беззаботно на месте, а некоторые даже ушли из лагеря, частью на грабеж к соседним ахейцам, частью же на охоту. На них первых, ходивших вразброд, нападает севастократор Иоанн с пятьюстами упомянутых афинян и одних берет в плен, а других гонит до самого стана. Такая неожиданность привела римское войско в страх и смятение. Как другие военачальники, так и сам деспот Иоанн вообразили, что на помощь севастократору Иоанну прибыл или правитель Пелопоннеса и Ахайи с большою силою, или же явилось войско фивян, евбейцев и афинян под предводительством своего дукса. Поэтому прежде, чем те сделали нападение, римское войско тайком и мало-помалу само собою начало рассеиваться, потом воины один за другим побежали без оглядки. Начальники как ни кричали на них, как ни останавливали, воины их не слушали и гурьбой продолжали бежать. Наконец и сами они вместе с деспотом Иоанном, видя, что долее оставаться на месте значило бы обречь себя на явную гибель и что храбростью и мужеством здесь ничего не возьмешь, решили, что не нужно упускать удобного времени к отступлению, и отступили с остававшимся пафлагонским войском, впрочем, в порядке и с соблюдением правил военного искусства. Итак, когда сверх всякого чаянья постигло римлян такое поражение в наказание за преступные дела, которые дозволяли себе их союзники, команы, то находившиеся в крепости, тотчас отворив ворота, миром выбегают оттуда и присоединяются к севастократору Иоанну и его союзникам. После необходимых совещаний, одни получают приказание оставаться на месте для уборки римских палаток, лошадей, всяких запасов и всевозможного богатства, которое римляне отчасти принесли с собою из дома, отчасти же приобрели грабежом; другие отправляются по пятам рассеявшихся в разные стороны римлян и сопротивляющихся предают мечу, а тех, которые, быв схвачены, не оказывают сопротивления, сняв с них даже рубашку, отпускают в одних штанах. Есть закон, ненарушимо переходящей по преемству от предков к потомкам, не только у римлян и фессалийцев, но и у иллирийцев, триваллов и болгар — ради единства их веры лишать неприятеля только имущества, но не обращать в рабство и никого вне боевой схватки не убивать. И если бы наступивший вечерний мрак не сдержал преследования бегущих, быть может, они испытали бы бедствия еще боле жестокие чем те, о которых мы сказали. Но так как настал вечер, то неприятели с Севастократором возвратились назад, гордые этою неожиданною победою; римляне же, избежавшие опасности, по два, по три и более человек собираются к деспоту Иоанну, в гóре по случаю такого нежданного несчастья. Уныло достигают они окрестностей Димитриады. Этот город, называвшийся сначала Сикионом, впоследствии принял имя своего завоевателя, именно, Димитрия Полиоркета, который был сыном одного из преемников Александра, Антигона, повелевавшего Азиею до реки Евфрата.

10. Не успели они еще совершенно оправиться от поражения, как узнают и о другой беде, которая была не меньше предыдущей. О ней я и расскажу. Есть залив, так называемый пеласгийский, далеко вдающийся внутрь материка и на северной стороне имеющий Оссу и Пилий. Это горы, достигающие своими вершинами необыкновенной высоты. Края этого залива касается и упомянутый нами город Димитриада. Царский флот, разъезжая около завоеванных латинянами островов, тревожил их. Это было невыносимо для латинян, но более всех для населявших Крит, а равно и для владевших Евбеей. И вот общими силами они снаряжают флот: не за тем, чтобы вести наступательную войну с флотом царским (это было бы все равно, что стрелять в небо), но чтобы при появлении морской царской силы охранять свои берега и отбиваться, сражаясь на суше и на море. Случилось же так, что в это время и царские трииры числом свыше пятидесяти, вошедши в этот залив, остановились в нем, как в безопасной пристани. Критяне и евбейцы, давно выжидавшие удобного случая и бывшие настороже, нашли, что более удобного времени для нападения на царский флот им не дождаться. В самый короткий срок они снарядили немного меньше тридцати триир и тетрир, поставили на передних частях их деревянные башни и поспешно выплыли с тою целью, чтобы прежде, чем царский флот почует их приближение, вывести из пристани суда, остававшиеся без пловцов, которые в то время беззаботно разгуливали по суше. Так бы и было, как хотелось врагам, если бы Господь не простер римлянам неожиданно своей руки. Римляне почуяли приближение критян и евбейцев; только короткий срок не дал им вооружиться, как следует. Однако ж, снявшись с якорей, они пустились в море со всевозможною скоростью; и много рвения обнаружила как та, так и другая сторона, отъехав от земли на пятнадцать стадий, не меньше. Корабли неприятельские были тяжелы и неповоротливы как от множества воинов, так и от нового своего вооружения и, точно движущиеся по морю города, выстраивались медленно. Римские корабли настолько уступали неприятельским в величине, насколько превосходили их своею численностью; они были также поворотливее и подвижнее, но не были достаточно вооружены. Однако ж и они выстраивались в бой, не столько, впрочем, против кораблей, сколько против стен, так как передние части неприятельских кораблей были подобны стенам, окаймленным вверху надежнейшими воинами. Начальник римского флота Филантропин объезжает его на адмиральском судне и возбуждает воинов к сражению, появляясь то на правом, то на левом крыле. Римские корабли, впрочем, не смели идти прямо на носы неприятельских кораблей; потому что с них, как с твердой земли, неприятели сыпали большие камни и все, что удобно было бросить сверху, и причиняли много вреда. Поэтому они нападали на эти корабли по возможности с боков. Левое крыло неприятелей много терпело, потому что восходящее солнце било им прямо в глаза. Но правое, которое было гораздо сильнее, налегая на римские корабли, блистательно поражало римских воинов и гребцов, так что они уже отчаялись было пробиться и выйти на сушу, оставив у берега пустые корабли. И если бы Бог, подающий упавшим духом бодрость и отчаявшимся надежду, не даровал римлянам неожиданной помощи, то, быть может, испытав эти два великих поражения, они пошли бы, так сказать, ко дну адову. Но кто не подивится неисследимому Промыслу Божию, устроившему так, что неожиданное поражение на суше неожиданно обеспечило целость флота? Брат царя, деспот Иоанн, вместе с спасшимися от поражения на суше находившийся оттуда весьма близко, узнал о происходившей битве на море, потому что слух о ней успел уже проникнуть внутрь твердой земли, и, прибыв на берег этого залива, увидел жалостное зрелище — что и морским силам римлян грозит опасность. Тотчас соскочив с коня, весь в слезах, он бросает прочь от себя знаки достоинства деспота с словами: «Нагим я вышел из чрева матери своей, нагим и отойду», — посыпает землей голову и со стенаньями вопиет к Господу, призывая Его скорую помощь, дабы после недавнего поражения новое не разрушило и не сгубило вконец римского царства. В надежде, что сам Бог будет ему союзником, он принимается за дело. Отобрав отличнейших воинов из своей пехоты, со всею поспешностью сажает их на корабли, а вместе с ними и множество вооруженных стрелами, пращами и дротиками. Постоянно принимая раненных, заменяет их воинами новыми и здоровыми, причем большею частью снабжает их против неприятелей булыжником. Распоряжаясь так до позднего вечера, он добивается наконец победы над врагами; кроме двух спасшихся бегством, все неприятельские корабли достались римлянам. От всего войска вознеслись благодарственные гимны Господу, чудесным образом даровавшему ему спасенье и победу. Брат же царя Иоанн, сложив с себя, как мы сказали, все знаки достоинства деспота, является в Византию без всяких украшений и так проводит всю остальную жизнь.

Книга пятая

1. Чтобы наша речь шла связно и рассказ не прерывался от незнания того, что прежде следовало узнать, мы считаем необходимым повторить нечто из того, что уже сказано. Выше мы сказали, что Балдуин, избежав угрожавших ему в Константинополе опасностей, отправился в Италию и там, подружившись с королем итальянским Карлом, сосватал его дочь[135] за своего сына и обещал дать ей в приданое тот Константинополь, который он потерял, если только Карл будет помогать ему в войне. Такое обещание глубоко запало в сердце Карла; он совершенно оставил думать о чем-либо другом и стал мечтать об одном — чтобы сделаться владетелем Константинополя, воображая, что это значит овладеть всей монархией Юлия Кесаря и Августа. Это был человек не только предприимчивый, но и умевший весьма легко приводить в исполнение свои предприятия. Коротко сказать — крепостью тела и силою ума он далеко превосходил всех, бывших до него. Озабоченный тем, о чем мы сказали, он надеялся в скором времени достигнуть своей цели. Спешить выполнением такого предприятия побуждали его частью состояние Константинополя, во многих местах разрушенного и требовавшего много времени для своего возобновления и восстановления, частью же находчивость царя и необыкновенная быстрота в делах. Последнее обстоятельство много беспокоило Карла, сильно колебало его надежды и наводило на него большой страх. По этому самому он и спешил низложить царя прежде, чем тот успеет приобресть более силы на суше и на море и будет в состоянии довести его до крайнего положения. И, во-первых, нашел нужным. собрав достаточно сильное войско, приказать ему — переправившись через Ионийское море, вторгнуться в римское государство и не прежде оставить дело его порабощения, как покорив и самую его столицу. Потом, снарядив большой флот, он думал противопоставить царю опасность и с другой стороны. Но обманулся в своих расчетах, встретив в царе более сильного соперника. Царь немедленно приложил все свое старание, чтобы предупредить и уничтожить его замыслы. Для этого он со всех сторон укрепил и оградил царствующий город и вывел крепкую стену на внутренней стороне стен, обращенных к морю. Не довольствуясь этим, он посылает большие деньги и разнообразные подарки, чтобы вооружить против Карла соседних с ним королей, именно владетелей Сицилии и Венеции. На этот раз он подражал тому древнему Артаксерксу, который, испугавшись движения Агезилая спартанского, послал много денег фивянцу Эпаминонду, Пелопиду и другим лицам, которые имели вес в Элладе, чтобы вооружить их против Агезилая. И, прежде чем тот поразил его, он своими мудрыми распоряженьями сам успел поразить. Впрочем, Карл хотя и встречал такой отпор от царя, хотя и был еще издали отражаем им, но еще не успокаивался, надеясь на силу своего войска и множество денег. Царь, вынужденный такими обстоятельствами, которые могли довести до отчаянья, отправляет послов и к папе с предложеньем соглашения и соединения Церквей, т. е. старого и нового Рима, если только он воспрепятствует походу Карла.

2. Папа охотно принимает посольство и обещает легко устроить все по желанию царя. Вместе с этим он немедленно присоединяет к царским послам своих, чтобы они открыли единение между Церквами. Они прибыли, и единение состоялось на следующих трех условиях. По первому — на священных песнопеньях дважды поминать папу наряду с прочими четырьмя патриархами. По второму — признать апелляцию, то есть, дозволить всякому желающему обращаться к судилищу старого Рима, как к высшему и совершеннейшему. По третьему — первенствовать папе во всем. Что же касается до прибавленья, какое они с недавнего времени допускают в священном символе, или до другого какого-либо пункта, об этом спора никакого не было поднято; такие вопросы совершенно оставлены в покое. Между тем патриарх Иосиф, не принимая такого единения, уступает свой престол кому угодно и, вскоре удалившись из столицы, поселяется в монастыре[136] Архистратига у Босфора, чтобы там провести остаток дней своих спокойно и в священном безмолвии. После сего понятно, почему и все вообще духовенство не хотело успокоиться и старалось отшатнуть народ от царя, говоря, что наступило время мученичества и победных венцов. Отсюда произошли большие смуты, и дела доходили до крайнего положения. Царю настояла необходимость, оставив внешние дела, сосредоточить все свое внимание на внутренних. Он не мог не видеть, что внутренние опасности важнее внешних. Немало было и из знатных людей, которые весьма крепко держались своего убеждения, противоречившего царским приказаниям. Поставленный в такое затруднительное положение, царь решил идти одной какой-нибудь дорогой из двух, если уже крайняя необходимость не допускает другого исхода, т. е. или всех согласить с собой, или всех признать за врагов. Итак, сначала он пытался вкрадчивыми словами и ласками заманить и завлечь умы, несогласные с ним, говоря, что это — дело благоразумия, а не желания новизны. А быть благоразумным значит принимать меры против бедствий прежде, нежели они наступили; и странно было бы отвергать какое-либо нововведение, если оно предотвращает большие опасности. Если, прибавлял он, придут неприятели, то для Константинополя, еще во многих местах разрушенного и еще возобновляемого или, если можно так выразиться, мало-помалу воскресающего из мертвых, настанут бедствия более тяжкие, чем минувшие; неприятели сделаются господами не только храмов, но и решительно всего — наших детей, жен и имуществ, а сами господа, быв ограблены, сделаются из свободных рабами не только по телу, но и по душе и, уступая силе необходимости, станут выполнять волю врагов. Дело дойдет до того, что некому будет уже отстаивать отечественные обычаи и законоположения, равно как священные правила и догматы, но все легко извратится и уничтожится. Предвидя это, я и становлюсь покорным исполнителем того, чего требует благоразумие. А благоразумие требует того, чтобы в крайности предпочитать меньшее зло большему и большую выгоду меньшей. Говоря так, царь одних убедил, других нет. Почему, оставив убеждение, он пошел другим путем — насильем. По воле царя, оно употреблено было во многих и разнообразных видах: лишение состояния, ссылка, тюрьма, ослепление, плети, отсеченье рук — вообще употреблено было все, чрез что только узнают, мужественен ли кто или малодушен. У которых ревность была разумная (а таких было немного), те, высказав твердое и решительное сопротивление, охотно вынесли и вытерпели все, чем только поражала их рука царя. Большая же часть, — люди, не имеющие здравого смысла, чернь и торговый люд, всегда испытывающие радость при таких новостях, рисуясь своими плащами, рассеялись везде по вселенной, где только надеялись найти христиан, — я разумею, по Пелопоннесу, Ахайе, Фессалонике, Колхиде и вообще по тем местам, куда не простиралась власть царя. Рассеянные и блуждающие, они переходят с места на место, не желая сохранять мира ни с католиками, ни между собою. Приняв на себя разные названия, одни говорили, что держатся патриарха Арсения и следуют его учению, другие — Иосифа, некоторые же говорили еще иначе. Так в течение некоторого времени обольщались и обманщики, и обманутые. Были даже такие, которые по городам и селам провозглашали предсказания, как бы только что удостоенные откровения свыше. Это делали они для наполнения своих карманов и кошельков и потому упорно оставались при своем образе жизни даже после церковного вразумления. В это время был хартофилаксом[137] великой церкви некто по имени Векк — человек умный, питомец красноречия и науки, наделенный такими дарами природы, какими — никто из его современников. Ростом, приятным и важным лицом, свободною и плавною речью, гибким и в высшей степени находчивым умом — всем этим природа щедро наделила его как бы для того, чтобы имя его с уважением произносили цари, правители и все ученые. Он мужественно сопротивлялся царскому решению. Царь всячески старался и своими соображениями, и логическими доводами тогдашних ученых убедить его согласиться с решением. Но тот силою своего ума и слова совершенно спутал всех и их возражения распустил, точно Пенелопину ткань. Правда, хотя греческою ученостью некоторые превосходили его, но по гибкости ума, по оборотливости языка и знанию церковных догматов все перед ним казались детьми. Обманувшись в своих надеждах и на этот раз, царь избрал другой путь. Схватив Векка и с ним почти всю родню, он бросает их в ужаснейшие темницы. После того царю пришло на мысль, что лет 25 тому назад, в царствование Иоанна Дуки, был латинянами поднят такой же вопрос, и что живший в то время Никифор Влеммид, человек ученый и знаток св. Писания, начал было на досуге собирать свидетельства св. книг, по-видимому, подкрепляющие латинское учение, и писать на эту тему. Правда, он писал тайно, потому что большею частью не разделяли его мнения, но все же писал. Нашедши то, что было написано им, царь посылает Векку. Тот, прочитав написанное со всею внимательностью, потребовал творений св. отцов, из которых Влеммид приводил свидетельства. Получив их от царя, он охотно принял на себя труд — внимательно прочитать их, разобрать и проверить. Таким образом в непродолжительное время он набрал такую вереницу свидетельств, что из них могли составиться целые книги. И вот тот, кто прежде был обоюдоострым мечом против латинян, теперь, обратившись в противную сторону, им же доставляет победу. Потому-то он взошел и на патриаршеский престол и стал для царя всем — и языком, и рукою, и тростью скорописца. Он говорил, писал, излагал догматы. Сотрудниками и помощниками у него были придворные архидиаконы, Мелитиниот и Метохит, и еще Георгий Кипрянин. Однако ж с папистами никто не служил: ни сам патриарх, ни другой кто; однажды только некоторые из Фрериев[138] получили позволение отслужить литургию во Влахернском храме для рукоположения кого-то из своих. Но обратимся к тому, о чем предположили сказать.

3. У царя была сестра, по имени Евлогия, у которой было много дочерей; одну из них, Анну, она выдала замуж за Никифора, владетеля Этолии, другую, Марию, за Константина, владетеля Загоры[139], когда прежние жены их умерли. Что эти последние были между собою сестры и дочери царя Феодора Ласкаря, об этом мы сказали прежде. Между тем в эти времена входит в силу один болгарин, пастушеского рода, но человек хитрый и чрезвычайно изобретательный, по имени Лаханá. Привлекши к себе множество людей простых и буйных, он проводил разбойническую жизнь, чрез что в короткое время составил большое богатство и значительное войско. Его частые набеги и убытки, которые он причинял, вывели Константина из терпения, и он решил, собрав свои войска, выйти на него и поразить его во что бы то ни стало. Он находил унизительным для себя, чтобы человек ничего не значащий, в короткое время собрав большое войско, не только причинял часто большие бедствия болгарам, но грозил большою опасностью и всему их царству. Приготовившись, он выступает, но проигрывает сражение и лишается не только царства, а и самой жизни. Лахана же сверх всякого чаянья делается не только обладателем царства, но и вторым супругом жены Константина. С окончанием зимы и наступлением весны он подумывал отправиться на пограничные римские села и городки, чтобы, ослабив их, самому сделаться сильнее. Весть об этом царь принял не так, чтобы не обратить на нее внимания и отнестись к ней с презрением; нет, он сильно озаботился ею и встревожился. Он боялся не только за настоящее время, но и за будущее, предвидя завоевательные замыслы Лаханы, и говорил: «Мало-помалу он войдет в такую большую силу, что и самим римлянам будет трудно его одолеть. Тем, которые, хотят жить спокойно, должно предупреждать и предотвращать опасности; должно теперь же с корнем вырвать растение, только что начинающее расти, а не медлить мщением за злые дела и не дожидаться, пока оно будет соединено с опасностью, если можно отомстить теперь же без всякой опасности». Мы выше сказали, что потомок Асана, Миц, проживавший около Трои по указанным причинам, там и умер. Он оставил по себе сына, Иоанна Асана. Его-то призывает теперь царь, как имеющего на болгарский престол полное право, по преемству от предков, и, женив его на своей дочери Ирине, посылает его с большим войском для освобождения болгарского царства от тирании Лаханы и вместе для получения болгарского скипетра, принадлежащего ему, как законному наследнику. Между тем Лахана, отправившийся тогда в Скифию в видах упрочения своей власти, по тайным проискам царя платится там за свои дела своею кровью. А Асан без всякого труда получает царство, потому что болгаре принимают его охотно. Затем изгоняется оттуда и Мария, племянница царя по сестре, с сыном Михаилом, родившимся от Константина, и является в Константинополь. Но за большими радостями обыкновенно следуют большие горести, которые точно какие-нибудь вражеские мечи нарушают покой; не обошлось без того и здесь. Был в то время между болгарами некто человек благородный, весьма умный и известный между соотечественниками своею ловкостью в делах, по имени Тертер. Асан, желая его приблизить к себе и вместе упрочить за собою безопасность, выдал за него свою сестру, а первую его супругу удалил и отослал вместе с детьми в Никею. Затем почтил его и достоинством деспота. Но тот недолго оставался верен тому, кто удостоил его такого расположения. Познакомившись с величайшею простотою и недальновидностью Асана, он в короткое время сумел привлечь к себе умы всего войска и немалое число знатных лиц. Он намеревался уже умертвить Асана, чтобы сделаться обладателем царства. Но Асан, узнав об этом, убегает с своею женою к своему тестю царю и, тайно забрав с собою все, что было лучшего между сокровищами Болгарии, является в Византию, где и проводит остальное время жизни. А Тертер, не встречая себе ни в ком сопротивления, берет в свои руки власть над царством болгарским. Так-то.

4. Я слыхал от многих древних мудрецов, что гораздо труднее вести себя умеренно и благоразумно в счастии, чем в несчастии; а теперь знаю это по опыту и удивляюсь. Вот, например, генуэзцы, жившие насупротив Византии, отуманившись выгодами свободной от пошлин торговли и забывшись, начали посматривать на римлян свысока и выражать им презрение, как людям более слабым. Однажды один из генуэзцев затеял с римлянином спор о нескольких овощах и, находя, что мечом скорее можно порешить дело, чем языком, в одну минуту лишил человека жизни. Услышав об этом деле, царь посмотрел на него не как на простое убийство одного человека, но вспылил и взволновался так, как бы разрушен был целый город и было оскорблено царское величество. Тотчас же он окружил войсками все домы генуэзцев, ибо у них не было еще стен и такого города, который мог бы во всякое время противостоять столице. Быть может, их решительно всех постигла бы тогда гибель, если бы, приняв на себя жалостный вид и наложив сами на себя пеню, не позаботились они нимало не медля припасть к ногам царя с мольбами о прощении. Это было для них первым уроком заботливости о подданных и решительности царя. А вот и второй урок, поважнее: некоторые из их племени построили две трииры, чтобы заниматься морским разбоем, и, тайно прошедши византийский пролив, вышли было в Евксинский Понт, не отдав царю чести по принятому обычаю. Царь нашел нужным не оставить и этот поступок без наказания. Взяв значительное число триир и один большой корабль, он становится у замка Иepa[140] (это место называется Устьем Понта, где, по словам греков, были некогда Кианеи[141] и Плаикты) в ожидании появления пиратов, чтоб эти дерзкие и негодные люди не ускользнули невредимо. Это не утаилось от них, и для своего спасенья они придумали такое средство. Все свое богатство, добытое разбоем, они складывают как будто купеческий товар на огромный корабль, снабжают его всевозможными орудиями обороны и выжидают времени, когда сильнее начнут дуть северные ветры, чтобы, снявшись с якорей, пуститься в море и, силою открыв себе дорогу между теми, которые сторожили их в устье, благополучно совершить плаванье. В скором времени сверху понесся сильный борей, и на море вдалеке показался пиратский корабль, окаймленный множеством вооруженных людей, словно город, скользящий по волнам, или лучше птица, летящая над волнами. Царские трииры стояли уже наготове. Впрочем, как он, так и большой корабль, подняв реи, еще не распускал парусов, а стоял спокойно. Когда же неприятельский корабль приблизился, то и царский распустил свои паруса и начал тревожить тот то с боков, то с кормы, преследуя упорно, бросаясь и будучи отбрасываем, и производя сражение, так сказать, на воздухе и на лету. Легко было заметить на одном и том же месте битвы разнообразные виды сражавшихся между собою воинов. Одни с палуб повергали стоявших на палубах, другие с деревянных башен поражали стоявших на деревянных башнях, третьи с высоты самых верхних парусов стреляли в находившихся на такой же высоте. С той и другой стороны бросали булыжник и стрелы; когда же очень близко подходили друг к другу, то брались за секиры и другое оружие. А трииры, плывшие не в очень близком расстоянии, употребляли в дело только стрелы, которыми можно попадать в цель издалека. Таким образом большую часть дня и та и другая сторона крепко боролась, подвигаясь от устья проливом. Сначала перевес, казалось, был на стороне латинян; но потом ветер встретил себе препятствие в парусах царского корабля, который непрерывно и ровно плыл вперед, поддуваемый с кормы и сбоку, и стал дуть в паруса неприятельские тише, сообщая неприятельскому кораблю движение не очень сильное и равномерное. А что еще больше послужило к несчастью латинян, так это то, что один из них, который был отважнее других, бросившись на корабль римский, рассек на нем острою секирою самые важные канаты. От этого мачта, упав на самую средину латинского корабля, в одно мгновение сделала большое число воинов неспособными к сраженью. После этого уже и трииры бесстрашно окружили корабль и на близком расстоянии стали поражать его сильнее. Вот уже один римлянин впрыгнул и внутрь неприятельского корабля, за ним другой, за другим третий, четвертый и т. д., пока не овладели кораблем окончательно, после чего вывели оттуда тех из неприятелей, которые были еще живы, — одних раненными, а других связанными. Это был второй урок заботливости царя о подданных и решительности. Он привел латинян в величайший страх и заставил на долгое время отложить дерзость, бросить неуместную спесь и вести себя скромнее.

5. Теперь я возвращаюсь к прерванному рассказу. Султан Азатин, хотя и убежал, как сказано, из города Эна вместе с своим сыном Меликом и перебрался за Истр, но его желанию не суждено было исполниться, тому неожиданно помешала его смерть. Мелик же, прожив там некоторое время как пришлец, которому жить там было не слишком приятно, пробрался чрез Понт к скифам в Азию и, нашедши случай, потребовал себе власти над турками, как отцовского наследства. И одни из сатрапов согласились признать его своим властелином, а другие медлили. Некто же по имени Амурий, собрав не малое, но большое число разбойнического люда, открыл против него войну и, обратив его в решительное бегство, преследовал до самого моря. Мелик спасся бегством в понтийской Ираклии. С наступленьем же весны он решился отправиться к царю, проживавшему у Нимфея. Однако ж, и отправившись, он не явился туда, но поворотил на другую дорогу и опять явился к туркам с требованьем отцовской власти. Затем в скором времени и он умер, будучи тайно убит заговорщиками. Когда турецкое царство так растлело и его дела из счастливого и блестящего положения дошли до крайней неурядицы, то не только сатрапы и люди, отличавшиеся родом и заслугами, раздробили между собою царство на множество участков, но еще многие из людей незнатных и неизвестных, окружив себя всяким сбродом, взялись за разбой, не имея при себе ничего, кроме лука и колчана. Укрываясь в разных ущельях, они часто производили неожиданные набеги и сильно тревожили пограничные римские села и города. Случилось же так, что незадолго пред тем стража, стоявшая в расположенных на горах замках, оставила их, не получая ежегодного жалованья из царской казны. Сначала это казалось делом, не стоящим внимания, а после сделалось для римлян причиною бедствий и принесло большие несчастья. Турки, наделавшие у себя множество сатрапий, будучи преследуемы скифами, в свою очередь преследовали римлян. И чем слабее становились сравнительно с скифами, тем мужественнее делались пред римлянами, так что нападение скифов было для них причиною не несчастья, а напротив большого благополучия. Много раз они разливались из Пафлагонии и Памфилии и опустошали римскую землю. Битвы происходили постоянно; но одна из них была особенно жестока и послужила для римлян началом всевозможных бед. Когда турки собрали около Пафлагонии большие войска, царь решился послать туда большую и соответственную силу, чтобы их быстрому движению по возможности дать отпор и чтобы они, как бы разметав ворота, не разлились потом с полным бесстрашием и по остальной стране. Итак, он послал туда достаточное количество войска, но военачальники своим неблагоразумием сгубили его. Турки, намереваясь на следующий день дать сраженье, провели всю ночь без сна и еще до рассвета разместили немалое число засад на восточном берегу ближайшей реки. Потом перешли реку и выстроились. Когда же настало время, вступили в бой. Сначала они едва было выдержали напор римлян, однако ж оправились и устояли, ведя битву не однообразно, но по своему обычаю — на разные лады. Они то прикидываются бегущими, то живо оборачиваются назад, и так — постоянно, чтобы спутать строй неприятельских войск, сбить их с надлежащей точки опоры, а потом, напав на расстроенные ряды, уже легко обратить их в бегство. Впрочем, эти обычные их приемы не удались, потому что римляне были прекрасно защищены и вооружены. Потеряв очень многих из своего войска, они бросились без оглядки к реке. Римское войско преследовало их (о! если бы этого не было!) неотступно, хотя более рассудительные военачальники, не переставая, кричали и останавливали преследовавших, находя бегство врагов подозрительным и умышленным. Но, верно, этому сраженью надлежало сделаться началом дальнейших поражений римлян, по воле Промысла, в меру наказывающего за бесчисленные согрешенья. Римляне, переправившись чрез реку, и там преследовали турков, которые, переправившись, побежали медленнее, пока неожиданно и сверх всякого чаянья не попали на засады и пока, изнуренные преследованьем и зноем, не натолкнулись на людей бодрых и с свежими силами. Здесь, быв окружены с одной стороны тысячами войска, а с другой рекою, исключая немногих, все они были изрублены, не будучи в состоянии сделать что-нибудь достойное рассказа и упоминания. С сих пор точно отворились ворота, и неприятели, не встречая нигде препятствия или сопротивления, начали сплошь опустошать и жечь римскую землю, пока не спустились до реки Сангария. Царь, видя себя в таком отчаянном положении, укрепил реку Сангарий частыми крепостями, чтобы, перешедши и ее, не завладели они и Вифиниею. Отвлекать же другие римские войска от их занятий нашел неудобным. Войска фракийские были заняты битвами с болгарами, македонские сдерживали движения в Фессалии и Иллирии, находившиеся в нижней Азии (которая граничит с Фригиею и Ликиею и омывается водами Меандра) имели назначенье давать отпор разбойническим нападениям там и сям бродивших турков. Уничтожить же флот и высадить морское войско на сушу казалось ему делом самым безрассудным; тогда бы немедленно нарушилась тишина и на море и настали бы бури и непогоды страшнее тех, которые были в Азии. Поэтому царь приказывает каждому войску оставаться на своем месте для отражения неприятелей, предпочитая верное обеспечение того, что было в настоящем, успеху опасного предприятия в неверном будущем. После того, как варвары безбоязненно засели в наших горных замках в Азии и всю отнятую землю разделили на сатрапии, их владычество распространилось от моря Понтийского и Галатийского до моря, находящегося около Ликии и Карии и до реки Евримедонта. Кто будет в силах составить слово, более обширное, чем Илиада, для достойного повествования о тех бедствиях, которые они наносили римлянам постоянно, днем и ночью, так что чем более ослабевали римляне, тем более усиливались варвары! Все представить вкоротке и как бы в оглавлении было бы делом, превышающим силу мысли и языка, да в таком случае отнюдь не почувствовалось бы то, что достойно слез. А обо всем рассказывать обстоятельно невозможно ни нам, ни другому кому, у кого есть нежное и чувствительное сердце, потому что тогда пришлось бы постоянно обливаться слезами, и другому показалось бы, что мы не историю пишем, а тянем жалобную песню. Итак, мы будем не обо всем рассказывать, как не все и опускать, но отделяя из многого немногое, и то кстати и к случаю. Во время первого своего нашествия варвары, захватив несчетное множество мужчин и женщин со всем, что носят на себе отлично вооруженные люди, поделили их между собою, как добычу. В этой добыче находились между прочим две сестры, молодые девицы. Видя, что должны будут расстаться, так как достались не одному господину, они стали одна против другой и зарыдали так, как едва ли рыдали троянская Экава, вечно плачущая Ниова и все те, о которых рассказывают нам трагические писатели. Они с горечью били себя в грудь, ногтями открывали на себе струи крови, в отчаянье издавали раздирающие душу вопли, наконец, крепко обнявшись, от глубокого горя тотчас умерли, как будто сама природа не хотела допустить, чтобы их тела разлучились прежде душ. Около этого времени сын царя, Андроник, отправившись по отцовскому приказанью восстановил город, с давних пор находившийся в развалинах по ту сторону реки Меандра, так называемые Траллы, чтобы он был на будущее время обороною ближайших мест в случае набега неприятелей. Но не прошло еще четырех лет после его возобновления, как турки окружили его и продолжительною осадою довели находившихся внутри его до того, что они, несмотря на свое число, простиравшееся до двадцати тысяч, чтобы не умереть от жажды и голода, сдались неприятелям. Отведенные в плен, они завидовали участи умерших, которые однажды навсегда освободились от рабства и тяжких трудов. Но вот чего я едва не опустил. Когда возобновляли город, нашли камень, с давних пор зарытый там; на нем было написано такое предсказанье: «Красота города Тралл со временем померкнет; от него впоследствии останется самая незначительная часть, которой притом будет угрожать народ, не имеющий правителя, но никогда он не будет взят; будет же восстановлен одним могущественным мужем, которого имя происходить от победы: он со славою проживет восемь девятериц солнечных кругов и в течение трех седмериц возвеличит город Аттала, которому подчинятся западные города и пред которым преклонятся по-детски непреклонные». Многие находили, что это предсказанье не древнего, а позднейшего происхождения. Но были и такие, которые считали его подлинным и истинным, и потому предсказывали царю многие лета; они не ограничивались одною восьмеричною девятерицею, которая составляет семьдесят два года, но к ней прибавляли еще три седмерицы, так что всего выходило девяносто три года. Но так как вообще предсказанья трудно понимать, потому что они темны и допускают много толкований и догадок до самого своего исполнения, то и это предсказанье удерживало в заблуждении многих и самого царя Андроника до самой его кончины, о чем будет сказано. После же его смерти предсказанье объяснилось само собою. Семьдесят два года жизни царь Андроник прожил на царском престоле, да еще в монастыре около двух лет. А слова «в течение трех седмериц» относили к тому, что истекал уже двадцать первый год с тех пор, как он восстановил и украсил город. Первым основателем города был некто Аттал, знатный выходец из Трои, построивший его в память этой древней Трои, после того как она была взята. Если разложить названье — Траллы, то выйдет Τρόια ἄλλη, т. е. другая Троя. Но о жизни и кончине царя Андроника скажем обстоятельно после, в своем месте. А теперь с своим повествованьем возвращаемся на прежнюю дорогу.

6. Мы сказали выше, что король Италии Карл был человек, способный на великие дела, необычайно изобретательный и находчивый как в составлении планов, так и в их выполнении. Но у него был соперник еще более сильный — царь, который, можно сказать, стоял на более возвышенном месте. Отсюда ни этот не позволял тому выполнить замыслы против римлян, ни тот не позволял царю выполнить замыслы против латинян. Долгое время силы их оставались в равновесии, так что об этих мудрейших людях с одинаковым расположеньем как к тому, так и к другому начали говорить: если бы тогда римским государством не управлял такой царь, то оно легко подпало бы под власть короля Италии Карла, и опять: если бы тогда делами итальянцев не заведовал такой король, то государство итальянское в свою очередь легко подпало бы под власть царя. А я только дивлюсь неисследимому Промыслу Божию, который даже крайности сводит к одному концу. Когда Он хочет, чтобы обе враждующие державы оставались независимыми и чтобы одна не усиливалась за счет другой, то равно промышляет о той и о другой. Для этого Он или находит и поставляет над ними правителей мудрых и ревностных, чтобы их порывы, взаимно встречаясь, сдерживались и теряли свою силу, и чтобы таким образом сохранялось спокойствие как там, так и здесь. Или же — обоих правителей недалеких по уму и слабых, чтобы ни один из них не мог восстать на другого, ни перейти за положенную черту, либо смешать старинные границы владений. Таким образом из двух крайностей Он созидает одно — безопасность. Вот и здесь: Карл во все время своей жизни постоянно строил замыслы и завоевательные планы против римлян, но постоянно оставался без успеха, встречая себе отпор в мудрых распоряжениях и мерах царя. Я в свое время обстоятельно рассказывал о других делах Карла, а теперь намерен рассказать о последнем. Карл постоянно томился замыслом против царя и только ждал случая привести его в исполнение. И вот, увидав, что здесь против царя восстал правитель Фессалии, Иоанн Севастократор, а там поднялись иллирийцы, нашел это время самым удобным для нападения с суши и с моря на римское государство, подвергшееся таким смутам, и для осуществления своей давней мечты. Он собирает большие морские силы, еще больше собирает сухопутного войска, над которым поставляет начальником человека храброго, по имени Росонсула. Тот берет сухопутные войска и переправляется через Ионийское море, рассчитывая, наверное, что, взяв крепость Белград и важнейшие крепости в Македонии, он потом безнаказанно пройдет до самой Византии, и что, конечно, не найдется никого, кто бы, встретившись с таким огромным и так надежно вооруженным войском, благополучно отделался от него. Узнав об этом, царь не думал медлить, но решил употребить в дело и оружие, и деньги, и все меры, какие могла внушить ему его мудрость. Отсюда можно видеть, насколько сильнее мудрость оружия, и находчивость мириад войска. Сперва он употребил в дело огромные деньги, при посредстве которых вооружил против Карла сицилийского короля Фридриха, чтобы по крайней мере помешать отплытию морских сил Карла и озаботить его делами под рукою вместо дел вдали. Царь находил эту меру чрезвычайно важною и больше всего рассчитывал на нее. Итак, находчивость царя изменила назначенье морских сил Карла, возбудив вблизи их войну. После того, объявив, чтобы совершались молебствия по всем церквам, он посылает находившееся тогда у римлян войско против Росонсула. Впрочем, хотя оно и отправилось в поход, но царь не находил удобным и совершенно безопасным вести открытую войну против неприятелей, потому что они были весьма многочисленны, надежно вооружены и прекрасно защищены, но решил засадами, нечаянными нападеньями и стрельбой издали раздражать гордость и спесь их, чтобы вызвать с их стороны нестройное движение. У итальянцев испокон века так ведется: если они вступают в битву в порядке, то представляют из себя крепкую и несокрушимую стену, если же хотя немного нарушат обычный строй, то неприятели без всякого труда забирают и уводят их в плен. И не раз врожденная спесь и глупая гордость сильно вредили им, когда они не своевременно выходили из себя. Зная об этом издавна, римское войско прибегало к разным хитростям и уловкам: оно то из засад нападало на лошаков, подвозивших хлеб, и забирало находившееся при них продовольствие; то с возвышенностей стреляло в неприятелей, выходивших за водой. Перенести немедленно свой лагерь из-под Белграда в более безопасное место Росонсул находил унизительным для своей гордости и крайне постыдным для себя — «долго биться и ничего не добиться». Раздраженный, он выходит с небольшим числом войска против тех, которые стреляли в черпавших воду. Наши, увидев это, спустились вниз, отважно окружили неприятелей, положили стрелами на месте их лошадей, а самих их всех отвели живыми в римский лагерь. Это привело латинян в крайнее смятение и тревогу, а римлян побудило немедленно же воспользоваться их замешательством и напасть на них. Таким образом римляне легко и без больших трудов восторжествовали над латинянами и сверх всякого чаянья одержали над ними блистательнейшую победу. Таким образом Карл был побежден царем: вместо одной легкой и удобной войны, затеянной им на суше и на море, он сверх чаянья нашелся вынужденным вести две; одно войско, перебравшееся за Ионийское море, он потерял решительно все, а другое, сражавшееся с сицилийцами, хотя потерял не все, зато лишился сына. Глубоко поражали его сердце стрелы скорби, горе делало для него самую жизнь в тягость. Спустя немного времени он умер, не будучи в силах далее выносить столько ничем не вознаградимых потерь.

7. Но чего я едва было не опустил — Иоанн[142], внук упомянутого Алексея, завладевшего по взятии Константинополя землею колхов и лазов, получив от царя письменную клятву, прибыл в столицу и женился на дочери царя Евдокии. Погостив немного времени в столице, он вместе с своей супругой Евдокией возвратился в свое царство, которого столицею был Трапезунт. Здесь — не прошло еще года — родился у него от Евдокии сын, младший Алексей Комнин; он впоследствии и сделался преемником своего отца, о чем будет сказано. Во время такого положения дел правитель Фессалии Иоанн Севастократор снова начал нарушать условия. Это и огорчило, и сильно раздражило царя, потому что наконец угасла и умерла в нем всякая надежда на соблюдение дружественных отношений к Иоанну. Да и можно ли было царю питать еще какую-либо надежду, когда условия с Иоанном постоянно то нарушались им, то возобновлялись, и в первом случае чрезвычайно скоро и легко, а в последнем не вдруг и с большими усилиями? Поэтому он, не желая и думать о каких-либо новых условиях, отправил послов к скифу Ноге, который имел местопребывание по ту сторону Истра. У него с царем вследствие родственных связей была крепкая дружба. Незадолго пред тем он вступил в брак с побочной дочерью царя, Ириной, потому-то и был в дружбе с царем. Получив от него четыре тысячи отборных скифов и прибавив к ним некоторую часть римского войска, царь хотел было послать их против фессалийца севастократора Иоанна с тем, чтоб и погубить его самого, и истребить все молодое поколение, на которое смело можно было положиться во время войны и которое составляло цвет фессалийского населения. Но прежде чем он успел выполнить свое намеренье, внезапно его постигла смерть и помешала успеху его планов. В то время, когда он находился неподалеку от Лисимахии, у села, лежащего между Пахомием и Аллагою (это — название местностей), и там производил смотр скифскому войску, и когда, поставив над ним из римлян вождей, давал им приказанья о том, что следовало делать, в это самое время он почувствовал сильнейшую болезнь в сердце, которая предвещала скорую смерть, совершенно сбивала с толку и путала врачей и уничтожала все пособия их искусства. Страшась смерти, он, говорят, спросил бывших при нем, как называется эта местность, и, услыхав названья Пахомия и Аллаги, с глубоким вздохом сказал: «Ну, друзья, наступил для меня последний конец; приходится расстаться с жизнью». При этом, говорят, много упрекал себя за то, что некогда лишил зрения одного почтенного мужа Пахомия потому только, что в народе ходил такой оракул о царе: «Под конец жизни примет тебя Пахомий». Введенный тем в заблужденье и ревниво любя царскую власть, он поспешил лишить Пахомия возможности царствовать. Может быть, кто-нибудь недоумевает, откуда берутся и как появляются оракулы, которые ходят между людьми, а также почему они, непременно заключая в себе указанье на будущее, изображают его в чертах чрезвычайно загадочных. Кто был их составителем и кто передал их последующему времени, об этом мы не находим ничего ни у историков, ни у других писателей. Все они замечают только, что в то или другое время тот или другой оракул ходил в народе и впоследствии оправдался тем или другим событием. А кому обязан своим происхожденьем каждый из них, этого решительно никто не может сказать и объяснить, если только не захочет солгать. По мнению некоторых, какие-то служебные силы, одни добрые, другие напротив злые, обтекают воздух и землю, присматриваясь к тому, что происходит здесь, и, получив свыше знанье о будущих событиях, передают его людям то в сновиденьях, то при помощи звезд, то с какого-нибудь дельфийского треножника, то при посредстве внутренностей жертвенных животных, а иногда, чтоб не распространяться много, посредством голоса, сначала неопределенно раздающегося в воздухе, а потом раздельно в ушах каждого; этот-то голос древние мудрецы и называли божественным. Часто случалось также, что на скалах или стенах находили письмена без всякого указанья на того, кто их написал. Но все оракулы даются не иначе, как загадочно и не совсем ясно, чтобы, подобно царским украшеньям, оставались священными и недоступными для толпы. Известно: к чему открыт доступ всякому, то мало ценят и уважают. Нельзя однако ж сказать, чтоб польза от оракулов была совершенно пустая и ничтожная, если рассматривать их не поверхностно, а с должным вниманьем. Для одних они служат наказаньем, для других благодеянием. По поводу их: одни, заранее предусмотрев и приняв умные меры, или смягчали грозившие им бедствия или даже совсем отклоняли их от себя, умилостивив Бога исправленьем своей жизни. Но для людей малодушных ожиданье грядущих бедствий становится сущим наказаньем. Они заранее страдают от того, от чего должны еще пострадать, и это по устроенью Промысла, чтобы сильнее наказать их за то, в чем они согрешили. Если же некоторые оракулы и оказываются ложными и полагающиеся на них обманываются (их содержанье для одних бывает тягостно, для других приятно; так, разрушенье Крезова царства лидян и Креза повергло в скорбь, а Кира и персов обрадовало), если, говорю, они, по-видимому, лгут, то это происходит не от свойства самих оракулов, а оттого, что нетерпеливые люди, не соблюдая хладнокровия и не дожидаясь времени, забегают слишком вперед и объясняют те или другие изреченья в свою пользу. Но нужно смотреть, чтобы не было людей, издевающихся над теми, которые пользуются оракулами, сочиняющих свои стихи по образцу оракулов и потом тайком распространяющих их в народе, чтобы лживостью последних подорвать доверие и к первым. А это дозволяли себе многие, как известно, и в наше время. Но я возвращаюсь к рассказу. В том месте, о котором мы сказали, царь сверх всякого чаянья скончался, в 6691 (1283) году от создания мира, на пятьдесят восьмом году от рожденья. Присутствовавший здесь его сын, царь Андроник, не только не почтил своего отца приличным царю погребеньем, но не удостоил и того, какое предоставляют ремесленникам или земледельцам. Он только приказал, чтобы несколько человек, отнесши тело ночью подальше от лагеря, зарыли его глубже в землю[143], он позаботился только, чтобы тело царя не досталось на растерзанье зверям. Тому причиной было уклоненье Михаила от учения православной Церкви, которое, как мы выше сказали, он допустил в своей жизни. Между тем сын тайно гнушался этого всей душой, как после скажем обстоятельнее. Он, впрочем, питал такое отвращение не к отцу, а к поступку отца, и сыновнею преданностью, почтением и должным уваженьем к отцу превзошел всех сыновей, которые когда-либо заслужили отцовскую любовь к себе. Такой-то конец постиг царя Михаила Палеолога. С природною красотою лица он соединял в себе сановитость и повелительный вид, крепость телосложения и опытность в воинских делах, приобретенную в течение долгого времени. Будучи необыкновенно силен умом и словом, он в то же время был необыкновенно скор на деле. В начале царствования он отличался особенно щедростью, для того, думаю, чтобы снискать себе расположенье подданных. Впоследствии же сделался бережливее, так как всюду вспыхивавшие войны неотступно и со всею настойчивостью требовали огромных издержек. Совесть, как говорят некоторые, постоянно нарушала его покой и тревожила его душу за нововведенье в вере, на которое он решился, чтоб только передать своим детям престол, — тем детям, которые, как и следовало, отказали ему даже в почестях царского погребения, предпочитая законоположения Церкви любви к отцу. По моему мнению, тот умно и рассудительно ведет свои дела, кто имеет в виду прежде всего свою душу, а потом уже детей и родных. А кто гоняется лишь за надмевающей мирской славой и за счастьем, доставляемым вещами минутными и изменчивыми, в которых погрязает душа, кто предпочитает приятное полезному, для себя ли самого или для своих кровных родственников, тот мне кажется и жалким по своему глупому рассуждению, и суетным по своим бесплодным хлопотам. Он не только не получает от Бога содействия своим желаньям и планам, а еще встречает в действительности то, что совершенно противоположно его надеждам, и низвергается в бездну злополучия. Вот и царь Михаил Палеолог, о котором теперь идет речь, во всем прочем человек благоразумный, которому как бы постоянно сопутствовала благосклонная судьба, не устоял однако ж против любви к детям и подтвердил собою справедливость слов Платона: «Все любящее бывает слепо в отношении к любимому». Следовало всю заботу о себе и детях возложить на божественный Промысл, всем движущий и всем управляющий; а он, ослепленный любовью к детям, шел себе вперед, пока не упал с высоты своего величия в пропасть бедствий и пока не навлек на себя проклятий от народа. Господь еще в детстве его предопределил ему царствовать, на что было много разных указаний. Поэтому если бы он хотя на короткое время сдержал в себе нетерпеливость, если бы соблюл свой язык от клятвопреступления, а руки от крови, если бы наконец не решился на нововведение в Церкви, то, без сомнения, далеко оставил бы за собою всех своих царственных предшественников во всем, за что превозносят похвалами. Но верно нужно было сшить сапоги Истиею, а носить Аристагору[144], чтоб мы испытали крайние бедствия за старые ли и новые грехи, или уже не знаю за что. Так-то.

Книга шестая

1. Когда верховная власть и царский скипетр перешли к сыну Михаила, Андронику, во многих местах государства явились большие смуты. Здесь начали войну против Церкви ее отсеченные члены, находя к тому повод в смерти царя. Там толпы скифов в числе четырех тысяч заставляли сильно бояться, чтобы, лишившись ожидаемых выгод с смертью пригласившего их царя и с переменою обстоятельств, не произвели они каких беспорядков в государстве. А им было бы очень легко, если бы только захотели, между римлянами произвести большое убийство и, захватив царскую казну вместе с царем и сенатом, спокойно удалиться, потому что у римлян вовсе не было войска. Поэтому, отложив в сторону и миновав многое, царь все свои заботы сосредоточил на том, что было нужнее всего. Он видел, что отправить скифов домой с пустыми руками нельзя, — не к тому привыкли скифы, да и он не думал, что они удалятся без буйства и без боя. Между тем нагрузить их римскими деньгами считал делом и неудобным и противным совести. Поэтому он отдал их под начальство великого коноставла Михаила Главы, человека столь выдававшегося воинскою опытностью, что сравнительно с ним тогдашние военачальники казались детьми, и приказал им отправиться как можно скорее против триваллов, которые также всегда были величайшими врагами римлян и то и дело опустошали римскую землю. Это — для того, чтоб скифы и триваллов ослабили, и сами, нагрузившись здесь богатою добычею, удалились потом домой, за Истр. Как он хотел, так и сделалось. Но царю необходимо было, явившись в столицу, объявить о смерти своего отца-царя своей матери-государыне и наложить на народ обычный по царям траур. Тело царя он приказал перенесть в город Силиврию, из опасения, чтобы его не похитили латиняне, а сам возвратился в Византию. По окончании траура он занялся важнейшим и первым делом — умиротворением Церкви. При жизни отца заботу о Церкви он скрывал в душе, подобно тучной земле, скрывающей во время зимы плодовитые семена. Но вот наступила весна, и он обнаружил то, что скрывал в себе. Всюду разосланы были гонцы с царскими указами, которыми объявлялось исправление беспорядков, допущенных в Церкви, возвращенье всех, за ревность свою о Церкви подвергшихся ссылке, и помилование испытавшим другое какое-либо бедствие. При этом Векк оставил тайно престол и заключился в обители Парахранта; он боялся, чтобы кто-нибудь, пользуясь нечаянной переменой обстоятельств, не сделал на него внезапного нападения и не растерзал его. На его место тотчас же возведен был еще прежде Векка удалившийся с престола патриарх Иосиф, изнуренный болезнями и старостью и уже явно склонявшийся во гроб. Но так как, по словам св. Писания, миродержец века сего есть диавол, так как по непостижимому попущению Создателя Бога он поставлен князем этого подлунного мира, то, разумеется, он неотступно следит за всем, что делается здесь, и то, что полно зла, берет себе все без остатка, а что прекрасно, из того выделяет себе некоторую часть, подобно тому, как люди, получив в удел страну, облагают потом ее жителей податью и ежегодно получают с них определенную дань. После этого так называемый князь мира считает крайнею для себя обидою, если не делается самодержавным распорядителем в одних делах и хотя в некоторой степени участником в других, — разумеем дела, совершающиеся на земле. Чтобы много не распространяться, мы оставляем как другие примеры, так и пример иудеев, с яростью напавших на Христа Спасителя. Не только они сделались его достояньем, с самих учеников Спасителя — Апостолов он взял как бы оброк, похитив из среды их одного. Затем он обходил все звания, приступал к подвизающимся в горах и пещерах, к епископам, к мудрым защитникам догматов и к борцам — мученикам. Повсюду отражаемый при содействии вышней божественной силы, он не удалялся однако, не добившись своей доли, но повсюду набирал разнородный народ и как бы какое войско, чтобы было с кем разделить будущий пламень. Вот и теперь, так как не мог он отклонить царя от доброго намеренья, то другим способом производит замешательство: прекрасное единомыслие разбивает волнами раздора; праздник делает непраздничным и торжество неторжественным; он подражает Эриде, бросившей на свадьбе Фетиды и Пелея то яблоко, которое впоследствии родило много битв и подняло сильный пламень войн, как передают сочинители мифов, поэты. Или лучше, он подражает волкам, которые, произведши в стаде смятение, легко потом уже похищают ту либо другую овцу. Он дело устраивает так, что они разделяются на две и даже на три части; одна берет сторону патриарха Иосифа, другая — давно умершего Арсения. Эта говорила, что Иосиф был отлучен Арсением за то, что при его жизни занял престол; а та утверждала, что Арсений был низложен законно всем собором присутствовавших тогда архиереев. Третья предъявляла против той и другой другие обвинения; так что Иосиф нашел необходимым уступить престол желающим, — по двум причинам: и для успокоения тех, которые бушевали из-за патриаршества, и по слабости своих сил, истощенных болезнями и годами, не позволявшей ему исполнять обязанности его сана. Были наконец и такие ревнители, которые только препирались между собою и язвили друг друга языком, приводимым в движение и управляемым не божественною ревностью, а безрассудною горячностью. Ревность по Боге зависит от высшей силы и обнаруживается стройными движеньями, направленными к святым целям. Они между тем, привыкши свою мысль устремлять по пути, какой указывает тщеславие, даже и не замечали, что действуют не из ревности, а из зависти, и что вместо пшеницы, виноградных гроздьев и других хороших плодов возделывают тернии и колючки, — таковы споры, когда ведутся не с добрым намереньем, и состязания соперников на словах. Царь, будучи характера кроткого, не хотел оскорбить ни тех, ни других, и, опасаясь соблазнов с той и другой стороны, решился идти средним путем. На восточной стороне Геллеспонтского пролива есть город, называемый Атрамитием. Сюда-то царь грамотами приказал собраться тем господам, обещав и сам явиться сюда же. И вот собрались не только умевшие ревность сдерживать разумом, но и толпы тех, которые привыкли к безрассудству и бесстыдству. Из числа последних одни явились с видами на епископские престолы, несмотря на то, что такая высота была далеко не по ним, другие для денег, третьи ради суетной славы и разных почестей, которые так переходчивы в жизни. Но я едва не опустил того, о чем следовало предупредить, чтобы речь шла связно и не прерывалась отступленьями. Иосиф, как мы сказали, оставив престол, вскоре потом оставил и здешнюю жизнь. Оставлять Церковь в такое смутное время без пастыря считали делом несправедливым и предосудительным. Между тем был тогда некто Георгий Кипрянин, человек известный ученостью и принадлежавший к придворному духовенству[145]. При богатых дарованиях и примерном трудолюбии он, можно сказать, вывел на свет и оживил благородную музыкальность, отличающую греческие сочинения, и аттически звучащую речь, с незапамятных времен скрывавшуюся в глубине забвения. Его-то царь имел в виду и предназначал возвести на патриаршеский престол, хотя он и недавно принял монашеский образ. Царь хотел только, чтобы в его рукоположении не принимал участия никто из допустивших догматическую новость, но чтобы рукоположили только те, которые ей не были причастны. Медлить делом было опасно. Поэтому, собрав необходимые голоса и свидетельства, царь заранее объявил о его назначении и, по установившемуся издревле обычаю, с царского места вручил ему пастырский жезл. Он деятельно принялся за управление делами, которые, хотя и входили в область патриаршеского права, но могли быть исправляемы и без патриаршеского посвящения. Немного спустя, случайно ли или лучше — по устроению Промысла Божия, прибыл в Константинополь послом от тогдашнего правителя Этолии, деспота Никифора, епископ Козилы, и вместе с ним прибыл и из Македонии епископ Девр, не в качестве посла, а по другой надобности. Они оба соблюли себя от сообщества с теми, которые добровольно согласились на догматическую новость, но козильский епископ был предпочтен епископу деврскому. Козильский епископ зависел от навпактской митрополии, а навпактская митрополия — от константинопольского престола; между тем деврский епископ был подчинен престолу первой Юстинианы. Поэтому козильский епископ был более пригоден к тому, чтобы послужить настоящим нуждам, чем епископ деврский. По внушению назначенного царем в патриархи Григория[146] кипрского этот епископ рукополагает одного монаха, именем Германа, на митрополию Ираклии фракийской. За ираклийским митрополитом издревле осталось право рукополагать константинопольского патриарха. Быть может, Константин Великий, сделавший из Византии новый величайший Рим, не хотел уничтожить этой привилегии, данной прежними царями, даже подтвердил ее из уважения к давности и к памяти императора Севера, издавшего такое постановление после того, как он, с большими трудами и усилиями покорив этот город, бывший еще Византией, к его унижению, между прочими средствами обороны лишил и стен и предоставил фракийским ираклийцам пользоваться им, как своей деревней. Итак, по этой ли причине постоянно остается за Ираклией такая привилегия, а, быть может, и по другой какой, только тогда сделано было так, как мы сказали. Упомянутый ираклийский митрополит произвел Григория кипрского из чтецов в диакона, пресвитера, а наконец и в патриарха, имея своими сослужителями тех двух епископов, козильского и деврского. Но возвратимся к тому, на чем остановились. Партии зилотов, о которых мы сказали, враждовали между собою по указанным нами причинам. Враждовали они и из-за патриарха. Поговаривали, будто он, будучи 20 лет, отправлялся из Кипра к римлянам и усвоил там некоторые обычаи латинян, чем поселил в умах многих подозрение, будто посвящение в чтеца получил от латинян. Такая молва, быть может, еще прежде была пущена в ход каким-нибудь недоброжелателем Григория или же была обязана своим появлением неблагородству зилотов, которых вызвали к тому тогдашние обстоятельства или, лучше, поджег демон. Он рад был их ссоре и случаю нашептать им эту клевету, чтобы зрелищу тревог и смут сообщить более разнообразия и более широкие размеры. Итак, это было только поводом для них отвергать патриарха; на самом же деле, рисуясь и непомерно гордясь ссылками и другими страданиями за свою ревность по вере, они желали заправлять всеми церковными делами и решать все как бы мановеньем скипетра. Мало того, они хотели утвердить на патриаршеском престоле по своему усмотрению кого-нибудь из своих, чтобы, пользуясь его высоким положением, как бы какою неприступною крепостью, удобно поделить между собою епископии и митрополии, завладеть всеми монастырями, распределить между собой все церковные чины, занять все епархии и получить в свое распоряжение все доходы, расходы и выдачи. Все это, думали они, должно быть предоставлено им как награда за их добродетель и ревность. В Атрамитии, куда собрались по упомянутым причинам, после долгих словопрений все признали и решили, изложив мнения обеих сторон, из-за которых возникла эта большая распря, в двух книгах, подвергнуть их испытанию судом Божиим посредством огня. Отстояв всенощное бдение и вознесши к Богу усердные молитвы, в самую великую и священную субботу повергли книги в огонь среди церкви. Каждая сторона льстила себя надеждою, что ее книга останется невредимою. Но это были пустые надежды, то же, что грезы наяву. Огонь тотчас же, охватив обе книги, обратил их в пепел, — так явил свой суд и посрамил Господь всех этих людей, игравших такими важными делами и поднявших в Церкви такую непогоду. Когда они это увидели, то решительно все согласились оставить вражду, усердно искать общего мира, сойтись у одной трапезы единодушия и просить от патриарха Григория благословения и молитв. После того к царю приступают арсениты, прося у него дозволения перенести тело патриарха Арсения в столицу. Просьба эта была сделана неспроста, но заключала в себе затаенную мысль — прямо возвысить в мнении народа арсенитов и косвенно унизить иосифитов. Согласие на просьбу, впрочем, получено было легко. Когда тело было донесено до ворот Евгения, навстречу ему вышли патриарх со всем духовенством, а царь со всем сенатом, — и так с торжественными песнями и лампадами все проводили его в великий храм святой Софии. Впоследствии Феодора, дочь сестры царя Михаила, Евлогии, бывшая сначала в замужестве за протовестиарием Музалоном, а потом за Раулем, также протовестиарием, выпросила тело Арсения для возобновленной ею обители святого Андрея.

2. Так как у царя не было в это время супруги (первая, взятая из Венгрии[147], умерла, оставив двух сыновей, царя Михаила и деспота Константина), то он отправил послов к королю Испании. Тот охотно препроводил к нему, только не дочь свою, но другую невесту, свою родственницу; разумею, Ирину, внучку того маркграфа, который по взятии Константинополя получил на свою долю Фессалонику с окрестностями[148]. Король Испании препроводил ее, как мы сказали, не по древнему обычаю, утвердившемуся у латинян, — не испрашивая предварительно согласия на то от папы. У почетнейших латинян было в обычае родниться с римлянами не иначе, как получив прежде согласие от папы. Но король за какой-то проступок подвергнут был папою епитимии отлучения, этим он и воспользовался, чтобы тайно препроводить ее, будущую царицу римскую. В это время царю был на исходе двадцать третий год, а его молодой супруге, отличавшейся красотою и немалым соответствием наружности внутренним качествам, — одиннадцатый. Но как в сырых деревьях заводятся черви, так и в честолюбивых душах обыкновенно развиваются в больших размерах ревность и зависть к тем, которые занимаются одним и тем же искусством, и из-за того, чему они больше всего посвящают себя. Вот и патриарха Григория мучила сила языка и мысли известного Векка. Ему невыносимо было в разговорах с красноречивым Векком разочаровываться в честолюбивой мечте, что об нем будут говорить, как о единственном человеке между тогдашними греками, а, пожалуй, и между учеными патриархами. Поэтому и он немало содействовал его ссылке. Отправленный в ссылку к подошве Олимпа[149], Векк не переставал возвещать небу и земле о несправедливости, как он говорил, и жестокости, с какою с ним поступили, о том, что можно бы наказать его с большим человеколюбием — удовольствоваться лишением священного сана, но не обрекать на другие лишения и с человеком поступить по-человечески, — тем больше, что он занимал некогда высокое положение и потому заслужил полное обеспеченье в том, что составляет предмет первой необходимости. Решительно не зная, чем пособить горю, он потребовал, чтобы обвинения против него были разобраны публично. Чрез это надеялся достигнуть чего-либо из двух: или своим видом, своим лицом и речью добиться от судей человеколюбия, или же дать всем знать о них, как о людях безжалостных и жестоких. Узнав об этом, царь нашел, что требованьем Векка пренебрегать не следует, — иначе можно посеять в головах многих подозрение, что человека обижают, а тогда в народе начнутся нескончаемые ругательства против мнимых обидчиков, сперва втихомолку, а со временем и открыто и въявь. Каждый век ходит много незаслуженных порицаний и похвал — порицаний тем, которые не допустили никакой неправды, и похвал тем, которые не сделали ничего замечательного. Итак, было решено собраться в царских палатах всем архиереям, клирикам, сенаторам и ученым и в этом собрании произвесть над Векком гласный суд. Так и сделано было. Векк выступил на средину и при своей редкой находчивости на словах сильно спутал и смешал все, что представляли защитники здравого учения; даже, может быть, ложь взяла бы верх над истиною и ловкость осилила добродетель, если бы патриарх Григорий и великий логофет Музалон не противостали ему с своею обширною ученостью и избранными местами священного Писания и тем не укротили его бурной речи. Музалон был вельможа, который разделял тогда управление с царем, был посредником в делах государственных и народных и пользовался у царя величайшим уважением за свою ученость, глубокую старость и многостороннюю опытность, соединенную с рассудительностью. Поэтому он один из всех, носивших прежде его одно с ним достоинство, отличен был почетным правом носить на голове калиптру, имевшую алую с золотом покрышку, которая возвышалась в виде пирамиды, и тем только отличавшуюся от калиптр царских родственников, что ее внутренняя сторона, ее подкладка, не была изукрашена золотистыми кружками, а была вся гладкая. Я оставляю промежуточные обстоятельства и скажу только, что когда Векк после разнообразных изворотов своего языка и мысли и после грома своего красноречия увидел, что ему нечего ожидать снисхождения к себе и участия к его положению, то открыто отверг единение (с Церковью). Поэтому и опять его отправляют в ссылку, в один приморский городок Вифинии, вместе с его приверженцами. Это были Мелитиниот и Метохит. Но я возвращаюсь к тому, что, не знаю как, вышло было у меня из памяти. После известного сожжения в Атрамитии книг, написанных по внушению вражды, все, показывавшие в себе ревность по вере, собрались в Византию, где поделили между собою митрополии и другие высшие места или же решили поделить, и, пользуясь случаем, без всякого снисхождения и сострадания присудили к полному отлучению архиереев и всех клириков, согласившихся относительно догмата с царем Михаилом. Очень многие из них принадлежали к площадному, необразованному и своенравному люду и вчера или третьего дня не смели даже посмотреть в лицо царю; теперь же, внезапно и не по заслугам встретив в нем большую благосклонность к себе, они так загордились своим положением, что стали точно пьяные. Получив дозволенье от царя, который уступал им во всем по своему пламенному, наполнявшему его сердце желанью единения Церкви, они потом уже, нисколько не стесняясь, собрали, как овец, в великий влахернский храм всех тех, на которых предположили произнести то бесчестное определение. Последние старались пробудить в них жалость и внешним своим видом, и словами, и древними примерами снисходительности в подобных случаях, между прочим, примерами, взятыми из времен первого и второго иконоборства, когда поступившие хуже, чем они, нашли однако ж человеколюбие у защитников православия, и некоторые даже остались на своих местах. Несмотря на все это, те не отступились от своего зверского решения; все чувства милосердия и сострадания, какие могли быть в них, точно разнесли и схоронили на дне Атлантического океана волны. Среди этого священного собрания разгуливала зависть, и добрым согласием, только что начавшимся, потешалась жестокая буря. Но у кого найдется такое жестокое и такое каменное сердце, чтобы рассказать о той наглости и о том необычайном бесчеловечии, какие они обнаружили в отношении к несчастным епископам и другим священным лицам? После ругательств председатели приказали прислужникам снимать с головы виновных покрывала и бросать их на землю с троекратным провозглашеньем: недостоин; у других же снимать другие одежды и, заворачивая им подолы на голову, возглашать то же: недостоин, а потом толчками, пинками и пощечинами, как каких-нибудь убийц, выгонять из храма. И это праведные судьи, люди, посвященные в тайны Евангелия! Человеколюбивый Иисус Спаситель принял и разбойника; желал и ждал покаяния и предателя, только тот не захотел. Впрочем, хотя и не скоро, однако и они дождались себе суда, определившего им справедливое возмездие. Из этих новых законодателей и судей ни один не умер в своем сане; самым позорным образом быв низложены с своих престолов, они, как мы ниже скажем, кончили жизнь, сраженные стрелами печали. Затем царь, вспомнив о том, как его отец поступил с юным Иоанном Ласкарем, который больше его имел права на престол, и боясь, чтобы и самого его со временем не постигло то же несчастие, какое испытал и тот, т. е. лишение царства и глаз, старался по возможности уврачевать эту рану. Как умный человек, он не забывал, что Бог часто и в этой жизни за известные дела воздает соответствующими последствиями, чтобы убеждение в Его правосудии глубже коренилось в жизни и чтобы оно приводило в страх тех, которые при своих планах захотели бы оставлять в стороне свыше надзирающее правосудие. Правда, сам он отнюдь не соизволял намерению и самому делу отца, — будучи еще дитятей, при неразвитости телесных органов, он не мог бы обнаружить своего желания, если бы оно и скрывалось в недрах его души. Однако ж отец не для другого кого, а для него развел такой огонь несправедливости, — чтобы он не лишился царства в том случае, если бы оставался жив и здоров законный наследник престола. Поэтому, сильно мучась угрызениями совести, он отправился к Иоанну Ласкарю, которого отец ослепил ради его и который содержался под стражею в одном вифинском городке. Андронику хотелось увидать его, чем можно — утешить и сверх того приказать, чтобы ему в изобилии доставляли все необходимое, пока продлится его век. Сделав надлежащие распоряжения, он, довольный собою, отправился отсюда на восток с особыми видами: набраться там военной опытности и умно пригрозить варварам, чтобы они сдерживали себя и не смели вторгаться в римские владения, когда и как им вздумается.

3. При таком положении дел некоторые из тех, которые всячески стараются угождать начальникам, подают царю один совет. Дело известное: подчиненные по большей части любят подлаживаться к воле начальников и к ней, как к какой-нибудь цели, устремлять и направлять свою мысль, язык и каждое свое действие. И этим они легко приобретают благосклонность начальников. Совет был такой: бедствия, говорилось, из-за которых римляне довели до большой цифры свои трииры, прошли все; между прочим, умер и Карл, король Италии, главный виновник всех зол; поэтому напрасно было бы издерживаться на корабли, которые почти больше всех других предметов истощают царскую казну. Такой совет грозил явною гибелью римлянам, однако найден был выгодным и весьма полезным; при жадности к деньгам, готовы были для них пренебречь всем, чем держалось государство и чем в домах служат столбы, заборы и частоколы. С этого начались и на этом твердо основались бедствия римлян. Это ободрило латинян, прежде боявшихся римского войска как непобедимого, и сильно подожгло их помериться силами с римлянами. С сих пор у латинян морские силы стали умножаться, славиться, увеличивать их богатства и расширять пределы их власти; напротив, у римлян они стали мало-помалу ослабевать и исчезать, а бедствия со дня на день возрастать. Разбойнические трииры то те, то другие, то оттуда, отсюда, то еще откуда-нибудь в числе двух, трех и больше стали безбоязненно подплывать уже к самому городу. Отсюда острова и приморские местности начали страдать; они не имели решительно никакой возможности отражать корабли латинян, когда те подъезжали к ним или проезжали мимо, и предотвращать бедствия, которых нужно было ждать и днем и ночью и которые в будущем сперва обещали одни ужасы и смерть, а потом принесли их и на самом деле. С тех пор все гасмулийцы рассеялись по разным странам, по недостатку содержания. Одни предложили латинянам служить на их грузовых судах и триирах; другие нанялись к знатным и богатым римлянам; третьи, продав оружие, занялись земледелием, находя, что лучше изнурять себя целую жизнь и ежегодно терпеть прижимки от откупщиков и сборщиков податей, нежели добровольно отдаться в жертву голоду, на верную смерть. Между тем трииры, заброшенные в разных местах Рога, от времени испортились, и одни пошли ко дну, а другие развалились. О некоторых, впрочем, несколько позаботились, но таких было немного, и оставлены они были только на какой-либо непредвиденный случай. Однако ж, какие последствия имел этот совет и какие бедствия он принес римлянам, это будет показано еще ниже.

4. Наконец и Григорию должно было испытать горе и получить некоторое возмездие за свою бесчувственность, — за то, что он не простер руки помощи умолявшему о ней Векку, который соглашался отступиться от всего, если окажут ему хотя какое-нибудь снисхождение, — за то, что не посовестился даже усилить бедствия этого несчастного, — за то, что на этого человека, утопавшего в волнах, поднявшихся на него отовсюду, он сзади поднимал новые волны, громоздя их одна на другую. Это было недостойно его учености, хотя во всем остальном он был человек почтенный. Итак, и ему следовало пострадать. Что же устраивает Промысл, все направляющий к пользе людей? Он оставляет и Григория, но оставляет, промышляя о нем и желая его вразумить, чтобы он омыл приставшую к нему нечистоту и явился в будущую жизнь чистым. Григорию казалось, что Векк не довольно наказан ссылкой и удалением от друзей и родственников, и он предположил себе преследовать этого человека и устно и письменно, противопоставляя его сочинениям и вероопределениям свои доводы и вероопределения. Ратуя с Векком и его приверженцами, он и не заметил, как был поражен и пойман в те самые сети, которые расставлял другим. Это похоже на то, как если бы кто, стреляя во врага и неприятеля, не замечал, что сбоку соплеменник его готовится нанести ему еще более меткий удар. На него напали некоторые из архиереев и клириков, как на богохульника, и уговаривали его переменить некоторые выражения, чтобы поставить себя вне всякой опасности и порицания. Но этот совет показался ему безрассудным и подозрительным, заключающим в себе скрытую и затаенную зависть. Поэтому он остался при своем, и с жаром принялся за опровержения и доказательства, рассуждениям противопоставляя рассуждения, которые, по его мнению, должны были заградить уста его обвинителям, защитить его самого и придать силу его словам. Но, верно, Богу, все устрояющему ко благу, не угодно было, чтобы этот человек долее с успехом вел свои дела. Силы его противников возрастают; спор разгорается, точно от искры пожар. Прежде всего от него отпадает немалая часть архиереев и клира; вместе с тем отпадают и особенно любимые им архиереи, Хила ефесский и Даниил кизикский, которых он за их ученость особенно отличал и на которых указывал, как на первых людей между иереями и архиереями. Последнее обстоятельство больше всего огорчило патриарха, потому что от кого он надеялся получить помощь, когда другие порицали его и нападали, на кого он полагался, как на крепость и стены, в тех самых, сверх чаянья, увидел врагов и, как говорится, уголье вместо червонцев. Таким образом, говорят, он испытал на себе то же самое, что в древности Юлий Кесарь, когда напали на него сообщники Брута и Кассия. Он некоторое время держался и по возможности отражал удары, но когда увидал, что обнажил меч и Брут, которого он всегда любил, как родного сына, то, говорят, пораженный неожиданностью в самое сердце, тотчас пал на землю бездыханным. Точно так и Григорий некоторое время отстаивал себя. Когда же увидал, что и самые надежные и любимые им люди вооружились против него и что никто уже ему не помогает — ни царь, ни другой кто из людей сильных, то наконец признал это судом Божьим и возмездием, свыше ему положенным и определенным. Поэтому, простившись с прениями и выгодами своего положения, он удалился на покой в монастырь Пресвятой Богородицы Одигитрии. Но спустя немного он был вызван отсюда ктиториссой монастыря святого Андрея[150]. Это была женщина любознательная, почитательница дарований патриарха. Построив жилище близ монастыря, она пригласила его сюда, где, по прошествии некоторого времени, он кончил жизнь. А так как Бог известным делам дает обыкновенно и известный исход, чтобы несчастья людей отживших служили некоторым внушением и вразумлением для людей живущих, то достойное наказанье не замедлило постигнуть и Хилу ефесского с Даниилом кизикским за то, что они своему благодетелю отплатили черною неблагодарностью. Слишком понадеялись они на прочность своего настоящего положения и вовсе не подумали о том, как часто судьба играет людьми, вместо ожидаемого исхода дел поражая их неожиданностью и посылая счастье им тогда, когда они уже потеряли всякую надежду, — как часто любит она и умеет заманивать и втягивать нетвердые души в необыкновенно смелые дела и нелепые поступки, подобно тому, как если бы пресловутый Кекий[151], сорвав с якорей грузовое судно, пустил его сиротинкой носиться по зыбким волнам, — как поэтому нужно быть людям внимательными к себе, чтобы впоследствии за свои дела не испытать больших и жестоких бедствий. И против них восстали самые лучшие, надежнейшие и самые любимые клирики их митрополий и подали на них царю и другим архиереям грамоты, в которых свидетельствовали о многих их неправдах и таких делах, за которые подвергают лишению сана. Грамоты царь и собор архиереев приняли благосклонно, и общим определением вызвали виновных в столицу, но со дня на день откладывали следствие и только томили их ожиданьем. А так как по праведным судьбам Божиим и им следовало выпить горькую чашу, какую они приготовили своему благодетелю патриарху, то они находят в царе молчаливое отвращение к себе, которое огорчает их гораздо больше, чем могло бы огорчить явное; оно тихо и незаметно проникает, так сказать, в самые их мозги и кости, беспощадно портя в них хорошее расположение духа и лишая всякой бодрости. У своих собратий и сослуживцев они встречают неприязнь, пренебрежение и совершенную холодность, а главное — лишаются годовых доходов, которые доставляли им митрополии. Короче говоря, так провели они в столице остаток своей жизни, нося в груди крайне изнурительную скорбь, пока наконец тела не отказались им служить.

5. Но возвращаюсь назад. После Григория патриаршеский престол занял один монах по имени Афанасий, с детства привыкший к аскетическим трудам и проводивший безмолвную жизнь в горах Гана. Он не знаком был с ученостью и с жизнью в обществе, впрочем, был человек добрый, удивлявший тем, что отличает монашескую жизнь, — разумею воздержность и всенощные стояния. Спал он на голой земле, ног не умывал, всегда ходил пешком и имел характер, которым отличаются только люди, одиноко живущие в горах и пещерах. Блаженным он прожил бы целую жизнь, если бы навсегда остался в уединении. Но, верно, нужно было и другим архиереям, как и ученым клирикам, потерпеть и поплатиться как за прежние свои неблагородные поступки, так и за те, какие они дозволили себе в отношении к патриарху Григорию. Взошедши на патриаршеский престол, Афанасий к ним первым обратил свое грозное лицо, полное божественной ревности и строгости. Люди благоразумные по первой же черте, как говорится, догадались, чего следует ожидать, и добровольно начали вести строгую жизнь дома, пока против воли не пришлось им испытать то, чего бы не хотелось. Другие же в скором времени вынуждены были бежать из столицы. Тому же подверглись и многие архиереи. Их было очень много, и все были люди ученые, знатоки церковных законов, о чем патриарх Григорий много заботился, не знаю почему: потому ли, что таков был давний обычай, или же по собственному убеждению и с тою прекрасною целью, чтобы народ имел ученых наставников и учителей и чтобы у него были твердые защитники веры, которые могли бы служить неподвижными скалами, если бы когда вражеские языки подняли волны. И так тех архиереев, которые находились в Константинополе по какой-нибудь надобности, Афанасий отправил в их митрополии, где и должны были оставаться до конца жизни; проживая здесь, говорил он, пусть не наговаривают они друг на друга и на меня самого, — они, обязанные быть учителями мира. Что же касается до тех, которые приходили со стороны под предлогом исполнения правил святых и божественных соборов, повелевающих дважды или однажды в год собираться митрополитам у патриарха для совещания о догматах благочестия и разрешения возникающих в Церкви вопросов, таким лицам он воспрещал въезд в Константинополь, — и хорошо делал. Каждому, говорил он, следует пасти врученную ему паству, как патриарх пасет столичную, и руководит своих овец, находясь при них же, а не проживать в столице и только получать оттуда доходы. Конечно, найдется, кто не похвалит ни той, ни другой стороны, потому что ни та, ни другая не осталась в пределах умеренности и законности. — У этого человека было много и других прекрасных качеств, оказавшихся полезными его современникам. Негодованье на обидчиков в нем так было велико и открыто, что не только те, которые доводились в родстве царю, а и сами его сыновья боялись его поразительной смелости и обличений больше, чем приказаний самого царя. Его безукоризненная жизнь и уваженье к нему царя внушали им сдержанность и опасенье. Тем, которые решились вести монашескую жизнь, он не позволял ни того, что доставляет удовольствие чреву, ни того, что требует кошелька и заботливого хранения, ни того, что соединено с большими хлопотами. Если же оказывалось, что кто-нибудь имел что-нибудь такое, тот поневоле и со стыдом должен был расстаться с ним. Он сильно порицал даже тех, которые, приняв монашество и избрав образ жизни простой и скромный, потом не хотели ходить пешком; он внушал им внутри города пользоваться собственными ногами, впрочем, не как вздумается, не без осторожности и небезвременно показываться на площадях, отличающихся изнеженными и распущенными нравами, чтобы не возвращаться отсюда с умом, полным виденных зрелищ, но дозволять себе это только по нужде и с разрешенья настоятеля монастыря. Так все и делали во все время его патриаршества. Он говорил, что им крайне неприлично разъезжать на рьяных конях и наполнять топотом от непристойных скачек коней улицы, площади и театры, когда сам патриарх вместо какого-нибудь подъяремного животного употребляет для пути собственные ноги. Он не забыл и тех, которые прежде опытного изучения монастырского образа жизни или заключали себя в тесных келийках под предлогом подвигов, или же, ходя по знатным домам, легко обольщали ветрениц и овладевали ими, действуя на них своим внешним видом и имея кожу овец, тогда как внутри были хуже волков хищников. Некоторые из них носили в себе даже семена ересей и легко приводили простые души к бездне погибели. Собрав этих людей, а также и всех тех, которые бесновались в каком-то вакхическом исступлении из тщеславия и ради корысти, он подчинил их правилам монашеской жизни, и тех, в ком замечал исправление, помещал в многолюдных монастырях, предписывая им всеми силами соблюдать отречение от своей воли; с теми же, в которых замечал неизлечимую болезнь, он делал одно из двух: или заключал в затвор, спасая их и против воли, или же выгонял из города. Таким образом он очистил площади и улицы от тех, которые ходили в монашеском платье, как мужчин, так и женщин. Как было бы хорошо, если бы его правила и порядки остались и при преемниках его престола в таком же виде, в каком они были во время его патриаршества! И, конечно, если бы он подольше пробыл на патриаршестве, то заведенные порядки монашеской жизни утвердились бы прочнее и остались бы на более продолжительное время. Но он скоро выбыл из среды живых, — и марка перевернулась; в святые обители вторглись все недуги, какие только может придумать дьявольская злоба. Но вот чего я чуть было не опустил. Прежде, с древнейших времен Церковь богата была, между прочим, и учителями. Они в различные времена и в разных местах Константинополя объясняли кто песни Пророка Давида, кто послания Апостола Павла, кто евангельские заповеди Спасителя. Все те из них, которые были облечены в сан священства, частным образом и поочередно проповедовали божественное слово по домам, в собрании членов семейства и их соседей. Это располагало к жизни по заповедям Божиим, служило к познанию истинной веры и прямо вело к добру. Или лучше: это было духовное орошение слушателей из великого и божественного источника, орошение, которое их изменяло, преобразовывало и располагало к лучшему. С течением времени все это исчезло, как исчезли и все другие добрые обычаи, которые точно погрузились на дно морское. Этого рода опустошение отсюда простерлось и на другие Церкви, и вот души всего христианского мира блуждают и по сие время, точно по какой-нибудь непроходимой и безводной пустыне. Бессовестность дошла до того, что за один овол дают с той и другой стороны страшнейшие клятвы, какие не посмеет даже передать перо писателя. Вместе с тем, как угас животворный луч слова и учения, все слилось в безразличную массу; люди впали в бессмысленное состоянье и не стало человека, который мог бы сам решить, что полезно и какими признаками отличается благочестие от нечестия. И кто бы мог один остановить этот постепенный упадок Церкви, когда не мог этого сделать и патриарх при всем своем желании? Но я удивляюсь вот чему: нужно же было так случиться, что внезапная перемена изменчивых обстоятельств вызвала из монастырского уединения этого человека именно в это время. Люди рассудительные основательно замечали, что Церковь опустела и что главные ее члены, а вместе с ними и духовенство, заслуживают наказанья за то, что не только не приняли раскаянья бывших в общении с латинянами, а еще крайне обидели их, нанесши им пощечины и позволив себе другие непозволительные поступки с ними, о чем мы вкоротке уже упоминали. И вот, когда взошел на престол этот патриарх, все возлагали на него самые светлые надежды, думали, что на земле воскреснет истина и сойдет с неба правда. Между тем случилось совершенно напротив: обесчещена монашеская жизнь, как будто бы она была бесполезна; обесчещена добродетель, как будто бы при ней легко дойти до крайней степени злости. Кого это не поставит в недоумение? Какой души не потрясет, хотя бы она была тверда, как железо?

6. В это время некоторые взнесли клевету на Константина Порфирородного, родного брата царя, будто он домогался престола и будто почестями, ласками и деньгами привлекал к себе всех стоявших во главе войска для того, чтобы найти в них содействие своим видам. Это, как утверждают многие, были ложные обвинения, сплетенные теми, которые бросают завистливый взгляд на всех добрых людей. Воспользовавшись благоприятным случаем и расположением самого царя, который не к чести своей питал в душе подозрение против брата, они подвергли последнего величайшей опасности. Причины подозрения были следующие. Порфирородного еще с детства царь-отец любил больше, чем Андроника; да в нем и от природы было много такого, что могло внушить отцу особенную любовь к нему: душевная доброта, служащая украшением для тех, которые поставлены управлять другими, обходительность и приятность взгляда. Поэтому если бы не было большой помехи в том, что он родился позже других, то отец с большим удовольствием передал бы ему царский скипетр. Это первая причина, однажды навсегда разорвавшая между братьями узы единодушия и заронившая в душу Андроника немалое подозрение против брата. Другою причиною была мысль царя-отца женить Порфирородного, когда он достигнет совершеннолетия, на одной из самых знатных латинянок-красавиц, чтобы между прочим и это благоприятствовало его видам относительно сына. А он хотел и издавна таил в душе мысль отрезать от римского государства часть Фессалоники и Македонии и предоставить ему самодержавную власть над ней. И если бы преждевременно не похитила его смерть, то, конечно, солнце увидало бы на деле исполнение этой мысли. Но дело, как видно, было не угодно Богу и кончилось несчастным образом. Отношения царя Андроника к брату сделались еще неприязненнее, в его душе разгорелся гнев, точно из искры пожар. Но так как царь Андроник был человек необыкновенно рассудительный, имевший столько твердости, что мог долгое время скрывать в душе неудовольствие и выдавать притворство за прямодушие; то в течение известного времени он показывал вид, будто расположен к брату. Третья причина возникла уже по смерти царя-отца. Константин ежегодно получал огромные и разнообразные доходы с многочисленных стад овец и быков, которые получил от царя-отца. Свое богатство он тратил на пышную обстановку и не скупясь раздавал тем, которые обращались к нему, — и знатным, и незнатным. К тому же имел общительный и приятный характер, которым привязывал к себе всех, как адамантовыми узами. Мягкий и кроткий характер, когда встречается в лицах высших, обыкновенно пленяет собою всех. Так очаровывают взоры всех пышные цветы, которые разрисовывает наступающая весна свежими и, если можно так выразиться, улыбающимися красками. Индийские мудрецы дают такое правило тому, кто хочет царствовать: он тем более будет любим своими подданными, говорят они, чем более будет показывать им в себе скромности и умеренности при своем превосходстве над ними. Что касается до двух первых причин, конечно, тот поступил бы совершенно несправедливо, кто вздумал бы поставить их в вину Порфирородному вместо того, чтобы назвать главного виновника — отца, который больше надлежащего питал к нему любовь. В последнем же случае едва ли кто скажет, что этот человек совершенно безукоризнен. Быть может, он окружил себя такою пышностью, которая прилична только царям, в простоте сердца без всяких видов, но и в таком случае он набросил на себя немало тени. Если же он еще знал, что своею пышностью может возбудить подозренье в брате, и между тем продолжал безрассудно играть опасностью, то он становится виновен еще больше. Не говорю о другом, — ему следовало бы припомнить, какой участи в древности подвергались те, которые поступали подобно ему. Кир, например, сын Дария и Парисатиды, держа себя выше, чем сколько позволяло ему положение сатрапа, возбудил к себе подозрение и ненависть в родном брате, царе Артаксерксе, и не достиг ничего кроме бедственного конца. Подобным образом и Антоний, повелевавший вместе с Августом Кесарем большею частью вселенной, нарушив условия с Кесарем и добиваясь большего почета, вместе с властью лишился и самой жизни. Вот и Порфирородный, — положил, что не имел никакого злого умысла и не готовил тайно орудия против кровного родственника, — все же и это обстоятельство давнему, довольно сильному подозрению придавало много силы. Оно открыло свободный доступ к слуху царя клеветам, которые обыкновенно преследуют нерасчетливую пышность. Но возвратимся назад. Порфирородный жил тогда в Лидии, наслаждаясь удовольствиями недавнего брака и видя в своем будущем одни цветы. Он незадолго пред тем женился на одной из дочерей Рауля, красавице и душой и телом, будучи сам лет тридцати; тогда же он устроил и великолепную кровлю для студийского храма (это место опустошено было латинянами и долго служило пастбищем для овец), потом обнес его крепкою стеною и с большими издержками восстановил монастырь так, что он почти нисколько не уступал теперь прежнему[152]. Между тем как он вместе с супругой проживал в Нимфее лидийском, а клеветы на него тайно доходили до брата-царя, последний решил отправиться на восток под предлогом разных дел, которые будто бы призывали его туда, а на самом деле с тою целью, чтобы неожиданно без всякого шума напасть на брата и схватить его. Так и сделано. Порфирородный в скорейшем времени схвачен. Взяты и те, которые пользовались особенным его расположением. Первым между ними по богатству, происхождению и военным заслугам был знаменитый Михаил Стратигопул. Сами они были заключены в темницу, а все их имения отобраны в казну.

7. Спустя немного после того, как царь возвратился (с востока), патриарх Афанасий на четвертом году своего патриаршества представляет ему письменную просьбу. Она была вызвана возмущением всех архиереев, монахов и мирян, которые не могли далее сносить его духовной суровости; они сначала бранили его тайно, сквозь зубы, а потом и открыто, почти в глаза и в его присутствии; они готовы были даже растерзать его, если бы он далее стал удерживать за собою престол. Патриарх, впрочем, надеялся получить от царя помощь, чтобы отмстить своим порицателям. Но когда неизвестно почему он встретил в царе совсем не то, чего ожидал, то стал просить и получил отряд солдат, чтобы они защитили его от волнующегося народа и проводили в ксиролофский монастырь. Впрочем, прежде чем удалился туда, он за то, что его лишили престола, дозволил себе поступок, крайне недостойный его сана. Взяв лист бумаги, он собственноручно написал на нем эпитимию отлучения на все царское семейство, на архиереев, на священноцерковнослужителей, на высшее сословие и на простой народ за то, что не позволили ему удержать за собой престол до конца жизни. Потом положив бумагу в половинки раковины, он бросил ее в какое-то углубление в стене великого храма. Здесь она и скрывалась целый год. Потом неожиданно найдена была в черепках мальчиками, искавшими птичьих гнезд в углублениях стен. Затем показана причту святой Софии, а наконец и царю. Молва о ней прозвонила в уши всех, поднялся всеобщий ропот, и, не успей царь сдержать волнение, недовольные, пожалуй, растерзали бы этого человека. Это принесло большое унижение Афанасию и связало языки его защитникам. Эпитимии придуманы священными лицами ради угрозы, как бы какой наставнический жезл для тех, которые без благоговения пользуются божественными дарами. Поэтому справедливые судьи открыто подвергают грешников эпитимиям, чтобы страхом отвлечь их от порока, а втайне воссылают Богу за них теплые молитвы, чтобы внезапная смерть не разлучила их с Богом и не подвергла одной участи с диаволом и его ангелами. Но Афанасий поступил совершенно напротив. Поэтому и его поступок, как несообразный с правилами людей рассудительных, возбудил против него величайшее неудовольствие. Царь, послав Афанасию упомянутую бумагу, спрашивал о причине его поступка, кротко и снисходительно упрекая его за безрассудство и вместе осуждая за мелочность и недостаток любви к людям. Тот, проникнутый чувством раскаянья, смягчился и причину всего указал в своем малодушии и огорчении. Что было сделано и сказано, то, говорил он, отменено судом истины. Поэтому он и прощал и просил себе прощения. Так-то разыгралась сверх всякого ожидания эта драма. В то время прибыл из Созополя в столицу один монах по имени Иоанн; он прежде жил в супружестве и имел детей, а потом, по смерти супруги, облекся в монашескую мантию; он был уже в преклонных летах, имел характер простой и потому, можно сказать, по самой природе был расположен к жизни добродетельной, но в то же время вовсе не получил греческого образования. Он-то, по воле царя и определению священного собора, взошел на патриаршеский престол после Афанасия. Дурные монахи находили, что для них теперь после бурь и непогод настало затишье и после зимы наступила весна. Он между тем возложил царский венец на сына царя, Михаила.

8. В это время прежде всего отправляет к царю посольство итальянский король, который имел у себя дочь от жены, бывшей, как сказано выше, дочерью Балдуина, изгнанного из Константинополя. Предметом посольства было бракосочетание этой дочери с молодым царем Михаилом. Затем отправляет посольство в свою очередь и царь Армении, смежной с Киликиею. У него была сестра, которой исполнилось тогда тринадцать лет. Так как посольство итальянского короля вследствие неумеренных требований потерпело неудачу, то в посланники были избраны лучшие из тогдашних ученых — Федор Метохит и Иоанн Гликис. Первый был логофетом двора (τῶν ὀικειακῶν), а второй логофетом дрома. Избраны они были не потому только, что имели опытность в делах, но и потому, что далеко превосходили других редкою рассудительностью и обширною ученостью как по части духовных, так и по части светских наук. Таковы и должны быть люди, отправляемые посланниками к иноземным народам, чтобы они ни в каком случае не затруднялись дать приличный ответ и чтобы одерживали верх во всех каких бы то ни было разговорах. Отправившись на легких кораблях, они пристали прежде всего к Кипру, ибо и здесь немного прежде хлопотали о родстве с царем. Пробыв на о. Кипре довольно долго и не встретив сочувствия своим видам, они отправились отсюда в Эги. Это приморский город, расположенный за киликийской равниной, при иссийском заливе. Посольство это со всеми его подробностями, трудностями и удачами, приятностями и неприятностями, испытанными во время плаванья, когда приплывали они к какому-нибудь острову или когда удалялись, все это ясно, раздельно и красноречиво рассказано в книге, которую один из послов, разумею Иоанна Гликиса, написал языком изящнейшим, способным внушить к себе удивление даже в людях образованных. Не считаю нужным входить в эти подробности, так как я предположил себе изложить историю многих и разнообразных вещей. Поэтому и обращаюсь к другим событиям. Итак, двинувшись из Эг, чрез несколько дней езды, перемежавшейся остановками, они достигли наконец того места, где жил царь. Пробыв здесь много дней, они прекрасно выполнили все то, что им было поручено от их царя и что они нашли нужным сами. Чтобы много не распространяться, скажу только, что они взяли с собою оттуда сестру царя Армении, Марию[153], и представили ее своему царю как невесту. Порфирородный и Страгигопул, как мы сказали, содержались в заключении, — эти самые воинственные люди, которые при своей воинской опытности не затруднялись давать большие битвы туркам, наводили на них страх и прогоняли их от римских пределов; пределы эти простирались тогда к востоку до мест, прилегающих к Меандру. Не встречая себе сопротивления решительно ни в ком, турки опустошали все, что находилось по ту сторону Меандра, а наконец в несчетном множестве перешли и самый Меандр. Все это вынудило царя сделать самый внимательный выбор из остальных римлян, чтобы лучших из них послать на помощь бедствующим в Азии римским селам и городам. В то время между военными людьми выдавался особенно Алексей Филантропин, имевший сан[154] пинкерна, — человек еще в цветущей молодости выказавший богатство дарований, которыми его наделила природа. Ему-то, как и следовало, царь дал войско и отправил его на восток. Вместе с ним отправлен был и протовестиарит[155] Ливадарий, человек пожилых лет, воинственный и, говорят, богатый глубокомыслием, чтобы он завладел ионийскими городами, как пинкерн — теми, которые находились за первыми. В короткое время Филантропин благодаря битвам вырос в глазах турков, точно сильный огонь, когда он примется за дерево. Он был, кроме того, очень щедр и близок к своим подчиненным, что лучше всего пролагает полководцу путь к победам и трофеям. Оттого-то и он так скоро достигал успеха в своих делах, не встречая ничего противного своему желанию. Таким образом оттуда преследуемые скифами, а отсюда отбрасываемые пинкерном, многие из пограничных турков в крайности избирали меньшее из зол и вместе с женами и детьми являлись перебежчиками к пинкерну; они впрочем не столько боялись преследовавшего их по пятам неприятеля, сколько увлекались приманками доброты и щедрости пинкерна. Вскоре большая часть их присоединилась даже к его войску. Но к веселому должно примешиваться и печальное, или, как утверждают греки, третья бочка у Юпитера отнюдь не без примеси несчастий. Поэтому двор Филантропина судьба наполнила утехами и радостями, а самый дом весь сполна засыпала бедствиями. Ливадарий, видя, что судьба ведет дела Филантропина под попутным ветром, допустил в себе различные опасенья и подозренья. Он боялся, чтобы пинкерн, возмечтав о себе и пользуясь благоприятным и счастливым стечением обстоятельств, не задумал отложиться и захватить в свои руки верховную власть, и боялся прежде всего за самого себя, как полководец, равный ему по своим правам. Тоже самое ворчали про себя и многие другие из важных лиц. Это внушала зависть, которая, если можно так выразиться, была пока в пеленках и питалась молоком, была пока углем, скрывавшим в себе под пеплом пожар. Все это не утаилось от критян, которые были для пинкерна всем с тех пор, как, поднявшись с женами и детьми, они перешли к нему с Крита[156]. Они пользовались у него большим почетом и особенною близостью, разделяя с ним не только опасности, но отчасти и самую власть. Такое положение внушило им самые преступные намеренья. Они не хотели довольствоваться тем, чем пользовались, но стали мечтать о положении гораздо более почетном и выгодном. Удачи, которые от времени до времени испытывают люди, служат для них испытанием, точно стадия или пробный камень. Они столько придают постыдной дерзости людям безрассудным, сколько располагают к похвальной сдержанности людей рассудительных. Когда и они услыхали упомянутые толки о пинкерне, то начали смущать его душу тяжелыми опасеньями, представляя ему дело не так, как оно было, но делая из мухи слона; при этом они усиливались убедить его отложиться как можно скорее, пока не испытал он того же, чему недавно подверглись те несчастные, т. е. Стратигопул и Порфирородный. Это тревожило Филантропина и ставило его в самое затруднительное положение; недоумения, подобно волнам, поднимались в его душе одно над другим. Не успевал он обсудить одной мысли, как возникала другая; и он беспрестанно терялся и путался в своих рассуждениях о том, на что ему решиться. Дело известное: кто сознает за собой какой-нибудь проступок, тот наперед уже видит, какого можно ожидать себе бедственного конца, и заранее ждет его, — с тех пор, как только дозволил себе проступок; в нем, если не что другое, по крайней мере то, что он предвидит беду, несколько облегчает удар беды. А кого постигает беда неожиданно, когда он за собой не сознает ничего дурного, того, естественно, она изумляет и приводит в состояние исступления. Но после продолжительной борьбы и колебания пинкерн наконец уступил тем, которые располагали его к измене. Он прежде всего приказал войску молчать при многолетиях царствующему дому. Опираясь на это приказание, критяне начали побуждать его силою, чтобы он как можно скорее возложил на себя царские знаки и успокоил умы своих приверженцев. «Последовать таким советам безотлагательно, — говорили они, — велит тебе значение самого дела; ничто другое не требует в равной мере решительной и быстрой деятельности и, можно сказать, огневого рвения. А если ты будешь медлить, то этим только доведешь воинов до нерешительности и раздумья, только заставишь их колебаться, как на острие бритвы, в большом страхе за неизвестное будущее, да и сам, пожалуй, будешь выдан ими». Но он не обращал внимания на их речи, не знаю почему, потому ли, что его устрашала важность дела, или потому, что имел другую тайную мысль, — как мне кажется, думал сперва захватить в свои руки Ливадария. Вести о таком положении дел скоро дошли и до Ливадария и до самого царя; было сообщено, что дела в смутном положении и что опасность грозит самому государству. Такая неожиданность сильно смутила царя, глубокая печаль, если можно так выразиться, повернула в его голове все вверх дном. Впрочем, уверенный в своей невинности пред Богом и в том, что он не подал никакого повода к такому делу, он не переменил своего местопребывания, не взялся за оружие и стрелы и не искал защиты в фалангах, но всю надежду возложил на Пречистую Богородицу и на Христа Спасителя, зная, что нет ничего, что не зависело бы от Его руки, но что все совершается по неисповедимым судьбам Промысла и каждое дело приходит к тому концу, какой Ему угодно определить. Воззрев на его сердечное сокрушение, Господь расстроил замыслы пинкерна, — как если бы лишил нагруженный корабль кормчих. Пинкерн, вместо того, чтобы первое нападение сделать на Ливадария, пока тот был еще не готов к обороне, напал на брата царя, Феодора, который тоже проживал где-то в Лидии. Он пользовался у царя полною доверенностью и большим расположением и потому жил, где и как хотел. А с тех пор, как узнал, что схвачен его брат, счел нужным держать себя скромнее и, сложив с себя знаки, присвоенные его сану, стал носить простое платье. Чрез то заслужил от царя большое и искреннее расположение. На него-то напал и его-то схватил пинкерн, чтобы его царственное имя не привлекло к нему кого-либо и чтобы таким образом не составилось около него войско и не послужило немалою помехою планам пинкерна. Но он и не догадался, что поймал тень вместо самой вещи. Протовестиарит Ливадарий, видя, что пинкерн занят такими мелочами, признал, что это сама вышняя Десница посылает ему случай выпутаться из таких трудных и неожиданных обстоятельств, употребил в дело все деньги и со всею поспешностью стянул около себя войска и из приморской Ионии, и из внутренних частей материка, словом — отовсюду. Обратив в деньги все свое имущество и имущество бывших при нем богачей и, кроме того, взяв большие суммы из царской казны, находившейся в Филадельфии, он доставил войску все в изобилии, причем обещал ему еще большие милости, желая обещаниями задобрить его. Таким образом не прошло десяти дней, как он с огромным войском явился в самой средине лидийской области, расположился там лагерем и приготовился дать пинкерну сильный отпор. А что больше всего помогло Ливадарию в короткое время уничтожить все затруднения, так это вот что. Зная, что критяне охраняют в битве пинкерна больше всех и находятся к нему ближе всех, он тайно входит с ними в сношения и обещает им выхлопотать у царя огромные деньги и большие почести, если они схватят пинкерна, свяжут его и выдадут в то время, когда войска вступят в сражение. Критяне и сами давно уже были недовольны медленностью и нерешительностью пинкерна в выполнении задуманных планов. Притом же они видели, что дела его принимают другой оборот. Поэтому они склонились на обещания Ливадария и во время сражения разыграли всю драму. Пинкерн был связан и выдан, а его войско в короткое время рассеялось. Таким образом дела устроились по мысли протовестиарита Ливадария и имели благоприятный для него конец; но он не снисходительно взглянул на побежденного, не выразил участия к несчастью человека и не обнаружил в себе человеческих чувств. Имея в виду, что царь не любит наказывать, и боясь, чтобы узник не получил помилования, на третий день по взятии его Ливадарий лишил его зрения. Такое жестокое и каменное сердце он показал в себе в отношении к этому несчастному! Люди очень легко доходят до безумия, если ими не управляет здравый смысл, сдерживая их указаниями на внезапные перевороты счастья. И то, что совершается во время войны и битвы, чтó бы то ни было, заслуживает извинения, так как рассудок тогда спутывается, руки опускаются, как у пьяного, и человек в своих действиях не руководится и не управляется здравым смыслом. Но когда опасности уже нет, когда есть время основательно и спокойно обсудить, можно ли решиться на те или другие дела; тогда дозволить себе что-нибудь предосудительное значит обнаружить в себе низкую душу.

9. Около этого времени случилось величайшее землетрясение, от которого многие огромные домы и многие огромные храмы — частью пали, частью же расселись. Упала и колонна с изваяньем Архистратига Михаила, которую пред храмом св. Апостолов поставил царь Михаил Палеолог, когда сделался обладателем Константинополя. Царь Андроник, его сын, опять возобновил и восстановил ее в прежнем виде. На следующее лето прибыла в Константинополь из Трапезунда сестра царя Евдокия, потому что там умер муж ее Иоанн Лаз[157]; она прибыла со вторым своим сыном, а первого, Алексея, оставила там с властью, какая принадлежала его отцу. Руки этой-то Евдокии прислал просить король Сербии с условием — заключить вечный союз с римлянами. Он был силен, римским владениям не давал покоя, города и села частью забирал, частью же опустошал. Это обстоятельство поставило царя в большое затруднение: во-первых, потому что он дорожил дружбою короля, во-вторых, потому что сестра царя Евдокия, находя такое замужество отвратительным, и слышать не хотела о нем, в-третьих, и потому, что король на этот раз просил себе уже четвертой супруги. Пожив несколько времени с первой супругой, дочерью правителя Влахии, он потом отослал ее на родину и женился на сестре жены своего брата, сняв с нее предварительно монашеское платье. Затем когда триваллская Церковь решительно восстала против беззакония, он спустя долгое время отослал и ее, между тем женился на сестре правителя Болгарии Святослава[158], — это третья супруга. Но ни от одной из трех не имел детей. Наконец, охладев и к этой, стал искать знатного родства. Так как Евдокия всеми силами души отказывалась от этого супружества, а он сильно настаивал, присоединяя к своему требованью немало и угроз, то царь в крайности указал королю на свою дочь Симониду, которой был тогда еще 5-й год, с условием, чтобы она воспитывалась у него до тех пор, пока не достигнет узаконенных для брака лет, и потом уже сделалась его супругой. Итак с наступлением весны, государь с государыней и дочерью отправились в Фессалонику, имея при себе и Порфирородного в оковах — из опасенья, чтобы он при содействии матери не убежал, так как мать, государыня Феодора, не переставала докучать за сына и просить его освобождения. Туда же прибыл и король, имея при себе заложниками сыновей знатных триваллов, а вместе и сестру Святослава, для верности договора. С нею немного после ее прибытия в Константинополь вступил в непозволительную связь Михаил Кутрул[159], который был зятем царя по сестре и по смерти этой супруги оставался вдовцом. Связь его с упомянутой женщиной сначала была покрыта тайною, а потом он вступил в явный и законный брак. Но, чтобы не распространяться, скажу только, что король, заключив прочный и твердый договор, который согласовался с желанием царя, отправился домой, причем взял с собою и Симониду, ребенка, тогда как сам был 40 лет и старше тестя царя почти пятью годами.

10. На следующий год, когда царь возвратился в столицу, некоторые из массагетов, живущих за Истром, тайно присылают к нему посольство. Их вообще называют аланами. Они издревле приняли христианство и, хотя впоследствии подчинились скифам телесно, невольно уступив их силе, но постоянно питали в душе заветную мечту о самостоятельности и отвращение к своим безбожным поработителям. Итак, они посылают просить необходимого для них участка земли, выражая желание явиться миром в числе превышающем 10 000 человек и обещая, если будет угодно царю, помогать ему всеми зависящими от них мерами против турков, которые, вошедши в силу, бесстрашно делали набеги и опустошали всю римскую Азию. Посольство доставило такое удовольствие царю, как будто оно ниспослано было с неба и обещало трофеи по всей Азии. Он говорил о себе, что после смуты, произведенной Филантропином, стал подозревать всех римлян и перестал верить в чью бы то ни было преданность к себе. Поэтому и днем и ночью он бредил об иноземной помощи, чего не следовало делать. Когда стали унижать всех вообще римлян, тогда римские дела пришли в упадок и дошли до крайне опасного положения, как это будет показано ниже. Как бы то ни было, но посольство было принято благосклонно, и более 10 тысяч массагетов прибыло с женами и детьми. А как им нужно было дать денег, лошадей и оружия, то и выдавали им, в чем они нуждались, или из царской казны, или из полковых, или наконец из общественных и частных сумм. Отсюда множество сборщиков податей в разных направлениях рассеялось по провинциям; число чиновников в ведомстве сбора податей увеличилось, сбор стали производить и оружием, и лошадьми. Обыскивали села, города, домы вельмож, домы воинов, монастыри, димы[160], театры, рынки — и все давали деньги и лошадей с неохотою и слезами, провожая новое войско не благожеланиями и приветствиями, а слезами и проклятьями. Перебравшись с царем Михаилом из Европы в Азию, оно расположилось лагерем при Магнезии, а турки сначала разместились по горам и чащам, — это было обыкновенным их делом, — чтобы под прикрытием местности высмотреть, сколько войска у противников, каково оно и так ли ведет себя в лагере, как требует воинская опытность. Они знали, что по большей части молва приносит такие вести, которым далеко не соответствует самое дело. Поэтому, ходя вокруг, высматривали, действительно ли войско противников им не по силам и не нужно ли прибегнуть к персидским хитростям и засадам, чтобы обойти его и отбросить назад. Когда же увидели, что те часто без всякого порядка выходят на добычу и сами еще более опустошают римские владения, чем явные враги, тогда отважнейшие из них в порядке, принятом у них в военное время, спустились с гор, сперва небольшое число, а потом все больше и больше; постоянно увеличиваясь в числе и становясь смелее в своих движениях, они прямо показывали, что хотят окружить царские войска. Но наши не дождались и первого нападения неприятелей и, снявшись оттуда, пошли тихим шагом, имея в тылу у себя варваров, которые шли за ними и расположились лагерем в самом близком от них расстоянии. Наши не видали даже, как велико число неприятелей; от трусости с ними случилось то же, что бывает с пьяными: пьяные видят не то, что есть на самом деле, но воображают, что это что-то другое, от излишка винных паров в голове их глаза как будто колеблются от волн и не могут твердо установиться на предмете. Войска, которые дают знать о себе буйством и дерзостью, сами себе причиняют вред и гибель. Прежде чем успеют неприятели сделать на них нападение, они сами уже обращаются в бегство от своей трусости и становятся врагами самих себя, по суду вышней правды, воздающей должное за их дела. Да нельзя было и ожидать, чтобы успешно пошли дела у тех, которых провожали в дорогу проклятьями и слезами. Царь, видя, что массагеты обратились в бегство, и не имея возможности с небольшим числом воинов противостать варварам, заперся в твердейшей крепости Магнезии и ограничился одним наблюдением, чем дело кончится. Массагеты же доходят до самого Геллеспонта, опустошая все поля христиан, и оттуда перебираются в Европу, как будто для того только и были призваны из Скифии, чтобы прежде времени открыть туркам дорогу к морю. Прошло немного дней, как явился в Византию и царь, а варвары, простираясь вперед, заняли почти все земли до самого Лесбоса и поделили их между собой.

11. В это время возгорелась война между генуэзцами и венецианцами; последние были побеждены первыми несколько раз в разных местах и потеряли весьма много как кораблей, так и денег. Наконец, снарядив 70 кораблей, пошли против тех генуэзцев, которые жили напротив Константинополя, но не захватили ни одного, потому что те заранее поместили своих жен, детей и деньги в стенах Константинополя, а сами, взошедши на свои трииры, убежали от преследователей, уплыв в Евксинский Понт. Таким образом венецианцы, не нашедши генуэзцев на месте, решились удовлетворить себя единственным средством — сжечь их домы и попавшиеся под руку пустые суда, и не только это, а и все домы римлян, бывшие за стеною, чтобы отмстить тем, которые дали безопасное убежище женам и детям их врагов вместе с их имуществом. За то римляне в свою очередь напали на живших внутри Константинополя венецианцев, некоторых растерзали и все их имущество разграбили. По этой причине на следующее лето венецианцы снаряжают снова восемнадцать триир и являются к царю с требованьем вознаграждения за понесенные убытки. Отнюдь не в правилах дружбы, говорили они, подвергать крайнему наказанию тех, которые слегка отмстили за испытанные ими большие оскорбления. Римляне ведь первые нарушили союз, доставив женам и детям наших врагов вместе с их имуществами самое безопасное убежище пред самою битвою. Царь отвечал, что требованье их неосновательно, но не смел наказать их за их дерзость приличным образом, по неимению триир, которые можно было бы противопоставить врагам (трииры, как мы уже сказали, прежде еще были уничтожены). После этого венецианцы сделались столь дерзки, что ни во что не ставили римлян, и нанесли такой позор римскому государству, что мне даже совестно рассказывать. Когда несчастья постигают нас по причинам от нас не зависящим, тогда естественно проникает душу скорбь, но умеренная, потому что в таком случае совесть не бичует нас упреками и мы считаем несчастье делом божеского суда, скрывающегося в неисповедимых судьбах Промысла. Здесь между тем сами римляне постарались и умудрились унизить достоинство римского государства, лишив море своих триир в видах прибыли, которая, будучи ничтожна, только принесла продолжительные и огромные потери и еще больше — позора. Если бы римский флот по-прежнему владел морем, то ни латиняне не дозволили бы себе таких дерзостей против римлян, ни турки никогда не увидели бы морского песка; да и римляне не дошли бы до такой крайности, что не только соседние народы, но и те, которые жили от них на далеком расстоянии, стали для них страшны, точно камень Тантала, висящий над головою на тонкой нитке; они вынуждены были платить всем ежегодно дань, как некогда афиняне и беотийцы, потерпев поражение, платили и Лизандру и Деркиллиде и лакедемонским Армостам. Но продолжаю свой рассказ. Вооруженные венецианцы, вошедши на своих триирах в Рог, пристали к северному берегу против дворца и отсюда послали требовать денег за тот убыток, какой потерпели венецианцы, живущие в Константинополе и никого не обидевшие; к требованью они присоединили угрозу — взять у римлян против воли больше, если они не выдадут должного добровольно. Когда же узнали, что царь отказывается дать удовлетворение, стали издеваться над силами римлян и тотчас же подожгли на противоположной стороне все домы, оставленные жителями, которые успели выбраться оттуда. Жгли они также склады снопов, какие находили на гумнах. Все это делалось в насмешку и в поруганье царю. Между тем случилось, что с севера подул легкий ветерок; дым понесся по его направлению и наполнил весь дворец. На следующий день, снявшись с якорей, они занялись нападением на суда, плывшие в город, и грабежом, который производили на островах Пропонтиды. Они при этом не довольствовались сбором денег; нет, вешая на рее мужчин головою вниз, бичевали их пред стенами города, чтобы родственники каждого, видя такое зрелище, бросали больше денег для их выкупа. Собрав таким образом денег больше, чем требовали, венецианцы отправились домой. Между тем патриарх Иоанн, видя, что его презирают за необразованность и простоту, и подвергаясь явным порицаниям от некоторых архиереев, впадает в печаль и уныние и подает царю письменное отречение от престола, не желая дальше терпеть обид. Удалившись на покой[161], он поселяется в монастыре Пречистой Богородицы Паммакаристы. Потом он отправляется на родину, в городок Созополь, где спокойно и доживает остаток своих дней.

Книга седьмая

1. Около этого времени с востока хлынули целые моря несчастий, как будто тысячи ветров, вдруг сорвавшись с противоположных концов, все взбурлили и взволновали. Когда восточные области римского государства остались без войска, то турецкие сатрапы соединенными силами прошли все пространство до самого моря и завели свои поселения по самым его берегам. Добычею неприятелей сделалось множество женщин и детей вместе с рабочим скотом и деньгами. Из тех, которые успели убежать, одни бежали в ближайшие города, другие явились во Фракию, босые и голые. Всю землю, сколько ее находилось в Азии под властью римлян, турки по общему согласию и жребию разделили между собою. Карман Алисурий[162] получил большую часть Фригии, также земли, простирающиеся от самой Антиохии, находящейся при реке Меандре, до Филадельфии и соседних с нею мест. Другой турок, по имени Сархан[163], получил земли, простирающиеся оттуда до Смирны и приморских мест в Ионии. Магнезию, Приину и Ефес еще прежде успел подчинить себе другой сатрап, Сасан. Земли, идущие от Лидии и Эолии до Мизии, прилегающей к Геллеспонту, заняли Калам и сын его Карас[164]. Земли около Олимпа и потом всю Вифинию получил другой, Атман[165]. Пространство от реки Сангария до Пафлагонии разделили между собою дети Амурия[166]. В следующем году Афанасий, бывший патриархом пред Иоанном и отказавшийся от патриаршества, говорят, тайно сообщил царю, что он предвидит гнев Божий на римлян и потому советует ему день и ночь молиться Богу до третьего дня. Когда же на другой день случилось землетрясение, то в нем царь увидел предсказанный Афанасием гнев Божий и после стал утверждать, что нет никого, кто бы больше его был достоин патриаршеского престола, так как нельзя видеть будущего без божественного озарения; кроме того, был убежден, что, как скоро он взойдет на патриаршеский престол, враги далеко удалятся от пределов римского государства, вместо зимы настанет весна, вместо волнения затишье, и границы римского государства легко расширятся. Это обстоятельство немало смутило почти всех архиереев и священников, всех настоятелей монастырей и всех клириков, почти, можно сказать, всех чиновников по делам торговым и всех вообще состоявших на общественных должностях. Все они вспомнили его суровость, какою он некогда отличался. Поэтому не поверили речам царя о землетрясении и пророчестве Афанасия и ворчали про себя, что это выдумка царя, который, желая возвысить Афанасия и вместе оправдать свое расположение к нему, пустил о нем такой ложный слух. Но ласками и словами убеждения царь достиг того, что некоторые из архиереев и монахов склонились на его сторону. Вместе с ними он пешком отправился на место жительства Афанасия, находившееся в Ксиролофе, и, переговорив с Афанасием о патриаршеском престоле, что было нужно, убедил его принять и знаки патриаршеского сана. В повторении рукоположения и соединенной с ним торжественности не было надобности, потому что рукоположение было давно уже получено им, хотя он и отказался было от патриаршества вследствие неудовольствий. Таким образом в седьмой день после этого Афанасий восходит на патриаршеский престол. Тогда временно проживал в Константинополе патриарх египетской Александрии, человек, внушавший к себе уважение и рассудительностью, и добродушием. Чрез то он приобрел себе большое уважение и большую благосклонность у царя. Он-то, видя в царе горячее расположение к патриарху Афанасию и слыша, что царь постоянно превозносит его имя великими похвалами, что называется, до небес, и сравнивает его во всех отношениях с божественным Златоустом, сделал очень тонкий намек на речи царя и на его, можно сказать, неуместное расположение к Афанасию, — почти в таких словах: «Был один сапожник и держал у себя белую кошку, которая каждый день ловила в доме по одной мыши. Однажды кошка как-то оплошала и упала в кадку, в которой сапожник держал в жидком виде черную краску для окрашивания кож; оттуда она едва выбралась, сделавшись уже черною. А мыши подумали, что она, переменив свою одежду на монашескую, конечно, не станет есть мяса. Поэтому они бесстрашно высыпали на пол и принялись обнюхивать и там и сям, чем бы поживиться. Кошка, пришедши и увидав такую богатую добычу, не могла, конечно, изловить всех, хотя и очень хотела; однако ж схватила двух и села. Прочие все бросились бежать, удивляясь, каким образом она с тех пор, как облеклась в монашескую одежду, стала более жестока». — «Боюсь я, — продолжал он, — чтобы и этот Афанасий, только что получивший патриаршеский престол в награду за свои предсказанья, не затмил своей прежней суровости новою».

2. В эти времена начали войну между собою два короля, итальянский Карл и сицилийский Февдерих[167]. Сицилия — остров большой и многолюдный, отстоящий от материка не более, как на 50 миль, если измерять расстояние от итальянского мыса Скиллея до приморского города на острове Сицилии, Мессины. Карл, издавна, желая подчинить себе Сицилию и простирая на нее виды, тайно строил длинные корабли, приготовлял по возможности и все другое, что требуется для войны как на море, так и на суше. Когда же вражда сделалась открытою, Карл сначала наводил страх на неприготовленного Февдериха и сильно налегал на него, часто перебираясь с материка на остров со всем своим войском, и пешим, и конным; в течение двух лет он вредил владениям Февдериха, зимой возвращаясь домой, а весной являясь обратно с большими силами. Между тем в то время один латинянин по имени Рожер набрал войско в Нижней Иверии[168] и Галатии, лежащей к западу, по ту сторону Альп, — войско из людей бездомовных, которые рады были сражаться и на море, и на суше, и наполнил им не менее 4 триир; с ними бесстрашно он вел жизнь пирата, оставляя далеко за собою всех, когда-либо занимавшихся этим ремеслом; он не только нападал на корабли, шедшие с грузом с севера на юг и обратно, но разъезжал и около больших островов, нападал на них и был грозою в Нижнем море[169]. А так как Сицилия была заперта со всех сторон и морским и сухопутным войском Карла, и Февдериху необходимо было обратиться к иноземной помощи, то он и обращается к упомянутому Рожеру, поручая ему набрать где только может еще до 1000 храбрейших всадников, чтобы войску Карла смело и отважно противопоставить равные силы. Как скоро тот пришел и привел с собою 1000 пехоты, состоявшей на кораблях, и 1000 конницы; то все сицилийские города, которые Карл взял и поработил, не привыкши к чужеземному игу, тотчас же опять перешли к Февдериху, — точно марка перевернулась. Услышав об этом, Карл сильно был раздосадован и вышел из себя, точно сумасшедший. Он видел, что его давние надежды, уже осуществлявшиеся, рушились, и что плоды его трудов, введенные, можно сказать, уже в самую пристань, вдруг пошли ко дну. Поэтому с окончанием весны, он явился с большею силою, но, сразившись с Февдерихом, который стал теперь уже сильнее по количеству и качеству воинов, не достиг чего хотел. После такого окончания года с наступлением весны Карл, можно сказать, двинул в Сицилию всю Италию, чтобы этим походом окончательно порешить и заключить длинный ряд войн. Но, побежденный, он возвращается домой с большими потерями и как бы в торжественном сопровождении скорбей. Поставленный в безвыходное положение, он отправляет уже к Февдериху посольство с предложениями мира и брачного союза между их детьми.

3. Когда таким образом обе стороны сошлись и короли, положив оружие, заключили между собою ненарушимый мир, союзники Февдериха должны были подумать о том, как бы лучше поступить в их положении. У них не было ни домов, ни недвижимого имущества, чтобы поспешить возвращением на родину. Это был сброд из разных мест разного рода бездомовных людей, которые, соединившись для разбоя и грабежа, проводили бродячую жизнь вне своего отечества. В этих обстоятельствах предводитель их Рожер нашел нужным отправить послов к царю Андронику с предложением: что, если угодно, он явится к нему на помощь против турков. Царь принял предложение посольства с большим удовольствием, и Рожер прибыл из Сицилии с двумя тысячами ратников. Одну тысячу он называл каталонцами, потому что большая часть их происходила из этого народа, а другую называл амогаварами (almugavaros), — так называются по-латыни пешие воины во время походов. Рожер принял их в свою пехоту, потому и называл этим именем. Немедленно по его прибытии царь принял его к себе в родство, выдав за него замуж свою племянницу по сестре, дочь Асана, Марию, и возвел его в достоинство великого дукса. Когда же спустя немного времени по приглашению Рожера прибыл и другой каталонец, Беренгарий Тенца, то царь Рожеру дал сан кесаря, а Беренгарию сан великого дукса. Денежные издержки на одежду, подарки и годовое содержание для них были до того огромны, что царская казна в короткое время опустела. Сверх того, нужно ли и говорить, что когда пришлось им, переправившись в Азию, сражаться с врагами, они по дороге делали страшные оскорбления римлянам, которые бежали от них по приморским городам Азии? Мужчинами и женщинами они распоряжались ни чуть не лучше, чем невольниками, чужим добром нагло пользовались, как своим, и, само собою разумеется, удалялись, провожаемые всевозможными проклятьями и горячими слезами несчастных, которых они обидели. Вот что было сделано в первый год. С наступлением же весны[170] они отправились на неприятелей, осаждавших Филадельфию. Жители Филадельфии в это время боролись с двумя бедствиями: вне с неприятелями, уже давно державшими их в осаде, а внутри с неприятелем более жестоким — с недостатком во всем необходимом и с голодом. Но они доблестно и мужественно отстояли себя при помощи вышней десницы, содействовавшей им ради великих добродетелей иерарха этого города, божественного мужа Феолипта[171]. Неприятели, увидев стройное движение латинян, блеск их вооружения и неудержимую силу нападения, были поражены страхом и бросились бежать. И бежали не только дальше от города, но почти за древние римские границы. Это войско было устроено так хорошо, так отличалось вооружением, военною опытностью и многочисленностью (наряду с латинянами там воевали не только отборные воины из римлян, но и аланское[172] войско, сколько его было) и привело неприятелей в такой ужас, что многие говорили тогда: если б приказ царя, внушенный каким-то опасением, не помешал войску идти дальше, то в короткое время без труда были бы возвращены царю все римские города и области, очищенные от неприятеля. Но это говорили только люди, которые смотрят лишь на настоящее и не могут прозревать ничего в будущем. Без всякого сомнения, самим Богом было предопределено, чтобы дела римлян дошли до последней крайности. Потому-то по неисповедимым судьбам Промысла вместо ожидаемых блестящих успехов постигло римлян множество неудач. Впрочем, этот поход легко завершили к концу весны. Преследовать неприятелей дальше им не было возможности по отсутствию у них проводников, которые по незнакомой и невиданной местности могли бы провести их прямо куда следует; они видели, что продолжать поход без проводников значило бы устлать дорогу трупами, да и Рожер, бывавший на многих войнах и приобретший много воинской опытности, был не из таких людей, которые способны безрассудно подвергать себя опасностям. Поэтому все воротились назад и разошлись: римляне возвратились домой, алане также. Что же касается до латинян, шедших с кесарем Рожером, то они, проходя чрез оставшиеся у несчастных римлян города, поступали как нельзя хуже: они накинулись, как на неприятелей, на тех, которыми были призваны, говоря в свое оправдание, что не получают от казны определенного годового жалованья и что потому, прежде чем умереть с голоду им самим, им необходимо уморить тех, которые их призвали, а своих обещаний не выполнили. Таким образом можно было видеть не только то, как расхищались имущества жалких римлян, как были насилуемы девицы и замужние женщины, как были связываемы и истязуемы другими способами старики и священники (неприязненная и безжалостная рука латинян была находчива на истязания), но часто и то, как над головой римлянина сверкал обнаженный меч, грозя ему немедленною смертью, если не объявит, где хранятся его деньги. Римляне или отдавали все и сами оставались ни с чем, или же, не имея чем откупиться, валялись по дорогам с отсеченными оконечностями тела, представляя из себя жалкое зрелище, выпрашивая у прохожих ломоть хлеба или какой-нибудь овол и не имея никаких других средств к поддержанию жизни, кроме языка и ручьев слез. Узнал об этом и царь. Он видел, что призванные им чужеземцы опустошают римские владения больше, чем неприятели, что они для римлян сущее божеское наказание. Но видел и то, что не может отомстить им за все их обиды, потому что его полки возбуждали только смех своею малочисленностью. В то время, как он находился в таком стеснительном положении и не знал, как выйти из него, кесарь Рожер со всем латинским войском перешел во Фракию, потому что у римлян в Азии не оставалось уже ничего — ни денег, ни другого чего, что могло бы питать желудки этих палачей. Между тем он вздумал, оставив прочих воинов в крепости Каллиуполе[173], с 200 других, отборных, отправиться к царю Михаилу, бывшему тогда с войском во Фракии, и потребовать от него положенного ему с войском годового жалованья, а если будет нужно, то и пригрозить ему. Когда он сделал это, царь вспылил от гнева, который впрочем давно уже таил на Рожера в душе, а воины, в значительном числе окружавшие Михаила, обнажив мечи, тут же возле царской ставки изрубили Рожера[174], а вместе с ним и некоторых из его спутников. Но большая часть из них спаслась бегством и поспешила уведомить о происшедшем латинян, бывших в Каллиуполе.

4. Римские воины, совершив такое дело, вообразили, что этим они смирили гордость и заносчивость латинян, что те теперь отдадут себя римлянам в услужение и телом и душой, и что им осталось только выбрать одно из двух: или согласиться служить римлянам, или же против воли возвратиться той же дорогой, которой и пришли. Но тешить себя такими мыслями прилично только недалекому уму, который такого рода, что направляется в самую глубь тины и не может возвыситься до мысли, что событиями располагает Промысл, соответственно тем вызовам, которые мы делаем Ему нашими делами. Мы забываем эти дела и по самолюбию отклоняем от себя вину в тех неприятностях, которые испытываем из-за них. Между тем правда, записав их в своем свитке, ожидает, так сказать, времени жатвы и молотьбы, чтобы посеявшим семена воздать соответствующими плодами. Из этих событий хорошо было бы извлечь урок, что чему не содействует вышняя Десница, против того восстают и земля, и море, и воздух, жестоко мстя всякому, кто вздумал бы избежать суда Божия. А еще лучше было бы, запомнив этот урок, поставить себе за правило — не противиться свыше положенному определению, каково бы оно ни было, не делать ничего вопреки ему, но, спокойно покоряясь своей участи, пользоваться временем и скорее уступать силе обстоятельств, хотя бы и не хотелось, чем идти наперекор. В самом деле, гораздо лучше, ничего не делая, соображаться с текущим порядком вещей, чем, принимая какие-нибудь меры, доставлять пищу неблагоприятному времени. Это походило бы на то, как если бы кто-нибудь, испугавшись распространения огня, охватившего окружающие его дом строения, вместо того, чтобы стараться отвесть пламя от дома или совершенно погасить его, стал бы подкладывать в огонь ноши хвороста и подливать масла; или же если бы кто-нибудь при северном ветре, неистово рвущемся сверху и громоздящем одни волны на другие, вздумал по доброй воле на какой-нибудь лодочке пуститься против течения. Все подобного рода действия не из числа тех, которые доставляют веселое и приятное зрелище; нет, они принадлежат к тем, которые только поднимают на себя враждебную руку и скоро приносят решительную гибель. Если бы мы в подтверждение своих слов не могли в настоящую минуту припомнить ничего больше, то было бы достаточно и того, что случилось в те времена. Римляне ничего не опустили, чтобы поправить дела, между тем все вышло наоборот. Римские вожди по несправедливым подозрениям одни находились в оковах, а другие встречали в царе одну холодность. Отсюда, когда явились на помощь иноземцы, сначала массагеты, а потом латиняне, римлянам пришлось терпеть от них гораздо больше, чем от явных врагов. Из многого нечто мы уже рассказали, в чем человек, смотрящий на дело прямо и без предубеждения, найдет ясное доказательство гнева Божия и умеренное наказание за непомерные преступления. Яснейшим же доказательством этого была смерть кесаря Рожера. Римляне решились умертвить его, желая вознаградить себя за то, что призвали его, и надеясь избавиться от неприятностей, какие терпели от него. Но его смерть, как увидим, сверх всякого ожидания, положила начало бедствиям гораздо более тяжким. Так, когда божественный Промысл не содействует людским планам и делам, их постигает худой и самый несчастный конец. В этом случае и умный не бывает умным, и храбрый храбрым; но и умные планы оканчиваются глупо, и благородные, мужественные усилия сопровождаются тем, что недостойно человека мужественного и что даже очень постыдно. Но пора возвратиться к тому, от чего мы было отступили. Находившиеся в Каллиуполе латиняне, узнав об убиении кесаря, первым делом перерезали без разбору всех живших в Каллиуполе римлян и, отлично укрепив стены этого города, обратили его в крепость и надежнейшее убежище для себя. Потом, разделив свои войска на две части, одну посадили на свои суда, которых было у них восемь, и поставили над ними навархом Беренгария Тенцу, с тем чтобы они, разъезжая у геллеспонтского пролива, ловили плывущие то взад, то вперед римские грузовые суда. Другая же часть войска во всеоружии пошла на грабеж и на разорение остальной Фракии и, нападая днем и ночью, принялась ее опустошать. Но Беренгарию Тенце со всем флотом Промыслом суждено было в непродолжительном времени погибнуть; латиняне нерассудительно напали на 16 кораблей, шедших из Генуи и отлично вооруженных из опасения пиратов, о которых ходили слухи. В происшедшей схватке одни из латинян сделались добычею моря, другие меча; наварх Беренгарий со многими из окружавших его заживо взят был в плен и потом выдан его единоземцам за деньги. Лишившись так неожиданно флота и большей части войска, каталонцы многие дни оставались на месте в страхе за неизвестное будущее; они оробели и очень упали духом. Их мысли заняла и сильно смущала опасность со стороны массагетов, которые, воюя вместе с ними в Азии, поссорились с ними по какому-то пустому поводу и многих из них убили. Немало также боялись они и фракийских воинов, потому что незадолго пред тем постоянно нападали на их земли и дерзко жгли их домы. Им не оставалось никакой надежды на пощаду от кого бы то ни было, так что, если бы даже они захотели помириться с царем, и это дело не было бы для них безопасно. Но больше всего напугал их слух, будто царь Михаил готов выступить против них с большим войском. Поэтому они, вырыв вокруг крепости глубокий ров и сделав кругом ее насыпь, приготовились к осаде. Для этого предварительно запаслись посредством грабежа продовольствием. Но так как время шло, а ожидаемый приход царя не осуществлялся, то они обратились к другим мерам. Впрочем, дела каталонцев находились в таком положении, что им решительно было невозможно не бояться, опасности в разных видах грозили им со всех сторон. В такой крайности они составили замысл, который мог сопровождаться для римлян печальными последствиями. Они отправили к жившим на противоположном берегу туркам послов — просить союза и получили тогда же 300 ратников вдобавок к своим 5000, а чрез несколько времени немало и других, явившихся перебежчиками. Выходя вместе с ними, они часто опустошали окрестности и забирали целые стада лошадей, коров и овец вместе с их хозяевами. Далее переносить это было невозможно ни для римлян, ни для римских царей, и потому с той и другой стороны начали готовиться к битве. Так как каталонцы вместе с турками держались между двумя городками, — разумею Кипселлу и Апры[175]; то царь Михаил, взяв фракийские и македонские полки и вдобавок фаланги массагетов и туркопулов, расположился лагерем на равнине, окружающей Апры. Туркопулов была тысяча; это были те, которые, как мы уже сказали, прибыли к римлянам вместе с султаном Азатином, искавшим себе убежища, но не последовали за ним, когда его уводили оттуда европейские скифы, потому что полюбили житье у римлян и с православною верою приняли св. крещение. Затем они были зачислены в римское войско. Чрез несколько дней некоторые из досмотрщиков пришли с известием, что неприятели близко. Царь встал и приказал войску вооружаться, а предводителям и военачальникам выстраивать и готовить к битве фаланги с их ближайшими начальниками. Видя, что неприятели построились тремя фалангами, они и сами сделали то же. Туркопулы с массагетами составили левое крыло, на правом стали отборные всадники из фракийцев и македонцев, а в средине остальная очень большая часть конницы вместе с пехотою. Царь, объезжая ряды, воодушевлял воинов к мужественному нападению. С восходом солнца и неприятели подошли и выстроились напротив, имея на том и на другом крыле турков, а каталонские тяжеловооруженные фаланги в средине по причине их неповоротливости. Между тем массагеты, давно уже замыслившие измену, — потому что не очень были довольны римлянами и, кроме того, имели тайные приглашения от европейских скифов, — вдруг перед самою битвою обнаружили свое вероломство. Едва только с той и другой стороны подан был знак к сражению, они тотчас уклонились и стали в стороне, не помогая римлянам, но не сражаясь и против неприятелей. То же сделали и туркопулы, потому ли, что заранее условились с массагетами об этом гнусном деле, или же просто так им вздумалось. Такая неожиданность отняла у римлян всю бодрость в самую решительную минуту битвы и весь успех ее отдала в руки неприятелей. В самом деле, неожиданная измена навела на римское войско такой страх и внесла в его ряды такое смятение, какое может произвесть только жестокий порыв северного ветра, когда он, налетев на судно, плывущее по широкому морю, рвет веревки и паруса, чтобы в заключение залить судно и отправить его ко дну. Царь, видя, что ряды так неожиданно смешались и большая часть войска смотрела, как бы убежать, быстро разъезжал и всех военачальников, обращаясь к ним со слезами и называя каждого по имени, уговаривал стоять крепко и не уступать врагам победу так легко. Но о его словах мало заботились и бросились бежать без оглядки. Видя, что дело дошло до отчаянного положения и что большая часть пехоты беспощадно изрублена и истоптана, царь это время нашел вполне приличным, чтобы не щадить себя для подданных и, бросившись на явную опасность, тем самым пристыдить вероломных воинов. А потому, обратившись к окружающим (их было очень мало), сказал: «Господа! теперь такое время, что смерть лучше жизни, а жизнь хуже смерти». Сказав это и призвав божественную помощь, он бросается вместе с ними на неприятелей и убивает из них некоторых, попавшихся под руку, разрывает фалангу и тем производит немалое замешательство в неприятельском войске. Стрелы так и сыпались на него, как и на коня, но он остался цел. Когда же конь его пал, он очутился в опасности быть окруженным неприятелями, и, быть может, дело и дошло бы до такого несчастья, если бы кто-то из бывших при нем из любви к своему государю не пожертвовал за него жизнью, отдав ему своего коня. Чрез это царь спасся от опасности, уже нависшей над ним, а тот, кто отдал ему своего коня, попал под неприятельских лошадей и лишился жизни. Отсюда царь отправился в Дидимотих[176] и выслушал от своего отца-царя длинный выговор за то, что, будучи царем, действовал недостойно своего сана, — без нужды подвергая себя опасности, а в своем лице благоденствие и всех римлян. Неприятели же, бросившись преследовать бегущих, одних убивали, других брали в плен живыми, пока наступивший вечер не прекратил преследования. Утром на другой день, обобрав, что было на убитых, и разделив добычу, неприятели смело начали опустошать и выжигать фракийские села. Чрез несколько дней явились к каталонцам перебежчиками и названные нами туркопулы и, быв приняты ими с удовольствием, присоединились к туркам Халила, как своим соплеменникам. А Халилом назывался вождь турков. Спустя немного времени Фаренца Ксимен и Беренгарий Тенца поссорились с своим вождем Рекафортом. Им, людям благородного происхождения, говорили они, неприлично быть под начальством у человека незнатного рода и вышедшего из низкой доли. Коротко сказать, ссора дошла до того, что они взялись за оружие, — и Беренгарий Тенца тотчас же пал в драке, а Фаренца Ксимен ускользнул к царю Андронику и, сверх всякого чаянья, удостоен был самого блестящего приема. Он возведен был в сан великого дукса и соединен браком с вдовствующею племянницею царя по сестре, Феодорою. Между тем массагеты, условившись предварительно с скифами в том, что перейдут к ним все и с своими семействами, и взяв с собою жен и детей, готовы были уже перейти через Эм[177], — так называются горы, составляющие границу между римлянами и болгарами. Но туркопулы все миром, в соединении с большим числом каталонцев, напали на них при подошве горы и, исключая немногих, перебили всех без разбора. Туркопулы с давних пор и много раз воевали вместе с массагетами, причем естественно делались участниками нередко в богатой и большой добыче, но при дележе всегда получали меньшую долю, как ни настаивали. Будучи не в силах бороться с ними, как слабейшие с сильнейшими, туркопулы только выжидали времени, питая в душе своей затаенную злобу. Вот теперь при случае они ее и обнаружили. Так-то.

5. Супруга царя Андроника Ирина, женщина честолюбивая, хотела, чтобы ее дети и потомки на вечные времена владели римским царством и римским скипетром и чтоб в именах ее потомков сохранилась о ней вечная память. Но неслыханное дело, — она хотела, чтоб они управляли не монархически по установившемуся у римлян издревле обычаю, но по образцу латинскому, то есть, чтобы, разделив между собою римские города и области, каждый из ее сыновей управлял особою частью, какая выпадет на его долю и поступит в его собственное владение, и чтоб, по установившемуся закону об имуществе и собственности простых людей, каждая часть переходила от родителей к детям, а от детей к внукам, и так далее. Эта царица родом была латинянка и от латинян-то взяла эту новость, которую думала ввести между римлянами. Но более всего побуждала ее к тому ревнивая мысль, тревожившая ее, как мачеху, — мысль о наследнике царства, пасынке Михаиле, который родился у царя от первой супруги, взятой из Венгрии. Как мы уже сказали, от нее было два сына: царь Михаил и деспот Константин. От этой Ирины, взятой из Лангобардии, родилась дочь Симонида, о которой мы уже рассказывали, как она была выдана замуж за короля Сербии, — и еще три сына: Иоанн, Феодор и Димитрий, которых всех ей хотелось сделать царями. Но они занимали второе место после ее пасынка Михаила, как по сану, так и по участию в управлении государством. Каждый из них был впрочем вполне самостоятелен и независим от другого. Царица, видя, что царь-супруг любит ее более, чем супружескою любовью, задумала напасть на него с этой стороны, чтобы выполнить свои планы касательно детей. И вот она не переставала и днем и ночью наедине надоедать ему, чтобы он сделал одно из двух: или лишил царя Михаила царской власти и разделил ее между ее сыновьями, или же дал каждому из них особую часть и выделил особую долю из своей державы. Когда царь говорил, что нарушать завещанные и утвержденные многими веками законоположения государства невозможно, царица сердилась и прикидывалась пред супругом-царем различным образом: то она тосковала и говорила, что жить не хочет, если еще при жизни не увидит на своих сыновьях царских знаков, то показывала вид, будто и не думает о своих детях, и держала себя неприступно, как бы заманивая супруга купить ее прелести ценою выполнения ее видов относительно ее сыновей. Так как это случалось часто, хотя и решительно никто не знал, то царь наконец потерял терпение; его прежняя жаркая любовь к супруге мало-помалу остыла и ее место заступили жаркие ссоры, о которых пока никто почти не знал. В заключение он возненавидел самое ее ложе. Супруга Ирина, так неожиданно лишившись своих надежд, составила в своей груди против царя враждебный замысел. Желая отмстить царю, но не зная как, она ушла в Фессалонику, хотя царь сильно не желал этого, потому что боялся, чтоб домашние неприятности не получили огласки; но ей только и хотелось осрамить царя-супруга; она начала разглашать об общих у ней с супругом и тайных грехах, остерегаясь только, чтобы это не дошло до простого народа и черни. Наедине же и женщине и мужчине, каждому, на кого только надеялась, она напевала в уши; и все это не только без стыда, а еще с важностью. Жалуясь на свою судьбу, выходя из себя, издеваясь над кротостью супруга, не боясь Бога и не стыдясь людей, эта наглая и бесстыдная женщина, к собственному унижению, рассказывала про свои супружеские отношения много такого, о чем не могла бы говорить, не краснея, и самая бесстыдная из распутниц! Она то бесчестила мужа, сколько хотела, пред каким-нибудь монахом, отведши его в сторону; то пересказывала то же и еще с прибавкою являвшимся к ней знатным женщинам, то писала к своему зятю по дочери королю сербскому, и притом такие вещи, что и говорить неприлично; и о чем бы ни говорила, речь свою всегда склоняла к тому, чтобы выставить себя и свою скромность и унизить супруга. Нет ничего легкомысленнее женского ума, но в то же время ничего нет способнее его к выдумкам, к правдоподобным клеветам и к тому, чтоб сваливать свою вину на другого. Когда женщина ненавидит, она говорит, что ее ненавидят, когда любит, говорит, что ее любят, когда крадет, говорит, что ее обкрадывают, говорит, что ее заискивают, но что по скромности она гнушается искательством, между тем не стыдится наряжаться, выставлять свои прелести и не краснеет от этой улики; мало того, зная, что речи, которыми она задевает другого, чрезвычайно нравятся распутным ушам, она звонит своим языком звонче колокольчика, вероломно откровенничает и мешает небо с землею. А если вдобавок она занимает высокое положение в обществе, что удаляет от ней на далекое расстояние тех, которые могли бы обличить ее, в таком случае разве милосердный Бог и морские волны смоют позор с того несчастного, против которого она изощряла свой злой и лживый язык. Царь, будучи характера кроткого и сверх того боясь языка своей супруги, а больше всего — чтоб она не подняла против римлян зятя своего, разумею короля сербского, — всеми мерами угождал ей, исполнял все ее требованья, касавшиеся как общественных, так и частных дел, и дал ей власти даже больше, чем сколько следовало государыне, чтоб только не дать огласки бывшим между ними скандалам. Но та, отчаявшись в милости царя к ее сыновьям, которой, как мы сказали, искала вопреки всякой справедливости, решилась наконец действовать сама всеми мерами, какие только находились в ее власти. И вот, узнав, что дукс Афин имеет у себя дочь невесту[178], она посылает к нему послов, прося руки его дочери своему второму сыну, Феодору. Условием этого брака она положила то, чтоб ей с этой стороны, а дуксу с той поднять войну против правителя пеласгов и фессалийцев[179] и прекратить ее не ранее, как уничтожив его и отдав его владения в собственность и постоянный удел Феодору. Однако ж она ошиблась в своих расчетах и потому отправила Феодора с большими деньгами в свое отечество Лангобардию с тем, чтобы он женился там на дочери некоего Спинулы, который был не очень знатного роду и занимал не очень видное место. Латиняне вообще не гонятся за родством с людьми знатными, будут ли это римские вельможи или даже сами цари. Да и сама она была не из особенно знатных, а если б была, то не решилась бы так легко войти чрез сына в упомянутое родство. Она была дочь маркграфа, а чин маркграфа у латинян не из важных[180] что в римских войсках носящий царское знамя, то у латинян маркграф[181] Но для ясности рассказа станем говорить обстоятельнее. Когда все царства в мире соединились под властью римлян и могущество Рима превознеслось, так сказать, до небес, после того как римские консулы и диктаторы — одни покорили Африку и Ливию, другие — Галатию, Иверию и Келтику[182] третьи наконец большую часть Азии и Европы от Танаиса до Гадир, тогда по закону рабства стекалось в державный Рим отвсюду многое множество разного рода людей; сюда являлись предводители войск, сатрапы, властители народов, правители областей и городов: одни — чтоб сделаться известными кесарям и августам, другие — чтоб получить себе от кесарского сената какой-нибудь чин или место. Приходили туда с другою целью и другие знаменитые и славные люди, чтобы, например, иметь честь приписаться к римским гражданам и удостоиться какого-нибудь из известных римских имен; так, например, приходили палестинский еврей Иосиф и известный своими астрономическими сведениями Птоломей. Иосиф назван там Флавием, а Птоломей Клавдием. Итак, когда со всех сторон стекались в Рим правители парфян, персов и других народов, каждый из них получал сначала какое-нибудь название. Так при великом Константине правитель российский (ὁ Ῥωσικὸς) получил титул и сан стольника (ὁ ἐπὶ τραπέζης); пелопоннесский — сан принцепса, правитель Аттики и Афин — великого дукса, Беотии и Фив — великого примикирия, владетель великого острова Сицилии — титул короля и проч. Другие получили другие титулы[183] На какие обязанности указывал каждый из них, об этом время не сохранило памяти, и одни из титулов совершенно покрыло волнами забвения, а другие соблюло до нас, но зато утратило их смысл. У тех, у которых явились титулы первоначально, они совсем не то значили, что теперь у нас. Однако ж, как будто какое наследство, они непрерывно переходят на начальников областей от тех, которые впервые получили их. В настоящее время некоторые из этих титулов, испытав от времени некоторую порчу, заключают в себе один намек на свое первоначальное значение; так, правителя Беотии и Фив называют теперь вместо великого примикирия великим кирием, ошибочно отбросив первые слоги, подобным же образом и правителя Аттики и Афин вместо великого дукса называют афинским дуксом. Но возвратимся к прерванному повествованию. В те времена начальник той области, о которой мы говорили, получил чин маркграфа, чин, конечно, небольшой, соответствующий значению области. Она лежит между Альпами и Нижнею Ивериею. Маркграф, получивший ее, имел своею непременною обязанностью — в случае, если бы кто из этого народа сделался царем, занимать у него должность знаменоносца. Но возвращаюсь назад. Царица Ирина послала туда своего второго сына Феодора для того, чтоб, оставаясь между римлянами, ни он сам, ни его будущее потомство не были рабами ее пасынка царя. Она находила, что лучше ему принять веру латинян и пользоваться гораздо меньшим почетом, чем быть у римлян в чести и с своими детьми и внуками служить ее ненавистному пасынку с его детьми и внуками. Вместе с сыном она отправила и огромные суммы римских денег. Таким образом она вопреки своему супругу-царю утолила свою пламенную страсть, по крайней мере, в отношении к одному из сыновей, Феодору Маркграфу. Между тем она чрезвычайно много хлопотала поначалу и о том, чтобы связать иноземным супружеством и старшего своего сына, Иоанна, и собрала множество денег, желая сделать его правителем Этолии и Акарнании и всего соседнего Эпира. Но никак не могла осуществить этого плана. Когда же стала строить относительно сына новые планы, царь решительно воспротивился, говоря, что и он отец своему сыну и заботится о нем не меньше матери; он прибавил к этому, что отец имеет больше силы, чем мать, и что ничто не помешает отцу выполнить свою волю касательно сына скорее матери. В это время в числе первых государственных мужей был один, отличавшийся умом, равно как большою опытностью и знанием в государственных делах, и потому пользовавшийся у государя величайшею благосклонностью и значением, а вследствие этого имевший несметное богатство, — именно Никифор, состоявший при Каниклии[184]. Этот-то Никифор[185], льстивыми словами и услугами вкравшись в особенную милость кроткого царя, просит и получает в зятья себе упомянутого царского сына Иоанна[186], несмотря на то, что его мать-государыня и слышать не хотела о таком браке. Однако ж недолго продолжались родственные отношения между тестем и зятем, потому что Иоанн еще до истечения 4 лет умер бездетным в Фессалонике в присутствии матери, тестя и супруги. Когда надежды матери и на этого сына были унесены и поглощены временем, как какой-нибудь Харибдой, она обратила свои планы на свою дочь-королеву и сына Димитрия. Эта государыня теща столько перевела римских денег, частью пересылая их королю в Сербию, а частью нагружая его и щедро наделяя в Фессалонике, что на эти деньги можно было бы построить до сотни триир, которые постоянно приносили бы римлянам пользу. Но к чему перечислять ее затеи, которые следовали у ней одна за другой так быстро, что не успевала осуществиться одна, как честолюбивая мысль этой почтеннейшей государыни выдумывала уже другую? Между прочим, она хотела украсить дочь свою царскими знаками, чтобы у ней не недоставало ничего, чем издревле по римским постановлениям украшались римские царицы, — и, чтобы выполнить свое желание, поступила так (это только и было ей возможно): она сначала возложила на голову зятя своего калиптру, украшенную драгоценными камнями и дорогим жемчугом почти так же, как украшалась и калиптра ее супруга, царя Андроника. Начавши этим, она потом ежегодно дарила ему новую, и каждый раз дороже прежней. А кто сосчитает богатые одежды и разные драгоценности, которые так часто дарила она и ему и своей дочери-королеве? Кто перечтет царские украшения, которые она отнимала у римлян и передавала королю сербскому, издеваясь над кротостью царя-супруга и бесстрашно творя свою волю? А воля ее была такова, чтобы сокровища царской казны перевесть в пазухи своих детей, и особенно дочери-королевы. Она надеялась, что король увидит детей от ее дочери, и потому заранее тащила и делала запасы для них из римского богатства, чтобы со временем они могли воспользоваться слабостью римлян и завладеть против их воли царством, которого они не хотели уступить по доброй воле. Но погрузившись всей душой в человеческие расчеты и никогда не приводя себе на мысль Бога, она забыла, что все зависит от Его десницы, что вооружает Его против себя всякий, кто, будучи человеком, замышляет то, что превышает силы человеческие, и не относит к Богу исполнения и довершения своих намерений и усилий. Вот и царица Ирина, возложив большие надежды на детей, вела дела по собственному усмотрению, без Бога, и, как мы сказали, обеими руками переводила римские богатства в руки римских врагов. Но последствия не оправдали ее надежд и обнаружили ничтожество ее затей, как видно по суду небесной правды. Более чем сорокалетний король, соединившись с восьмилетнею ее дочерью, повредил ее организм так, что от нее не могло уже быть потомства. Потерпев неудачу здесь, царица не успокоилась и придумала новый план: отправив к королю несчетное множество подарков, она убеждает его, чтобы он, так как уже отчаялся иметь дитя от своей королевы, по крайней мере утвердил бы преемником своей власти над триваллами кого-нибудь из братьев королевы. Это были Димитрий и маркграф Феодор. Из них первый был тогда еще подросток, другой же имел уже детей в Ломбардии, куда был послан, как мы сказали, матерью как остаток ее рода. Она послала сначала к королю Димитрия, снабдив его большими деньгами и окружив большою пышностью, чтобы король, как мы сказали, назначил его преемником своей власти. Он и принят был королем благосклонно. Но суровая местность и неблагоприятный климат заставили Димитрия сильно опасаться за свое здоровье и не позволили ему остаться там надолго. Чрез несколько времени мать опять увидела его и, обманувшись в своих расчетах на него, выслала туда из Ломбардии другого сына, маркграфа Феодора, носившего бритый подбородок. Она выслала его с тою же целью, — чтобы он утвержден был преемником власти короля сербского. Король принял благосклонно и его. Но суровая местность и непривычный климат не позволили и ему продлить там свое пребывание. Посему и этот сын, возвратившись оттуда и погостив у матери, которая кроме всех прежних надежд лишилась теперь и последней, удалился опять в Ломбардию к своей супруге.

6. Вот что происходило в те времена. А что было дальше, расскажем после. Теперь же нам следует возвратиться к каталонцам. После сражения, происшедшего при Апрах, они, гордые победою и союзничеством туркопулов (которые, как мы сказали, оставив римлян, перебежали к ним), целые два года то и дело производили набеги и обратили в необитаемую пустыню как приморскую страну, так и вдающуюся в материк до Маронии, Родопы и Визии. Потом, увидав, что там уже не могут доставать себе продовольствие, они решились идти дальше и грабить все, что ни попадется на пути, пока не найдут себе удобного и постоянного пристанища. Итак, перешедши идущую к морю горную цепь Родопы, они бесстрашно подвигались вперед, постоянно нагружаясь добычей. Между ними было турков как пеших, так и конных более двух тысяч, а собственно каталонцев более пяти тысяч, включая также в это число как конных, так и пеших. В средине осени, когда появляется на небосклоне Арктур, они, желая на зиму запастись продовольствием, напали на македонские села. Разорив их там очень много и собрав себе большое количество добычи, они расположились лагерем около Кассандрии. Это — город, древле знаменитый, а теперь не имеющий даже жителей. Но его окрестность была удобна для лагеря и для зимовки, а потому, как мы сказали, и была занята бродячим войском каталонцев. Это мыс, далеко вдающийся в море; с обеих сторон его находятся довольно большие заливы, в которые в зимнее время сметается лишнее количество снега. С началом весны они, поднявшись оттуда, напали на македонские города, между которыми главным образом входила в их виды Фессалоника. Они полагали, что если сначала овладеют этим городом, большим, необыкновенно богатым и, что всего важнее, в то время, как они слышали, заключавшим в своих стенах цариц, то есть, Ирину и Марию, то уже ничто им не помешает, имея здесь опору для своих действий, сделаться обладателями и всей остальной Македонии. Но царь успел предупредить и уничтожить их замысел. Прежде всего он приказал вывести около Христополя длинную стену, от моря до вершины близлежащей горы, так чтобы, когда он захочет, это место было непроходимо ни для тех, которые хотели бы перейти из Македонии в Фракию, ни для тех, которые вздумали бы пробраться из Фракии в Македонию. Потом, узнав, что с началом весны последует уже решенное каталонцами нападение на Македонию и македонские города, он избрал в военачальники людей наиболее опытных и поручил им набрать в Македонии войско, чтобы его довольно было для защиты македонских городов, если бы неприятели вздумали осаждать их, а также снабдить их в достаточном количестве продовольствием, перенести запасы его из предместий в самые города и вообще принять все меры, чтобы во время осады гарнизону не пришлось терпеть больше от голода, чем от неприятеля. Однако ж по наступлении уже весны неприятели оставили Кассандрию, и одни расположились у самых предместий Фессалоники, а другие вышли за добычей. Но видя, что вся эта страна оставлена жителями, что на ней нет ни стад, ни пастухов и что города между тем надежно защищены орудием, они решили воротиться во Фракию. Оставаться же тут, рассуждали они, значит терять даром время и безрассудно обрекать себя на гибель. У нас недостаток в продовольствии, между тем множество лошадей, множество пленных, да и самих не меньше 8 тысяч, поэтому нам грозит явная опасность погибнуть с голоду. Но их решение не огласилось еще по всему лагерю, как они узнали от одного пленного, что дорога на Фракию не свободна, так как недавно у Христополя выведена длинная стена, замыкающая их отовсюду. Такое неожиданное известие поразило их и привело в решительное недоумение. Они не знали, что будет с ними, если станет томить их голод; вместе с тем они боялись, что народы, находящиеся по соседству с римлянами, живущими в Македонии, то есть, иллирийцы, триваллы, акарнане и фессалийцы, из опасения набегов со стороны их согласятся между собою и, соединившись вместе, окружат их и истребят всех без разбора, пользуясь тем, что им некуда спастись бегством. Такая крайность вынудила их принять решение более безумное, чем отважное. Они решились без малейшего замедления и со всею поспешностью идти вперед и — или завладеть Фессалией, в изобилии имеющей все необходимое для продовольствия, или овладеть какой-либо из областей, лежащих дальше и идущих по направлению к Пелопоннесу, — таким образом, основавшись где-нибудь там, оставить продолжительное бродяжничество, если же это не удастся, то, условившись с каким-нибудь из приморских народов, беспрепятственно отплыть в свою сторону. Итак, поднявшись оттуда, на третий день пришли они к фессалийским горам. Это были: Олимп, Осса и Пилий. Расположившись вблизи их лагерем, каталонцы опустошили окрестность и добыли себе в изобилии все необходимое для продовольствия. Но мы едва не прошли молчанием того, о чем для связи повествования следует рассказать. При латинском войске, как мы сказали, было и три тысячи турков. Сказали мы и то, что из них 1 100 были те, которые остались с Меликом после бегства к скифам султана Азатина; они были совершены святым крещением, приписаны к римским войскам и умножились целым поколением детей. Но потом отложились от римлян и передались на сторону каталонцев, когда оба войска готовы уже были сразиться одно с другим на полях, окружающих город Апры. Но еще больше было турков, переправившихся из Азии вместе с Халилом для помощи каталонцам за деньги. Теперь, когда, как мы сказали, каталонцы шли в Фессалию, турки начали против них бунтовать, смотря подозрительно на их отношения к себе и не очень им доверяя. Поэтому предводители турецких войск, Мелик и Халил, сошедшись с главным предводителем каталонцев, завели речь о том, чтобы им мирно расстаться. Тот охотно согласился (каталонцы, избавившись от римлян, теперь уже не нуждались в иноплеменной помощи турков), и оба войска разошлись мирно, разделив безобидно между собою пленников и добычу. Но о турках в свое время скажем обстоятельнее.

7. Каталонцы, отпустив турков, зимовали одни у упомянутых нами гор, Олимпа и Оссы; с началом же весны, поднявшись оттуда, перешли вершины гор и находящуюся между ними Темпейскую долину и, прежде чем наступило лето, явились на фессалийских полях. Они нашли здесь прекрасные и тучные пастбища и потому пробыли в этой стране целый год, опустошая ее и расхищая все, что только было не внутри стен, потому что ни в ком не встречали себе противодействия. Дела в Фессалии шли тогда плохо: тогдашний правитель Фессалии был человек молодой и неопытный в важных делах, сверх того изнурен был продолжительною болезнию и находился почти при смерти, которая грозила вместе с ним прекратить преемство рода и власти, шедшее от его предков Севастократоров. Незадолго пред тем он вступил в брак с побочной дочерью царя Андроника, Ириною, но от ней не было еще дитяти, которое могло бы быть преемником его власти. Потому-то в настоящее время дела были там в худом положении, а будущее грозило еще большими смутами и замешательством по поводу власти, так как покрыт был еще мраком неизвестности тот, кто имел принять на себя эту власть. Итак, правитель находился тогда в предсмертных муках, а неприятели разливались подобно пламени и опустошали страну. Поэтому отличавшиеся там своим родом пришли к мысли обойти врагов деньгами и ценою богатых даров купить благосклонность их военачальников, пока они не отняли всего вооруженною рукою, — кроме того, обещать им проводников, которые проводили бы их в Ахайю и Беотию, страну богатую и плодоносную, приятнейшую и вместе самую удобную для поселения, — если же они нуждаются в помощи, то дать им охотно и ее и быть навсегда друзьями. Это понравилось и латинянам, даже и очень пришлось им по душе. Они говорили: если мы будем продолжать войну, то страна будет опустошена, наши средства содержания истощатся и вместо настоящего изобилия во всем, из-за которого мы и бьемся, наступит крайний недостаток. Притом никто, кроме Бога, не знает, на чьей еще стороне будет победа, а нам это дело представляется очень и очень сомнительным и темным. В большей части случаев и той, и другой стороне можно надеяться на успех, и теперь они могут рассчитывать на него не меньше, чем мы. Ни у нас нет верного ручательства за будущие победы, ни у них нет прочных оснований для подобной уверенности. Им могут придать отваги и смелости горные теснины, которыми природа окружила с разных сторон их страну, а крепости, расположенные на высотах, могут представлять нам при осаде неодолимые затруднения. Дело такого рода, что нам, блуждающим по чужой земле и так далеко оставившим за собою свою сторону, пожалуй, после не очень удобно будет удалиться. И так было бы крайне нелепо — имея возможность без трудов наполнить целые руки деньгами и вместе приобресть таких союзников и друзей, пропустить такой случай и, погнавшись за неизвестным будущим, подвергнуть себя большим опасностям. Рассудив таким образом и сообразив все, они вошли с фессалийцами в хорошие отношения на упомянутых условиях и, получив от них в начале весны деньги и проводников, отправились чрез горы, находящиеся на границе Фессалии; прошедши же Фермопилы, расположились лагерем у Локриды и реки Кифисса. Это большая река: она вытекает из горы Парнаса, отсюда катит свои воды к востоку, оставляя к северу опунтийских и епикнимидских локрян[187], а к югу и западу все среднее пространство Ахайи и Беотии. Сохраняя свою ширину и не разделяясь до полей Ливадии[188] и Алиарта[189], она расходится потом двумя рукавами и получает два имени — Асопа и Исмина. Под именем Асопа она прорезывает Аттику до самого моря, а под именем Исмина вбегает в Эвбейское море у Авлиды, — там, где, говорят, когда-то давно эллинские герои, отправившись против Трои, первый раз пристали и имели стоянку. Потом, когда правитель Афин и Фив[190] и владетель всей той страны узнал о нашествии неприятелей (он, как мы выше сказали, назывался сначала Великим Примикирием, а впоследствии на испорченном языке простого народа — Великим Кирием), то, несмотря на просьбы каталонцев, не хотел дать им свободного пропуска чрез свою страну. Мало того: он выразил к ним большое пренебрежение, в глаза насмеялся над ними, как не стоящими большого внимания, и в течении осени и зимы до весны собирал войска. Готовились и каталонцы, чтобы или умереть в битве, или со славою отстоять жизнь. Итак, с наступлением весны каталонцы, перешедши Кифисс, расположились лагерем возле Беотии, неподалеку от реки, в ожидании сразиться там с неприятелем. Каталонцев конных было 5 500 человек, а пеших 4 000, к ним были причислены и многие из пленников, умевших стрелять. Узнав, что неприятели явятся еще не вдруг, они вспахали всю землю, где должно было произойти сражение. Потом они выкопали рвы и посредством канав, проведенных от реки, смочили водой все поле так сильно, что оно сделалось настоящим болотом, после чего коннице нельзя уже было свободно двигаться по этому месту, потому что ноги лошадей должны были вязнуть в грязи. В половине весны прибыл и правитель страны[191] с многочисленным войском, составленным из фивян, афинян и платейцев; тут были также отборные воины из локрян, фокеян и мегарян. Конных было 6 400, пеших больше 8 000. Но предводитель их чересчур высоко думал о себе и слишком многого хотел. Он надеялся не только тотчас истребить каталонцев, но и покорить еще все лежащие впереди области и города до самой Византии. Между тем вышло совершенно наоборот. Так как он успех дела основывал на собственных силах, а не на божественном содействии, то скоро сделался посмешищем для неприятелей. Увидев поле, покрытое густою зеленью, и не подозревая ничего, он с криком и ободрениями устремился со всеми находившимися при нем всадниками на неприятелей, которые неподвижно стояли на краю поляны, ожидая его нападения. Но не успели они еще достигнуть средины поля, как лошади начали вязнуть в размокшей земле, как будто сдержанные какими крепкими путами, мешавшими им твердо ступать, и одни вместе со всадниками топтались в грязи, другие, сбросив седоков, неслись по полю куда попало, а третьи, увязив ноги, как статуи, стояли на одном месте, держа на себе седоков. Каталонцы, ободрившись этим, окружили их и стрельбой во всех видах перебили решительно всех. Потом тотчас двинулись оттуда и преследовали убежавших до самых Фив и Афин. Напав на эти города неожиданно, они легко овладели ими со всем их богатством, с женщинами и детьми. Таким образом власть над ними внезапно перешла к каталонцам, точно марка перевернулась при игре в зернь. После этого они оставили свое долговременное бродяжничество, и вот до настоящего времени не успокаиваются и не перестают мало-помалу распространять пределы владений, которые им тогда достались. Так шли дела каталонцев.

8. А турки, после своего отделения от каталонцев, разделились на две части: одни пошли за Халилом, другие за Меликом. Мелик, просвещенный с своими спутниками божественным крещением и получивший от царя много наград, изменил потом ему и, нарушив союз благочестия и закон, предался римским врагам. После этого, думал он, дружба с римлянами уже решительно невозможна. Поэтому он решил лучше идти к королю сербскому по его приглашению, нежели показываться на глаза римлянам. Явившись туда, он и находившиеся с ним 1 000 всадников и 500 пеших получили от короля Сербии приказание положить оружие, выдать всех лошадей и жить на правах частных лиц, исключая лишь время военное, когда они, вооружившись, должны сопутствовать войску триваллов в числе, какое укажет сам король. Что же касается до Халила, то, остановившись в Македонии с 1 300 конницы и 800 пехоты, он искал примирения с римлянами на двух условиях: чтобы ему пройти теснины у Христополя и чтобы, на римских кораблях переправившись чрез Геллеспонт, отправиться домой со всею добычею, какая была у его воинов. Царь, выслушав их послов и вспомнив, сколько опустошения произвели они в римском государстве, решил как можно скорее освободиться от них, как от самого тяжелого груза. Поэтому немедленно послал лучшего из тогдашних военачальников, бывшего тогда великим стратопедархом[192], Сенахирима, с 3 000 всадников, чтобы он проводил их из Македонии во Фракию до самого Геллеспонта. Здесь римские воины и военачальники увидели, что у турков многое множество лошадей, денег и всякого добра, которое эти враги имели перенести из римских областей в Азию, — и римлянам показалось нелепым допустить это. Потому ли, что им стало жаль римского государства, или же они соблазнились прибылью и добычею, только они пришли к таким мыслям, которые были противны условиям мира: они решили не давать кораблей, на которых намерены были перевезти турков в Азию, и ночью напасть на них. Это не утаилось от турков, и потому, переменив место, они стали готовиться принять нападение римлян; кроме того, они поспешили захватить одну из соседних крепостей и там укрепились. Это обстоятельство расстроило замысел римлян и заставило их расположиться как можно далее от турков, пока обо всем происшедшем не стало известно царю. Так прошло немало времени, по странному обыкновению римских начальников — вяло вести дела, не терпящие отлагательства. Между тем варвары не дремали и, послав в Азию, в короткое время приобрели от своих соплеменников сильную помощь. После этого они беспрестанно делали вылазки и внезапно производили на окрестности набеги то там, то в другой стороне. Предводители римских войск наконец убедились, что нелепейшее дело — сидеть и смотреть, как опустошают страну. Поэтому, пока неприятели не дошли до большей дерзости и пока больше не ослабили римского государства, они нашли нужным приступить к царю Михаилу и настоять, чтобы он, соединив все войско, осадил крепость и, взяв ее, истребил неприятелей. Затем все военачальники и все войска собрались к царю; но этого мало: явились там и все те, которые живут полем и заступом, — имея каждый в руках заступ или лопату. Впрочем, явились как будто бы не для войны, а для получения готовой добычи, — для того, чтобы засыпать и самую крепость с неприятелями. Итак, военачальники и войско двинулись с царем и пошли на неприятелей; они тащили за собой множество торгового и деревенского люда и толпы тех, которые живут заступом и лопатою; все они шли не неохотно, потому что большая часть их по неопытности видела впереди себя одну только прибыль и вовсе не приводила себе на мысль соединенных с таким делом опасностей. Но сколько неприятели укреплялись против опасностей, которые они сами на себя накликали и которые состояли в том, что они были заперты в неприятельской земле и в то же время своею численностью далеко уступали противникам, столько римляне презирали их, шли беспечно и пренебрегали дисциплиною, потому что гораздо сильнее были неприятелей по вооружению и численности. Они упустили из виду, что в мире нет ничего надежного и прочного, что, по словам Платона, человеческие дела — игралища божественной воли, что все они колеблются во мраке то вверх, то вниз, и испытывают превратности в своем непонятном движении. Неприятели, боявшиеся прежде и услыхать о римских войсках и заранее причислявшие себя скорее к мертвым, чем к живым, теперь, увидав их беспорядочное движение, сильно ободрились. Все имущества, женщин и все, что могло быть помехою в предстоящем сражении, они поместили внутри окопов и рвов, которые для собственной безопасности успели хорошо устроить. Сами же, взяв отборных всадников и хорошо вооружившись, в числе никак не более 700 вдруг бросаются на царское знамя, которое не было даже поставлено в безопасном месте и надлежащим образом защищено. При таком внезапном нападении неприятелей прежде всего смешался деревенский сброд и тотчас бросился со всех ног бежать. Потом понемногу начали разбегаться и другие, а наконец и все, оборотившись назад, побежали без оглядки и без военного шума. Когда царь вздумал привести войско в порядок, то не оказалось решительно никого, кто бы послушался его. В отчаянии он сам отправился той же дорогой, в гóре и слезах, размышляя, что все это явное наказание Божие за старые и новые грехи. Впрочем, многие из военачальников, стыдясь беспорядочного бегства, останавливались на некоторое время, оборачивались к неприятелям лицом и принимали против варваров угрожающее положение, чтобы удерживать их от преследования бежавших римлян и самого царя. Наконец, когда неприятели собрались все, они, быв окружены, сдались. Неприятели заключили их в оковы, а царские деньги и царские украшения, какие нашли в царской палатке, разделили между собою. Между этими вещами была и царская калиптра, украшенная по обычаю дорогими камнями и нитками жемчуга. Ее, говорят, Халил, надел себе на голову, причем отпустил насчет царя несколько шуток и острот.

9. В это время патриарх Афанасий, отрекшись от патриаршеского престола, удалился на покой в свои кельи в Ксиролофе[193]. Причина этому была та, что некоторые из людей, наиболее недовольных им, не вынося того, что он уже столько времени занимал патриаршеское место (был на исходе уже 8-й год с тех пор, как он во второй раз возведен был на патриаршеский престол), составили против него коварнейший и безбожнейший замысл. Так как он и во время патриаршества по большей части проживал в своих кельях в Ксиролофе, то его недоброжелатели похищают от его патриаршеского седалища подножие, вырезывают на нем божественный лик Христа Спасителя, а по обе стороны его — царя Андроника с уздою во рту и патриарха Афанасия, который осаживает царя, как кучер лошадь. Потом подножие с этими изображениями опять положили там, где оно лежало и прежде, то есть, при патриаршеском седалище. Затем некоторые притворяются, как будто заметили это нечаянно, и стараются оклеветать патриарха в неуважении к царю. Но царь, призвав клеветников и нимало не сомневаясь, что всю эту бессовестную и безбожную комедию разыграли они, заключил их навсегда в самую суровую тюрьму. Но патриарх остался недоволен, что царь не назначил более тяжкого наказания, и тотчас же отказался от патриаршеского престола. Спустя два года патриаршеский престол занял Нифонт, митрополит Кизика, по взаимному согласию царя и архиереев, которые возвели его из Кизика на высоту патриаршества. Это был человек вовсе незнакомый с светской ученостью, да не много больше знаком был и с духовной, так что не умел своею рукою написать даже букв азбуки. Но крайний недостаток образования вознаграждался в нем природными дарованиями, и если бы он при своем богатом уме и природной сообразительности любил науки, то, конечно, занял бы почетное место между учеными. Но им успела овладеть прежде всего низкая любовь к приобретению, к мирскому блеску и славе; она направила к этим предметам весь его природный смысл и всю его сообразительность и влекла его мысль в эту сторону и днем и ночью, точно морской отлив. Это был необыкновенно хозяйственный человек: он искусно умел разводить деревья, ухаживать за виноградниками, производить постройки и вообще вести этого рода дела так, чтобы с каждым годом увеличивались закромы для хлеба, погреба для вина и кошельки для денег. Не стану говорить о пышности его платья, о рьяных и статных лошадях, о роскоши стола и обо всем, что нежит тело, но и не развивает в нем толстоты и не портить цвета лица. Свободное время он уделял и женским (καὶ τῆ γυναικωνίτιδι) занятиям: не с принуждением себе или без удовольствия, но с страстью, которой, по-видимому, не в состоянии был противиться. Такое настроение расположило его впоследствии принять на себя заботы об управлении женскими делами и имуществами (я говорю о двух женских монастырях, из которых один называется Перце, а другой Кратей): частью для того, чтобы извлекать себе выгоды из построек, а частью и для того, чтобы иметь возможность постоянно бывать там для кутежа и пирушек. Если он видел, что кто-нибудь наделен от природы дарованиями или отличается каким-нибудь искусством, так что делается любимцем или всех вообще, или же только особ царского дома, то прикидывался ему другом, а в душе такого человека ненавидел, смотрел на него завистливым оком, не затруднялся тайно нашептывать на него в уши царя, сплетая то те, то другие клеветы, и делая то же, что ливийская змея. Говорят, что в Ливии есть змея, похожая на ехидну: зарываясь глубоко в песок, чтобы прохожие не могли видеть ее, она оставляет над песком один лишь открытый рот с языком и неожиданно наносит прохожим смерть. Однажды только ему удалось подать царю добрый совет, и то не потому, чтобы сам он искренно желал того. Догадавшись о живейшем желании царя, он и сам вздумал содействовать исполнению его желания. Именно: он содействовал осуществлению мысли царя — принять в общение с вселенской Божиею Церковью арсенитов, отторгшихся от ней из тщеславия, чтобы ни сами они не находились далее в опасности смерти душевной, ни других не соблазняли и не доводили до той же гибели. И так когда патриарх подал царю такой совет, хотя царь сам давно уже хотел того же, то с разных мест собралось многое множество арсенитов; они явились, точно из скал и лесов за день выросшие гиганты, они прикрыты были лохмотьями, но в изгибах сердца скрывали непомерное тщеславие. Они начали предъявлять тяжкие и невыносимо терзающие слух требования, чтобы показать народу, что они отделились не без причины. Они требовали: во-первых, чтобы останки патриарха Арсения взяты были с честью из монастыря св. Андрея и положены в великой церкви святой Софии; во-вторых, чтобы все священнослужители подверглись очистительной эпитимие, например, воздержанию от священнослужения в продолжение дней 40; в-третьих, чтобы и все миряне очистились в продолжение того же времени постом и коленопреклонениями; сверх того высказывали и другие нелепые требования. Царь охотно согласился на все ради мира и единодушия. Но потом те из присоединившихся раскольников, которые не получили принадлежавших им некогда прав, как-то: управления над митрополиями, настоятельства над монастырями, заседания в царских палатах, ежегодного содержания, все они скоро отпали от единомыслия и снова начали жить особняками в расколе. Между тем патриарх по настоянию самих же соединившихся с ним арсенитов взошел на амвон, одетый в святительское облачение, и, став пред останками Арсения, провозгласил как бы от лица Арсения прощение всему народу.

10. В эти времена варвары, после той победы сделавшись гораздо смелее, опустошили и разорили почти все поля, примыкающие к Фракии, так что римлянам, заключившимся в городах, почти целых два года невозможно было ни пахать, ни засевать свои поля. Это наполняло глубокою скорбью и мучительными заботами души римских царей. Они уже решительно перестали полагаться на римское войско, поняв наконец, хотя и поздно, что над ними тяготеет какая-то кара Божеская, не понимая однако ж причин этой кары. Вся забота была у них о том, чтобы добыть откуда бы то ни было наемное войско. Но и при этом проходило немало времени в раздумье о предстоящих огромных издержках и о скудости царской казны, которая теперь больше чем когда-нибудь была истощена по причине разорения областей. Однако ж, так как крайность не давала покоя и на малое время, то царь Андроник посылает просить помощи у своего зятя по дочери, то есть, у короля сербского. Но прежде чем прибыла оттуда помощь, Господь, все творящий и все обращающий к добру, возбудил пламенное мужество в одном из благородных мужей сената, бывшем в родстве с царем, — разумею Филиса Палеолога, который впоследствии получил от царя жезл протостраторский. Находясь постоянно при дворе и пользуясь величайшею благосклонностью царя за свои искренние и горячие чувства к государю и сверх того за безукоризненную жизнь, он казался однако ж несведущим и неопытным в воинских делах, как потому, что и тело имел от природы хилое и часто страдавшее болезнями, так и еще более потому, что проводил время в одних благочестивых размышлениях и почти жил в церкви, обнаруживая в себе глубочайшее благоговение к священным предметам. Увидав, что царь Андроник подавлен тяжелыми заботами, он горячо принял это к сердцу и, пришедши к царю, сказал: «Позволь мне отправиться в римский лагерь и выбрать небольшое войско с сотниками и полковниками, каких я сам захочу, вместе с этим запастись в достаточном количестве продовольствием как для воинов, так и для вьючных животных; во мне явилась твердая и несокрушимая надежда на Бога, она согревает мое сердце и дает мне смелость уверить тебя, что в скорейшем времени я явлюсь к тебе с трофеями побед над варварами». Царь согласился, прибавив, что Бог, творящий правду, как Сам говорит чрез Пророка Давида, благоволит не к мужеским голеням, не к многочисленной силе, но к сокрушенному сердцу и смиренному духу (Пс. 146, 10. 11). Не благоволя к сыну моему, царю Михаилу, конечно, за преступления родителей, Он не подал ему своей помощи, но верно подаст ее этому почтенному по жизни и поведению человеку, так как почтеннее пред Господом безукоризненная и чистая жизнь, чем сила оружия. Обратился я, сказано, и увидел под солнцем, что ни у легких нет движения, ни у сильных борьбы, ни у мудрого хлеба, ни у разумных богатства, ни у понимающих благодати; потому что всем им будет свое время и случай (Еккл. 11, 11). Итак, царь охотно выполнил, все, чего тот просил, — дал ему и денег, и оружия, и лошадей, сколько и каких он хотел. Филис, получив все по своему желанию, прежде всего ласками и разного рода повышениями возбудил в войске воинственный жар; в то же время он дарил деньги, лошадей, оружие и кубки; а однажды даже снял с себя пояс и подарил его одному воину, а другому — свой кинжал; ничем не отличал себя от воинов и обещал им после войны почести и подарки, смотря по трудам каждого. Потом умолял их удерживаться от всякой обиды. Он раздал множество денег и священникам, чтобы они молились пред Богом за войско и за него самого. Сверх того он нашел нужным, прежде чем выступить из столицы, отправить нарочитых тайно осмотреть неприятельский лагерь, чтобы не произвесть движения наобум. Узнав же, что Халил третьего дня послал на грабеж 1000 пеших воинов и 200 конных, все людей отборных, и что они опустошили все поля около Визии и возвращаются назад с огромною добычею, он выступил со всею поспешностью, имея в виду напасть на неприятелей, пока они еще в дороге вместе с добычей и пока не соединились с своими. На третий день по выходе из предместий столицы он приходит к реке, которая у туземцев зовется Ксирогипсом. Здесь было поле ровное и очень удобное для расположения палаток и для сражения. Поэтому, расположившись лагерем здесь, он отдал надлежащие приказания полкам, ротам, передней и задней частям войска с их начальниками. Постоянно ободрял он воинов ласковым словом, провозглашал за них заздравные тосты и делал все, чем можно возбудить в человеке хорошее расположение духа. Прошло два дня, и вот в полночь являются лазутчики с известием, что неприятели идут неподалеку со множеством награбленной добычи, которая состоит из мужчин, женщин, детей и скота. С восходом солнечным появились и неприятели; еще издали они увидели лагерь своих противников, сверкающий блеском оружия, и потому, остановившись на месте, начали готовиться к сражению. Прежде всего они поставили свои повозки вкруг, и внутри его вместе с остальною добычею поместили связанных пленных. Потом, посыпав головы землей и воздев руки к небу, взялись за оружие. Тут они увидели, что и римское войско в порядке идет на них; Филис следовал позади пехоты и конницы, воодушевляя войско к сражению всевозможными увещаниями. Первый бросился на фалангу варвар, предводитель правого крыла, с следовавшею за ним фалангою. Поразив насмерть попавшегося ему под руку врага, он сбросил его с лошади, за ним другого, потом, когда конь под ним пал, вышел из строя. Это на некоторое время смешало римскую фалангу, а неприятели ободрились и, подняв неистовый крик и гам, бросились преследовать римлян. Но Филис предотвратил несчастье: он объезжал ряды и ободрял словами и приказаниями как пеших, так и конных воинов; и в то время, как он с горячими слезами призывал божественную помощь, чтобы она не оставила римскую империю, находящуюся на самом краю погибели, и толпы пленников с рыданиями и воплями, с глубокими вздохами и слезами призывали свыше поборающую Десницу, римская пехота вступила наконец с пехотою варваров в рукопашный бой; воины поражали и терпели поражение, рубили и сами испытывали то же; битва между пехотою шла жестокая и жаркая; и та, и другая сторона боролась со всем упорством. Филис между тем с большею частью конницы обогнул варварское войско и с теми, которые надежнее других были вооружены, разорвал с боку всю фалангу варваров, ворвался в самую ее средину, спутал и смешал ее так, что варвары не могли далее стоять и не знали, что делать, так как были окружены со всех сторон и поражаемы беспощадно. Римляне, перебив там всех, кроме немногих всадников, бросились потом преследовать остальных и гнались за ними до самых ворот Херсонеса, чтобы, загнав варваров туда, как в западню, без труда потом их истребить. После такой победы римляне расположились здесь лагерем, довольные трофеями, почестями и наградами от царя. Царь тотчас отправил пять триир, чтобы они, разъезжая по Геллеспонту, сторожили, как бы Халилу не подана была помощь от варваров, живущих на противоположном берегу. Таково было положение дел, как явилась и давно прошенная помощь от триваллов, — две тысячи отборных всадников. В это время подошел к Геллеспонту и потестат галатских латинян, сам предложивший свою помощь римлянам и имевший в своем распоряжении восемь триир и стенобитные орудия. Таким образом сошлись здесь и римские, и триваллские войска, и бывшие на триирах. Они расположились отдельно, по племенам и народам, вокруг крепостных стен и рвов, за которыми укрывались варвары. Римляне и латиняне, знакомые с искусством вести осаду и разбивать стены, расставили вокруг их разного рода стенобитные орудия, посредством которых метали множество камней и наносили величайший вред как скоту варваров, так и им самим, и не переставая действовали днем и ночью. Гибель варваров была уже пред их глазами. Не имея открытого места, куда бы могли убежать, потому что отовсюду были окружены многочисленными войсками, они для спасения жизни решились сделать такую попытку: тайно ночью напасть на войско и лучше всего на римское, так как римлян они привыкли побеждать и воображали, что запугали их прежними поражениями. Они думали, что, напав на римлян, они напугают и другие войска и чрез то прервут на время осаду. Но тогда в первый раз они заметили, что имели ложное понятие о римлянах: от последних не утаилось даже первое движение варваров; римляне были вооружены, бодрствовали и были настороже, сменяясь для этого целую ночь. Поэтому варвары, бросившись на них, как на крепкую башню, были отражены и возвратились с большим посрамлением. Однако ж они на том не остановились, но, сильно теснимые осадою, решились снова попытать счастья, на этот раз уже на стороне триваллов. Но встретили и от тех то же и пришли в совершенное отчаянье. На следующий день, около полуночи, они бросили оружие и побежали к триирам с полными пазухами и кошельками. Они полагались на одних только латинян и не ожидали от них никакого зла, так как сами прежде не делали им никакого зла. Но в ту безлунную и темную ночь многие из них по ошибке попали на римские трииры, что называется — из огня да в полымя, то есть, в руки римлян, которые, отняв у них деньги, тут же беспощадно их и изрубили. Латиняне же убили не всех убежавших к ним, но только тех, которые принесли с собою большие деньги, чтоб об этих деньгах не узнали и не потребовали их римляне. Остальных же, оставив в живых, заключили в оковы, а потом часть представили царю, а часть разделили между собою и обратили в рабство. Так шли дела.

11. В следующем году низвержен был с патриаршеского престола и Нифонт, потому что дозволял себе святотатство во всевозможных видах и при своем корыстолюбии открывал такие источники доходов, которые унижали патриаршеский престол. По низложении он занял помещение в той части монастыря Перивлепта[194], которая обращена к морю. Между тем по истечении года на патриаршеский престол возводится Иоанн Гликис, бывший тогда логофетом дрома и имевший жену, сыновей и дочерей. Это был человек ученейший, выдававшийся из ряда всех благородным афинским выговором и сохранивший его во всей его первоначальной божественной чистоте. Он далеко превосходил всех рассудительностью, готовностью на все полезное и чистотою жизни. Потому-то получил и патриаршеский престол как заслуженную награду, а жена его тотчас же облеклась в монашескую одежду; из уважения к патриаршескому престолу он и сам хотел принять монашество, но царь его удержал. Незадолго пред тем в его членах развились какие-то злокачественные соки, отчего он в известные времена года жестоко страдал; врачи находили, что ему необходимо употреблять мясо, потому принять монашество ему и не было дозволено. И я имел удовольствие быть знакомым с ним и своим знакомством пользовался так часто, как только мог; я бывал у него в свободное время и ночью и днем и от его разумных речей приобретал много пользы. Тогда у меня любовь к красноречию была во всей силе; от роду мне было тогда 20-й год на исходе. В то время у царя был в большой силе и заправлял всеми делами Феодор Метохит, занимавший тогда место логофета государственной казны[195]. Царь столько был к нему привязан и расположен, что не скрывал от него ничего ни важного, ни неважного, делал все, что тот хотел, и ничего не делал против его желания. Он дал ему в зятья своего племянника, — разумею Иоанна, единственного сына своего Порфирородного брата. При жизни отца, из ненависти к нему, царь не любил сына, но по смерти отца принял сына к себе и полюбил особенно тогда, когда тот вышел из детства. Тогда он немедленно почтил его саном паниперсеваста[196], который теперь, из любви к племяннику, сделал гораздо почетнее, чем был прежде; он позволил ему употреблять одежды, сандалии и попоны для лошади — все желтого цвета, чтобы между сановниками, окружающими царя он отличался от всех. Его-то, к которому питал такое благорасположение, царь дал в зятья логофету Феодору, любя последнего за те прекрасные качества, которыми тот был богат. Ростом, соразмерностью членов и частей тела и приятностью взгляда он привлекал к себе взоры всех, а при своем природном красноречии, трудолюбии, крепкой и верной памяти он достиг до самого верха всякой учености. На каждый вопрос о делах давно минувших или о позднейших он мог отвечать во всякое время и говорил, как по книге, так что его собеседникам почти вовсе не нужны были книги. Это была живая библиотека, в которой легко было наводить необходимые справки, — так далеко он оставил за собою всех когда-либо занимавшихся ученостью. Одно только мог бы кто-нибудь поставит ему в упрек, что он не хотел ни подражать слогу кого-нибудь из древних риторов, ни смягчать важность мысли приятностью и легкостью изложения, ни наконец сдерживать некоторою уздою свою природную плодовитость. Следуя каким-то своеобразным и странным требованиям, он разливается бурным морем слов. От этого он царапает и терзает слух принимающихся за его сочинения, как шипы царапают руку срывающего розу. Всякий, кто хочет, может убедиться в силе слова этого человека из множества книг, написанных им и заключающих в себе много разнообразия и пользы. Но более всего стоит подивиться в этом человеке тому, что при таком смутном и тревожном положении общественных дел, при самых разнообразных заботах, наполнявших его душу, он всегда еще находил досуг читать и писать. Он так распоряжался временем, что с утра до вечера всецело и горячо был предан занятиям по общественным делам во дворце, как будто ученость была для него дело совершенно постороннее; ночью же, возвратившись домой, весь погружался в литературу, как будто был какой схоластик, которому ни до чего другого нет дела. Остальное, очень многое, что нам хотелось бы сказать об этом человеке, оставляем до будущего времени.

12. В это время царице Ирине, проживавшей уже давно в Фессалонике по высказанным выше причинам, вздумалось переехать в городок Драму. Это делывала она и прежде ради приятного препровождения времени, когда надоедало ей жить в Фессалонике. Спустя немного по приезде туда ее схватила жестокая горячка и не замедлила исключить из списка живых. На похороны своей матери прибыла и триваллская королева. Тело государыни перевезено было в Константинополь и положено в обители Пантократора. Из принадлежавших ей больших денег часть царь раздал ее детям, а часть отделил на поправку великой церкви святой Софии, потому что слышал от опытных зодчих, что две ее стороны, одна обращенная к северу, другая к востоку, от давности осели и грозят скоро упасть, если их не поправить. Поэтому царь, как мы сказали, отсчитав зодчим немало тысяч из денег (покойной) государыни, вывел на глубоких основаниях эти видимые теперь нами пирамиды, посредством которых совершенно предотвратил угрожавшую опасность. Здесь стоит указать на побуждение, каким в этом случае руководился царь. Другие цари воздвигали новые Божии храмы, с примесью честолюбивых видов, почти из тщеславия и хвастовства, а где только подобное побуждение берет над другими верх, там оно лишает поступок его значения, точно червь, засев в яблоке, уничтожает его красоту. Но царь Андроник находил, что гораздо лучше — поправлять уже давно существующие храмы, приводить их в надлежащий вид и предотвращать необходимыми мерами опасности, каким они подвергаются от времени, нежели допускать их до паденья, чтобы потом для славы и хвастовства воздвигать с основания другие. Вот в чем он поставлял всю свою славу. Кажется, в этом деле принимает иногда участие и зависть, она внушает допускать паденье зданий, построенных древними, чтобы с исчезновением зданий исчезла и память о созидавших, и чтобы новые постройки при глубоком молчании о других живее напоминали того, кому они обязаны своим появленьем, как новые отпрыски указывают на приятность и силу наступающей весны. Но теперь восседал на престоле ум степенный и прямо смотревший на дело, державший скипетр рассудительности, не любивший лицемерия и взвешивавший все по совести, как перед Богом. Вот почему царь заботился о древних храмах, восстановлял и возобновлял их и тратил на то денег гораздо больше, чем бы их потребовалось, если бы он вздумал воздвигать новые. Мы не станем говорить о городках в Азии и Европе, которые он возобновил и воздвиг с самых их оснований, а упомянем о делах его в одном Константинополе, которые, благодаря этому царю, существуют и до сего дня. Это, во-первых, находящийся у ворот Евгения величайший храм великого Павла, потом другой храм 12 учеников и Апостолов Христовых, дальше — константинопольские стены, которые он возобновил и воздвиг из развалин, и наконец этот громадный и пресловутый храм святой Софии, который он еще более хотел поправить, но его намеренье прервало, точно внезапно набежавший вихрь, раздробление и нестроение царства, о чем мы скажем ниже, а теперь на короткое время займемся другим предметом. Во втором году патриаршества Иоанна Гликиса и в 6825 (1317) году от сотворения мира случилось, что от сильных порывов северного ветра упал медный крест, находившийся в руке статуи, утвержденной на колонне, которая стояла на площади великого храма святой Софии. Царь приказал со всею поспешностью поставить крест на прежнее место. Окружив вплоть всю колонну деревянными подмостками, достигли самого изваяния. Мастера, поднявшись по этим подмосткам, нашли, что все железо, поддерживавшее с той и другой стороны лошадь статуи, глубоко переедено ржавчиною, так что нужно было опасаться, чтобы когда-нибудь не упали подставки, а вместе с ними не погибла и статуя, это диво столицы, которое только и осталось из множества подобных ему и равных, избежав неистовства пожаров и жадности латинян. Итак, вместо прежних подставок под конем статуи утвердили другие, лучшие и более крепкие, на которые статуя и оперлась прочно и твердо. Потом, сняв с головы статуи символ царского величия и еще шар, находившийся в руке, покрыли их более прочною позолотою и придали более блеска. Затем и всю колонну, которая сверху донизу имела поверхность изрытую по отсутствию в своих местах гвоздей, выдранных латинянами вместе с медью, ее покрывавшею, покрыли крепкою штукатуркою и все ее углубления закрыли и сгладили. Я счел непростительным упустить такой необычайно редкий случай подняться к статуе и вместе с другими насладиться таким удивительным зрелищем полнее; поднявшись туда, я высмотрел и вычислил все во всех подробностях. Говорить о высоте колонны, которую желающий всегда может вымерить по ее тени, я считаю лишним[197]. О том же, о чем едва ли кто может сказать, мы, как очевидцы, скажем обстоятельно. Окружность головы статуи равняется шести футам. Так же велико пространство и от плечей ее до самого верха царской короны на голове. Длина каждого пальца на руках пядень[198]; длина ступней — три и две трети пядени, или четыре пядени без одной трети. Длина креста на шаре — четыре пядени, а ширина — три пядени; вместимость сферы — три городских метра, от груди коня до хвоста — три обхвата. Окружность шеи его также около трех обхватов, от края морды до ушей — один обхват, голень ноги в окружности пять пяденей. Плащ на всаднике усеян звездами, испещрен листьями и ветками и очень похож на те одежды, какие привозили некогда из Сир[199].

15. На следующий год[200] царь женил внука своего, царя Андроника, на Ирине, родом из алеманов, которых у нас издавна принято называть западными галатами. После этого царь Михаил с своей супругой, царицей Марией, отправился в Фессалонику, где по истечении ровно года кончил жизнь. Когда он отправлялся, ему было предсказано, что он умрет там. Однако ж несмотря на страх, который навело на него такое предсказанье, он отправился по причине поднявшихся тогда смут между фессалийцами и пеласгами, о чем мы сейчас расскажем. Предсказанье же было такого рода. Во дворце, находящемся в Адрианополе, открыт был над дверями, немного повыше верхнего косяка, круг и в его окружности изображение четырех животных: льва, барса, лисицы и зайца, а над ними стихи, загадочно указывавшие на кончину в городе Фессалонике одного царя из дома Палеологов, после того как он поселится там. Этот круг находился от пола на высоте двух мужчин, так что становится сомнительным и почти невероятным, чтобы это написал человек, который не мог иметь ни времени ставить лестницу, ни необходимого досуга, чтобы подниматься туда для писанья во время пребывания царя и при несчетном множестве входящих и выходящих. И так как никто из людей не писал, то я советую припомнить то, что я говорил об этом прежде очень пространно. Но поведем речь о Фессалии и тамошних делах, чтоб, изложив их, приняться потом за предметы, имеющие более значения и веса. Мы сказали, что власть над фессалийцами и пеласгами перешла к последнему Дуке, Иоанну. Будучи молод и имея крайне расстроенное здоровье, он видел, что от этого идут дела дурно, и боялся за свою власть, чтобы кто-нибудь из окружающих его знатных лиц не отнял ее у него насильно. Поэтому чрез посольство он выпросил себе руку побочной дочери царя Андроника Ирины. Но прожив с нею только три года, умер бездетным. Когда таким образом преемника его власти не оказалось, тамошние владения с селами и городами были разорваны на клочки: одна часть их отошла к царю с его вышеупомянутой дочерью, другая подчинилась некоторым из тамошних знатных лиц, а третья была порабощена каталонцами, сделавшими тогда на нее набег из Беотии. Тогда от божественного и священного Синода часто отправлялись одно за другим послания к фессалийцам, фтиотам и пеласгам с увещаниями к ним и вместе страшными епитимиями тем из них, которые не согласились бы на подданство царю, чтобы вместе с другими составлять одно государство римское, как было в прежние времена. Но все эти послания пропали даром, первые так же, как и последние. Таковы были дела.

Книга восьмая

I. Теперь мы намерены заняться изложением важнейших и позднейших событий, а для связи и порядка в повествовании считаем необходимым припомнить нечто из того, что было уже давно, чтобы речь, будучи неясною, не наскучила и не надоела слушателям. У царя Михаила от его супруги Марии, происходившей из армян, было две дочери — Анна и Феодора. Из них первая вышла замуж за Фому, правителя Эпира и Этолии, а потом ее взял за себя убивший Фому его племянник граф[201]. Феодора же вышла замуж за правителя болгар Святослава. Итак, у царя Михаила были эти две дочери. Но столько же было и сыновей: царь Андроник и деспот Мануил. Царь Андроник — дед так горячо любил этого Андроника и так восхищался им, что всех первородных и непервородных сыновей, дочерей и внуков ставил после него на второй и на третий план и, если бы представился случай, не затруднился бы променять их всех на его одного. А любил его так и за то, что он был надежнейшим преемником его власти, и за его душевные качества, и за красивую наружность, а, может быть, и за одно с ним имя. По всем этим причинам воспитывал его по-царски при себе и постоянно, днем и ночью, любовался им и восхищался. Потом, когда младший Андроник пришел в юношеский возраст, в котором молодость неудержимо ищет удовольствий и ничем не стесняемого раздолья, особенно — если с цветущею юностью соединяется и царский сан, тогда сверстники его получили полную возможность руководить его по своему желанию во всем, что только может взбрести на мысль людям, измеряющим все своею прихотью и совершенно разнузданным. Прежде всего они начали завлекать его к прогулкам, театрам и псовой охоте, а потом и к ночным похождениям, которые не очень идут к лицу царей. Все это требовало больших денег, которые добывать было нелегко, потому что царь-дед отпускал ему дневное содержание весом и мерою, так что при этом содержании не очень можно было кутить и удивлять других своей роскошью. Отсюда — дружба с латинянами, жившими в Галате, особенно с теми, которые владели большим богатством. Отсюда — займы, долги и поиски за деньгами. Отсюда — замыслы и порывы к тайному бегству. Он видел, что дед его Андроник долгое время держит в своих руках власть, а по смерти его самодержавная власть перейдет к его отцу, царю Михаилу, — и начал отчаиваться и совершенно терять надежду сделаться когда-либо самодержавным. К таким порывам подстрекало его не совсем неблагородное, усилившееся от времени нетерпение отведать лакомства, какое обещала ему верховная власть. Не желая быть в детском повиновении у деда-царя и выполнять чужую волю, подобно дитяти, он искал царской самостоятельности и довольства, чтоб иметь достаточно и про себя и дарить других, как дарит царь подданных. Но в то же время он видел, что это невозможно при жизни деда и отца. Потому-то и простирал свои виды на другие страны и владения: то мечтал об Армении, принадлежавшей ему по матери, то о Пелопоннесе, то о Лесбосе, Лемносе и других островах, наполняющих Эгейское море. Эти мечты тайными путями доходили до слуха то отца, то деда и были рассеиваемы то тем, то другим. Однажды (очень многое я прохожу молчанием) он отправился ночью к одной женщине, которая родом была не из знатных, а поведением гетера. У ней был любовник, ею любимый, второй Адонис, — молодой и статный мужчина. Пылая ревностью, царь Андроник расставлял вокруг дома гетеры стрелков и меченосцев. Однажды около полуночи брат его, деспот, отыскивал его и должен был случайно проезжать мимо дома гетеры. Лазутчики царя, заметив, что кто-то спешит, и за темнотою не распознав, кто именно, вообразили, что это приятель гетеры, и пустили в него дождем стрел. Получив смертельную рану, он упал с лошади. Его тотчас окружили и, узнав, кто он, отнесли на руках во дворец еле живого. Известие об этом на другой день повергло деда-царя в глубокую и сильную скорбь, — тем больше, что он смотрел не на настоящее только, а умно догадывался и о будущем. Когда же деспот Мануил умер от полученной раны и молва о том дошла до царя Михаила, проживавшего в Фессалонике, тогда — что и говорить? — она поразила его сердце глубже всякой стрелы, так что, подавленный неотвязчивыми мыслями о несчастном приключении, он подвергся страшной болезни, которая, спустя немного, свела его в могилу[202]. Все это так взволновало и возмутило душу Андроника старшего и произвело такое замешательство в его делах, что мы не можем указать в прошедшем ничего подобного. — В это время произошло немалое волнение и смятение между жителями Генуи. Генуя — один из приморских городов на западе Италии, лежащий между Тирренами и Альпами. Она еще в давние времена заселена была двумя родами, из которых один носил название Гвельфов, другой — Гибеллинов. Долгое время удерживал там за собою первенство чести и власти род Гибеллинов. Потом марка перевернулась: стал сильнее род Гвельфов и все влияние на дела присвоил себе, а другой род решительно выжил из Генуи, чтобы со временем он не вошел в силу и не возвратил себе прежнего значения. Молва об этом, разошедшись всюду, где только ни жили выходцы из Генуи, заставила и их делать то же, что делалось в митрополии. Отсюда повсеместные стычки и войны у генуэзцев одних с другими. Подвергшиеся изгнанию, набрав войска на стороне, всячески вредили изгнавшим. — Между тем, так как и после похорон царицы Ирины ее дочь королева хотела долго оставаться в Византии, пришли от ее супруга, то есть, от короля сербского, послы с угрозами римской земле, если его супруга не отправится к нему как можно скорее. Питая к ней пылкую любовь, он доставлял большую безопасность ближайшим областям и городам римским; но в отсутствии супруги он ревновал и сильно подозревал ее. Царь испугался, чтобы зять не привел своих угроз в дело (а ему удобно было это сделать при множестве военной силы, которою владел), и немедленно отослал дочь. Ей шел тогда 22-й год от роду. Боясь, чтобы муж, который всегда ее подозревал, а теперь еще кипел на нее гневом, — не убил ее, когда явится к нему, она решилась пострижением в монашество избежать сожительства с ним. Но пока жила у отца, этого сделать не хотела, чтобы прямо не навлечь на него подозрения, будто он знал о ее намерении, тогда как он вовсе не знал, и чтобы не возбудить короля к открытому восстанию против отца. Поэтому до самого городка Серр[203] она ехала в обыкновенном платье, а там, промедлив довольно, тайно купила у кого-то монашеское рубище и однажды ночью надела его. На другой день, явившись неожиданно в таком виде, она поразила бывших с ней триваллов и так встревожила, что они, видя себя в крайности и боясь своего государя, хотели было поступить с ней решительно: или разорвать рясу и отвезти ее против воли к мужу, или же умертвить ее, чтобы, оставаясь в живых, не мучила и не терзала его сердца тоской, как бы далеко от него ни жила. Но ее брат по отцу, деспот Константин[204] (был здесь и он), поправил дело, зная, что король примет эту историю неравнодушно. Подбежав, он насильно разорвал это рубище, одел сестру опять в обыкновенное платье и, передав триваллам, велел как можно скорее везти ее домой, несмотря на ее нежелание и слезы. Таков был ход дел.

2. Патриарх Иоанн Гликис видел, что здоровье его ненадежно и что отправление обязанностей, соединенных с его духовною властью, требует большой крепости телесных сил, тогда как его больному телу нужен покой. Он видел, что его душе, страдающей вместе с телом и страданиями тела, необходимо продолжительное успокоение от внешних занятий, — тем больше, что отсюда происходило двоякое зло: ни текущие дела не могли иметь быстрого и безостановочного движения, ни народ не мог им быть доволен и не роптать. Поэтому патриарх, утомившись делами, решился дать себе наконец отдых и искал себе свободы от этих больших и разнообразных хлопот. Царь согласился с его желаньем и указал ему для жительства монастырь Кириотиссы. Сюда он и удалился на 4-м году своего патриаршества, отрекшись навсегда от патриаршеского престола. Принимая и здесь, по возможности, меры против своей болезни, состоявшей в совершенном расслаблении рук и ног, он ждал своей смерти со дня на день. С патриаршеского престола он принес с собою немного денег, потому что не был корыстолюбив, как большая часть других патриархов; нет, его деньги легко было сосчитать, да и те он истратил на поправки в монастыре. Между тем, призвав, он удостоил меня чести изложить на бумаге его последнюю волю, потому что ему очень нравился мой слог. «Все люди, — говорил он, — должны помнить о смерти и зорко смотреть на настоящее, чтобы в нем видеть не более, как тень, — должны помнить, как иногда неожиданно недра земли поглощают того, кто был жив еще вчера и третьего дня, прежде чем он успел распорядиться своим домом и прежде чем предусмотрел удар судьбы, — как опять иногда человек, полный неисчислимых надежд, утром выходит из дому, точно солнце восходит, и на праздник жизни является с торжеством, а в полдень исчезает в тайниках тьмы и забвения, во цвете лет, а часто и во время самой улыбки на лице, когда меньше всего можно ожидать беды. Но гораздо более необходимо помнить о смерти тем, у которых бывает какая-нибудь болезнь; вследствие повреждения и расстройства вещественной природы тело человеческое страдает многими и разнообразными болезнями, которые, происходя от различных причин, смешивают его составные части и уничтожают между ними взаимную связь. Люди последнего рода одною рукою уже ударяют в дверь смерти и, оставив надежду жить позади себя, одним глазом уже заглядывают на дно могилы, поэтому им решительно необходимо подумать о своей душе и, так как она бессмертна, всячески позаботиться о приобретении для ней и благ бессмертных, чтобы не подвергнуть себя двоякой смерти — и по телу, и по душе. И это мне нужнее, чем кому-либо: жестокая и тяжкая болезнь почти совершенно истощила мое тело. Она давно уже напала на меня со всею силою и до сих пор не хочет оставить меня; постоянно таится в моих внутренностях, как будто нашла там свой собственный дом; как пиявка какая, не перестает высасывать соки из моего тела и мало-помалу, обеими, как говорят, руками переводит мое имущество в карманы врачей, как будто в свои кладовые. Лечить ее было пустою заботою и бесплодным трудом; мы, по пословице, только толкли воду[205]. Но кто расскажет, сколько она мешала во время моей жизни моим делам и во дворце и дома? Случилось так, что едва только я кончил свое образование и вышел из юношеского возраста, как поступил во дворец и от августейших государей был удостоен немалых почестей. Не говорю о том, что было в промежутке времени, — наконец я был призван на патриаршеский престол и взошел на него и по собственному желанию, и против желания: против желания потому, что принимал на себя бремя почти не по силам, по желанию, потому что надеялся на выздоровление. Этою надеждою я постоянно льстил себя, припоминая себе все древние и позднейшие чудеса Отца небесного, совершившиеся в одно мгновение; быть может, думал я, одно из них повторится и надо мной, если Господь человеколюбиво воззрит на мое рукоположение и помазание для этого высокого архипастырского служения. Но хотя мы и переменили сенаторское кресло на патриаршеский престол, внутри нас однако ж остались те же страдания болезни и ниоткуда не видно было ни малейшего облегчения. Мы поняли, что это суд Божий, подвигающий нас решительно к смерти, и, может быть, умеренное наказание за то, в чем, греша, мы не знали меры. Надежда на выздоровление исчезла и сменилась, как мы сказали, ожиданием кончины. Да и на что оставалось надеяться, когда я видел, что тело мое лишилось уже почти всех соков, а питомцы врачебной науки, не соответствующие своему имени, пользуют меня нисколько не лучше, как и всех вообще? Итак, стряхнув с себя лишнюю тяжесть дел и сплетни злых языков, я решил остаток жизни провести здесь»[206]. Но желающие знать об этом обстоятельнее будут удовлетворены нами в другом месте, а теперь мы станем говорить, о чем следует, по порядку. В это время на патриаршеский престол был возведен иеромонах манганского[207] монастыря Герасим, человек, покрытый сединою, но простой и почти совершенно потерявший от старости чувство слуха. Он даже и ногтем никогда не касался эллинской учености, зато по своей необразованности и простоте был послушным орудием воли царя. Цари на такие высокие места и выбирают таких людей, чтобы те беспрекословно подчинялись их приказаниям, как рабы, и чтобы не оказывали им никакого противодействия. Но об этом человеке пока довольно; о нем мы скажем впоследствии.

3. Деспот Константин, сын царя Андроника от первой его жены, происходившей из Венгрии[208], сначала был женат на дочери протовестиария Музалона, девице. Она хотя и много времени прожила с ним, но умерла бездетною. Между тем она имела красивую служанку по имени Кафару. От тайной связи с ней у деспота родился сын, которого он и назвал Михаилом Кафаром. Поначалу деспот не хотел даже мельком взглянуть на него, ненавидел его, питал к нему отвращение и приказал воспитывать его где-нибудь подальше от себя. Этому причиной было то, что любовь деспота к его матери Кафаре неожиданно была вытеснена другой любовью, гораздо более сильной и страстной. Получив от царя-отца в свое заведывание дела Македонии и самой Фессалоники (жил он большею частью в городе Фессалонике), он пленился там одною знатною женщиной. Она была дочь протасикрита[209] Неокесарита, супруга Константина Палеолога. Она так отличалась от всех и красотою лица, и увлекательностью разговора, и очаровательной нежностью характера, что не только люди, знавшие ее, неизбежно запутывались в сетях любви к ней, но весьма многие начинали чувствовать к ней пламенную любовь по одному слуху. Природа к этой женщине была необыкновенно щедра: ее наружность она одарила редкой стройностью очертаний, ее ум наделила редкою проницательностью, ее языку сообщила необыкновенную убедительность, увлекательность и изворотливость, ее говору — мелодичность. Она не была лишена и светского образования; при случае она свободно разговаривала обо всем, что сама читала или что слышала от других, так что наши ученые называли ее пифагорянкой Феанó[210] и второй Ипатией[211]. Всеми этими ее качествами деспот Константин, как мы сказали, был совершенно очарован, так что пытался соблазнить ее и войти с ней в тайную связь. Но она, или опасаясь мужа, или отвращаясь самого дела, как беззаконного, держала себя в должных границах. Между тем чем больше он замечал в ней холодности к себе, тем больше пламенел страстною любовью к ней. Здесь оправдывались слова Платона, что душа влюбленного живет в чужом теле. Когда же спустя немного ее муж умер, деспот сделался настойчивее и, как говорится, горы рыл, чтобы сделать ее своей законной супругой. Достигнув цели, он тотчас забыл всех других женщин и всякую другую любовь, даже упомянутого сына, Михаила Кафара, который родился от служанки; весь пыл любви он сосредоточил на Евдокии, вдове Палеолога. Этого Михаила Кафара на 15 году его жизни царь Андроник старший вытребовал к себе и причислил к мальчикам[212], прислуживавшим во дворце: во-первых, чтобы он, оставленный без всякого попечения, не умер с голоду, а, во-вторых, быть может, и для того, чтобы чрез него, как происходящего от царской крови, породниться с каким-нибудь из соседних народов и таким образом употребить его в орудие для заключения союза с кем-либо и для пользы римлян и римского государства. Поселившись во дворце, Михаил Кафар в короткое время приобрел себе такое расположение царя, что даже царские сыновья с завистью стали на него посматривать. Более других гневался и досадовал на это царь Андроник младший: он видел, что прежняя исключительная любовь к нему деда-царя остывает, а любовь к этому выскочке, приемышу, со дня на день усиливается и возрастает. Теперь мы намерены сказать о более важных причинах скорби, гнева и многоразличных забот Андроника, — о причинах, от которых произошли волнения в государстве и поднялись бури и волны бедствий. При таком, как мы сказали, незавидном положении государства, когда между тем умер и царь Михаил, царь Андроник старший всем велел присягнуть: во-первых, в том, что все будут с благоговеньем почитать его как царя и своего государя, а, во-вторых, и в том, что они также будут смотреть и на того, кого он назначит наследником своего престола. Неопределенность этих слов возмутила почти всех, и особенно внука, Андроника младшего, который был уже назначен наследником престола. Тотчас все, — как будто согласились, — подозрительно взглянули на приемыша Михаила. Отсюда родилось большое волнение умов, и один за другим пошли заговоры. Присягнули только некоторые, уступив чувству опасения власти, большая же часть подданных явно отказалась от такой присяги. И царь находил неудобным при таком смутном положении дел прибегать к силе и принуждению. Он видел, что и царь внук его задумывает о побеге по причине неопределенности присяги, какой потребовали от подданных. Поэтому царь на время успокоился и перестал требовать присяг. Он начал подумывать уже о том, как бы удержать от побега своего внука-царя. Он боялся, чтобы тот, отправившись и получив от латинян в помощь себе морское войско, не возмутил римского государства и его самого не лишил власти. Поэтому поставил тайно наблюдать за ним Сиргианна, только что выпущенного из тюрьмы. Этот Сиргианн незадолго пред тем содержался в страшной тюрьме за вины, о которых следует рассказать, начав несколько раньше, чтобы не знающие истории этого человека узнали ее.

4. Его мать принадлежала к царскому роду и была женщина красивая и степенная; отец был знатный человек между команами, которые, как мы сказали, гораздо раньше переселились к царю Иоанну[213] от иперборейских скифов. Сиргианн, при бойких дарованиях, еще прежде чем вышел из отрочества, сделался уже известен своими познаниями в науках. Потом, прилежно изучив военное дело, он выдался из ряда других и здесь — телесною силою, глубоким умом и, что называется, дьявольской сметливостью. Не исполнилось ему еще и 25 лет, как царь послал его военачальником и правителем одной македонской области, с которой находились в ближайшем соседстве иллирийцы. Так как он был весьма щедр, не любил приобретать и отнюдь не хотел иметь более, чем имели его соратники и сподвижники в битвах, то до такой степени расположил к себе всех, что все готовы были скорее умереть за него, чем жить и смотреть без него на солнце. Притом он был необыкновенно находчив в затруднительных обстоятельствах, умел при самом крайнем положении дела найти разнообразные средства поправить его и мог во всех случаях сохранить присутствие духа, так что все только дивились, глядя на него. Одна только слабость была в нем, которая, как какая-нибудь злая болезнь, растлевала все его дела и приводила его к тому, к чему мог бы прийти человек красивый, бодрый и отважный, но лишенный зрения. Во-первых, нарушив мирные условия, он навел хлопот с соседями триваллами, этолянами и акарнянами. Потом, удаленный оттуда, о чем еще расскажем, он стал смущать царей и расстраивать их дела. Таким образом сам накликал на себя беду. Лишенный предоставленной ему прежде власти, он деньгами обошел тех, которые имели вес у царя, и спустя немного опять получил прежнюю власть и удостоился звания пинкерна. На прежнее место он отправился с мыслью отложиться и в скором времени обнаружил ее; было узнано, что он думал обратить область, которою управлял, в свою собственность и тайными проделками сделаться независимым от царей. Поэтому Мономах Мистик хитростью схватил его и в цепях препроводил к царю. Этот Мономах по поручению царя управлял некоторой частью Македонии и по близости областей часто бывал у Сиргианна; причем, выведывал его тайны и под видом дружбы продолжал сменять одну хитрость другою, пока, как мы сказали, не схватил его и не отправил к царю. За эту вину посаженный в тюрьму, Сиргианн пробыл там долгое время. Между тем мать его не переставала с воплями и слезами упрашивать приближенных царя, умолять их и усердно просить за сына, ручаясь за него всем; наконец ей как-то удалось освободить его из тюрьмы, впрочем не прежде, как он представил царю письменную клятву пред святой иконой пречистой Богородицы Одигитрии, что впредь никогда не дозволит себе ничего вопреки повелениям царя. Освободившись от всякого подозрения, он успел заслужить к себе полное доверие своего благодетеля и сделался поверенным его тайн, так что поручена была ему и эта тайна, т. е. присматривать и наблюдать за внуком царя, царем Андроником, чтобы тот не убежал, о чем мы уже и замечали. Между тем Сиргианн, если следует верить слухам, ходившим в народе, как человек властолюбивый, но до сих пор еще не имевший случая осуществить свои планы, вообразил, что сама судьба доставляет ему случай вооружить царей одного против другого и таким образом, совершенно расстроив дела государства, самому захватить в свои руки скипетр, или же, отрезав часть от целой римской империи, в ней утвердить свою власть. Он пришел к царю Андронику младшему и открыл ему тайну деда-царя, говоря: «Мне, будто какой собаке, поручил царь следить за тобой. Он готовит тебе петли и кандалы, а ты, ничего не зная, сидишь себе, занятый детскими затеями. Что тебе пользы отплыть тайно в чужую сторону, где придется, как рабу, ожидать подачки с чужого стола, если даже и не будешь убит чужестранцами и не попадешься в сети и путы деда-царя? Забудь эти детские затеи и доверься мне, я подам тебе добрый и спасительный совет; если ты его примешь, то без труда и в короткое время получишь скипетр самодержавия. Я нахожу, что самое действительное для тебя средство в настоящем случае одно — бежать из Византии и удалиться во Фракию. Люди от природы расположены к новостям, — и бедные фракийцы, обремененные большими налогами, если только, явившись к ним, ты объявишь им облегчение и свободу, все охотно пойдут за тобой куда угодно, легко сбросив с себя долговременное рабство деду-царю и стряхнув его с себя, как какую-нибудь Танталову ношу. Если тебе нравится мой совет, то я готов быть для тебя помощником и руководителем в этом деле, — согласен весь труд взять на себя и надеюсь покончить все в скорейшем времени. Только и ты должен обещать мне с верными ручательствами, что получу от тебя награду по своим трудам и заслугам. Какую же награду? Большие почести и поместья, которые могли бы доставлять мне ежегодно большой доход. Кроме того, ты должен дать мне слово, что никто не будет у тебя иметь веса больше меня и что ты без моего ведома не будешь делать никакого государственного распоряжения. Видишь, как я готов разделить с тобою случайности и с какою охотою подвергаю себя вместе с тобою опасности из любви к тебе, забыв все те клятвы, какие давал царю. Если бы даже жестокая судьба решила мне поплатиться головою, я приготовился спокойно принять и это решение. Имея это в виду, не скупись же и ты своими обещаниями на мои требования, если хочешь быть цел. А так как время не позволяет долго медлить, и медленность грозит крайнею опасностью; то сообщим-ка о нашем намерении и другим лицам, которые, будучи недовольны царем, не выдадут ни нас, ни наших тайн и могут нам очень пригодиться». На этих условиях царь письменною клятвою обязался выполнить все его требования. Поверенными их тайн должны были сделаться Иоанн Кантакузин и Феодор Синадин, из которых первый в то время имел сан великого папия[214], второй — сан доместика при царском столе, а третий, Алексей Апокавк, был также доместик западных областей и правитель в ведомстве соляного производства. Последний был не из очень знатных, но человек умный, изобретательный и чрезвычайно хитрый. А двое первых доводились в родстве царю. Кроме того Кантакузин с детства рос вместе с царем Андроником и при прямоте, искренности и мягкости своего характера сделался его задушевным приятелем. Синадин между тем был в подобных отношениях к отцу Андроника, царю Михаилу, пока тот был жив. Они сделались таким образом участниками в тайне, точно хлебнули вина из одного кубка, и стали для Андроника тем, что факел для разведения огня и что лошадь для езды по открытому полю. Они составили одно нерасторжимое братство, и как с одной стороны даны были страшнейшие клятвы, так с другой получены обещания больших вознаграждений за усердие и труды. После того принялись за дело с полным рвением и усердием. Прежде всего Сиргианн и Кантакузин подбились к приближенным царя и купили себе управление городами и областями во Фракии: первый — над большею частью областей, лежащих внутри материка, и над всем взморьем до вершин Родопы, а Кантакузин — над небольшою частью лишь внутри материка, лежащею около Орестиады. Потом стали они стягивать войска, заготовлять вооружение и набирать новых воинов: частью из пришельцев, частью из таких людей, которые, при недостатке пропитания, и не находились на службе, и жили без всякого дела. Кроме того, охранение городов предоставили людям самым верным и преданным их видам. Всех же тех, в которых думали встретить сопротивление своим намерениям, под разными предлогами выпроводили из городов. Это они делали, разглашая предварительно о нашествии то приистрийских скифов, то морских сил азиатских турков, чтобы, прикрываясь завесою таких слухов, оставаться свободными от подозрения и удостоиться похвал от царя за свою распорядительность и свое усердие. Сиргианн между тем продолжал маскироваться и не переставал тайно извещать молодого царя о том, что делалось и что следовало делать.

5. Между тем царь, видя, что внук на его внушения отвечает неповиновением и пренебрежением и не оставляет своей обыкновенной вольности, решился сперва изобличить его пред патриархом и сенатом, а потом в оковах отправить в темницу. Впрочем, тогдашний логофет государственной казны Феодор Метохит удержал его от этого намерения, представив ему, что тогда шли праздничные дни и было время не такое, чтобы приниматься за подобное дело. Тогда была сырная неделя, в продолжении которой люди предаются роскошным пиршествам и попойкам и становятся от вина способнее к мятежным порывам. Нужно опасаться, говорил он, чтобы не случилось того, что совершенно противно твоему намеренью; судьба часто ветреничает и нередко встречает тем, чего, по-видимому, нельзя было ожидать. Между тем логофет государственной казны около этого времени кончил возобновление монастыря Хоры[215] и, сколько нужно было, отделал его внутри. Поэтому он любил иногда отстоять там всенощное бдение вместе с монахами. Но вот наступила суббота первой недели четыредесятницы, и на следующий день имело быть поминовение всех православных царей и патриархов, и он, по обыкновению, пришел на всенощное бдение, начавшееся с вечера. Около полуночи, когда мы стояли с ним вместе и слушали славословие, пришел кто-то от царя с новостью и требованием от логофета мнения о ней. Когда окружающие царя алебардщики[216], часовые и меченосцы хотели идти спать, тогда раздалось такое ржание около дворца, что все в нем встревожились. Это случилось в глухую полночь и тогда, как не было ни одной лошади ни царской, ни сенаторской ни внутри дворца, ни у ворот. Такая странность смутила души тех, которые слышали ржанье, и все друг друга спрашивали: что бы это значило? Не успело еще пройти первое смущенье, как снова раздалось ржанье, сильнее прежнего, так что дошло и до ушей царя, который послал узнать, откуда оно в такую позднюю пору. Посланный узнал, что ржанье раздается не от другой какой-либо лошади, а от той именно, которая написана на одной из дворцовых стен против молитвенного дома (πρὸ τοΰ ὲ υκτηρί) во имя Богородицы Никопеи[217] (Победительницы). Я разумею ту лошадь, на которой знаменитый в древности живописец Павел[218] превосходно написал едущим мученика Христова Георгия. На это логофет в веселом тоне, как обыкновенно отвечал на вопросы царя, сказал: «Поздравляю тебя, царь, с будущими трофеями. Я думаю, что ржание означает не другое что, как твой царственный поход против агарян, опустошающих нашу Азию». Выслушав это, царь тотчас послал к нему другого мальчика сказать: «Ты или по привычке дал мне веселый ответ, или почему-нибудь другому, только видно, что не понимаешь дела. А я тебе дам настоящее объяснение. Эта лошадь, как передали нам наши отцы, ржала так же точно и прежде, когда мой отец царь задумывал отнять у Балдуина, правителя латинян, этот пышный город. В самом деле, и он однажды встревожен был этим странным звуком. Он нашел в нем себе дурное предзнаменование, а потом спустя немного и самым делом убедился, что предзнаменование было на его голову, когда увидал, что этот пышный город опустошают римляне». Не зная, что на это отвечать, логофет сказал посланному: «Сегодня ступай, а завтра я дам ответ царю». Кроме этого, и колонна, стоявшая в восточном акрополе, на которой, говорят, когда-то находилась статуя Византа, основателя Византии, много дней тому назад начала колебаться и много дней колебалась явно, на что все стекались смотреть. На другой день великий логофет пришел к царю, но о чем они рассуждали наедине друг с другом, никто не мог узнать; только по некоторым признакам мы могли после заключить, что они сперва просмотрели какие-то гадательные книги, в которых неизвестные авторы темно и загадочно говорят о будущем, а потом сделали астрономические выкладки, посредством которых люди узнают течение звезд и догадываются о своем будущем, — и из них вывели такое заключение, что надобно ожидать нашествия неприятеля, смут в государстве и опасности для царской власти. Они и не воображали, что всему этому будет причиной царь Андроник младший: Бог скрыл это от них по неисповедимым судьбам. Они сильно встревожились и смутились. Возвратившись из дворца домой с головой озабоченной, логофет долго сидел молча, не говоря никому ни слова; от одной мысли он постоянно перебегал к другой и, будучи весь погружен в размышление о будущем, походил на глухого, совершенно бесчувственного ко всему окружающему, тогда как его супруга, дочь паниперсеваста и сыновья сидели по обыкновению около него и ожидали какой-нибудь веселой и приятной речи. Наконец его супруга потеряла терпение. И так как сама не отличалась находчивостью на словах, то дала знак дочери паниперсеваста, чтобы та заговорила о чем-нибудь кстати и к случаю. Последняя была еще очень молода, но отличалась большим умом и наделена была от природы таким даром слова, который годился бы скорее Платону, Пифагору или другому какому мудрецу, чем ей. Подняв глаза на отца, она заговорила так: «Батюшка, быть может, тебе покажется дерзким и безрассудным, что такая юная дочь свободно начинает говорит с отцом и такая несведущая обращает свою речь к мудрецу Олимпийцу. Но и мать мне поручает, и самое время и обстоятельства требуют, чтобы я сказала, что могу. Отчего ты, мудрее кого нет на свете, так долго молчишь? Ты находишься в глубоком раздумье и чем-то сильно озабочен, а чем, не хочешь сообщить нам, тогда как мы разделили бы твою печаль, облегчили бы твои страдания. Твой смущенный вид и твое молчание ясно показывают, что в твоей душе находится глубокая печаль, которая, овладев твоим сердцем, как бы каким-нибудь акрополем или как бы каким корнем и основою жизненных сил души, и, укрепившись там, помрачает светлость ума, путает мысли и подавляет эту правительственную часть души. Как масло, воск, хворост и сено служат пищею для огня, так молчанье, когда в душе скопились уголья печали, служит пищею и горючим веществом для печали; кроме того, оно не позволяет дыму, отсюда подымающемуся в душе, выйти наружу чрез уста. Очнись же, Бог с тобой! — и приободрись, чтобы твоя печаль, усилившись от времени, не принесла вреда, какого и не ожидаешь. Тебе совсем не к лицу — свою философскою твердость духа унижать малодушием и вместо мужества обнаруживать в себе слабость. Вред, какой приносит печаль, только усиливается, когда упорно молчат. Она мало-помалу проникает в самую глубь души, подобно загноившейся ране, и не перестает пожирать все, что ни встречается, пока не дойдет до самых, можно сказать, мозгов души и пока не заразит самых жизненных ее членов. Если есть у тебя какая-нибудь тайна; то пусть она и остается тайной для других, но уже никак не для нас, твоих родных». Такими и тому подобными словами, такою искусною речью эта достойная дочь подействовала на слух отца, заставила его прийти в себя и вывела из глубины забытья, подобно тому, как рыбаки острогами вытаскивают из моря рыб, а фокусники из чаши — змей. Несколько успокоившись, он дал свободу своему языку и начал говорить то же, что некогда говорил и Иов, и почти теми же словами: «О, если бы, — сказал он, — погибли те дни, когда я стал мужем и отцом. Если бы их не было, я легко распорядился бы собой. А теперь заботы толпою осаждают меня, и я не знаю, как избежать бедствий, которые грозят неизвестно откуда и которых следует ждать с минуты на минуту. Угрожает нам страшное нападение врагов, не знаю с которой стороны, — с моря или с суши, которые восстанут против нас и произведут сильное замешательство во всех наших делах — то же, что делает бушующий ветер, когда в открытом море, напав на большое грузовое судно, лишенное якорей, рвет его паруса и заливает волной». Сказав это, он опять замолчал, как бы подавленный теми мыслями, забыв о себе самом и о своей способности говорить. Потом встал и в совершенном упадке духа пошел в спальню, где и уснул; впрочем, долго не мог заснуть. Пришедши к нему, что было не редкость, на другой день, я узнал все; а я очень часто ходил к нему на беседу. Он много сделал для меня, поместил в возобновленном им монастыре Хоры, всегда выражал ко мне большую любовь и доброе расположение и ставил меня почти наравне с своими детьми, так что, один зная тогда науку астрономии в совершенстве, не отказался уделить от этого богатства и мне; даже часто при царе и ученых хвалился мною, говоря, что меня сделал наследником своей учености. Это он еще яснее показал в своих письмах ко мне и в стихах, написанных им впоследствии во время ссылки[219]. Обстоятельнее об этом скажем ниже. Будучи так одолжен этим человеком, и я старался по возможности отблагодарить его. Я, впрочем, часто ходил к нему не ради разумной только его беседы, но и для того, чтобы оказать ему какую-нибудь приятную услугу. Я учил его сына и дочь, о которой мы сказали, причем, объяснял им загадочные и трудные места, встречающиеся в книгах как светского, так и духовного содержания, и ночь этих мест обращал в день. Его дочь была и даровита, и любознательна; первым качеством она обязана была природе, а последним своей доброй воле. Услышав о тех обстоятельствах, я оцепенел от испуга, однако ж рассудил, что не следует молчать. Пришел к нему запросто и начал говорить: «Неудивительно было бы в трудных обстоятельствах падать духом кому-нибудь другому, кто не привык в жизни утверждаться на философских основаниях. Но я не могу похвалить тебя, — дивный ты человек, за то, что ты дозволяешь себе то же, что и другие, — тебя, которому следовало бы при таких обстоятельствах быть непоколебимой башней и образцом для других по твердости духа. Если философу следует быть мужественным даже и тогда, когда несчастье на виду и уже над головою; то что сказать, когда его еще нет и когда оно только предполагается в темном будущем! Многое зависит от воли Божьей[220]; чего ожидают, то не исполняется, и чего никто не ждал, то Бог совершает. Предсказания будущего в сновидениях и других бесчисленных видах, как мы знаем, заключают в себе много темноты и под своей обоюдностью, точно под покровом, скрывают свое значение, чем многих уже сбили с истинного пути и ввели в заблуждение. Одни сверх ожидания достигали счастливого окончания дел, другие — напротив. Ты знаешь, между прочим, что когда Александр Македонский выступал против Тира, ворон, пролетая случайно, уронил кость и попал ею Александру в голову. Птицегадатели и предвещатели приняли это за дурное предзнаменование и советовали Александру оставить поход. Но он пошел, принял на себя труд осады и взял город. Греки некогда, при нашествии персов, думали, что их корабли пойдут ко дну при Саламине, где им грозила конечная гибель, но, сверх всякого чаянья, они одолели противников и рассказами о своих трофеях наполнили целые книги. Крез Лидиец рассчитывал, перешедши реку Галис, разрушить великое царство Кира, но потерял и свое. Карфагенянин Аннибал некогда выжег всю Италию, не удалось только разрушить самый Рим пред глазами римлян; между тем, сверх всякого ожидания, они сделались владыками вселенной. Август, второй после Кесаря властитель Рима, совершенно отчаивался, когда Антоний и Клеопатра с большим войском, морским и сухопутным, шли на него; но, сверх чаянья, и победил врагов, и получил их владенья, т. е. Ливию и Азию. Да и к чему исследовать судьбы божественного Промысла? Управляя нашими делами, Он обыкновенно приводит их к известному концу без нашего ведома: то согласно с нашими надеждами, то вопреки им, то так, то иначе. Это походит на то, как если бы кто, вышедши из Пирея, думал переплыть Эгейское море, между тем силою северных ветров, сверх ожидания, был бы отнесен к Криту и Сардинии. Такого непостоянства полны и суша и море. Может быть, и ты, ожидая нерадостных событий, дождешься отрадных и с печального посева соберешь веселый урожай. Необходимо уравновешивать ожидания, не давая перевеса одним пред другими, неприятным пред приятными. Наконец, следует взять в расчет и то, что, как думает мудрый Эврипид[221], «одна и та же речь производит не одно и то же действие, произносит ли ее человек неизвестный или знаменитый». Все другие, что бы ни говорили, встревожат одного, много — двух. А ты, поверенный тайн царя и первый из астрономов, легко можешь повергнуть всех в глубокое отчаянье. Поэтому если не для себя, то для всех других будь веселей и в душе, и на словах. Возьми пример с тех мужественных кормчих, которые, несмотря на видимую и явную опасность, отнюдь не показывают унылого лица. Зная, что все пловцы возлагают на них надежду спасения, они успокаивают последних веселыми словами, утешают и ободряют, в то время как море бушует, волны поднимаются горами, дождь льет как из ведра и каждая минута грозит гибелью». Этими словами я пристыдил этого человека, так что, оставив, сколько мог, свою печаль, он по-прежнему стал являться в общество с лицом приятным, веселым и приветливым.

6. На шестой неделе св. четыредесятницы царь, призвав патриарха Герасима и архиереев, какие случились тогда, хотел при всех обличить внука и сделать ему внушение, чтобы он оставил думать о побеге. Он, думал царь, смирится и почувствует стыд в присутствии стольких свидетелей; в противном же случае будет наказан, и наказание будет явно справедливое. Внук Андроник пошел к деду, имея при себе несколько человек, скрывавших оружие под одеждой и имевших кинжалы, да и сам не был вовсе безоружен. Они согласились между собою, что если царь-дед обратится к нему с отеческими и кроткими внушениями, то они отнюдь не дозволят себе какой-либо грубости или дерзости, но останутся совершенно спокойны. Если же тот придет в гнев и станет грозить наказанием, то тотчас бросятся на него, убьют его на царском троне и сделают самодержцем одного Андроника младшего. Итак, внук, вошедши, сел подле деда-царя на обыкновенном своем троне, а своих сообщников оставил у дворца. Увещания и внушения показались ему отеческими, проникнутыми искренним желанием ему добра. И никакого беспорядка не произошло; собрание было распущено и разошлось с миром, а цари дали друг другу клятвы: дед поклялся, что не сделает наследником своего самодержавия никого, кроме своего внука, царя Андроника; а внук, — что никогда ничего не будет ни замышлять, ни дозволять себе ни против власти деда-царя, ни против его жизни. Когда Андроник младший вышел, то его сообщники, с которыми он был связан клятвою, обступив его, начали с криком выговаривать ему и обвинять его в нарушении данных им страшнейших клятв и в том, что он явно их выдал. «Может ли, — говорили они, — несправедливость быть больше? Ты чрез нас сделался страшен, непобедим и легко устроил все по своему желанию, а нас оставил под ножом и на краю погибели». Тронутый и пристыженный этими и подобными упреками и словами, царь позвал к себе великого логофета и, когда тот пришел, просил его, чтобы он уговорил деда-царя дать клятвенное обещание безопасности упомянутым сообщникам внука. Но логофет не дал и договорить ему и сказал: «И ты не дивишься, не воссылаешь Богу благодарений, не ценишь, что, сверх всякого чаянья, ускользнул из самых челюстей ада и спасся? Или не знаешь, что ты обязан мне и моим детям благодарностью по гроб, потому что решение, составленное против тебя, пред самым его выполнением, разрушил я, и только по моей милости ты теперь видишь это солнце? А ты, упуская это из виду, становишься ходатаем за этих потерянных людей. Бог с тобой! Не сообщайся с ними. Станут ли они соблюдать данные тебе клятвы, когда, не видя никакой опасности себе, не затруднились изменить твоему деду-царю и не побоялись ни молний небесных, ни срама людского»? Выслушав такие неожиданные речи, царь долго молчал, потом сказал: «Ступай»! — и снова принялся за прежние свои намеренья и затеи. Настала великая и святая седмица, в течение которой мы празднуем спасительные страдания Христовы; царь опять увидел, что внук ведет себя несогласно с его внушениями, не показывает постоянства в своих действиях и ровности в своем характере и остается все таким же легкомысленным, как и был. Это его огорчило и повергло в глубокую скорбь, так что раза два-три, не будучи в силах скрывать переполнившей его душу скорби и впадая как бы в забытье, говорил присутствующим: «В наше время нет больше уважения ни к царской власти, ни к святой Церкви». Тот между тем с своими сообщниками горячо принялся за выполнение своей мысли — бежать; разъезжал туда и сюда и готовил все, что было нужно. Старик, не зная его затей, скучал и в недоумении впадал в раздумье. Впрочем, по некоторым признакам и по некоторым подозрительным действиям внука он догадывался и сам о том, что делалось. Поэтому решился схватить его, и о своем намерении сообщил по секрету патриарху Герасиму. Патриарх бросился к царю, Андронику младшему, и выдал тайну. Последний теперь уже окончательно решил бежать. Настал день Светлого Христова Воскресения, а у него было решено вечером этого дня привести свое намерение к концу. По обыкновению он потребовал и получил ключи от ворот, ведущих в Гиролимну; так он всегда делывал, собираясь охотиться в утреннее время. Таким образом в самую полночь, когда все улеглись спать, он уходит со всеми своими сообщниками. Сев на лошадей, они на другой день приезжают к войскам Сиргианна и Кантакузина; последние находились при Адрианополе в готовности сделать торжественную встречу беглецу. Это было 20-го апреля 6829 (1321) года. — Но стоит заметить, что в делах человеческих ничего не бывает без божественного Промысла, а все совершается по Его неисповедимым судьбам; хотя мы и остаемся в неведении и придумываем событиям объяснения недостойные Промысла и не соответствующие действительности. Желая наказать кого-нибудь в искупление старых или новых грехов, Господь, подобно сведущему врачу, употребляет против трудно излечимых ран и сечение и прижигание. Плодоносная земля не получает благорастворенного воздуха; против людей восстают морские воды; начинают дуть буйные и противные их желаниям ветры; расходятся по дорогам моровые язвы. Подвергаются бедствиям люди, украсившие себя добродетелями и образованием и достигшие в своей жизни, выражусь так, дорийской гармонии[222]; все, что ни сделают они, оканчивается несчастным образом и совершенно вопреки их желаниям; сам Бог свыше дает такое определение. Между тем люди, прежде бедствовавшие, темные, полупомешанные, питомцы Фурий, начинают благоденствовать; глупцы берут верх над мудрецами; негодяи и рабы получают власть над людьми честными и благородными. Тогда легко заметить, что и демагоги, и правители городов, и отцы семейств, и торговые старосты, и судьи, и даже руководители в жизни монашеской, — все как бы по заказу служат бесстыдству и бесчинию и не могут или не хотят сделать ничего порядочного. Справедливость наших слов подтвердит то, что мы сейчас же намерены рассказать. Нападения турков становились чаще и чаще, вследствие чего положение римского государства становилось все хуже и хуже. Все орудия обороны, и свои, и получаемые царем со стороны, по воле Божьей, оказывались совершенно ничтожны. Тогда царь пошел другим путем, — правду сказать, — скользким, но, по тогдашнему трудному и тяжелому времени, не очень не соответствовавшим цели. Он нашел нужным увеличить ежегодные поборы с своих подданных, чтобы одну часть ежегодно употреблять на разные нужды, а другую тратить на врагов-соседей и на нее покупать мир с ними. В этом случае, впрочем, он поступил точно так, как если бы кто, желая подружиться с волками, перерезал себе во многих местах жилы и дозволил волкам пить его кровь и насыщаться. Друг перед другом стали являться охотники поступить в сборщики податей, причем каждый обещал доставлять доходов больше другого. Отсюда, конечно, величие государства римского с каждым днем стало упадать; зато в короткое время ежегодные доходы так возросли, что сборщики их отправляли деньги миллионами в царскую казну. На эти деньги старик-царь имел намерение постоянно содержать двадцать триир против морских и приморских врагов, постоянного сухопутного войска в Вифинии тысячу всадников, да еще во Фракии и Македонии две тысячи. Остальную сумму намерен был издерживать на прием тех или других послов, на ежегодные дани соседним народам и на другие бесчисленные нужды государства. Но это неугодно было Богу по причинам, Ему одному известным, — и внезапно все в государстве расстроилось от смут, точно марка перевернулась. Нельзя однако же не удивляться несказанной попечительности назирающего за всем Бога. За долговременную греховную жизнь нам следовало бы поплатиться бесчисленными и притом одновременными бедствиями. Но он послал их нам с снисхождением и человеколюбием. Он предал нас в руки не иноземных и иноплеменных врагов — варваров, но в руки единоплеменников, людей, связанных одними и теми же выгодами, знакомых друг другу и более милосердных, чем те, чрез которых нам следовало бы принять наказание. Из числа последних, со всех сторон стремившихся погубить нас, он многих поразил смертью, — чтобы они, напав на нас, изнуренных междоусобной войной и совершенно подобных надломленной трости, не повергли нас всех до одного в бездну погибели. В это время умер король Сербии[223]. Умер и правитель болгар, Святослав. Деспот Этолии и Акарнании был убит своим племянником по сестре, графом Кефалонии[224]. Умер также и последний наследник фессалийского престола из дома Ангелов. Но возвращаюсь назад. — Еще до солнечного восхода старик-царь узнал о побеге своего внука и в тот же день созвал находившихся в Византии архиереев (патриарх умер накануне побега). Он приказал им подвергнуть внука письменной анафеме, как изменника, равно и тех, которые ушли вместе с ним, как и тех, которые вздумали бы бежать или принять его сторону. Это очень легко было исполнено собором архиереев. Святое Евангелие носили всюду — по царским палатам, по дорогам, по площадям, и пред ним приводили народ к присяге в том, что он не будет содействовать младшему Андронику ни в мысли, ни в словах, ни на деле и еще крепче будет держаться старика-царя. Вот что делалось в это время в стенах царствующего города. Между тем сторонники молодого царя Андроника, провозгласив свободу от налогов фракийским селам и городам, немедленно приобрели себе там людей, готовых на все, что угодно. Все фракиане до самого Христополя тотчас вооружились за молодого царя с полною готовностью устремиться против старика. Первым делом — они стали смело бить объезжавших Фракию сборщиков податей, отнимать у них царские деньги и, нисколько не стесняясь, делить между собой. Не прошло и недели, как из Орестиады поднялось многое множество конницы и пехоты, стрелков и пращников, и отправилось к столице в уверенности тотчас же взять ее (так как она была возмущена и взволнована разногласием народа) и в надежде на поживу, какую доставляют бессовестным людям такие смуты. Всем движением заправлял Сиргианн. После четырехдневного пути они достигли Селимврии[225], и расположились лагерем в виду этого города. Они намеревались уже идти далее. Тогда старик-царь, понимая, что городская чернь не останется в покое, а взбунтуется, если увидит перед городскими воротами войско, предупреждает появление войска посольством к нему. В главе посольства находился епископ филадельфийский Феолипт, муж не только украшенный всевозможными добродетелями и внушавший каждому, кто встречался с ним, полное уважение к себе, но и отличавшийся редкою рассудительностью. Была послана и мать Сиргианна. Надеялись, что она скорее всех тронет сына и убедит его не подходить к стенам столицы, что грозило византийцам междоусобием и вместе гибелью всему их богатству, домам, мужчинам, женщинам, правителям, управляемым и что должно было пасть на совесть виновного таким тяжким укором, от которого он не освободился бы целую жизнь. Убеждения матери, думали, вынудят у него согласие отступить дальше и, уже отступив, вести переговоры. И действительно, пристыженный присутствием филадельфийского епископа, в то же время тронутый мольбами матери, он возвращается к царю, находившемуся тогда около Орестиады, сюда отправляются и послы от старика-царя, отсюда же получаются и необходимые ответы на те или другие вопросы. Наконец оба царя сошлись на том, чтобы молодой самодержавно управлял Фракией, начиная от Христополя до взморья около Регия и до предместий Константинополя, и вместе получил те земли в Македонии, которыми он решил пожаловать своих приверженцев. Земли эти были велики и каждому должны были приносить годового дохода многие тысячи. За стариком остались Константинополь и македонские села и города, находившиеся по сю сторону Христополя. За ним также осталось преимущество — принимать послов от окрестных народов и давать им необходимые ответы. Это — потому, что такие хлопоты были не по душе молодому царю. Он расположен был больше к жизни праздной, к охоте и тому подобным занятиям, поэтому те дела казались ему несносным бременем и ни к чему не ведущим изнурением. Условия охотно были приняты молодым царем, но не очень охотно стариком. Даже, сказать правду, он был совершенно против них и хотел выдержать себя против такого неожиданного поворота дел, но, не имея к тому средств, уступил и исполнил волю своего внука, как бы волю, изреченную с дельфийского треножника.

7. В это время и я, оставив риторические и философские книги, нашел полезным бывать у старика-царя и добиться короткости в беседе с ним, так как его беседа была умна, благородна и вполне достойна слуха людей образованных; ученые хотя и добивались ее, но не легко и не всякому это удавалось. Беседою великого логофета (он почтен был от царя уже и этим достоинством), беседою его, говорю, я был удовлетворен вполне после того, как выслушал от него науку астрономии. Сначала, впрочем, он не без сдержанности говорил со мною, и не хотел передать мне полного учения астрономии; потому ли, что еще не знал моих способностей, или (в чем был совершенно справедлив) потому, что держался мнения несравненного Синезия и пифагорейца Лизида. Они запрещают сокровища философии сообщать людям, нисколько не очистившим свою душу. Несправедливо было бы тотчас же всякого наделять тем, что достается после больших трудов. Притом от публичного преподавания философии, говорят они, божественные предметы подверглись бы большому презрению от людей. Потому-то я пришел к нему, когда у него никого не было, указал ему на безукоризненность своей жизни и просил — не считать меня наравне с большинством. Далеко, говорят, от Фригии до Персии. Затем, чтобы сильнее подействовать, я произнес лестную для него речь и сказал ему вот что: «Если бы природа разделяла поровну все наслаждения жизни, то приобретение их не было бы заманчиво и дорого, и тогда легко могло бы случиться, что не стало бы и побуждений ко взаимной любви. Но на деле приятное перемешивается с неприятным, и, как говорят греки, третья бочка у Юпитера бывает не без примеси горечи; бедняк горюет, но в то же время утешается надеждою на лучшие дни, и бедность возбуждает в нем отвращение к любостяжательности; один требует, другой дает, и наоборот; так постоянно идет между людьми взаимный обмен. Это служит основанием любви и самою крепкою связью между людьми. Всякий, надеюсь, согласится, что на этом основании земля тесно связана с морем и море с землею; Танаис поэтому же самому в своем далеком течении достигает Эллады, Истр доходит до Египта, и Нил смешивает свои воды с водами Меотиды. А кто скупится передавать свое добро другим, тот забывает, что при повсеместном распространении такого правила зло разлилось бы повсюду и все погрузилось бы в тьму и бездну мрака, — забывает, что держаться такого правила значит быть явным обидчиком тех, ради которых Создатель природы даровал ему известное благо. Всякому хорошо известно, что Промысл никому никакого блага не дает с тем, чтобы, получивши, пользовался им один; так и солнцу дает свет не для того, чтобы оно светило только себе самому. Если бы предметы существовали вечно и всегда оставались в одном положении, то, может быть, другой почему-нибудь и мог бы уклониться от обязанности делиться своими сокровищами с другими. Но теперь это совершенно невозможно. При таком положении дела некоторые, если не по другим побуждениям, то из желания заслужить бессмертие и приобресть себе неувядающую славу, сами вызываются на то, чтобы делиться с другими, понимая, что здесь заключается источник славы. И Пифагор, побывав у египетских мудрецов и быв посвящен в их таинства, захотел от эллинов похвал, для чего торжественно прибыл к ним из-за моря и, сделав известными всей Элладе свои душевные богатства, увековечил свое имя в потомстве. А вот и еще один — стремится из Азии к дельфийскому лавру и к олимпийской маслине, зная, что в увядающих ветвях этих дерев находится неувядающая слава, и что эта слава гораздо долее удерживается в памяти людей, чем все луга, источники и все красоты тамошней растительности. Итак, им и многим другим людям удалось различными способами оставить по себе память в потомстве; но о нашем веке, — не распространяясь много, — замечу только, что он чрезвычайно беден мудрыми людьми и, без преувеличения сказать, представляет собою бесплодную и ничем не покрытую степь. Такой век, говорят, настал некогда в Фивах вместе с Александром, но и в нашем теперешнем положении находится много такого, что годилось бы для трагедии. Только ты один из всех представляешь собой прекрасный образец человека. Ты то же, что луна между звездами и что огонь, разведенный во время мороза и стужи. Ни храмы наши, ни стены, ни рощи, ни портики не могут доставить нам столько украшения, сколько ты и краса твоего душевного богатства. По сознанию всех, ты доставляешь великую пользу государству, — ты помогаешь великому царю, как наблюдающие за Полярною звездой и Большой Медведицей помогают кормчим. Но что говорить? Был у эллинов и Фидий, прославившийся пчелой и кузнечиком, хотя и не так, как олимпийским Зевсом. Но и его слава вместе с его жизнью пропала скорее, чем пропадает полевая трава. Но если ты откроешь нам сокровища мудрости, таящиеся в твоей душе, то имя твое уже не будет предано забвению, подобно именам тех людей, которые, по выражению Платона, хромали в жизни. Нет, тогда ты вслух всей вселенной провозгласишь о своем величии и не только будешь иметь удовольствие слышать о себе восторженные отзывы долгое время, но и приобретешь славу, которая не ограничивается этою жизнью и никогда не стареет. Передай же, мудрейший во всей подсолнечной, своему отечеству то, чем ты украшен, как некогда поступили Ликурги и Солоны. Сделай честь этому славному городу, как некогда Сократы и Платоны — Афинам. Открой зеницы нашего ума. Покажи со всею ясностью, кто устроил вселенную и откуда в ней эта стройность. Научи, кому мы обязаны такими благами, — неотразимому ли влиянию звезд, как говорят языческие писатели, или Виновнику всего. Много времени и о многом я недоумевал, но еще не встречал ни одного ума, который бы освободил мою душу от недоумений. Научи же нас, если не ради чего-либо другого, то ради этой цели. Можно ли дойти до более жалкого положения, чтобы в то время, как небеса поведают славу Божию, оглашая всю вселенную, оставаться в отношении к ним глухими и бесчувственными и ограничивать знакомство с ними общедоступными сведеньями о звездах. Притом отказать нам в нашей просьбе было бы крайнею несправедливостью, когда для ее удовлетворения нет нужды, подобно Пифагору, плыть из Египта в Аттику, или нет также нужды, подобно Платону, разъезжать по Ионийскому морю из Аттики в Сицилию и к тиранам и оттуда обратно в Академии и места собраний перипатетиков. Вместо Лицея и Стои ты можешь из обыкновенного твоего помещения распространить на весь мир свою мудрость. Может быть, ты предпочитаешь всему этому что-нибудь другое и потому оставляешь в покое свой несравненный язык. Но не нужно упускать из виду и того, что все неверно и непостоянно, и что судьба не дает ничему оставаться в одном и том же положении. Одни из людей в самый полдень скрываются в тайниках мрака и забвения, а другие сразу после сна и ночи переходят к сну и ночи, бросая навсегда позади себя все заботы. Да и сама мудрость перебывала во многих местах. Египет, говорят, был первым ее местопребыванием. Потом она перешла к персам и халдеям. Потом посетила афинян, оттуда же наконец улетела и, как птица, спугнутая с гнезда, уже давно блуждает, не находя себе места. Но теперь она или перестанет блуждать и останется здесь у нас, если тебе это будет угодно, или окончательно оставит нас, поднявшись к небесам. Не досадуй на меня за мою настойчивость. Меня побуждает говорить, между прочим, и опасение, какое внушает мне ветреное время; боюсь, чтобы оно, вырвавшись откуда-нибудь, как из засады, не унесло от нас и не скрыло столько добра. Следует прибавить и то, что мы заботимся не столько о себе самих, сколько о твоей славе в потомстве; хотя, без сомнения, если бы желающему можно было достигнуть того, чего он пожелает, я от всей души пожелал бы тебе жить вечно, чтобы нам постоянно радоваться, глядя на тебя, как на какое-нибудь неоцененное сокровище. Конечно, ты раскроешь нам свои богатства, если только наши просьбы к тебе не пропали даром». Сказав великому логофету такую речь и тем высказав ему свой образ мыслей, я добился того, что он охотно стал руководить меня во всем, пока наконец, беседуя с ним, я незаметно достиг полного удовлетворения.

8. Тогда стал я домогаться более совершенной беседы с царем, потому что я и сам часто видал и слыхал от всех тех, которые были в коротких отношениях к нему, что он свой дом сделал не только училищем благопристойности, благочестия и всякой добродетели, владея при своей многолетней опытности и природных дарованиях богатыми сведениями по этой части, но и превосходнейшею гимназиею умственного обучения и, выражусь так, полем для состязания людей ученых. Как любитель просвещения, и я явился к нему. Одиночное изучение наук, какое получается при посредстве книг, будет ли оно коротко или обширно, по моему мнению, походит на телесный организм, не имеющий еще души и только снабженный внешними чувствами, или лучше — походит на смешение в желудке различных яств, нуждающееся в теплоте для сварения. Это — та теплота, которая приобретается по мере смены времен и по мере ознакомления с частными предметами жизни и опыта, которое приводит уже к общим выводам. Можно видеть, как некоторые вследствие жизни праздной, одинокой, несообщительной и совершенно отрешенной от того, что делается вне их стен, притупили свои душевные силы, заглушили свои природные дарования и сделали себя решительно неспособными действовать в обществе. Но вот я отправился к царю, имея на исходе уже 27-й год от рождения. Так как, сверх всякого ожидания, я был им принят, то тотчас же в похвалу его красноречия и мудрости произнес пред ним следующую речь: «Если бы я видел, державнейший Государь, что в наше время есть такие люди, которые могут достойно прославить твое величие, то я никак не осмелился бы высказать то, что хочу высказать, — никак не решился бы говорить, и речи предпочел бы молчание, я охотно уступил бы эту честь тем, которые могут говорить тебе похвалы, равные твоим достоинствам. А так как пред обилием твоих достоинств оказывается бедным слово каждого, кто бы он ни был, и так как нет решительно никого, кто бы мог достойно восхвалить тебя или был хотя близок к тому, то, думаю, мне не поставится в вину, если я, насколько у меня станет сил, выполню свой долг. Если же, с одной стороны, странно, что я решаюсь на дело, превышающее мои силы, то, с другой, нет ничего и удивительного, если я окажусь бессильным наряду с другими. Я вполне убежден, что тому, кто намерен достойно прославить твои дела, прежде всего нужно пожелать такого же дара слова, каким владеешь ты, иначе это будет соединено с большим трудом для всякого. Своим красноречием ты далеко превзошел других и совместил в себе все достоинства, которых не имел в равной мере никто ни при нас, ни прежде нас, хотя бы кто пересчитал всех от самого начала. Достигши этого места, я останавливаю свое слово, не смея ни восхвалить всех твоих достоинств, ни опустить некоторые из них. Причины тому явны и очевидны: мое бессилие и требование долга. Они, будучи противоположны, влекут мою мысль в разные стороны, — и мне грозит опасность при соглашении противоположностей не сделать ни того, ни другого. Если бы на моем месте были те, чьи имена прославлены за мудрость, то и они оказались бы бедными пред богатством твоих достоинств. То же самое случилось бы и с нашими современниками. На что же мне остается решиться, как не на то, чтобы, опустив большую часть твоих достоинств, ограничиться только некоторыми, и притом такими, которые мне по силам? Итак, я бросаюсь на опасность и, быть может, не останусь в стыде, подобно неискусным борцам на олимпийских играх. Я совершенно убежден, что мне следует только наблюдать за предстоящей мне опасностью и за самим собою, чтобы не поступить подобно тому, как если бы дитя, прежде чем его отняли от груди, захотело бы питаться хлебом. Если бы это случилось, оно бы заболело. Я нахожу необходимым сделать то же, что делают, входя в чертог, украшенный множеством разнообразных произведений ваяния или живописи: из множества достоинств царя, из которых одно спешит смениться другим, остановиться на одном или двух. Говорить же о большем числе их, конечно, можно, но как бы после не пришлось раскаяться. Если нелегко воздать должное двум достоинствам, то тем более труда потребуется при большем числе. Пусть же другие говорят, как я сказал, о прочих достоинствах царя, а я стану восхвалять величие его ума и силу его красноречия. Об них я знаю и по собственному опыту, и по отзывам других. Все об них говорят, все им удивляются. Я и сам никогда не вспоминаю об них иначе, как с удивлением и недоумением, которое, из них восхвалить прежде и которому отдать преимущество. Я знаю, что чем больше говорить о тебе, тем больше остается сказать. Обращаясь к самому себе, я нахожу себя в том же положении, в каком бывают хватающиеся руками за гладкие вещи. И теперь, царь, если бы мне позволено было, я не преминул бы назвать тебя солнцем земным, потому что, как все потоки света сходятся в солнечном диске и оттуда, как из общего вместилища, расходятся, доставляя всем возможность видеть, так точно и в тебе соединяются все роды мудрости, которые, как будто с неба, несутся на все страны земли, заставляя всех удивляться. И как нет и не будет никого, кто бы не видал солнечных лучей, исключая слепых, так точно нет и не будет никого, кто бы не слыхал о твоей мудрости, кроме глухих. Так, назвав тебя солнцем земным, я не сказал ничего особенного, и если кто скажет больше, я не стану противоречить. Я думаю, что уже тем самым, что небесные тела постоянно находятся в одном и том же положении, уменьшается удивление к ним; между тем дела человеческие постоянно меняются и один человек превосходит ими другого. После этого не заслуживают ли особенного удивления твои дела, которые и лучше всех и прочнее всех? Так и должно быть. В какой мере превосходишь ты всех своею властью, в такой же следует тебе превосходить всех и своею мудростью. Один софист в похвалах Димонакту[226] удовольствовался одним перечислением некоторых остроумных изречений Димонакта, чтобы показать, как велика была его мудрость, это достоинство, высоко ценимое людьми. Но был ли он наделен и красноречием, не показал. Конечно, тот и не имел этого дара. Потому что если бы имел, то софист, предположивший себе целью восхвалить его, не умолчал бы. Что же касается до тебя, то, положим, кто-нибудь и описал бы лабиринт твоей мудрости и изложил бы на доске твои суждения, но твоего красноречия никак не изобразил бы, разве употребил бы какое-нибудь сравнение, напр., уподобил бы его разлитию Нила, которое египтяне вымеряют локтями, или разнообразным отпрыскам винограда. Подлинно, оно локтями возвышается, наполняясь невидимыми потоками ума, или, подобно винограду, разрастающемуся из плодовитого корня, делает множество оборотов и постоянно за одним отпрыском дает от себя новые и прекрасные отпрыски. Твое красноречие не таково, чтобы истощаться в своем течении или чтобы приносить плоды, отзывающиеся недозрелостью мысли, и смутно изображать тайны великого ума. Оно не таково, чтобы в нем заметить некоторый недостаток упражнения и не обратить внимания на явный отпечаток глубокой проницательности. Нет, оно так обильно, что из него всякий во всякое время и сколько угодно может черпать полными чашами. Впрочем, должно соблюдать известную меру и иметь точный расчет, так как оно обременит того, кто почерпнет больше, чем сколько ему требуется, и укрепит лишь того, кто заботится об одном подкреплении своих сил. Но и необработанная твоя речь столько же имеет значения, сколько необтесанные камни, приготовленные для будущих стен храма. В твоих словах так много приятности, что, подумаешь, в твоих устах живет бог любви. Слушатели твои приходят в восторг, когда слушают, и чувствуют в своих ушах приятнейшие отголоски, когда удаляются; ощущение удовольствия остается в них надолго, точно вкус меда на языке, когда его отведаешь. Рощи, луга, пустыни только во время весны оглашаются приятнейшим пением птиц: здесь и определенное место и определенное время. Но твое мелодическое слово звучит не весной только, а круглый год, во все четыре времени, им оглашаются не луга только и рощи, а вся суша, — ее я не ограничиваю геркулесовыми столбами, а разумею всю, сколько ее ни находится во вселенной, она лучше всякого аттического пепла[227] обрисовывает твои достоинства. Я уверен, что слава о тебе достигла крайних пределов земли кельтов, дошла до народов, обитающих при океане, и до самых индов. Но главное то, что ты обилием мудрости своей превосходишь всех людей в мире. И так слава о тебе, точно на кораблях, расходится во все концы и всю землю наполняет удивлением к тебе. Я имею и доказательства своим словам. Нет ни одного народа на всей земле, от которого не приходили бы к тебе на голос твоей громкой славы; притом все считают за счастье явиться и узреть тебя. К тебе стекаются, подобно потокам, со всех концов вселенной; тебя постоянно окружают, как Пифагора его ученики; с напряженным слухом и сдержанным дыханием ловят твои слова, как ответы людей свыше вдохновенных. С таким усердием внимают твоей беседе, без сомнения, потому, что она удивительна. А что ты свободно отвечаешь на всевозможные вопросы, дивно рассуждаешь о предметах, неизвестных у нас и в нашем краю, и достойным образом говоришь о вещах, требующих полного внимания и сосредоточенности; то этим ты, не затрудняюсь сказать, далеко превзошел Периклов и Несторов. Их речи, случалось, имели и несчастный конец, а речь твоя всегда сопровождалась соответствующими ей последовательностями; притом много значения отнимало у их слов народное хвастовство, подобно тому, как червь отнимает красоту у яблока. А твои уста, чуждые всякого хвастовства, вполне безукоризненны. Я думаю, греки, чтобы только придать больше важности себе, сказали об Орфее, что он своей цитрой приводил в движение и неодушевленные предметы, хотя такое действие он производил своей игрой только на простаков. А если бы и мы захотели истину возвести в миф, то поставили бы себя в большое затруднение: как можно представить в более возвышенных чертах то, что составляет верх совершенства! Если поэты многое возводили в мифы, то это делали или потому, что не доставало сил у тогдашних людей для такого совершенства, или потому, что сами поэты находили удобным прибегать к мифам для большей ясности. А что все, что они выдавали за чудо или миф, нисколько не превышает человеческих сил, это ты доказал самым делом. Прежде, слушая то, что говорили об Академии, Лицее, Стое, я воображал, что в них заключается все великое и прекрасное, благодаря Платону, Сократу, Зенону и всем тем, которые составили себе известность философствованием. А теперь я и думать забыл о них, как проснувшийся о своих сновидениях, и нахожу, что их дарования не так редки, чтобы не нашлось подобных им, и что они скорее посредственны, чем велики. Я иначе и не могу сказать, видя, что ты настолько превосходишь их, насколько я чувствую бессилие выразить свое удивление к тебе. Много значило бы и то, если бы твои достоинства только равнялись достоинствам тех прославленных людей, но ты еще превосходишь их, сколько в рапсодиях Стентор[228] превосходит других глашатаев. Своими речами ты делаешь из своего дворца и Академию, и Лицей, и Стою, и его справедливее было бы назвать жилищем всевозможного образования. Нет никого, кто бы, послушав твоего голоса или только увидев твое лицо, не получил величайшей пользы для себя, будем ли иметь при этом в виду нравственное преуспеяние, умножение знания, усовершенствование в красноречии или приобретение искусства рассуждать. Те, которые не слышали твоей беседы, ничего не слышали. Конечно, найдутся и такие, которые, будучи щедро наделены дарами природы, приносят прекрасные плоды при твоем влиянии, подобно тому, как птицы прекрасно поют при утреннем зефире. Все такие люди гораздо больше ценят того, кто помнит твои изречения, чем кто помнит рапсодии Гомера. Говорят, в древности сирены доставляли большое наслаждение своим пением, которое чрез слух проникало в самую душу. Но это наслаждение было небезопасно и стоило жизни. Каждый неизбежно умирал, если только не затыкал уши воском и не делал себя глухим к мелодии сирен. Когда же ты говоришь, то не только не хотят затыкать уши воском, но соблюдают мертвую тишину, потому что природа не наделила всех частей тела слухом, как мифология наделяет свои существа глазами. Каких Демосфенов не превзошел ты искусством и силою речи! Каких Платонов не превзошел глубиною и благородством мысли! На кого из людей не подействовал ты так, что тебе более удивляются, чем некогда в самое цветущее время в Аттике — Сократу! Да и возможно ли иначе, когда все находят в каждой твоей беседе и приятность и силу убеждения, как в полевых цветах разнообразные краски? Таким образом ты всех делаешь страстными поклонниками твоей Каллиопы. Никто, конечно, не усомнится, что своими достоинствами ты соперничаешь с Соломоном, и никто не скажет, что Соломон превосходит тебя. Нельзя сказать, чтобы там было много свидетельств, а здесь немного, или что там немного, но важные, а здесь много, но неважные. Удивляющиеся Соломону не имеют у себя другого свидетельства, кроме свидетельства южной царицы, совершившей путешествие в Палестину. А для тех, которые прославляют твои дела, как всякий согласится, представляют свидетельства и север, и юг и остальные концы земли, чем уничтожается всякое подозрение в справедливости их слов. Анаксагор говорил, что тот ум мудр, который всем управляет и всему бывает причиной. Но и ты, при всей удивительной мудрости, управляешь всеми делами государства и всей империей и при необыкновенном уме так верно ведешь все к совершенству, что от века не было тебе равного. Притом же, мне кажется, много правды в словах того, кто сказал, что о делах нужно судить по намерению, благоразумию и мужеству, с какими они совершаются, а не по их численности. Как превосходный музыкант производит приятнейшее сочетание звуков, то напрягая струны, когда нужно напряжение, то ослабляя, если это лучше, и соблюдая точный размер и преемственность звуков, так и ты при своей мудрости всем своим делам сообщаешь музыкальный размер и чудесную гармонию, причем все дела остаются в полном соответствии одно другому, и все приходят к убеждению, что чрез тебя все премудро устрояет сам Бог. Таким образом все люди считают тебя каким-то божественным человеком, человеком выше человека. Светлым взглядом ты проникаешь в расположения и намерения своих подданных и отлично узнаешь, к каким добродетелям или к каким порокам они более склонны, и потому держишь себя так, как следует всем людям, управляешь, как говорит Пиндар[229], разнообразнейшими стремлениями всех и каждого, направляешь их к тому, что лучше всего. Всякому известно, что ни Фемистокл никогда не достиг бы такой славы, если бы Ксеркс не двинулся на эллинов, ни Мильтиад, конечно, не приобрел бы такой известности, если бы персидские сатрапы с оружием в руках не проникли из Азии в Аттику и Марафон. Но их доблести были, можно сказать, домашние, они подобны сокровищам, которые лежат где-нибудь незаметно в углу дома. А твой ум, досягающий до неба, дает о себе знать в бесчисленных делах, которые не страшатся и самых перемен времени. Это яснее всякого пробного камня показывает, что произведения твоего ума все из чистого золота. Ты принял государство в самое смутное время, подобное тому, когда над нашими головами проносятся облака, гонимые северным ветром. Тогда хлынули на нас все народы с такою же стремительностью, с какою, говорят, разливается Нил. И ты один выдержал этот напор при твердости своего духа, точно скала, которая остается неподвижною, несмотря на удары громадных волн. Укротив бури опасностей, ты ввел нас в спокойную пристань. Ты так распоряжаешься всем и так выполняешь свои планы, что решительно никто не догадывается о них прежде, чем они будут выполнены, — и так легко, что для других труднее изобразить на словах твои дела, чем тебе их совершать. Отсюда выходит, что если бы кто захотел перечислить все твои полные мудрости слова и дела и все твои трофеи, то он сделал бы то же, что решившийся пересчитывать часы каждого дня, потому что не проходит ни одного часа без того, чтобы он не был свидетелем твоих дивных слов или дел. Одно твое изречение смягчает и укрощает самого неукротимого и зверского человека легче, чем гусли Давида укрощали демона Саулова. Благодаря тебе, мы теперь свободны от всякого страха. Видя, что ты сидишь, так сказать, на корме нашего государства и неусыпно бодрствуешь, мы по прошедшему с уверенностью заключаем о будущем, — что и теперь грозящие нам бедствия будут отражены прежде, чем наступят, и что они только доставят тебе, при твоей мудрости, новые трофеи. Быть может, некоторые, пока не узнали о твоей удивительной мудрости, и обнаруживали в себе малодушие, но теперь ты и для них стал тем же, что зефир для людей, палимых солнечным зноем. Но к чему я, человек способный на малое, погрузился в бездну твоих достоинств? Это же самое я говорил и в начале речи, чувствуя себя не в силах превознесть тебя похвалами. Я воображал, что для выполнения долга для меня достаточно будет сказать лишь о немногом, остальное же могу я легко оставить, если захочу. Но я и не догадывался, что, поступая так, жестоко ошибаюсь. Предположив себе говорить о самом важном предмете — о твоей мудрости, без тех дел, которые чрез нее совершаются и за нею следуют, как за судном лодочка, я потом увидел себя в положении человека, который, взяв в руку цепь за одно кольцо, вообразил бы, что может унести ее так, что прочие кольца не будут двигаться. Это свидетельствовало бы о большом безрассудстве, как и моя решимость. Впрочем, она не такова, чтобы не заслуживала извинения, если только заслуживает некоторого извинения тот, кто, будучи незнаком с морем, плавает около берегов, а в морскую даль никак не осмеливается пуститься. Наконец я считаю делом благоразумным, проплыв, сколько силы позволяли, мимо, — выражусь так, — берегов твоих доблестей, ввести свое слово в пристань молитвы. Господь Бог, воздвигший в твоем лице для настоящего времени мужа, какого только мы могли бы пожелать, да хранит вечно и твое царское Величество и весь твой дом, чтобы вместе с тобою всегда благоденствовать и нам».

9. Итак, вот что мне удалось тогда. Потом чем дальше подвигалось время, тем больше я приобретал расположение и благосклонность царя. Он вздумал даже возвести меня на первые ступени церковной иерархии и на первый раз принуждал меня принять сан хартофилакса, как какой-нибудь залог будущих повышений, чтобы таким благовидным средством заградить уста тем, которые завидуя чести, какой я был от него удостоен, наговаривали ему на меня, так как я не был еще в летах и не имел, как другие, ни седого волоса да и никакого иерархического сана. Он приготовил для меня даже и приличные предназначенному мне сану одежды, как будто дело было уже решено. Но я, сознавая свою молодость и то, что мой возраст не соответствует таким высоким обязанностям, пришел к нему и сказал: «Я нахожу нужным кратко объяснить твоему Величеству, что моя молодость не позволяет мне принять иерархической должности. И мои лета не таковы, чтобы принимать на себя дела, соединенные с ней; притом и страсть к спокойному занятию науками еще кипит во мне и крепко уверяет меня, что не прежде меня оставит, пока не будет насыщена вполне. Тогда душа моя будет уже свободна и готова на служение Богу. А теперь дерзновенно коснуться таинств для меня дело слишком трудное, чтобы я легко мог его себе дозволить. Если это странно для другого, то не странно для меня, потому что я понимаю себя лучше всякого другого. Сколько это дело требует опытности, столько во мне неопытности, по крайней мере, в настоящее время. И если такой несведущий человек дерзнет взяться за дела божественные и неприкосновенные, то он поступит так, как если бы кто бросился в море, не выучившись плавать. Это несвойственно человеку здравомыслящему, и я изумился бы, если бы кто-нибудь, находясь в здравом уме, только помыслил дозволить себе что-либо подобное. Каких молний, каких морских пучин не заслуживала бы такая дерзость? И скажу, что благосклонность ко мне твоего Величества, твое попечение обо мне и твое живейшее желание облагодетельствовать меня так меня удивляют, как ничто и никогда не удивляло. Я решительно не могу понять, чем руководишься ты, царь, по отношению ко мне? Разве только подражая общему всех Владыке, как первообразу, ты обращаешь внимание не на причины, по которым благодетельствуешь, а лишь на то, чтобы как можно больше оказывать благодеяний. Это всего естественнее и приличнее для каждой власти. Когда благодетельствуют за что-нибудь, тогда благодеяние принадлежит благодетелю не больше, чем тому, кто его заслужил. Но для тебя привычка благодетельствовать обратилась во вторую природу. Известно, что все существующее действует своеобразно, согласно с своею природою: вода делает предметы влажными, огонь жжет, и все другие вещи во все продолжение своего существования удерживают те свойства, какими каждую из них наделила природа, и никогда ни в каком случае и никакая сила не может лишить их этих свойств. Точно так и ты, рожденный для благодеяний, никогда и ни в каком случае не перестанешь благодетельствовать, — как будто это сделалось неизменным и постоянным свойством твоей природы. Я желаю возблагодарить тебя, но не имею сил сделать это достойным образом, поэтому столько же порицаю свою речь и время, сколько и себя самого; так как, мне кажется, и то и другое заслуживает порицания. Речь, когда возвышается над материальным и касается душевных качеств, не должна, по моему мнению, походить на изменяющееся время, но должна быть всегда равна самой себе, чтобы всегда служить верным изображением действительности. Но она незаметным образом изменяется, как скоро встречает громадное сокровище твоих доблестей. Она такою оказывается слабою, что никто, прибегая в ней, не может воспеть твоих дел достойным образом, хотя на это давно уже покушались и покушаются. Поэтому и я никак не мог быть уверен, что в состоянии буду выполнить свое намерение достойным образом, хотя и желал того более, чем каких бы то ни было сокровищ. Чрез это я своим словам сообщил бы величайшее значение, какое касающиеся святых тайн сообщают своим рукам. Но как в книгах встречаются пословицы[230], говорящие о многом таком, что для нас невозможно; так здесь встречается дело, которое можно назвать невозможным, да таково оно и есть. Здесь мне приходит на память один аттический миф, в котором Момос[231] досадует на Зевса и смеется над ним за то, что тот, сообщив всему пышную и дивную красоту, не произвел того, кто бы мог быть достойным хвалителем всего. Так точно и мне теперь приходится смеяться над временем и досадовать на него. Если бы оно, произведши в твоем лице такого совершенного человека, какого прежде не бывало, произвело вместе и таких людей, которые могли бы достойным образом восхвалить тебя, то, благодаря ему, явилась бы и достойная тебя речь. А теперь тому, что составляет верх совершенства, воздается честь только вполовину. В древности воздавали честь мудрецам, не имея для этого достойных такой чести дел. А теперь есть достойные удивления дела, но нет людей, которые бы достойно восхвалили их: эти дела остаются недоступными похвалам, каковы они и есть по своей природе. Речи одинаково оказываются неудачными: и тогда, как для них не бывает приличных предметов, и тогда, как есть приличные предметы, но нет людей, которые знали бы им всю цену или могли бы их увековечить в потомстве. Поэтому ныне те только должны быть благодарны времени, о мудрости которых и других достоинствах ходит молва, потому что время вместе с молвою обыкновенно придает делам большие размеры. Последнее зависит от того, что вместе с смертью человека прекращается то, что могло бы служить ему обличением, как прекращается и обыкновенно встречающееся равнодушие к настоящему. Время любит поселять в нас равнодушие к настоящему и пресыщение, потому что настоящим мы можем наслаждаться посредством всех чувств, иметь его под рукой и пользоваться им по произволу. Прошедшее, напротив, никогда не производит пресыщения, потому что сообщается нам скудно и доходит до нас чрез одно только из всех чувств — чрез слух. А кому надоели мед, мясо и другие принадлежности богатого стола, у того иногда является желание сыру и луку, не потому, чтобы это было лучше, а кажется лучше от редкого употребления. Хотя это верно и хотя пресыщение настоящим бывает всегда, но твои дела, принадлежа и настоящему, которое мы и видим и слышим, не производят в нас ни малейшего пресыщения, а еще больше привлекают к себе, подобно речной воде, которую видят истаивающие от жажды. Так, ты стоишь выше и того, что говорится в притчах св. Писания[232]. Всякий может сообщать о тебе не какие-нибудь давно минувшие дела, к которым можно прибавить и небывалые подробности, когда для повествования оказывается недостаток содержания; так поступают мореплаватели при недостатке груза: они наполняют пустые места корабля морским песком. Но твои дела, точно на сцене, находятся на виду у всех и провозглашаются тысячами языков, которые перебрали для них всевозможные похвалы. Впрочем, для них нужен язык, обработанный в Академии и Стое, при Демосфеновых свечах; потому что пред твоими достоинствами уничтожаются все языки настоящего времени. После этого мы не поступим безрассудно, если, удержав свой язык, ограничимся одним только созерцанием твоих дел. Мы одарены для развития нашего ума многими чувствами, чтобы ничто существующее в мире не скрывалось от нас и чтобы приобретения одного чувства пополнялись другим. Те доблести, которые доходят до нас чрез слух, на который не всегда можно полагаться, справедливо требуют при повествовании и объяснений, а те, которые находятся пред глазами, несмотря на то, что составляют неслышимый голос, провозглашают о своем значении лучше всякого слова и не нуждаются в объяснениях. А если бы кто потребовал объяснений, то поступил бы так же, как если бы кто в самый полдень, когда солнце находится над головою, потребовал для объяснения, что такое солнце, маленького угля. Особенно если дела необычайно велики и возвышенны, лучше всего молчать и удивляться, чтобы вместо изображения их достоинств не унизить их. Вот, например, на небесах какая дивная вещь — солнце, которое с таким блеском совершает свой путь, и никто даже поныне не решился, согласно с законами похвальных слов, явно воспеть его величие, красоту и прелесть. Во всем мире не находя ничего, с чем бы можно было сравнить солнце, всякий боится сказать об нем что-нибудь определенное. Но гораздо более боится всякий решиться на то, чтобы приличным языком изложить твои дела, потому что ты в одном себе соединяешь все, что есть возвышенного и прекрасного во всех людях. Если бы законы, по которым составляются похвальные слова, были взяты с тебя, то они были бы не только разнообразнее, многочисленнее и строже, но и ближе к жизни, и искреннее, и правдивее. А нынешние, будучи подобны розе, увядшей и потерявшей свою красоту, при похвалах другим, может быть, и годятся, но в приложении к тебе оказываются столько же странными, сколько странны были бы для летающих в воздухе птиц льняные одежды. Таким образом, находясь в недоумении и не зная, к какому обратиться примеру в своей речи, я решаюсь воспользоваться тем, который далеко ниже требуемого. Впрочем, в человеческих делах и не бывает ровного течения; они идут то хорошо, то дурно. Поэтому в них не одни и те же принимаются меры, но многоразличные; отсюда вошло и в пословицу: ὁ δέυτερος πλοΰς (вторая попытка). Когда не удается первая попытка, тогда мы прибегаем ко второй и даже к третьей. Между всеми вещами есть какое-то сродство и подобие, потому что, будучи составлены из одних и тех же стихий, они как будто происходят от одной матери и от одного корня. Например: когда все освещающая лампада удаляется от нас, мы употребляем лампы и факелы и ночью искусственным образом делаем второе солнце. Также когда хотим изобразить весь мир, то на небольших шарах отмечаем круги и движения неба и его отношение к земной окружности. Далее, если мы обратимся к живописи; то и здесь найдем множество образов и примеров, и сцену с декорациями и представлениями, соответствующими действительности. Но подражая как природе, так и самому Творцу вселенной, живописцы не могут однако же вдохнуть жизни в свои тени с действительности, ни дать животворного солнца для семян, они производят только игру красок, и то извлекают из земли пшеницу, еще зеленеющую и только что наливающуюся, то изображают уже отяжелевшую от спелых зерен, которые не хотят далее оставаться ни на стебле, ни в колосе, и только что не зовут серп; и это живописцы делают, не дожидаясь известной поры или появления и исчезновения звезд, нет, в один день у них пшеница и вырастает, и становится готовою для гумна. Вот и мы, не имея возможности исследовать дело надлежащим образом, прибегаем ко второй попытке, и обращаемся к примерам для объяснения дела, хотя эти примеры и далеко не соответствуют ему, а, впрочем, внушены искренним чувством. Теперь следовало бы небесным звездам, отличающимся своей величиной и красотой, собравшись в одно какое-нибудь место на небе, описать и изобразить все великие дела твои, чтобы как небеса поведают славу Божию, так и они живо напоминали о тебе каждым своим оборотом и указывали в тебе будущим родам самый светлый образец самодержавия. Теперь следовало бы всем людям, собравшись в одно какое-нибудь место на земле, вознести единодушную молитву к Даровавшему тебе царство, чтобы Он даровал тебе бессмертную жизнь и хранил тебя, как учителя всех желающих царствовать, как подвижника всякой добродетели и всемирного элланодика[233]. Теперь следовало бы и всякому человеческому языку присоединиться к нашему желанию, чтобы таким образом составилось всеобщее торжество и единодушное празднество всего мира ради тебя и ради твоих дел. Но мы уже провозгласили, что величие твоих дел выше похвал и недосягаемо даже для многих ораторов. После этого мы поневоле должны здесь остановиться и отказаться от своих усилий изобразить твое величие, было бы явным безумием домогаться решительно невозможного». Когда таким образом я отказался от предлагаемых мне почестей, царь хотел было принудить меня принять их, но потом рассудил, что этого делать не следует, и успокоился, отложив дело до другого времени.

10. В это время в Константинополь по пути зашли люди, которые знали какое-то чудное искусство и которых никто никогда не слыхал и не видал. Их было не менее 20 человек. Они вышли первоначально из Египта и сделали как бы какой круг, прошедши к востоку и северу Халдею, Аравию, Персию, Мидию и Ассирию, а к западу Иверию, лежащую у Кавказа, Колхиду, Армению и другие государства, идущие до самой Византии, и во всех странах и городах показывали свое искусство. Все, что они делали, было необычайно и чудесно; впрочем, не было дьявольским наваждением, а было делом естественным, плодом долговременного упражнения в этом искусстве. Не распространяясь слишком, мы расскажем из числа многих о некоторых из их действий. Например: взяв две или три корабельных мачты и вертикально поставив их в земле, они укрепляли их нетолстыми канатами, так чтобы не могли наклоняться ни на ту, ни на другую сторону. Потом от вершины одной мачты натягивали веревку до вершины другой. После того брали еще веревку и ею обвивали одну из мачт снизу доверху, чрез что образовывали некоторого рода вьющиеся ступеньки, по которым бы можно было всходить. Всходя по ним, один становился на самой вершине мачты то на одной ноге, то на другой, то поднимал обе ноги вверх, а головой упирался в вершину мачты; потом, сделав неожиданный прыжок, одной рукой крепко хватался за веревку и уцеплялся за нее, после чего быстро и безостановочно начинал вертеться и кружиться колесом. Затем, вместо руки уцепившись за веревку голенью и повисши головою вниз, снова начинал вертеться и кружиться. Потом, став прямо на средине веревки и взяв лук и стрелы, стрелял в цель, поставленную очень далеко, и стрелял так метко, как не мог бы другой, стоя на земле. Потом, зажмурив глаза и взяв на плечи мальчика, он совершал по веревке воздушное путешествие от одной мачты до другой. Вот что делал один. А другой, поднявшись на лошадь, погонял ее и на всем бегу стоял прямо то на спине, то на гриве, то на одной из ягодиц, постоянно и смело перебирая ногами и принимая вид летящей птицы. Иногда вдруг соскакивал с бегущей лошади, хватался за ее хвост и неожиданно появлялся опять на седле. Или еще: опускался с одной стороны седла и, обогнув брюхо лошади, легко поднимался на нее уже с другой стороны и снова ехал. Занимаясь такими фокусами, он не забывал в то же время подгонять коня бичом. Такие чудеса делал второй. Третий, поставив на голову палку длиною в локоть, а на верхний конец ее — полный сосуд воды, ходил так, что сосуд долго оставался неподвижным. Иной ставил на голову свою длинное копье, не меньше трех сажень, снизу доверху обвитое веревкой, образовавшей выступы, за которые мальчик ухватывался руками и ногами и, поочередно передвигая руки и ноги, в короткое время достигал самой верхушки копья, с которой потом и спускался вниз. В то же самое время имевший на голове копье безостановочно прохаживался взад и вперед. Другой бросал вверх стеклянный шар и потом ловил его или мизинцами, или локтями, или другим каким способом. Я уже не говорю о различных видах скачек и разных фокусах, какие они выделывали перед нами. Притом каждый из них знал не одно что-нибудь, но каждый знал все, и не только то, на что я указал, но и многое множество другого. Впрочем, такие фокусы не всегда сходили с рук счастливо и без вредных последствий: нередко, обрываясь, эти люди ушибались до смерти. Из отечества их отправилось больше сорока человек, а достигло Византии в добром здоровье меньше двадцати. Мы сами видели, как один упал с мачты и тут же умер. Несмотря однако ж на то, собирая с зрителей большие деньги, они продолжали ходить всюду как для прибыли, так и для того, чтобы показать свое искусство. Оставив Византию, они чрез Фракию и Македонию достигли до Гадир и таким образом почти всю вселенную сделали зрительницей своего искусства. — В это время турки, узнав, в каком расстроенном и позорном положении находятся дела Греции, начали строить корабли и в большом количестве безбоязненно пускаться в море, — стали нападать на грузовые суда, шедшие к месту назначения и возвращавшиеся назад, и делать набеги на Македонию и Фракию, также, на большие и малые острова и повсюду более и более умножать бедствия. Дело дошло до того, что царская казна решительно опустела, и в крайности пришлось продавать украшения древних царей.

11. Между тем великий дукс Сиргианн видел, что дела идут несогласно с его желанием. Он прежде воображал, что будет разделять верховную власть и направлять дела, как захочет, и что ничего, ни малого ни великого, не будет совершаться без его ведома. Вопреки такой мечте, расположение царя обратилось всецело к одному великому доместику Кантакузину. Потому-то он кипел в душе гневом, был пасмурен и придумывал средства отомстить царю, который даже и не упоминал ни об одном из своих прежних обещаний, но поступал совершенно вопреки им, пренебрегая Сиргианном в числе многих других и отстраняя его от участия в своих намерениях. И вот он решился принять сторону старика-царя и в короткое время ниспровергнуть все предначертания и дела молодого царя. Он видел не в Боге причину событий, но думал, что дела непременно примут то именно направление, которое он им сообщит. Итак, он послал тайно одного из своих приятелей с порученьем открыть старику-царю свои намерения и объяснить, в каком положении находятся его дела. Для большего удостоверения он прибавлял: не могу видеть молодого царя, который соблазняет мою жену. Такой перемене в мыслях этого человека старик-царь так обрадовался, как палимые летним зноем бывают рады веянию зефира и истаивающие от жажды прохладительному питью. Он и сам не мог далее терпеть, чтобы его презирали, чтобы им играли и чтобы приближенные к нему люди, и низшие и высшие, быв лишены своих поземельных участков, едва не умирали с голоду. После страшных клятвенных уверений, тайно данных тою и другою стороною, Сиргианна заставили в скорейшем времени собраться и отправиться в столицу. Дело было устроено так скоро, что о нем и не догадался никто. Но потом распространилась молва, которая наполнила радостью души весьма многих, обнадежив их, что вся верховная власть снова перейдет к старику-царю так же скоро, как скоро оборачивается марка, и что земли, находящиеся во Фракии и Македонии, снова перейдут к прежним их владельцам. Но это не было угодно Богу, и все усилия, направленные к осуществлению этих надежд, вскоре оказались тщетными, как покажем ниже. Молодой царь, зная издавна, что византийцы преданы ему всей душой и даже тайно приглашали его к себе, пользуется нарушением спокойствия, идет к столице со всем фракийским войском и, пришедши, располагается лагерем вблизи космидийского монастыря[234]. Отсюда на расстоянии 50 стадий он мог видеть даже царский дворец. Здесь он оставался двое суток, несмотря на то, что дул холоднейший северный ветер, в самое суровое время зимы, а стража, расставленная всюду, наблюдала за дорогами, чтобы как-нибудь не перехитрил их Сиргианн, который находился тогда в Пиринфе[235] и добивался щедрыми обещаниями привлечь на свою сторону окрестные крепости. На третью ночь Сиргианн, отобрав 500 ратников, вечером выехал и еще до солнечного восхода прибыл в Византию, перебив всех царских досмотрщиков, расставленных по дорогам и, конечно, спавших. Он хотел даже сделать нападение на молодого царя и его воинов, пока они не узнали о приключении с их стражей, только старик-царь не дозволил. С наступлением дня те услыхали о неожиданном и внезапном нападении Сиргианна, в то же время видели, что ни византийцы не могут ничем тайно помочь молодому царю, ни старик-царь не помилует их, если обратятся к нему с раскаянием, — и удалились со всею поспешностью. Вслед за тем старик-царь посылает деспота Константина морем в Фессалонику, чтобы он жил там в качестве правителя Македонии, препроводил оттуда в Византию государыню, мать молодого царя, Ксению[236], и кроме того набрал там войско. Подвигаясь отсюда с македонским войском, тогда как Сиргианн должен был подвигаться оттуда с турецкими и вифинскими ратниками, деспот с Сиргианном мог отрезать отступление со всех сторон молодому царю и в скорейшем времени поймать его с его спутниками. Деспот готов был уже выйти из византийской пристани, как вдруг увидел, что один из его слуг уронил все золото и серебро, собранное со стола, и все оно пошло ко дну. Эта случайность глубоко опечалила его, не столько потому, что он лишился вещей, сколько потому, что на первом же шагу повстречалось дурное предзнаменование, которое не обещало в будущем ничего доброго. Как бы то ни было, явившись в Фессалонику, деспот тотчас схватил всех, бывших при государыне Ксении, и ее саму и, со всею бесцеремонностью посадив их на трииры, отправил в Византию. Насильно доставленная сюда, царица помещена была под присмотром стражи в восточной части дворца. Это было первым и самым важным делом деспота Константина по прибытии его в Фессалонику, вторым то, что, собрав все войско, какое было в Македонии, он отправился против своего племянника-царя. Прибыв к Христополю, он послал гарнизону этого города требование, чтобы ему по доброй воле дали пропуск, пока он не открыл себе дороги силою. А так как требование не было уважено, то он разломал часть длинной стены, пресекавшей дорогу, и все войско провел беспрепятственно. Молодой царь, вникая в свое положение, видел, что дела его принимают дурной оборот, и потому, дав протостратору Синадину фракийские войска, посылает его охранять обращенные к Византии границы находившейся под его управлением земли и отбивать нападения Сиргианна. А сам решился действовать хитростью против своего дяди деспота и прежде всего велел как можно скорее и больше написать указов с клятвенными обещаниями наград, денег, подарков и почестей тому, кто схватит деспота-дядю. Все эти указы он отдал каким-то прохожим ремесленникам и велел разбросать и рассеять около войска деспота и всюду по дорогам; потом приказал им распустить молву о смерти деда-царя, о том, будто византийцы возмутились и убили его. Способные на такие дела, эти люди, ходя всюду, распускали эту молву, а многие из них даже клялись, что они сами были свидетелями и очевидцами несчастной кончины царя и, чтобы совершенно уверить других в справедливости своих слов, показывали белую шерсть с овец, как будто это были волосы с головы и бороды старика-царя, вырванные и разбросанные руками народа. Такие слухи, ходя по селам, городам и особенно по войску деспота, ставили всех в нерешительность. Упомянутые царские указы, находимые и передаваемые деспоту, привели его в страх, за что его нельзя слишком осуждать. Он поэтому уступил убеждениям приближенных к нему людей, которые говорили: «Смотри, чтобы не выдало тебя войско»! — и уехал в Фессалонику. Это было под конец зимы. А в начале весны старик-царь посылает в Фессалонику трииру и тайное письменное приказание деспоту Константину, чтобы он со всею поспешностью на той же триире выслал узниками в Византию двадцать пять человек возмутителей, возбуждавших фессалоникский народ к бунту. Но об этом повелении они узнали прежде, чем оно было приведено в исполнение, тайно взволновали народ и, взошедши на колокольни, ударили в набат. Это было условным знаком к бунту. Весь народ тотчас бросился к дому деспота, но не нашел его, — деспот, почуяв беду, ускользнул в акрополь. Между тем возмутители одних, попавшихся им под руку, убили, других ограбили и заключили в темницу, а домы их разрушили, растащив все богатство, какое было внутри. Затем тотчас бросились к воротам акрополя и подожгли их. Видя это, деспот в отчаянии садится на лошадь и несется вон из акрополя в монастырь Хортаита. Здесь он был схвачен и нехотя должен был облечься в монашескую одежду, чтобы только избежать явной смерти, которою неожиданно угрожало ему настоящее положение дел. Отсюда в узах приводят его к племяннику-царю. Тот оказался гораздо человеколюбивее всех, которые тогда имели у него силу и ратовали за него. Они, можно сказать, жадно хотели отведать плоти и крови деспота и готовы были в одну минуту разорвать его. Но царь обнял его и защитил от всякого оскорбления. Впрочем на другой день, убежденный своими приближенными, он отправил деспота в Дидимотих для заключения в страшную и недоступную ни для каких утешений темницу. Дидимотихская крепость выстроена на одной цельной скале; выламывая из нее, когда нужно, камни, жители крепости образовали в ней ямы и колодцы, в которых стекалась дождевая вода. Вычерпав всю воду из одного такого-то колодца, спустили туда по лестнице деспота и одного мальчика из его прислуги. Посмотреть туда не позволяли никому; закрыв колодец, держали страдальца в тесноте и невообразимо несчастном положении. Я не говорю уже о других неудобствах, разумею мрак и удушливый воздух, а скажу лишь об одном, более важном, которое приводит меня в содрогание при одном представлении о нем. Место, где находились заключенные, было слишком тесно, отсюда по необходимости должны были находиться на ближайшем расстоянии и горшок для испражнения, и хлеб для утоления голода. Представьте же себе, что должно было быть на душе у заключенных во время еды при таком отвратительнейшем запахе! Но этого еще мало: горшок, подымаемый вечером сторожами на веревке, часто опрокидывался деспоту на голову: потому ли, что сторожа издевались над ним, или без всякого умысла с их стороны. Но духовные лица стали сильно просить за него царя, и он был переведен в более сносную темницу. При таких неудачах старик-царь терялся и решительно не знал, что предпринять и как выпутаться из этого дурного положения, — он видел, что все, что ни предпринимает, неожиданно обращается на его же голову. Для разрешения своих недоумений он решился прибегнуть к Псалтыри и, раскрыв ее, сейчас же остановился на первом попавшемся под руку стихе, который читается так: «Когда Небесный разъединит царей, находящееся на Селмоне покроется снегом» (Пс. 67, 15). Отсюда он понял, что все, что ни происходило в то время, происходило по воле Божьей, хотя для людей и остаются неведомыми пути Провидения, и немедленно обратился к внуку с предложением мира и условий, подобных прежним, — действуя таким образом вопреки советам Сиргианна. Внук давно желал такого оборота дел и нимало не медля отправился в путь. Выше мы говорили, что он домогался сделаться самодержавным. Теперь он и наружно и внутренно бросил эту мысль, и если бы приближенные не возмущали его и не подстрекали добиваться полновластия, он удовольствовался бы условиями уже бывшего однажды договора. Как бы то ни было, в настоящее время в ответ на приглашение деда он прибыл в Регий и нашел здесь свою мать-государыню, которая была освобождена из темницы и послана туда по поводу имевших открыться переговоров. Здесь же вместе с матерью и ради ее он согласился на все, на что следовало. Проведши несколько дней внутри города, он потом выступил оттуда и пред стенами Византии имел свидание с дедом-царем. Между тем как царь-дед не сходил с лошади, внук на расстоянии одной стадии от него сошел и, хотя дед сильно останавливал и удерживал его, подошел к нему пешком и поцеловал у него руку и ногу, тогда как тот сидел на лошади. Потом и сам сел на лошадь, обнял деда и крепко поцеловал. Затем, обменявшись несколькими словами, они разъехались. Старик-царь возвратился в Константинополь, а молодой расположился лагерем при храме Пречистой Богоматери «Источника». Живя здесь долгое время, он иной раз бывал и в Константинополе и опять возвращался. Его мать-государыня жила также близ храма Пречистой Богоматери, отчасти по причине какой-то болезни, отчасти же для того, чтобы быть вместе с любезным сыном. Вместе с государыней была там и дочь царя, королева Симонида, только что приехавшая из Сербии по смерти своего мужа. Она подробно передавала своему отцу-царю, что тайком говорили там и здесь. Спустя немного возвратился и он в Орестиаду и Дидимотих.

12. В это время появился в Византии один монах с горы Афонской. Он был слишком семидесяти лет, не имел никакой иерархической степени и не умел правильно читать, даже по складам. Его-то за особенную простоту нрава царь возвел на сиротствовавший тогда патриаршеский престол, несмотря на то, что многие смело и громко обвиняли его во многом, что издавна и препятствовало ему получить какую-либо иерархическую степень. Но так как эти люди действовали не из благоговения к правде Божьей, а по своекорыстным расчетам, то Бог и попустил, чтобы этот необычайно простой человек лишил власти тех, которые так несправедливо ссорились из-за него, — как покажут это события дальнейшей истории. Вступив на патриаршеский престол, новый патриарх не замедлил приобресть большую благорасположенность у царя и возвратить давнее его благоволение пинкерну Филантропину, который, как мы говорили уже, лет за тридцать восемь назад был лишен зрения завистливой рукой. Он немедленно оказался таким мудрым советником в государственных делах, — особенно при тогдашнем смутном и беспокойном положении их, что вместе с ним, казалось, появились тогда мудрейшие люди древности, Сципион и фиванец Эпаминонд. Многие удивлялись, как он при таком непостоянстве и непрочности всего человеческого и при таком могуществе судьбы, которая играет жизнью людей и так же производит в ней перемены, как они делаются на сцене, — как он умел сохранить во всей целости свою добродетель и стать выше судьбы, которая, унизив его завистников, извела его из бездны унижения. Справедливость того, что мы говорим о его добродетели, может подтвердить не хуже пробного камня и самое время, в которое он показал себя. Именно: в это время осадили Филадельфию окрестные и соседние турки. Не вынося продолжительной осады совне от неприятелей, внутри от сильного голода, туземные жители, какие там оставались, были готовы уже сдаться туркам с своим городом и жилищами. Это чрез несколько дней и случилось бы, если бы Алексей Филантропин не поспешил избавить их от такой беды. Находясь в тесных обстоятельствах и решительно не зная, что делать (у царя не было заготовлено ни оружия, ни в достаточном количестве войска, которое бы могло защитить город, удаленный на много стадий от моря и окруженный такой силою), царь посылает туда Филантропина без всяких средств — без войска, без оружия и без денег, с одним его природным смыслом и опытностью. И не успел он еще подойти к Филадельфии, совершив только половину пути, как сатрапы и военачальники осаждающих, услыхав разнесшуюся о нем молву, тотчас же полагают оружие и снимают осаду, пристыженные добродетелью этого человека. Они встречают его с распростертыми объятьями, принимают с видами примирения, припоминают теперь доставленные им когда-то услуги, благодарят его и обещают поступить во всем по его желанию. Некоторые из них при его помощи спасли некогда свою жизнь от явной смерти, а другие под его руководством научились владеть оружием и приобрели знание военного дела. Но к чему распространяться? Он в самое короткое время довел Филадельфию до такого цветущего состояния, что медимн[237] пшеницы верхом стали продавать там по одной драхме. Между тем согласие царей было не по душе Сиргианну, наводило на него уныние и делало его угрюмым, — тем более, что при мирном состоянии государства он оказывался лишним и бесполезным в деле управления. Поэтому он стал вкрадчиво входить в беседу с теми лицами, которые были недовольны почему-либо общественными делами, и везде, в домах, на площадях и на улицах, жаловался пред ними на царей, которые будто бы крайне несправедливы к нему, тогда как он в смутное время оказывал весьма важные услуги то тому, то другому. Между прочим он узнал, что столько же недоволен и Андроник Асан, который во время ссоры царей был владыкою и правителем пелопоннесских римлян, а потом, быв изгнан оттуда с бесчестием молодым царем и пришедши к старому, не встретили здесь ни малейшего утешения в своем печальном положении, несмотря на то, что заслуживал великих почестей — не только сана севастократора, но и более высшего сана: по своей воинской опытности, которою превосходил многих других, и по знатности своего рода. Узнав об этом, Сиргианн сближается с ним и прикидывается его другом, указывая основание для дружеской связи в одинаковости их обидного положения. Таким образом положившись на его сочувствие, Сиргианн дал полную волю своему языку высказать все, чем был недоволен. Но Асан обходился с ним весьма хитро: впадал сам в тон его речи и разделял его жалобы на царей, но в то же время все слова Сиргианновы скрывал в тайниках своей души; потому что и прежде ненавидел его за властолюбие, да и теперь не мог терпеть, как врага своего зятя по дочери, Кантакузина, — разумею великого доместика, который пользовался величайшим значением при молодом царе и в частых письмах к Асану подавал ему лестные надежды. Наконец вся драма разыгралась тем, что Асан, пришедши тайно к дяде своему, царю, сказал ему: «Если ты не поспешишь захватить Сиргианна, добивающегося царской власти, то скоро будешь им убит». Царь тотчас же заключил его в оковы, а его дом со всем имуществом разграбила и растащила чернь, так что его виноградники и пространство, какое занимал дом, обратились в поле для выгона овец. Таковы были дела.

13. Считаю долгом упомянуть теперь о бывшем в это время рассуждении касательно праздника Пасхи. Пришедши однажды по обычаю во дворец, я занялся там разговорами. Прочее я прохожу молчанием; потому что и долго было бы рассказывать, и много в том есть такого, что не слишком важно для людей деловых, хотя и любопытно и достойно внимания людей ученых, а сообщу только важнейшую часть беседы. Царь завел речь об астрономии, о небесных светилах, о движении звезд блуждающих и неблуждающих, чтобы дать мне случай говорить, так как питал ко мне большую благосклонность. Воспользовавшись случаем, я превознес похвалами науку. Она, сказал я, просветляет умственное зрение и расцвечивает все другие науки яркими красками, так что без нее все прочие известные людям искусства и знания представлялись бы нам в неясных и неопределенных очертаниях. Между прочим зашла речь и о Пасхе; среди разговора об этом предмете я заметил, что и Пасха временем своего празднования входит в эту науку, — тем более, что мне давно хотелось обратить внимание царя на этот предмет, совершенно неизвестный для большей части людей, как я убедился на деле, исключая только тех, которые занимались астрономиею. Итак, воспользовавшись случаем, я решился удовлетворить теперь своему желанию, впрочем, достиг цели не без больших затруднений. Присутствующие навели мне много хлопот, нелегко понимая, в чем дело, и если бы царь (он один понимал, что я говорил, и воспользовался случаем ясно обнаружить пред всеми свою редкую сообразительность), если бы, говорю, он не оказал мне особенного внимания и не доставил полной свободы моему слову, то, вероятно, я вскоре вышел бы оттуда с насмешками и бесчестием, хотя это было бы крайнею несправедливостью в отношении ко мне. Итак, получив, говорю, от царя полную свободу говорить, среди всеобщего молчания я прежде всего изложил основные положения, а потом уже сделал из них и необходимые выводы. Нужно прежде всего, сказал я, в точности знать весеннее равноденствие, потому что в этом — главное основание всего дела, как увидим ниже! Потом — следующее за равноденствием полнолуние, а полнолунием мы называем то время, когда бывает видно все полушарие луны. Оно случается спустя с небольшим четырнадцать дней после того, как луна сходится в одной части зодиака с солнцем, так что к ним обоим относится один перпендикуляр. А так как наша Пасха соображается с ветхозаветной, а эта последняя — с полнолунием, следующим за равноденствием, то нам и нужно исследовать прежде всего эти вещи, чтобы дело ясно было для всех. Равноденствие бывает два раза в год: один раз в начале осени, а другой в начале весны. До осеннего равноденствия нам теперь нет дела. Все внимание наше должно быть обращено на равноденствие весеннее. Оно бывает, как мы сказали, весною, когда солнце проходит первую часть знака Овна, которым у астрономов описывается равноденственный круг, но бывает не в одно и то же время во все годы. В эпоху Набонассара оно было под конец вечера 25-го марта; в эпоху Филиппа Аридея — в полдень 24-го того же месяца; в год смерти Иисуса Христа — 23-го, гораздо раньше восхода солнечного, или, точнее, в самую полночь; а в наше время оно уже отодвинулось на 17-й день того же месяца. Я не определяю строго часа в дне и части самого часа. Это в настоящем случае не необходимо, и долго останавливаться на этом нет нужды. С течением веков отсюда происходит разница во времени, так что по прошествии известного срока весеннее равноденствие может опоздать целым днем, по прошествии другого такого же срока — еще целым днем, и так далее. Это происходит не от движения солнца, которое всегда совершает свой путь одинаково и ровно, но от нашего счета дней в году, причем, мы допускаем небольшую погрешность, потому что к тремстам шестидесяти пяти дням мы прибавляем целую четверть одного дня, чего не следует. Не целая четверть, говорит великий Птоломей, а, за исключением из ней трехсотой части, должна быть прибавляема к нашему году. А я сам по тщательном исследовании нашел, что следует исключить меньшее, чем трехсотую часть. Поверить мое вычисление когда-нибудь после предоставляю астрономам, а теперь не время мне объяснять эту частность. Итак, пусть будет по Птоломею, — тем более, что разногласие между им и мною незначительное; пусть, говорю, будет по Птоломею, что к нашему году нарастает один день чрез целые тридцать лет. Эта незначительная часть может сделаться ощутительною только по прошествии многих лет; в три, четыре, пять, десять и тридцать лет она по малости своей могла бы быть и не замечена. Но с течением времени искусные астрономы ее заметили и с точностью определили день весеннего равноденствия. Отсюда было тщательно исправлено и время празднования Пасхи: это исправление было совершено еще около 6300-го года от Адама. Но с того времени дело это остается в небрежении и без исправления даже до сих пор; православные христиане в наше время вместо того, чтобы начинать праздник Пасхи прежде 20-го марта, как бы следовало, начинают ее праздновать 22-го, что неправильно. Если день равноденствия зависит не от чего другого, как от вступления солнца в знак Овна, полнолуние — от диаметрического расстояния солнца от земли, а ветхозаветная Пасха — от полнолуния; то понятно, что с переменою равноденствия переменяется и полнолуние, а, следовательно, и день Пасхи иудейской, с ним же необходимо — и день нашей Пасхи, которая относится к той, как к своему началу и основанию. Если бы мы захотели, нам легко было бы исправить эту ошибку, стоило бы только отбросить несколько более двух дней, — так находит нужным сделать астрономия после многолетних своих исследований. Если же этого сделано не будет, произойдет немаловажное заблуждение: может случиться, как уже и случалось, что мы отнесем по ошибке полнолуние к воскресенью и понедельнику наступающей недели, тогда как оно уже было за два дня назад, т. е. в шестой день прошедшей недели; таким образом, будем ожидать вместо этого другого воскресного дня и неделю пасхальную сделаем страстной неделей. Понятны следствия такой ошибки. Что эти законы указаны учеными не как-нибудь спроста и не легкомысленно, а, напротив, каждый из них имеет твердое основание, постараемся разъяснить. За полнолунием, следующим за весенним равноденствием, наблюдают, как известно, евреи, потому что в это именно время их отцы заклали агнца и вышли из Египта. Тогда весеннее равноденствие было 29 марта, а следовавшее за ним полнолуние — в тот день, который, по их счету, составляет 14 число нисана, стоящего у них первым месяцем в году вместо нашего марта. Счет месяцев и лет начинают не от одного и того же дня вместе с нами персы, александрийцы, египтяне, а вместе с ними и иудеи, но каждый по-своему. Так, александрийцы начинают счет своего года за три дня до первого числа нашего сентября. Египтяне — то от одного, то от другого дня, и каждый год иначе. Персы, мидяне и индийцы не согласны ни с ними, ни между собою; равным образом и иудеи начинают счет дней своего месяца нисана то с одного, то с другого дня нашего марта. Наблюдая периоды месяцев от одного стечения двух светил до другого, они полагали в начало всех других месяцев так называемый месяц нисан, содержащий в себе день весеннего равноденствия и не имеющий своего собственного определенного начала. Об этом так сказал Господь Моисею: «Месяц сей да будет у вас началом месяцев; первым да будет он у вас между месяцами года… В десятый день сего месяца пусть возьмут себе каждый из сынов Израилевых по агнцу на семейство… и пусть он хранится у вас до четырнадцатого дня сего месяца… и заколют к вечеру и съедят… И празднуйте день сей законно, вечно в роды ваши» (Исх. 12, 1–17). Вместе с этим по той же самой причине в воспоминание этого дня они ежегодно и совершают праздник Пасхи. Кроме того, воспоминая исшествие из Египта, они торжествуют под этим образом исшествие из века настоящего в век грядущий. А так как век грядущий невечерен, то и день праздника, служащий его образом, должен быть, говорят, в некотором смысле невечерен. Таков именно и бывает день во время полнолуния, когда обращенная к нам луна светит всем своим полушарием, потому что тогда сразу же по захождении солнца восходит луна и не позволяет небесному своду остаться для нас темным ни на одно мгновение. Вероятно и тогда, в шестом часу того шестого дня, показалась во всем своем свете луна, обращенная к нам своим полушарием и отстоявшая тогда от солнца на 180 градусов. Оттого-то астрономы и нашли чудесным и необъяснимым бывшее тогда затмение солнца, так как оно произошло вопреки естественным законам. Солнечные затмения бывают тогда, когда оба светила сходятся в одной части зодиака и луна проходит мимо солнца, но быть затмению в то время, когда луна отстоит от солнца на 180 градусов и находится отнюдь не между солнцем и землей, это выше всяких законов природы. Потому-то астрономы прежде всех других людей и увидели здесь чудо и сказали, что это Бог страждет[238]. Людям неученым это явление не казалось чудесным, а обыкновенным, которое много раз бывало и в прежние годы. И так в это полнолуние праздновали Пасху иудеи, в это полнолуние бывает и равноденствие; в это же полнолуние умер за нас и наш Спаситель, что известно всем, как и то, что он воскрес из мертвых силою своего божества в третий день после ветхозаветной Пасхи, или, что то же, в двадцать пятый день марта. Оттого, когда то и другое, т. е. и день иудейской Пасхи, и день воскресения случались вместе, союз благочестивых христиан нарушался, — и одни считали постоянным и законным временем нашего праздника день иудейской Пасхи, а другие, пропустив сначала праздник этой Пасхи, начинали торжество наше уже на третий день. Отсюда и праздник делался непраздничным и происходило немалое волнение и нестроение в Церкви Христовой. Конечно, если бы третий день после ветхозаветной Пасхи всегда совпадал с 25 днем марта, то это было бы хорошо, и праздник был бы в праздник. Но это случается очень редко и только в немногие годы; большею же частью и даже почти всегда они расходятся между собою. Отсюда одни упреждали полнолуние, следующее за весенним равноденствием, другие опаздывали, а третьи, оставив без внимания и равноденствие, и агнца, и жертвы, и все ветхозаветные обычаи, разрешали пост по истечении сорока дней, когда бы это ни случилось. Так из-за одного дела происходило великое смятение и, так сказать, смешение и разделение языков; тогда как одни еще постились и размышляли о страданиях Спасителя, другие торжествовали и пели Ему победные песни; доброе дело подавало повод к недоброму; из одного делали многое; единодушие церкви было нарушаемо, и прекрасная связь верующих была разрываема. Поэтому пастыри и учители Церкви, приметив это разделение и нестроение, решились пресечь его и прекратить и постановили по поводу его каноническое правило, чтобы ни один верующий не дерзал совершать праздника воскресения прежде весеннего равноденствия, но чтобы совершал его в воскресный день, следующий за иудейскою Пасхою, т. е. за полнолунием, которое бывает после равноденствия. Таким образом, каждый верующий тщательно должен наблюдать полнолуние, которое бывает за равноденствием, если не хочет нарушать уставов Церкви. Незнание дня полнолуния влечет за собой незнание и того, который должен быть днем праздничным; мы в таком случае точно плаваем в неизвестном море на сбившемся с пути корабле, который среди ночного мрака и бурь, лишившись якоря, далеко носится от спокойной пристани. Все эти мои объяснения и соображения царь выслушал с удовольствием, — и, конечно, не замедлил бы приступить к исправлению этого дела, если бы не побоялся произвести тем волнение между простыми людьми и разделение в Церкви, вот почему он оставил нерешенным и неподнятым этот вопрос. Нелегко, говорил он, согласить всех наших единоверцев, живущих на материке и на островах, и склонить на такое исправление; а и праздновать Пасху по-своему, несогласно с другими, тоже не очень хорошо. Таким образом он нашел более удобным оставить дело так, как оно было до нас; а мне кажется, удобнее было бы сделать напротив. Если нельзя было бы склонить всех единоверцев к такому исправлению в один год, то можно бы сделать это в два, три года, как в древности и бывало не раз. Но по упомянутой причине мнение царя взяло над нашим перевес. И об этом довольно.

14. После этого царь, прибыв в Византию, венчался здесь на царство 2 февраля, 8 индиктиона[239]. Стоит заметить, что когда оба царя ехали в великий храм святой Софии для венчания на царство, старик-царь упал с коня, оступившегося в грязной луже, образовавшейся от дождевой воды. Этот случай был принят более рассудительными людьми за недоброе предзнаменование для упавшего царя. Между тем в следующем году отправилась к королю Сербии, чтобы сочетаться с ним браком, дочь паниперсеваста[240]. Спустя немного уехала туда же и мать ее, для свидания. Вскоре прибыл туда и сам паниперсеваст; он не хотел далее зависеть от царя, но желал сам получить верховную власть, как отцовское наследие, и потому, оставив управление Фессалоникою, он уехал оттуда к своему зятю-королю, надеясь найти в нем помощника при выполнении своего замысла. Быв принят им, как следует, он выступил с ним и опустошил все пространство до реки Стримона и Серров. Опасаясь еще больших бедствий, царь-старик отправил к нему посольство и вместе с ним знаки кесарского достоинства. Он надел их на себя в городке Скопиях и обещался на будущее время жить мирно и ничего больше не искать, но, намереваясь уже отправиться обратно в Фессалонику, тяжко заболел и чрез несколько дней кончил жизнь. Жена его, кесарисса, любя дочь и зятя и в то же время опасаясь римлян за дела своего мужа, не хотела уезжать оттуда. Вследствие сего отец ее убедил царя отправить посольство к королю как по другим делам римлян, так и по делу кесариссы, — чтобы король выслал ее домой. В этом посольстве вместе с другими и братом кесариссы был и я. Много мы вытерпели на этом пути, потому что в это время разнеслась молва о скором нашествии скифов, которая взволновала Фракию, выгнала жителей из сел в крепости и заставила их бросить свои домы пустыми, — те домы, в которых мы должны были останавливаться на ночлег и отдыхать после утомления в дороге. Но я опускаю все, что случилось с нами до Стримона. Здесь же мы потерпели такое бедствие, которое стоит полного внимания, как принадлежащее к роду бедствий, возбуждающих в душе и смех, и слезы. Мы допустили такую глупость, для которой было бы недостаточно и смеха Демокрита, и накликали на себя такую беду, для которой недостаточно было бы и слез Гераклита[241]. Все мы знали, что Стримон — река, непереходимая ни для конных, ни для пеших, потому что она больше всех рек, прорезывающих Фракию и Македонию и вливающих свои воды в Геллеспонт и Эгейское море. Она выходит из высочайших гор, которые тянутся непрерывно до Ионийского моря, начавшись от Понта Евксинского, и граничат на полдень и к югу Фракией и Македонией, а к северу землями мизийцев и рекою Истром; последняя в свою очередь больше всех рек, протекающих по Скифии, и вливается пятью устьями в Евксинский Понт. Итак, по этому-то Стримону, образовавшемуся из многих источников и чрез то богатому водоворотами, мы вздумали переправляться на одном весьма небольшом судне. В переправе по два, по три человека, иногда и с вьючными животными, мы провели большую часть дня; общее наше число, считая и животных, доходило до 40 или даже до 70. Пока переправлялись, солнце с полдня ушло далеко уже к западу и склонилось к вечеру. Следовало бы остановиться и сделать где-нибудь там привал, а мы по какому-то сумасбродству решились еще продолжать путь, надеясь непременно найти себе удобное пристанище, прежде чем успеем сделать 15 стадий вперед. Но эта надежда обманула нас. Незадолго пред тем разбойники в короткое время разграбили эту местность и превратили ее в пустыню, так что мы вынуждены были блуждать здесь, вручив себя Богу и доверившись неверным надеждам. Наступила ночь[242]; солнце закатилось, и на все легла тень. Не было и луны; она совершила только половину своего кругового пути вокруг земли и, будучи еще только в первой четверти, мало помогала нам своими лучами. В этой тьме и подвигались мы, подобно сходящим чрез Тенар[243] в подземную или спускающимся в пещеру Трофония[244]. К безлунной ночи присоединилась тень от окрестных гор; их высокие вершины настолько скрывали от наших глаз небо, что мы не могли совершать свой трудный путь даже и по указанию звезд. Но вот когда замерло у меня сердце[245]: когда пришлось вступить в следующий тяжелый путь, которому не видно было и конца. Мы вошли в густой, непроходимый лес, полный оврагов и пропастей, в котором уже не обращали внимания на то, что рвали в клочки обувь и одежду о сучья, а только защищали свои глаза, потому что ветви и сучья то и дело били нас по лицу; оставив поводья и хлысты, которыми погоняли своих коней, мы только держали руки пред глазами. Между тем сопровождавшая нас прислуга, не слишком заботясь о грозивших нам опасностях, принялась петь трагические песни и в них прославлять героев, о которых мы слышали, а самих не видали; окружавшие же нас пропасти и ущелья окрестных гор, как будто одушевленные, подхватывали их голоса и, повторяя их друг за другом, со всею точностью отвечали поющим, как делается в хороводах, где на запеве отвечают соответственным припевом. При этом я всячески старался ободрить свою душу, чтобы она не терялась среди окружавших ее ужасов. Но она не слушалась, не переставала бранить не вовремя предпринятый путь и всюду видела засады, из которых вот-вот выскочат с ножами грабители и разбойники. В то время, как мы находились в таком смущении, вдруг являются пред нами из тамошних скал и пещер люди, одетые в черные одежды, приготовленные из шерсти (которую добывают с овец, когда нужно), точно демонские привидения! Правда, они не были закованы в латы, но не были и совсем безоружны. Большая часть из них имела в руках оружие, употребляемое на близком расстоянии, как-то: копья и топоры; некоторые, впрочем, имели и стрелы. Сначала наши сильно оробели и испугались. Да и могло ли быть иначе, когда мы находились в месте чужом, в такую позднюю пору и среди людей, не знающих нашего языка? Туземные жители — большею частью переселенцы из пограничной Мизии и ведут образ жизни, одинаковый с нашими единоплеменниками. Мы, впрочем, ободрились и успокоились, когда они приветствовали нас на своем наречии ласково и добродушно и не показывали ничего разбойнического, потому ли, что далеко не равнялись нам в числе и находили неудобным померяться с нами своими силами, или потому, что Бог не допустил их до этого, что вероятнее, хотя я и не могу утверждать ни того, ни другого. Если бы они, будучи туземцами, действительно промышляли разбоем и, пользуясь непроницаемою тьмою и непроходимым лесом, вздумали напасть из своих убежищ на нас, иностранцев, то так легко одолели бы нас, как легко одолеть зрячим слепых. Когда и мы также приветствовали их с своей стороны (некоторые из нас несколько понимали их язык), они тотчас же объяснили причину своего пребывания в том месте, — что они оберегают здешние дороги от тех, которые вздумали бы сделать хищнический набег на ближние деревни. Истекала уже третья часть ночи, как мы догадывались по сияющим над нашими головами звездам. Наконец до нас дошел издалека лай собак, который манил нас к себе и указывал нам на присутствие здесь многолюдного села, готового приютить путников, изнуренных длинным переходом, и доставить им удобства, если не все, то некоторые. Поспешно прибыв на место, мы разбрелись, кто куда, и остановились в гостиницах, точно были выброшены после бури и кораблекрушения в какую-нибудь пристань. Голодному, говорят, бывает сладок всякий хлеб; а нам казался тогда сладким и донельзя приятным и запачканный золой. Следующий день весь мы провели в дороге и достигли крепости, выражусь так, заоблачной. Она у туземцев называется Струммицей[246], а выстроена на высочайшей горе, так что люди, сидящие на ее стенах, если смотреть с долины, кажутся птицами. Здесь мы отпраздновали и св. Пасху, хотя отпраздновали с грустью и не так, как привыкли издавна. Для здешних жителей благолепие, стройное пение и мелодия священных песнопений ничего не значат; они привыкли к языку почти варварскому и к быту, приличному одним пахарям. Это язык не полуварварский, который звучит отчасти и приятно, таков, напр., язык полулидийцев, или, если можно сказать, полуфригийцев, но язык чисто зверский и дикий, каким тянут свои песни номады, когда в весеннюю пору загоняют свои стада в изгороди и ложбины, чтобы наполнить молоком свои дойники. Мы пробыли здесь целый день: частью, чтобы почтить праздник, частью же, чтобы и себе дать отдых. Со стен, как с облаков, мы смотрели на долину и видели как другие праздничные игры, так и пляску взрослых мужчин, молодых людей и мальчиков. Это праздничное веселье служило для нас вместо отдыха и всякого другого развлечения и доставило нам гораздо больше удовольствия, чем доставляли афинянам игры диасийские[247], совершавшиеся у них за городом, а спартанцам так называемые игры иакинфские[248]. Мы тем более расположены были находить удовольствие в виденных нами играх, что и день был радостный, и мы были здесь на чужбине, вдали от своих жилищ, как бы заброшенные среди обширного моря на какой-нибудь остров, а в последнем случае обыкновенно все кажется приятнее, чем есть на самом деле. Отсюда на третий день мы прибыли в городок Скопии, который лежит уже в пределах триваллских, и встретили протекающую здесь реку Аксий, величайшую после Стримона и вырывающуюся из одних с ним гор. При своем истоке она не очень велика, но в дальнейшем течении усиливается другими потоками и, переменив свое имя на Вардарий, становится по местам судоходною. Здесь мы встретили и короля триваллов, которому все они беспрекословно и охотно повинуются, вместе с его тещею, благородною кесариссою, которая была одета в траурное платье в знак глубокой скорби. Она страдала от недавней и великой потери. Вся отдавшись скорби, она и в нашем присутствии со слезами и вздохами часто упоминала имя своего супруга кесаря и называла его родственником многих царей, красавцем, золотым, милым, несравненным. Грудь ее вмещала целое море страданий, глаза изливали целые ручьи слез и вся она утопала в бездне горя, представляя себе, что находится здесь на чужбине, как будто в пустыне и на реках вавилонских, вдали от друзей, родителей, родственников, даже просто единоплеменников, и лишена всего, что могло бы хотя сколько-нибудь утешить душу, подавленную глубокой скорбью. «Зачем, — говорила она, — свет находящимся в горе и жизнь находящимся в душевных муках»[249]? Говоря эти и подобные слова, она царапала себе щеки и ногтями извлекала из них струи крови, так что, кажется, бездушным вещам нельзя было не ответить ей вздохами и слезами. Мы представляли ей многое, надеясь угасить пламя печали водой утешения, и утешали — то ее любимый брат, то послы — я или другой кто, или же все вместе. Наконец, однако ж, мы успели успокоить ее, правда, не в такой мере, в какой нам хотелось, все же успокоили, — тем больше, что она была женщина умнейшая из всех, которых только видело наше время, в высшей степени рассудительная и готовая во всякое время принять добрый совет. Итак, при помощи наших утешений она перестала царапать себе лицо и плакать, но ее душа не перестала страдать, несмотря ни на какие утешения: подперши правой рукой голову, она вся погрузилась мыслию в свое горе, приводила себе на память образ супруга, вдумывалась в свое настоящее положение и представляла себе между прочим то, как недавно она была выше кедра, цвела роскошнее полевых цветов и превосходила счастьем всех своих сверстниц и как потом скоро увидала, что ее цвет попал под серп и совсем засох[250]. Оттого-то она и испускала из груди своей глубокие вздохи, как большая печь извергает горячий и пронизанный полымем дым. Наконец наше собрание кончилось, и каждый отправился туда, где пристал. По истечении десяти дней и правитель триваллов, живший неподалеку отсюда, дав надлежащий ответ одному из послов и приказав ему отправиться обратно, явился с своею женою утешать тещу и вместе выполнить и последнюю статью посольства, то есть, отправить кесариссу домой с почетом и подобающим уважением — и как свою родственницу, и как невестку великого царя, и, наконец, как пораженную великим несчастьем. Это он вскоре и исполнил, как казалось ему, хорошо, а на самом деле далеко не так, как бы следовало. Но обезьяна, как говорят, обезьяна и есть, и муравей муравей и есть, им никогда не бывать орлами и львами, потому что они уже от природы отличаются глупостью и лишены смысла. Потому-то мудрец был тот (Фалес ли то Милетский, или Платон, сын Аристонов, или и тот и другой вместе, если один позаимствовал у другого), кто провозгласил себя блаженным за то, что родился не варваром, а эллином. Подобная мысль, весьма верная, как взятая из опыта, пришла теперь и в мою голову. Впрочем, не распространяясь много, обратимся назад. Проведши вместе только один день в дороге, мы расстались. Кесариссе необходимо было отправиться с другими в Фессалонику, чтобы отдать последний долг своему супругу, который, находясь при последнем издыхании, завещал перенести его тело в этот город. На меня же она возложила необходимые поручения и велела скорее отправляться в Византию, дав и проводника из триваллов, который, ведя нас по неровным дорогам, чрезвычайно затруднил наше возвращение домой.

15. В это время скончалась бездетною супруга молодого царя, Ирина, происходившая из земли алеманов, и потому он взял другую из Ломбардии, которую и переименовал в Анну[251], от ней имел и детей, как скажем далее. Между тем, когда царь однажды охотился в Херсонесе, сюда были выброшены после кораблекрушения семьдесят турков. Они долго и с большим мужеством защищались против царских телохранителей и, прежде чем их изрубили всех до одного, не только ранили стрелами многих римлян, но и самого царя в ногу; от этой раны он страдал долгое время. В это время при нерадении римлян об областях восточных отошли во владение турков многие города и села Вифинии; между прочим, взят был и город Пруса, доведенный до этого голодом. В это же время к православной Церкви присоединился вместе с своими последователями один манихейский учитель, который, сам отличаясь умом, имел у себя таких же и последователей; всею душою отрекшись учения своих единоверцев, они приняли святое крещение. Если бы я вздумал теперь изложить догматы этой секты, то насмешил бы своих читателей, но они уже были изложены и опровергнуты во многих сочинениях прежде нас, поэтому мы их оставляем и, заботясь о предположенном повествовании, обращаемся к нему. Стоит сказать о тогдашних предзнаменованиях будущих несчастий. Знамения явились в начале этого года, и ясно предуказывали, что быть беде в этом же году. В начале 6836 (1328) года, первого сентября было полное лунное затмение; оно началось еще ночью и продолжалось до тех пор, пока солнце не взошло совершенно и луна не скрылась за горизонтом. Это знамение предуказывало на тайные козни, не совсем впрочем непредвиденные, следствием которых должно было быть великое смятение в делах общественных. В четвертом часу того же дня, когда по древнему обычаю царем, патриархом и архиереями принесены были святые иконы к порфировой колонне[252], на которой водружен был святой крест, и когда совершалось священное песнопение, вдруг откуда-то ворвалась в самую средину поющих свинья, вся в грязи, и долго металась то туда, то сюда, пока наконец не ушла. Это, по мнению людей рассудительных, предзнаменовало некоторое смятение в церкви Божией. Чрез шесть месяцев снова произошло помрачение лунного света; начавшись с южных частей луны, оно закрыло ее на десять пальцев. Это означало, что угрожающая беда вскоре начнется с южной стороны римской империи. Спустя немного явилось на небе и еще знамение. Когда солнце достигло до самой высшей своей точки в полдень, в западной стороне на большом пространстве неба явилось облако в виде креста, составленное из белого и черного цвета. Но возвратимся к тому, о чем мы уже начали говорить.

Книга девятая

1. Лица, окружавшие молодого царя Андроника[253], видя, что жизнь старика-царя может еще очень продолжиться, и по своей нетерпеливости будучи не в состоянии далее сносить разделение власти, спешили всю власть присвоить себе самим, а старика-царя разными кознями и хитростями совсем лишить ее или даже вместе с нею и самой жизни. Для достижения своей цели они не упустили ничего, что только могло вести к ней и что могло содействовать осуществлению их замысла. И, во-первых, они отправляют посольство к Михаилу[254], принявшему власть над болгарами за Истром по смерти Святослава, для заключения прочного и ненарушимого союза. Андроник видел, что король Сербии сильно расположен к старику-царю, как связанный с ним родством чрез супружество с дочерью кесаря, и боялся встретить помеху последнему своему замыслу с этой стороны. Потому-то и примкнул к Михаилу, сделавшемуся недавно зятем его по сестре[255], бывшей пред тем женой Святослава. Михаил, получив власть над болгарами, тотчас же стал искать себе более знатной супруги и, отвергнув первую, с которою сделался и отцом семейства (она была сестра тогдашнего короля Сербии)[256], вступил в брак с сестрою царя, которая жила вдовой в Тернове. Около этого времени проживала в Дидимотихе и государыня, мать царя, поэтому к Михаилу отправлены были послы с просьбою, чтобы он вместе с супругой прибыл к царю и к матери своей супруги по многим причинам. Государыня давно уже горит желанием повидаться с дочерью, — они не видались уже больше 25 лет, царь же пламенно желает повидаться с сестрой, которую никогда прежде не видывал, а вместе и с ее супругом — и как своим зятем, и как человеком, которому хочет поверить некоторые тайны. По этим-то причинам Михаил и прибыл с супругою в Дидимотих, где в течении многих дней и частным образом, и публично пользовался всевозможным почетом и радушием от государя и от государыни матери. Тогда же они заключили между собой и условия: чтобы Михаил помогал внуку-царю против деда-царя, а тот Михаилу против короля Сербии; в случае, если сделается обладателем всей римской империи, лишив деда-царя власти, он обещал заплатить Михаилу множество денег и отдать ему часть земель и городов римских — и как приданое своему зятю, и как плату своему союзнику за труды. По заключении этих условий Михаил отправился обратно с супругою в свое государство, получив от своей тещи государыни множество подарков и лестных обещаний в будущем. Молодой царь, будучи обнадеживаем таким положением дел и видя, что к нему расположены жители как других городов, так и самой Византии (последние уже приглашали его к себе тайно, соскучив долгою жизнью и недеятельностью его деда), начал думать и хлопотать о том, нельзя ли какими хитростями и уловками победить деда и сделаться самодержцем римским. А так как для осуществления его замыслов требовались деньги, то он силою отнимал их у чиновников, посылаемых стариком царем во Фракию для сбора податей, говоря, что эти деньги необходимы ему, что и он также царь, а для царя и вполне естественно, и вполне справедливо общественные деньги употреблять на нужды, не терпящие отлагательства. Потом, показывая вид, будто хочет отправить посольство к властителю Египта для каких-то переговоров и выгодных условий, он отправился в Византию, чтобы здесь сесть на большой корабль и сделать путешествие в Александрию. Но он отправился не просто, а прежде собрал большую силу, обошел все фракийские города, расположил их к себе, укрепил, всех людей подозрительных изгнал, а поселил там все своих приверженцев и единомысленников. Но во время этих занятий кто-то из его приближенных тайно убежал к царю деду и, явившись, во всех подробностях раскрыл ему все козни, какие строились там против него; между прочим, сказал: приближенные твоего внука положили или лишить тебя самой жизни, если станешь противиться, или, если дело пойдет легко и успешно, вместе с верховною властью лишить тебя и знаков этой власти и, облачив в монашеское рубище, отдать под стражу. Поэтому нужно смотреть, чтобы он не проник как-нибудь в город, придав своему вступлению самое обыкновенное значение, — нужно тебе озаботиться, чтобы принять меры против него, потому что грозит опасность. Выслушав и сообразив это известие с тем, что слышал от многих других, и убедившись, что все это справедливо, царь встал и с воплем к Господу сказал: «Суди, Господи, обидящих меня, да постыдятся восстающие на меня; сохрани мне царскую власть, которую Ты мне дал, а тот, кого я родил и превознес, вырывает из моих рук»[257]. Потом принялся за дело. Прежде всего он послал внуку, находившемуся еще на половине пути, запрещение вступать в Византию. «Странно было бы, — говорил он, — тому, кто так открыто нарушает условия и дозволяет себе то, от чего расстраиваются общественные дела, странно было бы ему скрытничать». Посланным было поручено раскрыть ему для возбуждения его совести, сколько поводов подал он к тому, чтобы деду прервать с ним мирные отношения и оскорбиться. Во главе их были следующие: во-первых, он задерживал всех царских сборщиков податей и отнимал у них деньги, тогда как в них никогда еще не бывало такой нужды, как в настоящее время, которое по причине разделения империи требует огромных издержек; во-вторых, он высылал с бесчестьем посылаемых дедом в разные города начальников и правителей и на место их ставил других по своему произволу; в-третьих, принудил к беззаконному смещению королеву, которая доводится ему теткой по отцу[258], была уже облечена в монашескую одежду и с негодованием противилась ему. Были и другие причины, по которым воспрещался ему въезд в Византию; их очень много, но они уже не так важны. При этом царь-дед послал тайные письма к королю Сербии с просьбою о помощи, и к своему сыну, деспоту Димитрию, управлявшему тогда Фессалоникою и ее округом, с приказанием — взять с собою двух своих племянников, протовестиария Андроника и Михаила Асана, начальствовавших тогда над Белградом и остальною Македониею, а также и македонские полки, и сначала укрепить сколько нужно македонские города, удалив при этом из них людей подозрительных, а потом, двинувшись оттуда и соединившись с союзным войском короля Сербии, идти как можно скорее против молодого царя Андроника. Из писем же посланных к королю Сербии, к деспоту и к другим лицам, состоявшим на царской службе, одни были перехвачены досмотрщиками, расставленными от молодого царя по дорогам, — это те именно, которые были написаны на бумаге[259]; другие ускользнули и дошли по назначению, — это те, которые были написаны на тонком и белом полотне и тщательно зашиты в одеждах почтарей. У сообщников молодого царя были расставлены досмотрщики во всех узких проходах и особенно у ворот, находящихся у Христополя[260]; они осматривали всех, кто попадался на дороге, не несут ли писем из Византии, и потому трудно было кому-либо от них увернуться. Таким образом от них не скрывалось ничего, что думали и делали в Византии; здесь, напротив, не знали ничего, что думали и делали там. Все добровольно передавались на сторону последних, одни открыто и душой и телом, а другие если не телом, зато всей душой; сюда надобно отнести не только весь почти простой народ византийский, но и таких лиц, которые принадлежали к сенату и придворным вельможам и даже находились в кровном родстве с стариком-царем; тщательно следя за тем, что делал он, они сообщали обо всем молодому царю. К числу их принадлежал и сын царя, маркграф Феодор. Он, как мы уже и говорили, за много лет пред сим был отправлен матерью в ее отечество, чтобы найти там себе жену; затем по легкомыслию и беспечности наделал со временем долгов и по смерти матери возвратился к своему отцу царю, бросив там жену и детей; с тех-то пор и проживал в Византии. Здесь он пользовался полным расположением и благосклонностью царя, как и содержанием из царской казны, и имел возможность из царских денег уплатить все свои долги. Обо всем этом он забыл по своей бессовестности и, потеряв всякое уважение к отцу, поступил, как Иуда, — сделался предателем царя-отца. Дело в том, что он сам бредил о власти над римлянами в случае смерти законного наследника престола, которого отец не хотел передать ему по многим причинам — потому что он и душою, и верою, и одеждою, и бритой бородой и всеми обычаями был чистый латинянин. Чтобы отплатить отцу за это, он и присоединился к молодому царю; таким образом из кровного родственника он сделался самым злым врагом своего отца-царя. В следующем месяце, именно в ноябре[261], Димитрий Деспот, получив в Фессалонике царские письма, тотчас же повестил протовестиария и Асана. Соединившись вместе, они начали собирать войска и разделять между воинами все имущества лиц, державших сторону молодого царя, которые находились в македонских городах и селах; открыли винные погреба и хлебные магазины и отдали все это на расхищение желающим; тех, в которых не встречали нисколько сочувствия, подвергали ссылке, а их имения продавали с публичного торга. Такие делались там вещи; между тем с часу на час ожидали прибытия союзного войска от короля. Впрочем, не сидел сложив руки и молодой царь Андроник: по морю и суше, во все города и на все острова, в Византию, Фессалонику и Македонию он тайно рассылал указы, в которых объявлял народу свободу от податей и налогов, а воинам большие выгоды и прибавку жалованья. Эти указы, делаясь известными, волновали, легко увлекали и располагали всех предаться ему всецело — мыслью, словом, делом, всем сердцем, так что к нему одно за другим шли тайные письма, в которых писавшие приглашали его к себе и просили поспешить прибытием.

2. При таком положении дел молодой царь достиг Регия[262] и отсюда отправил послов к царю-деду с предложением одного из двух — или впустить на время его самого в Византию, или же выслать к нему из Византии некоторых из членов сената, предстоятелей церкви и наиболее образованных людей из народа, которые бы могли передать царю и всей Византии то, что он скажет им. Находя, что это предложение все проникнуто коварством, старик-царь долго молчал, не зная, на что решиться. И вступление внука в город, думал он, не обойдется без убийств и пролития крови, так как византийцы готовы присоединиться к нему тотчас же, как только увидят его у ворот внутри города, и допустят своему царю умереть горькою смертью; и отправление к нему византийцев также не обойдется без смут, так как внук имеет в виду склонить их на свою сторону явно льстивыми речами, а тайно подарками и богатыми обещаньями, чрез них же и всех византийских граждан. Впрочем, из двух этих зол он избирает меньшее и отправляет к нему двух сенаторов, двух архиереев, двух знатных священнослужителей и четырех почетных граждан. Приняв их в общем собрании всех, которые были там при нем, он произнес очень искусную речь. «Всякий знает, — говорил он, — что я вас, моих подданных, люблю больше, чем себя, и что иду против воли деда моего отнюдь не для того, чтобы самому сделаться самодержавным. Вы видите, что я не щажу своей жизни, не ищу неги и покоя, не вожу за собой ни копьеносцев, ни секироносцев[263], как делают обыкновенно не только цари для охранения своей власти от завистников, но и те, которых судьба, оторвав от родителей и родственников, пустила скитаться там и сям в постоянном страхе за свою жизнь. Если не так, то пусть скажет мне, кто хочет, из-за чего я ношу эти раны на своем теле, которые получил в борьбе с врагами римскими, — разумею тех, которые делают высадки из Азии во Фракию, также варваров, живущих по Истру и в свою очередь отсюда делающих набеги на ту же несчастную Фракию? А я скажу пред вами всю истину: когда я вижу, что царь от старости дошел до крайней недеятельности и бесчувственности, так что его нимало не трогают страдания христиан, которых варвары постоянно и днем и ночью закалают, как жертвенных животных, забирают в плен, уводят в рабство и нагими изгоняют из сел и городов (я не говорю о других более тяжких бедствиях Азии и тамошних городов, которые взяты варварами, благодаря беспечности и недеятельности царя), — когда, говорю, я вижу это, то тяжко страдаю, не могу выносить терзающей мое сердце тоски, и вот решился на одно из двух: или умереть и проститься с своей жизнью и с своей скорбью, или же по силам помочь римскому государству. Притом же невозможно, решительно невозможно, чтобы человек, который так долго пользуется властью, не наскучил тем, которые ему повинуются, и не нажил себе недоброжелателей. Сам Бог положил, чтобы ничто в жизни не оставалось неизменным и постоянным. Оттого-то мы и видим, что все земное имеет свое время, когда оно веселит и радует, а потом это время проходит. Если же кто вздумает упорно и насильно держать себя в одном положении, то он будет извращать естественный порядок вещей. А все, что выступает за естественные границы, теряет свое свойство доставлять удовольствие и приятность в естественных границах. Сюда-то относятся мудрые изречения древних: «ничего лишнего» и «мера самое лучшее дело». Вы видите, что и моего деда, когда он достиг глубокой старости, владея верховною властью столько лет, сколько не владел, конечно, никто из всех когда-либо бывших царей, наконец ненавидят все подданные за то, что он не предпринимает никаких мер к тому, чтобы уничтожить эту ненависть или поддержать римское государство, и нимало не скорбит, видя, как умирают прежде его наследники престола. Так умер мой отец-царь, не получив ничего, что следует царям, кроме одного имени. Так умерли и другие из самых близких кровных его родственников, младших возрастом. Умру, может быть, и я, прежде чем сколько-нибудь воспользуюсь царской властью. Чего легче умереть, особенно когда человек постоянно подвергает себя опасностям и не щадит своей жизни? Может быть, некоторые подозревают меня в властолюбии, видя, что я восстаю против деда-царя и не хочу ему повиноваться. Я и не отвергаю этого вполне, но не вполне и признаю. Если бы я видел, что римское царство возрастает и наши пределы расширяются, то я охотно сколько угодно хранил бы спокойствие и довольствовался бы такими надеждами, какими довольствуются те, которые смотрят, как их повара долгое время занимаются приготовлением разнообразных кушаньев для большого стола. Но когда я вижу, что положение римских дел с каждым днем становится хуже и хуже и что неприятели только не перед самыми воротами столицы хватают и режут несчастных римлян, — что, вы думаете, я чувствую? Люди по большей части утешают себя в скорби надеждою, хотя бы она была и ложна; а мне и ложной надежды не остается, чтобы утешить себя по крайней мере ложью. Еще: вы дивитесь Александру Македонскому, который по малодушию негодовал и досадовал на своего отца за то, что тот постоянно прибавлял к одной победе другую и, как другой сказал бы, подрезал крылья у честолюбивого сына, оставляя ему менее и менее случаев к трофеям. А я, вы видите, терплю совершенно противное и не только теряю всякую надежду на получение власти, но даже то, что обыкновенно составляет счастье жизни; и ужели, по-вашему, мое негодование несправедливо? Не будучи в состоянии сидеть сложа руки, я встал и просил царя-деда дать мне только тысячу ратников, обещая ему с твердою надеждою на Бога обойти с ними и обезопасить вифинские города, а вместе и прогнать врагов как можно далее, пока они, овладев этими городами и перешагнув укрепления, не осадили Византии. Но дед не дал мне войска и считает меня врагом, желает мне гибели и взносит на меня обвинения, которые могли бы оправдывать его ненависть ко мне. Первое из них, что я, пользуясь властью, отнял у одного сборщика податей общественные деньги. Но я не нахожу ничего неприличного в том, что, будучи царем и терпя большую бедность, позволил себе при помощи солдат взять небольшую сумму денег, в которых отказал мне царь-дед, — для удовлетворения настоятельных нужд. Второе обвинение — что я посылаемых им начальников во фракийские села и города выгоняю оттуда ни с чем. Но и это я делаю не в обиду ему, как мне кажется, а даже очень справедливо. Добившись власти над несчастными фракийцами за большие деньги, эти господа поступают с ними жесточе, чем с рабами; а последние, вынуждаемые крайностью и бессильные избавиться от своей горькой доли, бегут ко мне со слезами и воплями. Принимая участие в их бедственном положении, я, естественно, старался избавить их от него. Впрочем, я оставляю многое и требую сегодня одного — чтобы отсчитаны были мне восемь тысяч золотых в уплату долга моим воинам, которые уже давно ведут со мною скитальческую жизнь. Если это будет исполнено, я больше ни в чем не буду противиться деду-царю». Сказав это, он встал с трона и провожал посланных, сказав каждому ласковое слово и очаровав их богатыми обещаниями. Таким образом они возвратились оттуда глашатаями его достоинств и, разошедшись во все концы столицы, еще больше расположили в его пользу народ.

3. Царь-старик, видя, что его оставили почти все, даже бывшие в счету друзей, и боясь, чтобы, сбежавшись, не наложили на него рук, почти совсем отчаялся. Однако ж счел за лучшее сперва выведать расположение к себе патриарха Исайи и вместе с ним других архиереев. Таким образом, собрав их чрез одного из сенаторов, он сказал: «Если бы я знал, что, если сниму с себя порфиру, опасность минет и для подданных наступит хорошее управление, то, будь я лишен наследия Христова, если бы от всей души не предпочел спокойствия царской власти. В самом деле, что всего скорее ведет к душевной радости, как не совершенное удаление от забот и опасностей? Когда за грехи мои, моего народа и моих предков по Божию попущению и в наказание нам поднялась на нас свирепая буря и грозила совершенно ниспровергнуть государство, я, несмотря на то, что был юношей, несмотря на то, что принял государство, страдавшее и от церковного волнения и от соседних народов, с Божьею помощью все легко утишил. С тех пор прошло много времени, я приобрел в делах опытность, какой только можно пожелать, но при такой буре и волнении я и сам теряюсь. Как же я могу вверить в таком положении государство внуку — человеку молодому и неопытному до такой степени, что он не умеет порядочно располагать собой, но всю власть и все царское богатство отдал каким-то молодым и несведущим людям, а сам живет в бедности и не хочет ничего знать, кроме кормленья собак и птиц, — собак, которых у него не меньше тысячи, и птиц, которых столько же, да почти столько же при них прислуги? Как же я доверю такому человеку свою жизнь или царское служение, вверенное мне от Бога? Я вовсе не хочу добровольно сделаться предателем ни моих подданных, ни самого себя. Я любил своего внука не только больше детей и жены, но больше и себя самого, — это вы сами знаете, — и я воспитывал его заботливо и внимательно, желая оставить в нем наследника моей славы и преемника моего царства, любезного Богу и людям. А он, ни во что считая мои внушения, проводил ночи с приятелями в пирушках и бесчинствах; во время их убил и своего брата. Наконец восстал и против меня, — своего благодетеля и родителя, решившись на такой поступок, какого от века еще не видало солнце. Поэтому и вам следует возревновать против его бессовестности, принять меры против его наглости, прекратить провозглашение его имени по церквам и пригрозить ему отлучением от Бога, чтобы он, смирившись и образумившись, возвратился добрым туда, откуда вышел злым, и снова сделался наследником моего царства и моей славы. Говорю так потому, что никому не желал бы передать свою власть, кроме его, если только он захочет относиться с должным уважением к моим внушениям и увещаниям. Но что касается до заключения, какое он сделал в своей речи, то оно полно притворства и лицемерия. Вы слышали, сколько порицаний против меня он рассеял во всей своей речи; с ними, конечно, никак не вяжется заключение. Так заключена речь, очевидно, лишь для того, чтобы восстановить слушателей против меня». Выслушав такую речь, те из архиереев, которые украшались умом и образованием, согласились с сказанным и решили объявить по всем церквам, чтобы предано было совершенному молчанию имя молодого царя, пока он не обратится. Но патриарх, некоторые архиереи и клирики нашли речь царя неосновательною. Поэтому они, встав, разошлись по домам, не сказав ни слова, по свойственному ли им безрассудству или уж не знаю почему. Затем, собираясь раз и два в патриаршеских покоях, они поклялись действовать заодно против старика-царя. Слух об этом, проникши в народ и в высший круг, произвел то, что и здесь весьма многие тайно вошли между собою в подобное же соглашение и дали друг другу письменные клятвы стоять твердо, до последнего издыхания и вытерпеть, если будет нужно, всевозможные истязания. Отсюда на третий день после того патриарх, колокольным звоном созвав великое множество народа, объявил отлучение всякому, кто бы решился умалчивать имя молодого царя и отказывать ему в чем бы то ни было, что следует царю. Кроме сего он провозгласил особое отлучение против архиереев, державшихся другой стороны. Известие об этом, которого старик-царь никак не ожидал, поразило его и огорчило. «Если уж учитель мира, — сказал он, — так взбесился против нас из видов корысти, обещанной ему моим внуком, и, потеряв всякий стыд и совесть, не затруднился сделаться предводителем возмутителей, то кто же сдержит направленное против нас движение необузданной черни, если только иметь в виду человеческую помощь? Да, патриарх, сколько от него зависело, сделался нашим убийцей». Между тем архиереи другой партии, узнав о бессовестности патриарха и о провозглашенном им отлучении, собрались и сами и провозгласили отлучение против него с его единомышленниками, как против виновника возмущения и составителя заговора, действовавшего из видов корыстных. Они привели и церковные правила и гражданские законы, по которым он подлежал тяжкому наказанию. В изложении своей истории мы считаем достаточным ограничиться ссылкою на 18 правило Собора халкидонского, которое и приводим буквально. Подобные дела воспрещает и четвертое правило шестого вселенского трулльского собора и еще четвертая глава тридцать шестого титла законов. Вышеупомянутое правило читается так: «Заговор или стачка всячески воспрещается и гражданскими законами. Тем более прилично воспрещать это в церкви Божией. Если же окажется, что некоторые из клира или монашествующих составляют заговоры или стачки или строят козни епископам или клирикам; то да будут они совершенно низвержены с своей степени». На этом основании общество архиереев рассудило: если правила так строго наказывают клириков и монахов, составляющих заговоры и стачки против епископов и клириков, то тем строже должно поступать с архиереями и патриархами, замышляющими то же самое против царя, — с ними, поставленными быть учителями мира, внушать любовь к спокойствию, единодушию и т. п. добродетелям и отвращать особенно от того, что воспрещают и древний закон и Апостол Павел: князю людей да не речеши зла; царя чтите[264]. Старик-царь, видя, что дела дошли до такой неурядицы, и опасаясь, чтобы зло не сделало больших успехов, приказал взять патриарха под стражу, не налагая впрочем на него оков[265]; так он и жил пока в манганском монастыре[266], не имея возможности выходить за ворота.

4. Чрез два дня молодой царь подошел к стенам Константинополя, желая узнать, как его дед принял принесенные ему оттуда известия, и сильно просил, чтоб ему было позволено одному взойти к деду — отдать ему почтение. Но ни его, ни его речей решительно не допускали до слуха старика; находившиеся при зубцах стен прогоняли его, бросали в него град камней и не только не хотели прислушаться к его голосу, но еще нагло оскорбляли его словами и неуважительно отсылали прочь, говоря, что его и намерения, и слова коварны. Встретив себе такой прием, он отошел несколько от стен. Но вот наступила ночь, и некоторые из возмутителей, принадлежавших к городской черни, в значительном числе тайно собрались в одном месте и дали ему знать, чтобы около полуночи, когда все византийцы погрузятся в сон, а стража на стене сделается не так внимательна, он подошел как можно ближе, к стене, а они будут наготове поднять его на веревке на зубцы стен. Если бы это случилось, то всем его стараниям и долгим домогательствам был бы конец. Те были убеждены, что византийцы тотчас примут его сторону, лишь только он явится среди столицы. Наступила и полночь. Царь видел, что сторожа, сменяясь в продолжение всей ночи, постоянно подают голоса друг другу, возбуждая себя к бодрствованию. В таком затруднении он вверяет себя вместе с великим доместиком Кантакузином и протостратором Синадином маленькому судну и, обогнув южную часть Константинополя, тихо скользит вокруг стены, выходящей к морю, отыскивая, где бы пробраться в город. Но стенные сторожа, заметив их, начали громче кричать и шуметь и, так как те ничего не отвечали, принялись бросать в них камни, так что, испугавшись, они поворотили назад и уехали. Вот что тогда было сделано. С наступлением месяца декабря[267], тайно была доставлена молодому царю от фессалоникийцев грамота, которой его призывали к себе в скорейшем времени. А у них с общего согласия всего простого народа, очень многих знатных лиц и самого их епископа было положено — как только явится он у стен, отворить ворота и выйти к нему. Узнав об этом, царь поручил протостратору с большим числом воинов в некотором расстоянии обходить и как бы осаждать столицу, не позволяя византийцам выходить далее Регия, а между тем тайными письмами и обещаниями, применительно к каждому, привлекать их на свою сторону. Сам же с небольшим числом поехал в Фессалонику. В это время деспот Димитрий, протовестиарий Андроник и Михаил Асан[268] с македонскими полками римлян и с союзным войском триваллов находились вне стен, потому что было опасно, чтобы они не произвели смут. Они были заняты взаимными распрями, разгоревшимися от их тщеславия и раздражительного самолюбия, или лучше вследствие попущения Божия, чтобы они сами расстроили свои дела и сами сделались виновниками своей гибели. Итак, когда они заняты были такими делами, находясь между Фессалоникою и Серрами, царь вошел в Фессалонику, скрыв под одеждою частного человека все знаки царского достоинства, но взошедши внутрь стен, он тотчас скинул с себя эту одежду и явился пред всеми как царь. Тотчас же сбежался к нему почти весь народ, и все отдали ему царскую честь, и все приветствовали его радостными кликами и торжественными благожеланиями. Нашлось, впрочем, очень небольшое число и таких, которые ненавидели его и от всей души были преданы старику-царю. Убежав, они завладели акрополем, укрепили его и оттуда мужественно отражали осаждавших — и царя, и всех собравшихся около него его обожателей. Бросая камни и стрелы, они многих ранили; много стрел, пущенных оттуда, вонзилось даже в щит царя. На следующий день, собрав кучи хвороста, приверженцы царя подожгли ворота и таким образом взяли акрополь. Поднявшись оттуда, царь пошел к крепости Серрам, где находилось союзное войско триваллов. Они поначалу хотели было поднять оружие против царя, но, видя, что деспот Димитрий и другие, протовестиарий и Асан, постыдно рассеялись, а следовавшие за ними воины перебежали в войско царя, и сами, переговорив с царем, сдали ему крепость, после чего отправились домой. Царь видел, что судьба с улыбкою протягивает ему руку, и в прекрасном расположении духа шел вперед, полный блестящих надежд. Чтобы много не распространяться, скажем, что в течение немногих дней он прошел все македонские городки, легко и без труда покорил их и вместе с собою забрал деньги, жен и детей деспота, протовестиария, Асана и других сенаторов, которые там проживали.

5. Старик-царь, потеряв и эту надежду и впав в крайнее недоумение, хотел было уже отправить посольство к своему внуку для переговоров об условиях мира, прежде чем внук выступит из Македонии. Но к несчастью, тогда же его посетила другая надежда и отвлекла его от этого намерения. Правитель болгар Михаил[269] в надежде больших выгод тайно дал знать старику-царю, что, если угодно, будет помогать ему против внука. Царь, подобно человеку, сверх ожидания попавшему в пристань после бури и страшного кораблекрушения, крепко ухватился за это предложение. С той и с другой стороны открыты были переговоры о планах действий, обещаниях и условиях, чего, впрочем, никто не знал, за исключением двух-трех самых верных людей и еще королевы, постоянно ободрявшей отца светлыми надеждами, которыми она сама была обязана знахарям и чревовещателям. Великий логофет Метохит, видя, что счастье изменило старику-царю и так издевается над государством, больше всех боялся за себя; потому что больше всех разделял с царем и тайны, и то, что не было тайной, и намерения, и дела. Он поэтому был озабочен и все думал о будущем, в котором видел не очень счастливый исход дел. И вот в одну ночь увидал он во сне, будто у его постели стоит какой-то странный человек, очень похожий на вора и лесного разбойника, и протягивает руку под изголовье за ключами от кладовой, где находилась его домашняя утварь, драгоценные камни и лежали деньги. Пробудившись с напряжением и еще полный страха, он закричал и велел слугам бежать за вором, пока тот не успел скрыться с деньгами; он еще не догадывался, что это видел во сне, а не наяву. Слуги тотчас поднялись и, нашедши все двери запертыми, уверили его, что это было делом его фантазии и следствием дневных забот. Тогда Метохит, лишь только пришел в себя, глубоко вздохнул и решил, что виденное не столько следствие дневных беспокойств, сколько предзнаменование и предвестье того разорения, какое имеет постигнуть его дом. С наступлением дня большую часть имущества он вынес из своего дома, как будто его судьба была уже решена, раздал его по рукам вернейших друзей для сбережения, а сам, оставив дома жену и служанок, поселился во дворце, где и жил остальное время безвыходно, опасаясь, чтобы не вспыхнул в народе против него бунт. Между тем посланные стариком-царем для управления сел и городов македонских, как мы выше сказали, были взяты в плен вместе с женами и детьми и, разделенные, наполнили собою все тюрьмы в Фессалонике и Дидимотихе. Деспот Димитрий беглецом удалился к королю Сербии, оставив своим преследователям жену и детей; протовестиарий Андроник некоторое время следовал за деспотом, но не мог, подобно ему, вынести положения — жить тунеядцем и пользоваться чужим столом. Представляя себе, сколько богатства, скота, имений и славы со всеми своими надеждами лишился он вдруг, и беспокоясь за жену, чтобы и она не потерпела бесчестья, какому неприятели подвергают пленных женщин, он впал в отчаянье, отдался беспредельной скорби и скоро кончил свою горестную жизнь скитальцем в стране чужой и пустынной. Михаил Асан ускользнул в городок Просиака и, выгнав оттуда жителей, приобрел было себе там надежное убежище; но вскоре, почуяв измену, выпросил у короля Сербии гарнизон и, сдав последнему городок, сам ушел к королю. В это время правителем и начальником крепости Меленика и ее окрестностей был Никифор Василик[270]. Он был благородного происхождения, но по суду некоторых, вовсе не умеющих правильно судить, был человек простоватый и решительно неспособный к делам. Время однако ж показало, что он на самом деле был умнее всех. В то время, как одни не знали, что делать, и с отчаяния горько окончили жизнь, другие силою были взяты и подвергнуты бесчисленным страданиям, а третьи сами выдали себя, — он один, возложив крепкую надежду на Бога, устоял против такой бури обстоятельств, сохранив до последнего издыхания искреннее расположение и неизменную верность к старику-царю. Он и не прельстился блестящими и пышными обещаниями молодого царя, и отнюдь не испугался страшнейших его угроз и приступов. Считая все это большою нелепостью, он прочно укрепил свою крепость и держался в ней до тех пор, пока не услышал о кончине старика-царя; до сего времени сопротивление он считал делом справедливым, а после делом бесчестным, которого уже ничем нельзя оправдать. Поэтому он немедленно вошел с молодым царем в переговоры и, получив от него большие награды, сдал ему крепость; впрочем, по воле царя опять остался ее правителем и начальником, получив и это в награду и воздаяние за свою верность и преданность прежнему своему государю. Добродетель возбуждает к себе уважение и в неприятелях, если они понимают дело. Так и Демосфена афинянина, который был одним из заклятых врагов Филиппа, последний превознес похвалами, говоря: «Если афинянин, живя в Афинах, говорит, что он предпочитает меня своему отечеству, то я куплю его ценою денег, но не дружбы; а если кто ненавидит меня из любви к отечеству, то я воюю против него, как против крепости и стен, как против флота и рвов, но удивляюсь его добродетели и считаю счастливым город за то, что в нем — такое сокровище». Но об этом когда-нибудь после, а теперь возвратимся к тому, от чего уклонились. С началом весны, на шестой неделе св. четыредесятницы, войска обоих царей сразились близ Мавропотама[271], под начальством с одной стороны Константина Асана, а с другой Протостратора. Противная сторона и здесь взяла верх; из наших пало в сражении не более десяти человек, зато множество высших чинов с главнокомандующим Асаном взято в плен; другие же, будучи ограблены донага, в жалком виде возвратились в Византию. Молодой царь, видя, что судьба благоприятствует его усилиям, устроил в Македонии и Фракии все по своему усмотрению и среди весны спешил явиться в Византию, пока болгарское войско не успело ворваться туда. Он боялся вот чего: болгаре, нашедши, что столица не имеет в достаточном количестве войска, и видя, что она изнурена кроме того голодом, которому подверглась вследствие прибытия туда венецианского флота, могли умертвить царя и всех, кто подвернулся бы им под руку, и составить под властью своего предводителя одно государство, простирающееся от Византии до Истра; если же не то, по крайней мере, могли доставить старику-царю неожиданно свежие силы, а для молодого сделать Византию недоступною. Тогда у самой цели своих стремлений он попал бы в ров, и у самой пристани потонули бы его надежды. Таким образом несчастной столице одновременно грозили тогда три опасности. О каждой из них мы скажем порознь. Венецианцы отправили сорок длинных, блестящим образом вооруженных кораблей против живущих в Галате генуэзцев за то, что последние не хотели добровольно возвратить им деньги, отнятые генуэзскими пиратами с одного их грузового судна на самой средине Нижнего Моря. Из них тридцать два вошли в Рог, находящийся пред Византией, и, выстроившись в ряд, грозили галатским генуэзцам осадою, если те будут уклоняться от выдачи денег. Остальные же пред Иером, восемь кораблей, прошедши вперед, сторожили пролив, который в этом месте называется шеей Понта. Нашедши здесь четыре круглых корабля, готовых уже отплыть, они захватили их, посадили на них войско, вооружили их и дали им назначение действовать против генуэзских купеческих судов, возвращавшихся из Понта. Таким образом в несколько дней было захвачено столько римских и латинских кораблей, что они заняли почти весь пролив. Они забирали и римские корабли для того, чтобы генуэзцы, уходя на эти корабли, не ускользали во множестве. И вот когда подвоз хлеба был остановлен, в Византии открылся немалый голод, потому что эта осада продолжалась дней пятнадцать. В течение этого времени сражений не было; так как генуэзцы, не отказываясь от выдачи требуемых денег, только обещали ее и отсрочивали, а венецианцы никак не могли отправиться в обратный путь с пустыми руками. Впрочем, военная дисциплина, благородство и справедливость венецианцев изумляли всех. Никто из них не брал решительно ничего чужого иначе, как за деньги, несмотря на то, что они составляли многочисленную и разнородную толпу. Все они повиновались власти начальников, как стада пастухам, и в продолжение всех тех дней оставались на кораблях, терпеливо подвергаясь сильному солнечному зною. Лодки римлян во множестве кружились около них, доставляли им в изобилии все необходимое и получали платы больше, чем стоили сами вещи. Из того, чем наполнены были корабли, захваченные венецианцами, они не взяли решительно ничего. А были наполнены корабли — одни пшеницей и ячменем, другие соленой рыбой, какая водится в водах Копаидских[272] и Меотидских и в реке Танаис. Все это венецианцы сохранили вполне неприкосновенным, а потом, когда генуэзцы отдали им должное, возвратили назад. На этом и остановилась первая опасность, грозившая тогда городу; но было бы гораздо хуже, если бы при этом осуществился тайный замысл молодого царя. Он отправлял к ним от себя тайное посольство с обещанием денег, если они скрытным образом помогут ему взять город. Но этого не случилось: потому ли, что венецианцы отвергли такое посольство, или потому, что нашли предлагаемое дело неудобным, так как стены и ворота Византии повсюду защищены были стражею. Вторая из грозивших городу опасностей состояла вот в чем: правитель болгар, отобрав по условию три тысячи всадников, послал их на помощь к старику-царю против молодого царя; но им, как поговаривали некоторые, в то же время было приказано, если найдут удобным, произвесть в Византии возмущение. Однако ж когда эти воины пришли, им не дозволили войти в ворота, кроме одного их предводителя. Поэтому, удалившись от столицы стадий на девяносто пять, они расположились лагерем. Между тем одним днем раньше молодой царь, с весьма немногими спутниками подскакав к Византии из скрытого места, хотел было нечаянно проникнуть в город. Но привратники, заметив это, заперли ворота. Такая неудача расположила его горячо просить деда-царя о примирении и обещать, что он беспрекословно будет повиноваться деду во всем, как покорный раб; помириться нам, говорил он, необходимо, пока не пострадали мы оба от междоусобия, достигшего таких размеров. Но надежды на болгар еще сильно поддерживали дух в старике-царе и не позволили ему согласиться на просьбу внука. Да он и не мог доверять его искренности после всего, что произошло между ними. Итак, из этих трех опасностей, грозивших городу, ни одна не сопровождалась последствиями, каких было можно ожидать. Молодой царь удалился оттуда, сильно озадаченный неудачею в своем предприятии; он бранил такой ход дел и, по-видимому, потерял всякую надежду. Прошедши вперед, он остановился в одном укрепленном месте, называемом Логами, откуда отправил посольство к предводителю болгар, стоявшему лагерем неподалеку. Он послал ему и дары, обещая и другие, если он, сняв свой лагерь, удалится домой.

6. При таком положении дел к молодому царю, стоявшему лагерем в упомянутом месте, явились двое из стенных сторожей столицы, по имени Камарис и Кастеллан: люди, сведущие в строительном искусстве. Представившись царю в то время, как при нем не было никого, кроме великого доместика Кантакузина, они предлагают царю предать город и требуют, чтобы он письменно обещал им деньги и богатые имения. Получив все это легко и определив время и способ действования, на следующий день они ушли, опасаясь, чтобы не впасть в подозрение у своих соседей по караулу. А царь, промедлив четыре дня, приготовил веревочные лестницы, наподобие тех, какие прикрепляются к мачтам больших кораблей. С наступлением вечера назначенной ночи предатели, закупив большое количество крепкого вина, напоили им соседних сторожей, так что те погрузились в глубочайший сон и, если бы не дышали, ничем не отличались бы от мертвых. В полночь имевшие при себе лестницу подступили к стене; предатели посредством веревки, опущенной сверху, тотчас же подняли лестницу на стену и по ней приняли к себе восемнадцать вооруженных воинов. Последние, спустившись вниз, легко выломали ворота, называемые Романовыми[273], после чего и остальная часть войска вместе с царем беспрепятственно взошла в город. Но я едва не опустил вот чего. Когда солнце почти уже зашло и византийские ворота были заперты, кто-то из ближайших мест прибежал, едва переводя дух, и, стуча в ворота, обращенные к Гиролимне, громко звал кого-нибудь из находящихся внутри; когда же увидел, что вышли к нему, сказал, что сейчас только видел множество воинов молодого царя, поспешно приближающихся к городским стенам и в направлении к Романовым воротам. Эта весть привела в величайший страх и смущение старика-царя. Он хотел было, отворив ворота, выслать как можно больше воинов, чтобы они сторожили всю стену, обращенную к суше от одного взморья до другого. Но великий логофет помешал этому, представив, что недостойно великой души доверять таким пустым слухам и вестям, внушенным трусостью, так как или известие несправедливо, или глупы те, которые хотят сделать такую попытку, когда и стены, и ворота так защищены. Неприятели, говорил он, если решатся теперь проникнуть в город, испытают то же, что испытал бы каждый, ударив ногой в гвоздь. Логофет говорил так или потому, что был несведущ в воинских делах, или потому, что сам Бог на этот раз отнял у него разум, чтобы исполнилось наконец божественное определение о старике-царе и его делах. Не прошла еще третья часть ночи, как снова к гиролимнийским воротам прибежала толпа подгородных поселян и объявила сторожам, что за Романовыми воротами собралось множество людей. Эта весть опять и еще с большею силою привела царя в страх и смущение; он сердитым голосом сказал великому логофету: «Ты просто железо. Вот отчего ты не боишься и не чувствуешь окруживших нас опасностей. Разве ты не видишь — дело такого рода, что не дает мне ни сидеть, ни спать? Возмущение моего внука, точно сильный треск, раздражает мой слух, смущает душу и поднимает во мне море ужасов, колебля все мои мысли, волнуя и затопляя мое сердце». Но логофет был настоящий Маккавей; он остался при своем мнении и не обратил никакого внимания на слова царя, точно морская скала; он встал и пошел спать, показывая самым делом, как напрасно беспокойство и как бесплодны должны быть усилия врагов вне стен. Царь, оставшись один и кроме дворцовых мальчиков не имея никого, кто бы разделил его скорбь, и сам склонился на царскую кровать, не снимая с себя ни одной одежды. Кроме того, одеждою для него служило еще полное отчаяние. Он лежал, теряясь во множестве горьких и разнородных мыслей и поворачиваясь беспрестанно с боку на бок, как будто под его постелью были кратеры, пылающие огнем. В это время на улице около царского дворца и дворцовых ворот, послышался сильный шум, дававший знать о вступлении сюда молодого царя, и сильный стук оружия, так как воинов, вошедших с царем, было более восьмисот человек; при этом отовсюду раздавались приветствия и поздравления молодому царю[274]. Старик-царь, услыхав шум и крик, встал с постели; он был поражен ужасом и не имел никого, кто бы поспешил к нему на помощь: ни воина, ни военачальника; дворец был совсем пуст, если не считать прислуживавших в спальне мальчиков. Царь прибегнул к святой иконе пречистой Богородицы Одигитрии, которая задолго пред тем была перенесена во дворец и служила для него верным утешением; к Ней-то прибегнул он и, пав на землю, с великою скорбью и слезами, горячо молил, чтоб Она не презрела его, находящегося в опасности, сделаться жертвою кровавых мечей. И молитва его была услышана: пречистая Богородица, сильная совершить все, что захочет, даровала ему скорую помощь. В то время, как он в своих покоях воссылал мольбы Богородице, молодой царь, находившийся вне, созвав всех бывших с ним генералов и полковников, строго наказал им, чтобы они ни убийственною рукою, ни обидным словом не касались ни деда-царя, ни кого-либо другого. «Не мы, — сказал он, — а Бог даровал нам эти трофеи. Воля Божия движет всем и все ей повинуется: звезды, воздух, море, земля, люди, громы, молнии, язвы, землетрясения, дожди, неурожаи и тому подобное, что служит или для благополучия, или для злополучия, а лучше сказать — для нашего научения и вразумления. Итак, Он даровал нам победы и трофеи лишь для того, чтобы мы послужили для Него орудием наказания, определенного Им с целью вразумления. И как мы будем обращаться с теми, которые преданы в наши руки для вразумления, точно так поступят и с нами те, которым мы будем преданы. Поэтому если не из милосердия и сострадания к людям родственной и единоплеменной нам крови, то из заботливой любви к самим себе нам лучше теперь обнаружить в себе человеколюбие, чтобы после не испытать на себе более тяжкого Божьего наказания». Между тем кто-то, вышедши из внутренних покоев, отворил двери молодому царю и передал ему такие речи от деда: «Так как сегодня, сын мой, Бог отнял у меня царство и скипетр даровал тебе, то я прошу у тебя одной только милости за все множество тех, какие я оказывал тебе с самого твоего рождения (не говорю уже в настоящем положении о том, что после Бога я был виновником и самого твоего рождения и появления на свет): подари мне мою жизнь, пощади родительскую голову, не обагряй убийственного меча в крови, от которой получили начало токи твоей жизни. Люди видят небо и землю, но ведь и небо и земля видят дела людей. Не позволяй себе беззаконных поступков, каких от века никто не смел себе позволить пред лицом неба и земли. Если некогда кровь братняя вопияла против Каина к Господу, то не гораздо ли громче возопиет к Нему кровь отцовская? Не возвестит ли она о таком злодеянии земле, солнцу и звездам и не будет ли провозглашать о нем во услышание всех царей и народов? Уважь мою жалкую старость, которая обещает мне скорую смерть, а тебе успокоение от долговременных беспокойств. Уважь эти руки, которые так часто обнимали тебя, когда ты был еще в пеленках и на груди у кормилицы, уважь эти уста, которые так часто и с такою горячею любовью лобызали и называли тебя второй душой. Сжалься над тростью, которую надломила судьба, и оставь ее, как она есть. Помни, что ты человек, и не полагайся на теперешнее счастье. Смотри, как судьба изменчива и непостоянна: я живой тебе пример; смотри, каков конец долголетней жизни. Подивись, как одна эта ночь из меня, царя, царствовавшего многие годы, сделала подданного». Растроганный этими словами почти до слез, молодой царь вошел в царские покои с большой заботою о неприкосновенности деда и прежде всего воздал должное поклонение святой иконе Богоматери, а потом отвел деда, который держался за икону, обнял его, поцеловал и ободрил ласковыми словами. Отсюда отправился он в манганский монастырь, где, как мы раньше сказали, содержался под стражею, хотя и не в узах, патриарх Исайя. Взяв его оттуда и посадив в одну из царских колесниц с пурпурными украшениями, он возвратил его на патриаршеский престол. В этой процессии никто ни из епископов, ни из пресвитеров не шел ни впереди, ни позади; шли же с веселыми песнями флейтщики и флейтщицы, танцоры и танцовщицы. Одна из флейтщиц, выдававшаяся из всех красивою наружностью, сев на коня в мужской одежде, ехала то впереди воинов, то впереди патриарха, причем бесстыдными и пошлыми шутками легко возбуждала нескромный смех как в патриархе, так и в других. В тот день с утра до вечера шел грабеж; великолепнейшие домы опустошены дочиста и в самое короткое время представили из себя развалины, на посмешище черни. Но более всех пострадал великолепнейший дом великого логофета: было расхищено все богатство, какое в нем скрывалось, даже и то, которое он прежде отдал на сохранение друзьям, потому что был найден список друзьям логофета, что-либо получившим от него. Таким образом все было расхищено, и логофету решительно ничего не осталось из всего его богатства; часть его поступила в царскую казну, а часть была растащена руками черни. И вот, тот, кто считался счастливее всех после царя, вдруг стал нищим с своими детьми; тот, кто многие годы наслаждался полным благополучием, в один день выпил до дна чашу безутешного горя. Тогда слышны были голоса недовольных, которые говорили между прочим, что богатство логофета было кровь и слезы несчастных, что оно составилось благодаря тем, которым поручалось управление римскими городами и областями; они задобривали логофета всем, чем могли, чтобы при их жестоком обращении с несчастными римлянами, как с покупными рабами, он преграждал последним доступ к царю, а ужасающие дела первых защищал от наказания. Но правосудное око не дремало; его взор поразил наконец неправду должным наказанием. Напевы в этом роде, доходя до слуха логофета из многих уст, еще более усиливали горечь его несчастья. Но кто исчислит тогдашние междуусобия всех римлян и особенно византийцев? Несогласие двух царей естественно отражалось и на подданных и восстановляло их друг против друга: детей против родителей, родителей против детей, братьев против братьев, соседей против соседей, и, что еще важнее, епископов и пресвитеров против епископов и пресвитеров, и монахов против монахов. И если бы царь, движимый живейшим чувством человеколюбия, не остановил буйства воинов и народа; то, быть может, храмы и домы византийцев скоро сделались бы добычею мизийцев[275], — быть может, совершилось бы и множество убийств, потому что если кто-нибудь делал оскорбление другому при этой неурядице, то последний непременно хотел отплатить тем же. «Если я, — говорил царь, — совершенно простил тех, которые или нагло ругались надо мною или коварно поднимали на меня меч, то вы тем более должны поступить так с теми, которые такие же рабы, как и вы. Вы с меня должны брать пример; притом же вы знаете, что неодинаковые бывают следствия, когда убивают подданного и когда — царя». Если же и мы, справедливо держа сторону старика-царя, подверглись несколько ударам волн во время этой бури, то тут нет ничего особенного. Было бы несправедливо не держаться ни той, ни другой стороны, как то же утверждает и Солон. Притом совершенно естественно, когда поражен пастырь, страдать в известной мере и всему стаду.

7. Все это произошло 24 мая 11 индиктиона. Поздно вечером того же дня, когда царь возвращался во дворец, его встретил бывший некогда патриарх Нифонт и спросил: как он намерен поступить с дедом? Когда же тот отвечал: человеколюбиво и как с царем, Нифонт остался сильно недоволен ответом царя, что и выразил. Этот человек чувствовал отвращение и зависть ко всякому, у кого только дела шли благополучно; особенно же он питал в себе давнюю и глубокую вражду к старику-царю за то, что тот не защитил его, когда его низлагали с патриаршеского престола, как человека, явно уличенного в святотатстве и других преступлениях. Это первая причина. Вторая же заключалась в том, что он снова начал бредить патриаршеством и надеялся в случае удаления старика-царя найти беспрепятственный доступ к этому высокому достоинству. Он сказал царю: «Если хочешь царствовать безбоязненно, не давай другому своей славы, отними у деда все знаки царского достоинства и заставь его надеть волосяное рубище, а затем отправь или в тюрьму или в ссылку». Этот негодный Нифонт пламенно желал, чтобы не одного его звали отставным патриархом, а и этого царя отставным царем. Он думал тем удовлетворить своей ненависти, а и не подумал, пустой человек, что этот-то царь и вывел его из неизвестности и ничтожества, и окружил его всем почетом, и поставил на самую высшую степень славы, богатства и блеска. Как бы то ни было, но с его словами были согласны и некоторые из приближенных к царю, которые и убеждали его оставить человеколюбие в отношении к деду; правда, они не вполне достигли своей цели, однако же поколебали царя и отклонили его от намерения сделать деда участником в правлении. После многократных рассуждений было решено — царю-деду носить знаки царского достоинства, но оставаться в дворцовых покоях безвыходно и без участия в делах, а на содержание его и назначенной ему прислуги отпускать ежегодный доход с рыбной ловли, производящейся пред Византией, — доход, простиравшийся тогда до десяти тысяч золотых; великого же логофета Метохита отправить ссыльным в Дидимотих. Что же касается до патриарха Исайи, то он, видя, что низвержен с престола и почти посажен в темницу такой престарелый царь, не болел душой, а еще прыгал от радости и говорил речи, обличавшие в нем жесткость души и сумасбродство, или лучше сумасшествие: «Возвеселится, — говорил он, — праведник, когда увидит отмщение (Пс. 57, 11)», себя называя праведником, а низвержение царя отмщением. Потом он принялся мстить и преследовать епископов и пресвитеров, и одним запретил священнослужение на несколько лет, другим до самой смерти; на некоторых впрочем он наложил епитимии более умеренные; словом сказать, из лиц, сочувствовавших старику-царю, никого не оставил без наказания. В числе их был и Иоанн, после Бога мой первый попечитель с самого детства, мой дядя по матери. Он кончил жизнь в своей митрополии, достигши глубокой старости. Несмотря ни на старость свою, ни на болезнь ног, он до самой кончины нимало не ослаблял для себя строгостей подвижничества, требовавшего свежих сил. Митрополией его была понтийская Ираклия. Ираклийцы и прежде[276] видели в нем милостивого отца, исполненного божественной благодати мужа, — не необразованного человека, не легкомысленного учителя, который с кафедры говорит речи неблаговременные, безрассудные, трескучие, шумные и не заключающие в себе ничего полезного, но учителя такого, который с юных лет прекрасно образовал и язык свой, и слух, и ум науками и духовными, и светскими. Он приобрел все необходимое для учителя настолько, что в своей жизни и учении преподавал своим пасомым такие законоположения и правила, которые сообщают человеку нравственную красоту, сдерживают в нем излишние порывы, приучают умерять желания и останавливают всякое нескромное движение. Но кто хочет узнать подробнее, как велик и как добродетелен был этот человек, тот может обратиться к его жизнеописанию, которое нами составлено.

8. Не прошло еще тридцати дней, как царь услыхал, что правитель болгар Михаил сделал набег на соседние римские села и города и что он немедленно думает проникнуть до Дидимотиха и Адрианополя, имея при себе наемное войско из приистрийских скифов. Поэтому он выступил со всею поспешностью и явился в Адрианополь. Отправив отсюда послов, он чрез них требовал от Михаила объяснения, почему тот нарушил мирные отношения, и получил объяснение такого рода: «Тебе было бы решительно невозможно войти в Византию и облечься властью самодержца, если бы я захотел быть союзником твоего деда, он обещал мне дать денег и подарить мне пограничную страну, но я всем этим пренебрег ради тебя и твоих обещаний. Ведь ты знаешь, что ты дал мне большие обещания, — больше, чем твой дед, не потому только, что ты хотел иметь во мне союзника, но и потому, что я тебе родственник по твоей сестре». Царь, не желая показать, будто струсил этих угроз, нашел нужным порешить дело войной, хотя его войска и силы не были равны неприятельским. Он во всех случаях руководствовался больше природною отважностью, чем холодною рассудительностью. Таким образом и с той, и другой стороны начали готовиться к войне, и римскому государству грозила большая опасность. Но мать государыня[277], боясь за сына, вошла в переговоры с тем и другим, чтобы примирить их, и действительно оказалась примирительницею, как мать обоим, которая смело могла делать им какие угодно внушения. Так заключен был мир, и Михаил, получив большие деньги, удалился домой. Между тем великий логофет Метохит, которого отправили в ссылку, нимало не уважив его заслуг, подвергся каменной болезни; она мучила его гораздо больше, чем все, что он испытал, — разумею заключение в темницу, лишение значения, потерю денег и оскорбительные толки и ругательства глупых людей. Царь-дед от печали потерял прежнюю бодрость тела и сперва стал худо видеть одним глазом, в котором потускнел зрачок, а спустя немного заметил потерю зрения и в другом. Таким образом он очутился среди непрекращающейся ночи, стал в полную и постоянную зависимость от других и, по словам св. Писания, свое питье растворял плачем и хлеб ел с горем[278]. Я уже оставляю в стороне остроты и бесстыдные ругательства, которыми оскорбляли его слуги и рабы. Оставляю и то, что дана была полная свобода прачкам стирать все что угодно в воде, протекавшей по двору дворца, и что этот двор сделался выгоном для находившихся по соседству животных — ослов, лошадей, быков и домашних птиц. Протостратор, который тогда заведовал и заправлял делами в Византии[279], не опускал ничего, что хотя сколько-нибудь могло служить к оскорблению и унижению старика-царя. Только великий доместик Кантакузин не дозволял себе ни мыслию, ни словом, ни делом обижать царя, как и тех, которые недавно лишились почета. Украшаясь природною рассудительностью и глубокомыслием, этот человек, напротив, следовал добрым примерам тех мужей древности, которые прославились благородством и добродушием. И вот теперь, когда так хорошо шли у него дела, он не возгордился своим счастьем, не поднял выше меры бровей и не допустил надменности в себе, но остался в пределах скромности. «Мне теперь, — говорил он, — нужно быть трезвым, так как другие не могут не быть пьяными». Счастливые обстоятельства служат для человека стадией и пробным камнем; они столько же делают заносчивыми людей безрассудных, сколько внушают похвальной скромности людям рассудительным. В это время был выведен из тюрьмы и Сиргианн[280], который предварительно дал страшные письменные клятвы в удостоверение того, что не станет ничего замышлять против царя; он прибавлял, что если когда-либо нелицеприятные судьи уличат его, что он солгал, то пусть не только обрушатся на него те страшные заклятия, которые он призывал на себя, но пусть он будет предан и смертной казни. В этом и следующем году с прекращением в римском государстве смут, междоусобий и неприятельских набегов византийцы увидали у себя такое изобилие хлеба, какого давно уже не видывали и деды их.

9. Лишь только настала пора, когда под рукой весны земля покрывается роскошною растительностью и украшается тысячами цветов, доставляющих величайшее наслаждение зрению, царь велел римским войскам готовиться к походу. Он хотел идти в Азию и начать войну с Орханом[281], владетелем Вифинии: как по другим причинам, так и из опасения, чтобы последний не овладел главным городом Вифинии, Никеей, осадив ее двоякого рода врагами — голодом и войском. На исходе весны войско, переправившись чрез византийский пролив, вступило в Азию вместе с самим царем. В нем было две тысячи людей отборных; большую же часть составлял торговый и ремесленный люд, который был только пародией на войско. Они имели при себе и знаки своей трусости — разумею множество лодок и шлюпок, почти равнявшееся числу их самих и заготовленное на случай бегства. О преследовании и победе над неприятелем им никогда и на мысль не приходило. Владетель Вифинии, отобрав из турков самых опытных в деле войны, послал их охранять теснины на дороге, а сам с восемью тысячами ратников выходит навстречу царю. Царь на третий день после переправы в Азию достиг приморского городка, называемого Филокрином, и, узнав, что Орхан, заняв окрестные теснины, остановился с варварским войском неподалеку, и сам остановился здесь лагерем на ночь. Когда же с солнечным восходом увидел, что некоторые из варваров спускаются с окрестных гор, сперва в легком, а потом и в тяжелом вооружении и больше всего на лошадях, вооружился и двинулся против них и сам. Сперва действовали неприятельские стрелки, стоя вдали и, по-видимому, не желая подойти ближе. Царь, считая такой способ сражения необыкновенным для варваров, приписал его их трусости, воодушевился и приказал по нескольку человек выступать вперед и выделяться из рядов. Некоторые из окружавших его, люди более других опытные, говорили, что это не поведет к добру, но не могли его остановить. Когда в течение такого бестолкового сражения солнце зашло уже за полдень и когда настал самый сильный зной, Орхан, заметив с вершины горы, что римляне уже утомились частью от жара, частью от постоянных перебежек, спускается и сам с войском, которое нелегко было сосчитать. Подступив с криком и гамом, одни из его воинов посыпали на наших стрелы, другие принялись поражать их мечами. Римляне первый их натиск выдержали мужественно, долго защищались отважно и очень многих ранили или же умертвили. Потом, видя, что скоро наступит ночь, и считая опасным для себя продолжать сражение ночью на неприятельском поле, начали поспешно отступать в свой лагерь. Тогда враги усилили свои нападения и немало истребили лошадей и людей, пока наконец наступившая ночь не прекратила сражения. В числе других был ранен стрелою в ногу и сам царь, впрочем, сносно и не очень опасно. Но в эту ночь произошло жалкое зрелище, которое было явным знаком гнева Божия. Варвар был удивлен вооружением и мужественным сопротивлением римлян и подумал, что они здесь не остановятся, а пойдут на следующий день дальше. Поэтому, оставив на месте триста всадников для наблюдения, он со всем остальным войском двинулся вперед, чтобы заранее занять важнейшие пути. Итак, он пошел туда, а царь вошел в городок Филокрину для излечения ноги. Римское войско, увидав это и не узнав точно причины, подумало, что царь струсил, что, верно, Орхан намерен напасть на них ночью с многочисленным войском, а в таком случае на другой день солнце не увидит ни одного римлянина в живых. Итак, те, которые запаслись шлюпками, как были, так и пустились бежать на них. Другие, торопясь пройти чрез городские ворота, давили, топтали друг друга, отчего многие умерли. Иные, цепляясь друг за друга, чтобы подняться на стену, или поднимались или же, увлекаемые задними, обрывались и ушибались до смерти. Были и такие, которые испустили дух, стоя на месте, от одного страха. Солнце, поднявшись на горизонте, известило тех триста варваров об этом неимоверном приключении с римским войском; подъехав и увидав, что в лагере брошены лошади, оружие, палатки, кроме того, царские лошади с красными седлами и царская палатка, варвары забрали все это и ушли в числе двухсот человек, а остальные сто простерлись дальше и добили стрелами тех, которые не успели ни уйти на лодки, ни попасть в крепость. Видя это и не зная, как поправить дело, царь взошел и сам на судно и возвратился в Византию. Такая неудача озадачила его сильно; он глубоко призадумался, разыскивая, за что бы так прогневался Бог, что римское войско рассеялось в одно мгновение, хотя никто из врагов не преследовал его. Наконец между многими причинами он признал главнейшею — неустройство в гражданских делах и неправду в судах: этот застарелый и потому трудно излечимый недуг, разлившись по всей массе общества, производил большую неурядицу в делах и приносил много вреда государству. Болезни, случающиеся от какого-либо телесного расстройства, ограничиваются лишь некоторыми людьми и не распространяются на всех; но когда бывает заражен воздух, то необходимо заражаются и все, которые дышат одним и тем же воздухом: так же точно, говорил царь, относятся между собою проступки, дозволяемые людьми частным образом, и неправды в судах. Поэтому чрез несколько дней он отправляется к патриарху Исайе и прежде всего старается убедить его оставить свой гнев на епископов и разрешить от запрещения народ. Если царь, говорил он о себе, к которому явно относятся государственные преступления, прощает всем все, то патриарху, обязанному быть учителем мира, слишком неприлично питать в сердце вражду к людям и допускать, чтобы в гневе его заходило солнце много раз, тогда как не следовало бы допускать этого ни разу. Патриарх, убежденный царем, когда настало время божественной литургии, надев священное облачение, взошел на амвон и прочитал разрешение мирянам: и живым, и умершим. Но епископов и многих из пресвитеров не разрешил. Потом, по совершении патриархом со многими епископами и пресвитерами божественной литургии, царь избрал четырех человек[282], в которых был уверен, что они будут исполнять судебные обязанности достойным образом. Из них один был епископ[283]. Среди святого храма царь вручил им право суда, дав им в то же время святое и божественное Евангелие, равно как и царский меч, и вместе истребовав страшнейших клятв в том, что будут творить суд нелицеприятный и неподкупный. Кроме того, он назначил им имения, которые доставляли хороший годовой доход, и тем поставил их в такое положение, что они сделались бы решительно безответными в случае нарушения данных клятв. Так было улажено дело. — С наступлением осени, собрав все какие были у римлян трииры в Византии, Лесбосе и других островах и приморских городах, равно как и мониры, и присоединив к ним еще четыре союзных трииры, принадлежавших владетелю Кикладских островов, царь отплыл на них, как разглашалось, против кораблей, принадлежавших варварам, а на самом деле против правителя хиосского Мартина[284]. Будучи из рода тех латинян, которые были известны своим богатством и славою, он получил по преемству от отца право владеть упомянутым островом и пользоваться доходами с него, но он обязан был подчиняться, подобно рабу[285], римским царям и исполнять с полною готовностью все, что ни повелят они. Этот остров принадлежал собственно римлянам и отдан был отцу Мартина во владение и для пользования доходами еще дедом царя за какую-то давнюю услугу. Мартин получил от отца остров вместе с братом[286], но брата какими-то хитростями успел провести, а сам, как человек деятельный и сообразительный, построил трииры и, разъезжая по морю, грабил варваров, которые населяли поморье Азии и с разбойническими видами плавали вокруг островов. В короткое время он навел на них такой страх, что стал получать с них ежегодную дань, чтобы только больше не вредить им. Быстро разбогатев и достигнув известности, он внушил римлянам подозрение, что недолго будет держать себя в подчинении царям. Потому-то царь совершил настоящее плаванье тайно, без всякого труда взял остров, схватил самого Мартина и в оковах отправил его в Византию.

10. Спустя немного времени[287], когда царь находился в Дидимотихе, его постигла тяжкая болезнь. Он однажды после бани, притом в сильнейшую зимнюю стужу не принял нужной предосторожности и получил окоченение (πύκνωσιν) во всем теле; но болезнь сосредоточивалась собственно в голове и не только производила жестокую боль, а даже приводила царя в состояние помешательства. Болезнь уничтожала все пособия врачебного искусства, и царь однажды, отчаявшись, что доживет до следующего дня, заклинал окружавших его — облечь его в монашескую мантию, пока он не расстался с жизнью. В то же время он заклинал их освободить всех узников, деспота Константина, великого логофета Метохита и других, впоследствии подпавших тому же осуждению. Затем потребовал устной клятвы от всех римлян в том, что станут воздавать должное почтение супруге его государыне (она и сама, беременная, присутствовала здесь) и почитать, как царя, ее будущего младенца, если он будет мужеского пола, и что попечителем его в таком случае будет великий доместик Кантакузин. Это только, быв изложено на бумаге, и получило силу завещания. Между тем здесь совсем не было упомянуто ни о деде-царе, ни о матери-государыне, проживавшей тогда в Фессалонике. Она глубоко была огорчена этим и питала в душе сильные опасения. Она отчаивалась даже в своей жизни в случае смерти сына-царя и получения опеки над царством другими помимо ее. Не может быть, говорила она, чтобы ей, государыне, оставили жизнь великий доместик Кантакузин и его мать, которые так неожиданно призваны к попечительству и управлению государственными делами и так давно питают к ней вражду. В таких стеснительных обстоятельствах, не имея времени долго раздумывать, она немедленно призывает к себе и усыновляет Сиргианна, который, будучи тогда правителем Фессалоники, проживал там, и вручает ему свою жизнь и душу. В то же время она требует клятвы от фессалоникийцев в том, что они, находясь под его управлением, будут однако ж почитать ее всегда, как царицу и государыню, и стоять за нее до смерти; в случае же смерти ее сына-царя защитят и сохранят для имеющего родиться дитяти наследие престола неприкосновенным и недоступным возмущению. От этого впоследствии произошли большие беспорядки, как и скажем ниже, а теперь обратимся к прежнему. Деспот Константин, освобожденный от уз вместе с другими, лишь только явился, как и опять исчез. С наступлением ночи окружавшие царя вельможи заключили его в потаенные покои. Они так поступили из опасения, чтобы по смерти царя не произошло волнения в народе, между прочим, и из-за буквы К, о которой давно уже ходили глупые толки. Толковали, что имя будущего преемника старика-царя будет начинаться с буквы К. Константин, нося такое имя, и возбуждал подозрение относительно себя. Между тем против старика-царя придумали гораздо больше козней, которые все вели к одному концу. Ему предложили на выбор или облечься в монашескую одежду, или же подвергнуть себя другому какому-нибудь бедствию — закланию, безвозвратной ссылке, либо насильственному заключению в замок забвения[288]. Ревностнее всех хлопотал об этом протостратор Феодор Синадин. Старик-царь так был поражен этою столь внезапно разразившеюся над ним бурею несчастий, что долго лежал в постели без языка. А что было бы с ним, если бы он не был железного характера, если бы не владел адамантовым сердцем? Его окружили во множестве иноплеменные и жестокосердые воины, его придворные все были от него удалены, и не было никого, кто подал бы ему руку, — ему, который, потеряв зрение, не знал, куда ступить и куда пойти. Но что много говорить? Волею-неволею его постригают, облекают в монашескую одежду и переименовывают в Антония. Так поступили с ним. Между тем царь, находившийся в Дидимотихе, не обнаруживал в себе никаких признаков жизни, кроме короткого и самого слабого дыхания; жизненные органы его сделались неподвижны, оконечности тела омертвели, и так лежал он, точно мертвый, целых два дня. Но на третий день он как бы очнулся от глубокого сна и попросил себе воды из источника пречистой Богоматери[289]. Немедленно принесли воды, и, когда ему возлили ее на голову, он укрепился и принял пищи, а чрез несколько дней поправился и пришел в прежнее состояние здоровья. То, чему подвергся старик-царь, доставило величайшее удовольствие патриарху Исайе. Теперь не оставалось больше ни первому надеяться на царствование, ни второму опасаться исполнения такой надежды. Между тем патриарх прикинулся, будто не знает, как следует в церкви поминать его, если только следует поминать (прибавлял он). И вот он послал к старику двух епископов, думаю, желая посмеяться над ним и притворяясь, будто принимает участие в его горе и будто оно постигло несчастного без его ведома, и велел у него, а не у другого кого спросить разрешения недоумения. Царь, жестоко страдая душой, испустил при этом глубокий, шедший от самого сердца, вздох и, открыв уста, сказал посланным вот что. «Как над Лазарем, — говорил он, — совершилось двоякое чудо, потому что, будучи мертвым, он воскрес и, будучи связанным, мог ходить, так и надо мной суждено было совершиться сегодня тому же. И я настоящий мертвец, утонувший в волнах бедствий, и я связан не только по рукам и ногам, но и по языку, которым бы мог если не о чем-либо другом, то о своих страданиях и причиненных мне обидах поведать воздуху, людям, которые захотели бы меня слушать, и густому мраку, какой окружает меня. Но стыд покрыл лицо мое. Я стал чужим для братьев моих и странником для сыновей матери моей; свет очей моих, и того нет со мной. Друзья мои и ближние мои издевались надо мною. Едва ходили ноги, едва двигались стопы мои за то, что я ревновал против беззаконников, видя мир грешников[290]. Некогда государи предоставили Церкви права, остающиеся за нею и доселе; в свою очередь и Церковь дала государям право назначать по их усмотрению патриарха. Вот и я не только предложил, но и избрал в патриархи и предпочел многим известным своими заслугами и ученостью людям человека, состарившегося в низкой доле и не выдававшегося ни священною степенью, ни другим чем-либо. Не говорю уже о том, сколько оказал я ему помощи и услуг впоследствии. А он теперь, вместо того, чтобы помочь мне в моем несчастном положении, действует заодно с моими мучителями, становясь по отношению ко мне жесточе самого палача. Он меня спрашивает, как я хочу быть поминаем в церкви, и притворяется, будто принимает участие в моем положении и будто не знал, что делали со мной; в этом случае он походит на египетского крокодила, который водится в водах Нила, орошающего Египет. И тот, когда задушит какое-либо животное, живущее там вместе с ним, садится потом на труп его и обливает его голову горячими слезами. Я не нахожу, что отвечать на вопрос, предлагаемый мне так коварно. Если я назову себя царем, то меня, — того и смотри, — умертвят те, которые за это и заключили меня в узы; если же монахом Антонием, в таком случае мои злодеи истолкуют мои слова, как объявление, будто я не насильственно, а по доброй воле облекся в монашескую одежду». Сказав посланным это и многое другое и не дав им никакого ответа, он отпустил их, а сам, сев на свою постель, произнес: «Обратись, душа моя, к покою твоему, ибо Господь облагодетельствовал тебя»[291]; и не сказал больше ни одного скорбного слова, потому ли, что обуздывал свой язык, будучи богат рассудительностью, или потому, что его скорбь была уже выше меры и он не мог плакать, пришедши в какое-то оцепенение, прежде чем скопившаяся в мозгу влажность успела разрешиться потоком слез. Вот и солнце, когда испускает умеренные лучи, производит сильные ветры и наполняет воздух влагой, а когда бросает палящие лучи, быстро уничтожает влагу, прежде чем она успеет скопиться. Подобным образом и душевные страдания, пока бывают для нас сносны, позволяют еще нам обнаруживать в словах огонь, снедающий сердце; когда же превышают меру наших сил, приводят душу как бы в исступление и производят что-нибудь одно из двух, хотя не следует быть ни тому, ни другому: тогда мы или обо всем говорим, кроме того, о чем должно, или ни о чем. В подтверждение настоящих слов я приведу здесь то, что передает древность. Когда персидский царь Камбиз сделал поход из Суз в Египет и, овладев царством, взял в плен и самого царя египетского, последний, видя, что его детей без всякой жалости ведут на смерть, не произнес ни одного слова, безмолвно и с поникшею головою он смотрел лишь в землю. Но потом увидал он одного из известных ему людей, который прежде, при цветущем состоянии Египта, пользовался большим богатством и славою, а теперь, одетый в лохмотье, ходя, просил себе милостыни. При этом он ударил себя по голове, глубоко вздохнул, назвал друга по имени и вслед за словами заплакал. Когда Камбиз спросил, почему он о сыновьях своих не плакал и, видя их, не говорил ни слова, а о друге заплакал и начал говорить? Тот отвечал, говорят, так: «Несчастье сыновей моих было слишком велико, чтобы плакать при нем, но несчастье друга не таково, и нельзя не плакать о том, кто, лишившись высокого положения, на старости лет испытал такую бедственную участь». Как бы то ни было, патриарх определил поминать деда прежде внука-царя таким образом: «благочестивейшего и христолюбивого царя, монаха Антония». Не прошло еще четырех дней после того, как протостратор услыхал, что народ толкует между собою в домах, на рынках, в воротах и всюду о старике-царе, что он пострадал несправедливо и как был, так и будет царем по смерти внука, и именно он, а не другой кто, так как нет такого закона, чтобы насильно и против воли постригать в монашество. Поэтому он постарался к оскорблениям царя прибавить новое оскорбление. Он послал последнему требование — дать письменную клятву в том, что никогда не будет искать верховной власти сам, не примет ее, если станут предлагать, и не будет назначать никого преемником себе. «Если не так, — прибавлял он, — то сегодня же смерть тебе», — и снова приставил к нему прежних иноземных воинов. Боясь за свою жизнь, царь невольно согласился и на это. Будучи, как мы уже говорили, слеп, он при посторонней помощи поставил на бумаге два креста, наверху красный, а внизу черный, и тем сохранил себе жизнь. В это время на персидской земле была найдена какая-то потаенная башня, наполненная несчетным множеством монет из чистейшего золота. Достав их немалое количество, латинские купцы развозили их всюду по суше и по морю, зная, что на чистое золото получат хороший барыш. Многие из византийцев покупали эти монеты, платя за каждую три обыкновенных.

11. В это время[292] от итальянцев и обитателей Колхиды, составляющих отрасль персов, были присланы в Византию письма, в которых с величайшей гордостью и напыщенностью делались ребяческие и глупые предсказания, с какими обращаются только флейтщицы и танцовщицы в публичных домах к своим любезным. Нет нужды говорить, что дело крайне безрассудное — убеждать в чем-либо людей пустых и надменных и обращать внимание на все, что ни родится в их ветреных головах. Обличить и опровергнуть таких-то людей убеждали меня многие из моих друзей, не знаю, с целью ли испытать меня, как делывали состязатели на олимпийских бегах (они предварительно в разных местах выезжали беговых лошадей) или в видах извлечь отсюда для себя какое-либо удовольствие. Известно, душа никогда так не наслаждается, как видя и слыша любимые предметы. Это все равно, как если бы кто-нибудь жаждущему подал для питья вкуснейшей воды или на истомленного летним жаром навеял прохладу зефира. Конечно, каждый из нас питает в душе те или другие расположения, смотря потому, чтó находит для себя лучшим, и эти-то расположения определяют направление всей нашей жизни и все разнообразие занятий, какие только имеют место под солнцем. Поэтому если не все, то, конечно, очень многие примут сторону моих друзей. Но я это неуместное их любопытство не очень-то одобряю. Я никогда не думал отрицать, что входить в исследование всего дело прекрасное, но никогда и не допускал, что это хорошо делать во всякое время, при всяком случае и по желанию каждого. Не всякое время бывает благоприятное и не всякое желание заслуживает удовлетворения, но бывает нередко и время безвременное, и желание, возбуждающее к себе отвращение. Мы, впрочем, нашли нужным снизойти друзьям своим, коснуться того, что они находили особенно важным, и по возможности удовлетворить их; мы не заградили для них ни своего слуха, ни своих уст, и скромно обличили нечто из того, что было написано. И ни один, конечно, благоразумный человек да и никто не упрекнет нас за это. Остальное же, что было писано, мы совсем оставили без внимания, как заключающее в себе много совершенно нелепого и пустого. А что мы сказали в форме письма к одному из своих друзей, чтобы беспощадные порицатели не приписали нашего благородного молчания нашему незнанию, то желающим знать это для истории здесь же мы и помещаем. «Речи, которые составляются под руководством ума и при полной для него свободе, заслуживают и внимания ума и требуют для своей оценки сведущего языка. Напротив, те речи, которые будучи ни с чем не сообразны, подобно беглянкам, уходят за границы здравого смысла, не заслуживают ни малейшего внимания и вовсе не стоят, чтобы тратить на них слова, — будучи уклонениями от естественных требований и как бы глухими звуками из надтреснувшей лиры. Поэтому я чрезвычайно удивляюсь, любезный друг, каким образом меня, своего друга, ты побуждаешь заняться такими пустыми вещами и употребить язык на изобличение таких очевидных нелепостей, — и тех, которые часто вырываются из западных бездн, подобно потокам лавы, вырывающейся из кратеров Ифеста, и тех, которые во множестве, подобно густому снегу, сыплются с горной страны[293]. Да, друг, мы оскорбили бы и самих себя и вместе науку, если бы занялись такими вещами. Заниматься добровольно развращенными нравами и речами значит быть недалеко от порока и от опасности попасть в сеть заслуженного порицания, а каково пятно, таков же и позор, от которого избави Бог. Разве не превышает Кавказа невежество тех, из которых одни, именно обитатели нижних стран, привыкли отливать речи, далеко не согласные с истиною, а другие (это обитатели верхних стран) издают какие-то бессмысленные и ребяческие звуки, и говорят будто свое знание получили они по наследству от персов и халдеев? Если вся ученость халдеев и персов ограничивается лишь знанием того, что небо представляет в воздушной сфере прекрасное и стройное течение звезд и с началом весны дает доход государственным писцам, а с окончанием лета приносит болезни старикам, то что и говорить? — Всякий желающий может смеяться над наукою и унижать ее — и тот, кто правит лошадьми, и тот, кто играет на сцене. Мне странно и удивительно, как эти люди не предсказывают еще, что дубы принесут множество желудей, или что терновник оцарапает руку, если его коснуться, или что куница, родив детеныша, будет матерью рожденного, или что летом будет жарко, а зимою холодно, и тому подобных вещей, быть может, неизвестных для животных, но совершенно очевидных для всех людей. Но чтобы ни тебе не наскучить, ни достоинство науки не унизить, вдавшись в такие крайности, пойдем средним путем и обличим лишь отчасти этих полуденных ветрогонов[294] (их лучше бы назвать земными планетами, которые много заблуждения внесли с собою в воздушную область). Стоит лишь взять за конец, чтобы распустить, точно Пенелопину ткань, все, что наплетено ими. Они предсказывают движение ветров, от которого будто бы истлеют тела человеческие. А я желал бы знать, как произойдет это тление. Если бы ветер был больше, чем простое движение и рассечение воздуха, то эти слова, может быть, и имели бы какой-нибудь смысл. Вещества посторонние проникают воздух, или входя в него, таковы камень, железо и все, что тверже воздуха, или же смешиваясь с ним, таковы вещества, разливающиеся и совершенно однородные с воздухом, как-то: запахи, цветы и молнии. Поэтому если бы и ветер, будучи отличен от воздуха, действовал каким-либо из этих способов — или рассекая воздух и заступая его место, или смешиваясь с ним, тогда все живое мгновенно подвергалось бы тлению. Но мы видим напротив, что воздух всегда сохраняет благорастворенность. А ветер есть не что иное, как усиленное движение и разлитие воздуха, который всегда в обилии стремится на нас отовсюду, но которым каждый из нас пользуется лишь столько, сколько нужно, как бы ни было много его вокруг нас. Быть может, и это еще нужно предсказывать, но в таком случае я не знаю уже, что и сказать. Они говорят еще, что от движения всех вместе ветров сдвинутся с своих мест и разрушатся деревья, горы и города. Но как и куда все это сдвинется с своих мест, когда, по их же словам, ветры окружат все вещи с диаметрально противоположных концов? Если от сильного и порывистого движения одного ветра разрушится дом или покачнется в другую сторону дерево, то в этом еще ничего не будет нового и выходящего из круга вещей обыкновенных. Но как скоро станут дуть многие ветры разом с противоположных концов, то уже не разрушат ничего, действие одного будет тогда умеряться и уничтожаться противодействием другого и, при равносильном взаимодействии их, все, что подвергнется их напору, будет стоять неподвижно. Притом, чтобы ветры дули все вместе с диаметрально противоположных концов, такого свойства ни Аристотель не приписывает им, ни долгий опыт не подтверждает. Но вот еще, чего я едва было не опустил: такое столкновение ветров, говорят они, произойдет от стечения под одним знаком зодиака Крона и Арея[295] и от имеющего произойти перед тем затмения солнца. Итак, если окажется ложным это основание, то уже само собою разумеется, окажутся ложными и выводы, делаемые из него; подобно тому, как если подсечь корень дерева, то оно тотчас засохнет, лишившись самой жизненной своей части. Что же? Крон и Арей не только в настоящее время не находятся под одним знаком, но и в два сряду следующие года не могут сойтись между собою, так как Арей, оставив давно уже Крона в пятнадцатой части Льва, сам переходит в клешни Скорпиона, а затмения солнечного ни во все это лето, ни в следующую осень не может быть, хотя бы все люди и все птицы кричали о том. В этом могут вполне убедить тебя лучшие наставники время и чувство. Ничто не имеет такого значения в науке, как свидетельство опыта и чувства. «Чувство, сказано, доставляет опыты, а опыты доставляют основания для науки». Только посеяв семя в землю, можно получить колос, а без семени нельзя ожидать и прозябения; так точно и здесь. Если будет затмение солнца и стечение Крона и Арея, то, пожалуй, будет и столкновение ветров, и разрушение городов, и возвышение гор; если же не будет первого, то по необходимости не будет и последнего, и все горы и все города останутся на своих местах. Известное дело, что при отсутствии условий для известных явлений этих явлений не может быть. Они между тем доходят до такой нелепости, что принимают за причину то, что не может быть причиной, и, наоборот, не видят причины в том, что действительно причина. Конечно, то или другое положение звезд может предуказывать те или другие события, частью ближайшие, частью отдаленные, но они не в силах были понять это и поставляли причиною одно вместо другого, далеко уклонившись от надлежащего пути; как если бы кто, зная, что во время движения Фемистокла из Мегар в Афины шел дождь, последнюю случайность приписал бы Фемистоклу; или еще — приписал бы Крезу то, что, когда он переправлялся через реку Галис, в это время солнце взошло на горизонте. Фемистокла уже нет, а природа льет дожди; Лидийца давно уже не стало, а солнце постоянно, после каждой ночи, восходит на горизонте. В обличение их мы могли бы указать тысячи примеров, но, чтобы не наскучить и не надоесть, замолчим. Хорошо останавливаться на хороших предметах: тогда речь, хотя и длится, не теряет своего значения; когда же она тратится на предметы пустые и нелепые, тогда не только не заслуживает одобрения, а еще легко может сделаться смешною. Говорят, и Филипп осмеял Александра, что тот искусно и приятно играл на цитре: «Стыдно, — говорил ему отец, — благородному человеку заниматься с любовью такими пустяками».

12. Было явно, что король Сербии не успокоится, пока не отмстит Михаилу за поругание и оскорбление своей сестры, так как последний, несмотря на то, что она была законная его жена и родила ему детей, преемников его власти, без всякого повода отверг ее и женился на сестре царя. Поэтому с наступлением весны[296] Михаил отправляет посольство к царю и располагает его вторгнуться чрез области римские в землю триваллов. Он собирался и сам выйти с огромным войском против короля, чтобы тот, не имея возможности отбиваться с двух сторон, сделался слабее и уступил той и другой стороне как можно больше своих владений. Таким образом они и готовились к походу до самого конца весны. С наступлением же лета царь, так как не имел у себя сил, равных силам короля, достигнув до страны пелагонцев[297], расположился лагерем на одной равнине по соседству с крепостями, подвластными римлянам. Он остановился там на время, пока не услышит наперед, что Михаил с своей стороны сделал сильнейшее нападение на триваллов, чтобы потом уже, смотря по обстоятельствам, и самому приняться за дело. В это время случилось и затмение солнца около двенадцати часов, шестнадцатого июля, простиравшееся не меньше, как на одиннадцать пальцев, если кто наблюдал его, находясь на линии, которую можно бы провести чрез Византию; тогда солнце оставляло уже двадцать четвертую часть Рака; затмение началось с северо-западной и северо-северо-западной стороны, а кончилось почти на восточной. Между тем Михаил, двинув многочисленное войско, двенадцать тысяч своих воинов и еще три тысячи наемных скифов, напал на землю триваллов чрез самую северную часть горы Эма, где находится большая часть истоков реки Стримона. Сряду четыре дня он воевал, дерзко опустошал землю огнем и мечом, вырубал деревья и грабил всю страну, не встречая себе сопротивления нигде. Но на пятый день с восходом солнца явился и король Сербии, имея при себе огромное войско, блеском своего оружия ослеплявшее глаза зрителя. Когда те и другие войска выстроились и подняли знамена, король, воодушевив свои полки к отваге, сам бросился на знамя Михаила, имея при себе тысячу всадников — кельтов, которые отличались необыкновенным ростом, силою, редкою опытностью в воинском искусстве, и были закалены в боях. Отняв знамя без большого труда, он устремился на строй Михаила и, стоптав и смяв большую часть войска Михаила, берет в плен и его — живого, но раненного. Прочее болгарское войско большею частью было изрублено там же, а оставшиеся в живых возвратились домой нагими. Михаил прожил еще три дня, едва сознавая свое несчастие, а на четвертый день скончался; его тело, смертельно раненное, не могло дольше жить. Царь, как скоро узнал об этом, тотчас же отправился в Византию, и не сделав ничего и не потерпев ничего. Но, как мы уже много раз говорили, не найдется ни одного человека, который бы прожил весь свой век в неизменном благополучии и не возбуждая к себе зависти; эта роковая необходимость дала почувствовать себя и здесь. За блестящими удачами короля поднялась жестокая и страшная буря, которая отняла у него и унесла все радости жизни, даже лишила его самой жизни. Вот в чем дело. У него был от второй жены сын, имевший в это время двадцать два года от роду. Отец очень заботливо готовил его в наследники престола. Но когда женился на дочери кесаря[298], пятидесятилетний мужчина на двенадцатилетней девочке, и прежде, чем женил своего сына, начал рождать детей от дочери кесаря, его сын смутился подозрениями и опасениями, которые в его властолюбивую душу посеяли, вероятно, его сверстники. И вот он задумал наконец отложиться и восстать против отца. Видя, что он имеет такой замысл, тамошние вельможи, полководцы, таксиархи и все, соскучившиеся продолжительностью правления его отца, тайно приходили к нему поодиночке и раздували в нем мятежные мысли. Спустя немного времени они взяли его к себе и, вооружив его против отца, провозгласили его королем сербским. Потом, когда в течение многих дней мало-помалу собрался около него весь цвет войска, они без труда заключили отца в узы и представили сыну; затем отвели в темницу. Сын, может быть, досадовал и негодовал на это, однако ж молчал и не мог противиться своеволию народа. Он боялся, чтобы и самому не пострадать нежданно-негаданно. Прошло немного дней, и короля-отца задушили в темнице; такой-то горечи заставили его вкусить подданные под конец жизни за все его прежние радости и удачи, а сыну предоставили власть уже прочную и надежную и, выступив вместе с ним, немедленно завоевали римскую страну до Стримона и Амфиполя[299]; тогда же взяли они и Струммицу с несколькими другими городками.

13. На следующий год[300] царь, слыша, что из-за царства болгарского идет борьба между первою женою Михаила и его родственниками (сестра царя едва успела спастись оттуда бегством) и что многие там бьются и спорят из-за верховной власти, собрал в достаточном числе войско, напал на города, лежащие около Эма, и почти все взял без труда, так как жители передавались ему добровольно. В числе других передался ему и приморский укрепленный и многолюдный город, называемый Месимврией. Живя здесь по большей части среди войска, царь скоро сделался угрюм; частью потому, что из-за войска город почувствовал недостаток в продовольствии, частью потому, что пришлось делать большие издержки. Когда же после многих споров о власти взял верх и утвердил за собою престол двоюродный брат Михаила, Александр, то, набрав войска в Болгарии и прибавив к нему еще немало наемных скифов, он вторгся в область, граничившую с римскими владениями, простерся до самой Орестиады, собрал здесь огромную добычу, взял многие города при Эме с их собственного согласия, возвратил их снова Болгарии и, веселый, возвратился домой с большими сокровищами. В это время варвары взяли Никею, город обширный и знаменитый, покорив его голодом и продолжительной осадой. Они принесли оттуда в Византию множество святых икон и книг и двое мощей святых жен[301] и все это разменяли здесь на деньги. Безнаказанно поселившись в приморских местах Вифинии, варвары наложили самые тяжелые дани на оставшихся в небольших городах, которых поэтому и не уничтожили совершенно вместе с их жителями, хотя это могли сделать легко и в самое короткое время. Впрочем, несмотря и на это, не оставляли их в покое, но делали на них частые нападения и забирали во множестве этих несчастных в плен и на суше, и на море. Между тем великий логофет Метохит, возвратившись из ссылки, поселился не в своем доме, который давно уже, как мы сказали, был разрушен и обобран народом дочиста во время вступления царя в Византию, но поселился против и неподалеку от него, именно, в святой обители Хоры, которую сам же некогда возобновил с большими издержками, видя, что она истерзана зубами времени[302]. Эта обитель сначала, при царе Юстиниане, была построена в продолговатой форме. Потом, когда от времени разрушилась до основания, теща царя Алексея Комнина воздвигла новое здание в той форме, в какой видим его теперь. Наконец, когда время опять начало угрожать ему разрушением, логофет щедрою рукою отлично исправил его, кроме среднего храма. Таким образом, когда этот человек потерял все, что радовало его в жизни, эта обитель оказалась спасительною пристанью для его души и для тела. Смотря на эту святую обитель, он глубоко чувствовал в душе удовольствие, а видя развалины своего дома, делался печален и сгорал в душе от мучительного пламени, какой могут возбуждать в нас тяжкие удары и несчастья. В то же время он сам с собою дивился ненасытности судьбы, — тому, что и самый фундамент его великолепного дома не остался в прежней своей красе, но испытал то, чего от века не случалось с другим и что не могло и в голову прийти: фундамент весь был разобран и отослан в подарок владетелю западных скифов, который просил его себе для украшения своего дома. Сверх всего правительственными лицами было возбранено Метохиту переговариваться с стариком-царем и лично и чрез других; это обстоятельство также приносило ему немало огорчения.

14. Но пора нам сказать и о смерти старика-царя, которую предвестили многие предзнаменования. Они были следующие. Во-первых — затмение солнца, предупредившее его кончину на столько дней, сколько лет протекло всей его жизни. Затмение солнца было сменено затмением луны, а это затмение — землетрясением, случившимся в тот самый вечер, в который христиане по древнему обычаю совершали память соименного царю Антония. Потом двенадцатого февраля, в тот самый день, который вечером имела последовать его неожиданная кончина, подул сильнейший южный ветер и море так разъярилось, что, выступив из своих границ, оно разбило волнами во многих местах восточные стены Византии, обращенные к морю, расшибло на этой стороне много ворот и, ворвавшись в город, точно неприятель, затопило здесь много домов. Тогда же попадало много железных крестов, водруженных на храмах, — так были сильны порывы ветра. В то же время упала и колонна, с давних пор стоявшая пред храмом сорока мучеников; будучи от пожара повреждена у основания, она заставляла проходящих бояться, что вот-вот упадет, и наводила на них страх недаром. Когда однажды и этот царь проходил мимо ее, некоторые из окружавших его лиц не советовали ему подходить близко, чтобы не случилось беды. Но он только посмеялся над их трусостью и произнес тогда слова, конечно, случайно попавшиеся на язык: «О, если бы мне прожить столько же, сколько простоит этот столб»! Теперь они и исполнились, как будто какое предсказание, к удивлению тех, которые помнили о них. Когда солнце склонилось уже к вечеру, я по обыкновению пошел к царю. Я часто ходил к нему для его утешения — дня через три или четыре. Так пришел и теперь и, сев, я удостоился от него дружеской беседы. Большею частью он вел со мною ученые и серьезные разговоры с приятностью и любезностью. В это время были при нем и дочь его, королева Симонида, и некоторые другие лица, подобно мне питавшие в себе чувства расположения и преданности как к царю, так и к его дочери королеве, и одинаково пользовавшиеся близостью к ним. Наша беседа длилась до самой полночи и до первого пения петухов, причем у царя не заметно было никаких признаков болезни. Потом он сказал нам: «Прощайте и ступайте домой, завтра докончим, чего не договорили сегодня». А сам сел за поданный ужин. Пища на этот раз была вся очень грубая по причине постных дней. После стола вместо того, чтобы подкрепить старый желудок вином для сварения этой грубой пищи, он напился холодной воды. Он имел привычку, когда чувствовал внутренний жар, пить без меры холодную воду, чтобы никогда не иметь нужды в кровопускании. Прибегнув и теперь к этому средству, он тотчас же почувствовал себя дурно, началась боль в желудке и груди. У него затем совершенно стеснилось дыхание; видя, что сейчас же умрет, между тем не имея в такую пору никого, кто бы преподал ему божественные тайны, так как все ворота кругом дворца были заперты, он встал и начал молиться Богу о спасении души своей с обильными слезами и частыми коленопреклонениями. Потом вместо божественных тайн приложил к устам своим святую икону Богоматери, которую носил на груди, и, сев на кровать, тотчас скончался — ночью, еще до рассвета. Здесь должно разуметь кровать не обыкновенную и стоявшую на виду, но потаенную и стоявшую у стены отхожей комнаты. С того времени, как он почувствовал себя дурно, он часто и почти каждую четверть часа ходил туда для естественной надобности. Наконец, не могши добрести до обыкновенной, стоявшей на виду своей кровати, когда у него нервы и телесные составы пришли уже в оцепенение, он сел и умер на упомянутой кровати. Теперь нам легко уже понять смысл одного предсказания, остававшийся прежде для всех тайною. Еще задолго пред тем царь нашел книгу, в которой писатель совершенно неизвестный загадочными письменами и таинственными изображениями обозначил всех будущих царей. Для обозначения характера и ума этого царя в ней употреблено было между прочим изображение лисицы, а для указания рода его смерти представлены были стул, поставленный в упомянутом месте, и по сторонам его два мальчика, одетые в черное платье, с совершенно открытыми головами. Эти два мальчика в черных одеждах и с непокрытыми головами очевидно, указывали царю на черную рясу и лишение царского венца в продолжение двух лет, потому что царь прожил так два года. Мне думается, что я не ошибаюсь в объяснении этого предсказания. С восходом солнца тело царя перенесли в так называемый монастырь Лива[303], который возобновила его мать, государыня Феодора. В девятый день здесь по обычаю совершено было и поминовение.

Книга десятая

1. На другой день траура по желанию дочери царя, королевы, распоряжавшейся похоронами, я должен был без приготовления сказать речь, приличную времени. Поэтому я выступил и при многочисленном собрании произнес следующее. «Величие несчастия, слушатели, налагает на нас молчание и приводит в оцепенение наш и язык, и слух, и рассудок, потому что наше солнце животворное погасло и скрылось под землей. В то же время подобно грому поразившая и потрясшая вселенную печальная весть о нем делает молчание в настоящем случае неуместным. Прилично ли, в самом деле, нам, когда вверху величие потери провозглашают небеса тем, что помрачились их очи — солнце и луна, а здесь внизу, как видите, колеблется земля и яростно волнуется море, громко возвещая, что настоящему несчастью сочувствует весь мир, — прилично ли, говорю, нам соблюдать молчание при такой потере? Но, солнце земли, куда ты скрылось, оставив нас умирать от холода бедствий? Душа римлян, куда ты улетела? Время, зачем ты безжалостно снесло своей косой главу вселенной, зачем ты исторгло око городов? Кто погасил великий светильник царства? Кто так внезапно лишил нас покровителя всего прекрасного? Основание государственного благоустройства улеглось теперь под небольшим камнем. О, какое пламя горести пылает в сердцах всех! Он целые ночи проводил без сна, чтобы только не допустить чего-либо вредного для римского государства; а теперь спит в гробе долгим сном. Это были благозвучные и медоточивые уста, служившие органом всевозможной мудрости, а теперь на них наложено надолго молчание. О, страшная весть, которая, быстро обтекая сушу и море, поражает души всех чувствительнее всякого меча! Он был великою славою вселенной и прекрасным примером учености, а теперь осталось только немного праха от его тела. Он был для всех народов земли приятным предметом речей и рассказов, а теперь жестокая смерть завладела им. Откуда так внезапно ринулось на нас такое море бедствий, с которым по горечи не сравнится никакое море? Откуда набежали на нас такие бурные волны несчастий, что спутали наши мысли и привели нас в состояние исступления? Что значит этот шум и волнение народа? Не внезапный ли гром с неба, разразившись множеством ударов, упал на людей и одних поверг на землю, а других заставил бродить еле живыми? Да, и на нас, бедных, собралась наконец гроза, которая поистине ужаснее многих воздушных гроз, — разумею смерть царя. Теперь следовало бы всем людям составить всемирную громовую симфонию и поднять всеобщее рыдание, чтобы вполне выразить величие этого несчастья. Теперь следовало бы отличающимся по своей красоте и величию звездам, сошедшись в одно место, изобразить и представить в самых ярких красках дивные достоинства нашего царя, чтобы, подобно небесам, поведающим славу Божию, и они постоянно показывали во всем блеске его достоинства и указывали в нем прекраснейший образец самодержавия для потомков. Он был опорою и оплотом государства, он был честью и славою священства и блистательнейшим светильником Церкви, а теперь сокрыт под небольшою крышкою гроба. Он дал устойчивость Церкви, которая, как большой корабль, обуревалась волнами, он обращал ее бурю в тишину и всегда был для ее догматов непоколебимою башнею, а теперь, увы, повержен в глубь земли. Он был правилом доброй нравственности и красою людей; самое молчание его было гораздо убедительнее, нежели наставления, преподаваемые другими. Природа с самого его рождения наделила его наружностью царственною и полною величия, соединив в ней с красотою важность и с выражением скромности выражение достоинства. Все это завершалось в нем и скрашивалось веселостью, которая была привлекательна, как весенние цветы, и все это теперь обезображено и все погребено в недрах земли. О, жестокая несправедливость судьбы! О, глубокая ночь, покрывающая мраком наши глаза и не дающая нам видеть, куда идти! Откуда это налетели на нас вихри бед, и зачем они, будто вырвавшись из одного вместилища, с яростью потрясают наши души и силятся вырвать их с корнем? Кто это приходил ночью тайком и выкосил такой цветущий луг доблестей? Кто это уничтожил пристань для всякой души в случае опасности кораблекрушения? Какие вопли, вздохи и рыдания поднимаются в настоящее время от земли к небу, подобно дыму, выбивающемуся из большой печи! Как многие хотели бы в эти минуты разлиться потоками Нила, чтобы такое обилие слез могло равняться несчастью, постигшему вселенную! О царь, ты один стяжал себе такое множество высоких имен, какого могут удостоиться лишь многие вместе. Одни называют тебя общим отцом, другие попечителем, защитником и покровителем сирот, иные — спасительною пристанью и крепким оплотом, некоторые — наставником и руководителем во всем хорошем, всемирным решителем всевозможных в мире дел. Дерево часто протачивает червь, наши сердца еще больше точит теперь неотвязчивая мысль о царе. Виноград и хлеб часто терпят вред от града и зноя, мы еще больше терпим от лишения царя. Это был сад, полный всевозможных плодов, в котором вечно была весна, а теперь, о горе, он иссушен зноем смерти. О, строитель многих городов и в Азии и в Европе и, не усомнюсь сказать, строитель самого царствующего города, который некогда построил Константин, великий и подобный тебе, а впоследствии, когда город пришел в упадок, ты его исправил. В самом деле, прежняя красота и великолепие под игом чужеземного рабства уничтожились и погибли, самое даже царское жилище сделалось убежищем латинских разбойников и потерянных людей, но ты, царь, явился вторым строителем этого города, ты тотчас уничтожил в нем церковные волнения из-за догматов, ты поддержал его в его падении и привел в прекрасное состояние, ты придал ему стенами, храмами и зданиями прежнее великолепие. Какой великий и священный долг благодарности лежал на всех будущих поколениях верующих в отношении к тебе, как к общему благодетелю и покровителю нашей православной веры! Какими же судьбами, подобно полевому цветку, не стало того, кому нет равного? Какие рыдания по тебе, царь, у самых стихий! Страшно, как бы они не подавили нас. Пораженные твоею смертью, и стены падают, и столбы, долгое время стоявшие твердо, низвергаются с своих оснований. Но дайте мне посмотреть, как переполняется от слезных потоков ковчег, содержащий в себе великое наше сокровище. Я думаю, что слезы, которые ручьями проливают теперь все люди, в состоянии поднять его, как некогда разлившиеся воды подняли ковчег Ноя. Но тот ковчег спас от потопления тех, которых заключал в себе, а этот, напротив, поверг нас в пучину бесчисленных волн. О, ужасное событие, о, странный вечер, противоположный тому, о котором говорит песнь Давида: «вечером водворился у меня плач, а на утро радость». О, безвременная перемена, наполнившая мне чашу питьем, с горечью которого не сравнится горечь полыни. О, безжалостная ночь, зачем ты явилась столь жестокою и немилосердною к этому милосерднейшему и сострадательнейшему человеку, отвергши всякую любовь и всякую жалость! О, царь, наше бесценное и любимое сокровище, зачем ты нас оставляешь, как будто мы тебя ненавидим! Мы все пользовались твоими благодеяниями, как бы из общего казнохранилища. Чрез тебя и благородные сделались благороднее, и чин священников досточтимее, и общество ученых ученее, и стены городов крепче, и все мы, коротко сказать, благодаря тебе, превзошли самих себя. О, несказанное и беспримерное сплетение бедствий! Погибает порядок мира, погибает краса городов, погибает училище, образовывавшее риторов и философов и превосходящее всякую Академию, Лицей и Стою. О, кто даст главам нашим воду и очам нашим источники слез[304], чтобы оплакать нам новые несчастья, которые больше иерусалимских. Дайте мне силу Орфея в трагических песнях[305], чтобы и я мог подвигнуть к состраданию в нашем несчастье и бездушную природу. Дайте мне тех, которые некогда на реках вавилонских от глубины сердца плакали о Сионе, чтобы они достойно оплакали и наше горе, в которое повергла нас смерть царя. Увы! Наше солнце миновало и сверх всякого чаяния обмануло нас, — закатившись утром, вместо того, чтобы утром взойти. Но зачем свет находящимся в горе и жизнь находящимся в душевных муках[306]? Лучше умереть, чем постоянно есть хлеб скорби и пить питье плача. Да, слушатели, он за свои заслуги принят в небесное и вечное царство, а мы оставлены здесь сиротами, чтобы непрестанно плакать и рыдать, пока будем носить в своих душах память об этом лишении. Однако ж мне нужно кончить. Рыдания о царе не дают мне говорить». Когда я сказал это, отовсюду поднялся величайший вопль, в котором слышались смешанные рыдания и который, кажется, мог проникнуть в самое небо. Ибо все любили царя и оплакивали его, как отца. Время, — скажет кто-нибудь при этом, — может охладить сердце, возбужденное скорбью, но то же время и утверждает в чувствах расположенности, так как и после разлуки с любимым существом память о нем не погибает, но остается в душе и цветет здесь, точно весенний цветок, между тем как какие-нибудь неприязненные чувствования часто проходят и исчезают. Царь умер на семьдесят четвертом году от рождения и на пятидесятом с того времени, как принял скипетр самодержца. Он был высокого роста, красивой и весьма почтенной наружности, в которой от природы было что-то повелительное и внушающее страх. В нем было не одно доброе качество, но многие, которые соединялись в нем, подобно лучу солнечному, смешивающемуся с воздухом, или сладости, составляющей неотъемлемое качество меда. Так в нем неподдельная кротость соединялась с очаровательной любезностью и составляла постоянное его отличие. Природа не поскупилась сообщить его лицу веселость, глазам ясность, говору благозвучие и чистоту. Вообще в приятности, соединенной в нем с важностью, было что-то особенно привлекательное, что-то неземное. Все это яснейшим образом говорило о редком его добродушии. Чтобы представить образчик того, какого он был характера, я упомяну об одном или двух его поступках. Незадолго до своей кончины, живя в бедности и крайней нужде и не будучи в состоянии выносить крайнего холода (тогда была зима слишком холодная), он приказал сделать себе ночное лисье одеяло. Когда сосчитано было все его богатство, у него оказалось не больше трех монет. На них-то и надобно было сделать покупку, которая могла бы защищать его от холода. Между тем в то время, как он еще соображал это дело, к нему является один из давних его домашних людей и трагически открывает ему свою бедность, которая, по его словам, так гнетет его, что ему ничего не остается ожидать, кроме смерти. Сжалившись над ним, царь отдал ему свои три монеты, предпочитая несчастья других своей собственной смерти. Вот одно свидетельство его сострадательного сердца[307]. А вот и другое. Когда врачами было запрещено ему пить много холодной воды, а вина он употреблять не хотел, то, держась средины, он на одну монету, впрочем, не всю и притом занятую в долг, купил было несколько сладкого напитка, обыкновенно привозимого из Египта и Аравии, чтобы тем смягчить действие холодной воды. Но не успел еще отведать этого напитка, как опять приходит к нему другой из давних его домашних людей и просит у него чего-нибудь в облегчение своей долговременной болезни. Не имея ничего, чем бы помочь этому человеку, он велел отдать ему то лекарство, которое было приготовлено для подкрепления его собственных слабых сил. Так он был сострадателен и скор на помощь всем страждущим. По смерти у него не осталось ничего, кроме долга. Таков был его конец. Он умер в 6840 (1332) году от сотворения мира. В это время молодой царь Андроник имел на исходе уже тридцать шестой год от рождения.

2. Спустя тридцать дней после этого[308] скончался и великий логофет Метохит, сокрушенный тремя величайшими несчастьями, постигшими его тело и его душу. Он давно уже страдал каменной болезнью. Но потом, когда и его сыновья были заключены в темницу, скорбь по ним усилила болезнь. А случившаяся спустя немного смерть царя, лишив его всякой надежды на что-нибудь хорошее, окончательно расстроила его организм, расслабив в нем важнейшие члены и поразив его жизненные силы. Он преставился, приняв монашеский образ. Принадлежа и сам, как и следовало, к числу тех, которые горько оплакивали его кончину, я произнес над ним следующее надгробное слово. «Меня постигло, слушатели, точно такое же несчастье, как если бы корабль, внезапно встретившись с противным ветром, погрузился в воду кормой и прежде чем успел отправиться, получил новый удар от набежавшей сбоку волны, отправивший его ко дну. Не успел я оправиться от первого и величайшего несчастья, — разумею смерть царя, как набежало на меня сегодня другое; волна, сменившись волной, и буря бурей безжалостно потопили меня и погрузили, увы, в бездонную пучину горя. Как ты, душа моя, не вылетишь из меня, а еще остаешься в жалком теле? Как ты, тело мое, не расторглось под гнетом страданий и еще можешь выдерживать такой напор волн? О, жалкий язык мой, для каких горьких речей время сохранило тебя! О сплетение несчастий, о превратность вещей! Те, которые всегда служили для нас несокрушимым оплотом и утешением в несчастьях, те самые теперь выстроили против нас целые полки несчастий. Нам ли, после этого, сдерживаться и не давать свободы своим рыданиям? Где беседы мудрецов и благородные состязания ученых? Где торжественные собрания риторов, рукоплескания и зрелища, с которыми далеко не сравняться панафинским? Все пропало, все рассыпалось в прах. О, жестокое время, как беспощадно ты стерло с лица земли митрополию мудрости! Как коварно ты разрушило акрополь учености! Как часто ты издеваешься над нами, не имея к нам никакой жалости, не довольствуясь никаким обилием наших страданий! Вчера ты взяло у нас великого царя, сегодня — верного его служителя, советника Нестора, которого одного было достаточно для такого царя; вчера чертог Харит, сегодня его преддверие; вчера пышную весну, сегодня ласточку, указывающую на эту весну; вчера великий и беспримерный ум, сегодня приятного глашатая этого ума; вчера речи золотых и великих уст, сегодня Академию, Перипат и Стою этих уст и этих речей; вчера Муз, сегодня живой и подвижной храм Муз; вчера крепчайший оплот благочестия и догматов, сегодня догматическое сооружение; вчера правило и опору священства, сегодня хранилище священного оружия. Какие же вопли и рыдания, если их соединить в одно, могут равняться постигшим нас бедствиям! Я думаю, да, я думаю, что если бы все море превратилось в массу слез и все реки, какие только орошают землю, потекли слезами, и тогда было бы недостаточно выражено величие нашего горя. Тот был прекрасным кормчим государственного римского корабля; этот — прекрасным наблюдателем Елики[309] и звездного неба. Тот предусматривал ведро и ненастье городов и грозившие им бури; этот ловко распоряжался парусами, веревками и канатами. Тот был владетелем мудрости, этот верным раздаятелем его мудрости. Но ныне смерть, этот вражеский ратник, о горе! — бросившись на обоих, повергла их в землю и прах. О, нынешние несчастья постигли не одну землю, но проникли до самого звездного неба и до самой горней области! Подите же сюда, все оставшиеся мудрецы, если только есть оставшиеся, и плачьте над этим заключенным источником красноречия. Плачьте над этим замолкшим языком; он прежде звучал чисто аттическим говором и обильно изливал на землю сладкий нектар. Плачьте над этими устами; вчера и прежде они казались ульем, полным меда, а ныне этот улей расхищен трутнями смерти. Плачьте над тем, кто своею мудростью доставлял римлянам больше славы, чем в древности Сократы и Платоны афинянам. Плачьте над вместилищем всякой мудрости, мгновенно опустевшим. Кто это похитил из среды вселенной Геликон Муз? Кто сравнял с землею Олимп мудрости? Кто погасил светильник, светивший очам нашей души и открывший зеницы нашего ума? Кто сгубил искусство из искусств и науку из наук? Кто небесного человека низвел в глубины адовы? Некогда Эллада оплакивала жилище наук — Афины, когда лакедемонянин Лизандр, коварно напав, разрушил их, а мы теперь плачем и не можем достойно оплакать всю Элладу вместе и с Афинами, так как этот человек один составлял все. О, поэзия, о, красноречие, о, добродетели и вся ученость, как скоро с вами произошло то же, что бывает с полевыми лилиями, которые скоро достигают своего роста и красоты, но еще скорее склоняют свои увядшие стебли и пропадают. Вот ваш божественный храм, великое и славное ваше жилище теперь сравнялось с землею, сгубив с собою и вашу красоту. Этот муж превосходил всех философов и риторов, которых только прославило давно текущее время, но теперь он лежит безгласен в прахе и пыли. Он умом и языком измерял небо и землю лучше всякой меры, употребляемой людьми; но теперь небольшой камень служит мерою для него самого. Он был прекрасною диоптрою великих горизонтов и параллелей неба и земли, прекрасным самородным гороскопом. Но теперь, о несчастье! — преждевременно объят малым горизонтом земли. Он много прилагал старания к тому, чтобы молодые ученые греки не обманывались суждениями древних мудрецов; он облегчил изучение астрономии, он упростил трудности Аристотелева языка, но теперь, увы, его окружает густой мрак гроба. Он был прекрасным образцом стыдливости и воздержания, но теперь смерть бесстыдно его обезобразила. О, настоящее время в одно мгновение далеко превзошло плачем и слезами все вместе древние времена! В течение многих солнечных кругов оно не могло причинить людям такой всеобщей потери, а в наши дни оно сделало это так легко. Вчера оно отняло у нас первые и величайшие блага, а сегодня унесло и последние остатки. Вчера солнце земли оно скрыло в глубь земли; а сегодня скрыло от нас и самую денницу. Вчера уничтожило музыкальную гармонию, а сегодня самую магаду[310] и со струнами. О, как это случилось, что молчит теперь во гробе тот, кто эти долго молчавшие небеса заставил возвещать славу Божию? О, каким образом сам мертв (о горе мне), а во мне производит живое и непрекращающееся страдание, которое больнее ножа режет мое сердце, особенно в продолжение всей напролет ночи, если следует сказать и о том, когда оно особенно сильно? Днем то частые беседы с близкими людьми, то красота неба и земли с их созданиями, развлекая на некоторое время ум, облегчают страдания, а ночью, при свободе от занятий и при тишине, ничем не нарушаемой, все муки разом кидаются на меня, овладевают моею памятью и сердцем и, подобно злым собакам, нападающим на труп, безжалостно волочат меня то туда, то сюда, терзая несчастного. О, как часто, глядя на него, я воображал, что в лице его сама мудрость явилась к людям, что она восприняла на себя душу и тело и поселилась между людьми, чтобы умудрить мудрых слушателей и спасти науку от погибели! О, как часто я готов был верить в переселение душ и думал, что все души вместе — Гомера, Платона, Птолемея и всех риторов сошлись в одном его теле и опять стали жить, пользуясь им, как бы каким огромным кораблем! Но теперь он, — я уже и не знаю, как лучше назвать его, — о горе мне, нисшел в гроб и стал прахом, подняв тем в моем сердце только сильное пламя. Да, он не мог жить без души и дыхания. А душою, дыханием и всем, что только дает жизнь, было для него из всего не другое что-либо, а именно этот божественный царь и человек выше человека, который при жизни еще отличал его пред другими, ясно показывая, что такому царю необходим такой и служитель, что мудрейшему из всех людей, обитающих на земле, нужен тоже мудрец, отличающийся всякой мудростью. И вот теперь, удалившись отсюда, он не судил и ему долго оставаться в разлуке с собою, но вскоре позвал его и взял к себе. Так, если по отшествии первого последний не мог жить без него, как тело без души; то какими же, значит, неразрывными узами единодушия связывались они оба! И если по зову первого последний тотчас явился к нему, бросив тело, то какую же, значит, глубокую любовь и преданность он питал, как и следовало, к своему владыке! Геркулес, если только правда, что говорят составители мифов, прошел всю подсолнечную, чтобы иметь ее свидетельницею своих подвигов, а они, оставаясь на месте, одною лишь громкою славою простерлись и за столбы Геркулесовы и обратили на себя внимание всей подсолнечной без всякого труда. Но теперь они удалились из среды людей, наперед обессмертив себя и оставив по себе память, имеющую жить вечно в душах будущих родов. Итак, нам, лишившимся таких твердынь и оплотов, чего ждать хорошего? Нам нужно бояться теперь того же, что грозит винограду и молодым овощам, то есть, — чтобы кто-нибудь, подкравшись и разобрав частокол или забор, не опустошил того, что там посажено. Без сомнения, слушатели, сказанное мною только слабая тень достоинств этого человека; но едва ли слабее, чем у других, было у меня желание изобразить эти достоинства. В первом случае необходимо было его красноречие, в последнем достаточно было и моего желания». Когда я говорил это слово[311], в кругу его родственников был большой плач. Этот человек отличался добродушием и всего больше воздержною жизнью. Телосложение имел крепкое и удивительно стройное, как будто природа устраивала его организм по правилу и мерке, как весь вообще, так и каждый член и каждую часть. Украшался кротким взглядом, соединенным с какою-то почтенною улыбкою. Характера был спокойного и обходительного. Красноречие ценил больше всех приобретений, что было весьма естественно при его природной сообразительности и плодовитости. Наконец по горячности благочестивого чувства и по своей богобоязненности был совершенно подобен покойному царю.

3. С наступлением лета супруга царя, государыня Анна, проживавшая беременною в Дидимотихе, восемнадцатого июня родила сына, царя Иоанна. Извещенный об этом царь немедленно явился в Дидимотих и в радости переменил одежды траурные, которые носил по случаю смерти деда, на светлые. Потом дал он две игры, составлявшие некоторое подражание олимпийским играм, которые он и прежде часто давал, но теперь придал им еще особенный блеск. Они выдуманы были когда-то латинянами для гимнастики тела на время, свободное от воинских занятий. Одна из них имеет вид поединка и у латинян называется Justa[312]. В ней сперва разделяются на филы, димы и фратрии, потом желающие выходят из каждой части один на один, закованные с ног до головы в латы. Далее, взяв по копью с тремя остроконечиями, стремятся броситься друг против друга и ударяют один другого изо всей силы. Сбивший с лошади своего противника провозглашается победителем. В таких-то поединках принимал участие и царь, так что нередко получал едва не смертельный удар. Люди старые уговаривали его бросить эти занятия; совсем неприлично, говорили они ему, царю получать удары от рабов не только не примерные, а еще соединенные с опасностью. Но он не слушал их и, приписывая их увещания непохвальной боязливости, еще более склонялся на сторону воинов одних с ним лет. Другого рода игра называется Torneamentum[313]. Она происходит таким образом. Разделяются и здесь на филы, димы и фратрии и вооружаются все вместе. Потом по жребию выбираются двое предводителей, и каждый из них принимает начальство над своею стороной. В этой игре, которая бывала и прежде[314], а теперь совершалась часто, участвовал и царь, подчиняясь выбранному в предводители какому-либо воину. Когда обе стороны сходились в равном числе с увесистыми дубинами, то как царь бил, так и его били беспощадно, потому что, по условиям игры, ранивший или даже убивший другого не почитался виновным. По окончании этого боя обе стороны, каждая имея впереди себя своего предводителя, вместе с царем, который не оставлял своего места в ряду подчиненных, шли торжественно и мерным шагом попарно, пока не возвращались на прежние места. Здесь царь, поднося каждому чарку вина и подавая правую руку, приказывал всем расходиться по домам.

4. Эти-то игры и теперь были в Дидимотихе. По окончании их царь, взяв достаточное войско, идет войною против болгар, без всякого предуведомления, чтобы прежде, чем они успеют одуматься, возвратить себе приэмские крепости, недавно отошедшие под власть Александра[315]. Итак, вступив в неприятельскую землю, он опустошал эту страну огнем и мечом, не щадя и хлеба, сложенного на гумнах. Между тем обходил крепости и грозил им приступами и осадами, причем некоторые сдавались с условием, чтобы гарнизон, оставленный в той или другой крепости Александром, спокойно удалился оттуда. Извещенный об этом и глубоко огорченный, Александр отправляет к царю посольство о мире, говоря, что неприлично христианам так жестоко нападать друг на друга, когда им можно было бы жить в мире и согласии и соединенными силами противостать неверным, их общим врагам. Царь ему отвечал, что справедливость требует, чтобы крепости, издавна построенные римлянами, были подвластны римлянам, и отпустил послов ни с чем. В самом деле, более пятидесяти крепостей, находившихся на возвышенностях и утесах горы Эма, дед его, царь Андроник, частью выстроил вновь с основания, частью же надстроил старанием управлявшего тогда Фракиею протостратора Главы, чтобы они служили помехою и преградою частым набегам скифов. Такой ответ, конечно, Александр не мог принять равнодушно и немедленно собрал свои войска в числе, простиравшемся до восьми тысяч. К ним он присоединил еще две тысячи наемных скифов. Таким образом, поднявшись из Тернова, он на пятый день прибыл и расположился лагерем близ крепости, называемой Русокастра. Он слышал, что там находится и царь. Последний был поражен неожиданным появлением неприятеля, но решился (лучшего среди вражеской земли он не мог придумать), решился и сам вывести римское войско, каково бы оно ни было; а оно не только не равнялось неприятельскому, но едва доходило даже до трех тысяч. Разделив его на три части, он выступил с ним не очень далеко за крепость, потому что хотел иметь в ней под рукой убежище для себя в случае бегства. Но видя, что неприятель идет, широко растянув свое правое и левое крыло, в средине имея тяжело вооруженных воинов, а сзади длинный хвост, как будто какое твердое основание, побоялся быть окруженным врагами и тотчас же переменил свой план; он стянул все римские войска в одну общую массу, дав ей форму луны, когда луна принимает форму рога. Сам же вошел в средину и громким голосом старался ободрить своих воинов, говоря так: «Подумайте, друзья, что мы воюем на чужой и неприятельской земле, вдали от отечества. Мы и не имеем у себя союзных городов, которые бы помогли нам ныне в этой неожиданной битве, да ниоткуда не можем добыть себе войска и за деньги. Будем же биться так, как будто бы было уже решено нам сегодня умереть и вместе с сегодняшним солнцем закатиться. Сделаем свидетелями наших мужественных и доблестных подвигов эту вражескую землю, на которой мы готовы биться сегодня за жизнь свою, и тех из наших врагов, которые переживут нас. Пусть не смущает ваших сердец множество неприятелей; мы знаем, что часто большие войска были легко разбиваемы малочисленными. Будем и мы питать подобную же надежду, представляя себе неизреченное человеколюбие Божие, по которому, в числе других, и Фемистокл Афинянин с небольшим войском истребил в теснинах саламинских почти всю персидскую силу. Опять после него Эпаминонд Фивянин с ничтожными силами два раза победил огромные силы спартанцев при Алиарте и Левктрах: тогда Спарта потеряла Лизандра, приняла со стыдом бежавшего с поля битвы знаменитого Агезилая и долгое время видела неприятельский дым даже у Еврота». И вот, все выступили в бой храбро и отважно, сколько у кого было сил, и принялись поражать неприятелей без всякой пощады. Больше всех трудился великий доместик Кантакузин. Он много принял на себя вражеских мечей, много стрел и копий, но еще больше сам своею рукою положил неприятелей на месте и, не потеряв ни щита, ни меча, вышел из битвы невредимым; на своем коне он сидел неподвижно, как будто прикованный к седлу. Вторым по нем отличился в бою протосеваст, сын кесаря, внук Порфирородного[316], получив несколько стрел и видя, что его конь весь изрублен неприятельскими мечами, так что едва не выходит у него наружу мозг из головы, протосеваст не хотел однако ж дать тыл врагам. И конь его, как будто соперничествуя с своим господином, пал не прежде, чем отвез его с поля битвы и доставил сохранно домой, где уже у ворот господина испустил последнее дыхание. Когда наши заметили, что неприятели стараются всеми силами занять прежде их холм, чтобы, окружив их, ударить и с тыла, то обратились назад и поспешно побежали к крепости. Но ее жители, видя их поражение и вместе опасаясь Александра, заперли у себя ворота. Поэтому наши выломали ворота и силою ворвались в крепость, причем одних из жителей выгнали вон, а других предали мечу, как врагов, и снова украшал (так в тексте. — Прим. ред.) крепость. Тем не менее они были озабочены и сильно тревожились, видя опасность пред самыми глазами. Внутри крепости не было ни подножного корма для вьючного скота, ни колодезя, ни другого какого-либо вместилища воды; между тем раненые — люди и лошади, — оставаясь без помощи, или умирали, или были близки к тому. Отворить же ворота было опасно, потому что в окружности были расположены лагерем во множестве неприятели, а до пределов римских было далеко. Представлялось также неудобным тайно ускользнуть из крепости и невозможным рассчитывать на помощь ближайшего приморского города; потому что Анхиал был город неприятельский, а так называемая Месемврия, услыхав о поражении римлян, тотчас же отложилась от них и, истребив находившийся там римский гарнизон, побросала со стен всех, кто не успел убежать, что сделали и все крепости, лежащие при Эме. Между тем отправить послов к Александру для переговоров о свободе и выкупе пленных они также не решались, потому что их предыдущие действия не оставляли в Александре места снисходительности по отношению к ним: посольство Александра о мире они презрительно отвергли, болгарские поля с хлебом предавали огню, кроме того, нехорошо обходились с жителями взятых крепостей. Итак, царь находился в крайне стеснительном и безвыходном положении. Впрочем, как прежде, так и теперь его не оставляла твердая надежда на Бога. Правда, он чувствовал себя не совсем спокойным в совести, представляя себе те огорчения, которые причинял деду-царю на старости лет, равно и другие грехи, какие обыкновенно любит дозволять себе молодость, соединенная с властью. Однако ж эти грехи он считал как бы малыми рыбами, скрывающимися в великом море Божия человеколюбия. И действительно, как во многих других случаях, так особенно в настоящем беспримерном случае он чудесно избавился от беды благодаря неизреченному промышлению человеколюбиво управляющего всем Бога. Александр, тронутый жалостью и состраданием, на другой день посылает из дома царю уверение в дружбе и вместе позволение мирно отправиться с своим войском домой, советуя ему только впредь быть осторожнее. «Один год, — говорил он ему, — имеет четыре времени, и в небольшой промежуток могут произойти большие перемены». В этом настоящее лето и прошло.

5. Между тем Сиргианн[317], который и прежде был в подозрении у правителей по причине клятвы, которую он вытребовал от фессалоникийцев, и потому что был усыновлен государыней, матерью царя, когда последний страдал известною уже нам головною болью в Дидимотихе, теперь явно уже был обвинен Цамблаком[318] в оскорблении царского величества и вызван царем к ответу в Византию. Будучи судим всеми судьями и два и три раза, он не мог однако же быть совершенно уличен, так что большинство судей было еще на его стороне. Пока еще не кончился над ним суд, царь потребовал от него поручителей в том, что он не убежит тайно, прежде чем состоится окончательное решение о нем всех судей. Это обстоятельство посеяло в его душе большой страх и возбудило в нем опасение быть заключенным в темницу; он начал приводить себе на память прежние мучительные узы, которых следы были еще очень чувствительны для его сердца. Когда же увидел, что поручителей ему очень трудно найти, начал тревожиться еще более опасениями и подозрениями. Вынужденный этим, он тайно бежал и, несмотря на большие поиски, открыт был не вдруг. Спустя год он прислал из Эвбеи царю письмо, в котором просил оказать ему сострадание и дать ему какое-нибудь местечко на крайних римских границах в Македонии, чтобы поселиться там вместе с женою и детьми. Окружающие царя, говорил он, ненавидят его, и потому он хотел бы жить где-нибудь вдали от них, чтобы не сделаться жертвою их коварства. К этому он прибавлял клятвы, что он никогда не желал царю зла. Когда просьба его пропала даром и не имела никакого успеха; он удалился из Эвбеи к королю Сербии. Принятый им с величайшею благосклонностью, Сиргианн сделался для него всем — близким его товарищем, искренним другом, верным советником, надежнейшим поверенным его тайн дома, деятельнейшим исполнителем его воли вне дома, вторым Фемистоклом для перса Артаксеркса. Зная о нем по слухам уже давно, король теперь видел в нем прекрасную находку для себя, доверял его обещаниям покорить триваллам римские владения в Македонии, если ему будет оказана помощь в достижении верховной власти над римлянами, и с полною охотою соглашался помогать ему.

6. Между тем скончалась и государыня, мать царя, и была погребена в Фессалонике[319]. При этом я говорил царю утешительную речь почти в таких словах. «Великий и благочестивейший Государь! Мы часто дивились твоим воинским подвигам и, еще прежде их, твоему человеколюбию и кротости. Теперь мы имеем случай подивиться твоей твердости в настоящем величайшем несчастии, какое колеблющим все временем послано ныне твоей доблестной и мужественнейшей душе вместо какой-нибудь гимназии и палестры. Здесь твоя крепость должна обнаружиться несравненно блистательнее, чем прежде на поле брани. Там часто игра судьбы доставляет больше славы телесной силе, чем душевной, и величие духа несправедливо заслоняется крепостью тела, отодвигаясь на второй план. Здесь же, напротив, одной душе и одному уму приходится бороться с великими бурями и волнами, какие подняты таким великим несчастьем. Известно всем, что во сколько душа выше тела, во столько превосходнее других подвиги в борьбе с скорбями, которые вражески восстановляет против нас непостоянное время. Там можно найти много пособий: щит, копье и шлем часто закрывают от взоров судей, определяющих достоинство подвигов, и облекают густым мраком недостаток телесной крепости; здесь же мужество духа само по себе и без всякого прикрытия совершает подвиг борьбы, опираясь, можно сказать, не обутыми и ничем не защищенными ногами, как бы на крепкое основание, на силу характера и рассудительности, он твердо выдерживает все удары скорбей, подобно выдающейся неподвижной скале, в которую ударяет разъяренное море. Сильна была буря, поднятая трагедией, которая разыгралась с смертью твоего отца-царя, сильна была и та, которая была поднята смертью деда-царя, если только нельзя назвать ее боле сильной. Но после них оставалось еще живое лекарство, которое легко могло наполнить скорбное сердце утешением и отрадою. Несчастье же, постигшее тебя теперь, разумею — смерть твоей матери-государыни, таково, что с ним не сравнится никакое несчастье: как по особенной близости твоей к ней, так и еще гораздо более потому, что она одна оставалась последнею опорою рода и убежищем от скорбей. Понятно, что горе проникает, можно сказать, до самых твоих мозгов и костей, мужественнейший царь. Да и как иначе! Она — твоя мать, и мать августейшая, дражайшая; она связана с тобой самыми крепкими неразрывными узами природы, и, что еще важнее, она понесла ради тебя множество трудов. Ее смерть поразила скорбью не тебя одного, но и нас всех, твоих подданных. Это несчастье вдвойне велико для нас. Во-первых, оно принесло нам великую потерю, которая тем больше, что твоя мать государыня, пока была жива, служила для всех спасительною пристанью и общею утехою, а во-вторых, и это особенно важно, — оно отвлекает твой августейший зоркий ум, движущий всеми общественными делами, от необходимых забот; правда — не всецело и не вполне, но в такое трудное время и малое замешательство в делах может причинить величайший вред государственному кораблю. Настоящее наше положение походит на то, как если бы кормчий, застигнутый бурею среди моря, в то время, как снизу поднимаются на корабль волны, а сверху ветры рвут паруса, забыв об управлении кораблем, дозволил себе дремоту; тогда, конечно, ничто не помешало бы кораблю вместе со всеми людьми немедленно же пойти ко дну. Так если не ради чего-либо дурного, то ради твоих подданных представь дело печали другим, а сам сохрани свое обычное и царственное величие духа. Подражай в твердости этой отошедшей мужественной душе. Из пламенной любви к Богу (которую она питала тайно в сердце своем с давних пор, — с тех именно пор, как спаслась от заблуждений своих родителей), забыв о теле, забыв о славе и царских украшениях, наконец, забыв и о тебе, своем любезнейшем сыне, который для нее был дороже всего мира, она поспешила отойти к Богу, — поспешила отойти к царю-супругу, не потому, что чрез него она приобщилась чистых токов православия, — поспешила наконец (прибавлю для полноты истины) к твоему отцу-царю, бывшему для ней учителем в православии. Он первый вырвал ее оттуда, как пышную розу из терновника, и очистил, как золото, от примеси посторонних металлов. Но если ты не можешь подражать ее твердости, зато далеко превосходишь многих древних царей человеколюбием и снисходительностью к падающим. Постарайся же превзойти их и царственною твердостью в горе ради двух целей: во-первых, чтобы к изящнейшей, отличающейся разнообразием красок одежде великих своих достоинств прибавить тебе и это украшение, как самый приятный для взора цветок и как самый драгоценный из драгоценных камень; а во-вторых, и для того, чтобы достоинствами превзойти тебе весь ряд царствовавших до тебя царей и стать между ними тем, что пурпур между красками и солнце между звездами. Итак, возврати слуху твоих подданных гармонию своей речи. Прогони туман от наших глаз ясностью своего взора. Прекрати бурю нашей души лучами своей веселости. Прими обычную тебе праздничную, кроткую улыбку. Будь для всех образцом, как во всех других похвальных качествах души, так и в перенесении бедствий. Нам стыдно было бы слушать о некоторых из греков, особенно прославившихся этою добродетелью, если бы мы имели в тебе царя, который, всеми другими достоинствами далеко превосходя их, уступает им однако же в этом одном. Итак, отвергнув от себя слабость Ахиллеса и Александра Македонского в перенесении скорбей, подражай их твердости. Подражай персидским царям и сатрапам, которые в несчастных случаях отнюдь не дозволяли себе малодушия. Подражай древним римским консулам и кесарям, которые также удары судьбы обыкновенно принимали с примерным хладнокровием. Да к чему нам чужие примеры? — подражай самому себе; будь таким, каким ты часто являлся пред нами во многих других печальных случаях. Как часто ты сохранял свою душу непоколебимою и невозмутимою среди сильнейших бурь, точно во время полного затмения! Как часто ты становился выше преступлений твоих подданных, которые, подобно северному ветру, по-видимому, должны были поднять в тебе волны гнева! Руководствуясь великодушием и рассудительностью, ты вместо того, чтобы наказывать преступников, наказывал в себе самом гнев, а к виновным относился с обычною своею снисходительностью. Припоминая все это в настоящем случае, подражай самому себе, чтобы и мы (не будем много распространяться), дав полную свободу своему языку, легко могли переплыть моря твоих похвал и из всех цветов, украшающих тебя, выбрав самые лучшие, могли сплесть тебе неувядающий венец, который в хранилищах учености будет оставаться свежим. Это слово я дерзнул сказать, уступая лишь сильнейшей и пламеннейшей любви к тебе. А ты окажи мне свое снисхождение, благочестивейший Самодержец, руководясь и здесь обычным своим человеколюбием».

7. С наступлением весны[320] король собрал войска, а Сиргианн разослал тайные письма по всей римской империи, начав от сопредельной области триваллов и простираясь по всему приморскому краю и внутренним землям до самой Византии; в этих письмах он обещал и участки земли, и денежные подарки, и почести, и прочее тому подобное. Поэтому почти все приняли его сторону, предались ему душой всецело и побуждали его и письмами и деньгами скорее выступить в поход. Царь, давно зная об уме этого человека, о его сообразительности и находчивости в делах этого рода, сильно боялся как за себя самого, так и за все государство, и думал, что его нападение будет успешнее, чем если бы напали скифы и все народы. Против полков иноплеменных врагов он мог выставить единоплеменные города, естественно питающие отвращение к ним по различию вероисповедания, но война с единоплеменником и единоверцем исторгала у царя с корнем и эту надежду, и отнимала у него всю бодрость, — он только что у ворот дворца не видел вражеского огня, устремляющегося отовсюду — и с суши, и с моря. Впрочем, хотя и отчаивался, однако ж принимал, какие мог, меры, возложив всю надежду на Бога. Так он и всегда поступал; это, так сказать, сроднилось и сжилось с ним, обнаруживалось же особенно при больших несчастьях. Итак, прежде всего он укрепил величайшими башнями царский дворец и ворота; кроме того, сложил там запасы хлеба, которых стало бы на долгое время и для гарнизона, и для него самого, в случае надобности; — он воображал, что вражеский дым проникнет и в царские палаты. Потом, намереваясь отправиться в Македонию, чтобы личным присутствием пригрозить тамошним городам, тайно замышлявшим измену, он поставил преемником патриаршеского престола по смерти Исайи Иоанна, происходившего из города Апров[321] и в то время имевшего сан священника в придворном клире. Ему-то пред лицом Бога вручает царь среди великого храма св. Софии супругу-государыню и детей, поручая ему быть для них попечителем и хранителем после Бога, если государству приключится какое-нибудь неожиданное бедствие. Сделав это, он со всею поспешностью поехал в Македонию, не взяв с собою никакого войска; так как все уже стали для него подозрительными, кроме одних самых верных домашних слуг и великого доместика Кантакузина, которого время выдвинуло из ряда всех других, как человека единомысленного и преданного царю, который возбуждал к себе расположение не только царя, а и всякого. Но нужда часто бывает изобретательна. После долгих размышлений наконец царю пришло на мысль, что меры благоразумия и хитрости оказываются гораздо действительнее оружия в большей части случаев, особенно же во время бранных тревог. Здесь он перенесся мыслью к делам древних, — к тому, как легко Дарий Мидянин чрез Зопира взял неприступный Вавилон, — как Антигон, могущественнейший из Александровых преемников, был много раз побежден Евменом, вышедшим также из знаменитой школы Александра и чрез упражнения в ней сделавшимся искуснейшим полководцем, и как он, быть может, был бы лишен Евменом не только своих сил, а и самой жизни, если бы не действовал на этого человека издали, посредством хитростей и тайных козней, — как еще прежде их афинянин Фемистокл истребил огромный флот мидян, употребив в дело хитрые и коварные слова, когда не мог сделать ничего другого. Когда царь находился в таком раздумье, к нему приходит один из сенаторов, Сфранц Палеолог, и, отведши его в сторону, начинает тайно говорить с ним о предмете настоящих забот; на обещание же богатства и славы, данное царем, отвечает обещанием, что, прикинувшись беглецом, убьет Сиргианна. Прошло после того немного дней, и в окрестностях Фессалоники, где тогда находился царь, разнеслась молва, будто Сфранц Палеолог, распродав весь свой скот, сколько его было, с полными руками ушел перебежчиком к Сиргианну. Царь, услыхав об этом и притворясь ничего не знающим, послал описать его дом, а его жену приказал с позором провести по площади. Это обстоятельство больше всего расположило Сиргианна принять Сфранца без всякого подозрения и считать его наилучшим своим советником. Некоторые из преданных ему людей тайно много раз писали ему из Фессалоники и Веррии: «Не с добрым умыслом отправился к тебе Сфранц; он пошел убить тебя». Но Сиргианн не верил им и, взяв с Сфранца страшную письменную клятву пред божественной и святой трапезой, во время совершения божественной литургии, оставался затем вместе с ним и обращался без всякого подозрения и страха. Ему следовало за то, как он некогда пострадал с другими, и самому потерпеть то же, — доверчивостью к ложным клятвам поплатиться за собственное клятвопреступничество, которым он оскорбил деда этого царя, царя Андроника, и, можно сказать, самого Бога, потому что клятвопреступничество делает человека виновным в презрении к Богу. Мы уже говорили выше, как он посеял раздор между двумя царями и сделался главным виновником всех последних смут. Король уже в половине лета, взяв войска, последовал за Сиргианном, прямо направившимся к Фессалонике; к ним легко присоединялись встречавшиеся на пути города и области, — один потому, что давно желали правления Сиргианнова, другие потому, что боялись за колосившийся хлеб, так как тогда была пора жатвы. Между тем Сфранц, желая известить царя о своих действиях, а вместе избежать подозрения в глазах Сиргианна, придумал средство очень замысловатое и дьявольски хитрое. Пришедши к Сиргианну, он сказал, что у него с двумя лицами, имеющими свободный доступ в спальню царя, заключены условия, по которым они обязались при первом удачном случае умертвить царя; поэтому ему нужно послать напомнить им об условиях. Получив на это дозволение, он чрез посланных известил царя о своих действиях. Известие состояло в следующем: привесть в исполнение свой замысл, так чтоб и самому остаться вне опасности, он не имел возможности; потому что Сиргианн ночью и днем окружен многочисленною толпою и никогда не остается один. Нужно поэтому поставить несколько воинов досмотрщиками в предместьях Фессалоники, чтобы они, заметив приближающиеся с Сиргианном войска, приняли меня, когда я побегу из лагеря к городу, прежде чем, быв узнан, погибну, ничего не сделав. Постыдно после долгих выжиданий возвратиться с пустыми руками[322]; но еще постыднее после долгих выжиданий не только ничего не дождаться, а еще оставить жизнь у неприятельского порога. Сиргианн, выступив вместе с королем и военными силами, без труда, одной молвой о себе покорял все. Он готов был подступить уже и к самой Фессалонике; фессалоникийский народ с нетерпением ждал его прихода и положил, отворив ворота, беспрепятственно впустить его в город; а царь терзался в душе тяжелыми заботами, терялся от мыслей, толпившихся в его голове и приводивших его в отчаяние, и из глубины души пламенно просил себе божественной помощи; он то ободрял себя надеждою, памятуя обычное человеколюбие Божие к нему, то совсем падал духом и предавался отчаянью. Впрочем, он выслал за стены тридцать досмотрщиков согласно с предуведомлением Сфранца; при самом же входе в пристань он имел легкую на ходу трииру, — на нее он рассчитывал по возвращении Сфранца ни с чем перебраться поспешно вместе со всеми своими и как можно скорей отплыть в Византию. Между тем войска Сиргианна очутились неподалеку и расположились лагерем не более, как на шестьдесят стадий от крепости с намерением, по-видимому, на следующий день сделать к ней приступ. Сфранц совсем было отчаялся в выполнении того, о чем так хлопотал, и стал заботиться об одном лишь побеге. Придумав для этого предлог, он приходит по обыкновению к Сиргианну и говорит ему, что хочет, немного отойдя от лагеря, осмотреть часть крепостных стен, защищены ли они вооруженными людьми или нет. Тот, не подозревая в его словах никакого злого умысла, сказал: «Ступай, за тобой я пойду и сам». Сфранц пошел вперед с двумя служителями, которые знали о его убийственном замысле. А Сиргианн отправился один, как будто сам Бог отнял у него разум в то время, когда он воображал, что достиг уже всего. Когда они отошли от лагеря стадий на двенадцать, то, обратившись назад, увидели, что сверх всякого чаянья сама судьба доставляет им желанный случай. Они окружили Сиргианна и изрубили мечами, а сами тотчас же, прежде чем кто-либо узнал об этом в лагере, бегом ушли в крепость. На другой же день король, отчаявшись в успехе своего дела, заключил мир, которого просил царь, виделся и беседовал с царем, выходившим к нему из крепости, и, приняв от него некоторые подарки, удалился домой. В таких-то делах прошел этот год.

8. На следующий год[323] из старого Рима прибыли два епископа, посланные папою для переговоров о мире и единомыслии Церквей. Многие из народа тотчас же воспламенились ревностью не по разуму, принялись легкомысленно и без меры кричать и самого патриарха принуждать к состязанию. Но патриарх уклонялся от состязания потому, что как сам не имел дара слова, развитого упражнением, так и о большей части епископов знал, что они живут в полнейшем невежестве. Поэтому, раздумывая о том, как бы успокоить народное волнение, он нашел нужным пригласить для состязания и нас, имевших язык, изощренный упражнением в красноречии, хотя и не числившихся в списке священных лиц. Я сперва настаивал и убеждал патриарха молчать и принять важный и глубокомысленный вид, будто считает не заслуживающим ни одного слова вызов латинян, так как бы здесь не было и нужды в диспутах. Но потом, находя, что полное молчание не может не показаться подозрительным и что оно поведет людей светских к разнообразным и противоречивым толкам, особенно же тех, которые не привыкли сдерживать свою мысль и свой язык, я в частном собрании патриарха и некоторых ученых епископов высказал им свою мысль об этом предмете, изложив ее почти в таких словах. «Что касается до меня, то я совершенно готов со всем рвением вступить в состязание; у меня вооружен уже не только язык, но еще прежде его та сила духа, которая служит корнем и источником слова, началом, сообщающим тому, что говорится, определенное направление и значение. Но видя, что многие прежде времени и без нужды дают свободу своему надменному и гордому языку, воображая, что стоит только им захотеть, чтобы по их желанию тотчас расположились и времена, и обстоятельства, я начинаю бояться, как бы не пришлось им, когда настанут время и нужда, оказаться беглецами с поля битвы, после того как сами добровольно выдадут оружие своим противникам. Да и нет ничего удивительного, если там, где честолюбие, поддерживаемое неопытностью, ни на что не обращая внимания, выступает из границ благопристойности, конец дела будет соответствовать своему началу. Эти люди, кажется, не понимают, что не от языка зависят счастливые обстоятельства, а от обстоятельств получает силу язык, — что хотя трубы тирренской[324] ни один человек не перекричит, однако и она вместе с воздухом, ударяющим в нее, слабеет и теряет силу услаждать слух, а наконец уже не издает ни одного сколько-нибудь сильного звука. Что людям, отличающимся глубокою рассудительностью, не свойственно увлекаться необдуманными порывами и тем накликать на себя опасности, — это для всякого, думаю, ясно, да мы еще и разъясним. В самом деле, как в том случае, когда два войска вступают в сражение, одно из них, действуя благоразумно, уничтожает силу другого, действующего нерассудительно, и наоборот; так и здесь. Если и мы, не обдумав хорошо и обстоятельно предмета рассуждений, столкнемся с своими противниками, то и нам, к стыду нашему, придется испытать то же, что испытывают люди, необдуманно принимающиеся за дело. Пусть никто не говорит, что часто многие одерживали победу и получали трофеи благодаря неудержимой стремительности речи, при которой нет времени обсуживать то, что попадется на язык. Во-первых, случайность нельзя принимать за постоянное правило и закон действий. Затем, мы знаем, что движение нерассчитанное не заключает в себе самом задатков победы: только тогда, когда особенная нерассудительность противников сверх ожидания доставляет возможность другой стороне действовать с полной отвагой, только тогда и глупые действия могут оказаться по своим последствиям умными. Если говорить о случайностях, то часто случается и так, что обдуманные планы одной стороны дают ей верх даже над такими противниками, которые, по-видимому, тоже хорошо обсудили свое дело. Конечно, так как будущее неизвестно, может и с нами случиться что-нибудь подобное, но нам не следует случайность, сколько бы раз она ни повторялась, принимать за правило для себя, — особенно же теперь, когда дело идет о торжестве православия. Я хлопочу о том, чтобы добрым советом и самому послужить настоящей нужде, по мере возможности. Хорош ли будет мой совет или нет, предоставляем обсудить другим. Мы не законы хотим предписывать, не непререкаемые догматы излагать. Но, как водилось некогда в свободных городах, мы лишь считаем себя вправе представить здесь, как лепту с своей стороны, свои соображения насчет настоящего дела. Мы теперь намерены говорить вот о чем: о том, что следует запретить всякому по собственному усмотрению и желанию вступать в состязания и споры с теми, которые прибыли из Италии, — что с ними не следует вступать в прения даже лицам удостоенным первосвятительского сана, прежде чем они между собою обдумают цель состязания. Им ведь известно, что всякое дело и всякое слово имеет цель, с которою и следует соображать действующему и говорящему свои слова и дела. При упущении же этого правила из виду грозит опасность, что все хлопоты и труды окажутся напрасными. Так пловец не о том заботится и не то имеет в виду, что делает, но больше — цель, ради которой что-либо делает; он выводит свой корабль из пристани не затем, чтобы подвергать свою жизнь опасности от волн и бурь, но чтобы получить барыши; равным образом стрелок стреляет не для стрельбы, но с целью ниспровергнуть противника. А здесь я не вижу, для какой выгоды и для какой цели стал бы всякий вступать в состязания когда — дело решенное — ни мы никогда не согласимся с их мнениями, ни они с нашими, хотя бы утверждали это все камни и все деревья. Притом в высшей степени нелепо и противно здравому смыслу вот что: олимпийские борцы и состязатели в скорости бега или те, которых изобличают в воровстве, все они имеют у себя элланодиков и неподкупных судей для того, чтобы требование правосудия не было как-нибудь пренебрежено, особенно же, чтобы их спор не оставался долго неконченным при отсутствии у них меры или правила, по которым бы можно было решить дело; а те, которые хотят спорить о предметах божественных и пробежать это длиннейшее поприще с опасностью как для своих душ, так и для тел, не имеют у себя никакого судьи, который бы, взвесив доказательства той и другой стороны, одни признал бы победоносными, а другие отверг бы, как пустые, слабые и выходящие из области истины. Они находятся в положении тех людей, которые, споря между собой из-за поземельных границ, сперва стараются порешить дело бранью, а потом за решением дела обращаются к рукам и кулакам, причем верх остается за тем, кто или разобьет другому голову камнем, или смертельно поразит другую часть кулаком, или даже вонзит нож в бок своему противнику и отправит его на тот свет. Впрочем, если мы, составляя две спорящие стороны, не можем найти себе третьего лица, которое было бы правдивым судьей в нашем общем деле, и если поэтому которой-нибудь из сторон должно непременно принять на себя дело суда, то следует нам быть их судьями, а не им нашими. Это потому, что наше догматическое учение исповедуется одинаково православно обеими сторонами: и нами, и ими; а допущенные ими нововведения, прибавления и уклонения от благомыслия представляются безукоризненными только для них одних, но отнюдь не для нас. Таким образом пока еще не решен вопрос, — нужно ли нам разделить с ними их нововведения, наше дело судить и произносить приговор, а не их, подлежащих ответственности. Если же они величают себя преемниками и наследниками седалища великого Петра и это свое преимущество бросают в нас, точно тучи молнии, воображая, что мы без всякого рассуждения должны последовать их мнениям; то об этом беспокоиться не следует. Они заслуживают презрения и отвращения с нашей стороны, — тем более, что поступали недостойно досточтимого престола. Петр заповедал Клименту и будущим своим преемникам проповедовать не то, что они захотят, но вязать, что должно вязать, и решить, что должно решить. Между тем они, преступив постановления и определения всех святых соборов, сделали то, что им одним вздумалось. Притом несправедливо пренебрегать добрым обычаем, издревле утвердившимся и издавна получившим силу и от царей и от учителей Церкви. Дело известное: в Церкви на тот случай, когда грозят ей какие-либо волнения из-за догматов, существует обычай — общим решением и определением созывать поборников Церкви, не только тех, которые для евангельской проповеди в разных странах занимают митрополии, но и тех, которые облечены в патриаршеский сан, разумею предстоятелей Церквей александрийской, иерусалимской и антиохийской; в случае отстранения этих лиц откроется между нами свободное место волнениям и раздорам и весна Церкви легко превратится в зиму. В самом деле, если некогда Феодорит, епископ кирский, будучи один, не имея патриаршеского сана, не занимая даже почетного престола, развел такой огонь споров, что множество епископов, собравшихся из Европы и Азии на эфесский собор, долгое время чувствовали дым от этого огня, то не гораздо ли легче большинству отсутствующих епископов и патриархов напасть с укоризнами на наше небольшое число и поднять против нас пламя споров? С другой стороны, спорящие обыкновенно считают необходимым орудием для предполагаемой ими цели силлогизм, как плуг для земледельца и весло для пловца. Мы знаем, что итальянцы больше всего дорожат этим. Но мы с своей стороны находим, что силлогизм не имеет места ни как научное доказательство, ни как логический вывод там, где идет вопрос о Боге и о божественной Живоначальной Троице. В самом деле, если для научного доказательства нужны положения общепринятые, не требующие себе подтверждения и более имеющие достоверности, чем самый вывод из них, а такие положения приобретаются чрез наведение, ощущение, или опыт, то понятно, что здесь нельзя прибегать к силлогизмам и научным доказательствам. Учение о божественных предметах не подходить под наши теории и недоступно для нашего разумения, что засвидетельствовано как нашими богословами, так и языческими, и в числе последних особенно Платоном, сыном Аристона. «Бога, — говорит он, — понять трудно, а выразить невозможно». Это краткое изречение Платона великий Богослов Григорий в словах своих о Богословии поправляет так: «А по моему мнению, выразить Бога невозможно, а понять еще невозможнее[325]. Понятое язык легко выразит, если не с значительною, то с некоторою ясностью для человека, у которого не совсем поврежден слух и не совсем туп рассудок. Но понимание этих предметов совершенно недоступно и невозможно не только для умов тупых и поникших долу, но и для умов возвышеннейших и боголюбивейших, как и для всякой рожденной природы, для которой этот мрак, эта грубая плоть служит препятствием в постижении истины. Доступно ли оно для горних разумных природ, — этого я не знаю. Если же так, то ни рассуждающий об этих предметах не понимает в них ничего, ни спрашивающий об них не поймет того, что услышит. Таким образом очевидно, что научный способ рассуждения о предметах не принесет здесь никакой пользы. А что бесполезна здесь и диалектика с своими вероятными и сомнительными посылками, для объяснения этого мы обращаемся к следующим замечаниям. Григорий Нисский говорит, что способ подтверждения наших догматов посредством диалектики, методами силлогистическим и аналитическим, как способ неверный и набрасывающий тень подозрения на истину, мы должны оставить[326]. Всякому очевидно, что употребление диалектики дело обоюдное, которое может служить столько же для извращения истины, сколько и для изобличения лжи. Отсюда происходит, что самая истина, когда доказывают ее с помощью диалектического искусства, часто становится подозрительною, как бы диалектические уловки затемняли мысль и сбивали истину с прямого пути. Но кто говорит без предварительного приготовления, не прибегая ни к каким прикрасам для своей речи, с тем мы готовы рассуждать, по мере сил представляя ему учение о божественных предметах по руководству священного Писания. Если же окажется для нас необходимость ратовать против них и писаниями святых отцов, то без особенного приготовления будем пользоваться и этими писаниями, особенно же ясными, заключающими в себе очевидный и непререкаемый смысл, а не загадочными, не такими, которые по обоюдности в них подлежащих и по причине неопределенности и двусмысленности слов и выражений могут быть истолкованы на множество ладов. Да, мы встречаем много темных мест в св. Писании, и это очень естественно. Как царские чертоги и все вещи священные и пользующиеся благоговейным уважением людей скрываются за несколькими завесами, чтобы при открытом и свободном доступе к ним не сделались они предметом кощунства и посмеяния для черни, так точно и в священном Писании, особенно там, где излагается какое-либо таинственное учение, есть множество таких мест, которых смысл скрывается, как бы под завесами, под словами, заключающими в себе много мрака и своею темнотою служащими для тайн покрывалом и шатром, окружающим их отовсюду[327]. Мы знаем, что и святые отцы, — напр., Василий и Златоуст, Максим и Кирилл, советуют не всегда понимать слова и речения в том смысле, какой они имеют обыкновенно и какой представляют с первого раза, и не всегда держаться буквально выражений, но вникать в основную мысль подлежащего вниманию писания, исследовать, как должно, его цель и назначение и соображать его с теми отношениями, какие оно имело в свое время к лицам и обстоятельствам. И Григорий Богослов[328] говорит, что некоторые, воображая, что названия выражают сущность дела, приходят к мыслям, совершенно недостойным предметов божественных. При такой разности в значении и лиц и названий, по которой одни и те же слова прилагаются к различным и неодинаковым предметам, так что иначе их нужно понимать, когда речь идет о Боге, и иначе, когда о рожденной и скоропреходящей природе, кто в состоянии установить их значение как следует? Если те святые отцы, органы Духа, превзошедшие всевозможною человеческою мудростью всех людей, если они, как оказывается, в изъяснении священного Писания часто разногласили между собою, даже иногда противоречили друг другу, потому что божественные и возвышенные мысли ограждены густым мраком и как бы крепкими адамантовыми пропилеями; то что сказать о другом ком-либо, кто не имеет их человеческой мудрости и в то же время подавлен этою грубою привязанностью к чувственному? Чтобы не распространяться, указываю на одно место: «Господь созда мя в начало путей своих» (Притч. 8, 22). Божественный и великий Василий говорит, что здесь сказано о премудрости, являемой в мире, так как она только что не подает голоса чрез видимые вещи, что они произошли от Бога и что такое мудрое их устройство явилось не само собою[329]; как и Давид говорит, что небеса поведают славу Божию, не издавая голоса. А великий Богослов Григорий эту речь относит к лицу Спасителя и, объясняя по порядку это место, все, что находит имеющим причину бытия, относит к Его человечеству, а что несложно и беспричинно, приписывает Божеству[330]. Но эти мужи, будучи сосудами Духа и имея в виду одну и ту же цель, таким разногласием как бы разными путями ведут к одному и тому же концу, именно — благочестивому и спасительному. Представители же чуждых нам ересей, пользуясь темнотою в Писаниях, святотатственно раздирают их и увлекаются в бездну богохульства. Итак, если и нам встретится надобность в настоящее время вооружить свой язык на противников, то, как мы сказали, нам нужно пользоваться не такими названиями, которые заключают в себе множество разнообразных смыслов, но такими, которые бесспорно и в одном значении принимаются обеими сторонами и которые сами собою наводят на мысль, что их следует понимать в самом простом смысле, потому что священное Писание представляет в изобилии места и такого рода. Но так как нам в настоящем случае в этом нет надобности, потому что мы стоим на прочных и непоколебимых основаниях, именно, на словах евангельских и на святом символе Веры, издревле составленном святыми отцами (такие определения и постановления имеют значение истины непререкаемой и не требующей никаких доказательств), то мне представляется приличным отвечать на их сварливые возражения и опровержения скорее молчанием, чем словами. А если бы кто возразил на это тем, что святые отцы в таких случаях часто прибегали к силлогизмам, то ему я сказал бы, что его ссылка на отцов не идет к делу. Святые отцы делали это не для того, чтобы показывать, что такое Бог по своей сущности, что такое рождение Сына и что исхождение Духа, но скорее для того, чтобы остановить бесчинно вторгающихся в Богословие. Если это не так, то пусть скажет мне какой-нибудь возражатель, с какою целью великий Богослов Григорий, отвечая лицам, пытливо спрашивавшим у него о рождении Сына и об исхождении Святого Духа, употребил такой оборот речи: «Объясни ты мне, — говорит он, — нерожденность Отца, и я раскрою тебе свойства рождения Сына и исхождения Духа, и оба мы будем безумствовать, желая проникнуть в тайны Божии. Нам ли решаться на это, нам ли, которые не можем знать даже того, что под нашими ногами, не можем сосчитать ни песка морского, ни капель дождя, ни дней века! Где же нам проникнуть в глубины Божии и обнять разумом неизреченную и непостижимую природу»[331]! И немного ниже, когда противник его просил у него примера и подобия и говорил: «Дай мне из одного и того же и Сына и не Сына и потом единосущие, и тогда я допущу Бога и Бога»; Григорий отвечал так: «Дай мне и ты другого Бога и природу Божию; тогда и я дам тебе одну и ту же Троицу с одними и теми же именами и делами. Если один Бог и если поэтому одна высочайшая природа, откуда возьму я тебе подобие»? Подлинно, стыдно, да не только стыдно, а и крайне нелепо с предметов дольних брать подобие для предметов горних, и с природы изменчивой для предметов неизменных и, как говорит Исайя, искать живого между мертвыми. Поэтому-то Григорий и в другом месте[332] говорит: «Оставаясь в наших пределах, мы вводим Нерожденное, Рожденное и от Отца Исходящее, как сказал Сам Бог Слово». В этих словах высказано не желание исследовать тайны, а старание страхом отклонить от их исследования безумно решающихся на опасное дело. В самом деле, что другое хотел этим сказать тот, который говорит, что у людей нельзя найти даже названий, приличных божественной природе? «Если, — говорит он, — последнее из того, что может быть постигаемо — ψυχή и λόγος, не имеет для себя точных имен, но душа (ψυχή) называется женским именем, хотя не имеет природы женской, а ум (λόγος) называется именем мужским, хотя не имеет природы мужской; то как мы можем сказать, что называем точными именами то разумное Существо, которое первее всего и превыше всего»[333]? Таким образом, когда над нашим разумением понятий и названий распростерт такой мрак ночи, кто в силах будет рассуждать об них? А если бы кто взялся за это, тот вдвойне погрешил бы: и тем, что ничего не знает в этих вещах, и тем, что не знает о своем незнании. А человек, не знающий, когда и как должно рассуждать, когда придет время, окажется не в состоянии сообразить, о чем и как следует ему рассуждать. Если же ему и удастся сказать что-нибудь, слушатели будут подозрительно смотреть на его слова и будут его остерегаться, узнав в нем человека простого и неисправимо глупого. Может быть, и святые отцы отвечали бы полным молчанием на нелепые споры известных лиц, если бы только не были поставлены в крайнюю необходимость опровергать их, видя, что народ легко может увлечься то тою, то другою появляющеюся ересью, будучи еще недостаточно тверд в вере. Но теперь, когда народ так тверд и крепок в вере, что скорее железо изменится в своих свойствах, чем он допустит незначительное отступление от отеческих догматов, какая нужда в прениях, не имеющих принести никакой пользы? Да, кстати, воскликну словами Апостола: я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни ангелы, ни начала, ни силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не разлучит его (Рим. 8, 9) с отеческими законоположениями и догматами! Еще пусть бы уже латиняне впервые нас беспокоили своими предложениями, тогда, быть может, мы и сами охотно вступили бы в состязание, с Божиею помощью. Но так как все это уже исследовано, как должно определено и давностью времени вполне утверждено, и так как они, приходя к нам много раз, столько же раз были и отвергаемы, то по какому праву мы будем теперь поднимать то, что прекрасно положено древле, и трудиться попусту над повтореньем одного и того же? Для них это, конечно, не тягостно и даже очень желательно. Сменяя одни доказательства другими, которые льстят им и всегда обещают хорошее, они добиваются или нанести нам, врагам своим, когда-нибудь поражение и тем смыть с себя древний позор, или же с обычною им надменностью разлиться на соборе потоком слов и потом, вышедши оттуда, всюду бесстыдно распустить ложную молву, как они одержали победу; такова их мелочность! Но мы не должны выдавать на посмеяние свое достоинство и допускать то, что выгодно нашим противникам, но скорее делать то, что выгодно нам. Греки, принадлежавшие к школе Пифагора или Эпикура, считали до такой степени священными и непререкаемыми их положения и определения, что каждое слово их принимали в молчании, ни в мысли не допуская сомнения, ни на словах не выражая какого-либо противоречия. После этого не было ли бы крайнею неблагодарностью с нашей стороны не принимать без доказательств божественных законов и догматов, преподанных нам вождями нашей веры и благочестия, не ограничиваться положенными пределами и терпеть учителей посторонних, сомневающихся, пытливых и раздробляющих мысль на мелкие части, подобно тому, как поступают неприятели с награбленной добычей. Притом надобно иметь в виду и то, что творениями святых отцов следует пользоваться не без разбора и не всеми одинаково. Некоторые из них написаны для назидания и руководства, применительно к известным лицам и обстоятельствам, хотя и все они благочестивы. Некоторые имеют характер догматический, другие панегирический, а иные полемический. Из них сочинения полемические, как написанные применительно к известному времени, не следует прилагать к другому. Точно так, если бы кто-нибудь, сражаясь с неприятелем и все свое внимание обращая на меч и щит, вытолкнул из ряда своего же воина, стоящего впереди, то этого дела нельзя было бы ни принять за закон, ни вменить в вину тому, кто его допустил, потому что его мысль необходимо была обращена на другой предмет и он не имел возможности повести дело как-нибудь иначе. Как не следует поступать с сочинениями полемическими, точно так же — и с сочинениями панегирическими и ставить их для себя законом, потому что словесное искусство позволяет в похвальных словах говорить что угодно. Что же касается догматических и истолковательных творений отцов, то им должно следовать безусловно и смело, и пользоваться ими в деле веры, как законами и основаниями. Таким образом я как итальянцев осуждаю и порицаю за то, что они дерзко и надменно вторгаются в область Богословия, так точно называю постыдным и легкомысленным поведение тех из нас, которые делают противное тому, что хвалят, и почти то же самое, что порицают. Если они дерзки и наглы в отношении к этим предметам, то не значит, что и мы должны так вести себя; если они уклонились от правого пути, то не значит, что и нам следует не обращать внимания на то, что постановлено для нас правилом. Нет, твердо стоя внутри положенных пределов, мы должны отражать от себя эти крики, как неподвижные скалы отражают ударяющиеся в них волны. Я боюсь, чтобы, бежа от дыма, не попасть нам в огонь богохульства. Древние греки рассказывают о Платоне, что когда он прибыл к сицилийскому тирану Дионисию, а на стенах дворца лежала слоями пыль, тогда очень многие принялись за черчение геометрических фигур. То же самое, только в другом виде, делается теперь у нас. Теперь тайны Богословия открыты для самых ремесленников, и все ждут силлогистических прений так же нетерпеливо, как скот молодой травы и лугов. И те, которых православие сомнительно, и те, которые не знают ни того, как должно веровать, ни того, что значит веровать, наполнили богословствованием площади, гульбища и все театры и не стыдятся этого солнца, делая его свидетелем своего бесстыдства. Можно ли вообразить нелепость больше этой? В древности, когда догматы эллинов имели силу, существовал особый класс лиц, хранивших эти догматы; тайны, поверенные дельфийским богословам, не позволялось выдавать и поверять никому, хоть бы это был Сократ, Платон или другой какой-нибудь известный и знаменитый мудрец. А у нас, исповедующих таинства истинной Веры, с божественными предметами обращаются без всякого благоговения, и кто бы ни захотел богословствовать, всякому это доступно, и всяк сам посвящает себя в богословы! Между тем великий Богослов Григорий заповедует, чтобы мы так же боялись касаться языком Богословия, как боимся касаться руками пламени. Поэтому он часто делает оговорки, в которых показывает, что как сам неохотно берется рассуждать о Боге, так не одобряет и того, кто смело берется за это дело. «Не похвально, — говорит он, — самое желание, но и предприятие страшно»[334]. Он приводит в пример и Озу, который некогда погиб, дерзнув только коснуться кивота; так, замечает он, Бог охранял святыню кивота. Если и царь тотчас исключит из списка живых того подданного, который осмелится дерзко надеть на свою голову царский венец, то каких громов и молний не заслуживает тот дерзкий, кто так неблагоговейно обращается с Богословием! Я хочу привести здесь небольшой рассказ из давно минувшего времени, который будет здесь очень кстати. Говорят, что Александр Македонский однажды, чтобы отдохнуть и насладиться после долгих походов и великих побед, сел на трииру и поплыл по Евфрату осматривать местность. В это время нечаянно как-то на самой средине реки упала в воду с его головы царская калиптра. Тотчас один гребец бросился вплавь и схватил ее, но так как ему неудобно было вместе и плыть и держать в руке калиптру, то он надел ее на свою голову и так доставил царю. Царь за спасение царской калиптры подарил ему талант, но за то, что этот человек недостойно надел ее на свою голову, лишил его головы. Если человек не потерпел в живых человека, возложившего на свою голову его калиптру, и не позволил ему далее наслаждаться все освещающею небесною лампадою, то что сказать о тех людях, которые так бесстыдно вторгаются в область богословия и не могут ни изгонять демонов, ни рассекать море, ни изводить потоки воды из камня, чтобы по крайней мере этим убеждать толпу и привлекать ее на свою сторону? Я счел нужным сказать то, что нашел полезным. Если в моих словах слушатели найдут что-нибудь достойное внимания, за то благодарение Богу, Подателю всякого блага. Если же нет, то нужно поискать чего-либо получше». Сказав это, я увидел, что с моими словами согласны все ученейшие епископы, и в числе их особенно замечательный епископ диррахийский, который выдавался из ряда других епископов и сединою, и острым умом, и величием души, украшая ученостью добродетель и добродетелью ученость. Им решили последовать и те епископы, которые не были сильны в слове, они по необходимости должны были отказаться от споров. — В это время умер деспот Константин, схоронив с собою напрасные надежды народа.

Книга одиннадцатая

1. С наступлением следующего года турки, выстроив множество кораблей, не только стали нападать на острова, находящиеся на Эгейском море и за Эгейским, но стали также захватывать и грабить купеческие корабли. Они часто пускались и в Средиземное море, как будто оно принадлежало им, не встречая ни в ком сопротивления. Все это было гибельно как для латинян, так и для византийцев и еще угрожало большими опасностями в будущем. Вследствие этого правители латинян с итальянским королем Карлом[335] собрались для совещания об этом предмете, и все дали слово быть готовыми отразить неприятеля. Они отправили посольство и к царю, чтобы известить его об общем решении латинян и склонить и его вместе с ними подняться за общее дело, а не оставаться в бездействии. Невозможно, говорили они, выносить тех бедствий, какие варвары изо дня в день наносят и римлянам и латинянам и какие обещают еще нанести. К тому же нелепо и свойственно одним глупым людям, — когда есть возможность богатства, какие каждогодно грабят у нас варвары, употребить на построение флота и для отражения врагов, добровольно отдаваться очевидной и несомненной опасности и вместе с своими богатствами, так сказать, толкать и себя в пропасть. Посольству они поручили в заключение всего сказать царю: если и ты не поднимешься вместе с нами для отражения общего врага, то мы не замедлим и с тобой воевать, как с врагом. Это поставило царя в необходимость принять участие в общем деле. А так как царская казна была скудна, то он в скорейшем времени отправил в македонские и фракийские села и города сборщиков податей, хотя эти села и города были сильно изнурены то разными поборами, то частыми набегами с одной стороны — турков, с другой — болгар. Между тем в течение всей этой зимы чинили старые корабли и строили совершенно новые. К концу весны царь изготовил к отплытию двадцать кораблей и изъявил желание быть начальником флота, тогда как супруга государыня и все другие отклоняли его от этого на том основании, будто тем роняется царское величие. Но царь как в других случаях считал за честь себе действовать самому, так точно и здесь, и обнаруживал в себе сильное рвение побывать в сражении. Впрочем, он не трогался и поджидал прибытия латинских сил. Но латиняне, занятые только что открывшимися у них волнениями и смутами, не принимались за выполнение своих обещаний и оказались лжецами. Родосцы же[336], жители приморской Фокеи, лежащей близ Смирны, а с ними и правитель Кикладских островов[337] тайно условились напасть на римские острова и самый флот царя, боясь, быть может, чтобы царь, оставив других, не обратился на них. Поэтому с пятнадцатью кораблями они устремились на остров Лесбос и, хотя не могли пока взять всего острова, но неожиданно ворвались в митиленскую гавань и тогда же взяли город, воспользовавшись изменою. Но когда родосцы и правитель Кикладских островов хотели было разграбить деньги, а также разделить между собою и другое достояние лесбосцев, начальник фокейцев, Катан, употребив в дело какую-то хитрость, ввел в Митилену свой гарнизон и завладел ею, обманув своих союзников. Он рассчитал, что отсюда легко может завладеть и всем островом без союзников так как у него одного войска было более, чем у них обоих. Он один привел с собою восемь триир, наполненных генуэзцами. Родосцы же привели четыре корабля, правитель Кикладских островов остальные. Итак, он тогда же выгнал жителей митиленских из их родного жилища, а свою жену и детей вызвал из Фокеи сюда, оставив в Фокее достаточный гарнизон. Фокея была его наследство, перешедшее к нему от предков, которым была отдана царем, дедом этого царя, в управление и для пользования доходами с нее. Они от времени до времени, получая преемственно над нею власть, скрепляли свое право новыми царскими грамотами, чтобы длинный промежуток времени не заставил царя забыть об этом праве. Катан, видя, что дела римлян в дурном положении, сделался смелее в своих отношениях к царю и стал пренебрегать своими обязанностями. Но он опасался нечаянного прибытия царя, поэтому обстанавливал себя, как мог, и хитрил, простирая виды на Митилену. Когда же представился случай, он и осуществил свое намерение. Родосцы, соединившиеся вместе с другими для взятия Митилены, узнав о бессовестности фокейца Катана, отправились домой. При таком положении дел генуэзцы, жившие в Галате, вследствие удачи Катана (он был генуэзец) сделались более прежнего дерзкими и стали наносить римлянам крайние обиды и оскорбления. Из-за свободы от пошлин, которую они получили от первого царя, Михаила Палеолога, большая часть римского флота присоединилась к ним и приняла их обычаи. Оттого богатство латинян увеличилось, а богатство римлян уменьшилось. Вместе с этим генуэзцы стали относиться к римлянам грубее, презрительнее и надменнее. Они окопались глубоким рвом и под видом постройки домов вывели крепкие башни; закупив же деньгами правительственных лиц, они получили полную свободу покупать виноградники и на ближайшем холме строить домы и обводить их великолепными стенами, чтобы в случае даже войны с византийцами им нечего было бояться и нечем было затрудняться. Но царь, как только услыхал, что Митилена взята, и увидал, что земляки взявших Митилену сделались смелее чем следует и нарушают множество условий, нечаянно явился к ним и зажег их великие и крепкие здания, построенные на холме; в них оказалось много оружия — луков, стрел и т. п. Латиняне, сверх всякого чаянья увидев это, поражены были ужасом и перепугались до последней степени. Они думали, что царь в тот же день сделает на них решительное нападение с своею необыкновенно большою морскою силою. Посему тайно стали вооружаться. Но, прождав до следующего дня и видя, что царь не предпринимает против них ничего больше, а всецело занят отплытием в Митилену, ободрились и объявили открытую войну. При этом они дерзко смеялись над византийцами и над самим царем; на своих стенах вывели деревянные башни, одни из больших кораблей погрузили на дно моря, а другие, вооружив, выстроили пред гаванью вместо укреплений и окопов. Но царь, не желая войной с ними развлекать своих приготовлений к другой войне, поступил в настоящих обстоятельствах великодушно и, вовсе не обращая на них внимания, со всем рвением готовился отплыть, собирая еще более сил. Но так как галатские латиняне уже целых семь дней были заключены в стенах, то им стала грозить опасность от своего же собственного народа, который не мог дальше терпеть выпавших на его долю лишений. Оказался недостаток как в воде, так и в зелени и огородных овощах. Торговые и бедные люди и те, которые живут барышом от ежедневной продажи, подвергаясь больше всех невыгодам такого положения, взбунтовались против латинских начальников. Поэтому последние присмирели и покорились царю, от которого и получили прощение в своей неуместной заносчивости. При начале каникул, когда на Нижнем море начинают дуть сильные северные ветры, царь со всею морскою силою поплыл в Митилену. У Катана было при Митилене семь триир. Увидав приближение морских сил царя в большем числе, нежели какого ожидали, две из них поспешили войти в гавань, а остальные пять в отчаянии причалили к берегу. Бывшие на последних триирах, бросив оружие, разбежались, и одни прибежали в Митилену, другие, сбившись с дороги, погибли от лесбосцев. Захватив эти пять кораблей, наполненных оружием и съестными припасами, царский флот вместе с царем поплыл к острову Хиосу, чтобы посадить на них гребцов и людей, которые бы могли сражаться с палубы. Но замедление у Хиоса послужило большою помехою видам и планам царя. Катан, получив свободу, укрепил Митилену и поместил в ней сильное войско и большие запасы продовольствия. Кроме того, отправив в Фокею две какие оставались у него легкие на ходу трииры, старательно сделал и там то же самое. После этого царь отплыл с своими силами к Фокее, пригласив к себе и правителя окрестных мест, Турка, о котором знал, что он уже давно зол на фокейских латинян, часто ему вредивших. Таким образом он окружил эту крепость и с суши, и с моря, причем турки доставляли на трииры продовольствие в большом изобилии.

2. Между тем как царь с флотом находился в отсутствии, и во дворце поселилась большая свобода; некоторые из молодых людей составили заговор, надеясь, что к ним примкнут и галатские латиняне, вследствие недавних оскорблений. Целью заговора у них, как говорили, было захватить в свои руки верховную власть, если бы удалось убить сперва государыню и ее сына, царя Иоанна, а затем и всех, которые вздумали бы этому противиться. Но пока замысл их еще созревал и пока заговорщики хранили его в глубокой тайне, их затеи не укрылись от Кантакузины[338], матери великого доместика, которую царь, отправляясь в морской поход, оставил при государыне, как женщину рассудительную, украшенную строгой нравственностью, богатую глубоким смыслом и чрезвычайно изворотливую в затруднительных обстоятельствах. Она одна вместе с несравненной государыней в высшей степени умно подавила это злое движение, прежде чем оно успело принять большие размеры, — конечно, не легко и не без труда, но все же подавила. Когда время приблизилось уже к зимним поворотам, латиняне, державшиеся в фокейской крепости, видя, что ни зимняя стужа не может одолеть настойчивости царя (морские силы вели осаду и днем и ночью, постоянно под открытым небом), — что на него не действуют также ни долгая разлука с домашними, ни лишение удобств жизни, пришли в отчаяние, — тем больше, что почувствовали недостаток у себя продовольствия. Поэтому они отправили посольство к родосцам и просили последних не оставить их в опасности. Родосцы явились к царю посредниками и уговорили его снять осаду. Фокеяне тогда же выдали римскому союзнику, Турку, его сыновей, которых давно уже похитили у него и содержали в оковах. Дали также царю при свидетелях родосцах честное слово в том, что немедленно же отдадут ему Митилену и сделаются его подданными, по прежнему обычаю и по примеру их отцов. Таким образом, двинувшись оттуда со всем флотом, царь хотел было заехать в Митилену; но по причине смут в Византии, произведенных заговорщиками, и потому еще, что войско сильно было изнурено стужей, со всеми морскими силами возвратился в Византию. Спустя немного[339] схватив тех, которые тайно добивались царской власти, и отделив их от их участников в заговоре, он допрашивал каждого поодиночке, чтобы добраться до истины. Затем собрал всех сенаторов и всех бывших в то время в Византии епископов вместе с патриархом, равно как и всех выборных от византийского народа, и в этом собрании вывел на средину как зачинщиков, так и участников заговора, вместе и свидетелей. На очной ставке, перессорившись между собой, они самыми несомненными показаниями уличили друг друга в своих стачках, в своих безумных и в высшей степени преступных намерениях, так что, вынужденные неотразимою силою показаний, зачинщики заговора наконец сознались в своем безумии. Они, быть может, тотчас же были бы и растерзаны народом, если бы редкое великодушие царя не сдержало его пламенного порыва. Царь и теперь выказал свою обычную кротость, свою прирожденную, развивавшуюся вместе с летами, мягкость характера, — выказал как во вступлении, так и в заключении своей речи к народу. Начало этой речи таково: «Кто имеет, господа, пастуха и собаку при стаде, тот чем больше видит усердия в них к сбережению стада от волков, тем больше ими дорожит и увеличивает им ежедневно порцию пищи. Что же касается до меня, то люди самые близкие ко мне по крови, видя, как я ради всего народа римского и их самих, нежившихся дома, скитался далеко от отечества и подвергал себя опасностям на суше и на море, притом среди зимы и на стуже, — меня, говорю, они не пожалели, не подумали чем-нибудь утешить мою жестоко страдающую душу, но заглушив в себе всякое чувство справедливости, подняли оружие на мою голову и в мысли, и на самом деле. Они все сделали, сколько от них зависело, чтобы обагрить землю кровью моей, кровью моей супруги и моих детей. Ниспровергнуты уставы Церкви Божией, ниспровергнуты опоры римского государства. После этого какое железо, какой адамант сохранит свою природную твердость»! Это вступление речи царя так было трогательно, что легко могло у слушающих вызвать слезы. Но кто мог не подивиться далее, видя, как в царе великодушие было растворено нежностью! Особенно же, — когда царь остановил обвинителей, хотевших обличить и деспота Димитрия, остановил из уважения к своей тетке-королеве, которая здесь же тогда сидела вместе с государынею и знатными женщинами, облеченная в божественный и ангельский образ? Тогда и мы, сидя близко, более всех прославляли кротость царя и рукоплескали ему, стараясь поддержать в нем снисходительность к виновным. Мы всегда питали в себе искреннее расположение к королеве и ее брату из уважения к блаженной памяти достославного царя, их отца, и не могли этого не выразить особенно теперь, когда они находились в таких обстоятельствах. Царь, смягченный тем еще более, не обратил внимания на обвинения против деспота Димитрия. Сущность их состояла в том, что деспот явно сочувствовал заговорщикам. Но сам питал другие думы и притом очень умные[340]. Царь ради самой королевы устроил так, что обвинения против ее брата деспота были совершенно покрыты молчанием. Впрочем, не в этом только выразилась доброта царя, но и во многом другом. Он человеколюбиво довел следствие до самого конца и отнюдь не обнаружил жестокости против уличенных заговорщиков; но простил их совершенно и только сыновей Асана заключил в тюрьму (впрочем, милостиво — не налагая на них оков), чтобы, смотря на безнаказанность преступления, не принялись и все за то же самое. Так великодушно и кротко была произнесена речь царя и было поведено им исследование дела. Когда же царь самым делом убедился, что его дядя Алексей Филантропин, о котором мы выше упоминали часто и во многих местах, по своему благоразумию в делах стоял гораздо выше многих, то глубоко пожалел, что не оставил его дольше правителем Лесбоса и тех эгейских островов, которые находились в римском подданстве. При нем, думал царь, никто из врагов не поработил бы Митилены и дела римлян на море не дошли бы до такого крушения. Поэтому царь приказал ему немедленно опять отправиться для управления этими владениями. Филантропин отправился и немедленно привел там дела в прежнее положение, прекратив волнения, бывшие в этот промежуток времени. Привел он дела в порядок, конечно, с большим трудом и потратив много ума по причине недавних нововведений в Митилене и на Лесбосе, но все же привел. В городе Митилене находилось наемного латинского гарнизона пятьсот человек. Призывая их к себе тайно по два и по три и отсылая с полными руками на родину, Филантропин незаметно такою хитростью освободил от них город совершенно и привел его под власть римлян. Этот человек с одной стороны, благодаря долголетней жизни, имел редкую опытность в делах, с другой эта опытность имела для себя опору и основание в его необыкновенных природных дарованиях. Таким образом в нем были двоякие плоды доблести: одни самородные, сами собой выросшие, другие — возделанные в течение многих лет обстоятельствами жизни и упражнением.

3. С наступлением уже весны множество скифов, переправившись через Истр, прошло всю римскую Фракию до самого Геллеспонтского моря. Здесь, случайно встретившись с некоторыми из тех турков, которые разбойнически часто переправляются чрез Геллеспонт опустошать всю приморскую Фракию, скифы с ожесточением напали на них, как собаки на мертвое тело, и одних связанными взяли с собой, а других изрубили. Это нашествие скифов не было подобно другим предшествующим. Прежде они, двинувшись подобно потоку, стремительно низвергающемуся с горы, и захватив все встретившееся на пути, на другой же день удалялись назад. Но теперь они так замедлили, что в течение целых 50 дней не переставали грабить и опустошать страну, доводя ее до крайне бедственного положения. Потом удалились, имея при себе множество пленных — более 300 000, как говорили многие. Причиною такого набега, по словам некоторых, было то, что римляне не позаботились послать обычных даров правителю скифскому и его вельможам. Это страшное нашествие предуказано было и лунным и солнечным затмением[341], из которых одно случилось на 16-й день после другого. Именно: лунное было тогда, когда солнце находилось в первой части Рыб, а солнечное — когда солнце прошло уже пятнадцатую часть этого знака. В это время царствовал в Трапезунде Василий, сын Алексея Комнина, которого власть, как отцовское наследство, была уже прочно закреплена за ним после продолжительной борьбы и который имел супругою побочную дочь царя, Евдокию[342]. Между тем умер насильственною смертью правитель Этолии и Акарнании граф Иоанн[343]: Божественное правосудие, видно, наконец покарало и его, как и его предшественников. Он достиг власти, убивши своего брата, подобно тому, как последний убил своего дядю по матери. А так как божественное правосудие не оставляет навсегда злодеяниям оставаться безнаказанными, то и он лишился жизни насильственно, от яда, незаметно поднесенного ему его собственной женой. Она, вследствие больших семейных неприятностей боясь погибнуть от своего супруга, наперед сама погубила его и таким образом вместе с двумя малолетними сыновьями сделалась наследницею власти над этолянами и акарнанянами. Что же касается до царя, то он давно уже и много раз слышал от весьма многих лиц, что те судьи, которые клялись судить справедливо и не нарушать правды лицеприятием и о которых мы уже упоминали выше[344], забыв свои письменно данные страшные клятвы, забыв свои обязательства пред церковью и царем, творят суд не неподкупно, но бесстрашно берут взятки, кривят правосудием и, что еще хуже, принимая подарки с обеих прикосновенных к делу сторон, не оканчивают судных дел, но, вручая тяжущимся одному за другим выписки из дел, содержащие судебные мнения, отпускают их с прежними обвинениями и прежнею враждою одного против другого. Царь, говорим, от многих лиц слышал об этих и тому подобных вещах, но сперва не мог поверить, полагаясь на важность данных судьями клятв. Наконец в собрании епископов и пресвитеров, составившемся в великом и святом храме святой Софии под совместным председательством его самого и патриарха, он предложил каждому желающему принесть жалобы на тех судей. И вот было высказано множество неопровержимых обвинений, — больше, чем царь прежде слышал. Оставляя прочее, что было в собрании, скажу только, что из четырех судей лишь один оказался невинным во взяточничестве. Остальные же, опасаясь быть растерзанными от народа, поспешили сами себя осудить; они обещали возвратить взятое кому следует и совершенно отказались от судопроизводства. Кроме того, епископ из числа их был лишен сана и низвержен. Все же они определением царя были высланы из столицы.

4. С началом лета фракийцы опять подверглись прежнему бедствию от азиатских турков. Привыкши всегда прогонять римлян, они когда бы ни захотели смело перебирались во Фракию и жестоко опустошали ее. Из них в настоящее время оставались спокойными только те, которые владели Иониею и ближайшими местами по причине условий, недавно заключенных с царем при Фокее, о чем мы говорили. Населявшие же землю около Трои и берега Геллеспонта переправились на множестве кораблей чрез пролив и с лошадьми и, сильно опустошив Херсонес, отсюда вторглись во внутренность Фракии, в то время, как царь находился в Дидимотихе. Не имея достаточно войска, он не решался встретиться лицом к лицу с неприятелем, но и не отказывался делать засады, проводя ночи под открытым небом и подвергаясь голоду и жажде. Наконец встретившись с некоторою частью врагов, выходивших на добычу, он отнял добычу и без труда истребил их, бывших в числе 130 отборных воинов. Остальные, узнав об этом, отправили к царю посольство и, заключив договор, тотчас же удалились домой. А царь на третий день после этого прибыл в Византию, спеша посетить Этолию, где дела находились в дурном положении по смерти ее владетеля графа и куда приглашала его для получения власти супруга этого графа. Но еще в это самое лето и в то время, когда царь готовился в путь, пришла весть из Азии о другой опасности. Именно, извещали, что правитель вифинский Орхан, сын Атумана, давно уже тайно собиравший военные силы, наконец составил у себя такое войско, которого вполне достаточно для выполнения его замысла, — что это войско, как уже вполне готовое, он намерен немедленно переправить из Азии с двух пунктов, с Иера и с Пропонтиды, к предместьям Византии, так как они до сих пор еще оставались целы от вражеских нападений. У него было предположено, истребив наперед всех городских жителей, занятых вне города уборкою хлеба, и всех обитателей окрестных сел, занять потом две ближайшие к городу крепости и отсюда, как из твердой точки опоры, действовать против византийцев. Зная, что римляне не имеют достаточных сил, будучи истощены и изнурены недостатком в деньгах и частыми набегами врагов, и, кроме того, имея на своей стороне галатских латинян, он надеялся без всякого труда овладеть столицею. Услышав о неожиданном нашествии врагов, царь, хотя и не имел времени сделать надлежащие приготовления, счел однако ж необходимым выйти на борьбу и без приготовления, имея вместо всякого запаса оружия и войск крепкую веру и твердую надежду на Бога. Итак, отобрав 20 сильных и 40, какие случились, воинов, он посылает их сухим путем, отдав их под начальство великого доместика Кантакузина, а сам с тремя невооруженными триирами отплывает против вражеских кораблей. Между тем варвары имели у себя 24 корабля и, отплыв из азиатских пристаней Пропонтиды, пристали около третьего часа ночи у Регия, — местечка, отстоящего от столицы не меньше, как на 120 стадий. Высадившись здесь, они тотчас отправились на добычу и рассеялись в разные стороны прежде, чем узнали о том туземные жители. И запылали гумна, и раздались вопли жен и детей, увлекаемых насильно! Около девятого часа ночи, когда начало уже светать, прибыл сюда с 70 всадниками великий доместик и, нашедши варваров в разброде; вырезал их, как вырезают жнецы поле, готовое для жатвы. В то же время и царь, достигнув варварского флота, захватил 14 кораблей и избил находившихся на них стражей. Остальные 10, предуведомленные некоторыми из варваров, прибежавшими к ним, предались скорому бегству. С восходом солнца, вышедши на сушу, царь увидал дело величайшее, которому подобного не представляет история. Оно показывало со всею ясностью, что все зависит не от хотящего или бегущего, но от милующего Бога (Рим. 9, 16). Солнце не достигло еще полудня, как варваров было изрублено до тысячи и до 500 взято в плен; тогда как из римлян не погибло ни одного воина, а пало только значительное количество лошадей, потому что варвары, будучи пешими, не могли ничего сделать вооруженным всадникам и в отчаянии свирепо бросались на лошадей. Римляне, долгое время находившиеся в глубоком отчаянии, при этом оправились, ободрились и укрепились твердою надеждою на Бога. Все были твердо уверены, что случившееся не было делом человеческим, но что десница Господня совершила это и мышца Его сокрушила непобедимую силу вражью. В самом деле, можно ли было ожидать этого в такое трудное время, когда дела римлян находились в отчаянном положении, а варвары, издавна привыкши побеждать, приобретали более и более дерзости? Из сражений, которым мы удивляемся в истории по огромному количеству воинов, падших с той и другой стороны, не много найдется таких, в которых было бы столько убитых и столько взятых в плен, сколько теперь — от одних 70 воинов. На следующий день царь, опять вооружившись блистательным образом и на море, и на суше, отплыл в залив Иера, надеясь настигнуть убежавших туда, как слышно было, варваров. Но он обманулся в своей надежде, потому что варвары, узнав о поражении своих соплеменников, ушли оттуда. Возвратившись оттуда домой, царь вышел ночью из дворца и прошел пешком 45 стадий до святого храма пречистой Богоматери Одигитрии, чтобы от всей души вознести Ей благодарственные молитвы.

5. Но я едва было не опустил кое-чего такого, на чем считаю нужным остановиться теперь. В это лето, когда солнце уже достигло летних поворотов, начала появляться комета на северной стороне горизонта, каждый вечер, тотчас по захождении солнца. Впрочем, говоря точнее, это была не комета, а Погониас[345], звезда с хвостом, похожая на меч. Она стала заметна у самых ног Персея, с своим длинным хвостом, обращенным к востоку и находившимся близ хребта Тельца. Потом каждый день подвигалась почти на три градуса к северному полюсу. Прошедши северный полюс и за ним Малую Медведицу и клешни Дракона, она коснулась правой ноги Геркулеса и после него венца Ариадны. Далее прошла левую руку Офиуха. А так как здесь находится широта зодиака, равноденствие и место жара; то комета долее не могла сохраняться при своем составе из разрешившейся в пары влаги, но начала рассеиваться с хвоста, а наконец и сама исчезла совершенно, так как была не звезда, а только призрак звезды. К сказанному прибавлю и другой стоящий внимания рассказ. В эти времена одна из скифянок, имеющих жительство по ту сторону Истра, не имевшая ни мужа, ни детей, увидев пред дверьми своего дома приведенных из Фракии пленников (а она издавна желала переселиться к римлянам и принять св. крещение), купила и взяла к себе в мужья одного из этих пленных христиан, обязав его наперед клятвою, чтобы он не оставлял сожительства с нею даже и тогда, когда бы они переселились куда-либо в другое место. Но в ожидании удобного времени для переселения прошел целый год, в течении которого у ней одно дитя родилось, а другое зачалось, — после чего ее любовь к мужу сделалась еще сильнее и живее. Случилось же так, что на следующий год приведена была пленною и первая жена упомянутого мужа, который встретил ее со слезами. Узнав о причине слез, скифянка не только не рассердилась на своего мужа и не стала ревновать его к первой жене, но купила и ее, чтобы последняя помогала ей по хозяйству и вместе утешалась, глядя на своего мужа. Между тем, когда при удобном случае скифянка приняла св. крещение и прибыла в царствующий город, то первая жена, пришедши к патриарху, с воплем и слезами жаловалась ему на обиду от скифянки, будто бы отнявшей у ней мужа. Но когда явилась и эта и обстоятельно рассказала, как было дело, то не нашлось никого, кто бы признал ее хотя в чем-либо виновною, потому что скифянка была госпожою их обоих, которая своими деньгами спасла их, можно сказать, от диких зверей. Итак, когда все молчали, не находя ее виновною ни в чем, она сама решила дело так. Мужу она даром предоставила свободу, имея в виду, что жила с ним и прижила детей; жене же, хотя хотела сделать то же, но не сделала, потому что нуждалась в деньгах для содержания себя на чужбине с двумя детьми. «Пусть она, — сказала эта женщина, — принесет то, что я дала за нее, и отправляется с мужем. А я буду жить остальное время с своими детьми, предав себя в руки милосердого Бога». Такое решение все вместе с патриархом превознесли похвалами и подивились великодушию этой женщины. Но спустя немного ее правота увенчалась соответствующим ей исходом дела, по воле человеколюбивого и вместе правосудного Бога. Та жена, отправившись для сбора выкупа к своим землякам во Фракию, где жила прежде, снова попалась в руки скифов, неожиданно напавших на Фракию, и была уведена ими в плен, а ее муж уже окончательно стал жить с этой добросердечной скифянкой.

6. Мы сказали уже, что дела этолян и акарнанян, сильно расстроенные по смерти правителя их, звали царя туда. Тамошнее управление, будучи в руках вдовой женщины и ее несовершеннолетних детей, шло очень худо, как корабль без якорей, попавший под бурю. Но царь, зная, что иллирийцы привыкли к клятвопреступничеству и вероломству, что они часто опустошали римскую землю и занимались грабежом по дорогам, зная их бессовестность и коварство и предполагая, что они и теперь тайно станут мешать его поездке к этолянам и акарнанянам, призвал к себе 2000 наемных турков, населявших Смирну и Ионию. Высадившись с ними при начале весны в страну иллирийцев, он опустошил ее и собрал огромную добычу, так что турки в короткое время из бедняков сделались богачами и вскоре с полными руками возвратились домой. Обессилив таким образом иллирийцев, царь уже спокойно прибыл к этолянам и акарнянам с своим войском и без труда подчинил себе всю эту страну с ее городами; потому что тамошние вельможи с их правительницей Анной, дочерью протовестиария, добровольно признали над собою его власть. В то время, как он устраивал здесь дела, была взята вифинская митрополия, Никомидия, сильно изнуренная голодом от продолжительной осады. В следующем году не произошло ничего достойного рассказа, кроме того, что турки часто, свободно, и во множестве приходили и опустошали Фракию. Но это такая история, которую мне скучно повторять постоянно. В следующем уже за этим году сын прежнего владетеля Эпира, графа Кефалонии, бывший тогда 14 лет от роду, но развитый не по летам, видя, что отцовское наследие отошло под власть царя, а мать согласилась провожать его до самой Фессалоники, причем приказывала и сыну следовать за нею без всяких знаков отцовской власти, задумал восстание и, посоветовавшись с одним из знатных эпирян, убежал с ним в Старые Патры к супруге умершего принцепса пелопоннесского и ахайского. Между тем мать его скоро прибыла с царем в Фессалонику и, получив там от него значительные поместья с ежегодными доходами с них, решилась там же провести и остальное время[346]. Наместником Эпира был назначен от царя протостратор[347] Феодор Синадин, но не прошло и одного года, как он был схвачен тамошними жителями и в узах отдан сыну графа, снова возвратившемуся в Эпир и принявшему власть отца по желанию его подданных.

7. Прибыв в Адрианополь вместе с своею супругою государынею, царь привел к концу давно уже начатые переговоры о браке, — выдал свою девятилетнюю дочь[348] за четырнадцатилетнего сына мизийского правителя Александра. После того между римлянами и мизийцами установился глубокий мир. В это время родилось в Византии дитя, имевшее с ног до пупка обыкновенный вид, но потом в плечах, груди и хребте раздвоялось и имело две головы и четыре руки. Спустя один день оно умерло. Гораздо прежде его было в Траянополе[349] другое дитя, которое на третьем году лепетало по-детски, но обладало силою двадцатилетнего человека, ело наравне с взрослым и имело в известных местах волосы совершеннолетнего. Но еще не достигши пяти лет оно подверглось горячке и умерло. Недостаток свойственной детскому возрасту влажности произвел в его теле такую сухость, какая может быть разве только у двадцатилетнего. Оттого-то согласная с свойством телесных членов сила, развиваясь в нем, повлекла за собою нарушение естественного порядка развития и возрастания, а природа сама собою не может управлять, каковой закон положен для нее ее Создателем и Строителем. Божественный Художник так устроил живой организм, что в нем не должно быть ни недостатка, ни излишества; но как в музыке тотчас расстраивается мелодия, коль скоро одну струну ослабляют, а другую натягивают сверх меры, так и гармония животной жизни нарушается от всякого вещественного недостатка и излишества, и эта жизнь или развивается слишком скоро, или же останавливается в своем развитии. Подобное неестественное состояние мы замечаем в ранних цветках, которые, выросши прежде времени, обнаруживают какую-то спешность и торопливость в своем росте, но потом блекнут от молний и града, теряют свою непрочную свежесть от холода и изморози, хотя и показывают в себе явный избыток растительной силы. — В начале осени произошло возмущение в генуэзской республике, где богатые и знатные граждане дошли до такой гордости и высокомерия, что прежнее равенство демократии превратилось у них в тиранию. Возмущенный этим народ восстал против них, изгнал их из города и возвел из среды себя одного человека в сан дукса республики[350], по примеру древнего консульского достоинства в Риме, или, вернее, по примеру республики венецианской. По окончании этой зимы, когда солнце прошло уже знак Овна, показалась на небе комета в виде меча, подобная являвшейся за три года пред тем, но не на том месте и не с таким движением. Сделавшись заметною у клешней Рака, она направилась потом к колосу Девы, подвигаясь в каждые сутки до пяти градусов, и наконец, достигнув Льва, исчезла здесь совершенно. Между тем 8000 турков, переправившись чрез геллеспонтский пролив со множеством вьючных животных, опустошили всю Фракию до самой Мизии. Эту страну они сделали для римлян непроходимою пустынею, а сами грабили ее и награбленную добычу днем и ночью переправляли в Азию, не желая оставаться долго во Фракии, хотя им никто не препятствовал в том.

8. В эту весну умер после скоротечной болезни владетель Трапезунда Василий. По моему мнению, его смерть была ему наказанием Божиим за то, что он, прожив короткое время с своею супругою Ириною законно и честно, в должном согласии и целомудрии, перенес потом свою супружескую любовь на одну распутницу, по имени также Ирину, и, вступив с нею в беззаконную связь, воспламенился ненавистью к законной супруге. С течением времени видя, что царица не хочет переносить такого беззакония, но вопиет к небу и земле и пред всеми изливает свою сердечную скорбь, он изгнал ее из самого дворца и даже, может быть, убил бы ее, если бы не побоялся народа, который сильно возмутился и восстал на него и за то. Впрочем, и при священнослужении, и на публичных зрелищах во дни высокоторжественных праздников продолжали возглашать имена Василия и Ирины; пользуясь этим, Василий удовлетворял и своей страсти, и требованию народному, обманывая народ тожеством имен. Отсюда родилось даже подозрение, что Василий умер вследствие тайных козней царицы Ирины. Но так или иначе умер он, только после его смерти законная супруга его Ирина вошла во дворец со всею царскою властью, тотчас же выгнала оттуда соименную себе, но распутную и беззаконную сожительницу Василия и, по общему определению трапезундцев, отправила ее вместе с детьми в ссылку в Византию. Вместе с тем она отправила и послов к своему отцу-царю, чтобы они привели оттуда кого-либо для вступления в законный брак с нею и для получения от ней власти над ее царством. По прибытии в Византию послы узнали, что царь находится в Фессалонике, и потому для свидания с ним сочли нужным отправиться туда и сами. Царь, хотя еще в прошлом году перешел из Фракии в Македонию, намереваясь немедленно же двинуться в Эпир на вероломных этолян и акарнанян, но был задержан на несколько времени в Фессалонике обыкновенною болезнью селезенки (сплином). Она уже давно подверглась у него какому-то повреждению и страдала опухолью, производя расстройство и в других ближайших частях внутренностей, отчего пищеварение расстраивалось, члены тела расслабевали и делались обмороки, грозившие смертью. Оправившись несколько, он пошел в Акарнанию, где и был встречен трапезундскими послами, которые и объяснили ему свое назначение. Во время этого замедления, когда власть над трапезундцами находилась пока в руках слабой и неопытной женщины, некоторые лица стали возмущать и волновать народ. Вынужденная тем, царица Ирина отправила легкую на ходу трииру с новыми послами, в числе которых был и трапезундский архипастырь, с тем, чтобы они побудили царя поспешить выполнением прежнего ее требования. Приплыв в Византию и не нашедши здесь царя, эти новые послы отправили к царю только несколько самых знатных и почтенных всадников. Прибыв в Фессалонику, они не нашли здесь царя, потому что, отправившись незадолго пред тем, он пошел, как мы сказали, осаждать акарнанскую митрополию, — и потому решились, оставшись на месте, известить царя о своем посольстве письменно. Между тем заманчивость власти до такой степени увлекла женское сердце Ирины, что некоторые подустили ее вступить в тайную связь с великим доместиком Трапезунда. Разошедшаяся молва об этом сильно возмутила народ, особенно знать, — и одни приняли сторону Цанихита[351], человека весьма сильного в то время и своим богатством и славою, а другие сторону великого доместика. При таком волнении и разделении города Трапезунда на две стороны дело дошло до междуусобия, в котором с обеих сторон были убиты, говорят, весьма многие и в том числе Цанихит.

9. Между тем царь Андроник, занятый осадою акарнанской митрополии, видел, что все идет по его мысли и желанию. При великом доместике Кантакузине, разделявшем с ним труды и помогавшем ему в деле правления, он отнюдь не чувствовал неудобств своего положения. Кантакузин искусно развлекал его в этом долговременном пребывании на чужбине при виде гибнущих лошадей и воинов, и умел весьма умно облегчать страдания его сплина, и рассеивать порождаемые им мрачные мысли. Какие бы дела ни томили его сердца заботами, Кантакузин легко облегчал его томление. Вдобавок он весьма искусно подавил составленный против царя его родственниками заговор, не допустив его и до слуха царя. Богато наделенный дарами природы и украшенный глубоким умом, этот человек был любим всем войском, так что не было ни одного воина, который бы не предпочитал его жизни своей собственной. При своих трудах и занятиях за границей, не изменяясь сам ни в благородном обращении с другими, ни в твердости характера, он заботился однако же о том, чтобы по возможности улучшить положение воинов, страдавших тогда от голода и язвы. Оттого и воины и военачальники, и рядовые и высшие чины, все, пережившие это трудное время, единогласно называли его своим спасителем, кормильцем, благотворителем и всевозможными именами, какие только могут делать честь римскому народу. Когда он (мы вкоротке лишь изложим дела, блистательно совершенные тогда этим человеком, при его мудрости, одинаково дававшей себя знать и вблизи, и вдали), когда он, говорю, осаждал вместе с царем акарнанскую митрополию, были схвачены задумавшие тиранию и грозившие Византии; они составляли собою большое число и были не из незнатных, но об них обстоятельнее скажем впоследствии[352]. Был схвачен тогда и Сфранц Палеолог, убийца Сиргианна, задумавший то же и против царя. Он находился в лагере вместе с царем, между тем для своих целей тайно сносился с фивскими каталонцами и соседними иллирийцами. Но он кончил жизнь прежде, чем получил здесь достойное возмездие, конечно, потому, что Бог определил этому своему врагу более тяжкое, вечное наказание. Тогда же без труда был взят римлянами город фокейцев. Четыре года назад его не мог взять царь и с многочисленными морскими силами, а теперь им овладели жившие в нем римляне; улучив такое время, когда правитель города по обыкновению уехал на охоту, и одолев небольшое число находившихся там латинян, они взошли на стены и провозгласили имя царя. Когда здесь произошли такие дела, и акарнаняне[353], отчаявшись выдержать долговременную осаду, сдались. Таким образом весь древний так называемый Эпир покорился римлянам, так что там не осталось больше никакого противодействия. Когда же царь возвращался в Фессалонику, туда явился и сын умершего графа Кефалонии, — впрочем, не по доброй воле, но потому, что ему не оставалось больше никакой надежды возвратить себе отцовскую власть. Итак, виновником вот каких великих дел явился великий доместик с своим молчанием! У других слова — одна тень дел, лишь только рождаются на языке, как и умирают, а этот человек молчал, но совершал великие дела, обладая неистощимо богатым и необыкновенно глубоким умом. С наступлением весны[354], отправившись из Фессалоники вместе с супругою и детьми, на 12-ый день царь достиг города, называемого Дидимотихом, и, пробыв здесь много дней, отправился в Византию уже на исходе весны, жестоко страдая от сплина, который быстро приближал его к смерти. В его выздоровлении отчаялись и врачи, как римские, так и персидские, которые нарочно были призваны по этому случаю и которых было трое. Они предписали царю употреблять самую легкую пищу и всеми мерами воздерживаться от всего вредного, но он совсем не слушался их и в выборе кушанья руководствовался единственно своим вкусом, совершенно вопреки советам врачей. Вследствие этого сплин его, быстро распространившись, простерся до самой печени, явно грозя жизни. Пробыв дней 20 во дворце в совершенном уединении, царь вздумал потом отправиться в святой храм Богоматери, находящийся в так называемом монастыре Одигов[355], потому что всегда и во всех делах возлагал на Нее великие, твердые и успокоительные надежды. По обычаю он пришел и теперь, чтобы испросить у Богоматери одного из двух — или конца болезни, или конца жизни.

10. Но я едва было не прошел молчанием того, о чем решительно необходимо рассказать и без чего нельзя было бы мне и продолжать своего рассказа. Итак, расскажу об этом вкоротке. Когда власть над римлянами перешла от Андроника старшего к Андронику младшему, прибыл в Византию из Италии человек, носивший одежду римлянина[356] и называвший себя Варлаамом. Он хорошо знал догматическую ученость латинян, впрочем, отведал и светской учености эллинов, хотя и не в такой степени, в какой сам воображал, а отчасти и, как говорится, одним ногтем. Между тем он приобрел благоволение царя и, распространяясь в похвалах своему, стал порицать и унижать византийское государство, как чуждое, по его мнению, всякого образования, чтобы, браня других, лукаво и хитро приобресть себе славу в народе и заслужить похвалы от людей простых и неученых. Но вскоре оказалось, что это был обезьяна, и почти все византийцы начали открыто осуждать и осмеивать его, а как — это желающие могут узнать из моего разговора[357], который я написал по просьбе очень многих ученых людей, изложив в нем все обстоятельно. Он имеет такое заглавие: «Флорентиец, Или о мудрости», и начинается так: «Каким это образом добрый Флорентиец вел нас столь долгое время в корцирскую пристань, тогда как, благодаря Бога, любезный Критовул, Саламиния и Парал, быстрые трииры афинские, чрез 10 дней по отплытии доставили нас в корцирский сенат, — нас, послов, возвестивших там нечто такое, чему нельзя будет не подивиться и тебе, как скоро ты услышишь о том»? В этом разговоре переменены нами названия и лиц и вещей. Вместо Византии поставлены Афины, вместо вождей римских Гераклиды и Кекропиды[358], вместо Никифора Никагора[359] и т. п., что впрочем легко может быть понято человеком догадливым. Но, потерпев неудачу в своих расчетах на первой дороге, этот Варлаам пошел другой дорогой для достижения той славы, которой не достиг там. Как скоро кто-либо в чем проговаривался, он тотчас торжественно начинал обличать, чтобы, выходя отсюда, как из укрепленного пункта, произвесть в Церкви раздоры и смуты и выставить латинские догматы, как догматы здравые[360]. Он следил и бесстыдно порицал жизнь монахов, называл их евхитами, омфалопсихами и тому подобными именами и обвинял в ереси мессалиан. Я слышал, говорил он, как хвастали они и на словах и на письме, что телесными очами видят естество Божие. Не в состоянии будучи сносить его речей, они поручили вступить в устную и письменную борьбу с ним и опровергнуть его положения некоему Паламе, человеку более всех их искусному в слове. Борьба эта, в течении двух или трех лет с обеих сторон постоянно усиливаясь, достигла наконец широких размеров. Варлаам, боясь, чтобы его не растерзали монахи, во множестве собравшиеся и из Афона и из монастырей фессалоникских и византийских (они думали, что порицание равно касается всех их), приходит к архипастырю Константинополя и собору тамошних епископов и обвиняет Паламу не только в омфалопсихии и предосудительной молитве, но и в богохульном богословствовании, именно в том, что «он вводит новые мнения в таинственное церковное Богословие и хвалится видениями, полными гордости и самообольщения». Вследствие сего положено было открыть суд в великом храме св. Софии в присутствии самого царя, членов сената и ученых людей. Настал и назначенный день суда[361]; на собор собрались все, — не только те, которые обязаны были к тому своим служением, но и бесчисленное множество простого народа; явился в священное судилище и сам царь, оправившись несколько от болезни и укрепившись благодаря своей ревности о благочестии. Было решено — спорные богословские предметы пройти молчанием, как потому, что священные тайны Богословия не следует открывать неблагоговейному слуху простого народа, так и с тою целью, чтобы, когда Варлаам будет оправдывать свои нелепые слова и мысли, не оказалось, что и Палама виновен в богохульном и неприличном богословствовании, и чтобы не возникло отсюда волнений и смятений вместо приличных делу тишины и порядка. Затем начались рассуждения о молитве. Что же касается до мессалианской ереси и других обвинений, взведенных на Паламу, то рассуждения об них были отложены на некоторое время. И если бы не последовала затем внезапно смерть царя, то вскоре достигли бы своей цели его сильные меры против ереси Паламы[362]; они истребили бы эту ересь еще в самом ее зародыше. Скажу кратко: когда Варлааму не позволено было высказать открыто богословских обвинений по вышесказанным мною причинам, он был посрамлен и уличен на основании разных его сочинений в недобросовестности, дерзости и предосудительном домогательстве славы от народа. Тогда и царь, возбужденный благородным честолюбием, сказал речь умную, удивившую всех и вполне приспособленную ко времени и обстоятельствам. Он, впрочем, сам не был удовлетворен и опечалился тем, что не имел и меня в числе своих слушателей. Обыкновенная моя головная боль страшно мучила меня, так что я никак не мог присутствовать на соборе, хотя и был накануне приглашен многими лицами и царем, и патриархом, и всем собором судей и подсудимых. С наступлением вечера собрание кончилось. Варлаам, горячо приняв к сердцу срам, какому подвергся, на всех парусах поехал в Италию[363], приют латинских обычаев и догматов, в которых был воспитан.

11. Царь снова отправился в монастырь Одигов, сильно ослабев частью от речи на соборе, частью от своей болезни. Около полуночи, поужинав здесь более, чем сколько следовало, он во весь следующий день был погружен в тяжелый сон и почти в бесчувственное состояние. На третий же день, открыв глаза, он просил царицу не плакать, а сам потребовал помощи от врачей и в то же время послал как можно скорее узнать от меня, благоприятствует ли или не благоприятствует теперешнее положение небесных светил усилиям и мерам врачей. Но прежде чем посланные возвратились с нашим ответом, он снова впал в состояние еще более бесчувственное и лежал таким образом, едва дыша, до трех дней. Наконец пред восходом солнца 15 июня 6849 (1341) он скончался. Всего времени его жизни было 45 лет; из них он царствовал 12 лет и 22 дня с тех пор, как силою взял царствующий город. На третий день после этого печального события, когда царица Анна возвратилась во дворец, туда в числе других явился и я, едва поправившись после своей болезни. Так как и патриарх и все кровные родственники царя тотчас приступили ко мне с просьбою изложить в речи приличные времени скорбные чувства, то я вышел на средину и сказал следующее. «Мы, присутствующие здесь, надеялись воспевать победные песни, рукоплескать божественному царю и соплетать из слов венки для его царственной главы, как малую награду, как слабую дань нашего уважения к его великим подвигам, к его долгим, чрезмерным трудам и беспокойствам, подъятым для нас. Но увы! время возлагает на нас другую обязанность: оно заставляет нас вместо песней хвалебных составлять песни плачевные, вместо его трофеев исчислять наши потери и вместо радостных надежд тревожить себя опасениями. Увы, какое несчастие! Какой Орфей, какой Гомер составит такие плачевные гимны, чтобы они соответствовали этому великому, можно сказать, всемирному горю? Источники рек, озера и моря! обратитесь в слезы и оросите ими и солнце и луну и звезды. О, кто похитил из среды вселенной этого ратника-героя? Какой гроб, какая земля, какой камень овладели нашим сокровищем? Великая среда воздушная! раскрой свои объятия, прими от нас наши рыдания и пролей с своей высоты обильные дожди слез. Он не разбирал ни лета, ни осени в своих походах; он был выше времен года и стихий; зимнюю стужу он находил для себя летним жаром, недостаток изобилием, бодрствование сном; вместо отдохновения он прибавлял труды к трудам и подвиги к подвигам, переходя то с суши на море, то с моря на сушу. А теперь, увы, его покрыла горсть земли! О, чей голос в состоянии поведать об этой потере и земле и небу и звездам и, наполнив их жалостью, соединить в одно все части мира для общего плача? Кроме других побед, он одержал и эту великую и славную победу, простершуюся и на море и на сушу и представившую из себя истинное чудо и той и другой стихии. Я говорю о персидских непобедимых войсках, пришедших из Азии, которые он решительно поразил в тот же день. А теперь, увы! еще скорее его самого поразила смерть. Потрясись, земля, при настоящем несчастии, чтобы все люди и всех возрастов, почувствовав его, присоединились к нам и сделались участниками в наших рыданиях. При быстром своем движении он являлся куда хотел прежде, чем узнавали о том, и рассеивал врагов одною молвою о себе прежде, чем успевал сойтись с ними. Но еще быстрее настигла его смерть и остановила навсегда его быстрые движения. Источник огня воздушного! сделай что-нибудь одно из двух — или перестань рассеивать по земле животворные лучи свои, или же, сосредоточив их все, обдай землю зноем, чтобы деревья лишились своих листьев, чтобы полевые лилии поблекли и чтобы всякий злак почувствовал величие настоящей потери. Его трепетали правители триваллов и мизийцев, которых он часто, как спящих, поражал, подобно небесному грому. А теперь он лежит бездействен и недвижим во гробе. Небо! разверзши свои врата, провозгласи громами об этом великом несчастии и потряси все создание, чтобы и бездушная природа почувствовала его и все создания разделили с нами нашу скорбь. О, каким образом эта быстрая и стремительная сила остается теперь без движения? Каким образом тот, кто так часто радовал нас своими трофеями, все сегодня извратил: весну обратил в зиму, солнечный свет в глубокую тьму, — все одел для нас черным цветом и как бы скрыл от нас сияние небесной лампады? Каким образом тот, кто так часто ради своих подданных отказывал во сне очам своим, теперь смежил их навеки? Каким образом он, скрывшись под кров каменного хитона, так неожиданно лишил нас всякого покрова? Каким образом тот, кто прежде разил и повергал тела врагов, теперь безжалостно пронзает стрелами из гроба души собственных подданных? А ты божественная царица! Где ты оставила свою славу? Каким образом, вышедши вчера из этого дворца подобною луне полной, сегодня ты возвратилась сюда наполовину умаленной? Каким образом вчера ты цвела подобно густолиственному дереву, а сегодня неожиданно поблекла, как трава на поле или роза в саду? Каким образом вчера ты сияла в царских чертогах своих, как луна во всем своем блеске, а сегодня покрылась множеством густых облаков? Кто омрачил так скоро твою красоту? Где ты оставила свой увядший цвет? Кто взбороздил твой сад, полный прекраснейших цветов, — какой вор, какой разбойник, какой вихрь или небесный гром? Каким образом ты вчера торжественно отправилась отсюда, точно из пристани, а сегодня возвратилась, точно корабль после бури и волнения, лишенный всего своего драгоценного груза? Кто обрезал твои золотые кудри? Кто лишил блеска твою порфиру? Кто похитил твой светильник? Кто погасил твое солнце? Кто произвел для тебя это новое затмение? Кто расторг твое славное супружество? Какая жестокая буря нарушила твою весеннюю ясность? Но присоединись ко мне, сетующему весь народ римский, и будем плакать общим плачем — не о почившем, впрочем, а о себе самих, оставленных им. Ведущие род свой от царственной крови! оплачьте царя и как вашего родственника, и как красу вашего рода. Обитающие в царских чертогах! пожелайте такого же светила для этих чертогов. Воины! пожалейте мудрого вождя. Рабы! оплачьте человеколюбивого господина. Привыкшие спокойно жить и засыпать в домах своих! оплачьте неусыпного стража. Судьи! сокрушайтесь о том, кто давал силу законам. Священные предстоятели Церкви! пожелайте себе такого пламенного ревнителя и любителя догматов. Обитатели гор и пещер! пожалейте об этой ограде и об этом оплоте вашей славы и доброго мнения о вас других. Настоятели святых обителей! пожалейте об акрополе вашей силы. Подумайте о его последних подвигах за вас, когда он от совершенного изнурения тела и вследствие ран, полученных на войне, и вследствие прижиганий врачей уже близок был к смерти, но пренебрег своим телом; не щадя своей жизни, он со всем усердием притек к священному амвону и к святителям и не прежде удалился оттуда, как обнадежив в том, что, сколько от него зависит, он сокрушит ваших обидчиков с их испорченными догматами и прекратит церковную бурю. Вспомните, как много и с какою ревностью говорил он своими священными устами в защиту божественных законоположений и самой истины. Вспомните также, что говорил он прежде, чем пришел на священный собор, — о чем потом мудро рассуждал на самом соборе, подобно древним богословам, когда они, исполнившись божественного вдохновения, отдавались водительству Духа, вещавшего их языком. Вспомните наконец то, что он в то время, как его жизнь висела уже на волоске, не уступал своей болезни, но с полным усердием продолжал устраивать все к лучшему. Я думаю, что Бог вдохнул в его душу такой огонь ревности для того, чтобы ею завершить все другие его доблестные подвиги, как бы положить на них прекраснейшую печать, этими словами очистить его язык и с этими законами и догматами переселить его из этого мира в другой». Этот царь имел приятное, и располагающее к себе лицо, характер мягкий и добрый, обращение добродушное и симпатичное. Он не любил ни с кем и ни о чем советоваться, а полагался во всем только на свой смысл и свое знание. Был скрытен и в то же время отличался глубокою рассудительностью. Но был неразговорчив и не любил видеть вокруг себя много народу. Поэтому он тяготился царскими заботами и занятиями и в большие праздники не делал того, что вошло в обычай у царей, разумею — зрелища, торжественные процессии, поздравления и милостивые объявления о пожаловании денег и повышении в чинах. Можно было даже опасаться, что все эти прекрасные обычаи царей, передаваемые ими преемственно от одного другому, наконец погрузятся в бездне забвения. В самом деле, очень могло быть, что с течением времени, по смерти знавших эти обычаи трудно было бы потомкам восстановить их. Но небрежение о подобных обычаях у него находилось в связи с его страстью к другим вещам, пустым. Так, он держал великое множество охотничьих собак и птиц и до такой степени любил их, что если кто попадался ему с птицею или собакою, наверно уходил, простившись с ней. После его смерти Кантакузин, исчислив огромные суммы, издерживавшиеся на это бесполезное и положительно вредное для государства дело, раздал их нуждающимся. А этих сумм, говорят распорядители царских имуществ, выходило до 15 000. Но при этом он имел такую сильную и твердую веру в Бога, что ходил большею частью без стражи и без телохранителей. Часто он жил под одною кровлею и ел вместе с теми, о которых знал, что они злоумышляют и строят против него ковы. Он говаривал, что жизнь человека находится в руке Божьей, и как скоро эта рука оставляет человека, тогда открываются двери всевозможным опасностям. Этого мало: в характере царя была еще и та особенность, что он отнюдь не был занят своим царским величием, часто становился даже ниже своих подданных. Из многих примеров я скажу вкоротке об одном. Всем известно, что помост царских мест возвышается над полом до трех пяденей, именно там, где становится царский трон, — чтобы царь и этим возвышался над другими, во время ли священнослужения, во время ли беседы с своими подданными или при приеме иностранных послов. На этом возвышении не дозволяется стоять вместе с царем никому из смертных, кроме супруги царя, его детей и братьев, к которым, я думаю, можно причислить и дядей. Но когда этот царь стоял здесь и вел отсюда беседу, то к нему всходили сюда же, кому было нужно, не только все знатные юноши, но и простые люди и рабы и вообще все, кому было угодно. Поэтому часто около него составлялась и теснила его такая толпа, что он сходил с возвышения и, становясь на пол, уступал свое место другим, нисколько не досадуя ни на кого. Что касается до головной калиптры, то у прежних царей было принято, чтобы только пожилые придворные употребляли калиптры, имеющие вид пирамид и покрытые сирической[364] материей, смотря по сану каждого, но юноши должны были иметь головы обнаженные. В царствование же этого царя упоминаемый обычай до того был заброшен, что стали носить калиптры все: и юноши, и старики, как во дворце, так и под открытым небом, притом калиптры, покрытые разнородными иностранными материями, по собственному усмотрению каждого. Так, носили материи латинские, триваллские, сирийские, финикийские, словом — кому какие нравились. То же самое было и вообще с одеждами, так что благоразумные люди в этом видели недоброе предзнаменование — какие-нибудь нововведения и даже падение царства с его обычаями и учреждениями. На эту мысль еще более наводило то обстоятельство, что некоторые дворцы и прекраснейшие здания, почти совершенно разрушенные, служили тогда известного рода местами для всех прохожих. То же было с обычаями и учреждениями патриархов, равно как с их огромными и великолепными домами, которые составляли лучшее украшение и вместе ограду для храма св. Софии; разумеем как те, которые были построены первыми зодчими, так и те, которые были прибавлены впоследствии. Все они сделались игрушкою порчи и разрушения.

Как сказано во вступительной статье «Никифор Григора и его Римская История», «История» Н. Григоры включает в себя 37 книг. Между тем в издание 1862 г., объявленное как том 1, входит всего 11 книг. Мне, как неспециалисту по византийской истории, неизвестно, был ли издан том 2, включающий в себя книги 12–37 (гг. 1342–1359) в переводе на русский язык. Ссылки на такое издание мне не встречались. Я думаю, что этого издания и вовсе не было (скорее всего, из-за смерти переводчика 1-го тома П.И. Шалфеева, случившейся как раз в 1862 г., т. е. в год выхода 1-го тома. См. «Полный православный энциклопедический словарь», Т. 2, репр. изд., 1992 г.). Если я неправ, пусть меня поправят. — Ю. Ш

В заключение помещаю несколько строк о переводчике «Римской истории» Н. Григоры П. И. Шалфееве. Эти сведения взяты из «Полного православного богословского энциклопедического словаря». Репринтн. изд., М., 1992 г.: Шалфеев, Петр Иванович — магистр богословия и профессор с. — петербургской духовной академии, оставивший много сочинений по вопросам древней церковной письменности, истории церкви, монашества и др. Из его трудов можно указать: «Общий обзор отечественной письменности в IV и V вв.», «О монашестве против протестантов», «Христианство и прогресс», «Мысли о православии» и др. Умер в 1862 году.

Том второй

Книги XII–XXIV

От переводчика

Представляем вниманию читателей второй том «Истории ромеев» Никифора Григоры. В него вошли книги с XII по XXIII и первые две главы книги XXIV, как и в editio princeps. В Патрологии аббата Миня 148-й том доводится до конца двадцать четвертой книги, но разбивка Боннского издания, на наш взгляд, более соответствует логике произведения, поскольку том здесь оканчивается вместе с изложением Григорой его полемики с паламитами, которое представляет собой, по сути, отдельный богословский трактат, насыщенный цитатами из отцов Церкви и античных философов, а также собственными рассуждениями автора, после чего снова следует историческое повествование, продолжающееся затем и в двадцать пятой книге без какого-либо логического разрыва.

Эта полемическая часть, можно сказать, впервые переводится на новый язык, так как Я. Л. ван Дитен, автор немецкого перевода, обширные цитаты по большей части опускает, довольствуясь ссылками на соответствующие оригинальные тексты, а собственные рассуждения Григоры зачастую приводит в кратком пересказе (что отчасти компенсируется обширнейшими примечаниями, содержащими в себе богословский анализ). Мы же пошли по другому пути и предложили собственный перевод цитируемых текстов даже в тех случаях, когда уже имеются старые русские переводы. Это обусловлено, во-первых, тем, что Григора часто цитирует достаточно вольно, что-то для большей ясности вставляя от себя, а что-то меняя местами; и, во-вторых, необходимостью ставить цитаты в контекст собственных рассуждений Григоры, употребляя одни и те же варианты перевода греческих терминов (например, «энергия» или «деятельность») и сохраняя расставляемые им смысловые акценты. Последнее даже заставило нас в некоторых случаях разойтись с традиционным прочтением древних авторов, так как иначе нарушилась бы внутренняя логика аргументов самого Никифора. Мы также постарались отметить ряд цитат, по той или иной причине не указанных или неверно указанных ванн Дитеном, а также скрытые цитаты и аллюзии, преимущественно библейские.

Роман Яшунский

Санкт-Петербург 25 октября 2014 г.

Список используемых условных названий и сокращений

Боннское издание — Nicephori Gregorae Historiae Byzantinae: Graece et Latinae, ed. L. Schopen, I. Bekker, vol. 1–3 (Bonnae, 1829–1855) (Corpus scriptorum historiae Byzantinae, 19,38).

Dieten = Штутгартское издание — Nikephoros Gregoras, Rho-mäische Geschichte = Historia Rhomaike, T. 1–6, Übers., erl. J.-L. van Dieten (Stuttgart, 1973–2007) (Bibliothek der griechischen Literatur: Abt. Byzantinistik, 4,8,9,24,39, 59, 66).

ГПЕ — Гог)уоріои той ПаЛара Lvyypàppaxa, Ikô. П. XqtJcttou, t. 1–5 (ѲесгстаЛоѵг]кг), 1962–1992).

Lampe — G. W. H. Lampe, A Patristic Greek Lexicon (Oxford, 1961).

LSJ — H. G. Liddell, R. Scott, A Greek-English Lexicon, rev. by H. S. Jones, R. McKenzie and al. (Oxford, 1996).

PG — Patrologiae Cursus Complétas: Series Graeca, ed. J. P. Migne, vol. 1-161 (Paris, 1857–1866).

TLG — Thesaurus Linguae Graecae (электронная коллекция греческих текстов, версия Е, 1999).

Книга двенадцатая

1. События, случившиеся на протяжении примерно ста пятидесяти лет до этого [времени][365], мы, по возможности кратко, изложили в одиннадцати книгах первого тома. А последующие мы будем освещать уже более подробно, поскольку следили за ними гораздо пристальнее. Ибо нам много чего довелось слышать и видеть лично. А чему мы сами не были свидетелями, о том получали точные сведения от непосредственных участников, так что и во втором случае знаем немногим хуже — а то и вовсе не хуже, — чем в первом. И, думаю, больше, чем обо всем, что происходило в последующие годы, желающие смогут узнать из имеющего быть сказанным — лучше даже, чем в любой Стое и платоновской Академии! — о различии между пороком и добродетелью и о том, как одна своим причастникам подает доброе, а другой своим, наоборот, злое. Ибо, восходя в обратном направлении от конца к началу, можно рассматривать и исследовать путь каждого из них, [начертанный] во времени, словно на некоей безошибочной картине, как бы посредством неких элементов, носящихся то туда, то сюда, подобно Эврипу[366], и отсюда легко постигать принципы промысла.

Ведь хотя человеческие дела и кажутся совершающимися в беспредельном мраке, какой могла бы навести разве что безлунная ночь, окрашивающая своей чернотой воздух, однако ни одно из них, хотя бы оно было и незаметнее волоса с головы, не убежит от взора [божественного] правосудия. Последнее, предоставляя поначалу большую автономию и свободу произволению желающих делать то или иное и одновременно управляя нашими делами по причине глубочайшей бездны [нашего] неведения, затем точной мерой и весом отмеривает результат наших действий, дабы воздаяние предкам послужило как бы естественным законоположением для потомков. Ибо ни тем, кому порочный нрав и поведение были спутниками на протяжении всей жизни, оно не попустило до конца беспечально наслаждаться радостью; ни тех, кому случилось бедствовать, не оставило навсегда в безрадостном мучении. Но каждому оно дает во время сбора урожая пожать такие плоды, какие он прежде сеял семена. А мне бы хотелось на каждом конкретном примере рассмотреть соотношение правды с ложью, справедливости с несправедливостью, кротости с высокомерием и гордостью, бедности с богатством, благообразного молчания с коварством уст и велеречием языка, изливающего обильный поток безобразного пустословия, и, сопоставив, показать, какое мерило употребляет недремлющее око правосудия. Ибо в таком училище добродетели и самая истина легко получает яснейшее подтверждение, и, одновременно, порок очевидно покрывается презрением, потому что никакая добродетель не может быть так далека от порока, чтобы ей жить совсем без соперника.

Ведь и земля всегда соперничает с воздухом и показывает, что не одним лишь небесам принадлежит исключительная честь неслышным гласом всегда проповедовать славу Божию[367], но равным образом и земля может посредством солнца и звезд всегда возвещать новую славу Божию. Этому же великому делу служит и история, подавая людям [поводы славословить Бога]. А что в ней есть полезного для жизни — это и многими древними мужами сказано; и сами мы нимало не колебались и устно, экспромтом, многократно воспевать это, сколько было сил, и во многих местах наших писаний рассеяли [упоминания об этом].

Она учит читать, словно книіу, циклы вечных дел (т<йѵ aicovLcov epycov xoùç kukAouç)[368]; посредством нее давно умершие беседуют с живущими и вечно [вновь] нарождающимися [поколениями], как вечно [здесь] присутствующие, и рассказывают каждый о своих деяниях и о том, что им пришлось перенести в жизни хорошего и дурного, поскольку история неким непостижимым образом вновь возвращает их к жизни. Она от века покрывает позором порок, всегда обличая его, и сообщает бессмертие добродетели, не давая червям разрушать ее подобно телам [умерших]. Она некоторых людей, кичащихся, словно одержимые, своей удачей и [надувающихся] пустой спесью, делает скромнее. Ибо она незаметно подкрадывается к душе, подобно тому как учитель [к зазевавшемуся ученику], потрясая, словно некоей секирой, приключившимся с предшественниками, и такими воспитательными мерами понемногу изменяет нравы и формирует [добрые] привычки, делая из неразумных разумных и из безрассудных — рассудительных, и некоторым образом превращает все общество из звероподобного в более цивилизованное. Возвышая добрых похвалами, а дурных повергая в бесчестие, она становится для потомков наияснейшим зеркалом. Как глядящиеся в зеркало, видя в нем точнейшее отражение цвета и черт своего лица, стараются, насколько возможно, подправить их, так и посредством истории в причастных ей возникает разумение и воспитывается характер души, и недисциплинированность мысли, речи и поведения изменяется и преобразуется к лучшему, и всевозможные их природные недостатки и изъяны потихоньку врачуются. Вообще же, польза от истории кажется гораздо большей пользы от зеркала. Ибо история, выставляя напоказ бесчисленные и всевозможные словеса и деяния в разные времена живших и умерших людей, может показать нам, как, основываясь на сопоставлении, безошибочно распознавать и выбирать лучшее. А зеркало, [показывая] одностороннее отражение, к тому же сопряженное с себялюбивым навыком смотрящегося в него, легко вводит в заблуждение и отступает от истинного учительства. Итак, для царей и начальствующих история может стать весьма ценной вещью, убеждая их не сильно превозноситься и не устремляться, положившись на настоящую удачу, к насильственному и тираническому образу [правления], но всегда хранить единственно приличествующее царям поведение. Ибо руководствующийся своенравием скорее управляем, нежели управляет, и, думая властвовать, первый незаметно для себя самого оказывается под тиранической властью различных видов порока. А кто по доброй воле справедливо передает бразды правления державным законам, а сам становится как бы посредником между подданными и законами и равно желает управлять и управляться культурно и как подобает человеку, тот видящим его предлагает себя в пример для соперничества и подражания, поистине являясь для них воплощением закона, живым изваянием добродетели и символом власти — через то, что властвует в первую очередь над самим собой и лишь потом над иными. Ибо научаясь из истории, что ничто в этой жизни не постоянно и не прочно и что фундамент счастья не стоит на незыблемом [камне], он, подобно бросающим кости в игре, боится и малейшего колебания фортуны, которое легко может перевернуть все. Таким образом, история явственно оказывается выше даже самой природы. Ибо природа становится лишь госпожой бытия, а история прибавляет к нему и благобытие (то eu еіѵаі), которое настолько лучше первого, насколько видеть — лучше, чем не видеть.

Таковая полезность истории и меня побудила писать о том, что случилось в наши времена, и предоставить благолюбивым мужам обширные и достойные тщательного внимания рассказы, которые могут исполнить великой мудрости тех, кто жаждет приобретать опытное познание все новых и новых вещей. Ибо разнообразие и красочность историй и мне самому не в меньшей степени приносит пользу в формировании характера и немалое удовольствие, когда я часто перехожу от одного рассказа к другому, подобно тому как мореплавателям случается из открытого моря выходить к островам и гаваням, заниматься разнообразной торговлей и отовсюду извлекать большую прибыль.

Поскольку же нами уже довольно сказано о том, что происходило вплоть до кончины императора Андроника-младшего, то пора присовокупить к этому и подробнейшее описание последующих событий.

2. Когда император еще находился при последнем издыхании в монастыре Одигон Пречистой Богоматери, великий доместик Кантакузин, взяв его сына Иоанна, которому тогда шел девятый год от рождения, и вместе с ним его младшего брата, четырехлетнего деспота Михаила, срочно привел их во дворец и окружил подобающей стражей, обеспечив дворцу всяческую безопасность, поскольку боялся, как бы не случилось какой неожиданности, нередкой в подобных случаях.

Алексею же Апокавку было не привести в исполнение свой замысел, который он многажды пытался осуществить, и теперь он не мог оставаться беззаботным. Ведь он неоднократно задумывал, убив императора и заодно с ним Кантакузина, передать царскую власть другому — либо дяде императора деспоту Константину, либо Сиргианну, человеку в высшей степени изворотливому и почти столь же разумному, наделенному мощным и быстрым умом. Он и сам был так же искусен в изобретении средств, соответствующих потребности момента, и скор в нахождении выхода из безвыходных ситуаций, мало спал и много бодрствовал, походил на человека, думающего больше всего о самых важных вещах, и всегда уделял больше времени делам, нежели словам. И если бы он употребил свои преимущества на службу истине и справедливости, то был бы великим украшением ромейской державы. Теперь же он, подобно оному Стратоклу Эпидаврскому[369], был хорошим флейтистом, но нехорошим человеком. Ведь, будучи бесславного рода, он с детства воспитывался в бедности и проводил время, служа за плату то тому, то этому, и, свободно общаясь с разными владетелями, начиная с самых мелких и постепенно переходя к более крупным, всем им платил самым худшим и становился очевидным предателем, пока — не знаю, как — не пролез и в дом самодержца на погибель, должно быть, счастья и доброго имени ромеев.

Итак, когда он решил, что пришло уже время ему самому облечься царской властью, то, подобно Протею Фаросскому[370], пустился во всевозможные уловки. То он, заискивая, крутился вокруг Кантакузина и всеми силами подталкивал его надеть красные башмаки[371], говоря, что в этом нет ничего странного, поскольку [покойный] император часто вынуждал его торжественно облечься в порфиру и царствовать вместе с его сыном Иоанном, новым императором, поскольку он [Кантакузин] изобилует жизнью, а сам [Андроник] вот-вот ее лишится. Ведь это будет двойным благом, весьма необходимым для достижения давнишней цели императора, если он будет вместе с ними управлять делами империи и одновременно станет могущественнейшим защитником их жизни. Ибо уже не останется тайно высматривающего [возможность захватить] царскую власть, если имеющий стать преемником сразу же будет рядом [с уходящим императором].

И то, стало быть, он говорил так, а то этак: переворачивался [с ног на голову], из одного делался другим и вместе с императрицей восстанавливал знать и сановников против него, утверждая, будто Кантакузин твердо вознамерился назавтра предать нас всех мечу и провозгласить себя самодержавным императором. Такими словами и интригами он поколебал и его кровных родственников, так что даже сама императрица Анна поверила ему и не осталась на девять дней плакать у могилы своего мужа, но уже на третий день вернулась во дворец.

А там патриарх Иоанн, поддавшийся на уговоры Апокавка, достал из-за пазухи и зачитал документ, содержавший распоряжения, которые император давно еще дал патриарху и сущим с ним епископам насчет жены и детей, когда сам уехал в Фессалию бороться Сиргианном, пытавшимся при военной поддержке короля [Сербского] захватить власть над ромеями. Зачитав это, он попытался предложить себя в качестве наместника, управляющего государственными делами. Он говорил, что справедливо и весьма необходимо, чтобы, как душа с телом, так и церковь была соединена с государством. Ведь оба они имеют один состав и одну жизнь. «А поскольку и эти царские документы ясно возлагают на меня ответственность за сохранность супруги и детей императора, тѳ разве справедливо будет нам, — говорил он, — по беспечности пренебречь этими распоряжениями и добровольно допустить, чтобы на ромей-ское государство обрушились бесконечные бури напастей, каковые и в прежние времена случались из-за простоты и беспечности тогдашнего патриарха Арсения? Так что я, вместе с императрицей, возьму на себя бремя государственных дел; я же позабочусь и о безопасности юного императора».

3. Услышав, вопреки всякому ожиданию, такие речи, Кан-такузин сказал вот что.

«Мне не кажется, что настоящая ситуация требует таких слов, пока я жив и нахожусь здесь с вами. Я и при жизни императора заведовал почти всеми государственными делами и был его доверенным лицом в публичных и приватных вопросах. Многие из ромеев — и прежде всех сама императрица — знают, что в остальном я был с ним единодушен, и все наши дела ставил в зависимость от его мнения, и охотно исполнял все, что было ему желательно, и лишь то, чтобы мне украситься царскими одеждами и царствовать вместе с ним, как он того желал, было мне отнюдь не по нраву. Причину же этого я полагаю справедливым сокрыть в тайниках моего сердца. А что и по смерти его мне неоднократно предлагалось управление и попечение о государственных и общественных делах, и брак его сына, императора Иоанна, с моей дочерью — среди прочего, и для того, чтобы не возникла какая-нибудь опасность и не расстроились бы общественные дела и государство в целом, — тому безукоризненный свидетель сама императрица Анна.

Я, пожалуй, мог бы сказать, что император так относился ко мне по некоему своеобразию своей доброй воли. Я бы даже сказал, если нужно говорить правду, что я и сам никогда не переставал действовать и говорить в защиту его жизни, и всегда ставил ее на первое место и предпочитал своей собственной. И, опуская прочее, давайте вспомним один-два момента: когда его отец, император Михаил, только что умер, в какую пучину помыслов он впал, услышав данные ромеям его дедом-императором клятвы насчет царства, и какие потоки скорби обрушились на его душу, и как, кроме меня, не было тогда рядом с ним ни одного дельного утешителя, который бы служил опорой для его изнемогающей души, тайным лекарством для находившегося в опасности разума и как бы прохладным ветерком. Я не думаю, что перед знающими [эти обстоятельства людьми] нужно сильно распространяться. Равным образом, когда, прежде чем взять Византий, он, уходя от нависшей над ним опасности, бежал во Фракию, в находящиеся там крепости, и нуждался не только в верном друге, но и в деньгах и всевозможных средствах к существованию — ибо он перед бегством и во время бегства разом лишился всего, — я не только без сожаления потратил на его насущные нужды огромные деньги, доставшиеся мне от отцов и предков, но и принял на себя командование всем войском, из своих средств содержа его и всегда полностью выплачивая жалование. Ибо, самую душу свою полагая за его душу, которой не достоин весь мир и все деньги мира[372], я совершенно не жалел ни денег, ни имений, ни прочей собственности.

Опуская промежуточные опасные происшествия и труды, понесенные мною в долгих дорогах и странствиях за этот семилетний период, скажу лишь, что когда он, взяв царствующий град — слава за это Боіу! — был единственным самодержцем, он не забыл мою к нему любовь и привязанность, но напрягал все свои помыслы, изыскивая, какую бы воздать мне достойную награду. И поскольку не находил ничего лучше царства, то снова прилагал большие усилия, чтобы заставить меня разделить его с ним и тоже быть царем. Ибо он стыдился уступить первенство небезызвестному Дарию, царю персов, — который, хотя и был варваром, однако ради любви к Зопиру[373] от всей души готов был отказаться от знаменитого Вавилона и вместе от власти над халдеями и мидянами, лишь бы увидеть Зопира в совершенном здравии, — и оказаться вторым в воздаянии за добро, при том, что сам он получил подобающее человеку воспитание и был питомцем империи своих отцов. Потом, он не столько ради меня хотел предоставить мне такую награду, сколько ради стабильности собственной и своих детей и супруги — как при жизни его, так и по смерти.

Я же, желая сохранить беспримесной сладость моей любви к нему и не производить впечатления, будто сделанное мною было из желания славы, предпочел не принимать ничего — ни умеренных [почестей], ни тех, что несут большую славу, — но пребыл неповинным ни в чем таком даже доселе.

А те письма насчет опекунства, что теперь представляет патриарх, были даны ему исключительно по тогдашней нужде и отнюдь не на будущее время. Император боялся — ввиду того, что случай много чего наводит вопреки всем ожиданиям, — как бы не подвергся опасности он сам, а вместе с ним и я, которому он всегда предлагал наследовать царство и весь свой дом. Ибо наши души настолько слились друг с другом, что все оресты и пилады очевидно блекли перед нашим единодушием. И если бы возможно было мне оставаться в Византии в то время, когда император отходил в Фессалию, он не нуждался бы ни в епископах, ни в патриархе, ни в распоряжениях насчет жены, детей и государственных дел. Но, поскольку обстоятельства тогдашнего момента поставили его в такую ситуацию, он ограничил упомянутое попечительство определенным сроком. А [патриарх], восприняв, по всей видимости, смерть императора как подарок своему честолюбию, выносит на середину и обнародует старые письма императора, нисколько не соответствующие настоящей потребности, так что мне даже не надо много говорить об этом, поскольку обстоятельства текущего момента подталкивают [мою речь] к другим предметам.

Ибо мне, чтобы положить подобающий конец моим словам, остается сказать то же, что и божественный Павел:

течение я совершил, веру сохранил, и теперь готовится мне венец правды^10, который состоит из двух вещей: я имею в виду опекунство и управление государственными делами и обручение молодого императора моей дочери. Контроль и управление государственными делами с тех самых пор был и до сих пор непрерывно остается в моих руках. Так что остается совершить и относящееся к браку детей».

На этом собрание завершилось и было распущено.

4. Апокавк же, вместе с патриархом, приступив наедине к императрице, убеждал ее не слушать ничего из сказанного Кантакузином и приказать ему совершенно устраниться от заведывания делами. Ведь в нем больше нет нужды [говорил он], поскольку императрица вместе со своим сыном способна сама руководить всем государством при помощи и поддержке патриарха, действующего согласно издавна данному ему императором поручению. Говоря это и убеждая [императрицу], он скрывал, каких и скольких диких зверей — я говорю о его мыслях — он питал в дремучем лесу своей души. Однако людям наиболее рассудительным переменчивость его слов и поведения рисовала [неутешительную картину] и намекала, какую бурю накличет на ромеев этот человек, взяв власть.

Насколько Кантакузину отовсюду прибывала власть, настолько Апокавка охватывало бессилие; и насколько Апокавку были по нраву самые худшие действия, настолько Кантакузину — не творить насилия и вовсе ничего не предпринимать против тех, кто вооруженной мечом рукой замахивался на его жизнь. Ибо Кантакузин, могший легко поймать этих злодеев и, уничтожив их, без труда взять скипетр самодержавного правления, не захотел этого, но, пораженный их неблагодарностью, два или три дня молча оставался дома. А Апокавк, пытавшийся, но не могший убить Кантакузина, который один был могущественным противником его коварным замыслам,

не переставал упорно добиваться своего. Ибо богатство и слава, доставшиеся человеку не по заслугам, сводят сума, подобно вину. Он был незнатного рода и, придя к славе и великолепию при помощи и поддержке Кантакузина и собрав огромное богатство, чрезмерное для его положения, тут же уклонился от надлежащего образа мыслей, затаил в глубине души страстное желание тирании, все делал исходя из этого и употреблял все средства, взращивающие этот порок.

И самые его постройки едва не в голос кричат, доныне воспевая его злодейство. Я имею в виду замок в Эпиватах[374] и потом те, что он возвел около стен Царьграда, словно земноводное, делящее жизнь между сушей и морем. Ибо он сделал в них ворота с обеих сторон, к суше и к морю, чтобы, если будет гоним с моря, найти убежище на суше, и наоборот, чтобы, в случае необходимости бежать с суши, его тотчас приняла бы на борт триера, стоящая наготове на якоре у самого его дома, и отвезла бы по ненадежной морской стихии до Принцевых островов или в другое место, куда бы ни забросила его судьба. Ведь он и там, и везде, куда предполагал бежать, построил замки и башни высотой до неба. Таким порочным был этот человек с самого начала. Он скрывал в душе планы, исполненные злобы и коварства, хотя ни одним из них ему и не пришлось воспользоваться, поскольку Бог сделал тщетным всякое его старание и замысел, как мы в дальнейшем расскажем подробнее.

5. Когда же среди всего войска и наиболее разумных людей из всех городов пронесся слух, что Кантакузин сидит дома, устранившись от всех дел, поднялся большой ропот против патриарха и Апокавка, хотя некоторые из сановников и были с ними заодно. Ведь невозможно, — говорили все, — оставив благодетеля и всеобщего питателя Кантакузина, который был скорее боевым товарищем, нежели командиром, и терпел вместе с ними стужу и зной под открытым небом, последовать за обезумевшими людьми, испорченными завистью и клеветой или, скорее, вовсе не наученными ничему доброму, что может принести пользу городам или устрашить врагов, или сообщить преуспеяние государственным делам. Посему было принесено, по древнему обычаю, божественное Евангелие, и все сами присягнули на верность царям и присвоили Кантаку-зину звание наместника империи.

А когда Апокавк пытался возражать против этого, то вдруг подскочил к нему один вооруженный мечем воин и сказал словами Гомера: «Скоро черная кровь [твоя] по мечу [моему] заструится»[375]. Также и многие другие воины, единомышленные с этим, наполнили дворец сильным шумом и криком, так что те перепугались и вместе с императрицей просили Кантакузина о защите. Он же, вовсе не поминая их злонравия, тотчас выступил на середину и, едва показавшись, обратил бурю ропота в штиль, и зимний мрак превратился в ясную погоду. Тогда он отверз уста свои и в присутствии императрицы и остальных сказал следующее.

«Когда, будучи людьми, мы неожиданно сталкиваемся с человеческими бедами и, прежде чем что-то решим и сделаем, претерпеваем нечто ужасное, то это, я бы сказал, вина не столько претерпевших, сколько производящих [эти бедствия]. А когда роющие другому яму первыми же в нее и падают, то это, несомненно, есть грех самих упавших. Так что для первых происшедшее с ними становится не чем-то, что лежит совершенно вне пределов прощения, а для вторых — исключает всякую возможность прощения и явственно навлекает следующее из законов наказание.

Однако, поскольку Бог справедливо управляет всем, и применяет соответствующие болезням лечебные средства,

то и нам следует подражать в этом Ему и не питать в душе бесконечный гнев против согрешающих, но, сообразуясь с конечностью человеческой природы, конечным делать и наказание. Впрочем, желающий наказывать припадающего [с просьбой о прощении] обижает не его, а самого себя, очевидным образом поднимаясь [на борьбу] против человеческой слабости. Ибо и перемены судьбы стремительны, и счастье легко переходит от одного к другому, и каждому нужно страшиться неконтролируемого течения времени.

Так что я всегда остаюсь в таком расположении, чтобы считать себя подобным некоему прутику, от природы растущему прямо вверх, который более меня[376] имеет то [свойство], каковое если бы и я имел, согрешал бы. Ведь прутик, если кто силой руки нагнет его вперед, а затем снова предоставит ему свободу действовать по природе, не сразу же успокоится в вертикальном положении, но сперва отклонится назад и будет качаться и колебать воздух долгое время, покуда наконец не вернется постепенно в первоначальное состояние прямизны.

Я же, которого со всех сторон то и дело так и эдак толкают многие ненавистники мира, утверждаюсь на одном и том же месте надежды на Бога и не хочу даже на краткое время отступать от привычной мне кротости, но делаюсь прибрежной скалой и, подобно выступающему в море утесу, презираю яростно обрушивающиеся на меня волны любого моря. Есть у меня некие как бы вделанные по кругу кольца, многочисленные и разнообразные, служащие креплением для кораблей, [приходящих] из моря и бури и желающих пришвартоваться и крепко привязаться канатами. Если же некоторые случайно отрываются, либо из-за порвавшихся веревок, либо от распустившегося узла, и

уносятся в открытое море к волнам и бурям, то это вина не

скалы и не моего произволения, но, конечно, безрассудства

экипажа».

Итак, когда он произнес эту речь, ситуация стабилизировалась.

Мудрость знаменитого Демосфена говорит и утверждает, что «обо всем прежде бывшем судят по конечному результату»[377]. Я же думаю, что доброе имя хороших людей и, наоборот, бесславие им противоположных нужно выявлять не по концу, а по началу и первому намерению. Ибо отсюда, как от источника и корня, начинает являться добродетельность или порочность действий; и отсюда же хотящие точно судить могут точно рассмотреть произволение действующих, потому что только начало всякой вещи отдано во власть людей, а результат бывает непредсказуем по непостижимым для нас причинам: то он идеально соответствует поставленным нами целям, то нет; то задуманное в чистом виде приходит к завершению, а то не без примеси нежеланного. Как, например, если кто, отплыв с Сицилии, прибудет не в гавани Сардинии и Кирна[378], как хотел, но внезапно обрушившийся на него, словно из засады, свирепый и неукротимый западный ветер против воли заставит его плыть на Крит. Так что, мне кажется, лучше исследовать добродетель и порочность людей, исходя не из результатов их действий, а из намерения и произволения.

Впрочем, и из того, о чем я еще расскажу, можно будет понять силу сказанного. Ибо из этого будет лучше видно следствие, вытекающее из того и другого в точном соответствии, поскольку начало было там вполне сообразно концу, и конец началу.

Всем известно — не только ромеям и эллинам, но и принадлежащим к различным народам, и варварам, — с какой кротостью и справедливостью изначально действовал Кантакузин, и с какой подлостью и несправедливостью — Апокавк. С другой стороны, равным образом известно и то, сколько было раундов и состязаний между плясавшими злобными тельхинами[379] и к какому концу пришли дела, в то время как Бог неявно судил и распоряжался этими соревнованиями и беззвучными тихими глаголами учил всех, кому желательно преуспевать умом в добре, полагая началом и источником своих дел благое произволение. Ведь если бы Кантакузин, не был сбит с толку нетрадиционными выражениями (каіѵофсоѵихк;) моих гонителей и, наряду с императрицей Анной, не позволил бы им внести смущение в церковь Божию, он был бы лучшим из царей и ромейское государство получило бы от него величайшую пользу. А теперь, из-за порочности других, этот кротчайший [человек] оказался виновен во всеобщей погибели.

6. Однако Апокавк, видя, что благодаря этим действиям злые козни оборачиваются против него и он явственно изобличается как злодей, не стыдился снова и снова поступать подобным образом — и это при том, что он слышал, как некто из древних мудрецов удивлялся не тому, что кто-то плавал, но что он плавал дважды[380]. Ибо этот мудрец считал непохвальной такую дерзость: после того как встретишь[381] множество смертей в битвах с морем, тут же снова подвергать себя подобным опасностям.

Этому человеку подобало, по меньшей мере, поминая дары Кантакузина, не только воздерживаться от вражды к нему, но выражать величайшую благодарность и словом, делом и всяческим усердием стараться воздать благодетелю [добром] за то, что тот возвел его из убожества на такую высоту. А он, пренебрегши всякой справедливостью, доставил и уготовал ему тысячу смертей, не устыдившись даже законов варваров персов, которые неблагодарных подвергают законному наказанию[382], говоря, что таковой не благодарен ни по отношению к Боіу, ни к родителям, ни, конечно, к друзьям. Но надлежало, как видно, всем ромейским городам и селам подвергнуться разорению и даже делам церкви Божией прийти в беспорядок — я думаю, в отмщение за старые и новые грехи народа. Поэтому и попущено было прокрасться таким орудиям злобы с их злыми мотивами, не имеющими никакого резона, кроме любоначалия и тщеславия. Но вернемся на прежнюю стезю нашего повествования.

Итак, видя, что Апокавк не перестает устраивать против него ловушки и засады и, затихнув ненадолго, вновь на свою голову разразится убийственным планом, Кантакузин, пригласив императрицу и патриарха [побеседовать] наедине, сказал им следующее.

«Наиболее сведущие из мирских философов говорят, что противоположности не моіут одновременно сосуществовать в одном субъекте[383]. Коли так, я не вижу, как для меня возможно, при наличии двух крайних противоположностей, действовать предположенным ранее образом. Ведь весь мой ум занимает и подчиняет себе все мои мысли то, как мне в одиночку иметь попечение обо всех государственных делах и заботиться обо всех подданных империи, чтобы они запросто не понесли ущерба от врагов, — а то крайне прискорбное обстоятельство, что те самые, о ком я забочусь, замышляют против моей жизни, вынуждает меня, оставив заботы обо всем прочем, печься о собственной жизни и всеми способами обеспечивать свою безопасность.

Исправление этой ситуации зависело бы от вас обоих, если бы только захотели действовать справедливо вы, чей долг — всеми способами стараться предотвратить и пресечь всякое поползновение, возникающее против государства и церкви, которое, возрастая, подрывает и полностью разрушает всю вашу власть. Вы же, часто и тайно беседуя с бесчестными людьми и следуя их безумным речам, походите на тех, кто левой рукой спешит добровольно отсечь себе правую. И если бы злоумышленники хотели только мою душу извести из тела и их бесстыжий меч не обращался бы против всего — и против друзей, и против потомков, — я, может, и промолчал бы, а может, и нет. Потому что мне кажется не очень-то позволительным и то, когда кто добровольно предает [в руки врагов] свою душу, которая есть данная на хранение собственность Другого[384], прежде чем ей вышло от Владыки разрешение [от тела]. А если не так, то пусть кто-нибудь выступит и скажет мне, ради чего некогда мудрейшие из судей приговорили выбрасывать непогребенными тех, кто наложил на себя руки[385]. Ибо это в некотором роде похоже на то, как если бы кто, придя из чужой страны, помог бежать узнику другого. А если вообще на всех равно распространяется злой умысел этих подлых людей и угрожающая мне опасность, то молчание будет вовсе не свободно от упрека в безумии.

12

Итак, если ваше искреннее расположение ко мне сохраняется доселе, то обещайте мне, что и дальше будете хранить его абсолютно чистым от всякой злобы и безумных посягательств на мою жизнь — тогда и я, со своей стороны, готов исполнить вашу просьбу и одновременно повеления покойного императора насчет опекунства и управления государственными делами. Но это не может стать для всех нас несомненным просто так, прежде чем нам дано будет клятвенное обещание, как это много где и много когда было заведено в случае сомнений в тех или иных человеческих делах. Ибо это в настоящей ситуации представляется мне безопасным убежищем, способным успокоить в моей душе всякое подозрение и бурю помыслов. Ведь есть же такое растение — как говорят сыны Асклепия (AcncArjTiiaôai)23, — смертельное для волков, расположившись под которым, лисы могут спать спокойно. И если даже бессловесных [животных] необходимость спасаться делает изобретательными, то, конечно, лучше и нам, пользуясь присущим нам от природы разумом и интеллектом, в опасных ситуациях требовать себе ручательств, подтвержденных клятвами. Я бы, пожалуй, и сам дал вам такие же клятвы, если бы мои прежние деяния не доказывали достаточно мою верность.

Ибо я имел возможность облечься в царские одежды, поскольку император был уже при последнем издыхании, когда я с двумя его сыновьями оказался внутри дворца и укрепил его отрядами стражников, и никто мне не препятствовал, но все обомлели от страха. Однако со мной не случилось того же, что и с теми, кто незаслуженно наткнулся на некое сокровище и спешит обеими [руками] наполнить [свои карманы] тем, чего так страстно желает душа, но я остался в границах изначального своего произволения.

Несомненно, богатство, власть и независимость гораздо яснее показывают намерение человека, чем бедность и

подчиненное положение. Ибо нравы некоторых людей, против их воли насильно подавляемые, в течение долгого времени скрываются и вводят внешних наблюдателей в заблуждение.

Итак, одно доказательство моей чистоты после смерти императора, которое одновременно должно разрушить и ваши опасения, — это то, что я, легко могший взять императорскую власть в свои руки, ничего подобного не сделал и даже не пожелал, но пребыл всецело в рамках привычного порядка, сохранив непоколебимой разумность души. Ибо я решил, что нужно не столько человекам угождать[386], сколько надзирающему за невидимым Боіу. Ведь [люди] становящиеся свидетелями лишь явно содеянного мшут иногда и ошибаться, когда кто-либо плоды злобы облекает в форму и вид добродетели. А Бог исследует самые предшествующие деяниям сердечные движения и судит самые начала помыслов, где форма и вид добродетели не может скрыть ростки порока, если последние захотят там появиться.

Второе же [доказательство] — нынешняя ситуация, переизбыточествующая всяческой злобой. Ведь вам, сидящим без забот, следовало бы, усовестившись моей кротостью и праведностью, от всей души словом и делом поддерживать мои действия, а вы… Но лучше молчать, ибо все это — попущением Божиим».

Итак, Кантакузин, заключив на этом месте свою речь и обменявшись с императрицей и патриархом клятвами абсолютно никаких козней не строить и даже не помышлять, встал и вышел[387].

И он сразу же целиком погрузился в приготовления к военному походу и к доведению до конца того, что издавна было хорошо спланировано. А это было, во-первых, наделение земельными владениями всего войска; еще — подарки, вознаграждения и выплаты прежних задолженностей, производившиеся им из собственных средств, поскольку в то время в царской казне было недостаточно денег для таковых расходов; затем — походы против окрестных врагов, из коих одни издавна нападали на ромеев и беспрепятственно опустошали лежащие у них перед глазами города и села, а другие готовились грабить по причине внезапной кончины императора.

Пришло ему и много тайных писем из разных мест — от акарнанян и трибаллов, от фессалийцев и пелопонесских латинян, — в которых все они обещали ему свою покорность. Ибо им всегда нравилось его великодушное и благородное расположение, и они предпочитали добровольно предать в его руки себя самих и свои города. Так что он в результате был озабочен тем, чтобы всех сделать подвластными ромеям: тем, кто хочет присоединиться добровольно, протянуть руку дружбы; а тех, кто намерен противостоять, оставить на суд боем и оружием.

7. После восхода Арктура[388] отправившись из Византия во Фракию, он открыто расположился лагерем на границе между мисийцами[389] и ромеями, имея в виду две вещи: либо царь мисийцев Александр[390] испугается и возобновит и подтвердит прежние соглашения, либо дело решится войной. Ведь было бы неразумно, выйдя в поход против фессалийцев и трибаллов, затем отказаться от битвы с ним, которая вблизи угрожала Фракии, как гром среди ясного неба. Поэтому, легко достигнув примирения на желательных для него условиях, он обошел фракийские города и села вплоть до Каллиуполя, внимательно их осмотрел и снабдил каждый достаточным гарнизоном. Находясь в Каллиуполе, он услышал, что огромный флот персов из Азии собирается перейти в Европу на погибель Фракии и находящихся в ней ромейских сел и городов. Командовал этим флотом и вел его некто по имени Умур[391].

Когда персидское государство разделилось на сатрапии, как мы выше об этом рассказывали более подробно[392], Азиатские побережья оказались разделены между разными сатрапами, которым с течением времени наследовали их потомки. Одни из них благодаря своей разумности и опытности в военном деле смогли преумножить наследственный жребий, другие же — по скудости ума — едва удерживались в первоначальных границах. А некоторые — даже и того, что у них было, полностью лишились.

Самым сильным из всех них был Умур, как более прочих старательный и отважный. Он, будучи властителем Лидии и Ионии, наполнил море своим флотом и в короткое время стал владыкой морей, страшным не только для островов Эгейского моря, но и для эвбейцев, пелопоннесцев, критян, родосцев и для всего побережья от Фессалии до Византия. На всех них он совершал, когда вздумается, морские набеги, грабил их и собирал с них непосильную ежегодную дань.

Этот Умур с давних пор, поскольку слух о Кантакузине, сопровождаемый рукоплесканием и песнями, прошел по всей суше и морю, сделался весьма ревностным его поклонником и обещал ему всю жизнь хранить нерушимую дружбу по отношению к нему и всем его наследникам. И действительно, он до конца сохранил ее таковой, каковой, я думаю, за весь век не было другого примера. И об этом наше дальнейшее повествование в надлежащем месте, не отступая от истины, сообщит всем в точности. А теперь я, сказав о нем лишь то, что необходимо сейчас, на этом закончу.

Когда император уже скончался и распространился слух, что некоторые члены императорского совета (xfjç ßacriAiKrjc; yeQouCTiaç), мучимые завистью, пытались уничтожить славу Кантакузина, этот сатрап весь преисполнился гнева и ярости и тотчас же наполнил множеством судов Смирнскую гавань, и собирался в скорейшем времени, как мы сказали, перейти [из Азии в Европу] на беду фракийских сел и городов вплоть до самого Византия.

Когда же Кантакузину, находившемуся в то время в районе Херсонеса, случилось услышать об этом, он поспешил направить [к Умуру] посольство, чтобы задержать этот флот, что и осуществилось быстрее, чем об этом расскажешь, и легче, чем если бы какой господин приказал своему рабу. Умур уступил письмам Кантакузина и смирил свою варварскую гордыню. Это произвело великое изумление в душах слышавших. Но в сравнении с тем, что впоследствии сделал сей муж для Кантакузина в доказательство дружбы, это будет считаться ничтожной крупицей.

Я же привел себе на ум прежнюю мощь Рима и вспомнил, как тогда один римский указ обходил всю сушу и море на всех наводил ужас и заставлял едва не умирать от страха, и ни Азия не поднимала меч войны на Европу, ни наоборот, но всякое противостояние растворялось в основанном на союзническом договоре единодушии[393], так что киликиец безоружным проходил через Вифинию, а фракиец — через Италию, и савроматы, приходя в Элладу как друзья, бывали зрителями

Панафинейских игр и участниками гонок на колесницах, проходивших раз в четыре года в Олимпии, и подумал про себя, что и теперь, в наше время, могло бы происходить что-то подобное, если бы быди совершенно удалены от нас семена смущения, посеянные Апокавком против Кантакузина. Ну да ладно.

8. Усдышав там же, что у императрицы Анны случилась некая болезнь, а также — что Апокавк, будучи удичен в возобновлении обычных для него козней, испугался и бежал в Эпиват-ский замок, и в-третьих — что патриарх не перестает докучать слуху императрицы, прося за Апокавка, Кантакузин прервал дальнейший поход и поспешно возвратился в Византий. Императрицу он нашел в лучшем состоянии, уже оправившейся от приключившейся с ней болезни, а патриарха отвел наедине в сторонку и в мягких выражениях побранил за недостойное поведение. Он сказал ровно столько, чтобы искусно заклеймить легкомысленность нрава и нетвердость характера и показать, что восстающий против себя самого и языком совершающий враждебные поступки или, лучше сказать, явно сражающийся со своими собственными словами, вряд ли убедит других, восстающих и сражающихся друг против друга, прийти в нераздираемое противоречиями единомыслие.

Затем он потребовал повторных клятв вдобавок к тем прежним. И патриарх, желая устранить от себя всякое подозрение, дабы как-нибудь не пострадать, будучи уже однажды уличенным в клятвопреступлении, поклялся не только приличествующей священникам клятвою, но и установленной для государственных мужей, и сверх того произнес на себя великие и страшные проклятия, [которые должны пасть на него] если оц вдруг окажется солгавшим в том, что теперь говорит.

Посде того, как все это было уреіулировано, Кантакузин поспешно отбыл из города с большим запасом собственных денег и всего, что он приготовил для щедрых подарков имеющим присоединиться к нему всевозможным народам, а также

послам и городам, — то есть мебели, итальянских шерстяных плащей и всего, что считается особо щедрыми подарками.

А Апокавк, запершись в своем замке, вместо того, чтобы лучше краснеть и стыдиться своего немужественного и женоподобного поведения, наоборот, возгордился, стал говорить исполненные всяческой надменности слова и самого Кантаку-зина упрекать в безрассудстве за то, что тот не проявил подобной же предусмотрительности, чтобы в час опасности и тревоги иметь возможность укрыться для безопасности в таком замке.

Кантакузин же, услышав это и посмеявшись над его простодушием, противопоставил этому следующие возражения.

«Не камни и кирпичи, я считаю, должны укреплять мою безопасность, и не в обычае у меня о столь мелких и обманчивых вещах рассказывать сказки и выказывать такое остроумие в речах. Но, постоянно стойко перенося [невзгоды] благодаря твердости характера, я привык иметь непреходящей крепостью и надежным якорем прежде всего несомненное упование на Бога и происходящую отсюда несокрушимую силу. Где сознание возделывается одним лишь Богом, надзирающим за невидимым, там неувядающий цветок безопасности всегда продолжает расти, не ожидая ни солнца, то есть суждения, которое растолкует ему, что лучше, ни пышного и блестящего аттического языка Платона и Демосфена, но сам по себе последовательностью событий едва не возглашает о чуде посреди вселенной.

Мимолетное удовольствие от роскоши и неги временных замков и укреплений, имея эфемерный корень, скоро умирает. Я же в человеческих душах приготовил себе многочисленные и надежные замки~и крепости, куда я поместил свою собственную душу. Вот и Платон «сказал, что душа влюбленного живет в чужом теле»[394]. Моя же душа приспособилась жить не в чужих телах, а в чужих душах. Ибо мне, любителю (ÈçaaTfjç) не тел, но душ, повезло и возлюбленными (toùç èçaoTàç) иметь души, и иным [не телесным] способом я сделал одушевленными души многих (каі TQÖ7IOV етероѵ £pi|n3xouç xàç тсоѵ яЛеіатагѵ nénçaxa i]wx"ç). Такие вот укрепления я приготовил для себя, и так, со всяким спокойствием и удовольствием и без каких-либо осадных машин, я с помощью Божией завладеваю расположением и сердцами всех. И так я задумал одержать бескровные победы. А последующее поколение ясно[395] запечатлеет свидетельство [правоты] моих слов и деяний».

Такого был в то время Кантакузин нрава, и так он говорил и поступал.

9. А я вернусь к прерванному повествованию и расскажу обо всем подробнее. Итак, этот гораздый на всякую выдумку и весьма изворотливый Апокавк, когда, перевернув все вверх дном, чтобы оттолкнуть правителя и самому прийти к власти — как и взломщики с грабителями действуют ночью, не прежде имея возможность удобно расхитить находящееся в доме, чем потушат в нем свет, — был изобличен, то его признали виновным, но он не получил со стороны Кантакузина никакого достойного воздаяния за свою злобу. Однако, сам по себе устыдившись и испугавшись, как бы Кантакузин, отбросив, наконец, долготерпение, не поступил бы с ним по закону справедливости, тайно бежал, как мы выше сказали, в замок, называемый Эпиватским, который он давно построил, потратив много денег, на береіу в пригороде Византия. Замок этот был хоть и мал, но богато украшен и чрезвычайно крепок и неприступен. Ибо, происходя из безвестного рода и поднявшись на вершину успеха, Апокавк возымел о себе высокое мнение, подобно пьяным. Он мечтал, что по смерти императора сам наложит руку на царство, а если не получится, то убежит в этот замок и будет враждовать против одержавшего верх.

Он собрал там не только кучи всевозможных и разнообразных сокровищ, но и множество пшеницы и вина, всевозможные запасы провизии и изобилие всего прочего, что потребно людям для жизни, а воду подземными трубами подвел извне от неиссякаемого источника. Говорят, что император, проходя прежде своей смерти мимо этого замка, сказал: «Вот этот замок едва не голосом прожужжал мне все уши, предупреждая о сокровенной внутри неверности и злонравии своего строителя». И Кантакузину он приказал разрушить замок, а неправедно собранные в нем кучи денег вернуть в царскую казну; а самого Лпокавка он велел заковать и посадить под стражу, дабы он, улучив, наконец, момент, не произвел большую бурю в делах империи.

Но Кантакузин и здесь повел себя кротко и мягко и не заметил, как нанес много вреда себе самому и [ромейским] городам. Позже он, без пользы запоздало раскаиваясь в своем дурном совете, сильно хвалил императора за эти два предложения. Но разнообразие тем незаметно увело нас далеко в сторону. Итак, вернемся.

Когда Апокавк бежал в свой замок, патриарх не переставал тайно информировать его, писать письма, звать назад и советовать козни против Кантакузина, получая же [в свою очередь] советы от него, исподволь нашептывать императрице, постоянно клевеща на Кантакузина, а Апокавка превознося щедрыми похвалами. Легко обманув таким образом простодушную женщину и перенастроив ее по своему желанию, он осуществлял все, что задумал. Он одновременно Кантакузина отсылает с почетной миссией из Византия, — страшными клятвами подтвердив ему свою верность и призвав на себя самого ужаснейшие проклятия, если не будет всегда соглашаться со всем, что тому будет угодно сказать или сделать ради [пользы] государственных дел, и если не будет противостоять противостоящим ему, — а Апокавка призывает [в столицу] запечатанными

императорской печатью письмами, обещающими ему великую честь и прощение всех его преступлений.

Итак, когда Кантакузин отправился из Византия во фракийские города, Апокавк вышел ему навстречу, покинув замок, и, сойдя с лошади, поклонился и воздал ему царские почести. Ибо еще прежде него то же самое против желания Кан-такузина проделали все, кто приходился ему родственником, кто был членом синклита или чином ниже. [Они кланялись ему] то ли как регенту империи, то ли видя в нем того, от чьего решения зависит царская власть, и подозревая, что завтра увидят его украшенным императорскими регалиями, если он того захочет. Ибо все они приседали от страха и равно угождали ему и императору.

Так что Апокавк сопровождал его до Силиврии, будучи весьма напуган и видя нависшую над ним опасность, потому что много было таких, кто подбивал Кантакузина схватить его и в узах послать в Дидимотихон. Ведь ни для кого не было секретом, сколько неприятностей он доставит, придя в Византии Поэтому все в один голос вынуждали [Кантакузина], чтобы он, покуда добыча не будет у него в руках, сохранял существующее спокойствие в общественных делах. Но он, меньше всего желая изменять человеколюбию и любезности, отклонил их совет. «Ибо все, — говорил он, — в руке Божией, и все Им управляется, и не может быть сделано ничего, что бы не было Им попущено, а с другой стороны, нет ничего невозможного, кроме того, что Им отвергнуто».

10. Итак, Апокавк, будучи отпущен оттуда, явился в Византии Увидев его, и патриарх тотчас же переменил свое поведение, речь, образ мыслей и нрав со священного на самое мирское. Он покинул алтарь и окончательно водворился во дворце. Вместе с Апокавком проводя дни и ночи у императрицы, он плел интриги против Кантакузина и служил источником всяческих нестроений в обществе. Своей одеждой и посохом

он являл образ священной особы, но в мыслях и делах его не было ничего законного.

Прежде всего он назначил себя вместо императора самодержцем, а Апокавка — правителем, агораномом[396] и наместником Византия и всех подчиненных Византию городов и островов, и распорядителем всех публичных и частных дел. Кроме того, у обоих было общее мнение и решение, скрепленное страшными клятвами, ни в коем случае не принимать Кантакузина, хотя бы он и выказывал всяческое покаяние, или бы даже какой ангел с неба ходатайствовал за него.

Все это казалось делом их обоих, но в реальности было плодом хитрости Апокавка. Ведь он, как я уже говорил, прямо мечтал о царстве. Семена этих мыслей он уже давно взращивал в своей душе, а поскольку был весьма начитан в древней истории, то ему приходил на ум Октавиан Цезарь Август[397], которому он втайне пытался подражать. Ибо и тот, по устранении своего соперника в борьбе за власть Антония, вместе с Клеопатрой Египетской, не иначе думал стать неограниченным самодержцем всей империи, как умалив авторитет сената. Поэтому, позволяя им минимум, он всегда извлекал максимальную пользу. Это означало, что они, сидя в Риме, должны были давать городам законы и производить выборы префектов, словно обладали подлинной властью и силой, а он, стоя во главе морских и сухопутных войск, — заниматься внешними войнами и своим тяжким трудом, словно служитель, доставлять беззаботное существование сенату и государству. При этом им было невдомек, что тот, кто имеет власть над вооруженными силами, легко приберет к рукам и все государство.

Вот и Апокавк, хитро и злонамеренно избрав такой путь, устроил так, что вся знать якобы заправляла в [государственном] совете, а он в роли служителя нес с войсками тяготы внешних войн на суше и море, чтобы доставить им всяческую безмятежность. Таким образом он незаметно подчинил себе их всех: наиболее знатных и сановитых он затворил в некие мрачные темницы, как пастухи помещают стада в загоны; других изгнал за пределы родного города. Всех окружавших императрицу придворных обоего пола он прельстил крупными суммами денег, так что уже не только самой царицей помыкал как служанкой, но также и патриархом, который не столько обманывался его льстивыми речами, сколько уступал его напористости. Так что не осталось ничего, что бы делалось не по его воле и слову.

Когда дела империи пришли в такое бедственное положение, стало совершаться все самое ужасное. Патриарх с такой уверенностью обещал вечные воздаяния и бесконечные награды за труды тому, кто убьет Кантакузина при помощи ядовитых снадобий или неких коварных заклинаний и бесовских чар, или иным, каким сможет, образом, словно имел в своих руках ключи от горнего Царствия[398]. Влиятельных друзей и родственников Кантакузина в Византии и всех прочих городах он вменял в карийцев (èv Kocqôç етіѲето poiQct)[399] и рассылал запечатанные царской печатью письма, лишающие Кантакузина управления делами империи и повелевающие ему праздно сидеть в Дидимотихоне, словно узнику, а остававшемуся при нем войску — срочно возвратиться в Византий.

11. Между тем важные персоны в Византии из числа друзей и родственников Кантакузина, а заодно и некоторые иным образом связанные с ним, опасаясь, как бы не случилось с ними, если их переловят по одному, чего-нибудь недостойного их мужества, собрались вместе в доме одного из них и, посовещавшись, направили посольство к патриарху и Апокавку насчет того, чтобы с ними не случилось ничего из тех ужасных вещей, о которых ходили слухи, потому как невыносимо просто так, без причины, терпеть что-либо унизительное, еще даже ничего не сделав. Но те ничего ими не ответили, а послали по всему Византию гонцов, чтобы подстрекнуть толпы через их лидеров (тшѵ Ьгщархсоѵ)[400] и разжечь против них бессмысленную и безудержную ярость народа (той бт^рои), [вооруженного] луками, мечами и попавшимися под руку камнями.

Они же, вопреки всем ожиданиям видя это, когда толпа уже собралась против них, подобно потоку, рою пчел и волнам бурного моря, тотчас устремились к одним из многих закрытых ворот в стене, взломали их и, выйдя оттуда, бежали все невредимыми в количестве свыше шестидесяти человек. Тот вечер и следующий день до темноты они провели под открытым небом в одном из предместий Византия, ожидая, вероятно, из Византия какого-нибудь кроткого и миролюбивого слова. А когда услышали о внезапном разорении их домов и расхищении и конфискации имущества, и всем прочем, что было ровно противоположно их надеждам, то, снявшись с места, во весь опор прискакали в Дидимотихон, весьма удивляясь и

сетуя на неожиданность случившегося с ними несчастья. Когда же Кантакузин увидел и услышал все это, то опечалился душою и был готов заплакать, и пришел от недоумения в сильное смятение помыслов, будучи изумлен абсурдностью этого дела.

Еще не улеглась первая волна, как поднялась вторая, гораздо худшая прежней. Ибо на следующий день пришел некто с известием об унизительном помещении под замок матери [Кантакузина], разрушении принадлежащих ей домов и конфискации всего имущества, и о том, что многие из его родных терпят все виды мучений, будучи каждый день допрашиваемы насчет ее денег. Так что ничего удивительного, что ввиду такого несчастья он не испустил дух и не сошел с ума; гораздо удивительнее то, как он, осознав это как наказание Господне[401], приготовился к подвигам[402] терпения и пребыл словно адамант, стойко перенося все беды. Ибо время день за днем посылало на него одну за другой волны бедствий.

Не много еще прошло дней, как прибыл из Византия некто, неся ему запечатанные царской печатью письма, предписывающие ему сидеть тихо дома и абсолютно никакими царскими делами впредь не заниматься, а воинов в срочном порядке отослать в Византий. Затем пришли другие вести, сообщившие ему об отнятии и раздаче его земель подлому и грубому люду, и в особенности тем, кто, сбежавшись, изострил против него свой дерзкий язык. Не только его земли достались в качестве награды и приза тем, кто возвел на него больше клеветы, но также почести, чины и звания, хотя бы навостривший свой язык в таких клеветах и был каким-нибудь рыбаком или пропах полем и мотыгой.

Видя и слыша такое, он то твердо держался обычной кротости и не легко отказывался от нее, своей воспитательницы и спутницы жизни, то разрывался душой и колебался, думая, как ему следует поступить. Бездействие виделось ему не безопасным, как для него самого, так и для Иоанна Палеолога, царского сына, и стекшихся к нему благородных мужей из Византия. Ибо последние, питая в душе великий гнев по причине перенесенных ими бедствий и еще больше опасаясь за свою жизнь в будущем, уже открыто угрожали ему убийством, если он не будет провозглашен ими императором. На случай, если он этого не захочет, они приготовили другого [кандидата] из своей среды. Ибо кроме этого не было иного способа или идеи более способствующего спасению ромеев.

Даже оказавшись посреди таковых бурь смятения и опасностей, Кантакузин, однако, счел, что не подобает сдаваться, прежде чем со всей поспешностью пошлет послов в Византий, чтобы привести императрице Анне на память заветы [покойного] императора и все те исполненные страха и трепета клятвы, что дала она и ее придворные насчет подобных ситуаций. Но и это не принесло ему ничего, кроме поношений и целого воза хулы в ответ на его кротость.

12. Так что, будучи к этому вынуждаем, он принимает царские инсигнии, не желая этого, как он говорил, и не осуществляя некую давнюю свою задумку. Но как убегающие от надвигающегося из открытого моря сильного шторма спешат направить свои корабли в гавань, так и он, не имея возможности иначе избежать нависшей над ним грозной опасности, словно к некоей [спасительной] пристани прибег к царской порфире. Я думаю, это Бог привел к завершению дело, издавна Им предопределенное и от младенчества предсказанное Кантакузину в не самых смутных и неясных предзнаменованиях, хотя сам он робел приступить к нему, поскольку не мог вполне знать Божьих тайн.

Упомянем лишь некоторые из многих [предзнаменований]: первое было…[403]

День же, когда он облекся в царские инсигнии, был днем празднования память божественного мученика Димитрия [Солунскою][404]. Он приказал, чтобы его с супругой поминали во время царских аккламаций в последнюю очередь, то есть после славословия императрице Анне и ее сыну императору Иоанну. Ибо он всегда держал в памяти свою дружбу с покойным императором и не хотел забывать ею заветов насчет империи, но предпочитал [во всем] его близких как его самого. Он называл себя башней, воздвигнутой покойным императором для защиты царствования его сына, [и говорил, что] чем он будет сильнее, тем крепче и надежнее будет безопасность отрока.

Поэтому уже на третий день он переменил одежды, по причине траура по покойному императору, с пурпурных на белые, как это всегда было заведено у царей во время траура, и с тех пор довольствовался белыми одеждами, пока не занял царствующий град и не стал общепризнанным императором всей ромейской державы[405]. И когда я недоумевал о причине, он ответил, что делал это по трем причинам: во-первых, уплачивая долг справедливости друіу, покойному императору; во-вторых, в связи с последовавшей смертью его матери[406]; и в-третьих, потому, что, видя, как бывшие вместе с ним подвергались большой опасности, страдая от отсутствия необходимых вещей, счел нужным средства, потребные на роскошные императорские одежды, скорее тратить на них, чем на себя. Вот так он себя вел, внезапно оказавшись в этом вынужденном и неприятном для себя положении, и сохранял, насколько было возможно, уважение к заветам покойного императора.

А та единодушная парочка[407], услышав, что он украсил себя императорскими знаками, запрыгала от радости и, подражая состоянию беснующихся, предалась ненормальному экстатическому веселью. Восприняв этот факт как предлог и наилучшее оправдание для того, чтобы открыто защищаться и дерзким и безудержным языком выплескивать в уши всех застарелые тайные недуги своей души, и оправдывать себя, как якобы издавна правильно разглядевших коварство тех людей, которое они носили в себе еще от пеленок и материнской груди — ибо свидетелем и громогласным глашатаем их прежних планов является нынешний поступок, показавший в итоге окончательный результат, — она уже несомненно и неприкрыто повела дело к непримиримой и необъявленной войне.

По всем городам и селам можно было видеть весь народ ромеев разделенным на две части: на разумных и неразумных, на отличающихся богатством и славою и нуждающихся, на питомцев благородного образования и совершенно чуждых всякого образования, на сознательных и слушающихся приказаний и несознательных — мятежных и кровожадных. И все лучшее перешло на сторону Кантакузина, а все худшее — к находившимся в Византии. Ибо превосходившие многих знатностью, богатством и славой, оставив дома, жен и детей, со всей готовностью стеклись к нему и тому, что более всего любили, предпочли изгнанническую жизнь, считая, что лучше бедствовать с ним, нежели наслаждаться с теми. Думаю, они говорили [себе] слова Анахарсиса[408], что «лучше приобрести одного друга, стоящего много, нежели многих, не стоящих ничего»[409].

Итак, найдя наконец предлог, которого они давно и страстно желали, правители Византия разослали по всем областям и городам целые пачки писем, содержащих анафемы и отлучения всем, кто захочет быть другом Кантакузину, и одновременно возбуждающих весь народ против богатых и толпы простолюдинов против самых знатных и именитых особ, чтобы, по устранении всех таковых, они легко могли завладеть властью в стране, не опасаясь никакого сопротивления откуда бы то ни было. Таким образом, из этого вскоре получился огромный и многоразличный вред для всего ромейского государства, который никакое слово не в силах описать кратко.

Кантакузин же не желал выказывать никакой дерзости и не брался ни за одно важное дело, какие любят делать предпринимающие такие [государственные перевороты] и бросающиеся в такие пучины [междоусобной борьбы], но пребывал в бездействии вместе с последовавшим за ним войском. Ибо у него было воинов — самых лучших, отличающихся физической силой, отвагой и опытом — до двух тысяч всадников, считавших для себя гораздо большей честью умереть с ним, нежели жить без него хоть один день. Такие вот и в таком числе отборные воины были у него; а кроме них были и другие, попроще, числом вдвое против этих.

Он часто посылал в Византий посольства о мире и напоминал императрице о царских заветах и заповедях ее супруга, которые тот еще при жизни оставил ей касательно женитьбы юного императора и регентства Кантакузина, покуда юноша не придет в соответствующий возраст, а также насчет того, чтобы не доверять неподходящим советникам, которые всегда преследуют собственные цели и делают все, чтобы как можно скорее разрушить старые порядки и, кратко говоря, всю мощь империи.

Однако такая его мягкость не умягчила византийских [начальников], но, напротив, распалила в них безмерную дерзость и безрассудство. Они считали, что он говорит это не оттого, что ему жалко проливать единоплеменную кровь, но вынужденный отчаянием и страхом за собственную жизнь. И они постоянно открыто собирали вооружения [для войны] против него на море и суше, но никак не могли успокоиться и не пренебрегали никакими тайными уловками вроде яда, ворожбы или убийства.

Он же целиком возложил надежду на Бога, оставался спокоен и еще удерживал свои войска на месте, тогда как они сильно жаждали битвы и военной добычи. К тому же и многие жители Византия призывали их. Так что многие, осуждая его за нерадение и нерешительный характер и в то же время справедливо подозревая опасность для себя и для него, убегали от него к византийцам. Им уже стало не хватать и зерна, поскольку все они с большим количеством вьючных животных помещались в одном маленьком городке, Дидимотихоне. Удача и погода были против них. С одной стороны, зима была суровой, как никогда, и постоянно обрушивала на них всю свою силу, а вдобавок все письма, которые Кантакузин посылал королю Сербии, вождю мисийцев Александру и каким бы то ни было другим союзникам, были перехвачены византийцами, оцепивших стражниками и караульными все вокруг с моря и с суши.[410] ненасытности своего желания, ни достижения им [подходящего) возраста, ни какого-нибудь торжественного дня в году. Ибо царский венец на него был возложен девятнадцатого ноября — можно сказать, в день совсем не праздничный и не способствующий торжественности. Хотя, когда Кантакузин хотел это устроить более торжественно сразу же по смерти императора, [патриарх] сам тому воспрепятствовал, злонамеренно и с большим лукавством.

А двадцать четвертого декабря, под вечер, когда мы совершаем торжественный праздник Рождества Христа Спасителя, патриарх ввел его в дворцовый павильон (тф той яаЛатюи АіѲерир olklctkcü), откуда и бывшие прежде него императоры имели обыкновение показываться (щюкиптеіѵ) в этот день собравшемуся множеству жителей Византия и всему войску, которые, стоя внизу, пели разные молитвы и славословия [в честь императора], по образцу старинного римского триумфа[411]. Но на этот раз снизу доносился шум и крики толпы, в которых можно было расслышать не одни лишь славословия императору, но и примешивавшуюся к ним ругань на Кантакузина и его мать, весьма неприличную и не достойную слуха разумного человека. Это Апокавк возбуждал толпу и разжигал в ней такую ярость, действуя щедрыми подарками и обещаниями.

Мать Кантакузина своими ушами слышала все это, находясь в темнице, расположенной во дворе царского дворца, куда потоками стекались народные массы. Она сильно болез-новала сердцем и испускала из глубины души вздохи, словно іустой и похожий на іуман дым, и выказывала сидевшим с нею великую скорбь, что была у нее на сердце. Доносившаяся до ее слуха невыносимая брань терзала ей душу: думая о том, кем устроен весь этот спектакль — теми, кто вчера и третьего дня раболепствовал перед нею, — и одновременно вспоминая счастливое детство и то, как цветок счастья зрелой поры до самой старости не увядал и цвел пышным цветом, и сопоставляя это с нынешними всецело враждебными и неожиданными обстоятельствами, она не могла этого терпеть. Сердце ее было разбито, и это повлекло тяжелую болезнь тела, сулившую ей в непродолжительном времени и конец жизни.

Итак, когда через двенадцать дней наступил праздник Светов[412] и император снова подобным же образом показывался сверху[413], а народ снизу опять выкрикивал такие же славословия и ругательства, Кантакузина лежала мертвой, брошенная в темницу, забытая и весьма далекая от прежней своей славы и благополучия. Она скончалась незадолго до звука трубы[414]. Я думаю, ее душа, испугавшись, как бы опять не оказаться в подобном же треволнении от ругани, сжалась сама в себя и поспешила оторваться от тела. А почему Бог попустил свершиться такому — об этом мы дальше скажем подробнее, в меру своего разумения.

Но вот что я едва не упустил. По смерти императора, когда прошло еще не так много дней и беспорядки еще не вышли на свет, но только назревали, будучи вынашиваемы в умах [интриганов], матери Кантакузина случилось увидеть во сне, будто она берет в руки святое Евангелие и видит в нем не иное что, как сия измена десницы Вышнего[415], написанное к тому же золотыми и всячески украшенными буквами, как всегда и везде

[пишут текст Евангелия]. И вот, она удивилась про себя, как это, будучи святым Евангелием, [книга] не содержит в себе абсолютно никаких евангельских слов, а лишь малую часть из сказанного божественным Давидом. Проснувшись, она рассказала об этом нескольким друзьям, которые сказали ей, что это видение божественное и предвещает, что все закончится для нее благоприятно и весьма успешно. А получилось совсем не так.

Это было одно знамение, которое в ночном сне предсказывало разрушение этого великого и славного дома. Второе же — также ночное, но не во сне, а наяву отчетливо привидевшееся видение. Ибо благородным и славным лицам обычно до середины ночи просиживать с приходящими к ним по тем или иным делам. А более всех это было привычно Кантакузи-не, поскольку она более всех выделялась славой и блеском и заведовала государственными советами и секретами. Вот и теперь, имея такую привычку, она засиделась за беседой до глубокой ночи, когда ей захотелось выйти наружу и посмотреть с высокой башни своего дома на недавно взошедшую над горизонтом луну, чтобы по ней определить время. Ибо луна в ту пору, совершив круговорот, снова вошла в перигей своей орбиты, и, став в конфигурацию второй квадратуры к солнцу^53, в начале ночи не очень-то желала посылать свои лучи на землю, доколе время не перевалит за полночь.

Так она стояла и смотрела [на луну], будучи в то же время полна дум о будущем, когда вдруг увидела вооруженного всадника, стоявшего внизу башни и отмечавшего копьем ее размер. Она была поражена внезапностью и неожиданностью видения и обернулась назад, чтобы позвать людей, которые бы пошли и задержали этого человека, задумавшего такое в столь неурочное время, и разузнали бы у него, чего ради и кем ему было велено делать это. Когда же ее люди вскоре вернулись и сказали, что абсолютно никого не видели, и что нет никакого

прохода, через который [на территорию] могли бы проникнуть посторонние люди на лошадях, когда все ворота заперты, она уже пришла в смятение и была исполнена печали и близка к тому, чтобы заплакать, поскольку придала иной смысл этому предзнаменованию.

14. Но вернемся к прерванному повествованию. Итак, Кан-такузин не позволял волнам бедствий захлестывать свою душу и, постоянно обнаруживая строящих против него различные тайные козни, не сдавался, но оставался в установленных им для себя рамках, всегда одинаково сохраняя непоколебимую надежду на Бога и не прекращая писать [в Византий] и просить осуществить все то, что император при своей жизни заповедал насчет него. И хотя византийцы и краем уха не хотели его слушать — не говоря уже о том, что и посланцев его они обривали, с бесчестием водили по площадям и заключали в оковы и тюрьмы, — ему ни разу не случилось оскорбить кого-либо даже словом. Он даже не считал ниже своего достоинства использовать в качестве посредников-миротворцев выделявшихся аскетизмом и добродетелью монахов Афонской горы. Но и они, придя [в Византий], лишь потрудились напрасно.

А деньги и все сокровища, которые накопили в течение длительного времени обе стороны, были потрачены на военные и другие общественные нужды.

Между тем многие знатные люди из Орестиады, составив тайное общество (etcuqeuxv), договорились открыть Кантаку-зину ворота, когда он подойдет [к городу], прежде чем это заметят узурпировавшие власть простолюдины, и даже послали ему письма, приглашая его как можно скорее прийти и без труда взять город. И он, тотчас же поднялся, вооружил войско и отправил Иоанну Ангелу[416], чтобы тот, как следует укрепив городок Памфила[417], как можно скорее явился с примерно восьмьюдесятью всадниками к Орестиаде.

И вот, когда они собрались на высоком берегу огибающей Орестиаду реки, случилось так, что той ночью разразилась страшная буря, и река, словно почувствовав гнев Божий, разбушевалась и вышла из берегов, так что войскам Кантакузина было не переправиться. Они провели там с ним немало дней, но буря все не прекращалась, но продолжала бушевать с той же силой. Когда же они наконец отчаялись и ушли оттуда, буря на следующий день утихла, и река сбавила свой напор и свирепость. Когда такая попытка была предпринята уже дважды, и каждый раз воды реки тут же приходили в одинаковое неистовство, они наконец поняли, что это препятствие возникло не по какой-то случайности, но по Божьему промыслу, который легко все меняет, как хочет, а ныне очевидно противодействует начинаниям Кантакузина, так что и сами стихии приходят в негодование и сильную ярость, словно чувствуют, что Владыка гневается, и содействуют Ему, как подобает рабам, и деятельно оказывают Владыке честь своим вредоносным [для Кантакузина] порывом и весьма грозной местью.

С обеих сторон воины время от времени совершали вылазки: то одни выйдут из Дидимотихона, то другие из Орестиады и окрестных городков. И те здесь собрали богатую добычу, и эти там. И, чтобы покончить с этим, скажу, что ни одна сторона не одержала победу над другой, но они только без конца гоняли друг друга. А города постоянно терпели от них ущерб и мало-помалу разорялись. Очевидно, такова была воля Божия и свыше утвержденный жребий, чтобы эти города были разорены и лишены богатства, славы и порядка из-за этой междоусобной вражды.

Кантакузин, рассматривая отличия и преимущества войны гражданской и с внешним противником, говорил, что первая подобна пароксизму и жару, а вторая — летней жаре и зимнему холоду. И преимущество одной перед другой — огромное. Внешняя стужа лечится надеванием дополнительных одежд и разведением огня, как и внешняя жара — снятием одежд и дуновением ветра; а возникающий внутри тела жар это такая вещь, с которой трудно бороться.

А сосланные и заточенные за [поддержку] Кантакузина и те, кто в городах тайно ему сочувствовал, питали большие надежды, что с приходом весны настанут для них счастливые времена. Но надежды эти оказались тщетными. Дела у Кантакузина все время шли как у Мандробула[418].

15. Но вернемся немного назад, чтобы слушателям было понятнее дальнейшее. Наместником Фессалоники и окрестных городов до [реки] Стримона был протостратор Феодор Синадин, а Серр и городков до Христополя — кузен покойного императора Гим Армянский (Гг)р о ÂQpévtoç)[419], который двадцать четыре года тому назад был вызван из Армении в Византий сестрой его отца, то есть императрицей, матерью императора Андроника[420], и здесь женился на двоюродной сестре Кантакузина, с которой прожил много лет, но так и остался бездетным, а по ее смерти женился на дочери Сиргианна, от которой у него родились дети. Он всегда придерживался отеческой религии армян.

Он-то, сочтя смутное время подарком для себя и поводом к наживе, захватил тамошние земли Кантакузина и доходы с них, многие тысячи пар волов и стада всяческих других животных и, обратив все в серебро, наполнил свои карманы деньгами. На всех богатых людей, бывших под его властью, он возводил обвинения, что они якобы единомышленники Кантакузина, и самих их помещал под замок, а их имущество обеими руками прибирал себе. В общем, все бедствия, что породило то время, нелегко описать подробно. Кое-что мы упомянем в различных местах нашего дальнейшего повествования, а об остальном на основании этого при желании можно догадаться.

Случилось так, что этим бедствиям предшествовали некие дурные предзнаменования, как, например, очень сильное солнечное затмение вместе с предшествовавшим ему лунным, которые произошли в одном знаке зодиака — я имею в виду в Стрельце. И прежде чем прошло полное полугодие, снова случилось лунное затмение, когда Солнце было точно в Тельце. На этот раз оно было меньше, чем предыдущее, но все же размером в четырнадцать пальцев. В этом, а также в цветах [неба], видимых при страдании светил, для смотрящих в глубину [явлений] было великое предвозвещение бедствий.

Вторым [предзнаменованием], было уничтожение деревьев. Ибо, когда солнце находилось в Водолее, сразу после [выхода из] Козерога, совершенно безветренной ночью выпало невыносимое количество снега, который весил так много, что все деревья в Царьграде и его предместьях, пришли в такой упадок, что когда наступил день и прояснил случившееся ночью, можно было видеть странное зрелище: стволы деревьев, лишенные всех ветвей и похожие на колья или сухостой.

16. Поскольку в дальнейшем нам предстоит много говорить об императрице Ирине Кантакузине[421] и двух ее братьях[422], внесших большой вклад в события и дела того времени, давайте вернемся несколько назад. Они долго были узниками крепости Авдирского монастыря (xrjç тсдѵ Aùôt^qcov povf|ç)[423] близ Родопских гор, по приказу императора Андроника-младшего и обвинению в государственной измене. Едва же Кантакузин надел в Дидимотихоне императорские красные сандалии, как началось за них состязание: каждая сторона хотела первой выпустить их из тюрьмы, чтобы иметь в их лице сильных союзников в борьбе против другой.

Итак, пока шли разного рода переговоры, а братья боялись, как бы им не сменить одни узы на другие — сравнительно легкие на, возможно, более тяжелые, — и не решались однозначно принять ту или иную сторону, императрица Ирина, изобиловавшая разумом и сообразительностью и столь превосходившая прочих женщин остротой суждений, силой интеллекта и гармоничностью характера, быстро все уладила наилучшим образом. Ибо, обладая природной и, так сказать, самовыкованной практической сметкой, она оказала своему супругу, императору, оказавшемуся в столь затруднительных обстоятельствах, огромную помощь, так что он, если и не всей своей царской властью был обязан ей, то всяко большей ее частью. То она заманчивыми речами поднимала упавший дух окружавших императора родственников и истинных друзей, то щедрой рукой тратила бывшее у них с собой в изгнании богатство или, лучше сказать, жалкие остатки [прежних] несметных богатств, как нами будет подробнее рассказано ниже. Теперь же она со всей поспешностью отправилась к братьям, лично предоставила им гарантии [безопасности] и в самое короткое время вернулась, привезя с собой и их к своему су-пругу-императору весьма вовремя в качестве верных и надежных помощников.

Поскольку же от Синадина, который тогда управлял Фес-салоникой, постоянно приходили письма, подвигавшие Кан-такузина как можно скорее прийти в Македонию и без труда завладеть Фессалоникой, поскольку давно все тайно подготовлено для этого, то Кантакузин с радостью, передав управление Дидимотихоном супруге императрице Ирине и ее брату Мануилу Асеню, тотчас же прибыл и укрепил замок, называвшийся Полистилон[424], некогда находившийся при море. Теперь же он за свой счет отстроил его в устье Неста[425], самой большой реки Фракии, низвергающейся с гор Гемоса[426] и впадающей в Эгейское море.

Едва были закончены строительные работы, как решил подойти близко Хрелья Трибалл[427], который прежде был под началом короля трибаллов, но по каким-то причинам разорвал узы подчиненности и установил собственную власть в Струмице[428], заоблачной крепости, и землях при реке Стри-мон, вплоть до Амфиполя. Поскольку обе стороны ромейской междоусобной распри заигрывали с ним [пытаясь заполучить в союзники], он сделался для короля Сербии чем-то страшным и представляющим собой весьма большую проблему. Таким образом он извлекал пользу из [обстоятельств] времени, строил свое счастье на несчастьях других и неудачи соседей обращал в собственное благополучие. Догадавшись — что, впрочем, было не так и сложно — о будущей царской славе Кантакузина, он старался стать ему другом и союзником.

Поэтому, когда сторонники византийцев, подражая тремстам спартанцам, преградившим некогда при Фермопилах проход Ксерксу, заранее заняли теснины вокруг Христополя и со всем тщанием охраняли их день и ночь, чтобы не дать пройти императорскому войску Кантакузина, тогда объявился и Хрелья, подойдя с большим войском близко к Христополю, чтобы содействовать императору и, насколько возможно, облегчить ему проход в Фессалонику.

Между тем в Дидимотихоне с императрицей Ириной и ее братом Мануилом Асенем было оставлено более пятисот вооруженных [пеших] воинов и всадников, а с ними два стратига Мануил Тарханиот[429] и Георгий Факрасис[430], и еще два других, ниже рангом. Последующее подробное описание их деяний даст ясное свидетельство их стойкости, мужества и опытности в сражениях. А тех, кто следовал за императором в поход, о котором мы намереваемся рассказать, было, помимо лучников, пращников и метателей копий, не менее двух тысяч отборных всадников; родственников же [императора] и других благородных мужей, и тех, кто был у них в услужении — около пятисот. Самыми избранными из всех были два императорских сына, Матфей[431] и Мануил[432], а после них — брат императрицы Ирины Иоанн Асень и двоюродный брат императора Иоанн Ангел[433]. Всех этих мужей великодушие в испытаниях и все явленные ими великие свершения и победы наше повествование в дальнейшем подробно покажет в соответствующих местах.

Книга тринадцатая

1. С окончанием весны император Кантакузин снялся из устья реки Неста и, подойдя слева к охранявшим теснины Христо-поля, провел через вершину горы свое войско, воспользовавшись путем более длинным и тяжелым по причине труднопроходимых скал, ущелий и лесных зарослей. Тем не менее, он провел его и расположил лагерем примерно в районе Филипп, там, где местность была пригодна для действий кавалерии и где некогда Брут[434] и Кассий[435] сражались[436] с Октавианом Цезарем[437].

Пока император делал там передышку от похода, подошел к нему и Хрелья, обещавший с удовольствием сделать все, что тому будет угодно. Он же сказал, что желает [просто] иметь его другом, поскольку в текущий момент не имел большой нужды в этом союзничестве. Ибо он догадывался, что тот на словах обещает ему дружбу из страха перед его оружием, а

в душе колеблется и выжидает, рассчитывая увидеть конкретный результат битвы. Поэтому он и сам на словах обещал ему долгую дружбу, в течении многих дней обмениваясь с ним рукопожатиями, и затем отпустил его радующимся и также обещавшим впредь быть добрым соседом.

Сам же Кантакузин, продвинувшись еще немного, принял капитуляцию крепости, называемой Рентина[438]. Ему нужно было в течение немногих дней окружить стены Фессалоники, смутить [тамошний гарнизон] грохотом оружия и мощью воинов, подбодрить до сих пор управлявшего им Синадина и тех, кто заодно с ним старался для него, и поразить неожиданностью [своего натиска] противную сторону, враждебную ему, а он [вместо этого] день за днем тянул время, сидя на одном месте, и вел себя не как воин, а как ему было привычно. Ибо он абсолютно не хотел своими глазами видеть, как льется кровь единоплеменников, но искал бескровной победы. Поэтому он и медлил, выжидая, что вдруг фессалоникийцы от страха добровольно сдадутся, заключив с ним мирный договор.

Тем временем он принял капитуляцию также и Мелени-ка[439] — весьма хорошо укрепленной и неприступной крепости, бывшей прежде на стороне византийцев, — и оставил там наместником брата императрицы Ирины Иоанна, сам намереваясь уже вести войска на Фессалонику.

Но быстротечное время не любит медлительности в делах. Мне часто случалось удивляться тем живописцам и скульпторам, которые, желая своим искусством изобразить быстрое течение времени (xfjç XQOVLK1l^ tieqiö&ou то xàxoç), изображают человека, сзади совершенно плешивого, но без залысин, а с густыми волосами на лбу и свешивающейся оттуда прядью[440]. Во всем остальном они мудры, а здесь им не хватает знания одной поговорки[441], и они не могут изобразить ее своими красками. Поэтому они некоторым образом делают молчаливое изображение законодательства и постоянно предлагают [как бы] безмолвного глашатая всем, кому не стыдно проводить свою жизнь в беспечности, едва не крича, что Кайрос[442] догоняющим его не дает схватить себя за волосы, но показывает им гладкую поверхность [лысины, за которую никак не ухватишься] и полную недостижимость желаемого, когда возможность ухватить время спереди уже упущена навсегда.

Так вот и здесь, поскольку это промедление столь затянулось, Синадин попал под подозрение в сочувствии императору; попали под подозрение и все окружавшие его воины, и весь цвет Фессалоники, и толпа неукротимо устремилась на них, и много людей пало от меча единоплеменников в этом густонаселенном и многолюдном городе. И сам Синадин вместе со всеми своими единомышленниками, скорее всего, погиб бы, если бы не бежал, захватив одни из городских ворот, в находившуюся перед городом крепость, называемую местными жителями Гинекокастрон[443] и отстоящую от Фессалоники на двести стадий.

Это было где-то в начале лета. Тотчас же пришел в Фесса-лонику из Серр и Гим Армянский, приведя с собой большое войско, и как следует укрепил дух [обитателей] города, поникший было из-за угрожавших ему опасностей. При таком положении дел приплыла и стала на рейд у Фессалоники и военная флотилия из Византия под командованием Алексея Апокавка, состоявшая из более чем пятидесяти триер, несших на себе вооружения и военную силу, как будто это случайно так совпало, на счастье Фессалоники.

Однако и император, снявшись уже наконец с той стоянки, пришел к Гинекокастрону и соединился с Синадином и бежавшими вместе с ним фессалоникийскими воинами. Когда же они достаточно побеседовали между собой, то Синадин, усвоив наконец, что император привез с собой кое-какие серебряные и золотые сосуды, украшенные драгоценными камнями и жемчугом, и вовсе не привез денег, которые были необходимы для раздачи воинам и закупки провианта, дал обратный ход и тотчас переменил свое намерение, видя, что его войско впало в отчаяние от нехватки самого необходимого, и вместе с тем получая обещания денег и почестей в письмах, которые им тайно и часто посылал Апокавк. И вот, он выжидал удобного случая и момента, когда сможет легко схватить императора и связанным передать Апокавку. Настолько шатким и непостоянным было всегда его произволение.

2. Между тем настало время жатвы, и заговор Феодора Си-надина был раскрыт, а одновременно произошла смута во всем императорском лагере, подозрения всех против всех, грабежи и неописуемый беспорядок. Уже было объявлено и о наступлении армии Апокавка. И, пожалуй, император был тогда на волосок от погибели, если бы Бог, сверх всякого чаяния, не избавил его от явной опасности. Ибо, призвав Его из глубины души и вместе с тем велев себе мужаться, он приказал трубить сигнал к отступлению. И тотчас же воины собрались вокруг него, за исключением тех, которые, впав по немощи в такое смущение, обворовали одни других и безоружными разбежались кто-куда.

Когда же император увидел собравшейся вокруг себя большую и лучшую часть войска, то разделил ее на полки и фаланги и расставил на правый и левый фланг, растянув строй не столько в глубину, сколько в ширину, по причине малочисленности. Командирами над ними он поставил Иоанна Ангела и тех, кто приближался к нему по военному опыту и благородству, и стал ожидать наступления противника. Выстроился со своей стороны в боевом порядке и Апокавк. Однако он не очень-то решался сойтись с ними врукопашную, видя вокруг императора воинов, дышащих яростью и готовых от отчаяния положить свои жизни.

Так что император спокойно сомкнул ряды и в боевом порядке направился в сторону трибаллов, явной беде предпочтя неопределенность. Ибо известно, что у некоторых иноплеменников добровольно ищущие прибежища в тяжелых обстоятельствах зачастую вызывают сочувствие, поскольку те, должно быть, боятся Божьего гнева и человеческого стыда, который имеет какую-то непостижимую природу и может странным образом убеждать многих сочувствовать тем, кто прежде был счастлив, когда их жизнь принимает противоположное направление и не предоставляет поводов завидовать их счастью. А соплеменники, сразу отвергнув должное [расположение], по большей части становятся неутолимыми в гневе и пролитии родственной крови.

Итак, он, поспешно пройдя большое расстояние, провел всю ночь под открытым небом где-то у рубежей, которые несчастье, отняв у ромеев, отдало трибаллам, говоря своим людям сказанное при Фермопилах Леонидом Спартанским[444] наоборот: «Идите сюда, поужинаем, чтобы [затем] позавтракать в Аиде»[445]. А на следующий день он посылает гонцов, которые должны были как можно скорее научить короля Сербии песни о случившемся несчастье и, насколько возможно, склонить его к сочувствию, напомнив ему о превратности и ненадежности человеческих дел и о том, что пути, по которым он сам ходит, неясны и весьма неопределенны и что те, чьи дела [в настоящее время] идут хорошо, должны всегда стремиться оказать радушие тем, кто так или иначе несчастен, и желать им добра, страшась неведомых стрел судьбы и случающихся время от времени стечений неблагоприятных обстоятельств, поскольку событиям свойственно чаще иметь неожиданный исход, нежели ожидаемый, и чаще несчастливый, нежели счастливый.

Но некто из трибаллов, обитавших там поблизости от ромеев, расположив своих людей в засаде вдоль дороги, перехватил послов и срочно доставил их к Апокавку в качестве весьма желанного подарка. Встретив со стороны последнего любовь и доброжелательность, он тут же переменил одежду и образ жизни, приняв вместо трибалльских обычаев ромейские.

Между тем был один знатный трибалл, управлявший той областью и ее границами, именем Ливерий, который с давних пор был дружен с императором. Вспомнив теперь об этой дружбе, император тотчас же послал к нему гонцов с приветствиями и словами, каких требовала настоящая ситуация, и одновременно с этим, построив свои войска, двинулся в сторону короля Сербии, ведя за собой армию в боевой готовности и вверив себя Боіу и неясным надеждам. Ибо ему со всех сторон угрожала большая опасность от толпы подонков и мужиков, тайно и явно нападавших то оттуда, то отсюда, группами и порознь, и пытавшихся отсечь обоз и угнать часть вьючных животных. Ибо, как говорится, больше всего несчастий случается с отважными, когда их нога ступает на вражескую землю[446].

Но прежде, чем они совершили целый дневной переход, Ливерцй, поспешив, встретил императора на пути, пожал ему руку и приветствовал его искренне и от всего сердца, в течение

84

многих дней принимал его у себя в гостях и всячески старался, чтобы он отдохнул, подбадривая его, обуреваемого волнами глубокого уныния, самыми любезными словами. Конечно, и сам император, насколько это было для него возможно, щедро воздавал ему тем же, богато одарил его украшенными драгоценными камнями сосудами и серебряной утварью из своих запасов и к тому же обещал дать в мужья его дочери своего сына Мануила, если он всеми способами поможет ему и устроит доступ к королю Сербии, лично послужив посредником. А Ливерий, видя здесь же и самого царского сына и дивясь доброте и веселости его характера и вместе с тем остроте его ума, по которому он казался гораздо старше своего цветущего возраста, чрезвычайно обрадовался этим словам и с большой охотой согласился, обещав сделать все по желанию [императора] и, если потребуется, устоять даже перед лицом великих опасностей.

И вот, будучи снабжен им надежными сопроводительными письмами к королю и получив достаточно провожатых, император на пятнадцатый день прибыл в город Скопии, краев которого касается протекающая мимо него река Аксий[447], низвергающаяся с тех же гор, что и Стримон, которая, будучи не столь великой от самого своего истока, по мере продвижения вниз по склону принимает в себя множество речек и ручьев и, сменив имя на Вардар, в некоторых местах становится по временам даже судоходной.

Там они остановились на месте, которое показалось им подходящим — если и не вполне совершенно, то немногим менее чем совершенно, — чтобы приютить войско, погруженное в глубокое уныние и измученное тяжелыми трудами. Ибо хотя голодному, как говорят, сладок любой хлеб[448], но все же им до тех пор казалось чем-то приятным и гуманным подчиняться хоть и иноплеменническим, но, во всяком случае,

мягким, приказам. Ведь для проведших столько времени в чуждых пределах и против воли очутившихся вне своих встретить православных людей и найти какой бы то ни было приют было чем-то вроде того, как если бы после великого кораблекрушения и бури неожиданно случилось оказаться в [безопасной] гавани. Скотский и дикий нрав, невежественный и варварский язык и умонастроение [этих людей] перекрывались их миролюбием и союзнической доброжелательностью, тем более, что это проявилось во время нужды, отчего и малая радость многократно усиливалась.

Расположившись в тот же день в этом месте на стоянку, император на следующий день направился вглубь земли трибал-лов, где ему случилось встретиться с королем и обменяться с ним, как царь с царем, приличествующими приветствиями, любезностями и прочими знаками дружбы и уважения, хоть и не одинаково великолепными с обеих сторон. Так, император подарил королю и его супруге некие драгоценные предметы из своей сокровищницы, а король отблагодарил его соответствующими подарками и вдобавок дал ему пастбища, жилые и хозяйственные помещения и все необходимое для жизни императорской армии — впрочем, скупо и мелочно, по свойственному [трибаллам] обычаю. Однако именно так все и было.

3. Это было примерно время появления на небе Ориона^87, и после этого император, чтобы сказать короче, проводил тут все время на протяжении десяти месяцев, в течение которых его войско испытывало большие трудности в смысле условий жизни и вообще всего того, с чем приходится сталкиваться живущим на чужбине. Большинство из них, будучи стеснено нехваткой денег, испытывало всяческие тяготы. Для тех, кто не привык терпеть страдания, это место было невыносимым, и та зима унесла много жизней. А кто издавна привык жить в

скудости, довольствоваться ячменной лепешкой и водой, подобно древним спартанцам, и с оружием в руках переносить невзгоды день и ночь, тех мало смущали бедствия, которые приносит непривычность жизни в чужой стране, и то, что других заставляло страдать, для них было обычным делом. Ибо привычное легко, необременительно и не очень болезненно. Так что если кто, движимый благим произволением, изберет лучшую жизнь, то сможет остальное время жизни провести беспечально и безболезненно и в смертном теле стяжать бессмертное наслаждение.

А я, оказавшись в этом месте своей истории, хотел бы сделать повествование более подробным и изложить слова императора, которые он произнес, обращаясь к королю, и которые сказал своему войску в соответствующие моменты, а также те, что они сказали ему. Ибо зачастую надлежит сопрягать слова с делами и дела со словами не только потому, что и то, и другое суть образы души и провозвестники обитающего в ней ума и ведения и что поэтому ими дается вернейшее изображение описываемых лиц и событий, но и потому, что слово есть как бы некий эскиз дел и объясняет их, а они идут вслед за ним. Но поскольку мы видим некоторых, в большей части своих писаний злоупотребляющих речами — ведь в них лучше всего показывается их риторское искусство и философские амбиции, так что отсюда случается, что поделье (то пареруоѵ) становится главнее дела, — то мы сочли нужным идти средним путем. Посему вернемся к тому, от чего мы уклонились в это [рассуждение].

Итак, пока император пребывал и проводил время с королем, византийцы отнюдь не оставляли своих замыслов против него, но присовокупляли козни к козням ^постоянно готовили для него тысячи смертей. Они открыто посылают [к королю] послов, объявляющих о возможности [династического] брака, и предлагают [ему] на выбор два варианта действий по отношению к императору: безотлагательно и как можно скорее прислать им в Византий либо его самого связанным и живым, либо его голову, отделенную от тела, — и тогда тотчас же будет отправлена к нему дочь императрицы [Анны] в качестве невесты для его сына и вместе с ней письменное подтверждение его власти над селами и городами вплоть до Христополя, так что впредь у него будет единое сплошное государство из Далматии, Иллирии и земель, прилегающих к восточным берегам Ионического залива, вплоть до Филипп и Христополя.

И это посольство было явным, а тайно посылаемые ими многие и различные смертоносные отравы, быстродействующие и не имеющие себе противоядий, потребовали бы — чтобы их точно исчислить — некоего Митридата[449], который, имея государство, простирающееся от Пафлагонии через Колхиду, Лазику и Кавказские горы за Танаис и Меотиду[450] и доходящее до [земель] западных скифов, и враждуя с древним Римом, находившимся тогда в расцвете своих сил, боялся, как бы не попасть живым в руки Помпея[451], и испытывал все яды, ища сильнейший и быстрейший из всех, на случай если придется расстаться с жизнью. На что он решался в отношении себя самого, то византийцы предпринимали против императора, не пренебрегая никаким ядовитым зельем и ни одним ухищрением из числа тех, что в древности изобрели преуспевшие во зле и что придуманы для таких целей ныне.

Удивительно, что все это само собой раскрывалось и не имело результата, поскольку Бог хранил этого человека целым и невредимым от всех зол. Я не знаю, по какой причине: то ли несправедливый приговор, который византийцы вынесли против него, и конфискация у него всевозможных ценностей, которых у него было без счета, каковую он терпеливо перенес, считая испытанием силы духа, склонили чашу весов божественного правосудия; то ли [так случилось] потому, что он, будучи более всех оскорбляем, ни в настоящее время не оскорблял никого в ответ, ни угрожал гневом в будущем, когда у него появится возможность осуществить возмездие, но, скорее, всеми способами, какие дает истинная любовь, заботился о безопасности оскорбляющих и враждующих против него.

И чтобы предложить здесь [вниманию читателя] немногое из многого, скажем, что он имел такое непамятозлобие, что находясь среди стольких опасностей и, так сказать, будучи погружен в самое чрево адово, приказывал священнику поминать за богослужением прежде всего императрицу Анну, затем ее сына, а в третью очередь себя и свою супругу императрицу Ирину — и это находясь под чужой властью и в чужой земле, где он не мог и вздохнуть свободно! И не только это, но и повсюду, где он надеялся пронести со славой свое имя, он со всей готовностью и произволением приказывал прежде возносить имя императрицы Анны и ее сына. Так и когда он послал Иоанна Ангела к этолийцам и фессалийцам для того, чтобы тот управлял ими с их согласия — о чем мы ниже расскажем пространнее, — он первым делом повелел и заповедал ему это, и не прежде отпустил его идти, нежели тот клятвенно пообещал прежде всего исполнить наказ. И кто бы, исследуя [деяния императора], ни натолкнулся на сей императорский указ к нему, он непременно в точности узнает это и другое подобное этому, и то, что он всю жизнь велел воздавать всяческую честь и уважение короне ромейской империи.

Я считаю, что и одного этого достаточно, чтобы, умолчав об остальном являющем такое же благородство [его] нрава, убедить всех, кому присущ ум и рассуждение, что божественный промысл управляет всем и ничто не происходит само по себе или по какой-то случайности — ни что-либо другое, ни его бескровное вступление в Царырад и занятие царского трона, после того как он преодолел столько великих, многоразличных и смертельных опасностей; но что ему это было в воздаяние за великое терпение, а всем, кого здравый смысл уверяет в том, что терпение бед принесет им прекрасный результат, — для утверждения в добрых надеждах.

Ибо если бы мы захотели рассказать в подробностях обо всем, что сделали ему злого его враги, сколько было притворных друзей [и как он] преодолевал все, хранимый десницей Всевышнего, боюсь, как бы кто-нибудь из тех, кто упражняется в литературе и, подобно мне, составляет повествования о настоящих событиях, не приписал мне великой любви к этому человеку. Если же кто-нибудь захочет, встав вне этой арены писательских соревнований, подобно некоему элланодику[452] и беспристрастному арбитру, рассмотреть [различные сочинения], то увидит, что другие движимы гневом и яростью, и писания их далеко не чужды этих страстей, тогда как я нисколько не отклоняюсь от истины.

Ибо я не оставлю после себя как ничего похвального, так и ничего зазорного, если [напишу, что] и он, будучи человеком, в чем-либо согрешил, то ли сознательно и добровольно, то ли по неведению, то ли будучи вынужден к этому обстоятельствами времени и необходимостью. Ведь из всего этого только сознательное и добровольное заслуживает осуждения и похвалы. А что бывает по стечению обстоятельств и случаю, действующему, казалось бы, без должного смысла и то щедрой рукой неудержимо дарующему преуспеяние, а то уводящему с прямого пути и направляющему к обрывам и скалам неуместных поступков и доставляющему причины для слез и рыданий тем, кому управляющий всем Промысл определил терпеть неудачи в их делах, — того я хоть добровольно и не похвалю, но ни в коем случае не отнесу и к разряду предосудительного. Я бы скорее признал это не деяниями совершившего [это человека], а неким иррациональным, так сказать, действием судьбы, либо благоволящей, либо предпочитающей немилостиво отпускать полную меру несчастий тем, к кому она настроена враждебно. Так что, как не увенчивается [похвалой] то, что не в силу намерения имеет хорошую славу, так, я думаю, не должно порицать и то, что вопреки намерению оказывается неудачным.

Итак, показав, как за это его добровольное и сознательное терпение и нежелание даже кончиком языка мстить причинявшим ему тогда скорбь Праведный Судия (à0Ao0éxr)ç)[453] свыше ниспослал ему штиль и безопасность посреди такой бури зол, мы непременно во всех подробностях покажем, достигнув, по мере продвижения нашего повествования, надлежащего места, и то, как впоследствии случилось с ним все ровно наоборот, поскольку хотим соблюсти правдивость этой истории и убедить ее будущих читателей, чтобы они не думали, будто мы по некоему пристрастию сверх должной меры преувеличили в своем слове либо похвальные и удивительные [деяния] этого человека, либо им противоположные, но верили, что мы рассказываем правду как она есть, и чтобы все получили одинаковую пользу от того и другого, видя, как за семенем [каждого дела] следует соответствующий плод: для тех, кто может руководствоваться добрым побуждением, — добрый; а для тех, с чьей стороны [плохому] противопоставляется худшее и несправедливость дурно выступает против прямоты истины, — совершенно противоположный. Посему вернемся к прерванному повествованию.

Итак, когда лето уже подходило к концу и начиналась осень, когда виноград уже поспевал и едва не громким голосом призывал виноградарей [собирать урожай], император, проведя с королем всего тридцать дней по своем к нему прибытии, со своим войском и гораздо большими силами сербов устремился к Серрам, надеясь взять их без боя, поскольку внутри города собралось немало предателей, горячо ему приверженных и тайно писавших ему письма, обещая легкий вход в город. Но поскольку Бог и здесь явно противодействовал его планам, то напрасным был труд и тщетным беспокойство и всяческие приготовления. Прежде чем он успел осадить город и пустить в ход оружие, некая смертоносная болезнь обрушилась на войско трибаллов, то ли от неумеренного поедания винограда, то ли вызванная иной причиной, не знаю. Всякое врачебное искусство было бессильно против этого недуга, и потому каждый день они хоронили множество мертвецов. И когда в течение немногих дней смерть унесла больше тысячи человек и обещала унести еще больше, то все [оставшиеся] поднялись и спешно вернулись оттуда, неся королю весть о несчастье, которое приключилось с его войском безо всякой войны с людьми.

4. За всем этим подошла к концу и осень. И поскольку друзьям нелегко было узнать, как обстоят дела у императора, находившегося на чужбине среди варваров и чужаков, то Умур Перс, вождь лидийцев, первым показал, какую горячую любовь (ёрсота) к императору он питал в тайниках своего сердца. Ибо при том, что была уже середина зимы[454] и море сильно штормило, а ветры дули весьма беспорядочно, он, переплыв с большим войском через Геллеспонтский пролив, стал усердно разыскивать своего друга. И поскольку нелегко ему было увидеть его своими глазами или узнать, в каких он тогда обретался обстоятельствах, — ведь [продвижению войск] мешал сильный холод, и обильно выпавший тогда снег сделал непроходимой дорогу к нему, — то он, придя к Дидимотихону, спокойно расположился лагерем в его предместьях и дневал и ночевал под открытым небом, терпя суровость зимней погоды, тоскуя об отсутствующем друге и стеная из глубины души, и, многократно приглашаемый императрицей, категорически отказывался прийти повидаться с ней.

«Какими глазами, — говорил он, — я, плачущий, посмотрю на нее, плачущую по императору, столько времени отсутствующему [и находящемуся] в руках иноплеменников в стране, о которой ничего не известно наверняка? Я и сам бы мог получить разрыв [сердца], видя ее настоящие несчастья и окружившие царский дом трагедии и — увы! — неожиданные невзгоды, и ее бы лишь распалил к еще большим рыданиям. В общем, теперь время не свиданий и бесед, а горьких слез. Ибо [видеть императрицу — это] тяжелое испытание, и мне кажется, что оно доставит мне сильную боль и еще сильнейшие бури произведет в моей душе, поскольку я не моіу видеть запечатленного в моем сердце прекраснейшего друга, гордящегося окружающей его императорской армией».

И не то чтобы он говорил это устами, а душой не страдал. Наоборот, гораздо большее страдание снедало его изнутри и огнем жгло его душу, как это еще яснее — я обещаю! — не раз покажет наша история по мере своего продвижения. Так что этот варвар вел себя не по-варварски, но цивилизованно, и вполне обладал эллинской культурой. Сходство характера ставит его, по крайней мере, в один ряд с Орестом и Пиладом[455], если не выше. Ибо они были соплеменниками и родственниками по крови, причастными одним и тем же законам и наукам, а он был варваром по происхождению, воспитанным в соответствии с варварскими обычаями и законами, имел чужестранную речь, язык и быт, его отделяли от Кантакузина многие моря, многие горы и ущелья, и вся жизнь его была совершенно несовместимой с жизнью императора, чуждой ему и неизвестной, да можно сказать, что и враждебной. Поэтому он во много раз превзошел оных [Ореста и Пилада] в том, что касается дружбы, и связь его с Кантакузином была гораздо теснее, чем у них.

Но если бы кто, угождая Кантакузину, приписал всю заслугу этой прекрасной дружбы ему, то явно погрешил бы против истины. Если же кто припишет это доброе обоим, то не найдет никого, кто бы захотел его упрекнуть. Но если кто совсем отнимет это доброе у У мура, потому что тот был по происхождению варваром, нисколько [нам] не родственным, то не найдет никого, кто бы не упрекнул его по всей справедливости. Ибо на единомыслие и родство душ указывает не происхождение, а одинаковое умонастроение. Как в музыкальных инструментах — флейтах, лирах, цитрах и бубнах — не близость в пространстве создает гармоничное созвучие, но одинаковость мелодического тона, хотя бы источники звука и находились порой далеко друг от друга, так и в душах людей можно видеть близость, хотя бы они имели и разное происхождение и были разделены друг с другом тысячами гор и морей.

Вернейшей гарантией [правдивости] сказанного будет то, что мы в дальнейшем расскажем об этом человеке — варваре по происхождению, но не по поведению, — как, например, следующее. Когда императрица Ирина посылала из Дидимо-тихона много всего, что потребно для пропитания, во что одеваться, чем укрываться ночью, чтобы спасаться от тогдашней сильной зимней стужи, он абсолютно ничего не принял, но сказал, что это будет крайне неуместно, если, в то время как друг его помещен в суровые условия в чужой и зарубежной земле, он будет проводить время в удовольствиях. «И если бы мне было возможно, — [говорил он] — кровью окрасив сцену души, ходить по ней всем напоказ (сирасн фихп<; [Зафаѵха спсг)ѵг]ѵ èv таихт] рг cncrjvoßaxelv)[456], это было бы для меня благородным утешением, служащим ко проявлению пламени [что горит у меня] в душе и моей горячей любви к друіу. Но поскольку душа, став бестелесной, не [может быть] замарана пятнами крови (àotopaxoç г| фихт) yevopévr] ktjAïoiv aLpàxcov oùk аѵаяефиртаі), я не вижу для себя лучшего средства, которое избавило бы меня от охвативших меня ныне страданий».

Его огорчало и повергало в совершенное смятение не только приключившееся с императором, но не в меньшей степени и слезы императрицы, плакавшей и горько терзавшейся, подобно удрученной горем горлице, о своем супруге и царе и весьма волновавшейся, и одновременно со всех сторон толкаемой в глубокую бездну, так что она совсем уже отчаивалась и не хотела жить. Ибо враги из Византия, совершая частые вылазки до самых преддверий Дидимотихона, заставляли их сидеть за стенами едва ли не на осадном положении. А голод в сочетании с постоянными и разнообразными кознями был врагом еще худшим внешних, поскольку приходился им [всегдашним] товарищем и домочадцем. А стражи и караульные византийцев, распределившись по засадам, стерегли все подходы [к городу], препятствуя [императрице], весьма желающей хоть от кого-нибудь тайно узнать [новости] об императоре.

Итак, [Умур] утешал ее, находившуюся в этой трагической ситуации, и от всей души обещал служить ей во всем, чего она пожелает, хотя бы для этого ему пришлось претерпеть и смерть. А поскольку та зима с каждым днем и ночью становилась все суровее и не оставляла надежды на то, что погода им улыбнется, и к тому же на персидское войско обрушился некий сильный и продолжительный мор, порожденный суровостью зимы и недостатком необходимого [для жизни], и он не мог ни друзьям помочь, ни себе, поскольку этому непостижимым образом препятствовала воля Божия, то он, переплыв через Геллеспонт, вернулся домой.

Хотя этот столь сильный порыв перса пришел к такому концу, [оставался еще] второй чрезвычайно сильный военачальник — один из двух, оставленных, как мы выше говорили, [императором] в Дидимотихоне, — Мануил Тарханиот. Он был и родственником царю по крови, и мужем героическим и по всему превосходным — по силе, уму и росту, — и, много упражняясь в различных сражениях и еще больше перенеся ранений, стал чрезвычайно опытен в военном деле, из-за чего и был оставлен императором в Дидимотихоне во главе войска. Он в то время был [для всех там], так сказать, душой и сокровищницей добрых надежд. Он один тогда решился отправиться на поиски императора, будучи послан из Дидимотихона императрицей Ириной. Ибо они не могли оставаться спокойными, не зная, куда трагическая и несчастная судьба привела императора, ради которого они и так уже претерпели много тягот и невзгод и должны были претерпевать еще.

Побоявшись идти прямым путем, он оставил его и пошел по бездорожью, пробираясь через высокогорные и труднопроходимые местности, пока, перевалив через Гемос[457], не пришел в землю трибаллов, не потерпев никакого зла. Поискав и найдя там императора, он, сколько нужно, пообщался с ним и поспешно отправился назад в Дидимотихон, неся остальным, а в первую очередь императрице Ирине, абсолютно верные и беспристрастные вести, и был им словно прохладный ветерок для нестерпимо палимых солнцем. Так-то вот.

5. А с началом весны император, собрав свое войско, пошел на Серры и окрестные крепости и замки, вплоть до Филипп. Когда же и эта попытка закончилась такой же неудачей — потому что божественная воля, кажется, препятствовала ему, — он решил, если это возможно, направиться в Дидимотихон к тем, кто так сильно желал увидеться с ним. Но поскольку случилось так, что бывшие с ним вспомогательные союзнические войска трибаллов услышали, что крупные силы противника стоят в засаде в узком месте на подходе к Христополю, они воспротивились его решению из страха и трусости, поскольку вообще были довольно вялыми и к тому же не больно-то любили заграничные походы, то и он тут же повернул назад, на пастбища трибаллов, — нехотя и неся в сердце жгучую боль от того, что все произошло не по его замыслу. Итак, он отступил до города Струмицы и лежащих за ней открытых пространств, где могла развернуться конница. Там же тогда случилось стоять лагерем и королю Сербии.

Одним из последовавших тогда за ним был Иоанн Асень. Он незадолго перед тем занимал пост наместника в крепости Меленикон, а теперь, передав его, согласно императорскому приказу, Хрелье, сам явился к императору и остался с ним, делившим в то время лагерь с предводителем трибаллов.

Случилось, что тогда же прибыло к королю и посольство из города Веррии[458], чтобы обсудить с ним его требования и узнать в точности, чего он хочет. Ибо он потребовал, чтобы город покорился ему и [добровольно] позволил разместить на своем акрополе гарнизон трибаллов, пока он против воли не поработил их по закону войны и не разграбил и город, и дома, не щадя женщин и детей. Послы были поражены суровостью и резкостью его слов и сочли за лучшее тайно договориться с императором Кантакузином и предоставить ему четкие гарантии [содействия], если он захочет сам незаметно подойти к городу и без труда взять его. Потому что только безумец и душевнобольной может предпочесть цивилизованному [правлению] варварское, а единоплеменной власти — власть иноплеменников и чужеземцев. Когда все это было таким образом подготовлено и утверждено, прежде чем трибадлы о чем-либо догадались, веррийские послы, обнадежив короля некими обманчивыми речами, возвратились домой и известили веррий-цев о суровых речах короля и о самовольных соглашениях, которые они заключили с императором, поскольку обстоятельства момента навели их на эту спонтанную мысль.

Спустя немного дней после этого император, собрав свое войско, поехал якобы на охоту и проіулку, чтобы развлечься и отдохнуть по-царски. И не прошло и трех дней, как он, весьма ускорив продвижение, обрел свободный вход в Веррию, будучи принят веррийцами со всей готовностью и радостью, и, так сказать, с распростертыми объятиями. Потому что одно это событие послужило причиной великой пользы и покоя для обеих сторон, одновременно избавившихся из руки короля. Это было, несомненно, делом Бога, Который делает трудное легким и наоборот, когда только пожелает и каким захочет способом.

Ибо когда [король] увидел и ясно понял, что император презирает и унижает тех, у кого он надеялся найти [теплый] прием и дружбу, то и сам тотчас же переменил [первоначальное] расположение и легко позволил себе позабыть то, что обдумал и утвердил на будущее время в тайном совете своего сердца в воздаяние за блага, [приобретенные] благодаря ему, и с тех пор занял свой ум злыми умыслами [против Кантаку-зина] и всецело встал на сторону византийцев, привлеченный исходящими от них обещаниями.

Но, как всегда и везде человеческие замыслы уступают воле Божьей, так и в этом случае она превозмогла, чего никак не ожидали находившиеся в опасности [ромеи] и что на сердце смертному не приходило[459]. Император наконец-то смог вздохнуть легко и свободно и счел это началом устроения своих дел и первым шагом к успеху. А вождя трибаллов случившиеся привело в бешенство, и горькое раскаяние снедало его душу из-за того, что он, имея в своих руках, безрассудно отпустил того, кто должен был стать для него причиной [приобретения] огромных сокровищ: власти, денег и совершенной безопасности на будущее.

Он и хотел бы развязать против императора войну и начать открытую борьбу, но в то же время боялся, как бы, первым сделав шаг к отмене клятвенных обещаний, не встретить явное божественное сопротивление, не потерпеть из-за этого великое поражение в битве и не стать посмешищем для людей. Поэтому он покамест сдерживался, изнуряя свою душу невысказанными мыслями. Ибо прежде между ними существовало скрепленное клятвами соглашение, что, когда они расстанутся друг с другом, ни один из них никогда не будет препятствовать какому-либо успеху другого, но оба всегда пребудут в нерушимых границах дружбы и позволят подвластным византийцам городам присоединяться к кому они захотят и каким угодно способом — будь то посредством добровольной капитуляции или в результате осады со стороны того или этого, — и ни один не будет мешать другому. Поэтому-то он и скрывал происшедшее в глубинах молчания, хоть и без особого желания.

6. Между тем из Фессалии прибыл и двоюродный брат императора Иоанн Ангел, приведя с собой лучших фессалийских всадников, чтобы вместе порадоваться счастливому событию и, если возникнет какая нужда, оказать всемерную поддержку. Ибо и он уже обзавелся боеспособной армией с тех пор, как указом императора, который сам тогда еще пребывал с королем в трибалльских пределах, был послан управлять этой областью, о чем мы выше упоминали.

Сразу же отправившись туда, он успешно повел дела фессалийцев, расстроенные внутренними беспорядками и анархией не меньше, чем долговременной оккупацией каталонцев. Поскольку потомки [каталонцев] скатились в распущенность и пьянство, они стали политически очень слабы, так что уже не могли быть [серьезными] противниками не то что сильному войску, но даже постепенно отторгающимся и разрывающимся частям собственной страны.

Итак, оказавшись в таких обстоятельствах, Ангел, человек опытный в военном деле, большую часть Фессалии подчинил своей власти, а заодно мимоходом покорил и локрийских озолов». Кроме того он с течением времени взял и всю Акарнанию, после того как захватил в плен ее правительницу Анну[460][461], супругу погибшего много лет тому назад графа Кефалинии[462], о котором мы выше рассказывали.

Некоторые подстрекали его убить ее на месте, поскольку [как они говорили] ее властолюбие не утихнет, будучи укорененным в ее душе уже многие годы, но как скрытые в соломе угли незаметно пожирают вещество, пока вдруг не выбросят вверх бушующее пламя, так и она, побуждаемая надеждой вернуть себе власть, всегда, пока находится в живых, будет сидеть в засаде, видя другого носящим скипетр власти. Но он всем этим соображениям предпочел неписаный закон родства и не занес над ней убийственного меча, а повелел страже держать ее несвязанной, дабы она снова не сделала чего-нибудь такого, как тогда, при императоре Андронике, когда он поместил ее в Фес-салонике, а она через год украдкой сбежала оттуда в пределы акарнанийцев. Но обо всем этом мы ниже расскажем подробнее, а сейчас вернемся туда, откуда уклонились.

7. Император, собрав свои силы и также набрав [новых солдат] из Веррии, двинулся [на Фессалонику в ответ] на обещания фессалоникийцев. Ибо некоторые оттуда тайно дали ему знать, что если он придет под стены раньше, чем народ прознает об этих планах, то при их содействии сможет легко войти в город. Однако, придя, он обнаружил, что планы стали достоянием народных группировок и все взялись за оружие, распалившись гневом на заговорщиков и на него самого. Посему, увидев, что здешние его надежды оказались напрасными, он поспешил вернуться в Веррию.

К тому же в гавань Фессалоники приплыл византийский флот под командованием Алексея Апокавка, имевший на борту множество воинов. Он состоял из более чем пятидесяти ромейских кораблей и двадцати двух персидских, следовавших за ними по долгу союзничества. Апокавк, в тот же день урегулировав по своему усмотрению общественные дела в Фессалонике, на следующий день вооружил и приготовил [к боевым действиям] армию, которую нашел в Фессалонике и привел с собой, то есть ромейских и иноплеменных моряков, намереваясь как можно скорее выступить в сухопутный поход на Веррию в надежде, что сможет перехватить армию императора на переправе через реку[463], протекавшую между Веррией и Фессалоникой. Он считал, что здесь их отвага скорее увенчается успехом и доставит им военные трофеи, поскольку противник, возможно, будет разделен на части, когда одни уже переправились, другие еще переправляются, а третьи стоят на берегу в ожидании переправы.

А императору, совершавшему свое отступление второпях, не удалось даже найти удобную дорогу, продвижение по которой не было бы сопряжено с тяжелыми трудами. Ибо поскольку эта река отнюдь не везде и не всегда предлагает хотящим переправиться через нее спокойное и проходимое течение, но лишь в немногих местах, да и то не для всякого желающего переправиться очевидных, а большей частью неизвестных и весьма укромных не только зимой и весной, когда сила воды особенно велика и она покрывает и затопляет привычные участки земли, но даже летом и осенью, примерно две тысячи трибалльских воинов устроили засаду на другом берегу, в том месте, где с наибольшей вероятностью можно ожидать, что император будет на обратном пути переправляться со своим войском, чтобы, напав на переправе на них, ничего не подозревающих, быстро одержать славную победу. Увидев их издали, воины из авангарда императорской армии сами впали в отчаяние и нагнали большой страх на все войско императора.

И, наверное, они тогда бы и погибли, оказавшись между двумя армиями словно пойманными в сети, когда к тому же и река мешала им разбить лагерь и выстроиться в надлежащем боевом порядке, если бы Бог, Который часто делает так, что ожидаемое не исполняется, а в абсолютно безнадежных ситуациях, когда неоткуда ждать помощи, подает избавление, не протянул им неожиданно руку помощи. Ибо Апокавк, охваченный великим страхом, прекратил свой поход, а один человек из местных, недавно бежавший от набегов трибаллов, собиравших таким образом себе провиант, добровольно пришел к императору и пообещал показать другую переправу, о которой они не знали, если получит щедрое вознаграждение. К тому же, когда император переправился, трибаллы, пораженные невероятностью события, моментально рассеялись по всей стране, разбежавшись кто куда. [464]

Затем он послал к императору послов, вопрошая его о том, что он намеревается делать, будучи отовсюду окружен и имея в ближайшей перспективе подвергнуться осаде.

Император же отвечал ему:

«Не в обычае у воюющих сообщать врагам военные тайны. Однако, поскольку ты от [добычи] соли весьма недостойно перешел к командованию войсками и поэтому весьма далек от военного опыта, я сперва расскажу тебе одну не лишенную изящества сказку, а затем не скрою от тебя и правды насчет того, о чем ты спросил, чтобы ты сам лучше понял, насколько пренебрежительно я отношусь к твоей раздутой гордыне, а также потому, что и здесь я хочу оставить тебе твое, а мне — мое. Ибо тебе всегда было свойственно радоваться лжи, а мне по природе любезна истина.

Некий человек, став некогда владельцем одной из птиц небесных, вопросил ее о занимавших ее помыслах. Птица же ответила ему: «Не то тебе стоит исследовать, о человек, как обстоят мои дела, но то, как будут обстоять твои. Ибо если я вещая птица, то меньше всего я скажу тебе о себе, и больше всего — о тебе. Ведь тем из людей, кто занимается птицегаданием, часто случается по птицам заключать о будущих событиях — исходя из того, как те сидят, как летят или кричат, — но их разума, вообще-то говоря, не всегда хватает, чтобы вывести верное суждение. А я, будучи птицей, не из [моей] посадки, полета или нечленораздельных криков дам тебе узнать о будущем, подталкивая тебя к неведомым и не вполне ясным закономерностям, но [представлю тебе свои] говорящие уста и силу членораздельной речи. Итак, слушай. Если ты решишь отпустить меня, то умрет твой ребенок; а если захочешь удержать меня, то вскоре будешь оплакивать смерть своей жены».

Человек был поражен услышанным и внутренне колебался, видя угрожавшие ему с обеих сторон величайшие бедствия. Однако, будучи поставлен перед выбором одного из двух неизбежных зол, этот несчастный выбрал меньшее и, предоставив птице свободу, сразу же принялся оплакивать мертвого сына.

Такая вот сказка, а теперь послушай, чего ради я ее тебе рассказал. Обладая, как ты и сам знаешь, многолетним опытом в военном деле, я знаю и то, сколько тебе приходится ежедневно расходовать денег на содержание твоих военно-морских сил, твоей пехоты и к тому же — сколько ты тратишь и сколько еще истратишь, часто направляя посольства с просьбой о союзничестве к правителю трибаллов. И не одному ему ты вынужден посылать щедрую помощь, и не только еще его супруге-правительнице, но тебе приходится также заискивать перед окружающими правителей влиятельными трибаллами и прельщать деньгами еще и их. Все это и помимо твоего желания вскоре заставит тебя отказаться [от твоего предприятия].

А мой лагерь — это войско, которое постоянно при мне, и едва не вся Фессалия. Я думаю, ты слышал про фессалийскую конницу, какова она, какой опыт в боях стяжало тамошнее войско и какие они мастера длительных и разнообразных сражений. Я приказал им оставаться дома вплоть до момента, когда они понадобятся, дабы не случилось ни одной из двух неполезных вещей — ни того, чтобы они, без дела проводя время на чужбине, поиздержались невовремя, ни того, чтобы, проходя нашими полями и виноградниками в самое время плодов, они расхищали и разоряли их, как это часто случается делать войскам по причине народного безвластия. Ведь их разорение владельцам наносит величайший урон и в высшей степени вредит, а самим расхищающим приносит минимальную пользу или же вовсе никакой не приносит, но, как гласит эпос, уста увлажняет, а неба не омочит[465].

Мне, выросшему в полководческих трудах, свойственно все это предвидеть, а тебе — нет. Поэтому тебе случается, истратив все силы на второстепенные вещи, оказываться в затруднительном положении и, по полководческой неопытности, тратить безмерные суммы (тг)ѵ тшѵ xQ4t-u*TCOV àneiçiav кеѵобѵ eLç 7iQà£eiç како7трауоиаа<;, Ьі' атгеіріаѵ той сгтратгіуеіѵ)[466] на не приносящие удачи начинания. А мне, выросшему в полководческих трудах, [привычно] недостаток денежных средств обращать в избыток успешных действий и в результате являть богатство свершений.

При таком положении дел с тобой случится как в той сказке. Ведь если, глядя на огромные, но бесполезные расходы и одновременно на опасности, которые последуют из военных действий, ты захочешь как можно скорее возвратиться домой в Византий, подталкиваемый нуждой и отчаянием, то подвергнешься сильным насмешкам, ибо «позорно, — говорят гомериды[467], — и медлить так долго, и праздно в дома возвратиться»[468]. И к тому же ты навредишь городам, которые я надеюсь, придя, без труда взять.

А если ты будешь упорствовать, стараясь не впасть в такие опасности и одновременно уберечься от позора, то не минуешь не только сильных насмешек, но вместе с тем и лишения головы, и будешь таким образом предан насильственной смерти, когда город, который ты теперь имеешь своим убежищем, окруженный с моря и суши множеством моих войск, обратит на тебя, виновника этого бедствия, свой гнев. Ибо ради тебя я призову не только фессалийскую конницу и тамошние [пешие] войска, но и персидские части из Азии. Ведь ты уже сделал это первым, выставив из-за меня против единоплеменников персидское войско. И если ты сам считаешь незазорным отвечать обидчику его же методами, то я неповинен, и с этим согласятся даже мои недоброжелатели. А если ты подводишь мой поступок под обвинение, то самое время тебе задуматься, в скольких и каковых преступлениях ты добровольно соделал себя виновным, двинув против человека, не совершившего ничего дурного, такое войско, смешанное из нечестивых и единоплеменников, не жалея никаких средств, опустошая всю ромейскую землю, разрушая храмы, наполняя скверной алтари и всячески издеваясь над священным, изгоняя убеленных благородными сединами старцев и все ставя с ног на голову. И все ради чего? — Ради того, чтобы тебе, замахнувшемуся на то, что выше твоей меры, стать единоличным правителем. Что за безумие! Как будто нет никакого праведного Надзирателя за совершающимся, все направляющего к лучшему, но все движется неуправляемо и беспорядочно. И даже глядя на мое бегство и мои несчастья, ты не смог сколько-нибудь уразуметь и устыдиться того, что друзей и многим мне обязанных безумие вооружило против меня, а врагов и недоброжелателей, от которых мне скорее подобало претерпеть зло, точные весы [божественного] правосудия показали друзьями, и того, кого ваш шторм погрузил в бездну бед, Бог чудесным образом возвысил над вами.

И теперь, как видишь, мне во всем споспешествует удача, и, с Божьей помощью, будет споспешествовать и дальше. А тебе, потратившему целую кучу денег — моих, а также тех, что имелись в царской казне и были накоплены всеми знатными людьми, которых ты разбойнически ограбил, — не удалось ничего, кроме как сплести Пене-лопину ткань[469], которая, будучи соткана в течение целого дня, затем распускается во тьме наступающей ночи. Итак, из этого даже не самым умным должно быть ясно, что вам, несправедливо поступающим, не хочет помогать Божество (то Ѳеіоѵ), а мне, терпящему несправедливость, — очень даже хочет. Так что вам, чтобы отвратить от себя Божие возмездие, нужно сдержать свою неумеренную ярость, но вам и по прошествии многого времени даже в голову не приходит успокоиться. Однако, если ты немедленно не скроешься бегством, но свойственная тебе некая одержимость злой силой заставит тебя до седьмого дня продержаться на месте, то увидишь дела, гораздо более решительные, чем эти слова».

Сказав это, он отпустил послов в [обратный] путь, а сам тайно приготовил лодку и, отвезя ее на подводе к морю, спустил на воду в другом месте, в ста шестидесяти стадиях от Веррии, и отправил на ней посольство, призывая [на помощь] лидийского сатрапа Умура. Это было около времени появления на небе [созвездия Большого] Пса[470].

9. Когда послы возвратились из Веррии, Апокавк, выслушав их, сказал:

«Я никогда не соглашусь, что ложь — это что-то незаконное и не вполне приличествующее для берущихся командовать войсками, не говоря уже о том, что она им более всего необходима. Ибо при наличии двух вещей — правды и лжи — военачальник получает одну выгоду из обеих, смотря по тому, какая из них приносит больше пользы[471].

Это философам и тем, кто совершенно не участвует в общественной жизни, может быть свойственно хранить свой язык свободным и чистым от всякой лжи, поскольку они не знают никаких житейских забот, которые побуждали бы их уклониться от истины. А если кто, сказав правду, рискует пшубить города со всем их населением и все войско, а солгав — подаст всем совершенную безопасность, то разве не абсурдно будет ему вместо полезной лжи избрать крайне вредную правду? Я бы тысячу раз предпочел солгать и спасти города и войско тому, чтобы сказать правду и добровольно завести всех в бездну погибели. А поскольку ложь не имеет подлинного бытия и сущности, то пользующемуся ею необходимо делать не что иное, как стараться хранить молчание и быть скупым на правду, подобно тому, как и наиболее дорогие и ценные для их владельцев сокровища то скрываются из соображений пользы, а то, словно свадебные подарки, равным образом моіут предлагаться людским взорам.

Так что Кантакузин несправедливо, думаю, ставит мне в вину ложь, потому что я больше всего забочусь о том, что полезно. Я думаю, было бы ошибкой, если бы я этого не делал. Да и ему, если он хотел исполнить дело полководца, тогда бы подобало меня упрекать, когда б он видел меня не таким образом подходящим к текущим делам.

Меня же больше всего удивляет в нем то, как он сам спешит делать то же, за что так сильно бранил и порицал меня: я имею в виду союз с варварами и чужестранцами. Ведь если чужие промахи послужили основой для его самовосхвалений и ему действительно ненавистны мои поступки, то ему не следовало бы стремиться [к тому же] и подражать [мне]. Ибо подражать [кому-то] свойственно любящему, а не ненавидящему, и скорее восхищающемуся, нежели порицающему. Ибо никто не спешит делать то, что от души ненавидит — во всяком случае, если вынуждающие его к этому [лица или обстоятельства] находятся далеко. А если языком он осуждает те действия, которые видит у меня, а на деле не то что не удерживается от подражания, но еще и щедро прибавляет сверх того, то очевидно, что порицает он меня, не ненавидя [такие дела], а досадуя, что не сделал этого первым. Следовательно, что будет решено в отношении одного из [нас] двоих, то по справедливости должно отнести и к другому: обоим равно следует либо наказание, либо прощение за одинаковые дела».

Вот, значит, что он сказал, в весьма ложном свете представляя свою природу и за убедительными словами скрывая истинное положение вещей. Это и всегда было у него в обычае, и он часто открыто хвалился тем, что одно говорит устами, а другое скрывает в уме, и тут видно противоречие между тем, что занимает его мысли, и речами. Так что и здесь, много дерзая на словах, делами он изобличался [в пустословии]. Ведь сам он из страха оставался в Фессалонике, а армию, передав ее [в управление] одному из знатных мужей, послал на Веррию, велев им покрасоваться там дня три и как можно скорее возвращаться назад. Ибо он посылал их не за тем, чтобы они свершили там нечто доблестное — это казалось ему чем-то невозможным, — но лишь бы его трусость не была раскрыта многими. Ведь если он никогда не был способен усвоить себе храбрую мужественность и воинскую отваіу, то как он мог, имея много дерзновения на языке и еще больше трусости в душе, сам выйти навстречу обнаженным мечам или побудить к этому других? Он скорее увидел бы свою душу отторгнутой от тела, нежели услышал бы шум оружия разразившейся войны.

Итак, поскольку противника было не одолеть в открытом бою, он тотчас же обратился к привычным для него тайным махинациям и козням. И поскольку он услышал, что жилище императора располагалось близ городских стен с внутренней стороны и император часто выходил оттуда один и без охраны, чтобы посмотреть со стены, что делают снаружи войска противника и как бдят внутри охраняющие город — те, что с оружием в руках обходят улицы города, и те, что, поделив между собой все башни и полубашни (цршируюѵ), отмеряют ночные часы своей перекличкой, — то за большие деньги нанял одного из искусных лучников и тайно послал его в Веррию, наказав, чтобы тот, когда император выйдет из дому, подстрелил его со стены и затем немедленно спустился бы по веревке и невредимым вернулся в лагерь, доставив [всем] спасение.

Когда наступил час, в который император совершал свою обычную прогулку по городским стенам, лучник тотчас трижды напряг свой лук и трижды почувствовал себя не в состоянии выпустить стрелу, как будто какое-то оцепенение внезапно сковало его руку, так что стрела, словно мертвая, падала на землю. А когда при третьей попытке порвалась тетива лука, этот человек, охваченный изумлением и страхом, с рассветом пришел к императору и в глубоком волнении поведал ему о заговоре и о чуде, случившемся при натяжении лука. Улучив прощение, он отправился [восвояси].

Апокавк же, видя, что союзная армия трибаллов не спешит прийти ему на помощь, мало-помалу пришел в отчаяние. Он боялся, как бы император, призвав фессалийские войска, не подверг тем самым его армию крайней опасности. Так что спустя немного дней он велел [своим солдатам] возвращаться — среди прочего и потому, что до [ушей] всех дошел слух, возвещавший о грозном нападении персидского флота, которое казалось ему страшнее всякой смерти. Поэтому и сам он, проведя в Фессалонике совсем немного дней, бежал оттуда, отплыв с небольшим количеством самых быстроходных судов. Он подозревал, и весьма справедливо, что, когда в городе догадаются о его страхе и планах побега, последует одно из двух: либо Фессалоникийцы удержат его, чтобы он был им помощником и товарищем в ожидаемой осаде, либо они из тех же самых соображений заставят отплыть вместе с ним все триеры и персидское войско, что он считал для себя худшим прочих злом и источником большой опасности. Ведь и множество [народу] при бегстве составляет немалую помеху; иметь же еще и следующее за ним иноплеменное войско, когда он бежит от другого войска, враждебного ему, но дружественного и единоплеменного следующим за ним персидским морякам, — такое он считал подобным тому, как если бы кто, стараясь напугать пожар снаружи дома, сам добровольно поджигал его изнутри, полагая это лучшей защитой от внешнего огня. Приняв все это в расчет, он, как мы уже сказали, бежал тайно.

А как покинутые персы грабили и угоняли в рабство православных, и что они дерзали вытворять со святилищами — про то мне нелегко рассказать, поскольку я хочу повести свою речь в другом направлении. Однако потерпевшие [нечто подобное] и те, кто хоть сколько-нибудь знаком с таковыми [бедствиями], могут догадаться и из того, что они сами видели, заключить о том, чего не видели. [472] ярость волн, наконец, прекратилась и с суши подул более мягкий ветер, наполнивший паруса. Поэтому они снялись с якоря и приплыли на упомянутый нами рейд вблизи Фессалоники.

Итак, большинство из них, оставив на кораблях достаточно людей для охраны, тотчас же устремились на добычу и подчистую разграбили подчиненные трибаллам села, угоняя скот с полей и людей, поджигая жилища и многих предавая мечу, хотя им и так не оказывали сопротивления. А к командующему флотом, остававшемуся на месте, в скором времени пришел из Веррии император. Вместо себя он оставил заведовать тамошними делами своего сына Мануила, который, только что войдя в юношеский возраст и еще не имея на щеках даже первого пуха, в душе своей взрастил благоразумие старца и, в течение длительного времени разделяя с отцом труды и тяготы заграничных походов и жизни в лагере под открытым небом, стяжал богатый военный опыт. И потому его отец император доверил ему управление этим городом, который теперь стал для него корнем и основанием для перемены от худшей судьбы к лучшей. Таким образом, придя из Веррии, император на полях Фессалоники встретился с вождем персидского войска, и после положенных приветствий они наедине обсудили шаги, которые каждому из них необходимо было предпринять.

А у фессалоникийцев, запершихся внути [городских] стен со стадами крупного и мелкого рогатого скота, стали истощаться съестные припасы и не было корма для животных, которые ежедневно падали [мертвыми] одно за другим, так что происходившее отсюда зловоние делало воздух болезнетворным. Опечаленные всем этим граждане стали открыто бунтовать. Те, кто владел полями, были удручены их разорением; владельцы стад, упряжек волов и прочих вьючных животных тоже огорчались, видя, как они понапрасну гибнут, а вместе с ними и все надежды на [прибыль от] них. В тех же, кто сроднился с нищетой и у кого скудость жизни энергично подхлестывала недовольство души, по мере ухудшения положения расцветало и желание все новых раздоров и мятежей и усиливалась зависть к богатым и ярость против них.

Итак, когда эти две группы были разделены таким образом, к ним прибавилась и третья, состоящая из подонков, партия, совершенно невосприимчивая к правде и беззаконию, но, подобно оружию, легко направляемая всяким желающим направлять ее, куда ему заблагорассудится, во зло тем, кому он завидует. Ибо народ этот не умеет подчиняться ни собственному закону, ни узаконениям древних мужей, которые продолжают жить в своих книгах, оттуда упорядочивая общественные дела и устремлениям неуместных наклонностей всегда противопоставляя служащие ко преуспеянию законы. Как морские волны слушаются всякого свирепого ветра и топят корабли, которым не повезло, вместе со всей их командой, так и те [негодяи] до основания разрушают дома людей преуспевающих, безжалостно и без всякого резону неудержимо занося разящий меч над головой этих несчастных.

Так что, когда до толпы дошел недавно пущенный слух, будто «изобилующие богатством, землями и стадами»[473], не терпя вреда [от осадного положения], тайно задумали открыть ворота императору Кантакузину, добивающиеся богатства и славы бедняки приняли противоположную сторону и стали посреди города открыто возносить имена императора Иоанна Палеолога и его матери, а себя самих, прикрывая злое дело красивыми именами, нарекли зилотами[474] и призывали толпу на помощь, подогревая в людях решимость надеждой на легкое обогащение.

Словно жестокий ураган обрушился на город и произвел во всех простолюдинах беспорядочное смятение: все они тотчас высыпали из домов [на улицы и площади] и стали для богатых хуже внешнего врага, разбойнически разграбляя все имевшееся в домах богатство, а самих [богатых], когда те попадались им под руку, безжалостно убивая и чаши крови граждан выливая на площадях города. Элиту и всех тех, кто был лицом города, загнали в эту катастрофу исключительно из-за их процветания. Некоторые из них в тот же день уплатили дань смерти безумной ярости толпы; а для тех, кто еще только ожидал [решения] своей участи в будущем — таких было больше чем погибших, — оставалась возможность сидеть с мрачными лицами дома и больше всего остерегаться говорить открыто на рынке или в театре.

И вскоре они умерли бы от страха, если бы извне, от императора, не проникали некоторые обнадеживающие известия, которые вновь подкрепляли их душевное спокойствие и возвращали их мыслям благоразумное направление. Только в них страдальцы видели в то время основание для веселых мыслей и, так сказать, нежный и благоухающий хоть какой-то радостью ветерок, в то время как их тревоги угрожали перейти в отчаяние. Ибо если они иногда и кажутся несущими в себе также и ложь, но, тем не менее, они всегда способны рисовать и запечатлевать [в умах] такие картины, какие приходящее от ближних утешение приносит впавшим в отчаяние душам, имея себе помощниками фантазии о желаемом. Но страдания несчастным приходилось постоянно переносить одно за другим, а робкие надежды были для них лишь тенью радости и ловимым в сети ветром ш, коим всячески свойственно разом улетучиваться и совершенно невозможно пребывать неизменными. [475]

Между тем вождю персов вздумалось окружить город с суши и моря и внезапно подвергнуть его всем ужасам осадного положения, а не тратить время, сидя без дела, тогда как активными действиями возможно было быстро решить исход войны. К этому его побуждали как иные причины, так, главным образом, и то, что помощью [готовой] уже начаться внешней осаде служило разгоравшееся внутри восстание жителей. А в намерения императора это отнюдь не входило, ибо он чтил мученика Димитрия[476][477]. Кроме того, он считал, что не стоит являть превосходство своих сил за счет страданий осажденных, но что повстанцы, придя наконец в отчаяние от голода и будучи вынуждены осадой, сдадутся сами и сдадут город на условиях капитуляции.

Поскольку прошло уже тридцать дней, варвар, видя, что его планы не приблизились к осуществлению, отпустил остальную армию домой за море, велев им плыть вдоль фракийского побережья — вероятно, он опасался, как бы в дальнейшем у него не возникла еще какая-нибудь нужда в них, — а при себе оставил только шесть тысяч отборных воинов. Ведя их за собой, он отправился вслед за императором, ведомым несбыточными надеждами, вынося много насмешек за свои религиозные суеверия и много упреков за то, что у него не возникло никакого сострадания к терпящим из-за него ужасные бедствия людям в городе. Но сострадание перебило сострадание: [сострадание] мало чего стоящее, [вытеснило сострадание] несущее в себе не только пользу, но и сильную необходимость, — так что, как говорят ш, — [действие, носящее] наименование этого сострадания может оканчиваться очевидной жестокостью и подавать некое малое подобие пользы, а на деле причинять больше вреда.

Итак, выйдя оттуда, они на седьмой день без труда прошли теснины возле Христополя и с тех пор шли уже по дружественной стране, делая попытки захватить [только те] тамошние города, которые склонялись к отпадению. Между тем закончилась осень, а затем зима снова сковала все своими суровыми морозами.

11. Мы же, поскольку вознамерились излагать историю не однобоко и не все внимание уделять одним лишь ромейским делам, но кое-где и отклоняться, когда этого требует необходимость. Так и теперь, я думаю, стоит отложить развитие настоящей темы на потом, а пока направить наше слово другим путем, как мы неоднократно делали и раньше, и кратко упомянуть о событиях, происшедших в это время у других народов. Эти события [на первый взгляд] кажутся посторонними — по причине того, что произошли в местах, расположенных за пределами [ромейского государства], — однако, [если посмотреть] по-другому, являются внутренними и имеют очень много общего с ромейской историей.

Ведь сам Царьград, можно сказать, для всего мира является общим святилищем и центром (коіѵг) ках'их каі. коіѵоѵ притаѵеіоѵ). Он всем щедро раздает все, в чем они имеют потребность, а ему, как своему господину, приносит плоды всякая земля, море и все ветры; и мы видим, как зимой и летом, осенью и весной отовсюду доставляется в него продовольствие и как все время прибывают в него грузовые суда и триеры, везущие урожай всяческих плодов и произведения всевозможных ремесел. Всё, чем все повсюду владеют, кажется им лишенным сладости, и ничто они не могут считать ценным прежде показа на этой великой и на весь мир прославленной сцене [царствующего] города.

Поэтому-то и нам приходится делать такие отступления, дабы когда-либо и где-либо случающиеся события, послужившие причиной [каких-либо] событий в Царьграде и неизвестные будущим читателям [настоящей] истории, не сделали для них некоторые места повествования труднопроходимыми и, так сказать, обрывистыми, требующими обширных пояснений.

Прежде всего, нужно сказать о том, что случилось с трапе-зундцами в это время. После Алексея Комнина, племянника Андроника-старшего, императора ромеев, Палеолога, власть в Трапезунде перешла к его сыну Василию, который женился на внебрачной дочери императора Андроника Палеолога-младшего Ирине и, прожив с нею непродолжительное время, умер бездетным[478]. Она же, получив неограниченную власть, отослала в Византий служанку (тт)ѵ аѵѲротоѵ), с которой Василий тайно делил ложе, с двумя ее малолетними сыновьями и одновременно через послов просила прислать ей второго мужа из числа знатных и славных византийцев, который бы был по нраву ее отцу императору и исполнял бы его волю, управляя Трапезундской державой. Послы, [придя в Константинополь и] обнаружив, что император еще не вернулся из Акарнании, решили оставаться на месте и послать [к Андронику людей], которые бы доложили ему об их прибытии и о характере посольства.

Когда же по прошествии времени прибыл в Византий и император, то вскорости умер, а попечение об управлении государственными делами по воле императрицы Анны принял на себя Иоанн Кантакузин, бывший тогда еще великим доместиком. Он не сразу согласился на просьбу трапезундской правительницы Ирины, но обратился к другим мыслям. Видя, как трапезундцы во многом расходятся во мнениях, он понял, что далеко не всем по душе ее намерение. Ибо есть у них как бы закон, имеющий непреложную силу, что они не хотят добровольно подчиняться никому, кто принадлежит к любому роду, кроме тех, кто происходит из рода Комнинов. Поэтому-то он и не поставил ее просьбу ни во что, но послал властвовать над ними брата покойного Алексея, Михаила Комнина[479], достигшего уже возраста примерно пятидесяти шести лет.

Тем временем те из тамошних сенаторов, кто более других обладал могуществом по причине своей славы и богатства, склонились к иному плану. Чтобы им безнаказанно захватить власть и заправлять тамошними делами, как заблагорассудится, они притворно просили [прислать к ним из Византия] одного из незаконных детей Василия для прикрытия [их] власти. Поэтому, когда они увидели Комнина, приплывшего в гавань Трапезунда, им не показалось целесообразным сразу же открыто приводить в действие замышленное, дабы не быть уличенными и чтобы народ, имея союзниками воинов с двух приплывших с Комнином латинских кораблей, не воспрепятствовал им. Поэтому пока что они приняли Комнина с надлежащей честью и провели его в резиденцию тамошних правителей. А когда наступил вечер, они заперли его во дворце, словно в темнице, а из сопровождавших его людей — тех, кто не спасся бегством на триеры — одних убили, а других бросили в тюрьмы. Самого же Комнина они на следующий день отправили за море (5іа7іоѵтюѵ) к скопцу[480], принадлежавшему к их партии сенаторов и занимавшему тогда пост наместника так называемых Лимний[481], расположенных примерно в двухстах стадиях от метрополии Трапезунда, чтобы тот содержал его под стражей.

После этого тамошним государством стали управлять два или три сенатора. Управляли они беспорядочно и вероломно, так что народ роптал на них и замышлял восстание, но как-то все же управляли.

После того как избежавшим этой опасности — они принадлежали к роду Схолариев[482] — удалось вернуться в Визан-тий, словно из открытого моря и бури в некое пристанище и штиль, их [главным] делом было всеми возможными способами отомстить своим преследователям. Поэтому, обольстив императрицу Анну всевозможными словами и обещаниями, они убедили ее дать им в качестве властителя Трапезунда сына Михаила Комнина[483], которому шел тогда двадцатый год. Наняв три латинских триеры и погрузив его на них, они на десятый день прибыли в гавань Трапезунда. А поскольку затеявшие переворот первыми взялись за оружие внутри [города], то случился мятеж толпы против них, а в это же время извне подоспели и вооруженные силы латинян. Они без труда взломали городские ворота и без труда быстро одолели своих противников и разграбили их имения.

Итак, когда власть таким образом перешла к сыну Комнина, и приложившие к этому старания Схоларии имели уже большую силу, случилось следующее возмездие за то, что [их враги] ранее осмелились предпринять против них: двоих виновников, которые были первыми по знатности и положению, казнили и лишили собственности, а тех, кто занимал вторые и третьи места, приговорили к пожизненной ссылке.

Но не прошло еще и полных трех лет, как и новый правитель лишился власти. Он совершенно не внимал увещаниям старших Схолариев, тешился со своими сверстниками (fjAU;

г]Ліка £T£Q7ie),[484] день и ночь безудержно предавался удовольствиям и пьянству, производя смуты, распутничая с флейтистками и танцовщицами и тратя на это государственную казну Трапезунда. Разгневанные Схоларии вызвали из Лимний отца нового правителя, Михаила Комнина — державший его там скопец незадолго перед этим умер — и посадили на престол, а смутьяна отправили связанным в византийскую темницу.

Михаил Комнин, облекшийся таким образом властью, которая некогда по преемству от предков принадлежала его отцу[485], по его кончине досталась его брату Алексею[486], а после того, как мы уже говорили, через бывших в промежутке двух юношей[487] дошла, наконец, до него, исполнил все, в чем клялся. Это были соглашения и клятвенные обещания, заключенные им со Схолариями, предоставившими ему власть и получившими большую, чем у других сенаторов, силу и авторитет, и состоявшие в том, что он будет сохранять видимость власти, а касательно того, что надо будет делать, все решать и всем распоряжаться будут они: и выносить суждения, и утверждать его открытые и тайные планы.

Но с течением времени, поскольку людям было ненавистно их самомнение и уничтоженная было противная им партия снова вошла в силу, имея себе поддержкой народную к ним неприязнь, возникавшие распри и мятежи привели к тому, что обе стороны стали нуждаться в самодержавной власти Михаила Комнина, и поэтому ему удалось твердо взять в свои руки скипетры царства, и никто не препятствовал ему осуществлять власть по своему разумению. Примерно так там было дело.

12. В это время Византий и большинство ромейских городов угнетала нехватка хлеба. Ибо, пока ромеи были заняты своими гражданскими войнами, турки, переправляясь из Азии на монерах и триерах, безбоязненно совершали частые набеги на Фракию, особенно в разгар [уборки] зерна, поджигая поля, угоняя скот, уводя в рабство мужчин и женщин и производя всевозможные бедствия, так что земля в результате оставалась необитаемой и невозделанной. Это стало одной предпосылкой для голода у ромеев. А другая, еще более важная, заключалась в том, что по этой же причине [то есть из-за турецких пиратов] прекратилась и обычная ежегодная доставка зерна по Эвксинскому Понту.

У генуэзских латинян есть колония, которую местные жители называют Кафа[488], расположенная в тысяче трехстах стадиях от Меотийского Босфора[489] на левой стороне Эвксинского Понта, если плыть на север и иметь перед глазами Северный полюс и Гелику[490]. Ибо для латинян, и особенно для генуэзцев, обычно подвергать себя невзгодам торговой, чаще всего моряцкой жизни и таким образом получать общественные и частные финансовые доходы; и у них издавна установился такой общий принцип и закон, чрезвычайно полезный для их республики, чтобы заключать договоры о дружбе с правителями прибрежных городов, имеющих у себя или рядом с собой хорошие гавани, которым не страшны никакие штормы.

Вынужденные приезжать в такие места и вести там торговлю, они считали, что им нелегко будет это делать, пока они не подружатся с теми, кому быть начальниками в этих прибежищах. Поэтому они обещались платить пошлины в согласованном обеими сторонами порядке и предоставлять всем желающим возможность покупать все необходимые [товары], которые они отовсюду привозили, и таким образом они на заранее согласованных условиях получали разрешение строить постоялые дворы и хлева, а также усадьбы (каѲебрад)[491] и дома для себя, и все [хозяйственные постройки] которые могли бы понадобиться для приема ввозимых [товаров].

Таким манером и вышеназванный город не так много лет тому назад был населен латинянами из Генуи, пришедшими предварительно к правителю скифов[492] и получившими от него разрешение. Конечно, он отнюдь не сразу получил стены, которые имеет сегодня, и стал такой величины, но поначалу [генуэзцы], оградив рвом и частоколом некий небольшой участок, жили там без стен. А затем постепенно и понемногу, с течением времени, собирая камни с земли и из моря, они строили дома в длину и ширину и поднимали их крыши высоко в воздух, так что в короткое время незаметно заняли гораздо больше места, чем им было выделено. А под тем предлогом, что домов им необходимо все больше и большего размера, поскольку их якобы вынуждает [к расширению растущая] потребность в привозных товарах, которые они поставляют на рынок для продажи, они подрастянули свои частоколы и рвы и заложили фундамент [городских] стен, свидетельствующих о гораздо больших ожиданиях. И таким образом мало-помалу они выстроили город, надежно огражденный стенами, так что он вполне обеспечивал безопасность жителей и не легко мог быть осажден кем-либо.

Этот достижение побудило латинян так гордиться им, что родимое пятно их самомнения выросло до крайнего высокомерия, так что они уже возымели привычку свысока отвечать приходящим к ним скифам. Не так давно один из латинских купцов, ответив дерзкими словами одному скифу на рынке, был побит этим скифом хлыстом. Латинянин тут же убил ударившего его мечом, отчего по всему рынку прошел большой ропот.

Когда это достигло ушей скифского начальника, то исполнило его гнева и варварской ярости, поскольку в этом событии, происшедшем посреди подконтрольной ему области, он усмотрел великое пренебрежение к себе самому. Поэтому он послал к латинянам послов с требованием немедленно покинуть их место. Но они, взявшись за оружие и укрепив город, в жестких и заносчивых выражениях отослали послов прочь. Это повергло скифа уже в крайнюю ярость, и он, отобрав [лучшую] часть скифского войска, а затем еще и друіую, не переставал посылать их одну за другой осаждать латинян.

Но они, укрепив стены изнутри людьми, вооружением и всякими метательными машинами, послали в скифов немало стрел. К тому же, поскольку они господствовали на море и в изобилии доставляли себе водным путем все необходимое, они ни во что не ставили скифские нападения и осады. Более того, плавая на многих триерах вдоль всего скифского побережья, они доставили им два тяжелейших затруднения: во-первых, не позволяли ни одному грузовому судну пристать к береіу для покупки или продажи [товаров], что весьма печалило скифов, потому что им было не продать свои излишки и не купить то, чего им недоставало; а во-вторых, высаживаясь время от времени в разных местах с кораблей, они принесли много добычи из скифской земли на свои триеры. Так что осада обернулась своей противоположностью, и скифы казались скорее осажденными, чем осаждающими.

Поскольку все это продолжалось довольно много времени, то ромейские города страдали от нехватки зерна и всяких соленых съестных припасов[493], которые поставлялись из моря Меотиды и ближайших к нему рек. Те, у кого не расстроено разумное начало души, мшут только подивиться, как Провидение, когда обеспечение провизией было заблокировано с севера, позаботилась о том, чтобы немедленно открыть другую дверь для поставок зерна. Ибо Иония и Фригия, а также Ви-финия с лежащими еще дальше за ней областями, возделываемыми руками персов, стали доставлять в [ромейские] города много зерна, и рука Божия снова укрепила их, бывших [можно сказать] при последнем издыхании.

Трапезундцы, зная эту самоуверенность латинян перед скифами и боясь, как бы и по отношению к ним живущие у них латиняне не учинили чего-нибудь подобного, внезапно окружив их, большинство предали мечу. А тем из латинян, кому удалось уцелеть, пришлось впредь вести себя скромнее по отношению к трапезундцам. Такие дела.

13. Словно какое-то общее решение и приговор было в это время вынесено Богом против всей вселенной, всех начальств и властей, всех республик и государств с аристократическим строем правления, [по которому им надлежало] прийти в смятение от внутренних распрей и быть ввергнутыми в гражданские войны. Не осталось практически ни одной области, которая не ощутила бы последствий этой катастрофы, если и не в равной степени, то в большей или в меньшей. Ибо это суды Бржьи, и они превосходят всякое человеческое помышление. Разве только кто-нибудь скажет, основываясь на некоем предположении, что земля заматерела во зле и повреждена неизгладимыми пятнами порока, а Бог решил дать ей теперь [новое] крыло — чистое и возвышающееся над всякой пресмыкающейся тяжестью, — дабы она, свободно воспарив, вдохнула наконец сладость мира, руководствуясь правилами и стандартами законности и справедливости.

Итак, во-первых, латиняне в Генуе, восстав против Туза (ТойСоѵ)[494], которого за два года до того возвели от сохи в достоинство дукса[495], свергли его, будучи тайно восстановлены против него группировавшимися вокруг Спинолы[496] и Серто-рия[497] знатными лицами, которые, когда Туз воспринял власть, были безжалостно изгнаны из города, поскольку простолюдины решили, что их правительство вошло в большую силу и стало тиранически распоряжаться общественными делами. Получив дозволение снова обитать в Генуе при условии более скромного поведения, они не долго придерживались скромности, но захотели как можно скорее вернуться к прежней гордости и этой своей тиранической надменности. Поэтому народ снова восстал против них, и на сей раз они еще более безжалостно были изгнаны из города. И был избран другой дукс, подобный прежнему, тоже происходивший из низов, так что его всегда сопровождало воспоминание о [позорном] пятне его происхождения и уготованной ему от рождения судьбе, отчего его мысли носили более умеренный и мягкий характер.

Но и в Египте после смерти тамошнего правителя[498] его сыновья, разодрав царство на много частей, в течение длительного времени воевали друг против друга, так что государство египтян от этого постепенно разрушалось и все больше ослабевало.

Да и живущие в окрестностях западного Атласа[499] ливийцы, и большая часть мавританцев, подражая знаменитому в древности Ганнибалу Карфагенскому, переправились со множеством войска через Гадирский пролив[500], напали на живущие в Европе племена испанцев и с тех пор, прилагая сражение к сражению, устремляются ко все большим и большим завоеваниям.

Подобным образом и британцы, вторгшись с военно-морскими силами на материк кельтов, развязали большие войны[501].

Еще и то скифское племя, что издавна овладело землей ассирийцев, мидян, персов и живущих дальше народов и удерживало над ними всю власть, теперь разделилось на разные царства, часто воюющие друг против друга, и это их разделение обещает большой дым и огонь убийственной войны.

А недавно и различные племена латинян, сформировав альянс, выступили против персидских кораблей, которые, пиратствуя и разбойничая, грабили их грузовые суда и триеры, ходившие по всему морю с севера на юг и обратно для торговли различными товарами. Число этих кораблей [латинян] достигало двадцати семи, и были они с Кипра, Родоса, Саламины и Венеции, а также пришедшие к ним на помощь [корабли] от Папы и из Генуи. Они все вместе неожиданно подошли к Смирне и сходу взяли гавань и находившуюся рядом с гаванью персидскую крепость. И было у них намерение, совершая оттуда как из надежной базы частые вылазки на материк, постепенно изгнать с побережья всех варваров. Но дела пошли отнюдь не так, как предполагалось.

Книга четырнадцатая

1. Но об этом впоследствии, в соответствующих местах [истории], будет сказано подробнее. А сейчас нам нужно вернуться туда, откуда мы перешли ко всему этому, и где остановили наше повествование, то есть к совместному прохождению Кантакузином и Умуром, этим персидским сатрапом, теснин около Христополя. Пройдя их, Кантакузин решил устроить городам испытание [осадой] и те из них, которые добровольно капитулируют и предадут себя под его руку, удостоить приличествующих наград, а противным воздать противное.

Итак, спустя день он, подняв войска, двинул их на город, называемый Перифорион[502]. Окружив его, он, поскольку горожане решили воевать, устроил осаду. Поскольку, промучившись немало дней, осаждавшие не достигли результата, Кантакузин, уйдя оттуда ни с чем, уже не хотел больше нападать ни на один город, но, сочтя плохим предзнаменованием неудачу, которую с самого же начала потерпел у этого города, со всей поспешностью устремился в Дидимотихон.

Там они отлично устроились и после длительных и тяжелых трудов получили наконец отдохновение и комфорт, отплатив страже Дидимотихона, солдатам и командирам надлежащим дружелюбием и приветливостью. А прежде всего [Кантакузин] высказал самую сердечную благодарность императрице Ирине — и за перенесенные ею в буре этих великих событий многоразличные и долговременные невзгоды, и за проявленные доблестные усилия, заключавшиеся в советах, всевозможных подарках и ласковых речах, которыми она подбадривала командиров и солдат и укрепляла их мужество, то заискивая перед ними, а то обличая. То она противопоставляла внезапным и разнообразным переменам обстоятельств остроту своего ума, то искусно противодействовала тайно и часто поступавшим из Византия посулам разным военачальникам и воинам и прочим коварным козням и блестяще поднимала их готовое упасть настроение.

Особенно сатрап Умур был удивлен и поражен, узнав, что она, рассуждая по-человечески, была главной виновницей стойкости и сплоченности войска и [жителей] города Дидимотихона, а через это — безопасности всех начинаний императора. Так вот обстояли дела, и среди всего этого закончилась и зима.

А с началом весны[503] византийцы отказались от [тактики] разбойнических засад и набегов на Дидимотихон, из страха перед стоявшим там персидским войском, и обратились к другим планам. Они сочли за лучшее щедрым денежным подношением прельстить сатрапа Умура, начальника персидского войска, и убедить его, оставив Фракию и любовь к друзьям, как можно скорее возвратиться в Азию.

Но когда тот объявил эти их посулы Кантакузину, последний решил перехитрить эти замыслы [своих врагов], противопоставив им другие, еще более глубокие. «Если византийцы, — сказал он, — отдадут деньги числом более десяти тысяч, то это причинит им огромный вред и ослабит в военном отношении, а нам, получившим их, добавит много силы в нашей общей борьбе». Итак, когда они пришли к такому заключению и к другим, еще более важным, — да к тому же сюда прибавились и тяжелые условия жизни персидского войска, обычные для находящихся в чужой земле, отнюдь не имеющей достаточных ресурсов для такой армии, — сатрап Умур с войском отправился в Азию, пообещав чуть позднее вернуться к Кантакузину еще более сильным помощником.

2. Примерно в это время против Византия и его пригородов разразились страшные землетрясения и морские бури, и на плоды земли, как из камнеметного орудия, с яростью посыпался градш, и случилось, как сказано в Писании, что солжет дело масличное и поля не сотворят пищи, смоковница не принесет плода и не будет урожая на лозе, исчезнут с пастбища овцы и не будет волов в яслях[504][505]. Начало этого трясения и смятения земли пришлось где-то на середину осени, когда Солнце только что прошло начало Скорпиона. И в первый день Бог дважды потряс землю — настолько сильно, что многие от страха не надеялись уже и выжить. Стали обрушиваться здания и большая часть стен Византия, а уж об оградах виноградников и садов нечего и говорить. Все они едва не развалились до основания, так что все улицы стали труднопроходимыми для пешеходов, будучи забросаны кучами обломков.

Одновременно с этим и морские воды хлынули далеко на материк — особенно там, где земля была ровной и плоской, — даже до десяти стадий[506]. Они сорвали здесь и там несколько лодок, которые были в гаванях и в других местах на побережье, и разбили их вдалеке от моря, а также затопили многие поля с людьми, стадами и вьючными животными. А когда вода, спустя достаточное время, возвратилась в свое обычное место, можно было видеть все полным ила и мертвых рыб.

Говорят, что это колебание и землетрясение чувствовалось до самой Лисимахии и даже немного за Херсонесом, но не так же [сильно]: взяв начало от Византия как от некоей отправной точки и корня, оно по мере продвижения постепенно и понемногу ослабевало, так что следующие села и города были затронуты им гораздо меньше, пропорционально расстоянию [от эпицентра]. Это продолжалось до самого лета, день и ночь, иногда более, иногда менее заметно.

Год спустя, следующей осенью, в тот же самый день, такие же землетрясения снова начали сотрясать и колебать землю. От череды этих землетрясений [повредилась] стоявшая на прямоугольной колонне бронзовая статуя ангела, а также [другая, изображавшая] побежденных силой прежде царствовавшего Палеолога. У первой голова склонилась на одно плечо, а другая уронила к ногам модель города, которую держала в руках. На основании этого некоторые люди строили определенные гипотезы и усматривали в этом признак того, что падение царства Палеологов не за горами.

Кроме того, ослабленная прежними повреждениями восточная апсида церкви Премудрости Божией постепенно все больше разрушалась и теряла много выпадавших из нее камней и кирпичей, пока не рухнула полностью, о чем мы, дойдя до [соответствующего] места [нашего повествования] расскажем достаточно. А теперь нам нужно вернуться назад и в подробностях описать то, что случилось с византийцами в это время.

3. Поскольку задуманное Апокавком против императора не пошло хорошо, но дела последнего обстояли так, что он постепенно поднялся из глубин отчаяния и вновь укрепил в себе уверенность [в успехе], еще большую прежней, а самому

Апокавку ни положение на море не подавало ободряющих надежд, ни дела на суше — благоприятного знака, он обратился к другим ухищрениям. Он решил предложением больших привилегий и источников дохода обольстить патриарха с Иоанном Гавалой[507], который, от природы обладая даром красноречия, слушающим его казался весьма убедительным и влиял, в числе прочих, и на членов императорского синклита и совета (каі ôom xf]v ßacriAeiov аиѵекротоиѵ очЗукАг)тоѵ каі ßouAr|v)[508].

Итак, патриарха, окруженного многочисленными сыновьями, зятьями, внуками и множеством всяческой родни, [он привлек] возвышая то одного, то другого разными почестями и обеспечивая им безбедную жизнь за счет наделения их землями. Затем и для него самого он придумал некие странные дополнительные почести к [и без того] высокому патриаршему положению. Они заключались в том, чтобы ни в подписи, ни в головном уборе не следовать древним обычаям и к тому же употреблять не одинаковую [со всеми] обувь, но пурпурную[509]; а калиптру украшать шелковыми и золотыми тканями, и запечатлевать письма и постановления знаками цвета гиацинта[510].

Стараясь заранее предложить разумное обоснование этого новшества, он сказал следующее:

«Давно следовало бы закрепить это право за церковью царствующего града, как превосходящего все города под солнцем своим размером и благородством своих граждан. И к тому же, когда великий император Константин оградил его стеной и перенес сюда не только столицу империи, но и достоинство Рима, то за этим, разумеется, последовали и привилегии, которые он даровал тамошней церкви[511], тоже перешедшие к этому городу. И если с тех пор епископы и преемники здешнего [патриаршего] престола не беспокоились об этом, то какое это имеет значение для нас сегодня? Ибо для потомков не должно быть законом то, в чем их родители по некоей случайности погрешили, но, скорее, ныне живущими должно быть исправлено упущение прежних поколений, как если бы течение жизни обратилось вспять во благо. Кроме того, желающие могут видеть, как время явным образом, можно сказать, само подтолкнуло к этому обстоятельства, почти что содействующие нам и заранее предлагающие весьма подходящее вступление к этой нашей речи.

Или пусть кто-нибудь выйдет и скажет мне, какое время видело, чтобы эти две [власти] — империя и церковь — сошлись воедино, и патриарх с императрицей, лишившейся заботящегося об общественных делах императора, прекрасно сошлись в одно жилище, и царский дворец стал домом для них обоих, так что он являет собой образ души, а она — тела; и он занимает место императора в общественных делах и место отца для ее осиротевшего ребенка, молодого императора, а она покоряется ему, как хорошему правителю, который один может сохранить государство в безопасности, подобно тому как рулевой [сохраняет от погибели] корабль, качаемый во влажных объятиях[512] моря.

Если же это действительно так, и в сказанном не обнаруживается никакой лжи, то что мешает символически воспользоваться инсигниями и некими знаками царского достоинства для подтверждения истинного положения вещей?»

Таким образом, обольщая патриарха этими словами — скорее лукавыми, нежели иным образом завораживающими — и теша страсть его души, Апокавк сумел убедить его отнестись благосклонно ко всему, кроме красных башмаков, которые он в настоящий момент никак не согласился надеть, считая это дерзким новшеством, но с течением времени привычка к двум [остальным] вещам обещала сделать приемлемой и [эту] третью. Ибо внезапность [перемен] не может угасить потрясение от заносчивости — скорее, она еще больше разожжет ее и возбудит сильную и невыносимую зависть. Но с течением времени потрясение этой дерзостью постепенно ослабевает и меркнет, и она мало-помалу делается привычной для глаз тех, кто сталкивается с нею, по причине постоянного сопребывания. Поэтому он покамест удовольствовался лишь двумя новшествами, а третье оставил на будущее. Это не потому, что он хотел прежде рассмотреть и узнать, что думали об этом предки, чтобы держаться в этом вопросе скромности и не передвигать пределов отцов[513], но потому, что, поддавшись желанию славы, наводящему сильное помрачение [ума], он стал игрушкой в руках желавших глумиться над ним, пока, наконец, само время отчетливо не подсказало ему на основании фактов, что ему полезно, и он не понял, что надо было бережно относиться ко времени и удаче, что он не может обеспечить себе даже малой безопасности среди [угрожающих ему] опасностей, но что его толкают в неведомые и многообразные пучины бедствий.

Ведь законодатели, устроившие некогда лучшие из государств, зная, что сан епископа и руководителя душ — кратко говоря, наиглавнейшей части всего, что есть в мире — это самое великое и почетное, сочли за благо, оберегая [от падения] склонное к поползновению и непрочное человеческое произволение, смиренной внешностью умерить уровень случайности, дабы ничем не сдерживаемая дерзость не опьянила кого-либо [из епископов] и не подтолкнула бы к тирании, что привело бы к великим бедам в делах государственных.

А значение царской власти в том, чтобы руководить телами и общественными делами, то есть частью меньшей, нежели та. И поэтому царям надлежит окружать себя силой оружия и криками солдат и этим возмещать недостаток того величия [что принадлежит епископам].

Ибо простые и однородные формы правления (яоЛітеихі) легко приходят к порочности, поскольку некому прийти им на помощь; а смешанные менее подвержены опасности, потому что одно [крыло власти] укрепляет и вновь поднимает другое, когда то оступится в пропасть зла, и некие беспорядки, раздражая [правителей], расстраивают расчеты тирании. Таким образом, первое вводит распад и беспорядок и дает возможность постепенно разрушать все основы порядка, если никто не помешает; а второе имеет естественную и прирожденную благодать лучшего (тг]ѵ x «Qiv той kqeittovoç)[514] и становится неким абсолютно гармоничным украшением всей жизни [общества].

Итак, подобает и патриарху придерживаться этих традиций и не расшатывать нормы, установленные в древности [не просто так, а] со смыслом. А он, послушав дурного совета, не заметил, как вместе с собой погубил и государство ромеев, в короткое время наведя на них бурю всевозможных бедствий. Хотя бы ему и хотелось быть чем-то значительным и славным для царей и начальников, но лучше бы он смотрел на Христа Спасителя и подражал Его славному бесславию, тем более, что священство, как считается, носит на себе Его образ.

Ведь если даже великий Александр, который прошел почти всю Азию, благоговейно восхвалял простоту и скромность Диогена больше, чем величие и богатство собственного царства, то, конечно, цари и правители гораздо скорее бы похвалили [патриарха], если бы он всегда оставался подражателем скромной и простой жизни Того, Чей образ был поставлен носить. Но, обратившись к совершенно противоположным примерам и извратив это почтеннейшее и благороднейшее состояние независимости, он и в том, чего хотел добиться, явным образом не преуспел, и того, что имел, еще более явно лишился, сделав себя вместо отца и владыки очевидным пленником, а вместо всем видимой славы получив в удел откровенное бесславие. Таким образом, чрезмерное честолюбие всегда навлекает сильное помрачение, и надменность властью приводит к открытому безумию.

Итак, Апокавк, легко подчинив себе волю патриарха, двинул теперь на Иоанна Гавалу все свои орудия и гелеполы[515] коварства. Воодушевив его обещанием дать ему в жены свою дочь, он заставил Гавалу скрепить их уговор клятвами и подтвердить свою готовность всегда следовать его планам. А планы его заключались в том, чтобы всех благородных и славных мужей, которые составляли синклит, одного за другим заключить в оковы и поместить под стражу, возводя на них разные выдуманные на ходу обвинения, наиболее правдоподобные.

После этого он сразу же поручил ему управление государственными делами, а сам, выехав из Византия с патриархом и императором [Иоанном] Палеологом, срочно направился в Перинфос[516] под предлогом выступления в поход против Кантакузина. В действительности же он хотел добиться одного из двух: либо, если получится, заперев императора [Иоанна Палеолога] в Эпиватском замке, принудить его жениться на своей дочери в обмен [на свободу]; либо, если император

Кантакузин пойдет другим путем, то использовать их [Иоанна V и патриарха] для заключения с ним мира в обмен на передачу Лесбоса и Хиоса в их вечное владение.

Здравомыслящие люди, видя это, пришли в великое изумление: им казалось непостижимым, как императрица Анна, потеряв рассудок, передав руководство государства [в руки этих людей], от всего устранилась, будучи полностью ослеплена ревностью и не желая замечать ничего из происходящего, но ведя себя так, как если вся эта погибель случилась где-то за Геркулесовыми столпами[517]. Ибо она пребывала в надежде, в которой ее укрепляла страсть… вести с этого времени беспечальную жизнь, абсолютно свободную от любых забот[518]. Душа, проводящая недисциплинированную (а7іаі6ауагуг|тоѵ) жизнь и не научившаяся не давать воли глазам, часто, сама того не осознавая, отводится в плен и бывает добычей [демонов], когда непредусмотрительно бросается безоружной в битву с покрытыми мраком помыслами и, прежде чем хорошо прочувствует всю мощь атаки противника, погибает, получив на память ожоги чарующей страсти.

4. Я же здесь упомяну и еще об одном событии, произошедшем в то же время, но для большей ясности требующем начать рассказ издалека. Итак, уже наступила весна[519], когда император, собрав свои силы, отправился в лежащие за Ро-допскими горами долины и расстилающиеся там широкие поля для выпаса скота. Он также предпринял попытку [осады] против местных городов и принял капитуляцию двух городов, называемых Комотини[520] и Гратианополь (тт]ѵ Гратіаѵой)[521].

Тут-то и случился происшествие с Момчилом[522]. Это был двуродный (Ьіфигц;)[523][524] человек, сын безвестных родителей, с отроческих лет проводивший с бандой сверстников разбойническую жизнь на границе между землями патрибалов (Патрі(ЗаЛ0)ѵ)ш и мисийцев. Устраивая засады [на дорогах], разбойники внезапно нападали на прохожих и убивали их. Достигнув тридцатилетнего возраста, он решил сменить этот зверский образ жизни на более человеческий. И вот, придя к одному из знатных ромеев, он нанялся к нему в услужение. Затем, по прошествии немногого времени, он отверг эту рабскую зависимость и вернулся к прежним разбойническим обычаям. Постепенно он собрал вокруг себя большую шайку и на деле показал решительность своего характера, то, как гром среди ясного неба, внезапно обрушиваясь на рубежи мисийцев, то незаметно нападая на войско Кантакузина, то совершая опустошительные набеги на земли византийцев.

Опасаясь, однако, как бы обиженные им, объединившись, не расправились жестоко с опасным соседом, он пришел к императору Кантакузину и предпочел заключить с ним перемирие, чтобы называться и быть его союзником и добровольным рабом [во всем], но только чтобы не идти и не следовать за ним повсюду,"уда тот захочет двинуться, а пользоваться самостоятельностью и, по своему всегдашнему обычаю, тайно нападать на врагов императора, имея вместо жалования для себя и тех, кто захочет вместе с ним воевать, разбойническую добычу.

Когда же с течением времени к нему примкнули, собравшись в несколько больших и множество мелких групп, кровожадные и жестокие люди из числа неимущих трибаллов и мисийцев и другие, ведшие полуварварскую жизнь, и у него оказалось более двух тысяч отборных конников, которые все дышали воинственной отвагой и были готовы отдать за него свою жизнь, он уже стал достаточно силен, чтобы на равных противостоять любой из сторон в гражданской войне ромеев. Тогда византийцы посылают ему знаки достоинства деспота и тайно вооружают его против императора Кантакузина. И с той поры Момчил постоянно выжидал удобного момента и вынашивал в тайниках сердца планы нападения, и все его мысли крутились вокруг этого.

В самый разгар весны, когда разнотравье украшает равнины и кудрявые кроны дотоле спавших деревьев вместе с цветами притягивают к себе людские взоры, даруя душе новую радость и наслаждение, а одновременно с этим земля дает нежный зеленый природный корм для скота, императору Кантакузину вздумалось, выйдя из городка Комотини, разбить лагерь около Мосинополя[525] и там уже держать совет насчет того, что надлежало делать — в том числе и как следует реагировать на новые планы и кампании Апокавка.

Случилось ему найти где-то там дерево, имевшее очень длинные ветви, которые, подобно навесу, давали земле густую тень, преграждая путь лучам солнца и ослабляя его зной. Под деревом этим бил источник, вода из которого покрывала некоторую площадь и была чрезвычайно прозрачна, и красота дерева так точно отражалась в ней, что казалось, будто из одного корня растут два дерева: одно вытягивалось вверх, к нам, а другое свисало вниз, под землю. Под этим деревом император ненадолго прилег и заснул, и ему показалось, будто он, никого не видя, слышит голос, говорящий: Встань, спящий, и воскресни из мертвых, и просветит тебя Христос[526]. Он тут же проснулся, и его обуяло смятение помыслов. А был там некий слагатель песен, который усердно настраивал свою лиру и, словно побуждая всех обратить на него внимание, затянул песню. Содержание песни был таково: «Мужи, — пел он, — что так похожи на это дерево и эту тень, поскольку ныне у вас время цветения и не пришло еще безвременье [зимы], когда вы сгинете в истдении и увядании, давайте веселиться и наслаждаться молодостью, покуда смерть не надсмеялась над нею».

Момчил узнал об этой остановке [Кантакузина] от своих разведчиков, поскольку намеренно останавливался где-нибудь поблизости и лицемерно изображал дружбу. Он решил, прежде чем соберется войско и император узнает о происшедшем, напасть на него, совершенно не подготовленного. Итак, когда они пребывали в таком положении и солнце уже перевалило за половину своего дневного пути, пришло сообщение, что Момчил на полном скаку приближается к лагерю императора, ведя за собой вооруженное до зубов войско. Это тотчас же нарушило и спутало все мысли императора и бывших с ним, поскольку они были не готовы [к сражению] и весьма малочисленны, а беда шла на них так явно и крайне ограничивала во времени, не оставляя никакой возможности избежать или уклониться. Ибо лошади их в тот момент паслись, разбросанные по лугу, а войско частью все еще беззаботно обходило рынки Комотини, покупая необходимое, а частью покинуло город, но не спешило скорей прийти к императору, ничего еще не зная о случившемся и потому выполняя свой марш спокойно и неторопливо.

Тем не менее, воздев руки к Бшу, император и окружавшие его вооружились, как могли, и сражались, сидя каждый на первой попавшейся лошади, без труб и боевого порядка, видя смерть стоящей прямо перед глазами. Можно было видеть внезапные и необдуманные маневры и нападения, и как одни с другими сталкивались вперемешку. Поэтому [наши], весьма немногочисленные, окруженные с разных сторон очень многочисленными [врагами], падали, поражаемые копьями [противника].

А император, когда его конь упал от полученных ран, стоя на земле, как мог, сражался с нападающими, пока один из его охранников, подъехав, не спешился и не отдал императору свою лошадь, чтобы он мог спастись бегством, а сам, получив много ран во многих местах, опустился на землю, дыша очень редко и слабо, так что был оставлен врагами без внимания, [а потом] как бы снова ожил. Слух [о битве] быстро распространился по всей округе и заставил рассеянных и не построенных в боевом порядке [воинов] одних за другими бегом и с криками устремиться на помощь армии императора, а противника — убраться назад. После того как император сверх всякого чаяния спасся от такой опасности и беды, он вскоре снялся оттуда и уехал в Дидимотихон. Так это было и таким образом весной подошло к концу. Такой вот оборот получили события, а между тем кончилась и весна.

5. С началом лета Апокавк затеял большую и серьезную подготовку, намереваясь с большой силой выступить на Дидимотихон. Поскольку Кантакузин с войском только дошел до Дидимотихона и у него не было надежда на поддержку откуда-либо — ибо вождь мисийцев Александр давно уже стал союзником византийцев, а сатрапа У мура отвлекало нападение латинского флота на Смирну и к тому же трибаллы жаждали его крови, — то Апокавк, зная обо всем этом, выступил со всеми византийскими и фракийскими силами из Перинфа и расположился лагерем под Дидимотихоном.

Сначала он попытался хитростью взять крепость, называемую Пифион[527], построенную на высоком берегу реки Гебр[528] примерно в восьмидесяти стадиях от Дидимотихона. Еще давно император Кантакузин восстановил ее, обратившуюся [к тому времени] в развалины, и ценой больших расходов укрепил, возведя [ее стены и башни] высоко в небо, и с тех пор использовал в качестве казнохранилища, обеспечив ее безопасность отборным гарнизоном. Ее-то Апокавк и осадил, расположив вокруг все свое войско.

Большая часть находившегося в Дидимотихоне войска, видя мощное наступление врага и одновременно считая разразившийся в городе голод еще худшим врагом, а к тому же услышав, что их коноводы со всеми лошадьми поголовно перешли к Апокавку, и сама обратилась в бегство и влилась в лагерь врага. Это произошло уже в самый разгар жатвы пшеницы. Положение императора стало почти невыносимым и, рассуждая по-человечески, не давало никакой надежды на спасение.

К этим несчастьям императора прибавился еще и заговор его солдат, военачальников и родственников. Приходя к нему поодиночке, все они в связи с обстоятельствами времени и нависающей опасностью требовали себе кто Лесбос, кто Лемнос, кто Хиос, а иные другие области и источники дохода. В настоящее время они требовали соответствующих документов, чтобы потом, когда в один прекрасный день он завладеет всей империей, он исполнил бы свое обещание и привел в действие запечатленное на бумаге. Они не думали, что, рискуя так своей жизнью ради неясных надежд, в то время как опасности стоят уже перед глазами, выстроят прочное основание лучшей доли, но [полагали,] что это будет неким надежным залогом, заплатив за который смертью, они, возможно, получат от оставшихся в живых приговор без порицания.

Но император отнюдь не поддался на эти их требования и сказал, что ни сейчас не может обещать чужого [имущества], ни после того как получит самодержавную власть — если такое случится — предоставить его тем, кто этого добивается, не имея на то разумного основания. Ведь на данный момент все вообще целиком чужое, поскольку сами они находятся в осаде, и даже жизнь их не гарантирована, а тогда это опять же будет чужим, хоть и по-другому, ибо в империи все принадлежит всем подданным империи, а не императорам. «Тех же, кто захочет вместе с нами переносить настоящие опасности, — сказал он, — мы не забудем, если нам доведется остаться в живых, отблагодарить приличествующим образом, насколько это в нашей власти; а тех, кто не захочет, мы никогда не потревожим, что бы они ни предпочли делать: перебежать ли к врагам, купившись на их обещания, или сидеть у себя дома и держаться подальше от стрел». Такие дела.

Осада длилась долго, и поскольку молодым людям в стане врага хотелось какой-то передышки, то Андроник Палеолог, зять Апокавка, решил — ради прохлаждения, а заодно и из юношеского честолюбия, — раздевшись, переплыть по всей ширине вышеупомянутую реку [Гебр]. Но прежде, чем он пересек середину потока, его сковало, по-видимому, от холода, какое-то оцепенение, и он, словно бездушный груз, замертво погрузился в толщу вод. Это стало для Апокавка первым ударом по его репутации и одновременно прологом перемен к худшему и [окончательной] катастрофы.

А вторая беда, приключившаяся с Апокавком, была такая. Иоанн Гавала, который уже давно по многим признакам замечал, что Апокавк ведет себя нечестно и своим обманом доказывает, что на самом деле нисколько не желает его помолвки [со своей дочерью], тайно посетив императрицу Анну, предупредил ее, сказав: «Апокавк, похоже, намеревается, переправив императора, твоего сына, в свой замок, женить его при участии патриарха на собственной дочери. Так что тебе необходимо срочно вызвать его из Перинфа, прежде чем добыча окажется в сети».

Когда это было тут же сделано, Апокавк, почувствовав, что его замысел раскрыт, решил упредить нависшую над ним опасность и, немедленно сняв осаду, поспешил вернуться в Ви-зантий. По возвращении он решил, прежде чем посмотреть на императрицу потупленными от стыда глазами, большим количеством денег подкупить [окружавших ее] женщин, которые в то время обладали величайшей силой, а также всю свиту, заполнявшую императорское жилище. Срочно осуществив это, и через них обещав императрице, что преподнесет ей прекраснейшие и драгоценнейшие сокровища, он снова обрел прежнее благоволение. Он спешно снова укрепил и восстановил остававшиеся разрушенными со времени землетрясения части как главной городской стены, так и двух внешних передовых валов, один из которых был построен давным-давно основателем города вместе с главной стеной, а другой — недавно им самим, из страха перед Кантакузином и возможной осадой с его стороны. Он вынес его еще дальше наружу и возвел высотой в рост человека по краю офомных и удивительных рвов, начав от ворот перед дворцом и доведя по восточной материковой части [города] почти до Золотых ворот.

6. В то время случались постоянные и сильные выпадения фада, что тоже было знаком гнева Божьего, усилившегося против государства ромеев и как бы прилагающего огонь к огню. От этого произошел большой вред для колосьев [пшеницы] и других плодов [земли]. А больше всего пострадали [виноградные] лозы — так, что не смогли восстановиться и в последующие годы.

Я думаю, все знают, что град повреждает и заставляет вянуть не только в то время, когда выпадает, и не только те плоды, на которые обрушивается, но вместе с тем и все вокруг, и что увядание в течение длительного времени затрагивает все, словно растения руководствуются неким чувством и всякий раз ужасаются от гнева общего [для всех] Владыки и сжимаются от страха, и лишаются самой своей животворящей души. Когда груша, яблоко, виноград или что-то еще от человеческих рук поучает удар камнем, то побитое [растение] бывает травмировано, но отнюдь не умирает, а соседние даже не чувствуют удара и не испытывают никакого вреда — и это при том, что поразивший камень был твердым и имевшим, возможно, много различных заострений, чего никак не скажешь о граде. Ибо град образуется тогда, когда у поднимающегося снизу в более высокие слои дымного испарения отделяется от недостатка тепла его парообразное излияние. Когда же последнее уносится еще выше по причине своей легкости, первое из-за своей тяжести остается в средних слоях, где недра воздуха сохраняют больше холода. Ибо из двух лежащих с обеих сторон областей, верхняя, вращаясь сама вместе с круговым движением и вращением небесного тела, отнюдь не может образовывать облака; и расположенная ближе к Земле, рассеиваясь из-за интенсивности солнечных отражений, тоже никак не может образовывать облака. Таким образом, когда битва с обеих сторон заканчивается без результата, получается, что холод здесь [в средних слоях] приобретает большую силу и образует уже облака в соответствии с количеством влаги. А когда облака преобразовываются, то сперва образуется дождь, как если бы воздух сжимался и не мог больше носить бремя влаги. Но когда влага из облаков таким образом

149

163

освободится [превратившись] в дождь, при том что окружающая среда, располагая уже большей теплотой, оказывает на нее давление со всех сторон и силой сгоняет в центр, образуется град, который природа творит из парящих высоко в воздухе и невозделанных источников и струй (é£ àyecoQyfjxcov каі pexetÔQtov 7іг|усоѵ каі geupaxcov), подражая, так сказать, формовке кирпича. Впрочем, такие вещи редко случаются летом, поскольку в воздухе тогда мало влаги, но чаще весной и осенью, ведь они занимают место примерно посередине между летом и зимой, и поэтому имеют достаточно тепла и влаги, которые, как мы сказали, могут производить град.

Таким образом, если град, имея происхождение от воды — вещества рыхлого и текучего, — наносит затем ущерб несравненно больший, чем бывает от любого камня, дерева или огня, то как же эти случаи не будут проявлениями очевидного гнева Божьего?

7. Но те знамения обращенного на нас праведного и человеколюбивого гнева Божьего, которые мы, собрав из многих [примеров], вплели в настоящую историю и вплетем [в дальнейшем], если нам позволено будет [еще] пожить, могут показаться великими тем, кто сейчас видит их все сразу, и тем, кто будет читать это позже, а не заранее. Однако все это было бы еще терпимо, если не для всех, то хотя бы для тех, кто умудрен опытом и кого благочестие их души научило, следуя Писанию, считать эти вещи наказанием Господним^166 и неким врачеванием врожденных и застарелых болезней, если бы к этому не прибавлялось крушение церкви и язвы давно утихших соблазнов не разрослись бы вновь, принося великий вред душам и легко погружая их в бездны погибели.»

Но кое о чем из этого и мы здесь вкратце скажем. Ибо обстоятельно изложить все вместе, когда мы сейчас заняты другой темой, было бы нелегко, потому что это огромный труд,

требующий большого исследования. Прежде всего следует здесь поместить рассказ о пойманных в то время на горе Афон мессалианах[529] и богомилах[530].

Во всех прочих отношениях гора Афон мне кажется достойной восхищения, поскольку она от природы наделена прекрасным воздухом, украшена пышной и разнообразной растительностью и без труда, так сказать, весьма щедро одаривает чувства посещающих ее, тотчас предлагает им обильные наслаждения и изливает отовсюду, словно из сокровищницы, благоуханный аромат и благоцветие цветов; она чаще всего пребывает в ярком свете солнца, покрыта рощами разнообразных деревьев, изобилует пышными лугами — делом рук человеческих — и оглашается пением многих видов птиц; и рои пчел облетают там цветы, наполняя воздух тихим жужжанием. И это замечательное, смешанное [из разных элементов], покрывало наслаждения ткется там не только весной, но и во всякую пору и время, потому что круг четырех времен года всегда сопряжен [воедино] для равного счастья и наслаждения [всех пяти] органов чувств человека; а особенно [приятно], когда звучащая из глубины рощи и этих [прекрасных] растений утренняя музыка соловья совоспевает, так сказать, и сопрославляет Господа вместе с тамошними монахами. Ведь и [соловей] имеет в груди и некую боговдохновенную цитру, от природы встроенную псалтырь и гармоничную музыку, экспромтом [изливающуюся и] наполняющую уши слушателей весьма мелодичным звуком.

Вместе с тем, это место орошается и переполняется многими источниками самородных вод. Потоки, извергающиеся

здесь и там, рождаются, точно дети бесчисленных источников, и тихо и незаметно, как бы крадя друг у друга быстроту движения, соединяют свое течение, словно и они нарочно упражняются в молчании и, подобно наделенным чувством [существам], соревнуются в некоей благовоспитанности, давая монахам широкие возможности вести безмятежную жизнь и спокойно воздевать крылья молитвы к Боіу, поскольку [эта гора] доставляет значительные удобства для безмолвия желающих [еще] на земле взыскать небесного жительства. А кроме того, она во всякое время щедро подает им разнообразную пищу, в изобилии снабжая их домашними продуктами. А еще она увенчана великим морем, которое со всех сторон придает ей большую прелесть, но не позволяет ей быть целиком островом, так что она без труда извлекает пользу из некоего перешейка и лежащего вне ее материка, распространяющегося в длину и ширину.

Короче говоря, все там прекрасно, как в отношении природы, так и в отношении подвижнической жизни насельников. Там нет абсолютно никакого сообщения с женщинами, ни разнузданных взглядов, ни кичения нарядами, ни всего того, что возобновляет оную древнюю беседу со змеем^169 и наполняет жизнь смятением и бурями. Там нет ни публичной торговли, ни рынков и рыночных смотрителей, ни судебных трибуналов, ни выказывания красноречия, ни спеси, воссевшей на курульное кресло и устанавливающей законы по своему произволу. Не господство и рабство определяет там жизнь, но всеобщее равноправие и скромность умонастроения, степенность нрава и благородная справедливость выступает на сцену и правит бал в этом месте, и все то, что создает на земле божественный образ жизни и вырабатывает в душе истинную философию.

Ни богатство, ни трата денег, ни вялая изнеженность не имеет там права гражданства, но присутствует всяческий поистине почтенный и достойный свободного человека нрав, усердно стремящийся во дворец добродетели и воистину усвоивший себе дорический обычай по отношению к прекрасному.

Ибо само это место, так сказать, сдерживает и отгоняет всякое зло, а всяческую добродетель вводит к себе и поселяет, ибо оно настолько же любит добро, насколько ненавидит порок. И это оно издавна провозгласило и предвозвестило — не устами или какими-то речевыми органами, но самыми делами, как бы одушевленными и способными нести проповедь добра, распространяя ее по всей земле и морю.

Ибо, когда неукротимая варварская гордыня того самого древнего Ксеркса, бесчинствуя и бунтуя против природы всех вещей, превознеслась настолько, что он захотел изменить все стихии и, перекопав перешеек этой горы, переделал ее в остров и, переправляя сухопутные [силы] по влажной пучине моря, сделал свое сухопутное войско морским, тогда [эта гора] на виду у всей вселенной явно изобличила его, сбила с него чрезмерную спесь, чтобы он вел себя более подобающим человеку образом, и через него научила всех царей, военачальников и сатрапов, отбросив неуместное высокомерие, думать о себе скромнее.

Таким образом, природа изначально устроила ее мастерской (ÈQyacrTf)QLOv) добродетели, и она издавна привлекает всех, вызывая любовь к себе, — не только тех, кому позволено вкушать мед оной добродетели и безмолвия, но и тех, кому по слуху случилось узнать о тамошних благах. Тех из своих обитателей, постоянно живших на ней от века и до наших дней, кто до самого конца сохранил поле добродетели чистым и неповрежденным, свободным от всех плевел^170, она делает знаменитыми, а лицемерных и нечестивых изгоняет оттуда, изо всех сил отбрасывая и отталкивая от себя сожительство с ними.

О прежних временах [Афона] можно вдоволь наслушаться других рассказчиков. Я же хочу рассказать о последних событиях, то есть о том, что касается Иосифа Критянина, Георгия из

Лариссы и тех, кто участвовал в вакханалиях за их грязных столом, когда они, как ученики, были посвящены своими учителями в их гнусные догматы; а также о событиях, связанных с Моисеем Художником, Исааком, Давидом, Иовом и всеми теми, кто, имея язык, ум и руки целиком оскверненными, именами лучших и знаменитых своей добродетелью мужей мошеннически прикрывал таящееся в глубине души безумие и нечестие, подобно гробницам, которые внутри исполнены тяжкого зловония, а снаружи украшены побелкой и золотом[531]. Ибо и они облекаются образом и именем лучших и замечательных своей добродетелью мужей — таких как [воспеваемые] в драмах Оресты, Пилады, Тесеи и Пелопы, — чтобы, изрыгая яд своего нечестия на простодушных, остаться незамеченными.

О том, что их учения скверны и нечисты, говорит доставленный на священный собор в Византии богоносными мужами с [Афонской] горы Томос, где записано их нечестие (Іуурафо»; xfjç сштагѵ àoefituxç xopoç)[532]. Среди прочего, что даже неудобно предлагать слуху людей разумных, [там говорится] что они тайно разбивают и жіут святые иконы; и что, почитая мочу своего учителя, кропят ею еду; и что не признают божественное во плоти домостроительство [Христово]; и многое другое, о чем лучше даже не говорить. Ибо зачем перечислять еще больше и осквернять уши благочестивых, когда желающие моіут достовернее узнать обо всем этом из Томоса, который, выставляя их злодеяния на публичное обозрение, рассказывает обо всем по порядку и в недвусмысленных выражениях, для чего он и был вписан в патриаршие кодексы.

Они не смогли до конца укрыться от чистых и безошибочных глаз тамошних боголюбивых мужей, живущих единым Богом, подобно тому, как мед, смешанный с полынью не может укрыться от людей с чистым вкусом, или примешавшееся к аромату розы некое зловоние — от чистого обоняния. Поэтому, воспламенив свою душу божественным рвением, словно сильным огнем, [те богоносные мужи] обратились к самому тщательному изучению этого зла, медленно и постепенно, подобно охотнику, выслеживая их, чтобы по побегам зла выйти на самый его корень, а найдя — одних предали приличествующим наказаниям, а других изо всех сил старались отвести как можно дальше от нечестия.

Но некоторые [еретики] тайно бежали оттуда, пока зло еще не было полностью распознано, и перетекли в города — в Фес-салонику, Веррию, а также тот, что имеет всю власть над всеми [прочими, то есть в Константинополь]. Оказавшись там, они, как я думаю, посчитали, что это город, будучи общим домом людей со всего мира, где преобладает наибольшее разнообразие и смешение языков и мнений, лучше, чем какой-либо другой, скроет их злобу. Они подражали птицам-дятлам, которые летают вокруг деревьев и обстукивают клювами всю кору, чтобы, пройдя мимо всего здорового, сидеть только на гнилых и разлагающихся частях, которые они глубоко выдалбливают, добывая себе пропитание. [533]

плачевна и обстоятельства трагичны, — то и я счел за лучшее избрать спокойную жизнь, оставив придворное поприще. Ибо я подумал, что в отсутствие раздражающего и могущего быть противником в битве, зло перестало бы распространяться. Поскольку, убеждая других людей, я вряд ли мог бы иметь успех, то я занимался своими собственными делами. Ибо превратить мир в смятение легко и самым ничтожным людям, ведущим низкую жизнь; а вот из смятения сделать мир — это даже и весьма разумным не так-то просто. Первое случается, когда природа [человека] оказывается предоставлена сама себе — потому что природа, по общему согласию, является беспорядочной и непостоянной, — а второе достигается сознательной дисциплиной, благоразумностью и здравым рассуждением. Так что первое изобретает и не существующие поводы, давая пищу баталиям; а второе пытается устранить даже и существующие, подобно врачу, который прежде, чем болезнь даст ростки, придумывает, как излечить ее в корне.

Итак, по этой причине я счел за лучшее избрать тихую жизнь, а также потому, что напоминал себе знаменитый случай с мудрым Зеноном, как он один молчал на великом пиру, где остальные философы вели разговор с посланцами из Вавилона, стараясь блеснуть [своим ораторским искусством], а когда посланники спросили его о причине его молчания, чтобы им было что рассказать о нем своему царю, ответил: «Придя к нему, расскажите, что видели в Афинах человека, способного молчать на пиру»[534].

Избрав такой образ действий, я словно с возвышенного места глядел на вскипавшие с обеих сторон волны противоборства в делах государственных и церковных — какая возьмет верх, или словно на два тяжелых грузовых судна, беспорядочно и кое-как ведомых посреди [моря] и совершавших неуправляемое, бессмысленное и неравномерное движение, зависящее от случайности, так что они не могли и не хотели помочь друг другу в опасности, но оба равно готовили — и вполне добровольно — себе самим и друг другу окончательное падение. Таким образом, можно было видеть точное подобие бурных волн, со всех сторон вздымающихся на высоту Олимпа и Кавказа или других каких заоблачных гор и достигающих почти до неба.

Ведь и древним афинским мудрецам не в иное какое время случалось восставать друг против друга и разворачивать словесные баталии, досаждая своим языком слуху прохожих, как только тогда, когда они были полностью избавлены от внешних возмущений и ведущихся за рубежом войн. Тогда было время эллинским учениям раскалываться на [противоборствующие] лагеря различных сект. То это были эпикурейцы, то пифагорейцы, то прочие, оставившие по себе долгую память тем, что подавали поводы к раздору. А здесь, при том, что [на нас] изнутри и извне обрушились бесчисленные народные смятения и трагические события, я видел, как разгорелась более чем когда-либо догматическая полемика и святыня богословия была валяема в уличной грязи и терпела досаждения от фаланги душегубов (т<йѵ яаЛарѵаісоѵ)[535] и фарисеев. Если даже и были некие противостоящие им маккавеи[536] и те, кто в связи с обстоятельствами времени стоял на позиции эфек-тиков[537], то все равно тогда было самое благоприятное время для слухов и молвы, для всяких чревовещателей, вакханок и одержимых Аполлоном [прорицателей] (ФофоЛ^тгсос;), чтобы им бесстыдно пустословить, что то де и то наступит, то и то случится.

Воодушевленный всем этим, пришел [в Константинополь] из кельтских и галатийских гиблых мест и некий человек, га-лат, мудрый и не мудрый, утверждавший, что провидит по небесным явлениям многое из того, что еще не случилось, и все, что, согласно эллинам, ткет нить судьбы (7i£7TQO)pévr)ç pixoç), в том числе и то, что касается ромейского государства: к чему оно придет, и как завтра умрет Кантакузин, и что не пройдет и одного года, как исчезнет весь вражеский и неприятельский род. Императрица, увидев и выслушав этого человека, которого его соплеменники, латиняне, привели к ней словно [явившегося] с небес, захотела исследовать причины сказанного им и послала за мной, хоть я совсем этого и не хотел, чтобы и я услышал сказанное и был бы тому беспристрастным судьей. Подробно рассказывать обо всем, о чем он распространялся, выдавая это за определенную звездами данность, я считаю неуместным. Приведу лишь кое-что из того, что я сам ответил ему в целях опровержения.

«Прежде всего, — говорит славный Птолемей, — «не следует думать, будто все с людьми случается по некоей свыше [определенной] необходимости (vnô xivoç аѵсоѲеѵ аѵаукг|<;) и что события с неизбежностью осуществляются в соответствии с неким предначертанием (каѲ’ elpaQpevrjv xivà); но [надо думать] что само движение небесных тел от века совершается в соответствии с божественным творением и порядком, а [изменение] земных вещей реіулируется природой, всегда обладающей присущей ей переменчивостью и текучестью, хотя иногда случается, что оно следует и за высшей причиной (тг]ѵ аѵсоѲсѵ alxiav)», не вполне понятной для людей[538]. Ведь все причастные разуму согласятся, что солнце и луна в некотором общем смысле оказывают через воздух разнообразное влияние на то, что на земле. А составление гороскопов и те сентенции, что произносятся некоторыми насчет индивидуального темперамента каждого [человека], не только знаменитым Птолемеем, но и великим в богословии Василием признаётся за нечто совершенно бесполезное, сопряженное с напрасным трудом и в конечном счете непонятное[539]. В унисон с ними звучат и стихи халдеев:

Не бери в голову огромные размеры Земли, ибо цветок правды не растет в почве.

И Солнца не измеряй размеры, собрав

измерительные приборы: не ради тебя оно движется вечною волей Отца.

Брось ты стремительный бег Луны: вечно кружится она

силою рока.

Парад звезд не из-за тебя установлен.

Крылья птиц в небе раскинуты широко, но без правды,

и внутренности жертв не волнуют меня:

все это лишь трюки, средства коммерческого обмана.

Беги от них, если хочешь в священный попасть

благочестия рай,

где сходятся вместе добродетель, мудрость

и справедливость[540].

При желании, можно и иначе легко опровергнуть существование судьбы. Ведь если в силу роковой необходимости грабители грабят, а законодатель, в свою очередь, в силу роковой необходимости наказывает грабителя, то, следовательно, судьба с судьбой борется и необходимость с необходимостью. А плод борьбы — разрушение и распад. Значит, разрушена непреложность судьбы и все управляется божественным провидением, насколько это возможно для каждого».

Эти и подобные этим слова, сказанные нами, заградили уста галата, и он молча покинул собрание. «Но это пришлось не по нраву Агамемнону, сыну Атрея"т. Потому что, искры, словно по стеблю, пробежали^182 по душе императрицы, и она «затаила злобу, доколе ее не исполнит"ш в подходящее для этого время, хотя пока она и хранила молчание, выказывая, ради присутствующих, приятное выражение лица[541][542][543][544]. Ибо человек этот был ей соотечественником, говорил на одном с ней языке, и сказанное им было ей весьма по душе и доставляло большое удовольствие, так что ей меньше всего хотелось слушать возражения против этого. Но так уж получилось, и это был первый случай, когда я прервал свое упорное молчание, и он заронил семена гнева на меня в борозды сердца императрицы (pr|viôoç еукатоди^аста аттёрцата тай; xfjç xapôiaç auÀa£ i xfjç (ЗастіАіЬод)[545]. А о втором и последнем я упомяну в подходящем месте, после того как расскажу о произшедшем в промежутке.

Здесь же, думаю, сказано уже достаточно, и вот почему: во-первых, потому что сейчас повествование увлекает меня к более важным предметам, рассказ о которых, собственно, и был с самого начала его главной целью; и, во-вторых, поскольку многие, в меру своих сил, много говорили и спорили по этому вопросу, то я не думаю, что он еще и от нас требует пространных речей. Но, будучи прибавлены [к сказанному другими] в качестве дополнения и некоего критического суждения, наши слова, даже если покажутся [чересчур] краткими, смогут помочь выявить истину. Так что вернемся к нашей теме.

9. Итак, когда Апокавку угрожала опасность быть низведенным Гавалой в пучину несчастий, он все же выплыл (àvévr^e)[546], вернул себе прежнюю репутацию, как уже было сказано, и употребил все средства, чтобы теперь отомстить ему, пока тот, испугавшись, как бы самому не подвергнуться еще большим бедствиям, не обратился, ища убежища, в Великую церковь Божьей Премудрости. Там, по прошествии времени, слыша в свой адрес много разных угроз и снова испугавшись, как бы его внезапно не вытащили оттуда и не бросили в мрачный тартар тюрьмы, и не пришлось бы ему самому испить ту чашу, которую он приготовил для многих других, он вынужденно принял монашеский образ. Ибо он сам еще давно первым нарушил неприкосновенность этого убежища, издревле гарантировавшего безопасность спасающимся бегством, с согласия и самого восседавшего тогда на патриаршем троне. Таким образом, они и сами стали жертвами крайнего бесчестия злополучных превратностей, как об этом будет сказано ниже. Ибо кто так явно пренебрегает божественным, тех в конце справедливо постигают подобные наказания, так что это служит житейским уроком, который может действенно сдерживать жестокость судьбы.

Между тем наступила весна, и сатрап Умур, переправившись с большим азиатским войском через Геллеспонт, явился в Дидимотихон и затем оттуда вместе с императором дошел до Византия, чтобы посмотреть город, а если понадобится, то и атаковать. Придя на место, он осматривал и разглядывал город с приличного расстояния, то стоя на месте, то обходя вокруг, и был весьма поражен его размерами, высотой и красотой его стен, а также удивительным устройством окружавших его рвов, удивлялся расположению и конструкции передовых укреплений и тому, что на зубцах стены не было, как он привык видеть в больших и многолюдных городах, множества воинов, но, за исключением немногих людей, стена, кажется, была лишена всякого военного снаряжения и войска. Ибо Апокавк, больше опасавшийся восстания народных масс внутри города, чем нападения врагов снаружи, не позволял всем кому угодно подниматься на стену, а только тем гоплитам и всадникам, которым он доверял больше всего. Одних из них он поставил внутри неусыпно стеречь городские ворота, а другим приказал ночь напролет обходить стены и весь город изнутри.

Не прошло и четырех дней, как император, снявшись с места, отбыл вместе с У муром, чтобы сразиться с Момчилом, который постепенно забрал большую силу и постоянно прибирал к рукам ромейские города и села. Между тем весна подошла к концу. Когда ромейская и персидская армия вместе перешли Родопские горы, Момчил был занят подготовкой к войне. До тех пор он имел под своей властью города Ксанфи и Перифорион, а также городки и села по обе стороны от них и между ними и конное войско в четыре с лишним тысячи человек.

Была уже середина лета и в полях созрел хлеб, когда император, взяв все вооруженные силы, встал лагерем возле Пери-фориона и привел войска в боевой порядок. Но уже и Момчил, сделав Перифорион своей укрепленной базой, выступал в поход с большой и хорошо вооруженной армией и еще большей, надмевавшей его, дерзостью. Ибо он не был способен помыслить о себе ничего скромного или низкого, но, еще прежде чем сошелся с противником, думал, будто победа уже у него в руках. Таким образом, источая великую дерзость, он бросился в іущу врагов.

Император построил ромейские войска перед вражеским фронтом и ждал атаки Момчила. Персидские же силы, весьма многочисленные, он расположил точно по кругу, чтобы Мом-чил, оказавшись в нем со всей своей армией, был пойман словно в ловушку или сеть. Когда же к звукам труб и барабанов примешались и обычные для варварских нравов персов воинственные крики, великий шум заполнил собой все то место и своей неожиданностью поверг Момчила в крайний ужас, еще прежде чем войска сошлись в бою, и сломил его весьма горделивый и надменный дух.

Оставляя в стороне промежуточные обстоятельства и резкие повороты в течении битвы, скажу лишь, что основная часть персидской армии немедленно спешилась и, стоя вокруг [врагов], принялась обстреливать их из луков. А они метались в середине, словно какие-то дикие кабаны^187, но не могли прорвать строй персов и убежать, потому что их сразу же стала теснить императорская конница, то нападая с фронта, то с тыла поражая копьями. А поскольку персы вскоре умертвили всех лошадей Момчила, поразив их бесчисленными стрелами, то теперь только пехота воевала против пехоты и схватка стала рукопашной. Короче говоря, никто из войска Момчила не остался с оружием и не бежал незаметно, но и сам Момчил пал жертвой меча, и вся его армия, за исключением немногих захваченных живыми. [547]

Когда Апокавк вверг себя в суматоху великих дел и государственной администрации, и нажил себе много [врагов], которые завидовали его высокому положению или, потерпев от него какое-либо зло, искали удобного времени для мести, он день и ночь был исполнен страха, так что всегда держал вокруг себя многочисленный конвой всадников и гоплитов, когда ходил по улицам и площадям города, и дом его находился под защитой значительных сил [безопасности], когда ему нужно было оставаться дома. Он и издавна питал в сердце мысли об узурпации, и еще больше теперь, когда всех превосходящих его знатностью рода и славой держал в тюрьме и не было никого, кто бы мог посмотреть ему в глаза, но все боялись его, как некогда сиракузцы — Дионисия, тирана Сицилии[548].

Поэтому, выбрав одну из укрепленных внутренних башен старого дворца, он решил привести ее в порядок, сильно увеличить в высоту и устроить в ней много клетушек, каждая из которых в длину и в ширину должна была иметь никак не больше оргии[549]; а окружная галерея должна была проходить не внутри зубцов, а снаружи. [Это делалось] для того, чтобы, собрав вместе и заключив внутри [башни] всех, кого он заковал в узы и кого еще только планировал заковать в будущем, не оставить им ни одной открытой двери, посредством которой можно было бы входить и выходить, но, заложив все их камнями и строительным раствором, содержать узников словно погребенными заживо.

Когда же это странное сооружение было готово и через три дня все узники должны были быть заключены в нем, словно в замке забвения или некоей братской могиле, они пришли в явное отчаяние относительно настоящей жизни и общего для всех людей солнца и решили, не щадя себя, попытать счастья

в крайне рискованном предприятии и, прежде чем их бросят живыми в приготовленную могилу, сделать одно из двух: либо убить тирана мечом и добыть себе самим свободную жизнь, либо, приняв подобающую мужчинам смерть, раз и навсегда освободиться от долгих мучений. Этот план был сообщен четырем благороднейшим мужам, а дальше его решили не распространять, чтобы он не стал известен и не был бы раскрыт. Ибо очевидность надежд сулила им несомненную гарантию, что, едва они примутся за дело, как все пленники — даже и без предварительной подготовки — разом придут им на помощь в общей борьбе за свободу.

У Апокавка было в обычае часто задерживаться там, и особенно теперь, когда он поторапливал строителей с работой. Когда настал последний день, в который проект должен был подойти к осуществлению, он после сна и еды пришел, чтобы посмотреть на последние строительные работы в этой необычной тюрьме и окончательное завершение всего дела. В тот день — это было одиннадцатое июня — он был напуган какими-то дикими видениями, которыми потусторонние силы (то Ьаіроѵіоѵ) часто любят предупреждать в таких случаях, но не позаботился о том, что давало ему надежду на спасение, а счел лучшим для своего спасения и выбрал как раз то, что открывало кратчайший путь нависшим над ним опасностям. Вот, что это было: оставив снаружи при воротах того дворца всех своих копьеносцев и телохранителей, он лишь с одним из них вошел внутрь этого произведения [строительного] искусства. Он полагал, что таким образом не потерпит вреда от людей ни внутри, ни снаружи — например, от иностранцев или простолюдинов, замысливших что-либо против него, — поскольку те его телохранители были лучшей защитой для ворот. Так [Бог], уловляющий мудрых в коварстве ихт, опрокинул его замысел, чтобы он сам на себя навлек опасность скорее, чем кто-либо другой.

Итак, когда он вошел и начал говорить со строителями о том, что надлежало сделать, Рауль[550] первым схватил попавшуюся под руку дубину — ибо у узников там не имелось ни одного меча — и, придя от страха и отчаяния в состояние маниакального исступления, устремился на него с такими словами: «Доколе светильник «солнца, дарующий жизнь»[551] всему земному, будет терпеть, видя твою жестокость? Как долго еще божественные громы и молнии на небе будут бездействовать, откладывая твое наказание? Но теперь для тебя, преступник, [настало] время одного из двух: либо в один день со мной ты сойдешь сегодня в Аид, либо ты умрешь, а я, если Богу будет угодно, свободными глазами посмотрю на белый свет!»

Так он сказал и вместе с этим мощной рукой опустил дубину, нанеся ему сильный удар по голове. Удар, правда, тогда не оказался для него смертельным, но с него слетела калиптра, и он, оставшись с обнаженной головой, закричал, зовя людей, которые спасли бы его из этой внезапной и неожиданной ситуации. Но [рядом] не было вообще никого, кроме одного [воина], который, сразу же схватившись с Раулем, обменивался с ним ударами. Оба дрались изо всех сил, пытаясь каждый первым убить противника, но ни один не мог подвернуть другого опасности. Тем временем некто другой из рода Палеологов внезапно подскочил к Апокавку, говоря и делая приблизительно то же, что и предыдущий, а вместе с ним другой и затем еще один. И таким образом, говоря короче, лишенный какой-либо помощи, насильственно испустил дух тот, кто всю жизнь тратил все деньги на то, чтобы не подвергнуться насильственной смерти.

Он не заметил, по-видимому, как отклонил божественный промысл и поставил обеспечение [безбедного] прохождения настоящей жизни в зависимость от человеческих соображений и усилий. И поэтому, оговаривая и заключая в темницу

других и лишая их жизни, он строил крепость собственной безопасности на прогнивших основаниях, действуя подобно тому, как если бы, похищая у соседа искры молнии, никак до него не долетающие, он своими руками на глазах у всех поджигал собственный дом. Поэтому и конец его был утешением для тех, кто по бедности не имел лекарства, которым можно было бы воспользоваться против равно обрушивающихся на них обстоятельств времени и несчастий, и для тех, чьим желанием было увидеть возмездие за его злые деяния, пока они сами не предались отчаянию, терпя нечто противозаконное. Одновременно эта смерть была уроком, служащим к вразумлению самых дерзких и тех, кто без всякого страха решается на то, на что никто не может решаться. Такие дела.

Прежде чем событие стало известно бывшим снаружи, пленники, числом не меньше двухсот, разорвали все оковы и ошейники с цепями и со всей радостью прибежали посмотреть на труп. Один из них, отделив плотницким топором — мечей у них вовсе не было — голову от остального тела, водрузил на зубцах [башни], чтобы произошедшее стало явно также и всему народу снаружи, который уже рекой стекался к стенам, и чтобы приходившиеся ему родственниками или членами его группировки не трудились попусту, поскольку всякая надежда на то, что он еще мог быть жив, полностью угасла, — а те, кто наоборот, ненавидел его, укрепившись духом, смело пришли бы снаружи на помощь находящимся внутри и вместе с ними боролись бы за общую свободу. Затем, разделившись на группы и отряды, они поделили между собой охрану ворот и стены.

Однако, существовало одно огромное препятствие к тому, чтобы это чудесное избавление сохраняло для них свою спасительную силу: это был недостаток в жизненно необходимом и отсутствие оружия и метательных снарядов для защиты. Ибо, не подготовившись заранее, они теперь ниоткуда не могли легко доставать необходимое — слишком уж неожиданными обстоятельствами было вызвано их деяние. Однако, когда наступила ночь и все они находились в величайшем смятении и буре помыслов, где-то около полуночи прибыла триера из Галаты и подвезла им к береговой стене хлеб, вино и что позволила приобрести из съестного краткость [отведенного на закупки] времени, а кроме того — обещания и любезные слова касательно любой из обеих их перспектив: либо им, если они захотят там остаться, на следующий день подвезут оружие и боеприпасы; либо, если они от страха захотят уйти оттуда, их примут охотно в галатской крепости и предоставят им там всяческую безопасность. Сказав это, галатийцы отправились восвояси, оставив у сидевших внутри стен благие надежды, которые привели, однако, не к благому концу. Ибо императрица Анна — происшедшее не укрылось от нее, — послав [корабли] преградила доступ и воспрепятствовала подъезду латинских сил, планировавших прибыть тайком на следующий день.

Это привело запертых в стенах людей в отчаяние. Ибо у них не было никакого оборонительного оружия, ни щита, ни лука, ни стрелы, которыми бы они могли защищаться. Кроме того, давно пришедшие в состояние запущенности стены во многих местах обходной галереи и зубцов имели трещины. Так что всю ту ночь они в смутных надеждах провели внутри стен, охраняя ворота и обходя стены. Но на рассвете они увидели, что масса сброда и простонародья собралась на соседний ипподром, чтобы просто поглазеть, но ни в коем случае не сражаться вместе с ними, как они надеялись, — а они-то думали, что раз Апокавк был ненавистен почти всем жителям Византия, то все, избавившись от тирана, которого они так боялись, сразу же придут и устроят бунт против начальников и царей. Итак, когда они увидели теперь нечто совсем другое и что дела пошли не так, как они думали, они повели переговоры о примирении с пришедшими к ним снаружи от императрицы Анны. И, пожалуй, у них бы что-нибудь получилось, если бы этому не помешала зависть демона. Но во времена божественного гнева должно было, как кажется, не остаться ни одного беззакония, на которое люди не решились бы. Это случилось следующим образом.

Жена Апокавка, получив разрешение императрицы Анны, призвала к себе всех газмулов[552] и щедрой раздачей денег убедила их в тот же самый день оставить все триеры, взяв с них все оружие и стрелы, окружить ту дворцовую тюрьму и держать осаду до тех пор, пока, ворвавшись внутрь, не убьют всех боеспособных мужчин: одних — как убийц, других — как сочувствующих убийцам и делящих с ними кров. Вооружив руки грубых и неразумных мужей для таких убийств щедрыми денежными подарками, как мы уже сказали, она к тому же, не скупясь, подала им много чаш вина, чтобы, напившись, они потеряли рассудок и как неистовые вышли бы на человекоубийственную резню.

Когда дело приняло такой оборот, а солнце в своем движении прошло уже зенит, эти люди, ринувшись, окружили весь замок. Они были снаряжены щитами и оружием и имели с собой всяческие дальнобойные метательные снаряды, а также [осадные] орудия, которыми взламывают ворота, сотрясают стены и вырывают камни из фундамента. Одни из них во множестве метали снаружи снаряды, которые подобно іустому облаку обрушились на находившихся внутри и сразу прогнали их от зубцов, поскольку они не имели никакого оружия и защиты или чего бы то ни было, чем отражают наступающего врага; другие, таща стенобитные орудия, приблизились снаружи к стенам, во многих местах пробили их и сорвали с петель ворота. Таким образом, в самое короткое время со многих сторон [башни] открылись многочисленные доступы, и все враги хлынули вовнутрь.

12. Тогда можно было видеть этих несчастных, безжалостно убиваемых и из вчерашних оков посылаемых в Аид, и других мужей — дышащих убийством[553] и с великой и неистовой жестокостью и варварской дерзостью употреблявших мечи для разнообразной и изощренной резни. Эти горемычные, лишенные щитов и оружия и не имевшие никакой возможности избежать угрожающей опасности, частью уже были перебиты, а частью предались бегству, по двое, по трое и группами пробираясь междостениями в примыкающий [ко дворцу] монастырь Новой [церкви][554]. Там они распределили между собой святые иконы вместо всякой другой священной защиты. А некоторые брали в руки находящиеся на святом престоле священные сосуды таинства [евхаристии], думая, что тем самым усовестят оных бесстыдных и неистовых грабителей; другие обнимали божественную трапезу и столбик под ней[555]; иные добровольно полностью обнажались и бросали одежду под ноги, думая наготой смягчить убийственный нрав тех [варваров и расположить их] к состраданию — когда бы они, быть может, устыдились перед наготой общей природы, — и вместе с тем не желая оставлять ни малейшего основания для подозрения, будто они спрятали на себе царские червонцы или имеют что-либо, что стоило бы грабить. Ибо непредвиденные ситуации — мастера порождать разные спонтанные идеи насчет того, как избежать опасности, и отовсюду подступающая неизбежность делается для человека естественным учителем, когда внезапно [представшая перед глазами] смерть заставляет его отчаяться в своей жизни.

Но ничто не могло смягчать безжалостную и зверскую ярость тех человекоубийц: ни слезы жертв, ни их жалкое поведение, ни даже то святое место, куда несчастные прибегли ради своего спасения. Но подобно жертвенным животным на алтаре они все были тогда совершенно бесцеремонно преданы закланию, и потоки их крови окрасили священный пол [церкви]. Святые иконы и утварь, и все наличные сосуды божественного тайнодействия были с радостью и без страха [Божия] побросаны [на землю] и разграблены, а одежду убитых, насквозь пропитанную кровью, эти дерзкие и бесстыдные [убийцы] взяли и возложили на святой престол.

Как бы я мог без слез рассказывать о том, что достойно великого плача и слез — обо всем том, что по-варварски радостно произвело тогда в божественном храме эту достойную всякого сожаления трагедию? Если бы я мог, окунув перо в слезы вместо чернил, яснее написать и рассказать о несчастьях того дня — как все это происходило, — то, полагаю, вскоре заплакали бы горючими слезами все, кто от природы наделен состраданием и [добрым] сердцем. Но так уж это вышло.

Остальная масса — весь тот сброд, что стекся подобно реке — без страха грабила и разворовывала кельи тамошних монахов. Даже двери они повыламывали вместе с косяками и поделили между собой, чтобы отнести в публичные дома в качестве платы за разврат. А те бесстыжие и дышащие убийством мужи, отрубив у некоторых убитых головы и руки, ходили, показывая их и скверну своей злобы, к изумлению и ужасу видевших это, и наполняя все улицы человеческой кровью и плотью.

И хотя содеянное было достойным стенаний и слез и чудовищным зрелищем для этой Царицы городов, однако никто не решался плакать или рыдать о виденном или о тех мертвецах: ни один из друзей, ни один из родственников и ни один из просто соболезновавших сердцем. Ибо соглядатаи ходили рядом, хватали [плакавших] и одетых в [траурные] одежды и избивали их как заговорщиков и противников императрицы Анны, поскольку все содеянное представляло для нее некую радость, несказанное удовольствие и наслаждение, бывшее ей весьма по душе. Поэтому сильный страх сдерживал тех, кто, приходясь убитым родственниками и друзьями, хотел похоронить их согласно человеческим и приличествующим природе законам, и они изо всех сил держались от них подальше, чтобы не случилось так, что, не преуспев в своем намерении, они и сами подвергнутся подобным же бедствиям. Ибо таково, как говорили, было повеление императрицы.

Вместе с этим она приказала, чтобы оставленных без погребения бросать в море на корм птицам и рыбам. Но это не было исполнено, поскольку кое-кто довел до ее сведения народный вопль и происходящее отсюда поношение, а также растущее небезопасное возмущение. Поэтому и некие бого-любцы, отбросив всякий страх, подобрали по одному их тела из монастыря и похоронили. А что происходило сверх этого, о том можно услышать подробнее от других рассказчиков.

Первый сын Апокавка от прежней супруги был в то время наместником Фессалоники. Когда он услышал об убийстве отца, то немедленно решил, что теперь стоит перенести свои симпатии на Кантакузина и что претворение этой идеи в дело пойдет ему на пользу. Поэтому он искал способ, как передать Фессалонику в руки Кантакузина. Итак, — привлекши на свою сторону всю знать Фессалоники, он, в подражание афинянину Писистрату[556], занял фессалоникийский акрополь, чтобы, совершая оттуда как из опорного пункта и головы свои набеги, легко овладеть и всем телом города. Но из этой идеи ничего не получилось. Трагическая судьба его отца — скорее, чем его собственная — явно препятствовала его настоящим удачам. Поэтому, когда спустя два дня было всенародно объявлено [о захвате им власти], все рекой хлынули на акрополь и не прежде ушли оттуда, как осадив акрополь и, по закону войны, захватив всех находившихся внутри. Апокавкова сына и его товарищей предали мечу, а несчастные их головы безжалостно носили по всем площадям города на устрашение всем замышляющим что-либо подобное.

11. Но мы едва не упустили кое-что другое, а именно — касающееся Иоанна Ватаца, который тоже был незнатного рода и разбогател на откупе налогов, быстро переходя с одной [ступени] на другую и все время меняя худшее на лучшее. А недавно, приобретя за большие деньги пост губернатора Фессалоники, он был послан туда императрицей Анной. По прошествии не очень многого времени, прежде чем ему удалось туго набить мошну (тг]ѵ кгрбаіѵоистаѵ 7ir)Qav)[557], как он того хотел, его оттуда выкинули, поскольку Апокавк послал ему преемником своего сына, о котором мы чуть выше рассказали, как народный порыв сделал его жертвой меча.

Итак, этот Ватац, полагая дело для себя позором и исполнившись [по сему случаю] печали, перешел к Кантакузину. Имея опорным пунктом фракийский замок Теристасис[558], он совершал оттуда частые вылазки и был весьма страшен, неся явную погибель тем, против кого он выступал и на кого ополчался, поскольку имел большое войско из Азии, которое в ответ на его просьбу прислал ему из Трои сатрап Сулейман[559], недавно ставший ему зятем по дочери.

Пока Апокавк был жив, Ватац пылал [гневом] и доставлял много скорбей византийцам, относясь к Апокавку враждебно из-за его сына и лишения губернаторства. Когда же Апокавк покинул мир живых, пав жертвой меча, и византийцам понадобился горячий человек с деятельным складом ума, то Ватацу часто стали приходить письма от императрицы Анны с обещаниями великих даров и почестей, если он захочет прийти [к ней] и стать наследником замыслов и направления [Апокав-ка], а также [его] козней [против] Кантакузина. Это приободрило его дух, и он переменил решение. Обстоятельства сложились иначе, подобно костям [на игральном столе], и вот он уже посылает к персам за дополнительным войском и, делая частые набеги, разоряет и жжет города и села, перешедшие к Кантакузину, и легко склоняет держать сторону византийцев тех, кто хотел избежать нависшей угрозы.

Но и он не получил никакой пользы от этих усилий. Ибо Кантакузин, услышав об отступничестве Ватаца и перемене его позиции, как можно скорее послал в крепости всевозможный провиант для людей и скота и при этом сказал, что [Ва-тац] получит отмщение за свои клятвопреступления от Бога, Которым он ложно поклялся. И с тех пор Ватац, идя с персидским войском, встречал на своем пути деревни без жителей и поля без скота, и потому предводительствуемые им персы страдали от голода. Видя это вопреки всем обещаниям и твердым надеждам, варвары разгневались и решили, убив Ватаца, как можно скорее перейти на сторону Кантакузина. А решив это, они тут же и осуществили задуманное. Таким образом, стечение обстоятельств для Кантакузина вместо ужасного и тяжелого оказалось самым что ни на есть благоприятным, и столь многие враги были повержены без труда и, так сказать, сами собой.

Книга пятнадцатая

1. Король [Стефан][560], вождь трибаллов, не знал сытости, наслаждаясь раздорами ромеев друг против друга и считая это время самым подходящим для [приобретения] преимущества и лучшим подарком судьбы. Поэтому он подходил все ближе и распространялся подобно огню, порабощая на своем пути города и села ромеев, поскольку не было никого, кто бы противостал ему или этим его устремлениям. Ибо византийцам было гораздо предпочтительнее — это они не только думали про себя, но и высказывали вслух — уступить ему все территории до Христополя, чем если бы это досталось во владение Кантакузину. А Кантакузину это хоть и было нежелательно, но он целиком был поглощен гражданской войной и не имел времени защищать [отечество]. Поэтому все, кроме Фессалоники, вплоть до теснин Христополя было им порабощено, и среди прочего великий и чудесный город Серры, доведенный до капитуляции двумя непреоборимыми врагами — голодом и длительной осадой.

С этих пор король стал больше себя самого и, исполнившись превыспренней гордыни — ибо он думал, что в оставшихся у ромеев областях вплоть до Византия никто не может

противостоять его мощи и верховной власти, — провозгласил себя императором ромеев и переменил варварский образ жизни на ромейские обычаи, стал употреблять калиптры и все парадные одежды, приличествующие этой великой власти, и употребляет их даже до сего дня[561]. Он уже и сына своего[562] наделил полнотой власти и поручил ему управлять согласно трибалльским обычаям территорией от Ионического залива и реки Истра до города Скопия, ограниченной великой рекой Аксием[563], текущей откуда-то из внутренних частей страны вниз [к морю]; а себе взял ромейские города и области, начиная оттуда и вплоть до теснин Христополя, чтобы управлять ими, как это принято у ромеев. А все земли, простиравшиеся от этих теснин до Селиврии и Деркоса[564], были уже под властью Кантакузина, за исключением Херсонеса.

Персидские же силы из Азии ежечасно переправлялись через Геллеспонт, как если бы они переходили с одного своего пастбища на другое, днем и ночью совершали частые и зверские набеги на фракийские города, то пользуясь разбойничьей вольницей, то прикидываясь союзниками Кантакузина. Но как бы то ни было, города страдали и у всех ромеев дела шли очень плохо. У несчастных фракийцев не оставалось ни вьючных животных, ни какого-либо скота, ни даже рабочих волов, с помощью которых земледельцы прокладывают в земле борозды, чтобы доставить желудкам ежедневную и необходимую дань. Земля поэтому оставалась незасеянной, совершенно лишенной людей и, говоря вообще, задичавшей, так что императора Кантакузина, когда он пришел во Фракию, довольно сильно мучила нужда в деньгах. Не в меньшей степени она мучила и византийцев, поскольку императрица Анна не умела и не желала ничего предпринимать для управления государством, но, не стесняясь, снимала со святых икон [драгоценные] украшения и частично продавала, а частично отдавала в переплавку. Она делала это под предлогом общественных нужд, но главным образом — ради собственной корысти.

Поступая так, она не отказывалась и от того, чтобы грабить знать и тех, кто казался богаче других. Поэтому и тех, кто прибегал в великое и знаменитое святилище Премудрости Божией, издавна получившее привилегии [предоставления] убежища, — увы! — безжалостно вырывали оттуда и всеми силами бросали в тюрьмы и всяческие, так сказать, темницы забвения; так что несчастные теперь вынужденно — ибо нужда, как говорится, изобретательна — бежали в Галатскую крепость, поскольку обстоятельства сами собой сделали ее неприступной крепостью, неким священным якорем спасения и неприкосновенным прибежищем. Ведь и у эллинов и варваров, у всей земли и моря, у всех моіутцественных государств испокон века были такие примеры сострадания и милосердия. А у нас, христиан — и особенно сейчас, когда мы так нуждаемся в аналогичной поддержке со стороны Бога, — они отвергнуты и отняты!

Мало того, еще как будто порвались какие-то скрепы — и вот, церковные догматы оказались ниспровергнуты, а божественные каноны отцов нарушены и попраны. Поэтому и сама красота храма обезображена и брошена на землю, ибо таким образом Бог и посредством видимых знаков явственно показывает чрезвычайность беззаконий и неким образом предупреждает и угрожает будущим возмездием. И мне кажется, что в этом причина того, что данная беда обошлась без землетрясения и иных природных катастроф.

2. Был уже вечер, небо было ясным, где-то около середины ночи, когда ночная тишина топчет в точиле виноградные гроздья и наполняет очи всех глубоким сном, а петухи готовятся хлопать крыльями и расчехлять свои природные сладкозвучные трубы для ночных песен, и в это время упала одна из четырех возвышающихся в небо апсид [Великой церкви], смотрящая на восход солнца, увлекши за собою и разрушив также и поддерживаемый ею полусферический свод, лежавший на ней. Погибла вся скрытая под ней красота алтаря, погибло благолепие знаменитых святых образов, и все изящество мгновенно угасло, подобно цветку на поле или розе на луіу, когда какая-нибудь нежданная саранча или іусеница внезапно нападает на них. А покрывавшая и украшавшая те священные колонны каменная резьба, побеждавшая соперничающее [с нею] искусство Фидия, полностью осыпалась и разбилась на мелкие камешки.

Всенародные празднества и концерты, а также обычные для этого места словесные поединки и состязания в богословии, длящиеся, бывало, всю ночь или целый день, от ужаса обратились в безгласие. И теперь эта всемирная сцена, рассказывать о которой было приятно для всякого языка, а слышать — сладко для всякого уха, стала невиданным зрелищем и как бы неким одушевленным [надгробным] памятником, возносящим к небу трагическую песнь и у всей земли вызывающим слезы, как бы обратившим кверху уста [своей открытой] крышей и громко жалующимся солнцу и звездам на несправедливость, и она едва не призывает небеса во свидетели, взывая ко Господу словами пророков: Сыновья матери моей боролись против меня (ерахестаѵто ре)[565], избили меня, изранили меня[566][567], и гордыня ненавидящих меня непрестанно поднимается^200.

Когда это случилось, и на рассвете прошел слух и распространился по всему городу, поднялся плач и вопль больший, чем тот, что был некогда в древности, когда Навуходоносор Ассириец полностью опустошил Иерусалим, а заодно порушил и лишил славы храм Соломона[568]. Опустели все дома, рынки и театры, и все сообща побежали смотреть на трагическое происшествие; и не было ни одного человека, для которого было бы важнее что-либо другое, что могло бы отвлечь его от этого.

Итак, все стояли вокруг и оплакивали [случившееся несчастье], как и следовало, а затем, поникнув головой, стали выносить обломки; и не было ни одного, кто бы не принимал в этом участия: богатый тут не различался от бедных, знатный — от незнатных, раб — от господина, а дворянин — от ремесленников. Но произволение всех слилось во единый порыв ревности. А усердие женщин к работе значительно превосходило усердие мужчин. Поскольку их пол более подвержен слезам, то они окропляли эти кирпичи и камни большим количеством слез, а затем брали их на плечи, вовсе не заботясь о своих великолепных платьях, рвавшихся и наполнявшихся пылью от смешанного из многих элементов материала и от постоянных и беспорядочных столкновений друг с другом. Кто-нибудь мог бы сказать, что и сам переносимый материал испускает источники слез: такими потоками лились тогда там слезы всех женщин — что знатных, что простых, — и с такими сильными рыданиями смешивалось их рвение и усердие [столь великое], что никакая передышка не могла прервать их непрерывное движение на протяжении примерно целых тридцати суток.

Многие, кстати, говорили, что если бы не подпорные стенки, щедро понастроенные в прежние времена императором Андроником [старшим] с восточной стороны, то обрушение было бы во много раз большим и непоправимым. Такой вот оборот приняли события, а среди всего этого и лето подошло к концу.

Никакой передышки от бедствий не было и не ожидалось, но они постоянно наваливались одно за другим, возрастали и усиливались, делаясь все хуже. Ибо и земля оставалась абсолютно незасеянной и невозделанной; и сильный недостаток необходимых [продуктов] развивался в результате набегов то одних, то других врагов; а вместе с тем ниоткуда не было никаких денежных поступлений — ни для бедняков, какое бы занятие они для себя ни придумали, ни для начальствующих, поскольку им неоткуда было собирать подати. И можно было видеть, как пустеют города и одни [их жители] перебираются на чужбину, а другие остаются в отчаянии.

Некогда и лакедемоняне запретили женщинам носить золотые украшения, и занимавшие в древности высокое положение в Риме: и те, и другие — в результате публичного голосования и непоколебимого решения народа. Одни [это сделали] из-за понесенного от фиванцев поражения при Левктрах, когда едва не весь цвет спартанской армии уничтожил знаменитый Эпаминонд[569], бывший тогда беотархом[570]; другие — из-за Ганнибала Карфагенянина, когда тот на равнине Канузия при реке Ауфид[571] ко многим своим триумфам над римлянами присовокупил и этот последний и, окружив десятитысячное войско римлян, победил его, так что бурный поток той реки окрасился от обилия крови, и казалось, будто источники в ее верховьях производят [одну лишь] кровь, без воды.

Ныне же, словно подчиняясь некоему самопровозглашенному декрету, распространившемуся по всем городам ромеев, никто — ни мужчина, ни женщина — не носил светлой одежды, но все заодно предпочли одеваться в черное: одни — по причине бывшей прежде [личной] скорби; другие — из-за общественных и государственных бедствий и страданий своих соплеменников. Ибо дела у ромеев шли так, что это не походило на государство и гражданское общество, но они были словно некие бледные тени страждущих[572], едва не кричащие друг другу издали о сжигающей их душу изнутри лихорадке, которую не перестает в изобилии доставлять каждому нынешняя несчастная судьба ромеев. Между тем Бог прилагал к общественным и частным делам ромеев целительное наказание, подобно тем из врачей, которые применяют не самое острое и эффективное прижигание, а более мягкое и требующее большего времени для излечения. Однако большинству, не понимающему божественных и домостроительных методов Промысла, когда он хочет дать время на покаяние чрезмерно согрешающим, это казалось еще более тягостным, чем первое.

Ибо людям гораздо легче разрушать свои дома, чем строить; а у Бога, являющегося человеколюбцем, созидание и устроение творений осуществляется мгновенно и быстрее, чем [произносится] слово, а разрушение, по большей части, совершается медленнее, в течение долгого времени и весьма постепенно. Этим Он почти открыто показывает, что первое вполне соответствует Его воле, а второе — и так, и этак, так что нежелательное…[573], и что течение времени является для Него лучшим советчиком и соратником в деле исправления.

3. Принимая это во внимание, и сам я не могу ни императора Кантакузина осуждать за его вялость в военных делах и наивность в отношении настоящих обстоятельств, ни винить [в случившемся] зависть и бесконечную злобу [императрицы] Анны и ее непримиримую вражду, но [склонен возлагать ответственность за это на] таинственные пути Провидения, которое прекрасно управляет всем и за совершенные в одно время прегрешения щедро воздает в другое, подражая законам земледелия, которое также в одно время совершает сеяние семян в землю, а в другое пожинает плоды.

Поэтому-то, дойдя до этого места своего рассказа, я без всякой неприязни хочу также упомянуть об одном из писем Кантакузина, о которых я молчал до сих пор — хотя он беспрерывно во множестве посылал их византийцам — потому, что они содержат в себе много упадничества и мало утешения, хотя он имел возможность, приободрившись, как это скорее подобало бы полководцу, воевать отважнее и получить лучший исход борьбы, а не тратить зря время и напрасно губить себя самого, а также и ромейское государство — чего вовсе не должно было бы быть! — так что теперь оно, упав на колени, уже не имеет никакой надежды легко [подняться и снова] встать на привычных основаниях. Ибо он мог бы, если бы захотел, брать за образец для подражания прежние деяния [узурпаторов] — то есть Алексея Комнина и его предшественников, чья стремительность без труда лишила византийцев возможности надлежащим образом отслеживать замыслы противника и быстроту его нападения[574]. И есть также тысячи других примеров соплеменников и иноплеменников, которые в разные времена попадали в разные — похожие и еще худшие — ситуации, мучительные и труднопреодолимые.

Но после того, как мы направили ладью таких словес к тайным безднам Промысла, исполним теперь обещание и приведем одно из многих писем Кантакузина византийцам, опустив большинство длиннот по причине тяжеловесности, и одновременно кое-где немного подправив некрасивые выражения, чтобы у тех, кто будет слушать, осталось благоприятное впечатление, а кое-где оставив как есть, ради более верной передачи истинного смысла сказанного.

«Святейший владыка патриарх, — пишет он, — ты знаешь, какую дружбу и почтение я оказывал тебе и твоим родственникам, какое старание прилагал, чтобы возвести тебя на высоту патриаршества, тогда как никто из епископов или священников вообще не вспомнил про тебя на патриарших выборах, и даже когда я выдвинул, наконец, твое имя, они не сочли это предложение бесспорным, по причине твоей полной в то время безвестности. Однако ты знаешь, какие труды мы тогда понесли ради твоей чести, когда едва не все противостояли нам и называли это наше старание тираническим. Далее, ты знаешь и то, сколько, после того как это произошло, ты претерпел неприятностей от Апокавка, шептавшего в царские уши и часто уговаривавшего лишить тебя кафедры. Разрушителем всех этих [козней] был я, осадным машинам противопоставляя осадные машины, гелиполам — гелиполы, и сделавшись для тебя крепкой башней и непоколебимым основанием.

Итак, подобало и тебе воздать мне тем же, а ты вместо этого лишь добавил мне еще больше неприятностей. Так

предшественников», то, как замечает ван Дитен, «каких другие быстрых узурпаторов прежних времен Григора еще имеет в виду, можно только догадываться: быть может, Василия I, Никифора I, Ираклия?» (Dieten, Bd. 3, S. 351, Anm. 388).

что теперь тебе нужно молить Бога, чтобы Он не оказался для тебя таким же судией. Если бы ты, прежде попытавшись убедить меня в том, что считал полезным, нашел бы нетерпимым и не поддающимся убеждению, то, пожалуй, эта твоя злобная интрига против меня имела бы под собой некий повод. Теперь же, я полагаю, у тебя нет никакого благовидного предлога, который ты бы мог привести в оправдание таких действий. Ибо, раз и навсегда полностью отказавшись от любого соглашения со мной безо всякой на то причины, ты вовсе не подумал об ответственности за проистекающие из этого для ромейского государства неприятности. Если же, узнав на опыте результат [такого своего поведения] и постоянно имея перед глазами [происходящие от этого] беды, ты, пусть и запоздало, устремишь свой взор к блаіу мира, то спасешь остаток ромеев[575], спасешь также себя самого и молодого императора с его матерью императрицей Анной. А если ты и дальше захочешь упорствовать в том же самом, то мы не желаем стать добровольными предателями собственной судьбы и жизни, и тебя ждет бесполезное раскаяние, когда ты будешь постыжен и подвергнешься великим опасностям вместе с теми, кто тебе такое советует.

Клянусь тебе Святой и Живоначальной Троицей, Единым Богом, что ни при жизни покойного императора [Андроника III], ни по его смерти я не собирался и не замышлял предпринимать ничего, что было бы не по его воле — я имею в виду относящееся к делам имперского правления, — и также ничего против его супруги, ни против юного императора [Иоанна V], их сына. Также и царские почести, которые мне оказывали по смерти императора, когда [воины] при [торжественных] встречах спешивались, были не по моему желанию, но по их собственному порыву. Я все всегда делал, причем за свой счет, что требовалось для сохранения

их жизни, и был для них оплотом безопасности. Так что, полагаю, божественное правосудие не будет до конца бездействовать, когда такая несправедливость обрушена вами на меня и находящихся со мной, когда пролито столько крови, когда благодаря вашей злобе столько произошло и происходит вторжений варваров, когда столько пленников угоняется день и ночь, — но совершит скорое и достойное отмщение и вам, как и другим, которых, при моем бездействии, Бог на ваших глазах предал в жертву мечу, дабы вы научились на чужих несчастьях.

Если же вы из-за меня питаете в душе такое озверение против всех вообще христиан и сердце ваше жестче всякого железа, а всякая жалость и сострадание раз и навсегда покинули вашу утробу, то да будет мне свидетелем, во-первых, всевидящее и недремлющее око Божие и, во-вторых, поддерживающий жизнь всего на земле светильник солнца, что себя я целиком и полностью оправдал, и больше мне не требуется никаких слов. Итак, я со всем произволением душевным прикасаюсь к твоим коленям (сштораі тооѵ ctgjv yovttTGJv)[576] и заклинаю тебя Создателем всего: да не будет того, чтобы ты, поколебавшись, предал мое письмо водам Леты и сокрыл его в глубинах безвестности. Но сообщи о нем друзьям и родственникам, сообщи благоразумным мужам, да будет одно из двух: либо ты послушаешь советующих тебе полезное, либо они будут свидетелями происходящего и его последствий».

Итак, собственноручно написав красными чернилами длинное письмо и своими просьбами показав мелочность характера, чтобы посредством края улучить середину (îva тф

216

ctKQoo xoû цестои хихп)[577], он закончил речь где-то на этом месте. Мы же, извлекши из письма самое важное, предложили здесь приличествующее случаю свидетельство.

4. Патриарх же, услышав это, не стал теперь выказывать такую же гордость, как по поводу раньше посланных писем. Волны времени побудили его обратиться к более благоразумному расположению духа, и он ответил следующим образом.

«Пожалуй, нас обоих, Кантакузина и меня, можно справедливо упрекнуть в том, что мы [слишком] по-человечески отнеслись к настоящему делу и не хотели думать ни о чем более высоком — то есть, что без помощи высшего Промысла любое человеческое усилие напрасно. Поэтому теперь, когда уже сложно исправлять ошибки, мы после долгого и горького опыта начинаем наконец учиться должному.

Он, упомянув императора Михаила [VIII] Палеолога, упрекнул его за несправедливость к сыну умершего императора [Феодора Ласкариса][578] и тиранический захват императорской власти и сам захотел лучшим, чем тот, образом подойти к подобному предприятию: сам он планировал вероломно и под некими надуманными и ложными предлогами захватить императорскую власть, а сына покойного императора [Андроника III] заполучить в зятья, дабы тот [потом] унаследовал царство, — дело, должно быть, более справедливое, гуманное и вполне безупречное.

Но поскольку это, по-видимому, было не по воле Божией, то случилось и мне обратиться умом к скользким помыслам и стать сильным противником этих его планов, памятуя о мягкотелости тогдашнего патриарха, Арсения^220, из-за которой, как мне думалось, произошли различные страшные клятвопреступления и беззаконие еще больше распространилось, в результате чего сильно воспылал гнев Божий и ромеев постигли величайшие бедствия, продолжительные несчастья восстали против нашего государства и лютые бури, вплоть до сего дня. Ибо я думал, что если бы Арсений, имея живую душу, противостал тогда планам и действиям Палеолога, направленным на царствование, то вряд ли столько ужасных бед излилось бы на ромеев.

Вот почему, желая в нынешних обстоятельствах применить надлежавшую тогда, но отнюдь не осуществленную терапию и питая исполненные гордости и высокомерия помыслы, я со всей готовностью ринулся в битву против Кантакузина, имея якобы бесспорные поводы, побуждавшие меня к тому — среди прочего и то, что он внезапно переменил свой нрав на надменный и, подписывая свои письма, стал опускать обычное «[Ваших Величеств покорный] слуга», [тем самым] прямо отнимая у императрицы Анны и ее сына главенствующую власть.

Поэтому мы оба не сделали ничего другого, кроме как полностью извели всю силу ромеев, и если еще оставались у государства какие зачатки благих надежд, то мы разрушили их до самых оснований. Ибо тем, кто_по безрассудству ставит все в зависимость от человеческих замыслов, вполне естественно подвергаться таким бедствиям, не говоря уж о том, что это весьма соответствует и намерению Бога, явно

обуздывающего самоуверенность человеческих помыслов и самим течением событий подающего очевидный урок последующим поколениям. Так что с нами произошло прямо по той пословице, гласящей, что «верблюдица, возжелавшая рогов, потеряла и уши»[579]. Ибо и мы, возжелав славы и лучшей доли, и думая оба, что сейчас время расширять пределы ромеев, лишились и тех границ, что имели, из богатых сделались бедными и из славных — бесславными.

Итак, что нам ради общего блага подобало думать и делать прежде, чем пострадаем, то и с запозданием, после того как пострадали, стоит думать и делать, дабы не оказаться хуже тех рыбаков [из пословицы][580], которые, после того как были ужалены, пришли к пониманию того, что нужно было делать».

Так подумав и сказав, патриарх с самыми убедительными словами подошел к императрице Анне и попытался добиться ее согласия. Он говорил, что лучше добровольно помириться с Кантакузином и добиться лучшей участи, прежде чем они вопреки своей воле будут лишены всего и без слез не смогут сохранить даже самого малого.

Императрица была этим очень раздосадована, называла советчика коварным предателем и изо всех сил гнала этого человека прочь с глаз своих. Это стало началом скандалов [между ними] и первым случаем, когда императрица оказалась настроена против патриарха.

Ибо, с тех пор как ею целиком завладела страсть ревности, которую она питала против императрицы Ирины и императора Кантакузина, она не терпела и краем уха слышать хоть слово о примирении с ними. Но ее горячим желанием и странным удовольствием было все время говорить о них всевозможные гадости и грязные сплетни или слушать, как их говорят другие. Это вскоре сделало для всех явным и очевидным корень злобы, из которого и произрос повод для гражданской войны и который до конца продолжал изнурять и іубить ромейское государство. Это было, как мы неоднократно говорили выше, ревнивое и злобное умонастроение императрицы Анны, в жертву которому она открыто приносила благополучие ромеев и из-за которого стала предательницей всего государства.

Однако, думаю, стоит осуждать не столько ее, не смогшую посмотреть на вещи критически и ясно различить между добром и злом — ибо она была женщиной, с юности воспитанной в чужом образе жизни и к тому же абсолютно не способной протрезветь от страсти ревности, — сколько патриарха и весь синклит, и столь многочисленных советников, которые, словно невольники, повиновались этому безрассудному произволу и так рискованно играли в кости [с судьбой], добровольно, сами того не замечая, бросались в одну и ту же опасность и становились друг для друга причиной общего несчастья и катастрофы.

Но таково уж было положение, и повод для скандалов императрицы Анны против патриарха взял начало от этого, как пламя, вспыхнувшее из искры и взметнувшееся до неба.

5. А Кантакузин, отчаявшись заключить мир с ними, направил свои мысли и действия в другое русло. Первым делом он поспешил взять на условиях капитуляции Силиврию, где и построил прекрасно укрепленную [крепостную] башню, чтобы обеспечить безопасность акрополя. Затем, отправившись в Орестиаду и собрав епископов Фракии и тех бежавших из Византия, что были с ним, он возложил себе на голову царский венец[581] (ßaaiAiKT)v таіѵіаѵ)[582], по издавна утвердившемуся у императоров обычаю, каковому торжественному событию послужил патриарх Иерусалимский [Лазарь][583]. Ибо и ему слу-

Однако древнегреческие словари не дают таких значений для слова таIVіа, но переводят его как «лента», «повязка». Тем не менее, можно проследить, как уже в византийские времена таіѵіа постепенно приобретает такое значение. Комментируя древних авторов, порой употребляющих глагол таіѵюо) (перевязывать или украшать лентой) в специфическом значении, византийские лексикографы и филологи отмечают, что его надо понимать как сттефаѵосо (увенчивать, украшать венком), и дают этому разные объяснения. Так, например, неизвестный автор схолий к Аристофану пишет: «[Слово] таіѵюбсгѲаі (употреблено] вместо атефаѵобаѲаі, ибо лента (таіѵіа) — это перевязь венка (фарра сттефа-ѵои)» (Scholia In Aristophanem, 393, 1–2 (TLG 5014 012)). Постепенно это значение переходит и на существительное: «Следует заметить, — пишет архиепископ Фессалоникийский Евстафий, — что хотя таіѵіа и не в собственном смысле слова венец, ибо [это слово] означает некую повязку (фасжіа), однако, поскольку и она иногда увенчивает, то не без некоторого резону трактуется многими как «венец»» (Eustathii archiepiscopi Thessalonicensis Commentera ad Homeri Iliadem pertinentes, vol. 1–4, ed. M. van der Valk (Leiden, 1979), vol. 3, p. 876 (TLG 4083 00)). В составленном в XI в. Словаре к творениям Григория Назианзина читаем: «Таіѵіа — головная повязка (6их6 г|ра) из ткани, возлагаемая вместо венца» («Lexicon in orationes Gregorii Nazianzeni (= Aé£eiç ёк той ѲеоЛоуои) (e cod. Barocdano 50)», ed. J. Sajdak, b: Lexica Graeca minora, ed. K. Latte & H. Erbse (Hildesheim, 1965), p. 186.19 (TLG 4303 001). A в составленном в XII в. и приписываемом Зо-наре словаре уже просто говорится: «’'Етаѵіохгеѵ [употребляется] вместо ёотефаѵахтеѵ, ибо таіѵіа это атёфаѵод» (Iohannis Zonarae Lexicon ex tribus codicibus manuscriptis, vol. 1–2, ed. J. A. H. Tittmann (Leipzig, 1808; repr. Amsterdam, 1967), vol. 1, p. 893 (TLG 3136 001)).

225 В то время на престол Иерусалимской церкви претендовали два патриарха: Лазарь и Герасим. Лазарь был избран около 1334 г., но в Константинополь за утверждением поехал только в 1340–1341 г. (согласно фирманам мамлюкских султанов Египта, под властью которых в те времена находился Иерусалим, избрание вступало в законную силу лишь с утверждением кандидата византийским императором). Вскоре іуда же прибыл и другой претендент, Герасим, обвинивший Лазаря в неких канонических нарушениях. Начавшаяся вскоре гражданская война и переход Лазаря на сторону Кантакузина, привели к тому, что в 1342 г. патриарх Иоанн Калека официально низложил Лазаря и вместо него возвел на престол Герасима, который вскоре отправился в Иерусалим, тогда как Лазарь оставался при Кантакузине. Примечательно, что Гри-гора признаёт здесь Иерусалимским патриархом Лазаря, несмотря на чилось в то время быть там вместе с прочими беженцами из Византия. Затем [Кантакузин] предпринял еще большие усилия, чтобы с помощью различных интриг взять Византий.

Поэтому и сатрапа Вифинии Гиркана (Tqkocvôç)[584][585] — видя, что тот поддается на великие дары и посулы императрицы Анны, и одновременно сознавая, что он может полностью погубить все задуманное им против византийцев предприятие, будучи ближайшим соседом и уже превзойдя силой других персидских сатрапов — он счел необходимым сделать своим зятем через брак со своей дочерью Марией[586], которого тот давно и страстно желал, так что даже угрожал подвергнуть [Кан-такузина] крайним опасностям, если не получит любимой. Это было, конечно, ненормально, что живущий где-то далеко пожилой мужчина, да к тому же варвар, просто понаслышке влюбился в очень молодую и красивую девушку из благородной семьи. А когда он увидел, что Кантакузин состязается в гонке, где ставкой является жизнь, то счел это подходящим моментом, чтобы сильнее настаивать на своем. То маня его надеждами на союзничество, то пугая угрозами — ибо он достиг большого богатства и великолепия, обладал огромной властью в Азии и был весьма силен, располагая множеством оружия и персидских войск, — он был недалек от осуществления своего горячего желания и потому немедленно расторг свои договоренности с императрицей Анной. И с этих пор Кантакузин стал страшен и непобедим.

Императрица Анна была огорчена случившимся и, разочаровавшись в своих надеждах [на помощь] с этой стороны, обратилась к другим. Спешно послав щедрые подарки сатрапам в Филадельфию, она собрала [войско из] карийцев лидийцев, ионийцев и всех отборных персидских конников оттуда. Между тем и весна [1346 года] подошла к концу.

Вскоре после летнего солнцеворота это персидское войско, числом около шести тысяч, переправилось через Геллеспонт и все на своем пути оттуда и до Византия обратило в мизийскую добычу^228, не разбирая, что под чьей властью, но во всем подряд видя лишь возможность наживы. Когда же они, придя под стены Византия с превосходящим всякое число множеством пленников и добычи, разбили там лагерь, то удостоились от императрицы Анны самого радушного приема и дружелюбного отношения. Она знать не хотела ничего из содеянного ими и не имела ни малейшего сочувствия к великому страданию и общему воплю пленников, поднимавшемуся до самых небесных сфер, поражавшему слух почти всех византийцев и вынуждавшему все глаза испускать потоки слез, особенно когда варвары приводили их іуртом, связанных цепями за шею друг с другом, к городским воротам на продажу и наносили им частые удары кнутом, раня до крови. Она же при этом оставалась совершенно бесчувственной и как будто наслаждалась происходящим. Я думаю, это потому, что она, будучи чужестранкой и к тому же от природы имея жесткий характер, равно ненавидела всех ромеев и шла против [людей] решительно всякой судьбы.

А поскольку, когда персы попросили ромейских воинов, которые бы отвели их к противнику и были бы их вождями в пути и в битве, возникло сильное затруднение и дефицит, так как наличных военных казалось недостаточно даже для охраны Византия, то они перевернули [вверх дном] и опустошили все предместья Византия до самой Силиврии. Там они

заключили мирные соглашения с Кантакузином, получили от него, как полагается, подарки и затем вернулись домой, не сделав ничего из того, ради чего их звали, но ровно противоположное. Вот как обстояли дела.

А прежде [начала] этого года[587], при самом восходе Ориона, на небе начала показываться мечевидная комета (Ніфіад), сначала в районе головы Большой Медведецы, а затем, продвигаясь оттуда изо дня в день по Зодиаку, она достигла конца Льва, где в то время и Солнцу случилось проходить свой путь, и там распалась. И это тоже казалось далеко не самым добрым предзнаменованием для государства ромеев.

6. Тем латинянам, которые, как мы уже говорили, были самым тираническим образом изгнаны из Генуи новым дожем Тузом, поскольку богатством и славой они отличались от многих, казалось бесчестным и неблагородным в течение долгого времени вести бродячую жизнь без своего города и домашнего очага. Поэтому, снарядив около тридцати триер, они внезапно приплыли на остров Хиос, что стало полной неожиданностью для хиосцев. Иначе они бы больше запасли всего необходимого и их было бы трудно или даже вовсе невозможно одолеть. Это очевидно: ведь пока наличного запаса хватало у них для отражения голода, они оказывали врагам самое отважное сопротивление и, часто предпринимая вылазки из ворот [крепости], ранили и убили многих латинян.

Однако, поскольку осада с суши и моря затянулась и всякий подвоз провианта извне и всякая помощь оружием были поэтому отрезаны, а все жизненно необходимое подходило к концу, подкрадывающийся голод порабощал их души и одновременно истощал тела, бичуя их и доводя до полной беспомощности. Поэтому хиосцы, отчаявшись, сдались и капитулировали перед врагом. Жертвами той же беды стали и фокейцы, живущие на Ионийском побережье, когда враги приплыли туда фазу по взятии Хиоса. Между тем закончилось лето.

С наступлением осени Факеолат[588], снарядив императорские триеры, отплыл [из Византия] — якобы для того чтобы отомстить за хиосцев. Это был один из очень богатых, но не знатных людей, как прежде Апокавк. Однако он был энергичным и хорошо умел справляться с самыми различными делами.

Итак, когда он, проплывая пролив, ведущий в Эгейское море[589], и натолкнувшись при этом на идущую навстречу вражескую триеру и одновременно на огромное грузовое судно [своих] единоплеменников, качавшееся на якоре перед гаванью Тенедоса[590], схватился за оружие, бросился в бой и захватил оба [корабля], убив в морском сражении много врагов, однако потеряв и некоторое количество своих людей, то жители Галаты, сочтя это бесчестием и ущербом для себя самих, тотчас же пресекли снабжение Византия продовольствием оттуда, зная, что византийцам больше неоткуда было приобретать эти товары и что от них зависело, жить ли тем хорошо, или подвергнутся опасности умереть с голоду. Более того, они угрожали причинить им и другие страшные бедствия. Не будучи в силах выдерживать их жестокость, византийцы обещали вернуть им корабли и возместить весь ущерб, который они потерпели, лишившись товаров в ходе или после морской битвы. На этих условиях были заключены мирные соглашения.

Однако Факеолат был крайне напуган и весьма терзался сильными страхами, поскольку латиняне часто высказывали в его адрес самые жуткие угрозы. Поэтому он был вынужден окружать себя вооруженной охраной всякий раз, когда бы ни захотел выйти из дома и куда бы ни держал путь. Такой оборот получили дела, и среди всего этого закончилась осень.

7. А императрице было все никак не успокоиться от гнева, и даже долгое время не могло сколько-нибудь ослабить или угасить это пламя, которое разжег в ее душе совет патриарха, увещавшего ее и пытавшегося убедить, как немногим выше было сказано, договориться с Кантакузином и заключить с ним прочный мир, прежде чем государство ромеев придет к полной погибели, «потому что он довольно усиливается, а мы постепенно уступаем, становимся все слабее и рискуем вообще уйти в небытие». Вот почему в душе императрицы один за другим рождались планы, всякий раз новые, насчет того, как и каким образом удобно свергнуть патриарха с его престола. И она не могла найти ничего более целесообразного, чем приблизить к себе последователей Паламы и сколь можно сильнее вооружить их против него, поскольку они уже давно лелеяли в душе сильное желание навредить ему [в отместку] за отмену Томоса[591].

С тех пор как ей случилось в течение длительного времени держать Паламу в одной из внутренних тюрем дворца под стражей — как я думаю, из-за его дружбы с Кантакузином; а как явствует из посланного ею и ее сыном и снабженного императорской печатью письма монашествующим на Афонской горе мужам, из-за догматических новшеств, привнеся которые в Божию церковь, он наполнил ее сильным смущением и волнением, — она явно переменила свое мнение на полностью противоположное и стала использовать его в качестве помощника против патриарха. Теперь она даровала ему все свое благоволение, утверждая его мнение насчет догматов, и была явно ведома его советами, подобно парусу корабля, когда на него вдруг обрушится сильный и бурный ветер, налетевший откуда-то с крайнего севера.

Поэтому, как если бы уже городские ворота были очевидным образом открыты врагам, волны [новых] догматов и законов беспрепятственно хлынули вовнутрь, привнесение нового учения снова пользовалось полной свободой и беспокойство распространялось по всему городу, в то время как епископы, пресвитеры и те, в чьем уме мудрость прочертила глубокую борозду, противоречили [ему]. От этого возникали частые битвы и споры одних против других, и зло горделиво подняло голову на огромную высоту.

При таком положении дел императрица была в сомнении по поводу моего молчания и пыталась вызнать мое мнение. Против моей воли она снова позвала меня стать судьей и как бы неким экспертом в их с патриархом спорах насчет Паламы. Она имела в виду одно из двух: если я окажусь единомышленным с нею против патриарха, то сподоблюсь ее милости и буду пользоваться ее великодушным

229

царским расположением; а если не так, то она теперь возобновит свой утихший уже со временем гаев из-за того галата[592], который она, возведя когда-то словно алтарь, хранила в тайниках своей души, и разом предпримет в отношении меня все самые жесткие меры.

Итак, когда я пришел и сел, она приветствовала меня и поначалу говорила со мной самым любезным тоном, предлагая новопровозглашенные учения (ксиѵофіоѵіад) Паламы. А когда обнаружила, что я не поддаюсь на убеждения, но твердо держусь определений и законов отцов, а также всех письменно преданных соборных постановлений и вместе с тем привожу слова божественного Павла, говорящего, что если кто-либо будет благовествоватъ нечто выходящее за рамки его учения, да будет анафема, хотя бы он был и ангелом с неба[593], ибо невозможно для нас предпочесть Боіу что-либо иное — ведь это было бы подобно тому, как если бы кто левой рукой хотел отсечь себе правую, — но [мы должны] все отбрасывать и взирать только на Него, тогда она смотрела на меня уже свирепо и держала в себе сильный гаев, тем более что сидящие рядом поддакивали ей и сильно аплодировали. Поэтому недобро она отослала меня, суровым напутствовав словом[594], потребовав от меня в кратчайший срок письменно изложить мое мнение, чтобы ее единомышленники смогли возражать более обосновано.

Именно это, пожалуй, и подвигло мой язык к необходимости возражать, когда я по временам поощрял приходивших ко мне мужественно стоять на основаниях переданного [нам отцами] православия и ни на йоту не отступать перед распространяющимся теперь новым учением, помня о евангельских и апостольских увещаниях и о том, что говорил великий в богословии Григорий, оказавшись в похожей церковной ситуации. «Мы, — говорит он, — тщательно извлекающие точный

духовный смысл [из всего], вплоть до малейшей черточки и значка [в тексте Писания], никогда не согласимся [думать], — ибо это неблагочестиво, — будто и самые малозначительные деяния просто так тщательно запечатлены писавшими и сохранились в памяти даже до настоящего времени; но [полагаем, что все это написано для того] чтобы служить нам напоминаниями и уроками, как смотреть на подобные вещи, если нам когда-нибудь случится оказаться в сходных обстоятельствах, чтобы мы, следуя этим примерам, как неким правилам и образцам, одного избегали, а другое избирали»2*7. И также о том, что подобным же образом говорит Василий Великий в своем «Слове о вере», убеждая «избегать тех имен и слов, которые не написаны дословно в Священном Писании, хотя бы они сохраняли тот же смысл, который содержит Писание»[595][596].

Но как не очень-то легко, мне кажется, сделать правильное суждение без ошибок, если кто захочет, спокойно сидя в тихой гавани, исследовать труды терпящих в открытом море невзгоды от волн и диких ветров, или летнею порою судить о характере и степени тяжести зимних холодов, так и не имеющему опыта такой борьбы [легко ошибиться], если он из своего состояния покоя судит о тех, кто подвизается в долгой борьбе за истину. Его язык [всегда] наготове порицать за то, что кто-то [другой] не убедил [своих оппонентов] словом и делом и не добился полной победы, потому что он соразмеряет результат слов и дел с настоящим состоянием покоя, а не с тогдашней бурей, как следовало бы, и не может понять, что время борьбы и время отдыха подчиняются не одним и тем же правилам и несут не одинаковые возможности, [и различаются между собой] как зима и лето, и как [тихая] гавань и морской шторм. Ибо всем, я надеюсь, понятно, что с окончанием времени публичных состязаний прекращается и точное свидетельство об их последовательности, и подобающее справедливое суждение о предметах. А он, как мне кажется, лишает венца также и прежних свидетелей [= мучеников] истины, поскольку они, пройдя до конца все поприще истины, тем не менее, не убедили тиранов, а не убедив — не сняли с них головы и не лишили их силой настоящей жизни. А коль так, то и меня несправедливо считать заслуживающим порицания за то, что я, говоря хорошо, отнюдь не смог повлиять на противоположное мнение императрицы, но, скорее, справедливо будет упрекать ее за то, что она меня, хорошо говорившего, нисколько не послушала. Ибо слов [своих] господин я, а действий — владычествующая длань. И выше всякого порицания ставит меня тот факт, что [это произошло] не по моему желанию и вопреки моему стремлению, направленному на все самое лучшее. Ибо слово мира учит не с кулаками бросаться на врагов истины, а идти к ним навстречу с кротостью и нежными, словно объятия, речами.

Так что я заслуживаю не укора, а, скорее, удивления, поскольку, несмотря на то что молчанием я мог бы легко приобрести царскую благосклонность, сулившую мне множество приятностей, у меня не было даже мысленных колебаний и я пребыл всецело в рамках привычного порядка, сохранив непоколебимой разумность души. Ибо я решил, что нужно не столько человекам угождать[597], сколько надзирающему за невидимым Боіу. Ведь [люди] становящиеся свидетелями лишь явно содеянного могут иногда и ошибаться, когда кто-либо плоды злобы облекает в форму и вид добродетели. А Бог исследует самые предшествующие деяниям сердечные движения и судит самые начала помыслов, где форма и вид добродетели не может скрыть ростки порока, если последние захотят там появиться[598].

При таком положении дел мне оставалось только сидеть дома, день и ночь ожидая, когда меня приговорят к ссылке. И, пожалуй, замышленное [императрицей] против меня было бы приведено в действие, если бы Кантакузину не случилось тем временем взять Византий, о чем я теперь расскажу подробнее.

8. Поскольку, как мы уже раньше говорили, Факеолату было позволено иметь вооруженную охрану, так как он опасался самоуправства латинян по причине бывшего прежде скандала, то явились к нему некие [люди], которым тайно приходили письма от Кантакузина с просьбами придумать какой-нибудь способ, могущий облегчить ему вход в Византий, сопровождавшиеся щедрыми обещаниями денег и почестей. Итак, эти люди пришли к нему и привлекли его на свою сторону, открыв ему свои планы, а он пообещал всеми силами и со всем усердием помогать им.

И вот, в придачу к первому отряду, он набрал и другой, еще больший — ибо имел право, еще раньше получив на это разрешение от императрицы под вышеупомянутым предлогом [вражды против него] латинян, набирать столько стражи, сколько может себе позволить, — и целиком отдался этому делу. Его единомышленники добровольно уступили ему заботы военачальника и полководца, и он [получив эту власть] решил не тратить усилий на то, что требовало много времени, но устремиться к самой сути дела и в кратчайшее время использовать все доступные возможности, поставив на кон все, тем более что теперь в городе ощущалась уже явная нехватка вооруженной силы, могущей с ним соперничать.

Итак, он излагает Кантакузину, находившемуся не очень далеко от Византия, весь план предприятия и велит ему поскорее прийти с немногими отборными конниками, дабы противник не заметил их действий, и в условленный вечер тихо залечь в засаду вблизи городских стен, ожидая, пока ворота не будут взломаны изнутри.

А едва началась первая стража ночи[599], в час, когда большинство людей гасит вечерние светильники и отдается во власть сна, а улицы пусты от всякого скопления народа, он призвал своих единомышленников из числа византийских всадников, а также ближайших своих родственников и кроме того этот отряд пехоты, который, как мы говорили, был у него в качестве личной охраны и стражи, и со всеми ними, достигавшими численности более ста человек, пошел к воротам, называемым Золотыми, и разбил их, а затем, начав оттуда, подобным же образом отворил и все [остальные ворота], дойдя почти до дворца.

Также и император [Кантакузин], оказавшись со своими гоплитами внутри городских стен — при том что Промысел сохранил его вхождение [в столицу] абсолютно незапятнанным единоплеменной кровью, — тихо и с подобающим порядком подошел к воротам дворца, когда утренняя заря уже воссияла. И поскольку он нашел их запертыми и вместе с тем заметил на стенах стражу и боевые орудия, то неспешно отступил оттуда и сходу решил, что теперь стоит, вместо всякого другого лагеря, занять высокие дома прямо напротив дворца и поразмыслить, что следует делать дальше. Это было третьего февраля 6855 года[600].

А императрица Анна, запершись внутри этого замка и видя, как все ее усилия закончились неудачей, даже теперь не смогла вынести должный урок и, наконец, перемениться — тем более, что у нее там не было ни запаса оружия, ни достаточного для обороны количества воинов, — но тайно посылала гонцов возбуждать толпы простых византийцев против императора [Кантакузина], нашептывая им в уши большие надежды, и одновременно требовала себе из Галаты отряды латинских солдат, а также боеприпасов и орудий, достаточных, чтобы противостоять соперникам. И хотя император Кантакузин просил ее добровольно и с миром отдать замок, не тратя зря времени и не дожидаясь по взятии явных опасностей, если она хочет и по поражении разделять с ним царскую власть и иметь, вместе со своим сыном, преимущество во всем, что касается царских почестей, славы и чести — в славословиях, торжественных выходах и сидении на троне, — она дала ему, так сказать, ответ скифов24,3, повелела со стены поливать вестников оскорблениями и даже краем уха не желала слушать говоримого.

Едва же наступил вечер и люди занялись зажиганием светильников (tieqI Лихѵсоѵ à<j)àç тшѵ àv0Qoma)v àaxoAoupé-vcov)[601][602], как к берегу подплыли две быстрых триеры из Галаты, полные латинских солдат и оружия, с намерением сделать одно из двух: либо выступить союзниками императрицы, проникнув всей командой внутрь [дворца], либо увезти ее оттуда, похитив вместе с детьми и деньгами. Но люди Кантакузина заметили их прибытие и быстро прогнали их, расставив вокруг много лучников, и, приведя к замну достаточно войска, стали до времени сторожить его снаружи.

А все остальные намеревались на следующий день осадить [замок] и предоставить решение о победе оружию, но эта их готовность не оказалась угодной императору Кантакузину. Он и на этот раз придерживался привычного образа мысли и полагал, что лучше осуществлять свое намерение без пролития родственной крови. Поэтому он решил послать второе и третье посольство, напоминая [императрице] о предшествовавших [событиях]: с чего все началось, к чему привело и как пришло к такому концу, о котором он всегда предупреждал и свидетельствовал, втайне и публично, в письмах и через

посланников. Итак, он призвал к себе архиерея Филиппий-ского (тоѵ tcöv ФіАтттсоѵ архіѲитг)ѵ) и всех тех, кого он вместе с ним примерно два года назад посылал послами к императрице Анне, когда сам находился в Дидимотихоне, и сказал следующее:

«Некогда Господь, гневаясь на возлюбленный народ иудейский, которому Он прежде дал через Моисея Закон и свидетельствовал, глаголя: Внимай, небо, Я буду говоритъ, и да слышит земля слова из уст Моих[603], засвидетельствовал и их же последующие преступления, глаголя через Исаию: Слушайте, небеса, и внимай, земля: сыновей Я родил и возвысил, а они отвергли Меня[604], и так далее. Таким же образом и я сегодня, призвав вас во свидетели того, что я однажды сказал вам и через вас императрице Анне, счел нужным вспомнить теперь эти слова и вас, посланных мною тогда к ней, снова послать послами от меня к ней. Вы, конечно, знаете, что я вам сказал возвестить императрице, когда вы [в тот раз] ходили к ней послами. [Я тогда велел передать] что Бог, будучи праведен, умеет праведно судить[605] и давать делам справедливый результат. И что Бог обычно делает в отношении творящих несправедливость и подвергающихся ей, то я и теперь надеюсь увидеть в нынешней ситуации.

Но что за нужда подробно все рассказывать тем, кто и так это знает? Вы ведь знаете, что я, не прорицателем будучи, предсказывал погибель строящих мне козни и этот мой вход в Византий, но обращая взор к Начальнику справедливости и [Его] недремлющему оку и Его воле предоставляя [воздаяние за все те] бедствия, которые были мне довольно несправедливо причинены вами, надеялся на такой исход и предсказывал его тем из вас, кто меня слушал. Поэтому-то я и подумал, что самое подходящее — это именно вас и

245

246

никого другого призвать во свидетели и отправить посланниками к императрице, дабы, связав воедино прошлое с настоящим и предсказанное с результатом, вы увещевали бы ее устыдиться престолов правосудия (xrjç ôîkt]ç 0qovouç)248, больше не богоборствовать и не пытаться сводить на нет праведный суд Божий и предпринимать очевидно невозможное на свою и своих детей погибель. Ибо я придерживаюсь все того же намерения; и хотя я мог бы в короткое время захватить замок и всех в нем силой оружия и солдат, но не имею такого желания».

Сказав это, он отправил их. Они же, пойдя и без запинки пересказав и возвестив все вышесказанное императрице Анне, не добились ничего, кроме того, что, увидев ее еще больше воспылавшей злостью, перепугались и вернулись назад.

Когда император услышал об этом и понял, что императрица держится все той же жесткой позиции, что ее слова и образ мыслей сохраняют ту же тяжеловесность и никакие прежние неудачи не научили ее отчетливо видеть полезное для нее, он сначала испытал порыв доверить исход дела закону войны и осады, но затем снова сдержался и отменил этот план, решив лучше действовать кротостью.

Однако это не понравилось окружавшим его воинам и военачальникам. Поэтому на следующий день они сами тайно составили уговор внезапно напасть на замок прежде, чем император узнает об этом. И вот, чуть позже полудня, подняв знамена, воины окружили замок: одни из них употребляли дальнобойные метательные снаряды, другие, взяв в руки огонь и пучки хвороста, поджигали ворота замка, ведущие в сторону Влахернского храма, а затем внутрь ворвалось множество гоплитов. После того как обращенная к морю сторона замка таким образом была взята и солдаты разграбили имущество обитателей, они еще не думали прекращать это опустошительное нападение, но уже намеревались приняться и за

верхние части замка и открыто внести туда все пламя войны. И, пожалуй, они тут же бы захватили и предали огню и эти части, если бы император не воспрепятствовал их неумеренному рвению, послав гонцов [с приказом остановиться]. Примерно так было дело.

Что же до императрицы Анны, то она провела всю ту ночь в великом страхе, а с рассветом призвала свое окружение, чтобы вместе подумать насчет того, что же им делать. В общем голосовании было решено протянуть руку [примирения, но] не просить прощения за совершенные преступления — это казалось императрице малодушным и отнюдь не благоприятным, поскольку жесткость и гордость насквозь пропитали ее сознание, — а требовать клятвенных обещаний касательно вещей важных и странных. Требования эти были продиктованы великой надменностью и наряду с другими весьма несвоевременными пунктами содержали претензию на единовластие и отказ от совместного правления.

И, чтобы не тратить много слов на мелочи, [скажу, что] обманувшись в этих неуместных надеждах и опасаясь, поскольку дела ее были в критическом положении, как бы ей, даже если Кантакузин того не желает, не погибнуть от руки других, которые претерпели от нее жестокие страдания, она согласилась с человеколюбивым предложением императора насчет того, чтобы вместе править и председательствовать [в синклите]. [606] тайно или публично, то сама всецело завися от его мнения, то его имея зависимым от своего. Короче говоря, у этих двоих был один образ мыслей касательно всего — в том числе и насчет тех новых и абсолютно непривычных для церкви Божией догматов, которым учил Палама. Доказательством этого утверждения служат письма против Паламы, которые она вместе с патриархом посылала к [монахам] подвизающимся в безмолвном житии на горе Афон — я имею в виду как ее собственные, так и те, что ее сын, император Иоанн, написал по ее приказанию. В них среди прочего написано, что отнюдь не следует думать, будто Палама содержится в тюрьме под стражей из-за того, что принимает сторону Кантакузина, а не за то, что он, ходя повсюду, беззастенчиво учит о бесконечном множестве несотворенных божеств, отличающихся друг от друга — ибо он говорит, что одни из них суть высшие и умопостигаемые, а другие низшие и видимые, — и, богохульствуя таким и подобным образом, смущает и потрясает церковь Божию.

Итак, между этими двумя — я имею в виду патриарха и императрицу — сохранялось столь полное согласие и единомыслие до тех пор, пока патриарх, в результате достоверного опыта отчаявшись в спасении государства [такими методами], не начал указывать ей на полезное и не стал давать советы насчет примирения и соглашений с Кантакузином. С тех же пор как он счел полезным пойти таким путем, он сразу же восстановил императрицу против себя. Это было началом и первой трещиной в этом согласии и единомыслии и такой болезнью, при которой не помогают ни смягчающие средства, ни перевязки. С этого времени все мысли императрицы обращались к низложению патриарха. Прокручивая в уме все варианты, она не нашла ничего более способствующего этому намерению, чем те учения, которые она прежде от всей души отвергала, и, согласившись с беззаконными речами сторонников Паламы, она сделала их своими друзьями, воспользовавшись ими как ревностнейшими союзниками в борьбе против патриарха.

Итак, первым делом она теперь приказала безвыходно заточить его в собственном доме как в тюрьме. Затем она день и ночь собирала синоды епископов и восстанавливала их против него. Один раз, когда она назначила епископам собраться на следующий день для его низложения, та ночь удержала ее, принеся ей ужасное воспаление горла и угрожая самой что ни на есть внезапной смертью. После этого страх смерти три дня не отпускал ее и приводил в смятение помышления ее души. Долготерпение Божие все еще удерживало стрелы Его окончательного гнева и откладывало погибель этой женщины, но разве что рисовало посредством этой болезни слабую картину Его угрозы, давая ее неистовствующей душе время на покаяние. Когда же четвертый день принес ей облегчение и приблизил выздоровление, она вспомнила о своем прежнем отношении к патриарху и вернулась к прежним планам. Между тем прошло шесть дней, и она снова назначила следующий день и приказала епископам собраться для того же.

Когда солнце едва выглянуло из-за края земли, с большой поспешностью пришел к ней проводивший безмолвную жизнь монах, который имел обыкновение весьма часто посещать ее, чтобы выслушивать тайные откровения помыслов. Он вручил ей записку и сказал, что случайно нашел ее перед дверью, когда выходил рано утром, а кто и почему бросил ее туда — он не знает. Текст записки содержал, во-первых, ужасные проклятия против этого духовного мужа и угрозы страшных наказаний, которые причиняют телу и душе великую и невыносимую горечь, если бы он захотел из страха или по иной какой причине сокрыть это письмо и не был бы готов передать его императрице.

Затем он обратил слово (то той Лоуои просготоѵ)249 к императрице, и смысл сказанного был таков: «Если ты не прекратишь бороться и воздвигать брань против святых догматов церкви, то тотчас же разрушишь свою власть и собственны-

ми руками произведешь погибель своей славы». Когда императрица собственными ушами услышала это, то пришла в неистовство и пронзительно закричала, сильно ругаясь на этого человека и грозя ему самыми страшными карами, если он еще когда-нибудь покажется во дворце. Затем она разорвала записку, с сильным гневом устремилась к прежней цели в отношении патриарха и созвала епископов и всех принадлежавших к партии Паламы, сочтя услышанное пустой болтовней.

Поэтому ворота дворца были заперты для всех, кто мог бы выступить в защиту патриарха, и для самого патриарха исключалась всякая свобода слова и возможность встречи с тем собором епископов. Таким образом, они провели заочный процесс и составили против него письменный акт, приговорив к низложению не по какой другой причине, как по той, что он предал Паламу и его новое учение анафеме и отменил изданный в его защиту Томос другими, более поздними То-мосами.

Потратив на это тот день, под вечер императрица поставила боровшимся за низложение патриарха роскошную трапезу и обильную выпивку, так что пиршество со всех сторон оглашалось не вполне приличным смехом и веселыми рассказами. Но когда ночь подошла ко времени пения птиц, вся та радость превратилась в ее полную противоположность. Вечером водворилась радость, а на утро плач[607]. Вот как было дело.

Для императора Кантакузина, когда он попал во дворец, это место было мало подходящим для жилья, тем более что и супруга его еще не прибыла, а оставалась пока в Дидимоти-хоне. Ибо помещения, которые могли бы быть подходящими для проживания императора, занимала прежде императрица Анна со своим сыном императором Иоанном, и [Кантакузин] не выставил их оттуда и не препятствовал им по-прежнему иметь там место отдохновения, но, как прямо предоставлял им преимущество в сидении [на троне] и в аккламациях, так же поступил и в отношении жилых помещений. Сам же он довольствовался жительством в помещениях вокруг большого триклиния прежнего [императора] Алексея[608], которые скорее можно было назвать руинами, чем комнатами.

Патриарха же Иоанна, найдя его тогда заключенным во дворце, он даже не удостоил приветствия, ибо тот был его гонителем и яростным противником с самого начала. Он не мог сделать для него ничего хорошего, потому что сердце его отнюдь не было готово относиться к нему ровно. Но и прибавлять к его бедам другие беды он не счел нужным, за исключением разве что того, что, послушавшись предложения Паламы, к лишению его епископства прибавил [другое] лишение (тг| те xfjç èmcrK07if)ç каѲацэеаеі щэостетщуе каѲацэеотѵ)[609], одновременно приказав отвести его до времени в монастырь божественного Василия, а вскоре отправил его оттуда в ссылку в Дидимотихон.

Хотя эти вещи требовали бы отдельного, более богатого [на детали] исследования, мы рассказали о них вот так, сжато и весьма скупо, предоставляя обстоятельно разбираться с этими темами многим другим языкам, более щедрым на слова, которые [появляются] время от времени и всегда отовсюду устремляются в одну некую конечную точку (каі аЛЛот’ àAAaiç àel яаѵтахоѲеѵ eiç é'va xivà аиукекротгщеѵоѵ ëxouoaiç ôçopov то néçaç) [610]. Желающие легко могут разыскать эти их слова и тогда точнее ознакомиться с пестрым разнообразием этих тем.

А раз так, то мы можем теперь вернуться [в прежнюю точку] нашей истории, снова придерживаться последовательности и отсюда начать изложение последующих событий, опуская ради краткости большую часть из того, что произошло в промежутке и что было сказано многими в частном порядке или публично.

10. Поскольку у сторонников Паламы вся забота была только о том, чтобы постоянно выставлять напоказ и усиливать свои новые учения вдалеке и вблизи, то, когда они увидели, что положение византийцев постепенно становилось все хуже и хуже, а позиции Кантакузина укреплялись, они в глаза и явно заискивали перед императрицей Анной через приближенных к ней вельмож и женскую прислугу, во множестве наполнявшую дворец, чтобы иметь ее и все ее окружение своими соратниками — ибо они отлично умели вкрадываться в доверие и легко взламывать сознание, получая помощь от злого духа, — но тайно письмами и разнообразными интригами поддерживали Кантакузина, издалека перетягивая и его и приучая к своим новым учениям. Поэтому и [византийским] предателям они изо всех сил помогали подготавливать вхождение Кантакузина в Византий. Таким образом, они полностью подчинили себе его разум и считали, что им будет почти, если не совсем, нетрудно добиться от Кантакузина всего, чего они захотят, когда ему случится окончательно облечься царской властью.

Паламе, в соответствии с его методами, самым эффективным казалось сделать одно из двух: либо себя самого, если это возможно, посадить на патриарший престол; либо, по крайней мере, кого-нибудь из своей партии. И поскольку в отношении него самого дело не пошло желательным путем, то ему пришлось вместо себя предложить Исидора[611], который прежде был избран епископом Монемвасии, но потом низложен и отлучен от святого причастия, поскольку тоже принял новые учения Паламы. Из-за него-то, занявшего теперь патриарший престол, и расторгло», сразу же единство церкви.

В первый раз большинство епископов собралось в храме божественных Апостолов, а во второй — в монастыре святого первомученика Стефана, и приговорило самого Исидора и тех, кто был с ним единомышлен, к канонической анафеме. Подтвердив приговор своими подписями, они официально послали его осужденным. Те были этим очень рассержены и возбудили против них гнев императора. В результате получилось, что одни оказались в пренебрежении [у императора] и стали из славных бесславными и из благополучных — враз злополучными, а другие отправились в изгнание из большого города, частью добровольно, а частью нет.

О дальнейших событиях можно послушать других, рассказывающих об этом полнее: о том, как все они рассеялись кто куда; как были отвержены с откровенностью и бесчестием; как отовсюду, с моря и суши, приходило в Византий от православных много писем, исполненных святой ревности, предававших очевидной анафеме Паламу вместе с Исидором и их единомышленниками, — я имею в виду [письма от] епископов и священников из Антиохии, Александрии и Трапезунда, с Кипра и Родоса и их православных соседей, от мизийцев и трибаллов и от всех, кто привык в силу давней традиции придерживаться определений святых отцов и не принимать никаких новшеств, хотя бы их принес и некий ангел с неба[612].

11. Однако мы, незаметно для себя, настолько отклонились в сторону, увлекшись многоразличными и разнообразными предметами, что, кажется, пропустили самое главное. А именно — как они использовали один другого в качестве подателя и дарителя сана: Исидор Кантакузина для получения патриаршества, а Кантакузин Исидора для вторичного венчания на царство. Ибо прежнее провозглашение [его императором] в Дидимотихоне отнюдь не признавалось паламитами полноценным.

А происходило это в божественном храме во Влахернах. Ибо то чудо света — я имею в виду великий и знаменитый храм Премудрости Божией, — с тех пор как часть его рухнула, стал, увы, бесполезным и был абсолютно непригоден, чтобы служить для таких торжеств и праздников. Но этот [Влахернский храм] был недостаточен для такого множества народа и производил впечатление какого-то душного и неприятного места. Ибо, помимо публичной трибуны, где следовало поставить императорские троны, требовавшей себе длины, которая бы соответствовала высоте и ширине, по обе стороны также было нужно пространство, чтобы служители могли проходить, когда потребуется. Таким образом, оставалась только небольшая часть церкви для размещения различного народа. Впрочем, раз не было теперь ни одной церкви, метущей соперничать с тем величайшим из всех божественным храмом, то этот по необходимости оказался запасным вариантом на случай нужды.

И занимали тогда эти императорские троны единодушная двоица тезоименитых императоров[613] и три императрицы: Анна и Ирина Кантакузина с дочерью Еленой. Когда все это таким образом было совершено, около десятого часа[614] двадцать первого мая [1347 года], они сразу же сели на коней и, как были в своих царских одеждах, поехали во дворец. Там они устроили обычное явление (ерфаѵвіаѵ) [народу] с высокой трибуны, а затем спустились и пошли к столу, где опять сидели на пяти тронах.

Во дворце, однако, царила тогда такая бедность, что не было ни одной чаши или кубка из золота или серебра, но некоторые были оловянными, а все остальные — керамическими и глиняными. Всякий, кто знает толк в таких вещах, может заключить из этого и о прочем, что надлежало сделать, но чему не случилось быть исполненным надлежащим образом, потому что вещи, слова и дела были под жестоким гнетом бедности. Ибо я не хочу говорить о том, что и царские диадемы и покровы на этом праздновании были в основном лишь имитацией золота и драгоценных камней: одни — из покрытой золотом кожи, как это иногда делают кожевенники; другие — из блестящего стекла различных цветов. Были также кое-где и редкие драгоценные камни, и подлинный блеск жемчуга, не бывший обманом зрения. Настолько исчезло, померкло и закатилось прежнее богатство и великолепие ромейского государства, что теперь невозможно и рассказывать об этом без стыда.

Причины же такого упадка и злополучия были следующие: первая — это хаос гражданских войн, когда наличествующие финансовые доходы с легкостью подрываются, а несуществующие средства на расходы с легкостью изыскиваются и придумываются; вторая же и последняя — это сребролюбие и одержимость страстью к золоту императрицы Анны и Алексея Апокавка, для которых необходимость воевать против Кантакузина была предлогом неправедно обогащаться и полными горстями черпать из царских кладовых издавна собранные там драгоценные сокровища. Притворяясь, будто продают это другим, часть из этого они выборочно тайком присваивали себе, а другую часть очень дешево продавали сами себе и проводили закупку, как им было угодно. Впрочем, это делалось даже преднамеренно, как они сами по временам пробалтывались, чтобы в распоряжении Кантакузина, если ему случится войти в Византий и взять в свои руки императорскую власть, не оказалось достаточно денежных средств, которые доставляют силу властителям [для борьбы] против их врагов и созидают благоустроенность их правления. Ибо деньги для всякого образа жизни, а более всего для предержащих властей имеют то же значение, какое для всех живых существ имеет гармоничное сочетание жил [связующих между собой разные части тела].

Поэтому, когда Кантакузин пришел, все императорские сокровищницы были совершенно опустошены: кроме воздуха, пыли и, так сказать, эпикуровых атомов[615] в них больше ничего не обреталось. Поэтому ему пришлось что-то просить и брать у императрицы Анны на необходимые расходы, связанные с императорской деятельностью, а что-то — у расточителей государственных денег, обеспечивших себе за счет них легкий путь к богатству и из бедных внезапно ставших весьма богатыми. Но он молча прошел мимо всего этого — то ли, как мне кажется, придерживаясь и в этом случае своей привычной природной кротости; то ли, как думало большинство, потому что его сдерживала трусость по причине его малодушного характера и он боялся какого-то неожиданного восстания, поскольку ситуация для него все еще была хаотичной и непостоянной.

Он был настолько осторожен, чтобы не потревожить никого из тех, воспользовавшихся [войной как] случаем для грабежа, между кем оказалось распределено его и его последователей имущество — я имею в виду дома, поля и все, что делается из золота, жемчуга и драгоценных камней, — что, хоть и должен был, предварительно забрав у грабителей все свое, возместить убытки тем, кто подвергался ради него бесчисленным опасностям и сверх того воздать им за труды соответствующими наградами, не только не беспокоился даже о том, где каждый из них сможет найти себе пристанище ночью, но еще и упрекал выдвигавших требования и гневался на протестовавших. Он оставлял без внимания ночевавших под открытым небом и скитавшихся по чужим дворам, ставя им, как он говорил, в пример себя, как терпящего то же, словно некий судья или весовщик, стоящий посреди и поровну распределяющий себе и другим тяготы жизни и причину оскорблений. Таким образом он на корню пресекал и жестоко подавлял речи тех, кто рассуждал о справедливом суде. Однако о том, были ли хороши или нет эти решения и действия Кантакузина, судить я оставляю тем, кто должным образом будет читать эту историю и способен искусно связать воедино начало и конец событий и сопоставить [одно с другим, рассматривая] как единое целое ряд отдельных действий и высказываний и их взаимосвязь. Я же возвращаюсь туда [откуда уклонился].

Итак, наступил седьмой день после провозглашения [Кантакузина императором] и коронации, и тот же божественный храм во Влахернах с теми же трибунами и тронами снова принимал царей и цариц, и были совершены предписанные обряды брака молодого императора и императрицы — я имею в виду Иоанна [V Палеолога] и Елену [Кантакузину]. Он был шестнадцати лет, а она — на два года моложе его[616].

12. А поскольку армия и весь народ скорбели и больше боялись будущего судилища, чем настоящего, из-за того что вскоре после начала гражданской войны тогдашний патриарх Иоанн отсек [от церкви] и отлучил от христианского общения [в таинствах] тех, кто захочет [признавать] Кантакузина как императора и вступить в [церковное] общение с Паламой и его партией, теперешний патриарх Исидор, взойдя на амвон, зачитал документ об отпущении [грехов], который вовсе никому не понравился и никем не был принят, но показался абсолютно легковесным и бледнее всякой тени, и заслуживающим лишь презрения и всяческих насмешек. Я бы даже сказал, что не было никого, кому бы сказанное не показалось смехотворным и подобным тому, как если бы кто, сам будучи полностью лишен обоих глаз, обещал вылечить ослепших на один глаз. У наиболее благочестивых с уст не сходили такие слова Евангелия: Лицемер, вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего^2***, и следующие за ними соответствующие слова. «Ему бы самому, — говорили они, — следовало скорее просить прощения за свои суіубые и во много раз большие преступления, а он бесстыдно решился врачевать других, которые ни о чем его не просили: сам будучи, так сказать, полностью прокаженным — не очень сильно прокаженных; исполненный грязи и скверны подобно валяющимся в нечистотах свиньям — требующих лишь небольшой очистки». Такими и еще большими остротами осыпали его на разных языках присутствовавшие там в то время. Собираясь по двое и по трое на некотором расстоянии друг от друга, они обсуждали между собой эти вещи и тайно и сквозь зубы поносили его бесстыдство.

Были же и такие, кто открыто и публично бранил его за то, что он не делал и не говорил ничего здравого, ни в настоящий момент, ни в дальнейшем. В скором времени, поскольку большинство епископов и священников разорвали общение с ним, он собрал базарную толпу своих приверженцев и наполнил ими церковь вместо тех, которые отделились, наспех посвятив других епископов и пресвитеров, подобно гигантам из древних мифов, посеянным и в тот же день выросшим[617][618], и таким

образом выставил против православия многочисленные собрания не учившихся Писанию.

Затем Исидор решил утешить Паламу, расстроенного тем, что не получил патриаршего трона, хотя он был учителем их группы и партии и виновником [получения ими церковных] должностей, и рукоположил его в епископы Фессалоники. Отбыв туда, Палама не нашел себе радушного приема со стороны жителей города и, еще издалека получив, так сказать, ответ скифов^261, был вынужден сразу же повернуть назад, изгнанный, словно некая килонова скверна (каѲаяер ті КиЛсоѵгюѵ àyoç… еЛг|Лац£ѵоѵ)[619][620] из полей и предместий города, прежде чем оказался во вратах или приблизился к городским стенам.

Однако нам надо, оставив эти вещи другим, написавшим особое длинное исследование касательно всего, что произошло тогда с церковными догматами, сказать в общих чертах о том, что относится [непосредственно] к истории, и изложить уже события по порядку, от которого мы выше уклонились.

Книга шестнадцатая

1. Итак, из фракийских городов не осталось ни одного, за исключением прибрежной Мидии[621], который бы не подчинился Кантакузину после его входа в Византий и полноценного провозглашения императором. В Македонии же, где другие города подчиняются правителю трибаллов, Веррия вскорости сама перешла в его подчинение, потому что без военной поддержки не могла долго выдерживать постоянную борьбу с варварами, при том что занимавший тогда пост губернатора Мануил, сын императора, тем временем бежал оттуда. А Фессалонику не устраивало присоединение к кому бы то ни было — ни к Кантакузину, ни к правителю трибаллов.

Ибо город издавна был охвачен мятежом и группировка так называемых зилотов имела там преимущество перед прочими, а политическая система в нем не напоминала никакую другую [из известных]. Она не была ни аристократической, каковой некогда Ликург заповедовал спартанцам следовать, ни демократической, как первоначально у афинян, которую

Клисфен сделал из четырехфильной десятифильной[622], ни такой, какую Залевк[623] установил для эпизефирских локров или Харонд Катанский[624] — для народа Сицилии, ни какой-то новой, составленной воедино из двух или более [старых], как та бывшая у киприотов и та, которую, как говорят, народ установил в древнем Риме после восстания против консулов[625], — но какой-то странной охлократией, ведомой и направляемой случаем. Некоторые наиболее наглые люди, собравшись в самопровозглашенную властную группировку, набросились на все взрослое население, направляя с помощью демагогических приемов городскую толпу к тому, чего они хотели, отнимая имущество богатых и роскошествуя сами, и приказывали не подчиняться никакому правителю извне, но то устанавливали нормой и законом для других, что им самим казалось [полезным].

А фракийская Мидия, которая расположена на краю Понта Эвксинского к западу от Византия на расстоянии чуть более

четырехсот стадий, незадолго до того отложилась и стала сама по себе. Она принесла византийцам много бед, но сама пострадала еще больше. Наконец, она была осаждена и сдалась Кантакузину, подписав капитуляцию. Такие дела.

Затем два брата императрицы Ирины, Иоанн и Мануил [Асени], были императором возведены в севастократоры и украшены соответствующими этому сану отличительными знаками на головных уборов и обуви. Один из них, Иоанн, отбыл вскоре в Эпиватскую крепость и женился на дочери Алексея Апокавка[626], с которой прежде жил Андроник Палеолог, утонувший, как мы где-то выше уже рассказывали, в реке возле Дидимотихона и Адрианополя. Иоанн провел там совсем немного времени, а затем теща[627] с почетом послала его вместе с молодой женой, что соответствовало и его собственному желанию, в крепость, расположенную в непосредственной близости от Трианополя, — я имею в виду Авдирский монастырь[628]. Там император Кантакузин издавна назначил ему в удел имения для проживания и сельскохозяйственные угодья. Ибо теща опасалась, как бы он, прибрав к рукам Эпиватский замок и деньги, не выгнал ее оттуда.

Примерно в это время на людей обрушилась тяжелая и чумная болезнь, начавшаяся со скифов, Меотиды и устья Та-наиса, когда весна только установилась, и продолжавшаяся весь тот год. Она переходила [из одной области в другую] и точно так же опустошала исключительно приморские части ойкумены — города вместе с селами, — как наши, так и все последовательно простирающиеся вплоть до Гадир и Геркулесовых столбов. На второй год она перекинулась и на острова Эгейского моря. Затем коснулась родосцев и равно киприотов, а также жителей других островов.

Болезнь распространялась среди мужчин и женщин, богатых и бедных, молодых и старых — короче говоря, не щадила [людей] никакого возраста и никакого состояния. Множество домов разом опустошалось в один день или иногда в течение двух дней от всех жителей, и никто никому не мог помочь — ни соседям, ни кому-либо из членов семьи или кровных родственников. Болезнь поражала не только людей, но зачастую и других живых существ, обитавших вместе с этими людьми в том же доме, — я имею в виду собак, лошадей и все виды домашней птицы, и даже мышей, которые, случается, живут в стенах домов.

Признаками этого заболевания и предвестниками внезапной смерти были [кожные] высыпания, какие-то объемные наросты у основания бедер и предплечий[629] и рвота кровью, которые настигнутых ими иногда в тот же день быстро уносили из настоящей жизней, сидели ли они [дома] или двигались. В то время умер также и Андроник, младший из сыновей императора.

2. При таком положении дел Иоанну Асеню, который теперь жил в селах под Адрианополем, вздумалось поговорить наедине со своим племянником Матфеем и открыть ему жившие в глубине его сердца мысли. Матфей, будучи старшим из сыновей императора, был в то время своим отцом императором назначен наместником в городах Фракии, и так случилось, что он и его дядя прибыли в одно и то же место для охоты. Итак, начав [разговор], [Иоанн] сказал следующее.

«Если ты считаешь, — сказал он, — что некий рок и тираническая судьба устраивают дела людей или что парусу обстоятельств дано произвольно нести [корабль нашей жизни] в непредсказуемое и неуправляемое плавание, то лучше молчать и ожидать неведомой нити судьбы. А если управлять нашими делами предоставлено в основном нашему свободному выбору и воле, то чего ради нам, имея возможность легко обеспечить себе безопасную жизнь, добровольно опутывать себя сетями разнообразных страхов?

Ты знаешь о том, как в изгнании мы пережили тысячи неприятностей, которые были связаны с большими и разнообразными опасностями, как были близки к смерти, заботясь о безопасности твоего отца, так что похвалы Диоскурам или каким-нибудь там Орестам и Пиладам, коих в течение долгих веков было вполне достаточно в качестве примеров братолюбия, отступят на второе место, если кто захочет сравнить их дела с нашими. А тем человеком, кто все время замышлял таковые преследования против твоего отца и добивался его смерти, была именно императрица Анна, хотя она и не могла выставить против него никакого повода, носящего в себе даже видимость истины. Я и мой брат Мануил тайно получали от нее много писем с разными клятвенными обещаниями нам прибыльных владений и денежных доходов, а также солнца свободы для наших заключенных родителей. Но мы, желая почитать престолы правосудия, решили лучше иметь ноги свои утвержденными в незыблемых пределах и не подвергать себя из-за ничтожных благ вечным терзаниям совести. Ибо ради собственного спасения предать тебя с твоим отцом — не буду говорить здесь об остальной родне, которой случилось делить [с нами] опасности и нести последствия [такого выбора] — г- было бы для меня подобно тому, как если бы я себя самого предал вместо себя самого и, так сказать, добровольно предложил бы проливать на землю мою собственную кровь вместо моей собственной крови. Таким образом, я рассматривал проистекающую отсюда мысль как загадку и не находил никакого решения, позволившего бы считать ошибочным хоть одно из оснований моих тогдашних соображений.

А теперь я вижу, как то, от чего я сохранял себя в тогдашнем своем положении, не желая делать этого, твой отец проделал в отношении тебя и заодно всей твоей родни, да и, вообще-то говоря, в отношении всех тех солдат и полководцев, которым пришлось подъять [ради него] те великие подвиги, которые одни из них совершили в изгнании, другие — дома, а третьи — терпя лишения в тюрьмах. Ведь страдание, которое тогда выпало на долю несчастным, было не незначительным и не кратковременным, а многообразным и различным и растянулось во времени на много лет. Таким образом, тяжкими были страдания, на которые мы тогда обрекли себя добровольно, но еще более тяжки те, которым мы теперь невольно и незаслуженно подвергаемся со стороны твоего отца. Ибо, подвизаясь ради благословенной свободы, мы не заметили, как вместо нее получили злосчастное рабство этих великих трудов и болезней. Тех, кого мы избегали, как строящих всяческие козни против нашей жизни, твой отец с большим удовольствием назначил теперь владыками над нами, как если бы мы специально понесли многие тяготы, чтобы вонзить мечи наших преследователей себе в горло быстрее, чем они того хотели, и чтобы в награду за те преследования получить тем горшие результаты, чем слаще были тогдашние наши надежды на счастье. А теперь твой отец очевидным образом отнял у нас и сладостный запах надежд. Ибо, я полагаю, нет никого, кто бы мог поручиться за то, что скорая смерть не будет наказанием со стороны императрицы Анны для всех нас, которым случится пережить твоего отца.

Так давай же, пока мы еще хозяева самим себе, вырази готовность совершить смелое действие, послушавшись наших советов на пользу тебе и нам, дабы таким образом нам суметь отразить постыдную и бесславную опасность. Вырази готовность, отхватив часть всей империи, устроить собственное царство, которое будет подчинено твоему отцу, пока он жив, а после его смерти будет независимым и надежным убежищем для твоей жизни. Отсюда для нас последует одно из двух: либо нам удастся обеспечить себе надежное спасение, либо мы скорее избавимся от тягот настоящей жизни, жить среди которых выносимо, на мой взгляд, лишь для тех, кому не кажется ни безрадостным, ни весьма несчастливым [жребием] на протяжении всей жизни иметь лучи солнца свидетелями их стыда».

Итак, Иоанн Асень высказал своему племяннику Матфею такой совет, заботясь о безопасности для себя самого и для него, а также для их родственников и друзей.

А племянник Матфей ответил ему так:

«И я, благороднейший, постоянно, день и ночь, объят теми же страхами, и как когда-то военно-морские силы персов, обойдя [Эвбею], блокировали Эретрию и Артемисий[630], так и мое сердце окружают всегда толпы всевозможных помыслов, словно остров — некие грузовые суда и триеры, полные страхов и великих забот, которые приближаются, словно [возвращаясь] из пиратского набега, и приносят ясные напоминания об ожидающей нас беде. От них возможно чувствовать родовые схватки и терпеть происходящие отсюда боли, но отнюдь невозможно родить и неким образом удалить от себя источник печали, если уважать унаследованные от отцов законы рождения, которые не позволяют сыновьям законополагать противное отцам, даже если это будет справедливо. И я неоднократно хотел поведать тебе тайное [помышление сердца], но не было у меня языка, который бы помог при родах. Ибо едва он начинал выводить на свет [Божий] утробный плод (epßQVOv) моего сердца, как сила порыва сразу исчезала, крепко связываемая, как будто каким-то сильным оцепенением, почтением к отцу, — и таким образом мое намерение снова обращалось в ничто и легко разрушалось. Так что, если бы речь теперь шла о каких-либо других вещах и весь наш страх не вращался бы вокруг угрозы нашей жизни, я бы оставался беспечным не в той только мере, в какой считаю себя ничем не отличающимся от большинства, но если бы я даже был от природы наделен таким умом, что благодаря его величию, кажется, касался бы небесного свода и пользовался гостеприимством в неких небесных скиниях, то и его я бы легко преклонил к ногам волений моего отца.

Но теперь — скажу и я пространнее, когда ты, занимающий для меня второе место после моего отца, словно открыл мне некую дверь, — поскольку жизнь дорога всем людям и многие часто, будучи со всех сторон окружены сплошными опасностями, облекали себя императорской властью, словно некоей защитой, не желая того, но по необходимости, никто не смог бы справедливо обвинить меня, если бия, терзаемый подобными страхами, прибег к захвату красной обуви. Ибо в данной ситуации бояться таковых [шагов] означало бы делать то же самое, как если бы кто, оказавшись в сильнейшую бурю посреди моря и волн, разбивших его корабль, и обладая возможностью ухватиться за доску и, хоть и подвергаться морским опасностям, вместе с тем иметь и надежды выжить, пусть и висящие на некоей тонкой паутинке, добровольно предался бы, совершенно себя не щадя, в пучины вод. А это бы показалось чем-то близким к безумию тем, кто хочет здраво судить о таких вещах. Ибо бедствия, проистекающие от некоего неведомого рока, подают претерпевающим их очевидное извинение. А тем, кому по собственной воле случается попасть в лабиринты бедствий, достается великое порицание от имеющих досуг тщательнее рассматривать такие вещи.

Скажу же и кое-что еще более глубокое: я даже нахожу это не чуждым мысли моего отца. Ибо он сам подсказал мне такой образ действий своим собственным примером, когда, вынуждаемый окружавшими его опасностями, прибег к царскому сану как к безопасной крепости. Таким образом, теперь мне остается ожидать со стороны моего отца одного из двух: либо он похвалит меня как сына, подражавшего его ловкости в трудном положении; либо, если он попытается ругать меня, он не заметит, что явно ругает больше себя самого, чем меня, так что никакой элланодик не позволит ему привлекать меня к ответственности за мое предприятие».

Сказав так, он попросил дядю принять участие в его предприятии и обратиться с соответствующими речами к расположенным повсюду воинам, а сам, захватив акрополь Орести-ады, укрепил оттуда весь город и стал готовиться к [военным] действиям, привлекая войска на свою сторону с помощью демагогических приемов и льстивых слов.

3. Услышав об этом, отец его не смог оставаться спокойным, но был охвачен унынием, и часто душа его исходила гневом [на себя самого] за то, что сыновьям он некогда назначил в удел рабскую участь, а наследование императорской власти — зятю Палеологу. Поэтому, хотя ему очень хотелось выдвинуться [в поход] в тот же день, он все же пока еще сдерживал себя и терпел, слушаясь голоса разума. И ему вовсе не казалось привлекательным без подготовки [бросаться] делать одно из двух: ибо он не осмеливался ни без оружия выходить из Византия навстречу человеку, чей дух только что достиг вершин честолюбия, ни идти туда с оружием и войсками. Ведь это скорее могло бы раздуть в пожар до неба порывы, тлевшие до той поры как бы под пеплом в душе молодого человека, одержимого двумя страстями — честолюбием и одновременно страхом.

Итак, он решил, что лучше послать [для переговоров] императрицу Ирину, отличавшуюся глубоким умом и одновременно в высшей степени дипломатичную от природы и опыта, знающую, как подойти к сыну с более мягкими и убедительными — коротко говоря, с материнскими словами. Итак, она отправилась в путь, и когда она была около города Памфилона[631][632], Матфей решительно вышел навстречу матери. Он торопился, чтобы, прежде чем она достигла Орестиады, встретить ее где-нибудь вне [города] и заранее узнать цель ее прибытия. Однако она, мудро уклонившись с его пути, тайком пробралась в Орестиаду, прежде чем сыну это стало известно.

Когда Матфей в пути услышал о произошедшем и отчетливо понял, что мать перехитрила его своими более глубокими задумками, то на следующий день также прибыл в Орестиаду и воздал матери приличествующие почести. Одновременно он обещал, что будет послушен всем ее распоряжениям, если она отымет всякий страх от его души, будучи его матерью и хорошо зная, как врачевать душу, колеблемую туда-сюда боязливостью, и укреплять потрясенный страхом перед будущим дух любящего ее сына. Но она говорила с ним очень по-царски и, приветствовав сына с подобающим [императрице] величием, сказала ему следующее.

«Я, дитя мое, пословицу, гласящую, что Ливмя всегда приносит что-то новое?75, хоть и одобряю, но не полностью, поскольку означенному суждению недостает полноты. Ибо это подобало бы сказать обо всем мире, а пословица выносит суждение об одной только Ливии, которая является некоей малой его частью и искусственно уподоблена аристократии всей земли. Новизна Ливии ограничивается одними лишь диковинными видами животных, а также других странных вещей, редко поступающих к нам оттуда по причине длины пути и обладающих определенной необычностью, которые производятся этой сухой и неокультуренной землей. А новизна всего мира беспрерывно размеряет нашу жизнь увяданием и зеленой листвой, радостью и печалью, славою и бесславием, болезнью и здоровьем, смертью и жизнью, и, попросту говоря, добродетелью и пороком, и всякого рода превратностями и изменениями, превосходящими всякую меру.

И, с одной стороны, удивительно, что [земля] этими нововведениями достигает, кажется, того и другого и играет умонастроением людей, так что одним кажется, что она всегда цветет и счастье каждого утверждается на незыблемом [основании], а другим — что она не имеет ничего прочного и незыблемого. Ибо зачастую краткий час и одно мгновение времени переменяет все на противоположное и повергает многое, что, кажется, [прочно] стояло, на землю, а неприметное, наоборот, возводит на вершины счастья.

С другой же стороны, удивительно и то, что из считающегося у людей хорошим или плохим абсолютно ничто не оказывается беспримесным и самодовлеющим, но постоянно имеет произрастающим вместе с собой противостоящее ему и борется с ним, указывая на, так сказать, ту же мать, произведшую это на свет. И то, что непримиримо враждует друг с другом, странным образом примиряется в душе человека. Ни у кого мы не видим ни беспечальной жизни, ни абсолютно безрадостной скорби, но случается и скорби быть причиной радости, и радости, в свою очередь, — матерью скорби. Ибо опыт позволяет наиболее разумным душам понимать, что это вещи некоторым образом тесно сросшиеся и встроенные в природу явлений; а вот придавать ли им великое или малое значение — это зависит, я полагаю, большей частью от нас самих.

Кто стремится с головой погружаться в воды великих дел, тому нужно выдерживать и бури великих опасностей; а кто думает довольствоваться более скромной жизнью, тому, конечно, надлежит узнать меньше житейских скорбей. Итак, царство среди житейских вещей считается самым большим счастьем и, я бы сказала, вершиной благополучия. А ограничивать свое житейское благосостояние несколькими мелкими монетами, носить рубище и обходиться тем, что подает лишь жизненно необходимое для [человеческой] природы, считается злополучием и одним из того, что проклинает большинство народу. А кому случилось на собственном опыте узнать ту и другую жизнь, тот скорее, полагаю, охотно изберет для себя быть под властью, нежели царствовать, и проводить лучше скудную жизнь, нежели быть окруженным бесчисленной славой и богатством.

А если не так, то пусть кто-нибудь выйдет вперед и скажет, почему великий оный Александр, дошедший с европейским оружием до самой Индии, признался, что больше хотел бы жить в убогой бочке Диогена и носить его рваную одежду, чем править всей Азией и Европой и окружать себя знаменитым вавилонским богатством. Отсюда и излившееся на Дария и персов обилие роскоши ясно показало, что кажущиеся счастливыми житейские удачи суть пустой сон. Ибо ничто так не преисполнено подозрительности и неверности, как царское правление и верховная власть. Кому случилось быть царским подданным, тот боится только одного — царя. Я бы даже сказала, чтол его не боится, если хочет, кем бы он ни был, держаться справедливости и довольствоваться выпавшей ему в жизни долей. А кому позволено царствовать, тот помимо явных врагов еще больше имеет таких, которые тайно строят против него еще больше козней. Я не премину сказать, что он всегда боится и тех, кто состоит в чине его телохранителей, вынужден всегда дрожать и, так сказать, проводить жизнь Тантала[633].

Принимая это во внимание, возлюбленнейший, послушай доброго совета твоей матери и не позволяй себе следовать мнениям других, которые, имея в виду одну лишь собственную выгоду, будут пользоваться тобой как какой-то маской [скрывающей их истинное лицо], пока не осуществят своих намерений, а затем и тебе коварно уготовают конец жизни. И не делай о том, что относится к нам, таких заключений, какие делают наши преследователи. Ибо насколько между ними и нами не было абсолютно ничего, что могло бы после шторма [снова] привести нас в согласие, настолько между нами и тобой нет абсолютно ничего, что бы разрывало кровные узы. Да и что бы могло побудить терзать друг друга родственные сердца, чью невыразимую тесную связь знает лишь Тот, Кто сковал их некими нерасторжимыми и твердыми как сталь цепями? Или что под солнцем и небом могло бы радовать нас, твоих родителей, если бы тебя не было?

И вот теперь то, что ты из-за нас питаешь в себе такие помыслы, поистине заживо низводит меня вместе с твоим отцом в глубины Аида. Ибо что иное для родителей горше всякой смерти, если не погибель их детей, их хороших детей, одно воспоминание о которых поддерживает в них жизнь и дает пышно цвести их душам? Подожди, если хочешь, немного, пока сам не станешь отцом детей, и тогда на собственном опыте хорошо узнаешь, какой огонь любви к детям питают внутри себя родители. В настоящий момент я не знаю, какими словами я могла бы вполне убедить тебя, пока ты сам опытно не познал того, о чем я говорю. Не пренебрегай, однако, слезами твоей матери и не забывай о труде столь длинного пути, который я охотно предприняла ради тебя и совершила быстрее, чем любой путешествующий налегке мужчина, чтобы ты не опутал себя непредвиденными опасностями и, убегая от дыма, не попал бы в огонь, и, сохраняя тень подозрения, бродящую во тьме страха перед будущим, не столкнул бы сам себя добровольно в глубокую пропасть — что гораздо хуже недобровольного страдания, которое нам, как ты знаешь, пришлось переносить на протяжении шести лет, — и я бы теперь с тобой и из-за тебя не подверглась смерти, которой избежала тогда.

Когда кого-то вопреки его воле постигают страшные вещи, то за этим, как правило, следует прощение, смешанное с сочувствием. А кому случается по собственному безрассудству раскапывать себе источники бел тем приходится настолько же пенять на себя самих, насколько они не оставляют себе никого, кто бы резонно пожалел их.

Возможно, ты приведешь мне много древних примеров, которые побуждают тебя к подобным опасениям, и, среди прочего, то, как слезы матери настолько сбили с толку известного Марция[634], ведшего некогда войско на старый Рим, что он жалким образом умер, будучи забросан тысячами камней теми, кем он должен был быть увенчан. Но, узнав правду об этом мужчине, ты мог бы вынести лучшее суждение. Ведь он, лишив себя всякой возможности говорить в свою защиту и никакой двери не оставив [открытой] для надежд на последующее прощение, в своем собственном лице имел себе готового обвинителя, и сам воткнул в шатер своей совести много шипов. Отняв у римлян множество городов и деревень, — быстрее, чем слово [может описать это], — одни из них он подарил врагам, а другие поработил и опустошил сильнее, чем Александр Фивы. Поэтому положение Марция было совершенно безнадежным, и мирные предложения Марция вовсе не имели доступа к душам римлян, чтобы они поверили в них, враги же римлян, в свою очередь, предварительно связали его страшными клятвами, а затем с помощью своих войск сделали из слабого сильным. Поэтому, когда он захотел немного обмануть их, поддавшись на слезы своей матери, то не заметил, как соскользнул в совершенную погибель.

А ты ни вреда никакого не причинил ромейскому государству, ни клятвами себя не связал ни с кем. Поспешность, с которой я пришла, блестяще расстроила все это заблаговременно, так что ничто не мешает тебе прислушаться к материнским увещаниям.

Затем, ты видишь, до какой малости сократилась империя ромеев, до какой бедности докатилось ромейское государство, так что я не решаюсь и говорить об этом, щадя чувства слушателей. Все же я покажу это тебе на одном примере. Большинство ромеев и варваров знает, каким богатством мы, твои родители, владели, пока не случился весь этот хаос и эти гонения — [богатством, заключавшимся] в золоте, серебре, драгоценных камнях и жемчуге, в стадах овец и коров и во многих тысячах всякого рода домашних животных и скота. Большинство наших современников знает также о множестве наших хранилищ, переизбыточествовавших всевозможными произведениями земли, и кладовых, которые были столь заполнены ежегодными плодами и сокровищами, что едва могли их вмещать. Что же касается обильности и роскошности нашего ежедневного стола, то и об этом знают все те, кто делил его с нами и видел вблизи, как, впрочем, и то, что сегодня разнообразие нашего царского стола не достигает и десятой части прежнего.

Так слабо стало государство ромеев и в такую явную низведено бездну несчастья, что ты сам можешь видеть, сладчайший, что останется твоему отцу и его окружению и присным, если ты присвоишь что-либо, чтобы обеспечить себя самого и находящихся при тебе воинов. Ведь без оружия и военной силы невозможно устроить царство, в особенности — новое, образовавшееся в результате мятежа; а без денег — скажу о самом главном — не собрать достаточно оружия и войска. Все знают, что и без солдат золото иногда само по себе обладает великой силой, большей, чем любая гелепола. Часто бывает, что город, прежде чем это замечает большинство, оказывается с легкостью сдан врагам за золото. С другой стороны, ты знаешь, какое беспокойство и какие опасности испытывают предводители со стороны солдат, когда нет войны и им не выплачивается никакое денежное довольствие. Ибо тем, чья жизнь заключается в том, чтобы воевать за плату, по необходимости приходится считать войну гораздо лучшей мира, а мир — гораздо худшей вещью, чем война. Ведь война, помимо жалования, становится для них и поводом к грабежу, и это без труда доставляет им обильное пропитание. Мир же, напротив, заставляет обильно расходовать и наличествующие средства. Так что ты, будучи лишен того и другого [то есть денег и солдат], скорее, тотчас же поіубишь себя, чем обеспечишь себе царскую власть.

Итак, если ты хочешь послушать меня, твою мать, которая любит тебя больше, чем ты сам, то предоставь мне свои дела и потерпи немного, пока я возвращусь как можно скорее к твоему отцу и не сделаю так, чтобы тебе жить без страха, а также изо всех сил позабочусь, чтобы тебе поступали оттуда средства».

Сказав так, императрица Ирина смягчила настроение сына и убедила его послушаться ее слов. Затем она в несколько дней отлично уладила и все остальное, что было также необходимо, и поспешила вернуться в Византий. Там она узнала о смерти ее сына Андроника и на много дней погрузилась в глубокую скорбь. Вот так примерно было дело.

4. После появления на небе Арктура император, выступив из Византия, пришел в Дидимотихон, чтобы справиться с беспорядками, которые, как было сказано, прежде смягчила императрица Ирина, и вернуть ситуацию в нормальное русло. И первым делом он удалил оттуда патриарха Иоанна и в узах отослал его в Византий для содержания во дворце под стражей, чтобы он не оказал поддержку тамошним мятежам и не стал бы виновником большого и непоправимого вреда для государства. Прожив там немного времени, патриарх умер в возрасте примерно шестидесяти пяти лет. Патриаршествовал он около четырнадцати лет, а после низложения прожил десять месяцев. Это был человек не очень большого роста, но весьма красивый лицом и с хорошо подвешенным языком, с юности сильно поднаторевший в церковных правилах и законах, которые [юристы] исследуют в судебных процессах по гражданским делам. А светской образованности он был не сильно причастен, но разве что кончиком пальца коснулся ее. Однако, этот недостаток восполняла его природная восприимчивость. Он был настолько талантлив и обладал такой памятью, что мог безошибочно повторить наизусть все, что ни прочитал, даже по прошествии двух-трех часов. Поэтому, собирая из божественных Писаний подходящее на каждый праздник для поучения собравшегося народа, он публично говорил все это наизусть, пространно, словно по книге, и ни язык его никогда не запинался по причине забывчивости, ни мысль не отставала от течения речи, но одно сочеталось с другим весьма изящно и гладко, подобно звукам хорошо настроенной лиры.

Между тем император в Дидимотихоне, пригласив сына [побеседовать] наедине, убедительными словами и глубокими отеческими наставлениями заставил его преодолеть прежние помыслы, исполненные страхов перед будущим. В то же время он отделил часть ромейской державы и передал ему в пожизненное правление, словно некую сатрапию и автономное царство, чтобы он жил там надежно и безопасно, вдали от всяких подозреваемых опасностей. Эта область простиралась в длину от Дидимотихона на северо-запад примерно до предместий Христополя, а в ширину — от моря до городка Ксанфи и лежащих еще немного за ним сел. Из инсигний он позволил ему носить такие, которые достоинством были ниже, чем у императора, но выше, чем у всех других чинов, и велел ему считать их образом и начатком еще большей власти.

«Ибо если ты, — сказал он, — будешь хорошо править и с надлежащим попечением управлять этим небольшим государством твоих подданных, то, пожалуй, и тебе когда-нибудь будет возможно, приняв большую власть, прийти к лучшей доле; а также те, кому приходится смотреть на тебя и кто любит красоваться твоими достижениями, смогут иметь на тебя несомненные надежды, которые, проистекая из хорошей жилы (xfjç àya0fjç фАербд), предвещают им счастливую жизнь. Никакая добродетель, пребывающая в покое и не встречающая себе сопротивления, не удостаивается блестящих наград и славных венцов. Потому что ни зрение, ни какие-нибудь прорицательские треножники[635], если бы кто-нибудь вопросил оракул, не могут так возвещать многим о благоразумии человека и его государственном мышлении, как проявляющаяся во время нужды и трудных обстоятельств опытность в словах и действиях. Ибо многим, по их неопытности, фантазия предлагает ложные представления о большом счастье и блаженстве, подобно тому как руки художников создают изображения, играя красками, как их душе угодно; а реальный опыт походит на живого учителя, сообщает великое благоразумие и делает человека мудрее, что способствует упорядочению жизни.

Поэтому я ставлю тебя как бы некоей оградой наших владений и власти, так что ты теперь имеешь возможность, показав себя чем-то вроде выдающейся вперед скалы, [отражать налетающие] словно из зияющей бездны моря волны трибаллов и тем подать себе поводы к блестящим триумфам, а нашему государству — безопасность. За это тебе, несомненно, достанется масса похвал от всего ромей-ского народа как даровавшему всем это общее благо. Ибо благородство действий властителей поистине имеет высокую ценность в очах подданных. Ведь когда им хорошо, они оказывают правителям богоравные почести, а когда плохо — не стесняются делать полностью противоположное, поскольку легко изменяются в соответствии с разнообразными превратностями жизни.

Я прекрасно понимаю, что ты можешь упрекнуть нас, [сказав, что] наше благодеяние — не такое уж и благо и что, подавая тебе каплю радости, мы изливаем на тебя целые моря бедствий, поскольку предоставляем тебе земли, которые все время поедает огонь войны и которые не в меньшей степени принадлежат грабящим их днем и ночью народам, чем нам. Ибо так получилось, что мы предоставили тебе в удел те области империи, которые превращают в непроходимую пустыню то нападения со стороны моря разбойничьих отрядов персов из Азии, то беспрерывные открытые и тайные вторжения и военные походы трибаллов со стороны суши, и это можно, скорее, назвать [навязанной тебе] непрерывной борьбой и нависшей над твоей головой, подобно танталову камню, опасностью, нежели заботливым наделением [тебя владениями].

И если ты захочешь сказать все это нам, то слова твои будут хоть и вполне справедливыми, но не способствующими исправлению положения. Ибо у нас нет — даже если бы мы захотели этого и много думали [над этим вопросом] — никакой другой области, которую мы могли бы предложить тебе вместо той, что дали. Ты ведь видишь, как сильно сократилось государство ромеев: вместо всех [прежних владений] нам доступна лишь почти непроходимая и населенная дикими зверями земля Фракии. Немногие ее города едва сохраняют остаток ромейского народа, да и те лишены предместий и необходимых для нормального гражданского порядка прилегающих территорий, а к тому же находятся на далеком расстоянии друг от друга и разделены необитаемыми областями, подобно остающимся после жатвы на большом и полном соломы поле редким колосьям, которые легко пересчитать [по пальцам].

Не буду уже говорить о внутренней трагедии, которую [наше] многообразное противостояние друг друіу причинило [государству], так что [оно населено], кажется, скорее какими-то призраками (ei&coAoiç) граждан, нежели [настоящими] гражданами. Так плохи теперь наши дела и столь сильно братоубийственное и непримиримое противостояние моих гонителей [что это] не только послужило для черни главной причиной привычки к разнузданности и грубости, но и значительно умножило силу наших внешних врагов [в их борьбе] против нас. Ведь откуда бы еще стать столь могущественными против нас трибаллам, которые разлились словно река, перешли далеко за свои границы и часть империи ромеев уже затопили своим многоводьем, а оставшуюся часть угрожают затопить? Ибо, отстоя от нашей земли на не поддающееся подсчету расстояние, они возымели такую дерзость и силу, что их армии уже постоянно совершают набеги на нашу страну и сходу грабят ее, не встречая ни в ком препятствия, так что лязг их оружия достигает наших ушей. И это при том, что они не предоставляют никакого другого доказательства их победоносной доблести, кроме того, что несчастья ромеев считают [за достижения] собственного благоразумия и силы.

После всего этого, возлюбленный, как ты думаешь, что творится в моей душе, или какими угольями боли сожига-ется утроба твоего отца, когда я вижу тебя столь смущенным и твою душу сокрушаемой страхом перед будущим? И я отнюдь не моіу успокоиться, как мне хотелось бы, но, словно находясь в окружении многочисленных вражеских мечей, каждый из которых отвлекает на себя мое внимание, ни на что не могу переключиться с благоразумным соображением, которое было бы способно приобрести путевой запас [верных решений], чтобы добраться до безопасной гавани, моіущей отразить бури таких волн. Когда я обращаю [мысленный] взор к заповедям покойного императора и моего друга [Андроника III], я чувствую себя обязанным позаботиться о царском наследии его сына; а когда ко клятвенным обещаниям, которые я вынужден был дать подвергавшимся вместе со мной преследованиям и опасностям, когда я проходил многотрудное поприще борьбы за свою жизнь и прибегнул, как к вынужденному оплоту, к принятию императорских регалий, то снова вижу себя обязанным — обязанным раздать им те [немногие] царские земли, что еще остались, хотя это и доставляет мне мало удовольствия.

Так что, принимая все это во внимание, тебе следует, возлюбленный, мужественно терпеть, когда удары судьбы, которые всегда подкарауливают людей, приносят тебе что-то не соответствующее твоему желанию. Не думай, будто ради тебя теперь впервые начинаются эти труднопреодолимые житейские неприятности. Они всегда подобным образом окружают все человеческое и равно насмехаются над любым состоянием и возрастом. Итак, проводить не затронутую скорбью жизнь считай невозможным и абсолютно чуждым человеческой природе; а всегда пытаться мужественно переносить постоянно встречающиеся непредвиденные бедствия, подражая штурманскому искусству мореплавателей, подобает разумным мужам и в особенности тем, кто всю жизнь занимается управлением государством. Было бы прекрасно, если бы скорбное и радостное были смешаны в равной пропорции и худшее не преобладало бы. Но я вижу, как многообразные несчастья постоянно обрушиваются на наше государство, ужасно нападая, словно из засады; счастье же оказывается очень редким, да и то не постоянным, а скоро увядающим подобно цветку. Я думаю, что это Бог преподает нам такой действенный урок, чтобы мы не были высокомерны и не думали бы о том, что превосходит природу смертного [человека]. Поэтому-то и Эзоп Фригиец некогда считал, что Бог сотворил человека, смешав землю не с водой, а со слезами[636]».

Сказав это, император оставил сына в данном ему уделе, а сам, быстро уладив, по мере возможности, тамошние дела, отправился в Византий.

5. Мне же, когда я дошел до настоящего места своей истории, надлежит свести воедино то, что я опустил из-за зависти многих любителей порицать ближних, когда те рассказывают о себе нечто прекрасное, ибо я знаю, что ко всем хорошим людям приражается зависть, по природе всегда противостоящая истине. Впрочем, в то время, когда зло еще младенчествовало и как бы скрывалось в пеленках, а ситуация все еще позволяла надеяться на лучшее, не было и насущной необходимости говорить об этом. Но теперь я решил, что необходимо кратко сказать о многом, поскольку плоды родовых схваток уже обнаружились, искры враждебных действий зажигают яркий огонь против истины и я боюсь — ведь будущее для всех людей лежит сокрытым во тьме, — как бы не случилось мне окончить свою жизнь в дольнем мире, прежде чем я хорошо осмыслю причины бедствия, а тогда будущее поколение не узнает о моей роли и о том, как я отнесся к столь потрясшим церковь событиям и как я, приступив к императору, выказал столь великую ревность [о православии]. -

Ни для кого, полагаю, не секрет, что говорить начальствующим приятные вещи — не опасно для подданных, а если изострять язык к речам суровым и противоречащим им, которые им не по нраву, найдешь то слух властителя труднодоступным [для своих слов], язык — готовым к поношениям в твой адрес, а руку — еще более готовой к наказанию. Поэтому мне, желающему обстоятельно рассказать о [своем] дерзновении и о поприще вышеупомянутой ревности, надлежит опасаться, как бы мне не показаться ни говорящим [лишь] малую толику всей правды, ни оставляющим после себя даже малую толику лжи (рт| тюЛЛосттг)pÖQюѵ xfjç ôAr|ç Àéywv àAr)0eùxç pr)ôè 7таЛЛоотг| pÖQiov i)j£i)ôouç ôé£,co катаЛірлаѵсоѵ)[637]. И все же, подозревая тех, кто считает, будто правда иногда бывает неприятной и дурно звучащей, когда пример добродетели несет в себе некий повод к гордости, а особенно когда кто-то хочет рассказывать нечто выгодное о себе самом, хотя бы он имел и бесчисленных тому очевидцев, я намеренно обхожу большую часть молчанием.

Итак, поскольку у меня уже давно была близкая дружба с императором — еще прежде, чем он взошел на царский престол — по причине его кроткого нрава и других присущих ему от природы добрых качеств, то я более всех лелеял в душе, так сказать, цветущий сад надежд на то, что он, как только возьмет в свои руки царскую власть, расторгнет осаду против православия, которую лукаво воздвигли тельхины[638] противной партии. И это было для меня радостным прибежищем [от] мучительных мыслей и нежным и полным радости зефиром[639]среди] раздумий, угрожавших соскользнуть в отчаяние, ибо я думал, что как весна своими солнечными лучами приносит свободу от зимних облаков, так и я [с воцарением Кантакузи-на] найду свободу от подавляющей меня скорби о [попранных] божественных догматах.

Когда же я увидел его уже очень далеко отошедшим от моей точки зрения, а цветущий сад тех благородных ожиданий — увядающим, уступающим злобе противной стороны и совершенно ею побеждаемым, то решил, что лучше всего для меня будет, явно предоставив другим все прочие вопросы, которые имеют [своей целью] доставку необходимых товаров, целиком и полностью сосредоточиться на заботе о душе моего друга. Ибо, так сказать, полки всевозможных и многоразличных мыслей, собиравшиеся постоянно в моей душе под руководством ревности о лучшем, подсказывали мне, что молчание в настоящей ситуации гибельно — возможно, и не очень гибельно для тела, но, несомненно, в высшей степени гибельно для души. Ибо ничем не будет отличаться от трусости, постыднейшего недуга, то, чтобы заключать сокровище ревности в палату глубокого молчания; а с другой стороны, нам также не неизвестно, что сокрытое во мраке трусости желание добра отнюдь не способно видеть правду божественного дерзновения. А от того, кто захотел бы выдумывать благовидные поводы для своей трусости, думая скрыться от недремлющего ока Божьего, утаилось, что он явным образом сам себя іубит и против себя самого идет войной.

Ибо дерзновение [в речах] здесь, я думаю, настолько же отличается в лучшую сторону от молчания, насколько растения, поднимающие свои плоды к свету неба, от тех, которые остаются сокрытыми в недрах матери-земли. Первые, еще прежде чем мы вкусим их, уже явственно питают обоняние и зрение, приятны наощупь и даруют всяческое наслаждение почти всем нашим чувствам; а большинство вторых имеющим в них нужду приносит плод, который в настоящее время недоступен для чувств, не радует и не утоляет печаль, но имеет по большей части резкий и неприятный сильный запах.

Впрочем, для тех, кому не предоставляется случая к откровенности, остается возможность вполне обоснованного оправдания, против чего, я думаю, возражающих будет немного или не будет вовсе. Ибо ни дерзновение, незыблемым основанием для которого бывает прежняя дружба, не способно совершить ничего законченного без подходящего случая, ни случай без дерзновения. Ведь и дерзновение слабо без дружбы, и так же [благоприятный] случай в отсутствие двух других вещей не способен довести до конца ничего из того, что должно. Мне же, привыкшему не робеть перед ним по причине многолетней дружбы и общения, казалось неуместным упустить удобный случай сказать ему то, что было необходимо.

Поэтому, будучи и теперь часто приглашаем императором для беседы и сам часто имея случай посещать его, я — если уж открывать здесь тайну моего сердца и не утаивать правду — ни к чему иному не испытывал такого усердия, как к тому, чтобы не уступать тем, кому бы пришла охота, передвигая пределы отцов[640], вводить странные новшества, но увещевать [императора] непоколебимо пребывать в переданных [отцами] догматах. И не было ничего, чего бы я не делал и не говорил, дела-ясь всем (navTOÔanàç yiyvôfievoç)[641] и давя на все рычаги: то я заискивающим тоном обращался к нему с речами устными и письменными, чтобы, смягчив сперва таким образом его нрав, иметь его послушным моей воле; то, стыдя его и упрекая за душевную леность, предупреждал о том, какие беды постигнут ромеев по причине такого крушения корабля церкви.

«Ибо у тех, — говорил я ему, — кто не решается ни на какое нарушение прекрасно установленных отеческих законоположений, течение жизни скоро направляется ко благоденствию, и тверда их надежда на исполнение того, что обещано праведным в будущем. А тем, кто не следует прекрасно установленным отеческим догматам, достаются жесточайшие жизненные испытания и полностью противоположные их намерениям результаты действий. Более того, после [исхода из сей] жизни их встречает горестнейшее и лишенное всяческих надежд обиталище».

Скоро, однако, я понял, что с другой стороны напирала противная партия, тайно и явно подбивавшая его как можно скорее отправить меня в ссылку. Ибо они, как я думаю, боялись, как бы император не стал — размягчившись, в конце концов, подобно железу, от огня моего усердия — более восприимчив к моему убеждению и не расстроил бы всю их коварную охоту, спугнув добычу из сетей. Так что и я переменил свой образ действий на более смелый, и мои упреки против него стали теперь беспощаднее. Я добивался одного из двух: чтобы он либо, устыдившись, положил конец жестокой войне против церкви; либо был вынужден высылать меня как можно скорее из Византия. Ибо мне было невыносимо видеть догматические новшества своими предпочитающими благочестие глазами. Но, что бы я ни говорил, все было напрасным трудом, и я только зря старался: император в этом вопросе не хотел уступать ни на йоту. Он почитал [для себя] позором перемену курса и отстранение от учения, которому сам же изначально придал силу и тем самым явился главным виновником всего этого дела. Но также и мне причинять что-либо плохое, хоть я и сильно порицал и ругал его, он ни по собственному почину не планировал, ни другим, подталкивающим его к этому, не позволял. Он по-прежнему разговаривал со мной на равных — всегда с обычной для него кротостью, подобно тем, кто не в состоянии дать отпор противникам, — успешно подражая, как я думаю, императору Адриану[642]. Последний, хоть и имел возможность убить философа Фаворина[643], который некогда яростно спорил с ним, расходясь во мнениях, нисколько не раздражался на него, но, будучи кроткого нрава, терпел, полемизируя с ним на равных. Так что и в настоящем случае у присутствующих больше удивления вызывал император своим мягким характером, нежели я своей пылкой ревностью.

При таком положении дел и таком развитии событий я не мог сносить и этого, сидя спокойно, но раздражался и злился, и страсть достигала глубин моего сердца. Я искал случая сделать что-то достойное своего намерения, пока скорбь не сделала меня больным.

Время уже подходило к концу осени, когда императору пришлось, как уже было сказано, спешно отправиться в Ди-димотихон из-за его сына Матфея, чтобы, утешив его в скорби, привести в действие обещания императрицы Ирины, и я, сочтя этот момент неожиданной удачей (ауаѲоѵ ёрраюѵ)[644] и достаточно подходящим для задуманного мною, подступил наедине к императрице Ирине и обнаружил перед ней пламя моей ревности, открыл жар моего сердца [скорбящего] о православии и сказал ей, чье сердце все еще было поглощено свежей и сильной скорбью о ее сыне [Андронике], что главной причиной его смерти является ниспровержение догматов, коего жилищем отец [умершего] сделал свое сердце и тем дал злым людям сильнейший толчок к распространению зла. Сказав это и прибавив к сказанному много соответствующих речений Писания, я убедил ее легче, чем сам того ожидал.

Будучи женщиной сообразительной и опасаясь, как бы не приложить траур к трауру, если Бог будет гневаться, она сразу же все поняла и впредь оказывала сильнейшую поддержку моим словам, не прекращая с тех пор поносить церковных волков и пускать в их адрес едкие остроты. С того времени мое имя было у всех на устах, поскольку я совершил нечто такое, что почти все уже отчаялись [совершить] и на что, пока это не стало реальностью, никто не смел и надеяться. Болеющим за церковь душам это показалось приятным дуновением весны и сладостным сокровищем радости; и более не казалось совершенно безнадежным делом — да и не таким уж великим — убедить также и императора, когда уже и сама императрица выступила на стороне истины.

Это было невыносимо дьяволу и ангелам его. Их охватило смятение, более тягостное, чем тысяча смертей. Поэтому, собравшись в единый строй, все те, кто, принадлежа к лукавой партии, поделили между собой настоятельство в монастырях (фроѵтісттг]ріагѵ) Византия — и прежде всех Исидор, занимавший патриарший престол, — приступили к императрице Ирине и обрушили на меня резкие нападки, поливая всевозможными оскорблениями и пытаясь убедить ее прекратить всякое общение со мной. Когда же, несмотря на многочисленные усилия, они ничего не добились и были выгнаны не без серьезных упреков, то написали императору письма с изложением случившегося, прося его отложить все текущие государственные дела и заботы и срочно прибыть в Византий, чтобы оказать поддержку их учению, находящемуся в смертельной опасности. Также они прибавили к этому и кое-что еще соответствовавшее их цели и, среди прочего, не преминули приписать мне самые страшные вины.

Он же, услышав об этом, сразу встревожился и счел необходимым, пренебрегши маловажными текущими делами, срочно двинуться в Византий — не столько ради поддержки нового учения, сколько ради того, чтобы не допустить распространения смуты в главном городе византийцев. А когда он прибыл, то наипервейшим делом его было не что иное, как вместе с патриархом провести беседу со мной и попробовать убедить меня сохранять глубокое молчание, чтобы постоянными нападками на новое учение этой странной группы не подавать сильный повод тем, кому доставляет большое удовольствие высмеивать их и беспокоить своим болтливым языком и необузданным устами.

Когда же [с обеих сторон] было потрачено много противостоящих [друг другу] слов, патриарх был нами явно изобличен как говорящий вздор и богохульствующий. И это не только потому, что он оказался заодно с Паламой, учащим о множестве божественностей[645], в бесконечное число раз уступающих божественной сущности, нетварных, но видимых и лишенных сущности (avouerкоѵ); но и потому, что он по собственному почину постановил выкинуть вон написанные святыми гимны в честь Троицы, которые с древних пор по обычаю пелись в церкви, предоставив желающим свободу бросать их в огонь и в море, а сам недавно придумал собственные гимны — ко-щунственные, так сказать, порождения нечистого чрева — и приказал их петь вместо тех. В них он, среди прочего, писал и то, что в собственном смысле слова Богом должно называть не сущность, но некую энергию, которая сама по себе не имеет сущности (аѵоиаюѵ тіѵа каѲ' аитт)ѵ èveçyeiav); а по усвоению (0£O£l)[646]можно называть Богом] и сущность — вероятно, снисходя к человеческому желанию, — подобно тому как и люди называются сынами Божьими и богами по благодати (ката x «Qiv). Конечная цель его умозаключения [была в утверждении], что не сущность, а эта оторванная от сущности энергия воплотилась от Девы и Богородицы Марии, поскольку оная сущность совершенно не причаствуема и не приобщима для земных, будучи ограничена какими-то горними сферами.

Итак, противной стороной произносились, как я уже говорил, многочисленные и разнообразные речи, и едва не вся та ночь прошла в этих разговорах. Когда же император понял, что спор по этому вопросу не утихомирить иначе, он приказал новые каноны[647] этого Исидора предать разрушительному огню и снова употреблять привычные издревле. После того, как это было таким образом определено и единодушно провозглашено, нам была предложена в ознаменование [достигнутого] единомыслия роскошная трапеза. Отобедав таким образом с царями, мы встали [из-за стола] в надежде, что на следующий день соглашение будет подтверждено и императорской грамотой, дабы не оставить сомнений о том, что произошло, у Божиих церквей, которые во всяком месте земли и моря подвизались за благочестивые отеческие догматы.

Однако не все члены противной партии были довольны достигнутым соглашением и желали, чтобы оно надолго оставалось в силе. Они принуждали императора пригласить и Паламу к обсуждению принятых решений, дабы он, придя, не устроил переполох как обойденный вниманием, подражая Эриде из аттического мифа, которая, как рассказывают, своим чудесным яблоком зажгла некогда в собрании богов пожар большого раздора и войны, поскольку не была позвана на общий пир по поводу свадьбы Фетиды[648]. В результате и Палама, будучи вызван из Дидимотихона, срочно прибывает в Визан-тий и — чтобы не перегружать повествование, я опущу промежуточные события — подобным же образом выступает на войну против меня или, точнее сказать, против догматов церкви. Когда же он, дыша гневом и великим тщеславием, вышел на арену, то я, как и при бывшем три дня назад разговоре [с патриархом], не имел рядом с собой никакого союзника, кроме одного лишь Бога, а он, помимо прочих, имел на своей стороне и самого императора как главную силу и моіущественней-шего союзника. То, что они и я говорили в качестве вступления, нет необходимости рассматривать в настоящей истории, и я решил, что стоит обойти это молчанием. Последующие же речи были таковы.

«Нет нужды, — сказал я, — в повторных дискуссиях и словопрениях, если решения [к которым мы пришли в результате] первой дискуссии остаются в силе. Если же они полностью отменены и брошены в потоки забвения, то и в таком случае мне не нужно никаких повторных обсуждений и доказательств. Ибо если то, что совсем недавно было решено императором и патриархом, теперь разорвано словно паутина, то как мы можем быть уверены и не сомневаться насчет будущих действий

Паламы в отношении того же самого, хотя бы даже он и сам пообещал нам соглашаться с тем, в чем мы [прежде] убедили вас? Ведь он и высотой сана значительно уступает вам, и вместе с тем часто и на многих примерах показал, что характеру его весьма недостает чести и совести».

На это Палама сказал: «Я также не нуждаюсь ни в каких других обсуждениях или судах, раз и навсегда получив от патриарха Иоанна и заседавших тогда с ним епископов письменные постановления, содержащие оправдание и подтверждение всего когда-либо мною сказанного».

На это мне пришлось сделать следующее возражение: «Если бы те постановления до конца имели подтверждение от того, кто их вынес, и не были бы вскоре сильно поколеблены и с корнем исторгнуты другими, более весомыми, документами и постановлениями, то это, возможно, и было бы для тебя, хотя и не для истины, вполне хорошим аргументом. Но, коль скоро сам их автор с большим, чем в первый раз, количеством епископов еще раз рассмотрел их, ясно увидел в тех постановлениях множество нелепостей и от всей души полностью опроверг их — письмо письмом и постановление постановлением, причем последние были тщательно продуманными и правомерными, а первые [являлись] абсолютно необдуманными и нисколько не правомерными, — а вместе с тем не преминул попросить прощения за свой промах у нас и равно у всех тех, кто не отступал от правого учения, то где справедливость в том, чтобы, проходя мимо света истины, добровольно прельщаться тьмой порока (какихс;)?»

«Но первые письма мне кажутся более обоснованными, чем позднейшие, — сказал император, взяв слово и выступив горячим сторонником оказавшегося в затруднительном положении Паламы. — Ибо если я, — говорит апостол, — снова созидаю, что разрушил, то сам себя делаю преступником[649]».

Ему я, не вдаваясь пока в другие возражения, ответил на сказанное следующими доводами:

«Если бы кто-нибудь, о император, захотел осудить его как преступника, который сам себя сокрушает, то он подал бы мне тем самым, скажу по справедливости, большую помощь, ибо вместе с более поздними постановлениями он одним махом отменяет и те предыдущие. И если бы встречный ветер лжи не подавлял некоторым образом истину, но источник справедливости[650], явственно присутствуя, предоставлял бы все необходимое языкам, готовым судить об этих предметах и упорядочивать их, то пусть бы избавившимися благодаря этому в короткое время от больших затруднений [судьями] был сегодня сформирован новый суд, чтобы судить о всевозможных и разнообразных с самого начала новшествах Паламы. Если же многообразный недуг забвения и неведения, властвующий над умами людей, часто на первых порах увлекает руководящую [действиями человека] мысль в пропасти заблуждения, а затем время и опыт обнажают содеянное [от всевозможных покровов] и проясняется сила истины, а облака лжи и заблуждения решительно разгоняются, то нет ничего невероятного и далекого от обычного порядка вещей в том, что и патриарха, прежде не знавшего истины — потому что точный смысл написанного [Паламой] был [от него изначально] сокрыт, — приходящее вместе с необходимым опытом знание, обнажающее со временем суть содеянного, исправило и научило, каких догматов и документов он должен придерживаться.

Далее, если ты раз и навсегда придаешь юридическую силу всем более ранним актам, то смотри, как бы тебе не обратить против себя самого суд твоих же законов и не подпасть вскоре под собственные приговоры. Ибо те же епископы, что утвердили те первые писания Паламы, издали и против всех ромеев письменно оформленные томосы и многообразные постановления, коими предали вечному огню тех, кто бы захотел тебя, Кантакузина, признавать императором и называть христианином. А впоследствии, когда ты, вопреки их желанию, завладел царским скипетром и троном, они велегласно провозгласили тебя императором, не больно-то обращая внимание на те свои проклятия.

Итак, остаются ли и в этом случае, согласно твоему суждению, в силе более ранние постановления епископов и являются ли более достоверными, чем последующие? Я бы так не сказал; но ты сам непредвзято научи [нас], куда тогда делось явно [вынесенное ими] осуждение. Ведь отсюда может следовать одно из двух, если источник справедливости руководит потоками права: либо и в этом случае мы отдаем преимущество первым [постановлениям], согласно твоему суждению о тех, и тогда остается в силе провозглашенная из-за тебя анафема на ромеев, а вместе с тем скоро упраздняется и сила твоего императорского господства вкупе с православием; либо более ранние [постановления] отменяются, как разбойнические и обманные, и тогда подтверждается твоя царская власть вместе с православием, а упраздняются, подобно Халанской башне[651], новые учения Паламы, и разделенные части церкви соединяются в единодушии и мире.

Если же ты, в силу твоей власти, произвольно присуждаешь победу в одном случае более ранним [постановлениям], а в другом — более поздним, то это тирания и нарушение всех божественных и человеческих правил. И если ты [все еще] считаешь, что страшно впасть в руки Бога Живогоі[652], то самое время для тебя теперь подумать о проистекающих отсюда страхах — сколько их, и каковы они. Ведь у тебя есть дети и многочисленная родня, а прежде всего — [собственные] тело и душа, из коих последней угрожают тамошние мучения, а первому — бесчисленные и разнообразные болезни».

Когда же один из сидевших там льстецов стал подталкивать меня локтем в бок и возражать, что царям следует говорить [только] самые приятные вещи, я вскипел, движимый горячей ревностью, и обвинил его в лести, мелочности его души и тому подобном. Воцарилась тишина, и Палама, не имея, что ответить, потребовал, чтобы ему позволили представить свидетельства от Писания в защиту своих новых учений. А поскольку я отказался и провел параллель с Арием, Савеллием, Не-сторием и прочими, кто злостно пытался доказать свою ересь цитатами из Писания, то наше собрание было распущено. Когда же мне случилось увидеть широко распространяющуюся в результате этого смуту злославия (kûlkoôo^uxç), а время уходило…[653] не могли доставить себе действенную помощь. Так обстояли дела, а между тем и зима подошла к концу.

6. Когда солнце только что достигло равноденственного поворота (xQonàç xàç icrr|p£Qivàç) и Овен своими большими рогами широко распахнул двери года навстречу светлости и простору дня[654], император отправил послов к трибаллу[655], чтобы напомнить ему о клятвах и соглашениях и обличить в отступлении от них. Когда же тот, возымев о себе великое мнение по причине постоянных побед, велел посольству тут же возвращаться ни с чем, император, поднявшись, выступил из Византия — весна тогда уже перевалила за середину, — чтобы собрать против него находящиеся во Фракии силы и призвать [на помощь] из Азии своего друга У мура с персидскими силами. Итак, на седьмой день император прибывает в Дидимо-тихон.

Умуру же, собравшему большое количество пехотинцев и всадников, вздумалось, прежде чем он перейдет во Фракию и Македонию, взять силой оружия и, если получится, полностью искоренить гарнизон латинян в Смирне, чтобы они не опустошали своими частыми набегами оставшуюся осиротевшей в его отсутствие землю отечества и не вершили бы на ней самые страшные зверства. Ибо он не надеялся, что высокомерие латинян когда-нибудь спокойно останется в [разумных] границах, если у них будет удобный случай для выступления в поход и набегов. Поэтому, приблизившись, он вызвал их на битву.

Латиняне, поспешно облекшись во всеоружие, вышли сражаться, не меньше полагаясь на силу своего войска, чем на великолепие оружия. Но когда на них обрушилась со всех сторон сильная атака персидских войск, они не смогли встретить ее лицом к лицу, но позорно отступили и, укрепив ворота своей крепости, стали биться при помощи метаемых издали снарядов; и так случилось, что одним из них Умур был тяжело ранен и тотчас же умер. Его присные подняли его, приказали воинам отказаться от борьбы и отнесли его на носилках домой.

Император был очень расстроен тем, что так вышло. Он не только остался без ожидаемой оттуда персидской военной помощи, но в то же время лишился и друга, который всю жизнь сохранял к нему величайшую благосклонность. Это было первое препятствие, с которым столкнулся император в своей кампании против трибаллов. Вторым была болезнь, поразившая его почки в период около летнего солнцестояния. Она вызывала у него сильные боли и постепенно отнимала у него возможность свободно и без дискомфорта ходить, а также не позволяла врачам делать благоприятные прогнозы на ближайшее будущее. И в-третьих, к этому прибавилось восстание латинян Галаты против византийцев, вспыхнувшее без всякого повода сразу же после восхода Ориона. Но о нем мы немного позже расскажем более подробно, а теперь я вернусь назад.

7. Когда солнце только что прошло точку летнего солнцестояния, некое персидское войско, собравшееся из [людей] вольного и разбойничьего образа жизни [пришедших] из разных мест, переправилось из Азии во Фракию. И поскольку все села вблизи побережья стали теперь из-за постоянных набегов врагов совершенно безлюдной пустыней, то оно поделилось на две части, и фаланга всадников числом около тысячи двухсот во весь опор устремилась к селам вокруг Визии[656], а пешая армия, в свою очередь состоявшая из двух отрядов по семьсот легковооруженных мужей, предприняла марш в более западном направлении. Ей удалось, оставив по правую руку Родоп-ские горы и все города вокруг Дидимотихона, осуществить нападение на лежащие за ним области.

Матфею, сыну императора, получившему эти области, как было сказано выше, в управление, казалось невыносимым позволить персам свободно и без труда унести оттуда добычу. А поскольку было отнюдь не легко спешно набрать из одного лишь Гратианополя, где ему тогда случилось иметь пребывание, войско, достаточное для противодействия варварам, то он взял три сотни из бывших в наличии всадников и фа-ланіу пехотинцев и решил совершить форсированный марш на большой скорости по непроходимым местам, пока армия разбойников не скрылась с добычей. Итак, найдя подходящее место, через которое, как он считал, варвары пойдут на обратном пути, он устроил там засаду и выслал вперед некоторое количество легковооруженных воинов на разведку. Услышав от них, что варвары были все еще заняты грабежом вдали от лагеря, он позволил своим солдатам слегка подкрепиться завтраком. Но поскольку им было нелегко найти достаточное количество воды, чтобы удовлетворить естественную потребность, вызванную тяготами пути и дневным зноем, то они занялись своим оружием, терпя без еды большую часть дня; Матфей же, как главнокомандующий, разделил войско на отряды и кавалерию, под предводительством лучших [командиров], распределил между правым и левым флангами, пехоту поместил посередине, отдав под начало самых опытных в военном деле таксиархов, а сам с несколькими всадниками объезжал строй, побуждая солдат к мужеству и отваге.

Когда же день перевалил за полдень, варвары с большой добычей показались вдали. Подойдя ближе, они испугались было, заметив армию ромеев, сиявшую от блеска оружия, но тут же ее презрели, поняв, что она была не очень-то велика. Они сочли за лучшее, оставив добычу немного позади, собраться воедино и смело обороняться от нападения ромеев. Поэтому они первым делом поставили в арьергард своих самых подвижных лучников и приказали им то атаковать, то, наоборот, отступать и избегать сражения в их обычной манере, и, часто делая это, вводить ромеев в заблуждение и расстраивать их боевой порядок.

Когда ромеи стремительно атаковали и трубачи подали сигнал к сражению, персы сразу издали боевой клич и с большой дерзостью схватились с ними. Сперва их сомкнутый строй показался [нашим] сильным, а боевой порядок неприступным, так что с самого же начала сплошной строй пешей фаланги ромеев был разорван и одновременно конники левого фланга, теснимые извне упомянутыми легкими лучниками, пришли в смятение. Но главнокомандующий Матфей, обходя своих людей, укреплял в них храбрость [ободряющими] словами и всегда приходил на помощь теснимым [врагом] частям. Затем, поняв, что армия нуждается в еще большей помощи, он проявил еще более дерзкую отваіу, показывая скорее юношеский задор, чем осмотрительность, и сам бросился в іущу врагов вместе со своей свитой и сразу же потряс и опрокинул весь их строй. Одних, встречавших его лицом к лицу, он доблестно валил на землю и топтал, других же повергал в трусливую беспомощность, так что ободренные его примером ромеи с большей смелостью бросались теперь в опасность и храбро разрывали фронт противников и всех убивали.

Но много и постоянно скача верхом в этой битве и топча много тел упавших врагов, главнокомандующий Матфей не заметил, как его лошадь пала, и, оказавшись выброшен из седла на землю, продолжал пешим биться с нападавшими на него. Тогда развернулась с обеих сторон сильная борьба: враги рвались убить его, а ромеи весьма доблестно сопротивлялись и отдавали свои жизни за командующего, пока не была приведена лошадь, вскочив на которую, он [снова] со всей силой обрушился на врагов, рубя их, так что не осталось никого, кто бы сообщил в Азии о случившемся.

Это показалось ромеям добрым предзнаменованием и началом больших надежд. Ибо принять удар врагов раньше, чем он ожидался, и отразить его — гораздо большая доблесть, чем самому напасть на землю врагов и одержать победу. Тем, кто занимается подготовкой к походу по ту сторону границ, необходимо вооружаться с избытком и великолепно и заблаговременно предпринимать все меры, чтобы ни в чем не было недостатка, когда придется разбивать лагерь на чужой земле под открытым небом. И если им случится победить, то они заслужат лишь умеренную похвалу, а удивления не заслужат вовсе, поскольку ими не сделано ничего необыкновенного, но лишь то, чего от них и ожидали. А когда на сидящих дома неожиданно обрушивается огонь войны, то и то уже удивительно, если при этом они не потеряют жизнь. И если, доблестно и смело сражаясь при наличии маленькой и случайно оказавшейся под рукой армии, они смоіут отбить противника, то это уже достойно удивления. Если же им удастся еще и так обратить его в бегство, что, как говорится, не останется и ог-неносца (nvQtyÔQOv)[657], то это еще намного лучше прежних вариантов.

И пеший отряд персов постигла такая судьба, и он весь погиб. А за кавалерией император предпринял из Орестиады серьезную погоню с тысячами всадников, встретив их, беспорядочно возвращавшихся с грабежа. Три сотни столкнувшихся с ним он смело предал мечу, а те, кому случилось издали заметить битву, нашли спасение в рассеянном и беспорядочном бегстве без добычи.

Книга семнадцатая

1. В то время как император был занят этими вещами, случилось, что латиняне Галаты начали войну против Византия, хоть и не было никакой четкой и благовидной причины, которую бы они выдвинули. Возможно, они боялись увеличения флота византийцев и, как следствие, снижения собираемых ими торговых пошлин.

Ибо они, хотя изначально им было разрешено построить на этом месте[658] лишь несколько скромных домов, с течением времени незаметно прибрели великую славу и силу. И пока императоры — так уж получилось — ссорились друг с другом из-за власти, а дела ромеев вследствие этого пришли в полное расстройство и были очень плохи, они, тайно и коварно обольщая то тех, то этих и обещая военную помощь и множество оружия и солдат на суше и море, незаметно прибрали к рукам не только достаток византийцев и почти все их доходы от морской торговли, но и те разнообразные налоговые поступления, которые приносят казне всякого рода богатство, так что им из ежегодных налогов доставалось почти двести тысяч [номизм], а византийцам — едва тридцать, и то с большим трудом. Чванясь этим и изо дня в день насмехаясь над слабостью

византийцев, они понаставили двухэтажных и трехэтажных домов и, получив сверх того больше земли там, где она идет в гору, построили башни, которые были вне конкуренции по высоте, и одновременно окружили их стенами и часто расположенными один за другим широкими валами, да к тому же вырыли рвы с частоколами за ними и со всем, что затрудняет нападающим подступ.

Теперь же, когда император Кантакузин захотел восстановить флот, поскольку персидские войска совершали частые набеги, денно и нощно переправляясь из Азии во Фракию, и одновременно с этим весьма мудро снизил для всех прибывающих в гавань Византия морские [таможенные] пошлины, которые всегда были для латинян главным источником выгоды и делали их власть все больше и больше, у них развилось сильное подозрение и опасение, как бы ослабление их собственной власти и легкой прибыли, в случае если ромеи получат контроль над морем, не привело вскоре к усилению ромеев.

Но что более всего в настоящий момент и непосредственно беспокоило их, так это Хиос. Они опасались, как бы флот ромеев, напав на остров, не отнял его назад у их соотечественников, недавно хитростью завладевших им, прежде чем у них будет достаточно времени, чтобы прочнее закрепиться там. Поэтому они каждый день изобретали все новые поводы к войне, не имевшие [под собой] ничего разумного и благовидного, и совершали убийства византийцев, сначала тайно, а потом и открыто, без всякого театра и маски.

В то время как это происходило, византийцы, казалось, притворялись глухими: с одной стороны, им хотелось мира; с другой стороны, они сознавали также свою слабость во многих отношениях, развившуюся со временем qt небрежности, с которой сменявшие друг друга властители издавна относились к тому, что касается политического и экономического попечения о подданных и о государственных делах. Ибо они, я не знаю почему, совершенно не хотели понимать, что желающим жить спокойно и безопасно, быть страшными для своих врагов и всегда любимыми своими друзьями, надлежит не тогда только принимать меры, когда бедствия оказываются перед глазами, а усилия уже не приносят никакой пользы, но всегда обдумывать наперед, что нужно предусмотреть, от чего беречься и кого допускать, загодя приближая к себе тех, в ком в данный момент еще нет нужды, но будет с течением времени, которое готовит людям самые различные судьбы. Они вовсе не хотели принимать в рассуждение и того, чем и насколько отличается справедливость от несправедливости при сравнении их друг с другом, или забота о денежных поступлениях и приобретении оружия — от пренебрежения этими вещами, или же хорошие гражданские законы и непоколебимые правила ведения дел в судах и синклите — от неупорядоченной и хаотичной [общественной] жизни. Это было бы подобно тому, как если бы кто захотел сопоставить и рассмотреть, чем в открытом море отличается хорошо управляемый корабль от корабля, лишенного руля и без всякой осторожности скачущего по многим и свирепым волнам. Таким людям определенно было бы гораздо лучше, сидя дома, презирать и ненавидеть как дерзновение, так и гражданскую доблесть, чем подвергать себя таким опасностям и так неразумно ставить на кон свою жизнь.

Итак, то, что подобало иметь ромеям, которые должны быть начальниками [в своем государстве], перешло к латинянам, которые завладели этим и перенесли отсюда туда благодаря своей экономической предусмотрительности и мудрым стараниям. Ибо у них все было прекрасно подготовлено: провиант, оружие, деньги и флот, который всегда имел превосходство над византийским.

Таким образом, поскольку и теперь они считали, что ничто им не препятствует господствовать на море и делать пролив Понта своим пунктом взимания десятипроцентной пошлины, то решились на открытое вероломство и пренебрежение клятвами, данными ими в давние времена императорам ромеев, и законами. Укомплектовав ночью легкую монеру вооруженными до зубов пиратами и отплыв к Иерону[659] и ведущему в [Черное] море проливу, они захватили одну ро-мейскую рыбачью лодку, где было довольно много рыбаков, ставивших сети, и большинство из них предали мечу.

А когда солнце взошло и возвестило византийцам о нечестивом преступлении той ночи, они сочли это происшествие, конечно, достойным сожаления, но отнюдь не войны и сражений. Однако, заметив, что латиняне, запершись в стенах [своей крепости] и свернув свое обычное и регулярное сообщение с Византием, на протяжении трех-четырех дней с утра до вечера тайно готовились к войне, а свою гавань перегородили триерами и большими кораблями, они также, закрыв ворота Византия, сидели настороже, вглядываясь в туманное будущее.

В совете латинян между тем возникло сомнение и раздор, поскольку обогащавшиеся преимущественно от торговли и мореходства не хотели упускать возможность покупать и продавать, пользуясь удобством мирного времени, и целиком спускать богатство [полученное от] этого столь приятного занятия в бездонную бочку[660], тратя его на вооружение и битвы, от которых следовало ожидать всего противоположного вышесказанному, а именно — бедности, бесславия, опасности для жизни и, если уж совсем по правде, полной погибели их рода, поскольку Бог, вероятно, прогневался бы на них за столь очевидное вероломство и неблагодарность по отношению к их благодетелям. Поэтому спустя немного дней прибыли оттуда к императрице Ирине посланники, которые отчасти порицали себя самих, отчасти же представляли ложные и неосновательные причины, пытаясь так или иначе себя оправдать. Ибо в отсутствие императора, задержавшегося, как я уже говорил, в Дидимотихоне, забота об управлении государственными делами в Византии была поручена императрице Ирине.

Итак, когда послы пришли к ней, они бы, может, и ушли, получив прощение с восстановлением и обновлением прежних обязательств дружбы, если бы не прибавили [к своим просьбам] и требования бунтовавшей там у них толпы. Они заключались в том, чтобы византийцы прекратили снаряжать флот, и прочее в том же безумном духе. Услышав такое своими ушами, императрица Ирина приказала им подождать, пока она не сообщит императору об этом письмом и не получит от него подтверждение своим дальнейшим действиям.

Поэтому-то она и назначила на следующий день общее собрание (£ккЛт]сгихѵ). И поскольку присутствовали все — как сенаторы, так и казавшиеся наиболее разумными представители народа византийцев, — она захотела узнать мнение каждого, чего кто хотел бы: предоставить ли решение дела битве или, отложив оружие, жить, как прежде, в мире. И не было ни одного, кто бы не выказал сильнейшего и решительного внутреннего настроя на то, чтобы сражаться. Потому что люди издавна ненавидели латинян по многим причинам и искали подходящего случая, чтобы отомстить. К тому же они считали, что легко истребят их и сотрут [в порошок], словно глиняный черепок, чтобы иметь возможность разбить звук. Поэтому все они закричали, отвергая перемирие, и произносили разные тягостные для слуха безобразные слова.

2. Узнав об этом, латиняне, поскольку они уже давно имели это в планах и теперь увидели, что их беззаконие уже вышло [из темноты] на свет публичности, быстро показали себя снаряженными и подготовленными к военным действиям. Они тут же показали [готовые] к битве восемь триер и множество монер, всевозможное оружие и метательные снаряды. В течение четырех дней вся их сила выдвинулась в море против византийцев, которые были еще не готовы, и подожгла все побережье, застроенное всевозможными деревянными сооружениями и зданиями, обслуживавшими нужды торговли. Они подожгли и корабли византийцев — и недавно прибывшие с товарами и еще качавшиеся [в гавани] на якоре, и вытащенные на берег, а прежде всего триеры, только что построенные по приказу императора. Ибо их тогда снаряжали, но они еще не были спущены на воду.

Самых больших построенных заново [триер] было пять: три из них, поскольку они были полностью закончены и ни в чем [из снаряжения] не испытывали недостатка, были ночью вместе с немалым числом других монер спущены на воду капитанами, подозревавшими возможность их поджога противником, и отведены в устье реки, где находится и конец пролива[661]. Там, поскольку в этом месте конец реки сталкивается с концом морского залива, встречными течениями с обеих сторон наносится много песка и ила, забивающих устье, так что едва остается узкий и труднопроходимый фарватер, который по необходимости пробивает себе стекающий [в море] поток, тогда как вся ширина [залива] с обеих сторон не только остается несудоходной для больших триер по причине мелководья, но, я считаю, представляет по большей части трудности и для прохождения судов, имеющих лишь два ряда весел и пустых. А две другие [из пяти больших триер] со старыми кораблями, подлежащими обновлению и переделке, сделались жертвой вражеского огня вместе со всем сгоревшим в тот день.

Итак, враги, не медля нисколько — поскольку они пользовались всею свободою, какой только могли пожелать, — без труда переправились и подожгли также и противоположный берег. А сильный ветер, который как раз дул с севера, быстро наполнил город византийцев сильным дымом, а сердца — еще более сильной скорбью, которая всходит из борозд стыда и ущерба. Можно было видеть, как в течение одного дня все внешнее украшение города быстро увядало и вызывало слезы в глазах благоразумных людей.

И не только это, но, подготовив заранее много частокола и разного сорта досок, латиняне теперь передвинули стены за прежние границы и захватили большой участок земли, расположенный выше [по горе]. Придав этой территории очертания треугольника, они огородили ее частыми и скрепленными между собой кольями и прибили к ним доски на манер зубцов и поднятых над землей галерей. Затем они спешно окружили всю территорию рвом, задействовав для этого большое количество мужчин и даже женщин, проводивших за этой срочной работой целые ночи без сна, так что они у них ничем не отличались от дней.

В это время ими было предпринято много нападений на городские ворота и главным образом на вышеупомянутые корабли, которые, как мы сказали, их капитаны спустили на воду и отвели в безопасное место, где установили вокруг них охрану. А поскольку византийцы храбро защищались, латиняне отовсюду были отбиты и отступили, получив много ран. Однако, господствуя на море, как они того хотели и чего давно добивались, они захватили не только все грузовые судна, пытавшиеся пройти из Геллеспонта в Византий, но также и всем тем, что доставляли зерно из Эвксинского Понта, преградили вход в гавань и разграбили их, отчего в городе возникла нехватка зерна и прочих необходимых продуктов.

Императрица же Ирина, поскольку все это случилось неожиданно для нее и подходы [к городу] были перекрыты со всех сторон, дав немного солдат своему сыну Мануилу, бывшему тогда губернатором Византия, приказала обходить город и, насколько возможно, воодушевлять народ на его защиту, а также пытаться, переправляясь [через пролив], совершать неожиданные и внезапные нападения на город противника. Делая это днем и ночью, он сжег все находившиеся у них за стенами хозяйственные постройки и склады для хранения товаров. Сама же [императрица], часто приглашая к себе самых уважаемых византийцев, словами и добрыми надеждами поднимала их настроение и укрепляла в них бодрость духа и готовность сражаться.

Уже и от императора пришли в Византий из разных мест разрозненные воины и [с ними дошли его] слова, ободряющие византийцев и внушающие не падать духом перед лицом этого неожиданно пришедшего на них бедствия, ибо не может быть, чтобы надзирающее за правосудием око [Божие] навсегда уснуло и обошло молчанием столь сильную несправедливость. Как-то так было дело, а тем временем окончилось и лето.

3. С началом же осени, поскольку дела латинян пошли не так, как те надеялись, они сменили направление своих мыслей на противоположное. Ибо прежде они полагали, что византийцы, оказавшись запертыми в своих стенах и отрезанными от обычного продовольственного снабжения извне, не выдержат и пятнадцати дней, но весьма скоро отчаются и первыми попросят о мире и восстановлении прежней дружбы. Теперь же, видя, что византийцы не сдаются; что императрица Ирина, в свою очередь, полностью с ними единомысленна; что она выставила гоплитов и установила на башнях оборонительные орудия; что со всем усердием она позаботилась о камнеметных машинах, мечущих на близкое и на далекое расстояние тяжелые камни, которыми противники разрушали их собственные дома, а также большие корабли, которые они выставили [в проливе] в качестве передовых укреплений, они уже стали думать, что война продлится долго. Поэтому они разослали послов с просьбой о союзничестве повсюду, откуда ожидали себе дружбы и поддержки в этом их деле.

Окружность Византия и протяженность его стен очень велики и требуют большого гарнизона, а соответствующего войска не было. Однако у всех было очень большое усердие, и поэтому все сносили на рыночную площадь все имевшееся у них оружие и приводили лошадей. Плотники и сапожники, железных дел мастера и кузнецы — все взялись за оружие.

Я не говорю уже о гончарах и земледельцах, которые, едва начав служить наемниками, уже брались за весло и пробовали себя в море. Но также и рабы были вооружаемы своими господами и тренировали руку обращаться с луком и стрелами. Ибо неожиданная опасность объединяла [души] всех в едином порыве.

Латиняне же вызвали с Хиоса одну триеру и немалое число гоплитов. А также к ним пришли их огромные гражданские суда, отсутствовавшие по торговым делам. И было у них много хорошо вооруженного народа и провианта в избытке, и город их казался, как говорится, блестящей мастерской войны^305. Поэтому они, осмелев, уже не только сверху легко отбивались от пытавшихся извне стрелять в них с более высокой позиции, но и на море. Выбрав два больших грузовых судна, они также поставили на них камнеметные машины, при помощи которых бомбардировали наши камнеметные машины. А на третьем, еще большем, они от середины палубы до форштевня установили большие брусья и балки — частью вертикальные, частью косые и горизонтальные, — простиравшиеся постепенно все выше и уходившие так далеко в небо, что они возвышались даже над стенами Византия. Связав их толстыми досками и обнеся [получившийся помост] по круіу крепкой оградой из больших щитов, они поставили там многих из своих самых отборных гоплитов и подвели этот корабль вместе с девятью прикрывающими его триерами к [городской] стене, неся с собой огонь, мечи и всякого рода оружие, предназначенное как для ближнего, так и для удаленного боя, и, так сказать, все орудия смерти.

И хотя натиск был очень силен и казался неодолимым, византийцы защищались смело, сражаясь со внутренних стен и из наиболее высоких домов, и, попросту говоря, изнутри и снаружи, а также с зубцов, за которые зацеплялись мачты и лестницы латинян, так что это была героическая

борьба — врукопашную и лицом к лицу, — где никто не щадил своей жизни. Можно было видеть, как масса камней и стрел опускалась плотно, подобно снежной вьюге зимой[662][663], на фалангу латинян; как многие падали одни на других; как снова и снова, сменяя друг друга, солдаты шли [в бой] и выносились [с поля сражения] — мертвецы вместо живых, а живые вместо мертвецов; как упомянутые щиты и защитные панели часто разбивались византийцами и сокрушались как сосуды горшечникат. Тот из латинян, кто еще стоял [на ногах], выхватывая откуда-нибудь упавшего и оттаскивая немного [в сторону], тут же и сам, падая, нуждался в том, кто бы его оттащил; а кто уже хотел было тащить [другого] на палубу, падал, сраженный, лицом вниз на того, кого думал тащить. А кто и выстаивал в течение некоторого краткого времени, тот все равно ничто не достигал из того, к чему стремился и о чем так старался, однако не испытывал недостатка ни в чем из того, что легко приводит в Аид. Борьба принимала много видов и форм, и много с обеих сторон было [примеров] честолюбия и отваги. [Важно было] не кто спасется, а кто погибнет за доброе дело, положив больше всего врагов.

Когда день уже склонялся [к закату] и враги отчаялись, потому что потеряли почти всех тех отборных солдат с их мечами и щитами и всем, что служило им как защита и прикрытием, и боялись, как бы византийцы не вскочили на их корабль и не захватили бы его со всей командой, поранив большинство людей на триерах, они подняли якоря и со слезами на глазах отступили, но не тут же взяли курс на собственную гавань, а до захода солнца оставались на море, обряжая своих мертвецов и подбирая на борт раненых и заботясь о них. А вечером, когда людям в крепости было уже не так легко сразу заметить потери, прийти от этого в беспокойство и своим безумным криком смутить оставшихся в крепости мужчин и поселить страх в их душах, они высадились на сушу вне своих пределов и там погребли мертвецов, а затем уже неторопливо вошли в свою гавань. Отныне души их были скованы сильным страхом, и они больше всего желали и чаяли прекращения борьбы.

Когда же они, наконец, поняли, что обманулись в своих ожиданиях, то послали к императору делегацию, чтобы вести переговоры о мире, но в то же время собрали союзническое войско из собственных людей, а также находившихся повсюду друзей и родственников. Не преуспев в достижении мира, они стали готовиться к более длинной войне, подсчитывая и снося в одно место свои богатства. Однако они не думали отказываться и от привычных надменных речей.

4. В самой середине осени прибыл в Византий император, приведя с собой сухопутную армию и одновременно приказав привезти дерево для судостроения, которое было уже частично заготовлено в горах, а частично еще заготавливалось. И все множество корабелов и плотников собралось на верфи близ константинопольского ипподрома. Ибо византийцы наконец-то поняли, что было опрометчиво строить корабли вне стен города. Угроза [повторения] предыдущего несчастья сделала их в дальнейшем разумнее в отношении того, что касается исправления содеянного.

На следующий день император, созвав народное собрание византийцев, напомнил им следующее:

«В настоящих ваших бедствиях виноваты, несомненно, вы сами и никто другой. Вспомните, как все вы, собравшись здесь в прошлом году, обещали приносить из дому деньги и оружие, поскольку императорской казны не хватало для строительства и снаряжения военного флота, чтобы нам быть желанными для наших друзей и страшными для врагов. Затем вы все пошли домой, и никто не заботился ни о чем из того, что вы обещали делать для вашего же собственного блага, но словно какой-то ветерок внезапно развеял ваши слова по темным воздушным недрам. Так вот теперь, имея перед глазами то, к чему привела нас тогдашняя беззаботность, подумайте, что должно делать сейчас, когда беды стоят на волосок от нас и неотвратимо и мучительно нависают над нашими головами.

Вы ведь видите, что в приморских городах, и особенно в этой царице всех городов, дела обстоят таким образом, что, если кто-либо из врагов лишает нас господства на море, то это угрожает и самому выживанию, если кто, конечно, не захочет променять свободную жизнь на злополучную и лишиться денег и домов, и даже жен и детей. Ибо последует одно из двух: придется лишиться либо головы, либо — оставшись в живых — тех вещей, и самому себе день и ночь смешивать чашу разнообразной горечи. Так что давайте, не стесняйтесь разъяснить мне ваше отношение, чтобы и я знал, осознали ли вы вашу прежнюю беззаботность. Приведу вам аналогию: как всякому пастуху не неизвестно, что если овцы не желают следовать за ним, а оказывают сопротивление и хотят идти в противоположную сторону, то они скоро погибнут, натолкнувшись на крутые утесы, ущелья и волков; так и цари и вожди мужей [знают, что] если граждане не единодушны с ними, но настроены противоположно и на противодействие, то они будут, пожалуй, недалеко от погибели и крайних бедствий».

Услышав это своими ушами, византийцы уже не дали императору говорить дальше, но все встали и единогласно отклонили мир с латинянами, а себя осудили за прежнюю беспечность и дали обещания добровольно вносить излишки в качестве вклада в общее дело, а если понадобится, то и самих детей своих обменивать на деньги ради пользы обществу. И после этого все разошлись по домам. Отныне все выказывали большую щедрость в том, что касалось сбора средств на вооружение, и горячий энтузиазм в деле сооружения судов и камнеметных машин, больших и малых, и наемного войска, достаточного для формирования как морских сил, так и пеших фаланг. И поскольку не было достаточно денег на расходы, то [недостающее] взималось с византийцев: кое-что — от людей, плативших добровольно, а большая часть — с тех, кто этого сильно не желал. Были также отправлены люди, чтобы собирать деньги с фракийских городов и деревень на эти общие и неотложные нужды.

Латиняне, видя, что некоторые из грузовых судов, стоявших в их гавани в качестве передового укрепления, были разбиты византийскими камнеметными машинами и потонули, спешно увели их все оттуда насколько возможно дальше, так что стены в гавани остались полностью лишены защиты и прикрытия. Поэтому они отправили послов в Геную и на Родос, чтобы те привели оттуда либо [военную] помощь, либо посредников для мирных переговоров.

Генуя, озабоченная внутренними беспорядками и борьбой со своими соседями, отказалась посылать помощь. А родосцы сразу же послали одну триеру с посланниками, которые должны были вести переговоры о мире. Когда же те прибыли, то много говорили и много слышали, но не достигли ничего из того, о чем старались, поскольку [латиняне] не хотели обещать ни возврата занятой в ходе войны территории, лежащей вне их прежних границ, ни возмещения прочих причиненных ими убытков. Поэтому они и уехали назад на Родос, ничего не добившись, кроме того, что латиняне Галаты погрузили на борт родосской триеры много драгоценных предметов и денег и отправили с ними на Родос из страха перед будущим. Были и такие, кто отослал женщин и детей из-за неясного будущего.

Когда же триеры, строившиеся императором в Византии и в других местах были закончены — девять больших триер и еще больше диер и монер, — то и многие из византийских богачей из честолюбия расщедрились на это дело и за свой счет соорудили военные ладьи и челны и вооружили их. Были также вызваны и находившиеся в других подвластных городах [корабли]. Некоторые из них, улучив благоприятный момент, ночью прибыли в гавань Византия, с трудом проскользнув мимо латинских триер, которые, постоянно патрулируя и наблюдая издали гавань, препятствовали входу в нее кораблей. В эту зимнюю пору они оставались ночевать под открытым небом, потому что командиры триер заставляли моряков ужинать, завтракать и спать на борту. В результате получилось, что хотя византийцы и были осаждены с моря латинянами, но и латиняне, в свою очередь, были осаждены с суши ромеями, и одна сторона оказалась блокирована другой, и наоборот.

5. В самом начале весны[664], когда дикие ветры прекратили свои зимние завывания, на море распространилось великое спокойствие, а у византийцев все работы на суше и море были завершены и ни в чем из потребного для борьбы не было недостатка, триеры с обеих сторон стали готовиться к выходу. Я имею в виду — с верфей внутри Византия и с той вышеупомянутой якорной стоянки, где в самом начале войны навархи были вынуждены экспромтом искать прибежища, то есть при устье реки, где кончается вершина морского рога. Итак, корабли из Византия вышли около наступления сумерек и нуждались в некотором времени для маленького упражнения, чтобы сперва посоревноваться друг с другом и приобрести опыт гребли. Ибо не все [члены их команд] были знакомы с морем и веслами, но большинство из них пахло как лесорубы и пахари. А другие, пройдя немного вперед — не в боевом строю и порядке, а по большей части беспорядочно, — переставали грести или гребли неравномерно, так что отклонялись от прямого курса.

А когда наступила ночь и корабли уже стояли на якоре у берега напротив восточной стены Византия, на них случился в результате дующих с суши ветров переполох, и они на короткое время пришли в полное замешательство. А около второй стражи ночи к ним со всей поспешностью пришла посланная недавно на разведку быстроходная триера, принесшая известие, что огромный латинский корабль на всех парусах идет от Геллеспонта. Тогда навархи при помощи горна подали ободряющий сигнал морякам и морским пехотинцам, чтобы одни взялись за весла, а другие — за оружие. Спешно отплыв, они быстро окружили корабль и приказали убрать паруса. Латиняне сперва не послушались и начали было сражаться. Но когда стрелы полетели в них во множестве со всех сторон, и гоплиты, вскочив на борт, стали убивать их, они поневоле сдались и, подняв руки, молили о пощаде. Но мольбы им нисколько не помогли, ибо некие моряки с триеры уже подожгли корабль и сожгли всех бывших в нем, и огонь полыхал над морем до поздней ночи.

В то время как они были заняты этим, латиняне совещались между собой, будучи охвачены бурей помыслов и видя крайнюю опасность, стоящую у них прямо перед глазами. И хотя все, за исключением наварха, судили, что будет безопаснее, оставив море, охранять крепость, потому что по причине малолюдства они не могли распыляться на две битвы, сухопутную и морскую — ведь тогда они скорее потерпят поражение в обеих, чем выиграют хотя бы одну, — он один с твердой и мужественной решимостью противостал общему мнению. Он сказал, что рассмотрел и подметил совершенную неопытность ромейского флота, действовавшего вчера отнюдь не по правилам стратегии, а поэтому не чужд добрых надежд. Так что надлежит, — говорил он, — большую часть или лучше все их силы бросить на море, и направить туда если не все, то, по крайней мере, основные усилия.

Поэтому, укомплектовав девять больших триер и много мо-нер отборными морскими пехотинцами, поставив над ними лучших триерархов и немного выдвинувшись из гавани, он построил их в боевом порядке и стал ожидать подхода византийцев, задумав сделать одно из двух: либо, если увидит, что они наступают по всем правилами стратегии, дать задний ход и, спрыгнув с кораблей, укрыться в находящейся поблизости крепости; либо, если это будет не так, сойтись с врагами в бою.

6. Когда же с наступлением дня с моря подул несущий с собой туман ветер и отнял у византийцев их мужество, наварх латинян исполнился еще большей уверенности. Однако тут подошли пешие фаланги ромеев со многими двереобразными щитами и всевозможным хворостом, который дает обильную пищу огню. Показался также и флот, огибающий уже северную оконечность Византия, где построены две башни из красиво подогнанных тесаных белых камней и стоит храм мученика Димитрия. Однако обход вокруг мыса показался им трудным, потому что на море там всегда бывает качка и как бы лабиринт [течений], похожий на тот, о котором говорится в песнях эллинов про Сциллу и Харибду, которые, по их словам, находятся между итальянским Регием и сицилийской Мессиной. Самой же большой их ошибкой тогда было то, что в трюмах их кораблей не было достаточно песка, который всегда обеспечивает устойчивость ходящим по морю судам и является лучшим фундаментом плавания.

Триерархам надо было поставить корабли в один фронт, развернув их носом в сторону вражеских кораблей, чтобы те с одного лишь первого взгляда уже пришли в ужас, но им не хватило соответствующих знаний, так что [их триеры] показывались постепенно, огибая мыс одна за одной. Первым показался флагманский корабль, шедший неспешно и вынужденный плыть очень близко к берегу, за ним по пятам шел второй и так далее. Все они держались близко друг ко друіу, нос к корме, образуя как бы некую вытянутую в длину цепь, и так поочередно шли один за другим, пока не приплыли к берегу, лежащему прямо напротив крепости латинян, и стали на расстоянии менее полуплетра[665] от берега. Если бы, оказавшись там, они встали носом к латинянам и ждали бы часа атаки, все бы, я думаю, было в порядке. Или, еще лучше, если бы они не прекратили плыть вдоль берега, но так бы и шли до самого конца пролива, где, как мы уже говорили, стояли другие [триеры], и оттуда уже вернулись бы вместе с другими и выстроились бы против врага. И так тоже, я думаю, было бы хорошо. Теперь же, однако, бес внушил им другую мысль вместе со страхом, и удача внезапно перешла на другую сторону и переменила результат хвастовства и угроз на полностью противоположный.

Им надлежало бороться, согласно их обещаниям, героически, а они оробели и, хотя никто еще не предпринимал ничего против них, меч не был обнажен и стрела издалека не летела в них, все побежали: по двое и по трое они внезапно стали прыгать с палуб в море без всякого порядка. Одни, умевшие плавать, скидывали доспехи и таким образом с трудом достигали берега, а большинство потонуло под тяжестью доспехов. И можно было видеть жалкое зрелище, как эти страшные и гордые гоплиты трепыхались на глубине подобно рыбам и ракам и, крепко цепляясь друг за друга, не могли выплыть, но были назначены судьбой на следующий день дать пир рыбам, предложив им себя в качестве угощения. Так беззаконное поведение делает смелых трусами и восстание против Бога сводит героический образ мыслей к несчастной шутке.

Поскольку прежде битвы эти люди, день и ночь всегда воюя своим наглым языком против вдов и сирот Византия, совершали преступления худшие, чем любые враги, и под предлогом [заготовки] досок и пакли для кораблей разрушали целые дома и расхищали целые состояния, израсходовав на это весь запас своей воинственной доблести, то теперь они, сами того не заметив, разом похоронили в волнах и глубинах моря благородные надежды и променяли сухопутную жизнь на влажную и подводную. Имея отягченные нечистой совестью мысли и вспоминая, должно быть, мольбы и жалобные слезы тех сирот, они, словно пьяные, плохо владели руками при обращении с оружием и шатались на ногах при ходьбе. К тому же они пали духом, а их надежды на лучшее были разбиты, ведь они поняли, что от их тогдашних дел не было никакой пользы и что не стоит возлагать надежды на оружие, если нет праведности и искреннего благочестия. Только праведными деяниями надежно укрепляется сила души, в них одних обретает она непоколебимую отвагу в трудных обстоятельствах. И если такая несправедливость, совершаемая по отношению к чужим, порицается общим Владыкой, Богом, то тем более — когда несправедливости подвергаются соплеменники.

Видя издалека это странное зрелище, латинский адмирал сперва было засомневался и подумал, что это какая-то уловка и спектакль, но потом ясно понял, что это было знамением гнева Божия. И тогда он, приказав команде флагманского корабля грести потихоньку, поплыл вперед, велев остальным триерам следовать за ним. Когда же, подойдя к ромейским триерам, он нашел их абсолютно пустыми, то взял их все на буксир и спокойно вернулся в гавань латинян, таща их за собой, за исключением диер, монер и маленьких лодок, которые благодаря их большому числу избежали захвата и находились уже за пределами опасности.

После того как эти корабли постигла такая участь, показались подплывающие другие триеры — которые, как мы уже говорили, давно стояли в устье реки, — три самых больших и множество меньших. Когда они были на полпути и увидели лишенные команд корабли своих соотечественников, ведомые на буксире противником, то они стали на месте, будто скованные каким-то оцепенением и были уже не в состоянии идти ни вперед, ни назад, пока с ними не случилось то же несчастье, что и с другими. Можно было видеть, как вся команда, триерархи и матросы, бросилась головой вперед в море, как и те, первые, прежде даже, чем увидела обнаженные мечи или услышала угрожающий боевой клич.

Эта ужасная трусость передалась равным. образом и тем, кто стоял на берегу и на башнях. Все было заполнено толпами разного народа, не только внутри и вне городских ворот, но и на стенах была масса людей, не поддающаяся никакому подсчету. Но среди них не было ни одного трубача, никакого барабана и вообще ничего, что обычно возбуждает на войне смелую решимость. Глубокое забвение всего, что бывает полезно в таких обстоятельствах — я уж не знаю, почему и как, — разнеслось и распространилось в душах ромеев. Все они разве что дышали, а в остальном казались прямо-таки мертвыми. Они бросились бежать во внутренние части города, толкаясь, падая и растаптывая друг друга, притом что и сами враги остановились и смотрели напряженно, будучи сильно поражены невероятным действом, тогда как им следовало бы прыгать от радости по случаю такой великой удачи. Некоторые из них даже сочувствовали несчастным, призывали остановиться и кричали им, чтобы они пожалели себя [и побереглись бы] от этого дьявольского несчастья и не предавали бы сами себя понапрасну смерти, когда никто за ними не гонится. Столь непревзойденным было это несчастное происшествие, что никакие схожие примеры из прежних времен не могли легко сравниться с ним.

7. Однако и посланные осадить крепость латинян с вершины горы византийские воины вместе с вызванными на помощь фракийцами и персами числом не менее трех тысяч человек, видя издали, что приключилось с флотом, подверглись тому же несчастью и, побросав свои большие щиты, оружие и боевые машины, бежали врассыпную и беспорядочно, хотя никто не рычал на них враждебно и дико, и не прежде остановились, чем, поспешно перейдя через реку, вздохнули уже немного более свободно.

Причины этой кары Божией одни полагают в одном, другие — в другом. Я же, оставив другим перечислить их, обращу свое слово к другим предметам, прибавив лишь, что, возможно, если бы латиняне оказались тогда смелее и, вдохновившись этой великой паче чаяния удачей, стали бы преследовать бегущих и бесславно топчущих друг друга византийцев до самых ворот, то, скорее всего, там погибло бы множество самого разного народу. Но Господь сдержал Свой гнев и немедленно вразумил их думать о себе скромно и несчастье других не считать за свою удачу, потому как сами они ничего не привнесли в эту неожиданную победу — ни каких-либо военных действий, ни хитроумных уловок, — но [все сделал] Бог, являющий человеческие усилия бессмысленной игрой и гордость тех, кто не стесняется думать о себе великое, очевидным посмешищем. Поэтому-то они и направили немедленно посольство к императору, прося прежнего мира, хотя и не на прежних условиях.

Но не прошло еще полных четырех дней, как в галатскую крепость прибыла из Генуи быстроходная триера с посланниками, которые должны были охотно исполнить все, чего хотели византийцы. А именно — отменить перенос латинянами своих границ, в результате которого они завладели территорией ромеев, целиком возместить нанесенный византийцам убыток и сверх того выплатить более ста тысяч [номизм], чтобы достигнуть прежнего мира, а затем дать страшные клятвы, что никогда больше не позволят таких восстаний, но, держа в памяти случившееся с ними вопреки всем ожиданиям, будут впредь скромнее. Когда же они прибыли и узнали об этой великой и совершенно неожиданной удаче своих соплеменников, то оказались [как бы в ловушке] между двумя [сторонами] и были вынуждены заключить позорный мир, подобный тому, который в древности, как мы слышали, пелопоннесцы при Анталкиде[666] заключили с персами из страха перед флотом афинян, явно доминировавших в то время на море.

306

309

Когда дела приняли такой оборот, император счел, что не следует, пасуя перед превратностями судьбы, позволять отчаянию править своими мыслями и властвовать над разумом, потому что положение стало крайне проблематичным. Ибо флот, который поглотил почти все деньги, попал в руки врагам, и надежда на ежегодные доходы пресеклась, если и не совсем, то, по крайней мере, в значительной своей части.

Книга восемнадцатая

1. Другой бы, вероятно, оказавшись в такой бездне неожиданных бедствий, моментально надломился, однако тому, кто царствует, сдаваться при таких обстоятельствах вовсе непозволительно. Но как на поле битвы полководец сигналами трубы к отступлению не позволяет теснимым и обращаемым [врагом] в бегство частям фаланги рассыпаться и, добровольно уступив врагам победу, полностью сдаться, так и он глядел не в сторону отчаяния и постыдной расслабленности, но то придумывая одно за другим новые начинания и пытался осуществлять их, то снова спускал на воду давно уже вытащенные на сушу корабли, чиня их и переоборудуя в соответствии с нынешними нуждами. Кроме того, он строил и новые, числом и размером превосходившие прежние, для чего с гор со всей поспешностью доставлялась в больших количествах пригодная для судостроения древесина. А поскольку для этого были необходимы также и деньги, то повышались обычные налоги и одновременно придумывались один за другим новые, поскольку нужда легко изобретала для этого множество новых идей.

Так обстояли дела, а тут еще и патриарха Исидора скрутила серьезная болезнь. Это было постоянное опорожнение желудка в течение многих дней, и всякое врачебное искусство оказалось тут бессильным. Хотя поначалу приступы болезни казались довольно безобидными, но постепенно, мало-помалу и, так сказать, шаг за шагом она шла в наступление, как бы насмехаясь над надеждами многих. Она брала свое начало, по мнению большинства, от скорби, которая, в свою очередь, имела причину в переживаемом молча стыде. Ибо этот человек уделял много внимания собственным снам и называл это дело, стоявшее у него прежде всех его слов и действий, божественным вдохновением (еѵѲоистихстроѵ). Постоянно хвастаясь ими, он очевидным образом попадал впросак, но не устыжался, а по-прежнему продолжал объявлять их императору и прочим, как некие пророчества и божественные видения свыше. Среди них было и пророчество о разрушении Галатской крепости на том береіу, которое, как он утверждал со всей уверенностью, было заранее показано ему Богом. Поэтому император и решился поспешить с битвой, прежде чем полностью завершил подготовку флота. Итак, поскольку он явился главным виновником этой величайшей катастрофы для ромеев и порицался всеми, то не мог, подняв глаза, смотреть ни на императора, ни на кого-нибудь из людей не чуждых разума, но погружался в пучину стыда. Таким образом, он сильно заболел и, после того как внутренняя субстанция была израсходована, преставился от настоящей жизни.

Затем, когда другими были предложены выборы того, кто бы стал его преемником на [патриаршем] престоле, у приверженцев Паламы было сильное и пламенное стремление, чтобы не был выдвинут ни один [кандидат], который бы не был пьяница и бийца^311 и столь же непричастен всякого образования, сколь те, кто, возвращаясь в поздний час от лопаты и мотыги, несет домой раздражение и зверский нрав. Тогда бы им впоследствии легко было сделать его наихудшим из гонителей для тех, кто предпочитает хранить истинную веру и всячески старается избегать [церковного] общения с Паламой (xrjç той

ПаЛаца koivcovuxç). Итак, в то время как одни предлагали одних, а другие — других, они убедили [императора] вызвать с Афона одного из друзей Паламы, именем Каллиста^312, которому по неразумию и глупости случилось более всех расположить свою природу к грубости, так что он абсолютно соответствовал цели и стремлениям пригласивших его.

Но прежде, чем он прибыл, императору и императрице пришло в голову, часто принимая меня наедине, окружить всяческой лестью, обещаниями денег и щедрыми предложениями иных житейских благ и почестей, к каким стремятся тщеславные души, попытаться убедить меня и привести к тому, что им было желательно. Что-то из этого было уже мне предоставлено, другое должно было последовать. Они полагали, что через одного меня сразу привлекут на свою сторону всех прочих противников кощунственно провозглашаемых Паламой новых и странных догматов, кем бы они ни были и где бы ни жили. Но все сокровища их надежд обратились в уголья. Ибо отсутствие недостатка в необходимом и выбор истины побуждали меня смотреть на их речи как на вздорные.

Что же более всего укрепляло в них благонадежное расположение духа и примешивало к надеждам определенное удовольствие, так это патриарший сан, который они обещали дать мне немедленно, поскольку к этому сильно подталкивала необходимость, и обстоятельства времени требовали кого-то, кто бы безотлагательно возглавил [церковь]. Однако, они услышали от меня ровно противоположное.

Во-первых, я в довольно мягкой форме высказал им порицание насчет их посулов [и спросил], как они решаются [снова] обсуждать то же самое, о чем неоднократно говорили и всякий раз без успеха, так что они могли бы уже точно понять, [667][668] что такие вещи для меня ничем не отличаются от праха и грязи, и в особенности теперь, когда [взамен] требуется отречение от веры. Ибо как пользоваться счастьем посреди дурных [людей] — самое большое несчастье, так быть посреди дурных [людей] бесславным — величайшее счастье.

Затем я сказал, что им как царям не следует произвольно отставлять в сторону должную законность и изгонять ее из священной ограды церкви Божией таким манером, когда никакая осторожность или страх наказания не вмешивается и не устраняет бесчинство власти, но, скорее, со всей готовностью врачевать и одновременно карать беззаконные колебания и уклонения, если только им вообще угодно быть благочестивыми. Ибо первое достойно многих слез и того, что память о них потомков будет всецело сопряжена с ненавистью и поношением — я уже не говорю о том хорошо известном вечном огне, который угрожает живущим таким образом, — а второе приводит к похвальным речам как от ныне живущих, так и от будущих благочестивых людей и вместе с тем к беспримесной радости души, которая, как мы слышим, даруется на нескончаемые века.

Таким образом, потеряв надежду на меня, [император] как только увидел вышеупомянутого [Каллиста], прибывшего уже с Афонской горы, сразу же поставил его в патриархи, хотя епископы дотоле благополучной области не очень-то желали этого. Единственная причина, по которой он так поторопился с его избранием, заключалась в том, что этот человек лучше всего подходил для [осуществления] гонения и был орудием для бесчеловечных и зверских наказаний, превосходящим в своей бесчеловечности всех палачей. Ибо, будучи чужд всякого понятия о культуре, он охотно устремлялся к тому, чтобы наказывать и подло оскорблять, а вдобавок бить рукой и посохом в безудержной ярости и с непристойными словами, весьма неподходящими к сану, которым он был облечен, и не получил пользы ни от какой горы, ни от какого духовного сообщества, коих питомцем он был.

И не только это, но вместо того чтобы жалеть тех, кого он преследовал и наказывал, когда они умирали от голода, жажды и всяческого злострадания, он еще приказывал бросать их без погребения. А другим преступлением, за которое полагалось то же самое наказание, были [в его глазах] действия тех, кто, будучи подвигнут тождественностью [человеческой] природы, предавал их земле. Вот до какой степени усилились тогда гонения на православие. Ревнующие о том, чтобы оставаться в пределах отеческих законоположений, безжалостно изгонялись из их домов, городов и святилищ, арестовывались и запросто отводились в тюрьмы. А другим, которые из страха перед непереносимыми страданиями скрывали свое правоверие под пестрой маскировкой кажущейся общительности[669] (r|6ouç öfjBev короткой), объявлялись угрозы, которые были даже хуже реальных дел.

Это было подходящим средством для императора, желавшего скрыть собственное мнение. Потому что есть два способа, которыми большинство правителей пользуется по отношению к тем, кого они хотят склонить на свою сторону, и один из них, несущий в себе признаки милосердия, он оставил себе — я имею в виду убеждение, — а другой, исполненный жестокости, предоставил патриарху и людям Паламы, как парус корабля [подставляют] ветрам. Пытаясь скрыть свою роль от большинства [народа], император ни сам совершенно не принимал участия в этих делах, ни официальными указами не подавал к ним повода. Но тем, что он не противостоял делающим это, он напрямую даровал им как бы неписанный закон, [позволяющий] делать это безбоязненно, подобно тому как нуждающиеся в овощах подводят к ним сверху воду из потаенного [источника]. Ибо он говорил, что когда-желание властителя и требование вызванных случаем действий согласуются между собой и обстоятельства складываются благоприятно для воли властителя, тогда и властителю должно плыть по течению; когда же дела принимают одно направление, а воля правителя — другое, тогда ему должно обходить препятствия и сообразоваться скорее с требованиями властительной воли, чем с обычными нормами права. Ибо первое есть признак владычества, а второе — рабского состояния. И для того, кому дан скипетр власти, добровольно рабствовать было бы абсурдно. Вот почему он мало обращал внимания на остальных и делал все, что было по его и Паламы желанию. Ибо у него и сторонников Паламы желание было одно [и то же].

Тем не менее, испугавшись поношений, которые открыто разносились по площадям большинством народа, обвинявшего его в тирании и насилии в отношении веры, он счел, что будет лучше по прошествии некоторого времени созвать собор при посредстве епископов Фракии и явно доказать, что в новых учениях Паламы нет ничего постыдного, чтобы, если поношения за эти преступления изольются и распространяться на многих, либо никто не поверил бы в вероучительное новшество; либо, по крайней мере, это причинило бы ему меньше неприятностей, потому что все [обличительные] речи не обращались бы все время против него одного, но уже распределились бы на многих. Однако это огорчило Паламу, который меньше всего хотел, чтобы обличения его злобы получили свободу выражения, но желал с помощью интриг и тихой клеветы тайно осуществлять различные виды преследований одних другими, а особенно власть имущими. Поэтому под разными предлогами он сбегал все время в разные места: то на Лемнос, то оттуда в Фессалонику, о чем подробнее будет сказано в дальнейшем. А теперь я вернусь назад.

Не прошло еще полных трех месяцев после хиротонии патриарха, как большинство епископов разорвало общение с ним, под присягой обвиняя его в том, что он точно был мес-салианином и одним из тех, кто не за много лет до того был на Афоне явно изобличен [в этой ереси], о чем и мы где-то выше говорили в настоящей истории. А поскольку и он, отбиваясь, приводил под присягой встречные обвинения против каждого из них — вменяя одному гробокопательство, другому блуд, третьему ересь богомилов, четвертому то, что он дает священный сан за деньги и продает его самым скверным людям, и так далее — и на долгое время случился раскол, то император вмешался и убедил их пренебречь обвинениями в адрес друг друга, тайно отказавшись от письменных жалоб и оскорблений, которые они открыто выдвигали друг против друга, чтобы еще и это не было дополнением к выдвинутым нами против них обвинениям, относящимся к вопросам веры. Когда они таким образом худо и позорно договорились друг с другом о худых вещах и сошлись вместе, они день ото дня строили против нас все новые и новые козни.

2. Когда осенний поворот солнца пребывал как раз в преддверии [нового] года[670], Кантакузин на триерах и монерах выехал из Византия вместе с зятем императором Палеологом и отправился в Фессалонику, чтобы поставить его править там. И тогда тридцать три венецианских триеры пришли в Визан-тий [воевать] против галатской крепости генуэзцев, давно начавших против них борьбу и угрожавших им уничтожением. Ибо этим генуэзцам, возгордившимся своей гнилой победой над византийцами в той бесславной морской битве, было уже никак не сдержать свои аппетиты, и теперь они грезили о господстве на всем море. Первым делом они стали прибирать к рукам Понт Эвксинский ради поступающих оттуда прибылей, так что уже не только по-властительски и с великой дерзостью приказывали византийцам держаться подальше от Меотиды, Танаиса и Херсона (Xeqctcüvoç)[671] и воздерживаться от морской торговли со скифскими землями к северу от берегов Истра, за исключением тех, на посещение которых они получили бы разрешение от них, но и самим венецианцам запрещали торговлю с этими областями, имея в виду в ближайшее время многочисленными триерами блокировать выход в Понт и устроить возле храма Сераписа (то тоО ZaQâmôoç щюѵ)[672] незаконный[673] таможенный пункт на случай, если кто-нибудь все же захочет войти в Понт Эвксинский или выйти из него.

Это привело в замешательство всех, чья жизни всецело связана с морем, а более всех — венецианцев, которые в значительной мере превосходят [остальных] в том, что касается денег и кораблей. Итак, понадеявшись заполучить императора в союзники и соучастники в их предприятии, поскольку и он из-за своего поражения и позора от этого поражения пылал гневом на генуэзцев, они пришли, как я уже говорил, с триерами и вооружением [для борьбы] против них. Но поскольку и императора не было на месте, и время не могло служить им союзником — потому что это было как раз время появления на небе Арктура[674], когда выпадает особенно много дождей и уже наступают сильные холода, причиняющие скорбь проводящим ночи в доспехах под открытым небом и в море, — то, продержавшись несколько дней, в течение которых с обеих сторон было предпринято несколько попыток враждебных стычек, они решили вернуться домой, тем более, что прознали об отплытии других триер из Генуи к Эвбее, Криту и [другим островам,] которые были тогда под властью венецианцев. Ибо из четырнадцати генуэзских триер, которые венецианцы по дороге заперли в заливах Авлиды и Орея близ Эвбеи, десять они захватили в плен вместе с их командами, а четыре незаметно избежали опасности. Эти-то четыре, получив благодаря выступлению венецианцев в поход [на Галату] свободу действовать, и нанесли венецианским островам серьезный урон. Вот почему они с большой спешкой и готовностью отплыли [из Византия] на защиту [своих островов] и отмщение [врагам]. Такие дела.

А когда солнце только что прошло зимний поворот и удалялось от антарктического соседства, император вернулся из Фессалоники, весь вне себя от радости. Ибо он полагал, будто уже избавился от тайных страхов и разом освободился от всякого подозрения, поскольку препятствовавший ему спокойно передать преемство царской власти своим сыновьям [Иоанн Палеолог] больше не стоял на пути. И решив, что в государстве теперь господствует мир и безопасность[675], он теперь всецело посвятил себя созыву задуманного им собора в защиту учений Паламы. Ибо уже и Палама прибыл из Фессалоники в Византий, окрыленный всевозможными надеждами, поскольку [император] обещал ему легко и без малейшего труда исполнить все, что ему будет угодно, даже если тысячи волн государственных дел будут отвлекать его.

Когда же наступил день, в который один из служителей Великой церкви Божией[676] должен был, взойдя на амвон, возгласить [вечную] память благочестивым царям и патриархам, а нечестивых предать анафеме и вечным проклятиям[677], случилось неожиданное знамение. По невнимательности случайно оказалось пропущено имя императора Андроника-млад-шего как и имя патриарха Исидора. Это очевидно показалось предзнаменованием тем, кто благоразумно интерпретирует различные факты и явления. Бог не допустил, — говорили они, — воспевать в церкви ни императора, который первым многобожную прелесть (noAuBeov nAavrjy) Паламы поднял на недосягаемую высоту и оставил без исследования и исправления, ни Исидора, который первым возвел ее на патриарший трон и публично провозгласил словом и делом, как это выше изложено и нами в соответствующих местах нашей истории.

Когда же на следующий день это происшествие, достигнув слуха императрицы Анны, супруги оного императора, причинило ей невыносимую скорбь и показалось весьма подозрительным, император Кантакузин счел, что будет справедливым в следующее воскресенье снова собрать народ и устроить отдельное возношение его имени. Так обстояли дел, а тем временем и зима подошла к концу.

Когда солнце только прошло весенние круги и уже ткало земле из свежей зелени яркий и разноцветный хитон, беззвучной трубой призывая все деревья к пробуждению и порождению всевозможных плодов, четырнадцать венецианских триер вошли в гавани Византия. Оцепив пролив, ведущий из Понта Эвксинского, они захватывали торговые триеры генуэзцев Галаты, шедшие из Меотиды, Херсона и тамошних областей. Потому что, ведя до сих пор непримиримую войну друг против друга, [венецианцы и генуэзцы] не могли успокоиться ни днем, ни ночью, ни даже на короткое время, но обследовали все места и гавани и всячески пытались, нанеся друг друіу всевозможный вред, обрести преимущество [перед соперником]. Заручившись также поддержкой каталонцев и византийцев, которые и сами негодовали на генуэзцев из-за предыдущего поражения, венецианцы легче решались на военные действия, неудержимо устремляясь на все местности, порты и города, где только обретался народ генуэзцев.

3. Поскольку военные приготовления обещают, что война предстоит большая, простирающаяся на долгое время, и не первые действия доставляют похвалы или противоположное им, но последним в гораздо большей мере принадлежит власть суда, то давайте немного приостановим здесь движение нашего слова и обратимся к другим вещам, чтобы, обстоятельно исследовав их до конца с надлежащим вниманием и составив точное о них понятие, смочь передать будущим поколениям несомненный и надежный отчет.

Ибо если мне вообще посчастливилось что-либо понять — и даже лучше всего, — при том что временное течение событий жизни всегда меня обучало, то это всеобщее убеждение и твердое представление, что прежде всего за правду должна держаться история, с самого начала получившая некую могущественную власть предлагать всем последующим поколениям легкое обучение, как и желающим избирать лучшую жизнь — извлекать несомненную пользу из архетипов прошедших [событий] и совершенно сторониться всего, что повлекло за собой злую судьбу и жребий. Это суть шторма и волнения в церкви, которые подарила несчастным ромеям ограниченность начальствующих и их неопытность в начальствовании, когда они увлеклись новыми учениями и нечестивыми догматами Паламы, подобно тому как легкие сосуды, когда их увлекает течение рек, относятся к невидимым и неведомым берегам и разбиваются о те или иные утесы и скалы.

По этой причине ко мне часто приходили многие, выделявшиеся добродетелью, разумом, чистотой жизни и православной верой, и побуждали меня отставлять в сторону все другое, когда благочестие в опасности. Ведь когда некоторые писатели хранят иной раз молчание о каких-то других вещах, позволяя себе ради дружбы пройти мимо них безмолвно, то, возможно, это и будет признано безукоризненным кое-какими людьми, которые сами побеждаются таковыми дружбами, а в иных случаях привыкли быть безжалостными в поругании, но когда подвергается опасности [похуления] Бог, то следует, пренебрегая всем остальным, смотреть на Него одного, ибо таково учение и заповедь отцов.

Поскольку император уже четыре года воодушевлял тех, кому доводилось с ним беседовать, созвать всеобщий собор (каѲоАікт)ѵ otjvoôov), на котором, в соответствии с утвердившимся отеческим обычаем, должны присутствовать патриархи и епископы из всех частей вселенной, то большинство было в приподнятом настроении, исполнившись добрых надежд. А Палама, недавно прибывший, как я уже говорил, из Фессалоники, все составлял и сколачивал одни планы вместо других. Ибо как шерсть или иное что невесомое не держится на месте и легко увлекается всяким ветром, так и он весьма легко направлял единожды плененного нечестием императора к тому, чего сам хотел. Итак, зная, что как для ночных птиц и сов солнечный свет бывает вреден и без труда изобличает слабость их глаз, так и гнилости его догматов публичная дискуссия и выставление на всеобщее обозрение скорее повредит, чем пойдет на пользу, он посоветовал [императору], что лучше гонениями и другими карами искоренить противников, воспользовавшись некими предлогами, как некогда Юлиан[678] и подобные ему. Ибо всякий делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличались злые дела его[679].

Но император счел, что если прямо так, неприкрыто, показать те большие обещания [насчет собора] ложными, то он не останется невиновным в глазах большинства и неприступным для привычных к ругани языков. Но, как я полагаю, [он решил, что] если создать сначала некую видимость собора, а затем под разными предлогами, которые легко и произвольно привносятся господствующими, пресечь, то это подорвет беспрепятственное распространение хулы и сделает его слабее. Начав с таких оснований и [посева] дурных семян, они, естественно, и урожай собрали тоже дурной и, по пословице, беременные горой, родили мышь[680]. И поскольку за пределами

Фракии не имелось больше никаких ромейских провинций, он сразу же вызвал одних только фракийских епископов, и то не всех, а тех лишь, от которых он ожидал, что они поддержат его желания, числом не более двадцати двух. Большинство из них составляли поставленные на место тех несправедливо изгнанных святых мужей и давшие Паламе расписки [в признании его] нечестия. Одни из них лишь накануне оставили плуг и лопату и едва умели складывать буквы в слоги; другие еще вчера и позавчера были святотатцами, шатавшимися большей частью по притонам, и ничем иным не заслужили сана, кроме согласия быть членами секты нечестивого Паламы.

4. При таком положении дел я, посетив императора с частным визитом, для начала пространно сказал ему о нашей старой с ним дружбе, и о том, какое попечение я имею о его чести и душе, и обо всем, что относится к сохранению и устройству его жизни и жизни его детей. После этого я перешел к обычным обличениям, подвизаясь о всеобщем мире церквей и православии и убеждая его оставаться в пределах отцов, не перепрыгивать через рвы и не предавать таинства богословия в руки столь неграмотных и недостойных мужей, [то есть не давать] святыни псам, и жемчуга — свиньям[681].

Итак, переплетая слова из божественного Писания с нашими[682]собственными], я сказал:

«Что ты делаешь? О чем ты вообще думаешь? «Что ты разворашиваешь осиные гнезда против веры?»[683] Что подбиваешь богословствовать тех, кто даже того, что у них под ногами, не понимает[684]? «Что спешишь строить халанскую башню, не имея необходимого для завершения[685]? Что летишь к небу, будучи пешеходом?[686] Что в один день производишь в богословы [воюющих] против простых душ и составляешь тиранические сонмища неучившихся книжников? Что стремишься опутывать паутиной тех, которые наиболее немощны, как будто это дело царское и великое? Что плодишь диалектиков-обв-зьян, как в древности мифология — гигантов?»[687] Что разжигаешь пламя собственного наказания? Что выращиваешь для детей своих колосья рыданий и скорби? Что добровольно оставляешь им в наследство проклятие праотца? Что заставляешь землю произращать им терния и волчцы[688], и толикую горечь слез? Что [причиняешь им] несчастья и

страдания [там, где] возможно [доставить] радость и славу? Вспомни, что ты смертен и смертную получил в удел природу. Страшно впасть в руки Бога Живого[689]!

Скажи, почему обещания, которым уже четырех года, одни, а результаты — совсем другие? Твое обещание было провести всеобщий собор, на который были бы позваны все патриархи и епископы, а теперь ты наспех созываешь такой, который не сохраняет признаков даже частного совещания. Прежде хотя бы слабые надежды на исправление новшеств Паламы поддерживали души тех [кто болел за православие], а теперь я вижу, как ты готовишь себе седалище тирана в углу, словно в вертепе разбойников[690]. Какой может быть собор вне пределов божественных канонов и законов церкви? Ведь канонами они названы метафорически, по аналогии с обычным плотничьим правилом (каѵсоѵ). Так что, как плотницкому правилу (каѵоѵі) необходимо иметь себе самое широкое применение по всей земле и морю и повсюду, где только живут люди, а человеческим правительствам — ограниченное и, так сказать, рассеянное [по разным местностям, где находятся эти правительства] и различное; так и церковным канонам и государственным законам необходимо иметь более всеобщее применение и начальствовать над начальствующими и властвовать над властителями. Но поскольку я вижу, что ты хочешь действовать противоположным образом, то опасаюсь, как бы твои действия не обернулись против тебя и не пришли в полную противоположность твоим намерениям. Ибо и строитель и плотник, если не будет пользоваться угольником и отвесом и тому подобными правилами (каѵоотѵ), скоро увидит крах своих произведений, потому что сила гармонии не осуществляет контроль и не корректирует его работу.

Итак, поскольку ты не следуешь канонам церкви, то знай, что ты будешь низвергнут церковью, или, скорее, Богом, управляющим церковью, если даже не сразу, то, по крайней мере, спустя не очень много времени. Ибо ты знаешь, что ты первый издавна стал покровителем нечестия Паламы, вместе с твоей матерью, и тем самым явился виновником стольких беспорядков в церкви. И поскольку Бог за это разгневался на тебя, ты вдруг оказался лишен счастья и славы, немедленно стал изгнанником из твоего отечеств и от твоего народа. И мать твоя поплатилась за это постыднейшей кончиной, изнуряемая голодом и холодом, и лишение тебя, ее любимого [сына], было ей горьким саваном; а ты, испытав много житейских передряг во Фракии, Македонии и у трибаллов, был вынужден затем приобщиться нравам персидских сатрапов, так что, будучи оставлен Богом, ты стал настолько недоброжелательным к своему народу и чуждым всякой милости, что попираешь и мертвых пленных ромеев, и тела еще плачущих младенцев и спокойно ходишь по ним, и даже света питающего всех солнца не стыдишься, ни небесных ударов грома Божия, поражающих молниями, не боишься, как следовало бы.

Недостанет мне быстро текущего времени, чтобы рассказать[691] в подробностях обо всем, что тебе поневоле пришлось делать и претерпевать ужасного и достойного проклятия из-за бесчисленных штормов и бурь, которые ты сам вместе с твоей матерью причинил Божией церкви. А для императрицы Анны что иное, если не подобные [деяния], послужило причиной ниспадения с трона? Ибо все знают, что едва она поддержала нечестие Паламы, как в тот же самый день лишена была власти, поскольку [божественное] право£удие не смогло здесь больше долготерпеть и откладывать [наказание]. Затем, когда царская власть перешла, наконец, к тебе, то и ты — поскольку не обращал внимания

335

на наказание Божие^336, — также ухватившись за это учение Паламы, дал ему полную свободу одних безнаказанно спихивать с епископских престолов и незаконным образом без какой-либо причины лишать их всякой власти, а других ставить на их место — тех, от кого он предварительно потребовал и получил расписку [в признании его] нечестивого учения.

Помнишь, как я по-дружески всегда тебя предупреждал и свидетельствовал, что ты не ускользнешь безнаказанным от гнева Божия, но будешь скорбеть о самом для тебя дорогом, потеряв одного из своих детей? Ибо нет ничего невероятного в том, что на основании предшествовавших событий я мог делать точные предположения о предстоящем, поскольку я точно знал и масштаб этого нечестия. Немного времени прошло, и мое предсказание исполнилось, и твой младший сын ушел [из жизни] после короткой болезни.

И, опуская промежуточные вещи, столь же верные, скажу вот еще что. Ты также знаешь, что я не переставал наедине и публично увещевать тебя держаться подальше от этого нечестия, чтобы жизнь твоя не становилась все хуже и хуже: настолько я был по-дружески к тебе расположен и так постоянно беспокоился о тебе. Но ты не упускал случая делать ровно противоположное, составляя все новые и новые планы против благочестия, как будто кары и воздаяния от Бога, совершающиеся у тебя на глазах, потонули где-то за Гадирами в пучинах Атлантики. Ведь у промысла Божия есть и такой метод, чтобы здесь тысячами ударов препятствовать согрешающим, прежде чем им будет определен оный жребий ожидающего их вечного наказания. Святотатство, блуд и дела убийц получают от всех громкое порицание — от самих делающих это, от претерпевающих и от всех, кому только случится об этом услышать, — и это приводит к тому, что совесть делающих [такие дела] не остается

совершенно безнаказанной. Ибо гнусность этих дел по большей части уязвляет ее, словно мечом, стыдом перед лицом людей и перед недремлющим оком Божиим, и мы знаем многих, которые благодаря покаянию явились лучшими тех, кто всегда был благоразумен. А преступления нечестивых ересей, будучи величайшими из всех грехов, признаки[692] зла имеют в некотором роде прикровенными, зачастую незаметными для многих и трудноразличимыми и с трудом поддаются уврачеванию, поскольку и оттуда, то есть от противной стороной, приводятся слова Писания, так же как и теми, чье благочестие осталось стоящим на прочном фундаменте отцов.

Поэтому Бог попускает злу совершенно іубить некоторых из попавшихся [на его уловки] — то ли для научения других, то ли потому, что у них неразумное сердце и их уже не исправить, то ли по обеим этим причинам. Ведь мы не в состоянии судить о непостижимых судах Божиих. А тех, кому Он благоволит из-за порядочности их прежних деяний или по совершенно другим причинам, которые зависят от Его мудрого промысла, Он всевозможными препятствиями пытается, как мы уже говорили, отвести от этого неправильного направления, делая больше, чем сделал бы чадолюбивый отец. Я так понимаю, что именно это Он делает и в отношении тебя, а ты совершенно не воспринимаешь урока. Это ранит меня в самое сердце и причиняет невыносимую боль, потому что я боюсь, как бы из-за этого не излились на тебя и твоих детей чаши неутолимого гнева, навлекающего внезапно совершенную погибель. Так что не надо тебе слова льстецов предпочитать моим из-за того, что они пленяют слух медоточивыми речами. Ибо они чреваты мучениями и большими скорбями, а мои носят в себе плоды истинного веселья. Слова мудрых — как рож-но [которым погоняют] быков, — говорит один из древних мудрецов, — но они, бесспорно, суть те, что порождают счастливые судьбы».

Когда я сказал все это, то не услышал в ответ ничего здравого, что бы соответствовало произнесенному, но лишь какие-то лукавые словеса, как если бы его образ мыслей отрицал правила и законы справедливости и истины. Казалось, что я толку воду в ступе и ловлю сетью ветер, посему я скоро удалился оттуда, ничего более не достигнув, кроме того, что заострил его гнев против себя, предлагавшего ему целительное лекарство. Ибо вот, он зачал неправду, был чреват злобою и родил[693] двоякие и троякие козни против меня. Затем, боясь, как бы, не имея, откуда и как начать мстить мне, его Прометею[694] — ведь я никогда не желал быть связанным земельными участками, виноградниками и разнообразными материальными благами, и не соглашался променять свою свободу на даруемые царями почести и славу, или благородство моих слов на какое-нибудь богатство, ибо это именно те вещи, посредством которых цари мстят тем из своих подданных, кого они ненавидят, с легкостью лишая их всего этого, — не создать впечатление, будто он смягчил свой гнев, он передал мое дело на задуманный им разбойничий собор[695].

А поскольку злоба этого человека окончательно вырвалась наружу и мои благие надежды казались уже тщетными, то мне теперь оставалось только сидеть праздно дома, отказавшись от речей. Однако, когда я был наедине с собой, частые волны различных помыслов, какие церковные катастрофы порождают в наиболее горячих душах, заливали меня одна за другой, поскольку я не мог представить себе человеческое лекарство, обещавшее быстрое решение [проблемы]. Поэтому я решил идти на смерть за истину, раз уж обстоятельства времени привели меня в это бедственное положение, дабы и многие другие, у кого великое и горящее усердие, которое они несли в своем сердце, скрывалось еще в самых его глубинах, пока им не представился случай обнаружить его, дерзновенно свидетельствуя об истине, имели бы теперь в моем лице ясный и публичный пример и сами бы, приободрившись, вышли на то же ристалище благочестия.

Итак, для начала я пригласил [одного из] близко знакомых мне священников и монахов и сообщил ему о своем намерении. Одновременно я и сам принял от его руки постриг, переменив покамест, как это обычно бывает, свою одежду на монашескую и обещав на будущее, если только настоящее мгновение не заберет меня отсюда, поменять, как положено, и мой образ жизни, полностью отбросив суетное времяпрепровождение во дворце и дерзновенные речи[696]. Вот чем все это обернулось.

5. Едва наступил день, когда нам надлежало безукоризненно приступить к борьбе за православие, еще рано утром, прежде чем свет солнечных лучей излился на землю, я, высунувшись немного из [окна] моей комнаты, увидел идущих ко мне во множестве избранных мужей, большинство из которых просияло в монашеском подвижничестве. Давно уже изгнанные из своих домов и рассеявшиеся кто куда, они вели жизнь стесненную и лишенную утешений, и к тому же не свободную от страхов, но одни из них носили в душе следы как уже перенесенных бедствий, так и тех, что их опыт еще только обещал им; другие имели уши полными ежедневных оскорблений и угроз. Были и такие, которые более тридцати лет провели в подвижничестве, полностью затворившись в тесных кельях, и уже умерли для большей части жизни [этого мира], но и они пришли, чтобы умереть уже окончательно и украсить свою жизнь мученической кончиной. Когда же я увидел, как некоторых из них несли на носилках из-за их глубокой старости, то прослезился и поразился силе их ревности.

Среди них выделялся епископ (архіѲитг|д) Эфесский[697] — старик, перешагнувший уже за восьмидесятый год жизни, но крепкий умом и всеми органами чувств даже еще больше, чем юноша. Он отличался благопристойным видом, звуком хорошо подвешенного языка и возросшей с годами ученостью — как эллинской, так и церковной[698].

Вместе с ними пришел и муж, которому было поручено духовно руководить областями вокруг горы Ганос и по-архиерейски пасти клир и народ Божий[699], имевший седые волосы и седину мудрости[700]; и в какой мере внешний его человека иссыхал, в той же процветала [в нем] невидимый [внутренний человек][701]. Он был уже давно изгнан из своей епархии, потому что ненавидел церковь лукавнующих?*[702] и собрания губителей[703]*8, и проводил жизнь в добровольном лишении необходимых средств к существованию.

А из других епископов, которые были столь же ревностны и шли тем же путем [благочестия], никому не выпало остаться [в живых] доселе. Ибо шарлатаны, невежды и поистине мужи крови[704], коварно прокравшиеся в их церкви, прогнали их вон, лишенных всякого попечения [об их нуждах]. Их тела, будучи, вероятно, не в состоянии переносить отсутствие необходимых вещей и тесно связанные с этим превратности судьбы и несчастья, очевидно влекущие за собой всяческие житейские тяготы и обрушивающие одну за другой многообразные и различные волны невзгод, переселились в вечные и блаженные обители.

Поэтому и из церковной провинции Антиохии пришел вместо многих [один] епископ Тирский[705], муж благоразумный, от природы питающий великую ревность о справедливости, и сам весьма непоколебимо стоящий на фундаменте православия, и других способный укрепить. Имея на руках решения и грамоты против нечестия Паламы, в прежние времена изданные занимавшим патриаршую кафедру Антиохии[706], и вместе с тем устно излагая его взгляды и пожелания, он и сам свободным произволением души последовал тем божественным мужам, о которых я уже говорил, что они с раннего утра собрались перед моим домом.

Собралось также и немалое число прославленных и мудрых мужей, хорошо вооруженных оружием божественных Писаний и не производивших впечатление — судя по явленным ими [добрых] нравам — людей, готовых торговаться в борьбе за православие. Там был и Дексиос, который всегда являл житие, украшенное разумом и добродетелью, а сейчас, в борьбе за православие, показал свое прозвание неложным[707], и вместе с ним Афанасий[708], имевший помыслы, исполненные бессмертия (à0avaaiaç).

Помимо них пришла еще компания моих учеников и тех, кто учился у них, стремившихся пройти то же поприще, что и их учитель. Их замечательные подвиги на этом мученическом ристалище и почтенные словесные баталии, на которые они отважились, в достаточной мере доказали, я полагаю, благородную готовность подвергнуться опасностям за православие и деятельное [ко мне] уважение.

Я пропущу остальных — тех, с кем мне до сегодняшнего дня еще не приходилось встречаться: их было очень много, и все они соревновались друг с другом в добродетельной жизни, и для смотрящих разумно и проницательно благообразие их нрава само по себе свидетельствовало об их внутреннем произволении, носящем в себе отпечаток образа Божия, — поскольку настал уже час, когда мы должны были направиться во дворец, и те, кто выделялся добродетелью и благоразумием, трубили остальным сигнал к бою, как [это бывает] в военном лагере.

Я же, окинув их всех взглядом, сказал: «Решимость собравшихся здесь благородна, а вот боевой порядок — слаб, поскольку на противоположной стороне царское мнение и сила. А для граждан нет, я полагаю, ничего более трудного, чем иметь себе врагом императора, облеченного самодержавной властью. Вы ведь знаете, что не только себя самого он назначил нашим судьей, но и тех, кого мы должны обвинять в наипаіубнейшем нечестии; к тому же он пытается внешними угрозами поколебать наш дух и заранее обуздать благородную решимость нашей души. Даже хороших полководцев и весьма опытных в морском деле капитанов усилия бывают тщетными, если обстоятельства и ветер не за них, а, наоборот, сильно противодействуют их мастерству. У меня вертятся на языке слова, сказанные некогда Леонидом Спартанским тем, кто собирался вместе с ним воевать против персов, когда, придя в фессалийские Темпы[709] и заняв позицию в тамошних теснинах, они лежали в засаде и выжидали, чтобы воспрепятствовать персидским войскам и проходу Ксеркса в Элладу. Ибо когда он увидел армии врага, устремившиеся на них подобно рекам, то, побуждая [своих людей] к очевидной смерти и укрепляя их, сказал: «Идите сюда, мужи, позавтракаем, чтобы [затем] поужинать в Аиде»[710]. И они, триста человек, убили тогда десять тысяч и сами в тот день все со славою пали. Именно это и я, немного видоизменив, сказал присутствующим: «Идите сюда, братья, обнимемся в последний раз, чтобы отужинать в Аиде, или, лучше, с помощью Божией поставим подвижническую ногу в раю, где, как мы научены, мед наслаждения беспримесен и вечен. Ибо я решительно не думаю, что мы даже до завтрашнего дня останемся живыми и невредимыми».

Когда мы шли отсюда, многие мужчины и женщины выскакивали из домов и напутствовали нас добрыми словами. Были и такие, кто, отбросив всякий страх, смело следовали за нами, плотно окружая нас со всех сторон по двое, по трое, а кое-где и целой толпой, и все больше и больше увеличивали наше число, так что это было похоже на некую большую реку, спускающуюся с высочайшей горы, которая не столь велика прямо от источника, но, придя вниз и соединив свое течение с другими ручьями и потоками, настолько возрастает, что становится зачастую даже судоходной. Столь очевидным было для всех без исключения — для юных и старых, для мужчин и женщин — зло губительного (гахАацѵаюи) учения [Паламы].

6. Едва настал второй час дня[711], как мы прибыли во дворец, и некоторые из алебардщиков и жезлоносцев (тсоѵ 7іеЛе-киф0(эсоѵ каі Qaß&ouxcov)[712], обычно находящихся во внутренних покоях императора, увидев нас издалека, спешно подошли к нам, преграждая проход и приказывая хранить спокойствие, ожидая его у дверей, поскольку император как раз был занят неким заботливым угождением этим назореям[713] и новым дог-матистам — епископам, священникам и, проще говоря, всей этой компании. Угождение это заключалось не в небесном нектаре и амброзии — иначе бы и они были тоже какими-то бесплотными[714] и назывались бы бессмертными, — а в пиршестве, роскошной трапезе, ароматных винах и, так сказать, соревнованиях в пьянстве. Прежде чем солнечные лучи показались над горизонтом, все уже было императором приготовлено и приправлено с большой тщательностью и в изобилии, как и подобало для услаждения этих обжирающихся святых, дабы им, восприняв отсюда привычное, как кажется, для них очищение разумной силы души и сделав ее таким образом более восприимчивой к божественным видениям, дерзновеннее и бесстрашнее, «как бы по-царски, вершить суд» (wç àno ело]TiTQou, Ѳерютеиеіѵ)[715] над нами и изгонять нас, однодневок (ècfiripÉQoiç)[716], отнюдь не умеющих вещать от чрева[717], но склонившихся над одними лишь отеческими книгами, как бы пригвожденных к ним и словно стальными цепями прикованных к [вычитанным] из них догматическим законам.

Такой вот оборот получили дела, и мы разбрелись в разные стороны по этому дворцовому двору — кто парами, а кто десятками — и спокойно прохаживались туда-сюда (neQimxxtp èxQCi)p£0a), как некогда сократики в Академии[718], с тем лишь отличием, что у нас на устах были божественные догматы церкви. Были и такие, которые как попало сидели — не на реках Вавилонских, угнанные в плен в Ассирию, далеко от отечества, но, так сказать, на земле чужой[719], поскольку нас хотели принудить принять чуждые догматы и склониться перед ними. Итак, ожидая его[720], мы провели там значительную часть дня снаружи, под открытым небом, палимые солнцем и сильнейшим жаром раскаленного летнего воздуха, в то время как внутри [дворца] те созерцательные мужи пировали таинственнейшим образом.

Когда солнце стало ровно в зените, они перешли в пиршественный зал (tqlkAlvov), построенный некогда императором Алексеем [I Комниным], где были поставлены сидения и собрались епископы и священники вместе с императором, чтобы сообща обсудить, прежде чем мы войдем, как им легче осуществить в настоящий момент давно и многократно обдуманные и составленные козни против нас и как скрыть от присутствующих слушателей, что это было сделано и разыграно благодаря многолетнему коварству. Наконец, позванные при-дверниками, вошли и мы.

Император сразу же воздал лежащему наготове Евангелию краткое поклонение — из-за нас, поскольку мы много раз требовали, чтобы были представлены Акты божественного и вселенского Шестого собора, согласно внесенному в них распоряжению тогдашнего императора[721], и чтобы теперь, в нашем случае, были принесены клятвы [на Евангелии], — а затем сел сам и велел садиться нам и всем остальным.

Начав говорить, он примешивал к своим словам какие-то отрывочные и загадочные клятвы, призывая погибель на себя и своих детей, если он примет какую-либо сторону [в этом споре]. Но слова его, как это стало очевидно из его действий, были двуличными. Да и как иначе, когда он с самого начала был единодушен с Паламой и деннонощное общение с ним считал более важным, чем насущные государственные дела, к тому же плел и готовил нам сети, а со мной словесно боролся наедине и публично сильнее, можно сказать, чем сам Палама? Так что, если он имел в виду только нашу партию, сторону которой он обещал не принимать, то он, конечно, клялся искренне, но все же приготовил себе погибель души, прямо следуя примеру древнего Ирода, который сделал клятву оправданием пророкоубийственного злодеяния[722]. Если, однако, смысл клятв был таков, что он не будет склоняться ни на одну из сторон, а будет одинаково взвешенно относиться к обеим, то он впоследствии отнюдь не соблюл того, в чем клялся, как он показал самими своими действиями, когда барыжничал законностью на виду у стольких людей. Теперь ему никогда не избежать попреков в клятвопреступлении, поскольку он добровольно сам себя сделал клятвопреступником.

Ибо, считая поражение Паламы своим собственным и затем неожиданно увидев, что тот терпит сокрушительное поражение от наших слов, он развернулся на полпути и, сбросив лисью шкуру и тут же переодевшись в медвежью[723], стал совершенно другим. Он уже не мог более сдерживаться, но кричал и угрожал [нам карами], если мы не замолчим, не мог терпеть нас в своем доме, когда мы хотели говорить, а он не был готов слушать. Он словно забыл, что сам же и давал те клятвы, и нисколько не стыдился ни [смущенной им] совести собравшейся толпы, ни суждения тех, кем он был уличен во лжи и несправедливости. Кем он был — он не был, а кем не был — был: вместо императора — подлинным тираном, вместо судьи — нашим обвинителем и неприкрытым гонителем. Таким образом, этот несчастный, будучи оставлен десницей Божией, вышел из себя и благодаря своему поведению, словам и мальчишескому нраву сделался для видевших его очевидным посмешищем.

7. Но поскольку многие, от всей души любящие слушать и исследовать исторические повествования, не позволяют нам идти дальше, прежде чем мы не предложим более подробный рассказ о сказанном и сделанном там, [дающий] хороший пример мужественного противостояния, могущий укрепить тех, кому, когда время потребует, придется бороться за божественные догматы, то я хочу, пренебрегши своими головными болями ради желания любящих добродетель мужей, сказать то, что можно сказать в моем положении. Ибо если даже здоровым не удастся, собрав [все факты] воедино, рассказать обо всем сразу, то тем менее возможно рассказать все шаг за шагом человеку, изнуренному возрастом, столь тяжкими головными болями и печалями по поводу догматического новшества. Когда я был здоров, силен и в расцвете способностей, [еще] не настало настоящее время [в которое все это случилось], а в нынешнее время я уже не в том состоянии.

И, если это не покажется некоторым чрезмерной гордостью с моей стороны, [скажу, что] истинное положение вещей можно рассмотреть и на примере той борьбы, которую я выдержал, когда впервые прибыл из Калабрии и затеял со мною спор оный Варлаам, с великой надменностью восставший против общей мудрости ромеев. Внезапно лишившись кедров той мудрости, словно сосна или кипарис[724], когда тяжелая рука дровосека лишает их кроны, он впервые тогда почувствовал, что зря называется мудрым. Предав все это письму, я оставил [будущему] времени памятник его позора[725]. Уж не говорю о тех трудах, что я подъял, излагая письменно историю текущих событий в постоянное [о них памятование], и о тех, которых требовали от меня полемические и обличительные сочинения, когда то тут, то там возникали всевозможные враги истины, а также и о явленных мною при изъяснении загадочных изречений древних.

Такими трудами зубы все истощающего времени, постепенно и мало-помалу подбираясь [к человеку], подъедают [его] и подрывают[726] телесное здоровье. Заодно с ними действует и природа, которая [сперва как бы] ссужает [телу] гармоничность, а потом [вдруг] появляется, словно некий сборщик податей, и сама энергично и с силой требует [вернуть] заём, то угашая блеск глаз, то грозя нарушением соединительной связи рук и коленей — причем именно тогда, когда более всего необходимо и свои способности иметь в самом цветущем состоянии, — и к тому же, если бы имелось для этого какое-нибудь средство, еще и извне стремиться приобрести дополнительную силу.

Ибо уже не вспомогательные «куреты и стойкие этолийцы»[727][728][729] ведут против меня, старика, новую войну, повышающую градус соперничества вплоть до кровопролития, но восстали на меня драконы из бездны и сильные взыскали душу мою*7*, протягивая [ко мне] в безлунной темноте убийственные руки и стараясь нанести бескровные раны, что доставляет мне еще более тяжкие муки. А когда и я одерживаю над ними бескровные победы, то многим из внешних наблюдателей случается выносить суждение, которое остается неясным и легко может быть истолковано в дурную сторону моими гонителями. Ведь не умеющим выстраивать слова на суде*74, всякий вздор кажется таинством веры и догматов, а те, кому принадлежит это умение, в стесненных обстоятельствах, бывает, изменяют свою позицию.

Однако я все же попытаюсь в меру своих сил исполнить, как уже было сказано, просьбу тех боголюбивых мужей, поручая руководство своим языком упованию на Бога, ради Которого мы преодолеваем это подвижническое поприще[730].

Впрочем, я полагаю, что никто из читателей не поспешит порицать меня за то, что я на протяжении почти всей истории, покрывая завесой молчания все преступления императора, которые он совершил, следуя своей натуре и произволению, по большей части удостаивал его похвал — как по дружбе, так и ради того, чтобы иметь его сотрудником и помощником в борьбе за православие, поскольку он царь и в его руках все необходимое для победы, ибо у него власть, — а теперь, вопреки сделанному выбору, нисколько не стесняюсь делать его жертвой разоблачений. Ведь, во-первых, из уважения перед присутствовавшими на слушании и при моей борьбе[731] — а это более четырехсот мужей, благородных и незнатный вперемешку, а также императрицы[732] и другие самые родовитые женщины, которых молва побудила прийти, — я должен говорить правду, чтобы мне самому не сделаться очевидным виновником немалого презрения [с их стороны] и не тянуть добровольно на себя сеть [их] насмешек. Во-вторых же, среди всего прочего, если некто, уступая дружбе, окажется затем где-то в чем-то солгавшим, то, я полагаю, ему простят это те, кто и сам попадал в похожее положение и искушение. А когда опасности подвергается Бог, то всякий, кто захочет каким бы то ни было образом укрыться, найдет, что языки всех сами собой изостряются к его поруганию. И я очень бы удивился, если бы даже самый приличный во всех прочих отношениях человек, кем бы он ни был — если он в этой ситуации не захочет быть словоохотлив и всячески осуждать такого, а поскупится на всевозможные поношения, — не погрузился в пучину стыда, постоянно имея при себе тяжелый груз[733]нечистой] совести.

Итак, поскольку такие горы бедствий обрушились бы на меня, если бы я в этой ситуации захотел лгать, то мне крайне необходимо, пренебрегши всем остальным и взирая на одного лишь Бога, говорить правду. Впрочем, также не удивительно, йто посреди текучих и постоянно меняющихся обстоятельств, которые делают плавание неопределенным, один и тот же человек то пожинает удачу, то неожиданно подвергается судьбе терпящих крушение. А раз так, то было бы несправедливо винить меня за то, что, более всего заботясь в этой книге о правде, я одних и тех же лиц то возвеличиваю похвалами — там, где это не повредит моим слушателям, — то делаю ровно противоположное.

И вот что еще нужно здесь прибавить к сказанному. Я считаю, что никто не вправе осуждать меня за то, что я, когда Бог и истинные догматы отцов были оказались под угрозой, говорил с императором на равных, раз и навсегда отбросив всякую лесть, не желая ни погружать перо моей мысли в чернила какой-либо трусости и нерешительности, ни сколько-нибудь сбавлять тонус [борьбы] до самого конца [моей жизни]. Я никогда не буду стесняться называть злосчастным того, кто ставит божественное на второе место после сонных мечтаний [настоящей] жизни и ни престолов правосудия (xrjç 6lkt|ç 0qovouç)[734] не стыдится, ни небесного грома Божия не страшится. Ибо в борьбе за Бога и божественные догматы надо признавать одного Его царем, а всех прочих — в равной степени рабами: вместе богатых и бедных, императоров и простых граждан, и всех, кому выпало так или иначе принимать участие в этом собрании.

378

8. День, в который император решил созвать нас на то, что он называл собором, был 27 мая[735]. Начав издалека, он стал обстоятельно рассуждать о том, что для дьявола важнее всего всегда вести войну против людей, поскольку он получил как бы некую славную долю, с тех пор как, схватившись с праотцом, одержал победу, и что поэтому Бог захотел принять на Себя человеческую природу, чтобы через нее показать нам правильные пути, благодаря которым всем желающим было бы легче отбросить противника. Затем [он сказал о том] как и дьявол, также избрав другой путь, ввел идолослужение и вместе с ним разные ереси против церкви Божией и ее догматов; как созванные впоследствии святые и божественные соборы лечили эти болезни церкви; и, наконец, о том, как и в наше время дьявол на пшубление нашего мира (eîçr|VT]ç) привел устремившегося [на нас] из Калабрии латиномудрствующего Варлаама, мужа хоть и ученого, но спорливого и укорененного в страсти тщеславия, который, после того как впервые столкнулся с другими[736]учеными] и, состязаясь в учености, проиграл соревнование и нехотя признал победу тех, у кого он думал заслужить большой почет, предпринял вторую попытку и вступил в бой с догматами Паламы, выдвигая обвинение в двоебожии и во всем, что выводится из этого основания.

«И чтобы нам не задерживаться на столь очевидных предметах, — [сказал он,] — желающие моіут узнать факты из записанного тогда в Томосах церкви Божией и из постановлений тогдашнего патриарха. Когда же тот, так или иначе, ушел, эстафету поношения Паламы принял от него другой человек, именем Акиндин, который получил от нас такой же приговор и был нами изгнан. Но теперь восстали люди, о которых я даже не знаю, как их правильно называть, говорящие против божественного Паламы то же, что и Варлаам. Причина этому, как я склонен полагать, заключается в моей кротости, которой я постоянно руководствовался вплоть до сего дня. Но больше они не будут радоваться, потому что я проснулся и в полноте воспринял данные мне Богом на благо мира (гцнуѵг|с;) власть и суд. Всем, я полагаю, ясно, что нет никого, кто бы лучше меня, императора, подходил для того, чтобы руководить этим процессом? Иначе как может сохраняться благополучие императорской власти, если она не будет судить своих подданных? Или чем будет отличаться владычество от рабского состояния, если суждение о вещах не будет принадлежать одному, имеющему начальствование и могущему с самодержавной властью одним препятствовать излишне обогащаться, а другим равномерно распределять то, чего им не хватает? Отдельная от императорской власти юриспруденция была бы действительно ценной [лишь в том случае], если бы императору нужно было исполнять повеления [кого-то] другого, вершащего суд. А раз так, то я хочу сперва кратко спросить таковых [противников Паламы], чтобы они, выбрав одно из двух, дали простой ответ. Если они согласны с решениями, единожды принятыми церковью Божией против Варлаама, и не хотят больше спорить, то должны впредь быть единомышленны с нами, и мы вместе предадим Варлаама анафеме. Если же очевидно противоположное, то нам следует и их, как единомышленных с ним, считать заслуживающими того же осуждения. И если я несправедливо это говорю, идя средним путем и не уклоняясь ни на одну сторону, то пусть Господь нашлет явную погибель на меня и на весь мой род; если же не так, то пусть кто-нибудь выступит и обличит меня, если он находит в моих словах что-то порочное и не способствующее установлению единомыслия в церкви».

Книга девятнадцатая

1. Между этими словами он вставил еще очень много других, все той же направленности, и как-то так заключил свою речь, желая в один день уладить все это дело. Ибо в этом заключалась основная цель Паламы и самого императора, думавших быстро избавить себя от больших проблем. Итак, наступило молчание, и взгляды всех моих товарищей обратились на меня, побуждая говорить. И тогда я, получив разрешение от обеих сторон, сказал следующее:

«Поскольку каждому слову и делу, о император, предшествует цель — ибо без этого и всякое слово суетно, и всякое дело, — нам подобало бы прежде узнать о цели настоящего собрания, а затем уже произносить соответствующие ей речи. Ведь мы видим, что и лучники, и капитаны судов не саму по себе стрельбу или плавание имеют целью и не просто этого хотят, но того, ради чего лучник предпринимает стрельбу, а капитан — плавание. А если не так, то усилия обоих бессмысленны. Ибо какой прок от того, чтобы просто так трудиться и зачастую подвергаться бурям и кораблекрушениям, если никакая выгода или прибыль не предпослана в качестве цели и намерения? Но поскольку из некоторых признаков твоей демагогической речи я заключил, что предотвращение кораблекрушения церкви является целью настоящего предприятия, то к этой цели необходимо направить и течение нашей речи.

Ведь мы пришли [сюда] не добровольно, но были приведены очень даже против нашей воли и вынуждены направлять ход нашей речи не туда, куда указывает нам наше желание, а туда, куда заставляет обладающая властью рука и язык, и показать, до какой степени следует повиноваться царям, а до какой не следует. Ибо мудрый Соломон сказав, что есть три вещи, которым возможно легко совершать путь, и четвертая, которая хорошо переходитж, показал, что это царь, выступающий с речью перед своими подданными. Что бы он ни захотел сказать, как бы, когда бы и где бы, с кем бы, и со сколькими бы — если возникнет какая-либо необходимость, — императору легко все обдумать, насколько и как он хочет, [еще] до возникновения необходимости. И когда необходимость наступит, он может говорить о том, что прежде обдумал, и ни один слушатель не может помешать ему, но все аплодируют ему, возносят похвалы и как бы соревнуются друг с другом в усердии, кто превзойдет остальных в лести. Тогда он сам себя превосходит в красноречии и презирает как невежд желающих противоречить ему, если только таковые найдутся. Хотя бы это был Сократ, Платон или Пифагор, нет абсолютно ничего, что бы воспрепятствовало вменить несчастного в карийца[737][738]. Так что, если кто-либо из таковых будет готовиться заранее, то напрасной и бесполезной будет вся его подготовка, когда император повернет ход речи в другую сторону, и он покажется мало чем или вообще ничем не отличающимся от пытающегося писать на воде или ловить сетью дыхание ветров.

Ибо время [когда ему придется] говорить не будет подходящим для того, что он задумал, и то, что он заготовил, намереваясь говорить, будет стоять недалеко от кораблекрушения, а он в одно мгновение испытает все несчастья. Вот почему, а также потому, что не присутствуют епископы православных со всей ойкумены, когда у нас идет расследование относительно догматов, никоим образом не привычных церкви, нашему желанию соответствует вовсе не быть здесь, но, сидя дома, вести спокойную жизнь. Ибо прежде всего прочего следует сохранять в этих вещах отеческие обычаи и привилегии абсолютно неповрежденными и без каких-либо отклонений — так, как написано и как это было практикуемо, как об этом говорит и искусный в богословии Григорий: «Мы, извлекающие [из Писания], вплоть до последней черты и буквы, точный духовный смысл, отнюдь не согласимся — ибо это было бы неблагочестиво, — будто бы даже самые малозначительные деяния были [священными] писателями без какой-либо цели подробно описаны и до настоящего времени сохранены в памяти, но [считаем, что это было сделано], чтобы нам иметь напоминания и примеры, как судить в подобных обстоятельствах, если выпадет случай»3**.

Но также и книга Деяний божественного и вселенского Шестого собора, оправдываясь за медлительность западных епископов[739][740], приводит в качестве причины необходимость собираться епископам из Британии и тех Океанических областей, а также из остальных регионов тамошней Европы, «так как, — сказано там, — совершать такие вещи нужно от [лица] всей общности, а ни в коем случае не односторонне, дабы все, зная, что делается для божественной и апостольской веры, были согласны друг с другом»[741]. Подобным же образом и божественный Максим в Диалоге с Пирром говорит, что [никакое собрание] не может называться собором, если оно не обладает [соответствующими] признаками, «не по соборным правилам и церковным установлениям составилось», если «не были присланы письма или местоблюстители от других патриархов», и поэтому оно «наполнило вселенную соблазнами раздоров»[742]. Однако, поскольку ты дал нам, пришедшим вопреки нашей воле, хоть какую-то возможность говорить, то нужно, чтобы, как на ипподромах чистят беговые дорожки для скаковых лошадей и делают всю поверхность свободной от бревен, камней и тому подобного, так и теперь, когда мы начинаем говорить, словесное ристалище должно оставаться свободным от всякого оскорбительного отношения. Ибо речь — словно некая статуя: как там, когда работа скульптора проходит беспрепятственно от головы до ног, можно точно видеть, насколько она гармонична, и если она хорошо сделана художником, то ею любуются, а если нет — скульптор очевидно становится посмешищем (alaxûvrjç à0Ar)xf]ç); так и здесь, когда никто не прерывает речь, не нарушает до самого конца ее связность, словно выскакивая из засады, присутствующие смогут право судить, логична ли была наша речь, или уклонилась от целей истины.

Далее — если и это нам позволено будет не обойти молчанием, дабы не показалось, будто мы не знаем, что приличествует справедливым судам, — поскольку ты, предоставив самому себе власть судить о том, о чем надлежало бы [судить] сошедшимся со всего мира православным епископам, поклялся не профанировать судопроизводство, нужно, чтобы ты не улавливался сетями ответчика и не становился с первых же шагов откровенным его поборником, говоря то, что требуется ему, но прежде бы выслушал выдвигающих против него обвинения и те оправдания и опровержения, которые сам обвиняемый противопоставит каждому из них, и затем уже выносил бы свой суд в соответствии с издревле утвердившимися церковными канонами и законами.

Я называю предвзятость подобной полыни. Ибо как полынь, стоит ей чуть коснуться языка, сообщает чувству вкуса такую горечь, что нужно много времени и много сладостей, чтобы вернулось прежнее естественное ощущение, так и в случае с судьями мы знаем, что предвзятость часто бывает сильна. Ведь если судья в результате предварительных объяснений заранее воспримет образ мыслей одной из тяжущихся сторон, то это воздействие бывает столь стойким и трудноустранимым, что существует опасность одного из двух: либо истец терпит несправедливое наказание и порой даже вопреки логике бывает принужден отвечать по суду перед злодеями, либо, претерпев многие треволнения возражений и представив, если повезет, многие и различные свидетельства заслуживающих доверия людей, в конце концов с трудом добивается правды. И если столь великим бывает зло, когда [судья] единожды предпочтет кого-то, то что сказать об этом Паламе и его исступленной клике, которые на протяжении целых лет во все дни месяца и во все часы дня беседуют с тобой наедине и совместно плетут такие [сети], чтобы ускорить результат, и даже сейчас, перед такой большой аудиторией, не стыдятся поступать по своему обыкновению, но постоянно встают и по секрету шепчут тебе на ухо о том, что, как я думаю, было прежде неоднократно порешено [между вами], чтобы это внезапно не выпало у тебя из памяти сейчас, когда особенно нужно придать им больше весу?

Итак, что же кто-либо из нас скажет в первую очередь? И что — напоследок, когда мы будем стеснены краткостью времени, [отпущенного нам] на этом публичном состязании, и будет отнята всякая возможность совместно обдумать [ответ], там, где это бодее всего необходимо? И это также следует прибавить к названным выше причинам, по которым нам меньше всего хотелось вступать в эту несвоевременную борьбу. А кроме того — правовые нормы канонов и законов, которым должны повиноваться все — и подчиненное сословие, и владычествующие — по всей суше и морю, тогда как мы достоверно узнали, что ты здесь делаешь и говоришь противоположное этому. И мы сочли это за лесбосское зодчество[743], которое, к камням подгоняя правило, а не камни к нему, подавало пользующимся [таким методом] весьма слабые и непрочные надежды, что [здание] пребудет непоколебимым хотя бы до следующего дня. Сказанное подтверждают все те полисы и государства, которые руководствуются древними правилами (каѵосп) и законами и пожинают всегдашнее благополучие, а также и те, которые запятнаны беззаконием и іубятся частыми и внезапными переменами. Затем [скажем, что следование принципу] не передвигать пределы отцов[744] также утверждает догматы церкви Божией. Ибо не сами они изрекли их, но, скорее, Дух Святой. Это в особенности ясно, если рассматривать каждое [изречение] по-отдельности. Ибо можно непосредственно услышать, как пророки говорят не то, что «мы говорим то-то и то-то», но так говорит Господь[745] и «то-то и то-то заповедует Дух Святой».

Затем родившийся от Девы Бог Слово, придя, говорит: Я от Себя не говорю ничего[746], но то, что слышал от Отца[747], уча нас тем самым следовать не своим собственным, а отеческим догматическим правилам и определениям. И, на-

чае не от Себя, но от Моисея, из всех пророков изъяснял им сказанное о Нем.[748] Опять же и диаволу, понуждавшему Его превратить камни в хлебы и обещавшему даровать земные царства, Бог [Слово] не [просто] сказал: Отойди от Меня, сатана![749]*, но привел слова отцов: Написано: не хлебом одним будет жить человек[750]. И дважды, и трижды Он употребляет это написано[751] к вящему вразумлению нашему, прямо заповедуя нам посредством всего этого следовать определениям отеческих правил. Также и обещая Святого Духа, Он говорит: Утешитель, придя, от Себя не будет говорить ничего, но будет говорить, что услышит[752].

Затем божественный апостол Павел, придя, говорит: «Я не передал вам, братия, ничего своего, но то, что принял от Иисуса»[753]. И снова, в Послании к Тимофею, он говорит: «Ты же пребывай в том, чему научен и что тебе вверено[754], а от непотребных новшеств (каіѵофсоѵіад)[755] отказывайся[756]». И еще: «Если кто благовествует вам, — говорит он колос-сянам[757], — не то, что вы приняли, да будет анафема, если бы даже это был ангел с неба, или я, Павел»[758].

Смотри, какую силу имеют пределы отеческих правил, и какими замками и засовами они всегда продолжают ограждать их наследников.

Затем пришли подвижники благочестия и на основании апостолов и пророков[759] прекрасно построили свою борьбу и мученические подвиги. А ты считаешь, что если не поработишь и свободу церковных канонов, став для них самих законом, то твоя царская власть останется слабой и не будет в ней никакого величия. Ведь если о вещах, которым по природе свойственно созидать друг друга, мы будем говорить, что они друг для друга являются губительными, то ничто из них не останется не вышедшим из пределов собственной природы. У тех, кто такое допускает, и реки моіут течь вверх. Ибо не в том, чтобы желать господствовать над отеческими правилами и мнениями, проявляется забота о достоинстве царства, но в том, чтобы стремиться подчиняться отеческим правилам и законам. И покуда кто желает быть благоразумным, он никому не позволит понимать это по-другому. Ибо они[760] не лишают царство силы и благопристойности, но [напротив] они их в нем упрочивают. Если уж они означают ниспровержение государств и властей, желающих управляться хорошими законами, то вряд ли вообще что-либо может стать для них укреплением.

Затем — если даже оставить в стороне все остальное, о чем мы говорили до сих пор, и о чем будет сказано в дальнейшем — кто сможет доверять такому суду, в котором одинаково совершаются клятвы и расторжения клятв в отношении одних и тех же вещей, как если бы кто, отрезав правую руку левой, говорил, что он тем самым скорее спасает ее? Я думаю, ты и сам знаешь — ведь это должно быть еще свежо в твоей памяти, поскольку я много-много раз говорил тебе, — что ты не тот, кто вылечит эти язвы церкви. Да и как бы ты это сделал, когда ты сам всегда был виновником этих недугов? Но сейчас не об этом; но, начав с начала, я по порядку расскажу обо всем максимально точно ради присутствующих, дабы всем было легко следить за повествованием, отмечая детали в соответствующих местах».

Император же сердился, его лихорадило от гнева, он постоянно вертелся на царском троне и попеременно то распрямлял ноги, то снова сгибал и соединял вместе. В некоторых местах он даже приказывал, чтобы я замолчал, указывая на то, что день уже подходит к концу. Впрочем, он делал это с обычной для его характера мягкостью. Ибо прежде он, предваряя мою речь вступительными словами, публично сказал, что ни себе, ни кому-нибудь другому он не позволит мешать мне говорить. Его кротость вызывала сильные рукоплескания в рядах его приближенных, которые стояли вокруг него и, тайно гневаясь, время от времени отпускали в наш адрес кое-какие [едкие] словечки, а его открыто хвалили за долготерпение.

«Поскольку Палама [сказал я императору] всегда выставляет Варлаама Калабрийского виновником своего богохульства и уже убедил тебя говорить то же самое, то слушай. Я утверждаю, что как Григорий Богослов, обрушиваясь на ариан, говорящих, что Сын просто подобен Отцу, и одновременно лукаво добавляющих: «согласно Писаниям»[761], говорит, что «это 'согласно Писаниям' — просто приманка для простых умов, облекающая крючок нечестия»[762], — так и Палама здесь нашел в качестве приманки для простых людей имя Варлаама, ненавидимого из-за его латинской религии всеми ромеями, которые только знали его. Ибо он[763] еще прежде, чем Варлаам поселился среди византийцев, уже имел эту болезнь и утверждал при мне и при многих других [свидетелях], что видит сущность Божию телесными очами, и не только сам он, но и его наставник и тезка

Григорий Дримис[764]. А я тогда обрушил на них много порицаний, от божественных Писаний посрамляя их неуместные и невежественные речи, насколько позволяли обстоятельства. И я объявил это мудрым мужам — я имею в виду великого логофета[765] и тех, кто свою добродетель вместе с мудростью украсил еще и архиерейством. Это [утверждение Паламы], когда они услышали о нем, показалось им прямо-таки ужасным, они назвали его мессалианской ересью и уговаривали меня всеми силами души держаться подальше от таких разговоров, поскольку существует старинное предсказание, что против церкви Божией имеет быть очень большая ересь, смешанная из всех [прежних ересей] и пестрая, для исправления которой соберется едва не всемирный собор, на который сойдутся почти все епископы вместе с патриархами, и что собор этот будет Восьмым и вместе с тем последним.

С течением времени случилось и Варлааму, покинувшему свое отечество, Калабрию, поселиться среди ромеев и свести здесь знакомство с правителями, удостоиться не самой малой дружбы с ними из-за своей необычайной мудрости и быть принятым тобою лучше, чем кто бы то ни было, поскольку ты поначалу предпочитал вести ученые беседы, считал для себя вопросом чести приобретать многие и различные книги и наибольшее старание прилагал к тому, чтобы говорить или слушать что-нибудь новое*11. А через некоторое время прошел громкий и упорный слух, достигший ушей многих и, наконец, дошедший и до нас, что Варлаам, столкнувшись в Фессалонике с некоторыми высказываниями Паламы, открыто схватился с

ним, говорившим и писавшим, что он телесными очами зрит сущность Божию. Все знают, конечно, что об этом свидетельствует и Томос, который Палама представил в свое оправдание.

Итак, когда налицо столько очевидных доказательств того, что у Паламы была эта болезнь еще до того, как Варлаам появился в эллинских пределах, какую реальную пользу принесет Паламе в плане защиты от обвинений то, что он постоянно прибегает к этому прогнившему основанию — я имею в виду, к имени Варлаама? Конечно, он надеется, что, поскольку этот человек ненавидим и гоним из-за его религии, то и это будет ему некоторой помощью против нас, если мы будем оклеветаны в том же. Ведь когда зло находит благовидный предлог, оно легко идет на то, чтобы лгать, клеветать и воздвигать бури интриг.

Ибо я полагаю, что если бы этот почтенный Палама очень долго думал, как ему хвалить своего врага Варлаама, а обличениям себя в нечестии явно придать неизбежную и непреоборимую силу, он не нашел бы лучшего и более безупречного основания, чем это. Ведь если кто много потрудился, чтобы положить благопристойное начало оправданиям в ответ на сказанное против него, а затем не смог и вынужден опираться на прогнившую ложь, то до какого абсурда не дойдут его речи, или каких поношений он пожалеет для своих гонителей, если ему случилось натолкнуться на какую-то видимость истины? Ибо не Варлаам, как это видно из слов и книг Паламы, был тем, кто, по-видимому, привнес в церковь Божию эту нечестивую ересь мессалиан и вместе с тем порок двоебожия и многобожия, но скорее Варлаам был тем, кто указал, что сам [Палама] привнес это. «Ибо, когда Варлаам, — говорит он, — услышал, что о Паламе говорят то-то и то-то, он возвел на него обвинение в двоебожии».

Видишь, как он сам приводит очевидные свидетельства против себя лучше всякого врага и противника. Он

говорит, что сперва Варлаам обвинил его в том, что он хвастался, будто видит сущность Божию телесными очами, а это — мессалианство; а затем, когда он пытался избежать неминуемого обвинения, воспользовавшись разделением единого триипостасного божества (Ѳеотг)то<;) на сущность и благодать, которая хотя и иноприродна [по отношению к сущности], но также нетварна, возвел на него обвинение в двоебожии. И более того, пытаясь снова опровергнуть эти очередные обвинения, он из злого сокровища сердца своего[766] в гораздо большей степени являет свое нечестие и постоянно «поражается собственными стрелами»[767], как будто оттуда началась некая цепь, в которой одно богохульство цепляется за другое, и каждое — больше и хуже предыдущего. Ибо разве не будет верхом абсурдности понятие некоей энергии, представляемое само по себе, как если бы это был некий род, [предназначенный для того] чтобы [внутри него] различать бесконечное множество несотворенных божеств (Ѳе6тг|тад), которые в некотором смысле все существуют (ифісттареѵад) отдельно и сами по себе, а с другой стороны являются безыпостасными (аѵилосггатоіх;)? Столь уязвимой является порочность лжи и, не будучи способной остановиться, постоянно противоречит сама себе.

И нас, убегающих от такого кораблекрушения церкви и проводящих жизнь в полной тишине, ты совершенно вопреки нашей воле привлек на сцену и на судилище и, словно каких-то злодеев, немало наказываешь и еще больше угрожаешь, вынуждаешь сходиться отовсюду без малейшей нужды и безоговорочно приносить наши убеждения в жертву многобожию Паламы. Какая душа вынесет слушать это, если она научилась поклоняться одному Богу и очевидным образом воспитана в этом учении? В такое затруднение загоняет нас заключительная часть твоей речи,

412

в такую безвыходность, что нам кажется, будто мы сильнее связаны неразрешимыми узами [принуждающими нас] к молчанию, чем оный Тантал, о котором рассказывает миф, что он стоял посреди озера, палимый вечной жаждой, но страшился невыносимого груза той каменной глыбы [которая нависла над ним] и не мог наклониться, чтобы попить.

Это [твое поведение] являет не нрав судьи, а имеет, скорее, вид мстительно сидящего в засаде и точащего на нас меч коварства. Однако нас не столько волнует Варлаам, сколько должен он волновать тебя, который ему, чужестранцу, оказал такое гостеприимство и даровал такое изобилие во всем, что тебе нет нужды ни в каком другом свидетеле, кроме себя самого. Так что не меня тебе нужно упрекать за него и постоянно ставить мне на вид его вину, а скорее себя самого. Ведь не я же тот, кто чрезмерными почестями подвиг его к неукротимой гордости и высокому о себе мнению. И не я тот, кто назначил его для тебя, а через тебя и для других велеречивым преподавателем [учения] божественного Дионисия[768] и выдающимся толкователем тайных догматов церкви и всех что ни на есть таинств нашего богословия, и кто этими и тому подобными [почестями] заставил его пренебречь отечеством ради этой чужой [для него] страны. И не я тот, кто этим побудил его яриться против всякой другой мудрости ромеев. Но я тот, кто очевидным образом сокрушил кедры[769] его гордости, подобно тому как тяжелая рука дровосека лишает дуб, кедр и кипарис их кроны. Я тот, кто тогда смирил и ниспроверг его, сам сохраняя душевное спокойствие и благородство непоколебимого знания, как прибрежный песок [укрощает] бушующее море, которое, когда буйный, и неукротимый ветер, обрушивающийся откуда-то сверху из арктических источников, поднимает его волны, пробуждается в необузданной ярости и угрожает суше открытой войной, но как только услышит голос прибрежного песка, читающего безмолвными устами каноны Творца, тотчас же отступает, страшась четких повелений Божиих, и, сдерживаясь, прекращает дерзновенный рокот своих валов.

И кто бы мог согласиться с таким [судьей], который одного и того же [человека] за одно и то же то восхваляет, то порицает? Ибо того, кого ты прежде превозносил, так сказать, до небес как сильнейшего из богословов, ты теперь пытаешься показать ничего не знающим. Как кто-нибудь мог бы осудить меня, и тогда, и сейчас одинаково бранившего его за одни и те же вещи, то есть за те, в которых он с нами не соглашался? [Под бранью] я имею в виду [свои выпады насчет того], что человек этот весьма хромал в эллинской учености и внешней образованности.

Тебе он был другом, пока был жив, а после смерти стал врагом и тогда был во всех отношениях хорош, а теперь наоборот. А для меня он как тогда был врагом, так и теперь не друг. Так что, когда ты теперь ругаешь его, то ругаешь друга; а я, и теперь поставляя его вне круга моих друзей, являюсь поступающим так по отношению к тому, кто никогда не был моим другом. Так что, если кто во всех [жизненных обстоятельствах] сохраняет теоретические и практические принципы одинаково непоколебимыми, то про такого всякий, я думаю, скажет, что он и обо всех прочих вещах будет судить право, и в догматах веры, в которых воспитан, хорошо утвержден.

Далее, почему ты, после того, как суд над ним получил тогда удовлетворительное завершение, вынуждаешь теперь пересматривать его дело, когда Палама уличен нами в других, еще более многочисленных, богохульствах, которые он каждый день добавляет и выказывает в своих писаниях? Ведь не можем же мы его, покойника, расспрашивать о том, что он говорил тогда, а что сейчас. Если же у вас есть такая необходимость, то у эллинов есть один софист, пишущий диалоги с умершими. Он, если хотите, весьма изящно передаст то, что было им сказано [тогда] и что он говорит [сейчас]. Ибо для нас это совершенно невозможно».

И хотя Палама, [будучи вне себя] от гнева из-за насмешек [в свой адрес] несколько раз перебивал меня, я продолжал свою речь, не обращая ни малейшего внимания на его жужжание.

«Некий исследователь правды мог бы, пожалуй, выступив, сказать, что Палама никогда с достаточным основанием не освободится от обвинений, если [даже] оный [Варлаам], будучи латинянином, не постеснялся публично представить доказательства его нечестия. Ибо не потому, что они латиняне, мы дистанцируемся от этого народа, но из-за некоторых обвинений [в их адрес], каковые если бы были отложены в сторону, то во всем остальном они ни в коем случае не были бы для нас отлученными от [церковного] общения. Или же, если латиняне учат о [совершенном] во плоти домостроительстве, смерти, погребении, воскресении и прочих [деталях, относящихся к жизни] нашего Бога и Спасителя, то, может быть, нам, из-за того, что они латиняне, невозможно согласиться с ними? Да не будет! Ибо даже новацианина[770] Сисиния[771] Первый [вселенский] собор не отверг [в качестве свидетеля] по причине его религии, но имел его сильнейшим помощником против Ариева безумства[772]. Также, отвергая Оригена[773], мы отнюдь не отвергаем большинство его книг. Неложным свидетельством в пользу сказанного является его полемика против проклятого Цельса[774] и другие его книги, которые использовали божественные отцы, трудившиеся над истолкованием Священного Писания[775]. И, обходя молчанием большую часть, [упомяну только, что] мы находим, что святой Четвертый вселенский собор, а также Шестой наставляют нас, что нужно удаляться не от всего, что случается говорить еретикам[776]. Потому что если они единого Бога исповедуют Творцом всех вещей, а мы будем отказываться от этого, то мы сами очень скоро навлечем на себя огонь геенский. А что может быть хуже этого?

Рабочие золотых и серебряных рудников не имеют близкого доступа к властителям по причине своего весьма грубого поведения, а результаты их труда — очень даже имеют. Также и пурпурные одежды и ткани используются царями, а производящие их не сподобляются и краем глаза взглянуть на них и даже бывают им ненавистны, потому что распространяют неприятный запах своей профессии. Так что ни этому человеку его религия не препятствует делать правдивые обвинения, ни Паламе не помогает, доколе он со всей очевидностью изобличается в этих преступлениях.

И вот еще о чем я хотел бы тебя спросить: почему одно из написанного патриархом Иоанном [Калекой] о Паламе и Варлааме и произведенных ими беспорядках в церкви тебе нравится, а другое так не нравится, что ты, используя большие возможности царской власти, пытаешься дать этим постановлениям обратный ход и перетолковать их в желаемом для Паламы ключе? Либо надо соглашаться со всем, что им совершено в его патриаршество в соответствии с законоположениями церкви, либо вообще ни с чем. Но если верно первое, то нет места для второго. А если нам надлежит, разделив его действия в отношении этих двух мужей на две части, воздать каждому свое — одному первое, а другому второе, — то стоит рассмотреть, каким из них последуют лучшие судебные решения. Ибо до того дня, когда полунощная стража (аі ршаі фиАакаі xrjç vuktôç)[777] сделала тебя владыкой Византия, он всегда был патриархом, рукополагал священников и епископов и утверждал решения судов. Мне кажется, что [лучше следовать] вторым. Ведь если и издавна установленные государственные законы часто отменяются по одной из двух причин: либо потому, что через них случилось нечто плохое; либо потому, что последующие, пройдя проверку опытом практического применения, оказываются лучше, — то вряд ли кто-либо может помешать одному человеку последующими [постановлениями] отменить свои же первые, если в результате первых он столкнулся с чем-то плохим и [понял, что] это произошло, поскольку он, вероятно, был по неосторожности введен в заблуждение. Еслггже позднейшие [постановления] этого человека и кажутся отменой первых, то на самом деле это не так, но и те, и другие достаточно последовательны, если судить беспристрастно. Ведь было бы очевидной несправедливостью произвольно отменять или подтверждать его решения — одни так, а другие этак. Если бы это было позволено правителям, то я не знаю, где бы этому был предел и к чему пришли бы догматы церкви, да и государственные дела тоже, но ближайшей перспективой была бы гибель всего и всех.

Ибо дурному (та tt]ç какіад)[778] свойственно не ограничивается кем-то одним или двумя, но оно последовательно пожирает решительно все на своем пути, и закон этот писан для всей земли и является началом величайших зол, когда подобающие обычаи и установления больше не соблюдаются начальствующими и подчиненными, и один уже не будет командовать, а другой повиноваться, но все будет в одну кучу, и это в первую очередь нанесет вред правителям и тем, кто подал [дурной] пример. Так что, если существует необходимость — пусть не ради чего иного, но хотя бы ради [предотвращения] проистекающих отсюда неуместных вещей — и дальше блюсти утвержденные долгим временем и подтвержденные письменными документами установления и догматы, то мы должны и впредь признавать и принимать соответствующих епископов и императоров прошлых времен, когда они выносят постановления в чью-то пользу и когда изрекают на кого-то обвинительный приговор. Отсюда выводится и необходимость признавать и ана-фематизмы против Паламы, принятые и написанные по причине прочих его богохульств патриархом Иоанном, так же как [признаются] совершенные им хиротонии и прочие акты, которые остаются в силе до сего дня. А коли так, то отсюда с необходимостью следует, что и мы правильно поступили, раз и навсегда отказавшись и от общения с Паламой».

Когда же император стал упрекать меня за многоглаголание и захотел прервать, я произнес: «Скажу еще немного, и замолчу». И, вернувшись к тому месту [где он меня перебил], я сказал:

«Если ты этого хочешь, о царь, то возвращение благочестивого мира церкви Божией на прежнюю стезю простоты может быть весьма легким. Ибо, когда возможности счастливо совпадают с желанием, нет абсолютно ничего, что стояло бы на пути, будь то к лучшему или к худшему. Ведь и знаменитому императору Константину удалось почти триста лет идолопоклонства исправить в течение короткого времени, и, с другой стороны, когда Юлиан, наоборот, склонился к идолопоклонству, едва не все подданные вскоре также к нему вернулись. Продолжая и далее в том же духе, можно увидеть, что подданные всегда бездумно следуют за правителями, подобно тому как опадающие листья дуба или что еще там есть легкого и невесомого — за дыханием ветров. Так давай же, царь, верни прежнее благоустройство церкви Божией, которую разодрали и разделили на части новшества Паламы, наполнившие бесчисленными смятениями едва не всю вселенную. Это, безусловно, будет для тебя очень просто, если ты захочешь целиком предать огненному пламени его книгу, которая представляет собой нагромождение всех ересей вперемешку. И если от некоторых невежд ускользает ее богохульный смысл по причине смешения терминов и темного и туманного слога, то мы раскроем его и все покажем в деталях и в целом.

Ибо такова обычная практика ересей, изворотливая и труднораспознаваемая, сохраняющая большое сходство с горными чащобами и ущельями, чтобы,"как оттуда грабители неожиданно выскакивают навстречу проходящим через них в простоте сердца, так и они, как бы [выскакивая] из тьмы спутанности и загадочности омонимических и по-лионимических выражений, ниспровергали бы простоту благочестивого учения. Вероятно, это так и должно быть в силу противоположности, что православие украшено простотой, а противное ему зло является смешанным из многих элементов и пестрым. Это как раз и проясняет прославленный богослов Григорий, говоря: «Было время, когда наши дела процветали и шли прекрасно, пока эта избыточность, крикливость и искусственность богословия не имела доступа во дворы Божии, но говорить или слушать о Боге что-нибудь излишнее значило то же, что играть в камешки, обманывая зрение скоростью их перекидывания, или плясать перед зрителями, очаровывая их разнообразными и женоподобными изгибами [тела], а простота и благородство [слова] считались благочестием. Но с тех пор как Сексты[779], Пирроны[780] и состоящая из антитезисов речь (г) аѵтіѲетсх; уЛсІктста) подобно какой-то ужасной и злокачественной болезни вторглись в наши церкви, пустословие стало считаться образованностью и — как в книге Деяний говорится об афинянах — мы ни в чем охотнее не проводим время, как в том, чтобы говорить или слушать новое[781], какой Иеремия, один умеющий уравнивать плач страданиям, оплачет наше смятение и помрачение?»[782]

Смотри, как великий [богослов] восхваляет прежнюю простоту божественных догматов и признает избыточность богословия достойной многих слез, поскольку она становится для церкви Божией причиной бурь и кораблекрушений!

Ибо так совпало, что то, чему случилось быть необходимым, подается Создателем природы в простой и для всех доступной форме, чтобы, если употребление необходимого для природы оказалось бы трудным, за этим не последовала погибель [живых] существ (xoïç оОаі). Итак, натренировав сперва логику на примере более грубых, телесных предметов, как наиболее доступных чувственному восприятию, поднимемся затем наиболее понятным способом, словно по неким ступеням, до божественных догматов церкви. Я думаю, что этот великий элемент, воздух — изобильное богатство всей природы, Бог потому предоставил всем горам и пещерам, островам и материкам, вплоть до верхних слоев и краев неба, простым и неразнообразным, чтобы абсолютно ничто никоим образом не было лишено основы жизни, испытав недостаток [в нем]. И вообще ничто из всего сущего в мире не осталось без него, разве что оно совсем лишено бытия (уеѵесгеак;). Затем причисли сюда свет этого небесного светила, вторую необходимую вещь — я говорю о пурпурном покрове неба, об огне солнца, который поддерживает жизнь всего на земле. Ибо и она всем желающим всегда предлагается во всеобщее и частное распоряжение как неотъемлемый дар, равно богатым и бедным, начальствующим и подчиненным, и никто на земле не непричастен его благам, кроме не имеющего никакого участия в бытии. Затем рассмотри и третью вещь, необходимую для природы — жидкую сущность вод, также бесконечно изливаемую на воздух, землю и на все места, явные и неявные. Подтверждают мое слово реки, озера, источники и все естество внутренних вод земли. Но, чтобы нам незаметно для себя не увлечься пространностью речи, задерживаясь на приятных для слуха словах о каждом из величайших элементов мироздания, давайте вернемся на первоначальные стези нашей речи.

Итак, рассмотри таким же образом и связанное с верой. Ибо, как в отношении указанных вещей вовсе не наблю-

дается никакого разнообразия и разделенности, так чтобы одна часть была причастна каждому из этих [природных благ], а другая нет и чтобы одна из них зависела от того-то, а от этого-то нет, но все они, как было показано, равно причащаются природы этих [элементов], в зависимости от собственной способности и желания, — так и слово веры просто и бесхитростно и равно дано всем: бедным и богатым, начальствующим и подчиненным. Ибо нет такого закона, чтобы крещение императоров и властителей было одним, а земледельцев и рыбаков — другим. И не так, чтобы у того оно было этакое, а у этого — такое, но одно и то же для всех и всегда. Ибо одним, — говорит апостол, — Духом мы все крестились в одно Его тело: иудеи или эллины, рабы или свободные, и все крещены в одного Духа[783], так что поистине никто из верующих не может быть лишен оживотворяющего душу [действия Духа] ни в какое время и никаким способом. И как там предоставление необходимых элементов рассчитывается в соответствии с необходимыми потребностями и бывает щедрым и ни в чем не испытывающим недостатка, тогда как другие вещи, которых употребление дозволительно (Èv&exopévri) [но не обязательно] и которые не всем необходимы в равной степени, более редки и по-разному распределяются между разными лицами и местами, ради [поддержания] природного единства и связи [людей] друг с другом, так и здесь смотри на самые разные виды добродетелей, различным образом распределенные Создателем между разными [лицами] — в соответствии, вероятно, с недостатками одного с ними порядка и противоположными им (È7ÙTCÔV cnjcjTOixüJV ïocoç каіаѵтіѲетсоѵ ЁАаттсоратсоѵ)[784]. Ведь если бы там заботящийся обо всех [Бог] позволил природе распределять все житейские блага поровну между всеми, то взыскание их не было бы вожделенно и трудно, когда никто бы ни в чем не имел никакого недостатка, и от этого легко бы случалось пресечение причин ко взаимной любви. Но поскольку следует человеку быть общительным по причине полезности любви, а приятному непременно быть перемешанным с неприятным, то [это взыскание] хоть и огорчает недостатком [потребного], но в то же время и утешает, полагая при дверях надежду на благополучие и производя противоположное [печали] действие избытком [у другого] недостающего [одному]. И вот, один просит, а другой дает, и наоборот — и так всегда. Это делается законом любви и неразрывной связью одного с другим, и это именно это для [пользы] земли делает море судоходным и землю, в свою очередь, для моря твердой. И Танаис по этой же причине, хотя и течет в далеких землях, [своими водами] достигает Эллады, Истр приходит в Египет, а Нил сообщает свои воды Меотиде[785]. Так и здесь, — говорит божественный апостол, — иному дается Духом слово мудрости, иному истолкование языков, иному пророчество, иному дары исцелений, иному действия сил[786]: одним одни [дарования], а другим другие — среди которых иногда и научные знания и искусства являются главными, — дабы никто ни самомнением не обольщался как не имеющий ни в чем недостатка, но, вспоминая об Архетипе образа[787], не соскальзывал бы в глубины отчаяния из-за того, что природа его не наделена ничем хорошим и никто ни в какое время не зовет его ради какой-либо надобности. Из всего этого становится ясно, что природа вещей необходимых едина и обладание ими для всех одинаково, а дозволенных (тсоѵ évbexopévcov) — не едина и [обладание ими] не для всех всегда равно одинаково, но разнится в разные времена и для разных [лиц]. Итак, отеческую веру православных нужно относить к вещам необходимым, а догматическую премудрость — выстраивать на основании веры, насколько, где, когда и кому это возможно (èvôéxoïxo), — допустимой. Ибо без простоты веры [почерпаемой] из божественного крещения христианином быть невозможно, а без догматической премудрости — ничто не препятствует. «Поистине ничего не было бы несправедливее нашей веры, если бы она выпадала [на долю] только мудрецам»43*, — говорит божественный Григорий. В таковые лабиринты [умствований], подобно оному [древнему] змию, пустилось и сборище еретиков, и они, преобразившись из тщеславия в учителей, коварными речами улавливают невежественные умы, «извращая истину взятыми оттуда примерами и оскверняя богословие»[788][789], как сказал великий Василий. И это именно то, чего боялся божественный апостол, сказавший: как бы и ваши умы не повредились, [уклонившись] от простоты во Христе. Ибо если сам сатана принимает вид [ангела света], — говорит он, — то не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды[790].

Итак, говоря о вере, нам надлежало показать, что в ней относится к разряду необходимого и должно быть принимаемо без прибавления или изъятия, а с другой стороны — что из догматов допустимо (evöexöpevov) [но не обязательно]; и что всем христианам необходимо знать надлежащий религиозный культ (тг)ѵ ôéouaav xfjç mcrxecoç 7iQocna)vr)aiv), а иметь при этом одинаковую догматическую премудрость и богословствовать — нужно не всем, не всегда и не без общего собора епископов со всего мира; а также — что [еще] до появления Варлаама Калабрийца и речи, и писания[791] Паламы были сокровищницей таковых новшеств. Теперь об этом было говорено немного по причине преобладания толпы противников, но дальше будет сказано подробнее и яснее, если всякая господствующая сила отойдет в сторону. Итак, пусть Палама выберет одно из двух, что сам захочет: либо пусть откажется от своих неуместных и отнюдь не подобающих ему отговорок и, подобно нам, примет простоту благочестивой веры, передав огню все свои прежние богохульства; либо пусть больше не беспокоит нас, отказывающихся от [церковного] общения с ним. Ибо церковный закон не позволяет ни ему, никак не соглашающемуся быть православным, применять какое-либо насилие, ни нам, верующим православно, если только кто-нибудь не захочет вести себя тиранически. Что за нужда здесь в тщеславии, воюющем против души и отсылающем ее в вечный огонь? Или кто, руководствуясь в своей жизни умом и здравым смыслом и видя, как сосуд Духа[792] апостол говорит: Я — ничто[793] и Я не почитаю себя достигшим[794], не склонит голову и не падет ниц, чтобы и разумным показаться, и в то же время не отпасть от правой веры? Ведь и земледельцам, мы знаем, любезнее поникшие колосья, чем стоящие прямо, поскольку причиной перемены осанки является в одном случае изобилие плодов, а в другом — злополучная легковесность. Ну да ладно».

2. Итак, вот что мне случилось сказать, если кратко, в ответ на слова императора. Но он, далеко отбросив нейтралитет, который поклялся соблюдать, снова всецело усвоил себе мнение и речи Паламы. Он выказывал такую, ревность о его словах, какой, я осмелюсь сказать, не выказывал даже о своих собственных — словно это он сам подлежал обвинениям и должен был давать ответ. Потому-то он и казался совершенно удрученным моими словами, что я предпочел пойти другим путем, а вовсе не его, [и он вел себя так] как будто только его планам было суждено, чтобы вокруг них разливались источники справедливости. Я твердо решил, в соответствии с поставленной с самого начала задачей, говорить так, чтобы на основании сказанного причины скандалов в церкви могли быть легко и без малейшего труда устранены. А он, словно изо всех сил стараясь свернуть от первоначальной цели к тому, что угодно Паламе, принуждал и меня тянуть поводья моей речи в ту же сторону.

Поэтому я мог бы смелее прибегать к обличениям, если бы Палама сам выдвигал мне возражения; а [теперь] я уступил, покорившись, вопреки своей воле, принуждению. Да и как иначе? Ведь даже когда я из почтения к императору старался вести речь довольно смиренно, чтобы не сказать ничего неприятного, это принесло мне сильную и жестокую ненависть и пагубные препятствия на пути моей речи, поскольку я [и раньше] привык сохранять непорабощенной мою моральную свободу и в особенности должен [блюсти ее] теперь, когда у нас борьба за Бога и догматы Его церкви.

Каким бы непоколебимым — несмотря на разные вопросы, время от времени приплетавшиеся сюда в процессе [дискуссии] — ни оставалось и дальше [наше] постоянное согласие в отношении первоначальной цели, было у нас некое столкновение и насилие с обеих сторон, как это случается по большей части и при боях оружием, когда обе армии, прежде чем их ряды сойдутся в бою, силятся заранее занять выгодную позицию, поскольку всякая борьба туда направляет надежды на победу и э этом, по большей части, полагает недостоверную военную удачу.

Император, во-первых, говорил, что я подражаю манере каракатицы — ибо как она, затевая бегство, выбрасывает чернила против рыбачьего невода[795], так и я, по его словам, всегда пытался тайком переменить всю цель состязания, замышляя против него, так сказать, некое изгнание и коварно удаляя его от [обсуждения] Фаворского света, тогда как он считает его самодовлеющим основанием для предложенной темы. Во-вторых, он обвинял меня в том, что я де поступил худо, включив [в свою речь] пункт о том, что не должно бого-словствовать, хотя святые повсеместно недвусмысленно бого-словствуют, и говорил, что Палама брал их за образец, когда писал свои новые богословские трактаты, за которые он, беспристрастный судия, как он утверждал, со всей готовностью отдал бы свою кровь. Когда же я говорил, что лучше бы их сжечь, Палама и [епископ] Ираклийский[796] вместе с патриархом неистово и дерзко набросились на меня, говоря, что тогда же сожгут их, когда и Христово Евангелие, возводя — увы! — [мнимое] соответствие того и другого до степени тождественности. И еще третье обвинение выдвинул он против меня: то, что я беседовал с императором жестко и отнюдь не уступчиво, как не подобает мудрым людям говорить с царями.

Это [последнее обвинение] я отразил несколькими словами, приведя в пример беседы с царями не только древних святых, но и некоторых языческих мудрецов, а именно — Солона с Крезом, царем Лидии, Платона с Дионисием Сицилийским и многих других, о которых нет необходимости упоминать сейчас. Ибо как можно смешивать несмешиваемое, то есть мудрость с лестью? Если кто-либо — мудрец, то он не льстец, а если льстец — то не мудрец. А когда беседа касается Бога, тогда льстец и не благочестив. Впрочем, поскольку и [сама] мудрость в сравнении со всем [прочим] человеческим благородством столь же превосходит его, сколь и драгоценный камень [превосходит ценностью] обол, то беседа мудреца должна иметь такое же превосходство по сравнению с рабской и неблагородной лестью. [Поэтому упрекать мудреца в этом] было бы поистине крайним безрассудством и чем-то вроде того, как если бы кто упрекнул Ахилла за то, что он не хочет быть Терситом[797], или льва — что он не меняет львиную шкуру на лисью.

Относительно же чернил каракатицы я очень удивился, как он в том, в чем нужно было упрекать его самого, оставлявшего без внимания очевидное, а неясное и забытое ставившего в центр внимания, не постеснялся упрекать нас, тем более, что мы и об этих предметах прежде высказывали подходящее суждение в другом месте. «Впрочем, раз уж ты не перестаешь, — сказал я, — возвращаться к Фаворскому [свету] и сводить к нему весь этот вопрос, вовсе не имея, по-видимому, ничего другого, на что бы ты мог опереться, или же не имея ничего более надежного, я попытаюсь опровергнуть и этот твой искусный довод, хотя это нас и не очень касается. Какая нужда у нас сегодня в диалогах с умершими, когда мы приводим тысячи других [догматических] новшеств, которые Палама с тех пор постоянно распространяет, как доказано, устно и письменно?»

Однако, когда я начал говорить дальше, он прервал мое выступление, испугавшись, я полагаю, несокрушимости и непреодолимости моих доводов, поскольку на уже выдвинутые он не смог предложить необоримое опровержение.

3. Но вам теперь я не премину последовательно изложить основные моменты, боясь обмануть ваше усердие к слушанию и одновременно желая воспрепятствовать ему думать, будто он может иметь хотя бы некую малую помощь от того, в чем он изобличен и обвиняется.

Итак, я сказал, что ему не нужно исследование [этого дела] ни тогдашними [мудрецами], ни нынешними. Ибо то, что в известных от века пословицах вполне однозначно покрывается позором, Палама делает не стыдясь. «Отказывать в лопате просящему о заступе»[798] уже в старые времена высмеивалось в поговорках, а Палама теперь делает это на полном серьезе. Так, будучи обвинен в том, что он говорит, будто видит несотворенный свет и Бога телесными очами, и не находя ясных подтверждений этому ни у кого из святых, он решил, что если он прибегнет как к укрепленному замку к горе Фавор и оному свету, то это ему послужит некой помощью. И если бы он предъявил теперь кого-нибудь из святых, который утверждал бы, что тот [нетварный] свет идентичен Фаворскому, то это еще, возможно, было бы неким извинением, хотя и не принесло бы ему ни малейшей пользы, поскольку первоначальный его тезис ложен. Однако не находится ни одного святого, говорящего то же, что он выдумывает. А самостоятельно высказывая этот свой ложный и бессвязный тезис, он напрасно восходит на гору, не очистив прежде свой язык и ум.

Ибо этот человек издавна болен иконоборчеством, как это многими многажды было засвидетельствовано, но замолчано, поскольку император не позволял [говорить об этом]. В своих трудах он рассеивает эту болезнь как бы в виде загадок. Ибо это иконоборцы утверждали, что плоть Господа в Преображении превратилась в нетленный свет и нетварную божественность. Это ясно видно из [трудов] богоносных мужей, богословов, которые тогда подвизались против ереси. Покажем это сжато, приведя в пример, ради краткости, лишь одного из них, Феодора Начертанного[799], который, сойдясь в диспуте с первым из тогдашних интеллектуалов (тсоѵ хоте Лоуиоѵ тф nçcôrqj), Евсевием[800], говорит следующее[801][802][803].

Итак, во-первых, он приводит [слова] Евсевия, который говорит, что тело Христа, «преобразившееся и обессмертившееся, является и нетленным, и что образ рабаш, оказавшийся в этом, целиком проложился в невыразимый и неизъяснимый свет, приличествующий Самому Богу-Слову»4*9. Затем он опровергает его, говоря так: «Но Евсевий выдумывает, будто плоть Господа «пре-ложилась в невыразимый и неизъяснимый свет, приличествующий Богу-Слову». Но что такое этот свет — необходимо исследовать. Ибо чем он является — этого благородный [муж] теперь еще ясно не показал, но лишь прибавил, что он «приличествует Богу-Слову»; а позже он скажет это ясно. Однако давайте сопоставим это с тем, что он говорит сейчас. Итак, что же это? Некая ли это сущность и воипостасное (еѵиттосттатоѵ)[804], существующее само по себе и не требующее [ничего] иного для [своего] существования (іжар£,іѵ)[805]? Или это качество, бестелесное и не обладающее сущностью (àvovoioç), бытие (то еіѵаі) которого созерцается в [чем-то] другом, а не в нем самом? Но если это сущность, то не ангельская ли? Потому что и ангел — свет и сияние и отражение первого и высшего Света*[806]. Но такого он не мог сказать»[807].

И немного дальше: «Если это божественная сущность, то как она вошла в этот свет? Если считать, что она вошла сама по себе, будучи в особой ипостаси и как бы отделенной наподобие иного специфического лица, отличающегося сходством со Словом, и притом ни с одной из умосозерцаемых в Троице ипостасей не совпадая и не соединяясь, то Троица у него очевидно получится четверицей. И смотрите, как щедр на сущность Божию Евсевий, охотно умножающий ипостасные [признаки], не подлежащие ни умножению, ни умалению и абсолютно не допускающие никакого изъятия или прибавления. А если она вошла в ипостась Слова, слившись с ней и как бы объединившись в одно существо (стиѵоистісоѲеІсга), то он с еще большей благожелательностью дает дополнение и приращение ипостаси Самого Слова, которая по природе не является другой по отношению к сущности Отца, а отличается только характерной особенностью рожденности. Щедро одаряя таким образом преисполненную и ни в чем не нуждающуюся природу, он очевидно проявляет свое безумие тем, что выдумывает сложность в сверхпростой и превышающей всякую простоту сущности, из каковой сложности с необходимостью последует и стра[сгно]стъ (тіаѲод)[808] в блаженном и бесстрастном божестве»[809].

И спустя немного: «Итак, остается исследовать, что же получается, если он назвал этот свет бестелесным и не имеющим сущности качеством, как бы некоей эманацией (аттоффоіаѵ) и сиянием некой сущности, в которую преложился оный образ? Но эта последняя из всех хула и бессмыслица ничуть не меньше оскорбляет божественное тело. Ибо этим искажается его логос бытия (той eivaiAoyoç), и тем самым [в него] будет привнесено небытие (то àvu7TaQKTOv). Кстати говоря, какое бы то ни было качество вовсе не может обнаружиться само по себе, без [соответствующего] субъекта (6жж£і|Д£ѵои ôixa), хотя бы кто и называл его сущностным (тсё)ѵ oùolco&côv), [потому что] оно возводится в [ранг] части сущности. 1

К примеру, никакой интеллект не может пребывать без субъекта, каковым является живое существо, если не предположить сперва одушевленную сущность, наделенную способностью чувственного восприятия. То же самое справедливо и для смертности и бессмертия, и тому подобного. Ибо [иначе] в чем оно будет иметь существование?»[810]

И в другом месте: «Ибо о том, что тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному — в бессмертие*57, учит нас великий апостол; а чтобы телу облечься в бестелесность или тварному стать нетварным, или ограниченному превратиться в неограниченное — о таком мы еще не слышали до сего дня»*55.

И в другом месте: «Тому, что по природе своей просто (то фистеі cmAoûv), не свойственно ни видимым быть, ни изображаться, ни каким бы то ни было образом подвергаться какому-либо воздействию (naox^w ті). Ибо оно бесстрастно, нетленно, абсолютно непостижимо и неописуемо. Но что это может быть, кроме Бога?»*59 И немного спустя: «Если бы [эти вещи] были тождественны, то они не были бы двумя природами, но одной. Ибо сложность (сгиѵѲеаід) говорит о различии между сошедшимися [воедино частями] и показывает, что они иноприродны [друг другу]»[811][812][813][814].

Исходя из этого, всякий желающий может, я полагаю, увидеть, что вместе с этим проклятым Евсевием изобличается и Палама, как пишущий и мудрствующий одинаково с ним. Ибо то, что и последователями Паламы божественные иконы святых были бросаемы в огонь, известно видевшим это и открывшим эту тайну и клятвенно подтвердившим это перед лицом многих; а что они, будучи пойманы на этом и испугавшись нападения толпы, а главным образом из-за обрушившегося на них множества других обвинений притворно поклоняются [иконам] и заходят в храмы Божии — это им удалось покрыть завесой молчания. И нам тоже приходится на данный момент молчать об этом.

Поэтому мы должны показать согласие между ними из того, что они сами всегда говорят, и из обличений этого

великого отца[815]. Итак, иконоборец Евсевий[816] говорит, что в Преображении тело Господне целиком преложилось в другой свет, нетленный и нетварный. А Палама, критикуя проповеда-ющих одну нетварную божественность и в качестве основания для этого используя Фаворский свет, утверждает, что этот свет есть нечто иное, нежели сущность, и является нетварной и нетленной божественностью между Богом и ангелами. Ибо он утверждает буквально следующее, искажая слова святых: «Итак, говорящий, что светлость божественной природы, которой причащаются и служащие Богу ангелы, по которой и праведники воссияют, как солнце[817], не есть ни божественная сущность, ни ангельская, не помещает между Богом и ангелами свет, который не есть ни Бог, ни ангел. Поскольку и божественный Дионисий говорит, что предвечные причастия и начала, и [пребывающие] в Боге логосы сущих и предопределения, которым причастны ангелы и люди, не суть сущность ни божественная, ни ангельская[818]»[819]. Видишь, как, стремясь показать этот свет нетварным, нетленным и другой божественностью, он клевещет и на великого Дионисия, перетолковывая его слова, как это нами более подробно и определенно показано в направленных против него обличительных и полемических сочинениях (<ттг|Лгт£итікой; каі àѵтцэфг)тікоlç Aoyoïç)[820]. Еще более четко он определяет это в своем Слове о свете, который, говорит он, «не есть ни

Божия сущность, ибо та неприкосновенна, ни ангел, ибо несет в себе черты Владыки»*67.

И не только о теле Господнем этот человек говорит, что оно стало нетварным, но и о телах добродетельных людей. Конкретно он утверждает о Мелхиседеке, что тот стал безначальным и нетварным[821][822]; а косвенно — что и все, подобные Паламе. Я приведу здесь его собственные слова, без каких-либо изменений: «Как же не нетварна благодать, из-sa которой причащающихся ее отцы называют безначальными по ней, бесконечными, вечными и небеснымиР»[823]

Итак, это то, в чем Палама кажется согласным с проклятым Евсевием. А в чем он еще превзошел его, приумножив его хулы и щедро приложив злобу к злобе, об этом я теперь скажу. Предложив «энергию» в качестве родового имени для света, он затем разделяет ее на бесконечное множество божественностей, нетварных и вместе с тем отличных друг от друга — то есть на силу, мудрость, жизнь, совет, истину, сон, опьянение и прочие термины (бѵората), какие только были изобретены в разные времена человеческим недоумением [перед непостижимостью действий Божиих], — так что они по отдельности являются божественностями, которые сами по себе несовершенны и нуждаются друг в друге, а вместе могут достичь совершенства.

В дальнейшем дошло до того, что он стал открыто высказывать такие богохульства посреди безумной фаланги тех епископов — при чем и мы, к сожалению, присутствовали, — с общего одобрения императора, патриарха и тех епископов, [и говорил] что сущность [Божия] является одним божеством, а энергия — другим и весьма отличным; а также, что это не сущность является освящающей [нас] и не божественный хлеб,

которого мы причащаемся. Когда мы слышали это — о, правосудие и терпение Божие! — слезы текли [из наших глаз] потоками. А когда мы затем увидели, как еще новое зло публично разразилось, мы прекратили проливать слезы — потому, я думаю, что вся влага в нашем мозіу высохла от ужаса. Ибо уже и епископы вместе с патриархом, вскакивая в гневе, начали набрасываться с кулаками на нас, не терпевших даже слышать такое. Но об этом потом, а теперь нужно вернуться к тому месту нашего повествования, откуда мы невольно уклонились к этим [событиям], поскольку воспоминание о страдании сбило нас с толку.

Тем не менее, желающим судить просто можно будет, собрав отсюда все подробности, сопоставить опровержения этого великого и божественного отца с богохульствами [Паламы] и, наоборот, богохульства — с опровержениями и, рассмотрев все это вместе, решить, что [Палама], будучи изначально привержен к ереси иконоборцев, по своей порочности и сам обогатил ее еще более абсурдными прибавлениями. Ибо если мы сможем показать, что этот великий учитель прямо противостоит ему, то спокойно достигнем намеченной цели нашего доказательства.

О том, что касается этого света, нам нужно говорить немного. На в высшей степени мудрый и тонкий вопрос того божественного отца, пусть он ответит одно из двух, что сам хочет: либо пусть скажет, что этот свет «является сущностью и воипо-стасным, существуя сам по себе и не требуя иного для [своего] существования; либо — что это качество, бестелесное и не обладающее сущностью, бытие которого в [чем-то] другом, а не созерцается в нем самом»470. Ибо [тогда] три бессмысленности сведутся хотя бы к одной.

Если он скажет, что это сущность, то это будет либо ангел, [соединенный] с божественностью, либо четвертая ипостась, и [тогда получается] бессмысленность, на которую указывает божественный отец и учитель. Если он назовет его неким лишенным сущности качеством и эманацией другой сущности, то этим введет небытие божественности (то аѵияарктоѵ xfjç Ѳе0тг|тск;). Более того, «какое бы то ни было качество, — говорит [отец], — вовсе не может существовать само по себе, без [соответствующего] субъекта», — как, например, невозможно говорить об «интеллекте, являющемся сущностным признаком человека, не предположив сперва живое существо, которое есть одушевленная сущность, наделенная способностью чувственного восприятия»*71. Ибо науке надлежит определять сущностные и природные части сущности и природы. Если же сказанное касается и сложных [существ], то тем более — простых и не имеющих никаких частей, и еще более — божественной природы.

4. Итак, когда Палама таким образом купно с иконоборцами опровергнут этом мудрейшим и божественным учителем, давайте и мы опровергнем сделанное этим нечестивцем прибавление, взяв себе в помощь этого святого и многие другие искусно придуманные им оружия, которые он использовал против иконоборцев, дабы стало ясно, что Палама во многих отношениях далеко превосходит иконоборцев во зле и вместе с тем — что он не случайно и не просто так укрывается всегда на Фаворской горе, но с весьма коварно затаенной задней мыслью.

Итак, нам надлежит исследовать, почему он говорит, что Господне тело стало нетварным — и это при том, что те, кто в старину нес этот вздор, были со всей очевидностью провозглашены чуждыми церкви, — и каким образом подобные Паламе люди становятся нетварными и безначальными. Ибо они твердо держатся такой же ереси — я имею в виду ересь иконоборцев, — которую он положил началом и прочнейшим фундаментом своей гнилой постройки.

Дабы оставить пока в стороне возражения других святых, я и здесь воспользуюсь одним лишь этим мудрым и

божественным учителем, который и тогда противостал этому нападению иконоборчества, много претерпел [от иконоборцев], много спорил [с ними] и, словно Халанскую башню, разрушил в прах[824]их] заблуждение, и теперь таким же образом низвергает страдающих подобным недугом. «Ибо о том, — говорит он, — что тленному сему надлежит облечься в нетление и смертному — в бессмертие[825], учит нас великий апостол; а чтобы телу облечься в бестелесность или тварному стать не-тварным, или ограниченному превратиться в неограниченное — о таком мы еще не слышали до сего дня»[826]. Отсюда мы можем ясно понять, что весь этот вздор выдуман иконоборцами и принадлежит их злочествому учению, и теперь видно, что Палама празднует за одним с ними столом и вдоволь налакался из чаши их нечестия.

Но потерпим немного, и мы услышим, как дальше этот великий учитель дает в высшей степени мудрое разъяснение сказанного. «Все изменяющееся (pexaßaMopevov), — говорит он, — изменяется либо само по себе, либо по сущности (f| каѲ' сшто f| кат' oùaiav)[827], как это наблюдается при становлении и разрушении; либо по чему-то из того, что [созерцается] в нем, и тогда это [может совершаться] двояко: либо по количеству, в отношении которого обнаруживается увеличение или уменьшение; либо по качеству, в результате чего наблюдается [видоизменение (àAAoiaxjiç), которое есть трансформация некоего характерного признака (ретасгхтщатюрбд xaQaKTnQÔÇ xivoç) или перемена (е^аААауг)) в отношении какого-то из принадлежащих субъекту [свойств или частей] (ката ті xôjv той Стокеipévou nQâypaxoç), случающаяся раздельно или нераздельно. В результате изменяемое оказывается отличным от того, каким оно было прежде, но не

делается чем-то другим, потому это не изменило его сущностно, но заставило его стать из такого-то таким-то в смысле качества. А это не то же самое, что целиком и полностью перемениться. Ведь субъект [при этом] остается в полной сохранности.

А если изменение коснулось количества, [субъект] получил некое приращение или сокращение и разницу в физических размерах, которая есть расширение или сжатие того, что уже прежде существовало и сформировалось. Но и это не создает ничего другого по сравнению с тем, что существовало с самого начала, но заставляет его стать из такого-то таким-то в смысле размера. Стало быть, и таким манером образ [Господень] не целиком и полностью переменился.

Что же тогда? Остается только сказать, что [образ Господень] претерпел изменение сам по себе. А это показывает, что изменение касается самой сущности, в отношении которой мыслится становление и разрушение (г| yéveaiç каі г) фѲора). Итак, колъ скоро мы исповедуем телесную форму Христа существовавшей — а этого, я думаю, даже он не стал бы отрицать, ибо он кажется до некоторой степени здравомыслящим в отношении изначального существования, потому как откуда бы он иначе взял изменения? — а, по его мнению, этот образ [Его] переменился целиком и полностью, то всячески необходимо [заключать], что он перешел от становления к разрушению и из бытия в абсолютное небытие (eiç то pr|5a|afj elvai).

Итак, если, по его мнению, [образ Господень] целиком и полностью переменился, то в нем ничего не осталось. И тогда тело исчезло и распалось, и нет больше ни тела, ни формы, ни вообще ничего. В такую яму бессмыслицы и безбожия завела их мудреная и остроумнейшая словесная эквилибристика»476.

Такие в высшей степени мудрые и «возвышенные [слова] написаны негде этим святым, изобличившим и опровергнувшим предводителя иконоборцев, вместе с которым изобличается и опровергается и этот почтенный Палама, пишущий и мудрствующий одинаково с ним. Где-то он цепляется за его слова, словно плющ, обвивающий дуб; где-то прикидывается, будто пребывает в том, чему он научен — там, где к этому нечего прибавить, — и амбициозно предпринимает отчаянные попытки превзойти своего учителя. Ибо и проклятым Евно-мием[828] понятие энергии было некогда тайно привнесено в Святую Троицу к великому вреду для церкви, и иконоборцам впоследствии случилось прибавить его к собственным зло-хулениям, а теперь и Паламе, следующему за ними подобно коршуну — птице, про которую говорят, что она проходит мимо здоровых тел, а к больным охотно приближается.

Поэтому и нам, снова аккуратно приведшим слова божественного учителя, которые он тогда употребил против злоче-стивого Евсевия, а затем те, посредством коих божественные отцы — я имею в виду Василия и Григория — засыпали когда-то возражениями преступного Евномия, достаточно будет, я думаю, одного удара, чтобы вонзить меч их аргументов в его внутренности.

Итак, мы находим его утверждающим, что Сам «Бог присутствует во всем». «Ибо, — говорит он, — [Он присутствует] не просто энергией, согласно некоторым из древних, несшим подобный вздор и говорившим, что Он лишил небеса Своей ипостаси в момент божественного воплощения и сущностно пребыл с нами, а лишь энергией и достоинством [был] у Боге[829] и Отца. Потому что они как в отношении видимых физически [предметов], так и в отношении Бога-Слова полагали, что сущность это одно, а энергия — другое, каковое [положение] благочестивыми отрицается. Ведь [благочестивые] знают, что применительно к простым и бестелесным [существам эти вещи] ничем не отличаются. Ибо не следует разграничивать их друг от друга, дабы не мыслить

сложным то, что превыше всякой простоты. Потому что ни божественная сущность никогда не может быть без энергии, ни энергия без сущности».[830]

И спустя немного: «Ибо таким образом может благочестиво мыслиться вечная божественная энергия, а лучше [сказать] само-энергия (avzevéçyeia), если не разграничивать энергию от сущности, но допускать [для обеих] одно и то же определение (Лоуоѵ) по причине специфических свойств (і.0ютг|та) простой и бестелесной природыw[831].

Видишь, как и он следует по стопам божественного Василия, как разъясняет его слова, а также борется со следующими по стопам тех, с кем тот боролся? Так что поносящий одного, несомненно, в равной степени поносит и другого. Итак, Палама, поносящий этого Феодора, великого защитника церкви, боровшегося таким образом с иконоборцами, вместе с ним напрямую поносит и великого Василия; а борющийся с этими божественными отцами, боровшимися с инославными, с неизбежностью оказывается другом тех, с кем они боролись. Так что и из этого ясно, что Палама всегда и во всем постоянно следует за вождями иконоборчества, начиная [свое наступление на правоверие] от Фаворского света, служащего ему как бы неким опорным пунктом. Вот почему у него всегда на языке Фаворский [свет].

Но вот что мы едва не пропустили. Если логос сущности есть не что иное, «как вещь самостоятельно существующая, не требующая иного для существования», как о том учит наука и как этот божественный учитель прежде сказал, то он же может быть и логосом энергии — хотя бы они и различались названиями, — то есть «вещью самостоятельно существующей, не требующей иного для существования». Ибо таким образом сохранилось бы и понятие тождества, о котором сам же он сказал в другом месте: «Если бы [эти вещи] были тождественны, то они не были бы двумя природами, но одной. Ибо сложность (ovvQcaiç) говорит о различии между сошедшимися [воедино частями] и показывает, что они иноприродны [друг друіу]»[832].

Итак, догматы учителей церкви Божией не позволяют применительно к Боіу ни энергию, силу, мудрость, жизнь и все остальное, что людям свойственно именовать божественным, отделять от сущности, ни нетварным светом называть что-либо иное, кроме божественной сущности, ни говорить о божественностях вне единой триипостасной природы, ни утверждать, что тело Христово может стать бестелесным и нетварным. Если же это невозможно применительно ко Христу, то кто будет столь наивен, чтобы сказать, что какой-либо человек может стать по природе нетварным, бесплотным, безначальным и всем прочим, о чем нечестивые разрешают свободно болтать своему необузданному языку? Кому случается преуспевать в добродетели, тем не дано становиться нетварными. До этого очень даже далеко. Напротив, им должно стать еще во много раз более тварными, поскольку установлено многими другими, да к тому же и самим божественным Павлом, что если кто во Христе новое творение*[833], то [надлежит ему] обновляться устремлением к лучшему и восприятием благ, о каковом творении просит также и божественный Давид — чтобы сердце чистое было сотворено в нем, и дух правый обновился бы внутри него[834].

Книга двадцатая

1. Я мог бы, если бы хотел, привести многочисленные свидетельства святых, но головная боль не позволяет мне сейчас заниматься всем этим подробно, и к тому же нет никакой необходимости говорить теперь сразу обо всем, что пришлось говорить и слушать на этих разбойничьих соборах. Обо всем этом будет рассказано обязательно в соответствующих местах, если я, с Божьей помощью, продвинусь в своем повествовании. А теперь я возвращаюсь туда [откуда уклонился].

Итак, когда император выдвинул там против меня второе обвинение — что я де запрещаю богословствовать, хотя святые повсеместно недвусмысленно богословствуют — и говорил, что Палама брал их за образец, составляя свои новые богословские трактаты, за которые он — беспристрастный, как он утверждал, судия — со всей готовностью отдал бы свою кровь, я сказал: «Ну что же, давай отвечу и на это» [и произнес следующую речь].

«О том, что законы и правила божественных отцов гласят, что нам следует страшиться богословствовать и не позволять этого любому желающему, знают все, кто привык иметь с ними дело. Но и с тем, что не вмешиваться в отеческие законы и не передвигать пределов, которые им случилось

положить[835] церкви — тоже является их догмой и законом, никто, я думаю, не будет спорить, за исключением тех, кто хотел бы добровольно сделать себя посмешищем для людей и не боится подпасть под их проклятия. Поистине, было бы крайне неуместным, если бы мы, кому посчастливилось быть воспитанными в евангельском благочестии — в то время как [даже] пифагорейцы [лишь] после пятилетнего молчания и гораздо более долгого [испытания] душевного расположения получали доступ к учению их наставника, — не стремились бы без всякого излишнего любопытства держаться отеческих правил и догматов.

Я хотел бы тебя спросить, кажется ли тебе, что эти люди, прежде чем начать богословствовать, осознали, что это выше человеческих сил и угрожает бессмертным душам самовольно приступающих к этому делу опасностью, которая хуже [самой] смерти? И теперь тем более следует повиноваться тому, что они[836] заповедали на основании опыта; если же [они заповедали это] прежде, чем испытали на опыте, то тем более следует нам, неученым и неразумным, бояться этого превышающего наш ум опыта, подобно им, гораздо более мудрым, чем мы, и [то] не постигшим еще этого на опыте, и не набрасываться бесстрашно на богословие, словно стада на свежую траву. Ибо это было бы подобно тому, как если бы десять слепых от рождения, собрав совет, стали бы спорить о цвете нити, которая у них в руках, и каждый бы думал, что он ближе к истине, чем все [остальные]. Полагаю, в душе всякого видящего это смех и слезы заключили бы союз, так что показалось бы, будто Демокрит сошелся с Гераклитом[837]. Кто бы не плакал о них, на протяжении всей своей жизни лишенных света очей? И кто бы сардонически не усмехнулся, видя, как они спорят о том, чего не знают?

Однако, если позволишь, отойдем немного от критики [наших противников] и рассмотрим, с чем связано запрещение нам богословствовать и, с другой стороны, о чем, где и как [отцам самим] случалось богословствовать, чтобы и в этом была некая упорядоченность и организующий принцип, управляющий нашими языками, а не, напротив, амбиции явились бы неправильным правилом благоразумия (каѵсоѵ eùpouAûxç акаѵоѵіатос;), а беззаконная несвоевременность — законом благовремения. Ибо где питаемые безумием амбиции, пробежав потаенными уголками несвоевременности, попирают правила приличия, там более чем вероятно последует результат, противоположный первоначальным намерениям.

Итак, первым сильный в богословии Григорий с такой же опаской направляет свой язык к богословию, с какой руку — к пламени огненному. Поэтому он выставляет много причин к отказу и не только являет собственное нежелание браться за рассуждения о Боге, но также не одобряет и того, кто смело берется за это дело. «Ибо и желание, — говорит он, — не похвально, да и предприятие страшно»*87. Он приводит в пример и того [библейского] Озу[838][839][840], который некогда, дерзнув только лишь коснуться ковчега, погиб, поскольку Бог, — замечает он, — охранял святыню ковчега^469; и то, что многим не безопасно было прикасаться к стенам храма*90, [почему и] нужны были, — говорит он, — другие стены, внешние[841][842].

И еще: «Слышишь о рождении — не усердствуй узнать, как [Он родился]. Слышишь, что Дух исходит от Отца — не любопытствуй, как. А если любопытствуешь о рождении Сына и об исхождении Духа, то и я у тебя полюбопытствую о соединении души и тела. Каким образом ты являешься и прахом, и образом Божим? Что в тебе движущее, или что движимое? Как одно и то же и движет, и движется? Каким образом чувство пребывает здесь и вбирает в себя внешнее? Как ум пребывает в тебе и рождает понятие в другом уме? Как мысль передается посредством слова? Если ты себя самого не познал — кто ты, рассуждающий об этих предметах, — если не постиг и того, о чем свидетельствует чувство, то как ты предполагаешь точно узнать о Боге, что Он такое и каков Он? Это признак великого неразумия»[843].

И еще: «Поспешность твоя да простирается только до исповедания [веры], если это когда-нибудь потребуется от тебя; а что сверх того — в том будь нерешительнее. Ибо там медлительность несет в себе опасность, а здесь поспешность»[844][845].

А если кто захочет возражать, то пусть он выступит и скажет мне, чего ради этот великий учитель зачастую придает такой вид своим словам, обращенным к высказывающим противоположные мнения и то заключавшим, будто [Отец] родил существовавшего^494 [Сына], то — что Он тварь, то — что сын хотения[846]. Ибо на довольно абсурдные и неестественные (néça Trjç (Jwctecoç) вопросы и он дает довольно странные ответы и говорит: «Опять плотские [говорят] плотское[847]. Ибо это [можно сказать] о тебе и обо мне[848]». И снова: «Хотя тебя родил твой отец или не хотя? (ѲеЛсоѵ ае о ooç ttottjq уеу£ѵѵт)кгѵ, f] pf] ѲеЛсиѵ;)»[849] И затем: «Время — во времени или не во времени?»[850] И тому подобное, что я пропускаю и что вооружает наш язык, [на тот случай] когда и нам захочется отражать дурацкие возражения оппонентов.

Все это — слова [не просто] не стремящегося богослов-ствовать, но и весьма избегающего этого и наставляющего нас не только словами и не только делами, но и благоразумными (eùAoyoïç)[851] деяниями, и деятельными словами.

Но, имея много чего привести из творений этого великого отца и учителя церкви в подтверждение сказанного мною — что, впрочем, мною там и было оглашено, — а именно о том, чтобы не богословствовать и не любопытствовать ни о заповедавших это, ни о том, чего ради они это заповедали, — я полагаю, что достаточно и этого для доказательства моей правоты и для опровержения противников. Ибо я сейчас не с неразумными говорю, чтобы была у меня нужда в большем количестве слов. Впрочем, кому недостаточно достаточного — тому ничего не достаточно; а кому достаточно и малого — тому всего будет достаточно. Итак, нам нужно перейти к другим [отцам], чтобы, собрав от каждого понемноіу, легко заградить уста тем, с которыми и от битвы не уклониться, и сойтись непросто.

Итак, говорит и мудрый в божественном Василий: «Достаточно тебе говорить, как научен ты; и не говори мне этих премудростей, что [Дух] есть нерожденное или рождененное; и если нерожденное, то это Отец; а если рожденное — то Сын; а если ни то, ни другое — то тварь. Ибо я знаю [Духа, Который] с Отцом, однако же не Отец; и я принял [Его] с Сыном, однако же [Он] не именуется Сыном»[852][853].

И еще: «Следовало бы, поскольку Сын рожден, называть Его порождением, а не Сыном, но [этого] не сказано. Поэтому, кто имеет перед очами суд Христов, и знает, как опасно отнять что-либо от слов, преданных Духом, или прибавить к ним что-нибудь[854], тому следует не честолюбиво вводить новое от себя, но довольствоваться тем, что прежде возвещено святыми»[855][856].

И еще: «Веру же мы приемлем не иными новейшими [учителями] для нас написанную, и сами не дерзаем преподавать порождения своего ума, чтобы глаголов благочестия не сделать человеческими; но чему научены от святых отцов, то и возвещаем вопрошающим»50*.

И еще: «Таинство богословия требует покорности [происходящей] от не испытующей веры; ибо веровать подобает, — говорит [апостол], — что есть[857] Бог, и не исследовать и не спорить [о том], что [же такое] Он есть»[858].

Видишь, какой позор и этот великий учитель наводит на таковых и как сознается, что и сам он не дерзает ни любопытствовать о Боге, ни какое-либо иное новое [учение] принимать, и им не дозволяет привносить, но и сам обещает по-простому пребывать в учениях о вере и богословии, переданных бывшими прежде него учителями церкви, и нам велит [делать то же]? И кто же будет столь безумен, что, видя, как такой образец и пример для [всей] церкви пребывает в таком смирении, вменит его ни во что и захочет прибегнуть к низменным обычаям и к людям, не знающим ничего, кроме поваренного искусства и пьяной спеси, и имеющим все свои помышления вращающимися вокруг [стяжания] серебра, и сделать беззаконие нормой законности?

Но, оставляя большую часть сказанного им, перехожу к другому великому глашатаю церкви. Итак, говорит и божественный в сердечном смирении Златоуст: «Написанное приемлю, не написанное не исследую. Переданное [отцами] лобызаю, о не переданном — не любопытствую»[859].

И еще: «Некий мудрец говорит: Чрез меру трудного для тебя не ищи и, что свыше сил твоих, того не испытывай. Что заповедано тебе, о том размышляй[860]»[861].

И еще: «Если подойдет к тебе манихей, утверждающий, что материя предсуществовала, или Маркион, или Валентин, или кто из учеников эллинов, говори им: в начале сотворил

Бог небо и землю[862]. Но он не верит Писанию? Тогда отвратись от него, как от беснующегося и сумасшедшего»[863].

И еще: «Не перестанешь ли ты, человек, искать излишнего? Ибо поистине излишне любопытствовать о таковых предметах. Нет ничего мудрее такого невежества, когда заявляющие о том, что они ничего не знают, оказываются самыми мудрыми из всех».[864]

Но не хватит никакого времени собрать все изречения и этого великого светильника церкви, в которых он запрещает богословствовать и похваляет одну лишь простоту догматов и веры.

Однако посмотри еще и на великого подвижника и учителя церкви Афанасия, который говорит, что не терпит тех, кто берется вводить новшества, противные вере, хотя бы те и говорили словами Писания. «Ибо [они говорят] не [в согласии с] правою мыслию, но, облекаясь словами [Писания], как бы одеждой овчей[865], внутри себя мудрствуют по-ариански, подобно предводителю [всех] ересей, диаволу. Ибо и он говорил словами из Писаний, но был принужден Спасителем умолкнуть»[866]. Слышишь, как и он учит тому же, что было сказано выше?

Но не пройдем ни мимо аскетичнейшего Исаака[867], говорящего прекратить богословствовать не только с чужими по вере, но и со своими единоверцами[868], ни мимо славного Иоанна[869][870], создателя подвижнической «Лествицы». «Мы будем обвинены, — говорит он, — при исходе души не за то, что не богословствовали, но за то, что не плакали беспрестанно»[871].

И что за нужда целыми возами приводить вам книги святых, когда вы можете узнать льва по когтям? Поэтому перехожу к другому.

Ибо [разве] не сказали учители этого, не укрепили подобающими замками и засовами, не обезопасили, не оградили сверх того еще и, так сказать, башнями и полубашнями (nuçyouç каігіцітшруих), и не связали неразрешимыми клятвами и анафемами?[872] Ибо, предав благовествующих иное страшной анафеме[873], божественный апостол, сопоставляя для надежности свидетельства старое с новым, говорит еще и следующее: Ибо написано: проклят всяк, кто не исполняет постоянно всего, что написано в книге Закона[874].

Я не буду приводить здесь подробно акты божественных Вселенских соборов, которыми они предают анафеме всех, кто так настроен, но вкратце резюмирую и скажу: «Все, что вопреки церковному преданию и примерам святых отцов новоизмышлено, сделано или будет сделано впредь, анафема да будет»[875]».

2. На этом император пресек ход моей речи, желая говорить сам и имея при этом двойственное или даже тройственное намерение. С одной стороны, он хотел исполнить обещанное Паламе и, в то время как тот спокойно сидел вместе с другими, выступать на арене борьбы от его лица, говоря и действуя вместо него. С другой стороны, он хотел явить собранию некий яркий образец честолюбия, созидая себе как бы вечную и исполненную всяческих похвал память. А когда он видел, что полемика пошла не так, как он рассчитывал — ибо на поверку оказалось, что он неспособен отвечать на приведенные цитаты из божественных отцов, а плодов собственных рассуждений у него тоже не было, чтобы, при всей уверенности в господстве своего разума, не позволить внезапно обрушивающимся извне нападениям страстей легко опрокинуть ратушу (ßouAeuxi^Qiov) своих помыслов, — то отступал и тотчас же смирялся. Итак, развернув вкратце многие логические хитросплетения и позволив оттенкам многих эмоций вспыхивать на своем лице, он сказал очень мало такого, что казалось бы достаточным для подведения итога предварительных выступлений, и затем предоставил Паламе отвечать на выдвинутые мной аргументы.

Для него же и самого это оказалось полной неожиданностью, ибо у него и в мыслях не было, что ему потребуется говорить в ответ хоть что-нибудь, поскольку он думал, что и без слов быстро со всем справится силой царской десницы, так что на завтрашний день у него не останется и крупицы заботы на наш счет. Поэтому он оказался в полной растерянности, стыдясь излагать дело заплетающимся языком и быть уличенным в том, что не имеет подходящих к случаю мыслей.

Ибо, будучи малообразованным, он, когда беседовал частным образом со случайными людьми, оказывался иногда хвалим некоторыми, но это были те, кто либо по невежеству своему не мог ему возражать, либо из дружеских чувств стеснялся обличать, либо, по большей части, страшился, как бы не стать жертвой его наветов императору, поскольку спорить или явно ругаться с Паламой — то же самое, что с императором. А в открытых дискуссиях и прениях, где на всякое возражение находится лицо, выдвигающее контрвозражение, это человек достаточно нерешительный и откровенно боязливый, по невежественности постоянно спутывающий и нарушающий связность того, что он говорит или пишет, отчего создается впечатление, будто он из смыслов слов сшивает какие-то незавершенные и недоработанные части фраз и периоды. Поэтому слова его кажутся загадочными, двусмысленными и противоречивыми, чем-то вроде того, что внешними философами названо порождениями быков, имеющими человеческие лица (ßouyevrj àv&Q07iQO)Qa)[876]. Он не только делает ход мысли неясным и непонятным для слушателя тем, что разрывает взаимную связанность слов, но по большей части еще и ловится на том, что делает это умышленно, используя выражения омонимичные и скрывающие неоднозначный смысл, дабы, будучи обманщиком, спутать сети истины, переводя [на протяжении разговора] смысл то туда, то сюда.

И как любовь к мальчикам, как кто-то сказал, то и дело портит диалоги Платона, так и его речи портит множество неуместных омонимий: иногда непреднамеренных, от невежества, смешанного со зломыслием; иногда же нарочитых, имеющих целью ввести в заблуждение слушателей, что, по причине неоднозначности и двуличности его слов, еще больше вредит тем, кто не имеет возможности искусно их препарировать. Благодаря схожести слов таковые легко улавливаются, пронзенные крючком заблуждения. Из-за незнания они прибегают вместо подходящего значения [слова] к неподходящему, подобно тому как воробьи и рыбы легко попадаются в ловушки охотников, видя приманку, но не видя скрытое в нем приспособление, и, схватывая приманку, бывают удерживаемы находящимся под ней приспособлением. По этой причине, навлекая на себя насмешки, он и сам кажется наружно улыбающимся, но в сердце его царит злоба, худшая всякой смерти. И если он терпит поражение от истины, то [внутренне] скрежещет зубами от гнева и, желая, но не имея возможности отомстить, прикрывается императором словно щитом и стеной, ведет весьма дерзкие и клеветнические речи и таким образом, пользуясь императорской властью словно неким мощным оружием, думает победившим его нанести поражение. Это похоже на то, как маленькие дети, когда родители держат их на руках, в шутку бросаются на любого мужчину, а затем радуются и хлопают в ладоши, как бы возвещая о победе. Так же поступает и он, скача [от радости], словно всеми признана его победа, и не стыдится домогаться младенческих похвал, за которые даже мальчик с подмостков постыдился бы дать драхму или обол. Находя его[877] почти совсем чуждым образованности (ураррааі ахе&оѵ яаѵтаяаотѵ аѵоріЛт]тоѵ), Палама, выдумывая новые наветы, предлагает [их ему] и легко пугает, выдвигая в качестве предлога опасность [якобы угрожающую] империи, если логическим доводам его оппонентов случиться взять верх. Постоянно сбивая такими речами императора с толку и как бы зачаровывая его, он легко увлекал его ко всему, чего сам хотел. В результате он ходил с надменным и высокопарным видом и умонастроением, думая, что носит на челе всю Пиерию[878].

Теперь же, едва он был оставлен императором самостоятельно отвечать [нам] в присутствии столь большой аудитории, он пришел в такое замешательство, что он позабыл и то, о чем он много раз произносил хвастливые речи на улицах и площадях, и говорил неуверенно и с запинками. Не имея заготовленного вступления к своей речи, он и на этот раз решил идти привычным путем и использовать это для сокрытия своей уязвимости, как улитки [используют для этого] свои раковины, которые они привыкли всегда носить с собой в качестве дома. Это была гора Фавор, к которой он везде в своих речах старательно ведет все отступления и которой он по большей части посвящает большую часть своих рассуждений.

«Я, — сказал он, — слыша, как отцы свет Спасителя на Фаворской горе называют нетварным и другой, помимо сущности Божией, божественностью и энергией, никогда не стал бы утверждать, что энергия и сущность Божия тождественны, ни что Сын и Слово Бога тождественен мудрости, силе, освящению, жизни, истине, и воле (ßouAi^v)[879]. Ведь это было бы все равно, что назвать Бога бездейственным (àvevéQyrjxov), немудрым, бессильным, безвольным, безжизненным и вообще лишенным всего.

Ибо если не говорить, что энергия там отлична от сущности Бога и сама по себе является иной божественностью, которая есть мудрость и свет, жизнь и сила, освящение и все, чем божественное Писание именует Бога, то остается нам считать, что мы чтим Бога бездейственного и так далее,

523

как мы выше сказали. Или как еще может божественность быть общей для трех ипостасей, если, будучи сама по себе безыпостасной, не будет иной по отношению к природе и оным ипостасям? Или как иначе может быть общей для Бога и человеков энергия — нетварная, сущностная и природная? Ибо не позволительно считать, что это сущность Божия нисходит к земным, умудряет их, освящает и животворит — прочь [такую мысль], ибо это кощунство и зловещее изобретение демонов! — но [должно верить], что каждое [благодеяние][880] происходит от каждой из этих нетвар-ных энергий, коих причастники становятся нетварными и [от которых происходят] нетварные вещи, как то современные и явленные пророками чудеса, в числе коих и купина, горящая и не сгорающая[881], и огненная колесница Илии[882], и тот показывавший путь Израилю столп огненный[883], и умертвивший во мгновение ока ассирийцев ангел[884]. Я еще добавлю сюда и говорившую человеческим голосом Валаамову ослицу[885], и другие подобные чудеса, случавшиеся время от времени. Потому что ни одна из сущих в мире тварей ни в коем случае не причастна сущности Божией. Ибо все погибло бы мгновенно, прежде чем успело бы причаститься [ее], поскольку она іубительна и истребительна для стремящихся приблизиться к ней.

Итак, поскольку я говорю и пишу согласно с отцами, меня мало заботят обвинители, [после того, как] было один раз в законном порядке установлено и решено [соборным] голосованием, что нужно причислить к партии Варлаама и осудить, как и его, всех тех, кто не стесняется все время

обвинять меня и объявлять виновным в многобожии и прочем, что у них там еще перечислено в списке против меня. Или они не знают, что если они обвиняют меня в многобожии, то я обвиняю их в единобожии, и мое обвинение будет посильнее ихнего? Ибо я не иудей и не перс, чтобы мне называться монотеистом, как эти несчастные. А если они обращают внимание только на слова и не понимают, что они ни в коем случае не совпадают со значениями, то чем это вредит истине, коль скоро смысл слов здрав?»

Так он говорил. И в то же самое время часть из того, чего он всегда намеревался не принимать, с чем собирался деятельно бороться и изо всех сил полемизировать в своих речах, он воспринял и выдвигал. Ибо он, считая, как будет показано далее, необходимым бороться и противиться Деяниям святого Шестого вселенского собора, исказил [их] смысл, не будучи в силах [правильно] понять [его] по причине присущих ему недугов злонравия и невежества и действуя подобно эпикурейцам. Как они, соразмеряя видимое явление солнца (то той г|Люи фаіѵореѵоѵ) с собственными возможностями, утверждали, будто солнце размером со стопу ноги, так и он собственное тупоумие переносит на писания святых, думая, что, как сам он употребляет в своих сочинениях несогласные со смыслом слова, так обстоит дело и с писаниями святых, и в таком ключе перетолковывая их. Единственное, что он воспринял из [Деяний] святого Шестого собора и что выдвинул, было то, что «нетварная энергия характеризует нетварную сущность»[886]. А из [творений] божественного Василия — что Бога мы знаем из Его действий (гѵеруекйѵ), поскольку сущность Его остается непричаствуемой (аргѲектос;)[887].

3. Он говорил это не потому, чтобы мог понять смысл [отеческих слов], как я покажу в дальнейшем — ведь вы же не думаете, что мы оставим без обличения известные вам его богохульства, из которых некоторые чуть выше уже опровергнуты нашими словами и свидетельствами от Писания, а другие мы в дальнейшем с Божьей помощью покажем [легко разрываемой] паутиной, — и не потому, чтобы знал то, на что ссылался. Но, видя, что мы вооружены и надежно защищены многочисленными божественными Писаниями, и боясь, как бы ему не потерпеть поражения, так сказать, прямо на линии старта, он решил, что в его интересах, прежде чем дойдет до более глубокого и окончательного исследования, отвлечь внимание толпы и, показав, будто он в поддержку своих богохульств имеет божественные соборы и святых отцов, предложить это простакам в качестве приманки, скрывающей в себе крючок его нечестия.

Когда он то и дело ссылался на то, что «говорит согласно с отцами», то цитировал их неясно и расплывчато, не уточняя, ни кто это сказал, ни что именно они говорили. Поэтому я думаю, что под «отцами» он подразумевал не иного кого, как себя и подобных себе древних еретиков. Ибо до сего дня никто — ни он, ни мы, ни иной кто — не находил, кроме как у него, таких текстов или мыслей. Иначе бы он представил [доказательства] и прожужжал бы всем уши, превзойдя в болтливости самого себя, и шумел бы громче, чем морские волны, с ревом обрушивающиеся на прибрежные скалы.

Ибо для всех, пожалуй, является очевидным то, что немногим выше показано оным мудрейшим отцом, Феодором Начертанным, когда он в приведенном мною пассаже объясняет слова великого светила церкви Василия и говорит, что «применительно к простой и бестелесной природе» [Бога] «энергия» и «сущность» допускают одно и то же определение»[888], поскольку обе, какую ни возьми, указывают на «вещь самостоятельно существующую, не требующую [чего-либо] иного для составления (оѵсттааіѵ)»[889]. Но и то, что он совершенно ясно показывает вместе с этим, тоже может быть очевидным для всех желающих. Ибо сказать, что нетварная энергия характеризует собой нетварную сущность, не полагая поистине никакого различия между нетварным и нетварным — да и как [можно], когда это запрещено всеми отцами, определенно исповедующими, что нет ничего нетварного, кроме триипостасной божественной природы? — и не говоря, что одно по отношению к другому является [чем-то] иным, есть то же самое, что показывать их тесную естественную связь (сшрфілаѵ) и тождество. Ведь было бы совсем неестественно, если бы святые в столь важных вопросах расходились друг с другом. Как там одинаковость определений, так и здесь [глагол] «характеризовать» сводит воедино то, что на словах представляется двумя [различными вещами]. Ибо «характеризовать» значит то же, что и «показывать». Это как если бы он сказал: «нетварная энергия, поскольку говорится о простой и бестелесной природе, характеризует, показывает и представляет саму нетварную сущность». И подтверждает мое слово «начертание (ô характер) и неотличимый образ Отца»[890][891], Сын.

«Если хотите, [сказал тогда я,] я не замедлю привести свидетельства множества разных отцов, которые они, действуя должным образом, написали в прежние времена против тех, кто мыслил подобно этому человеку. Вот, например, что говорит великий Афанасий: «Не подлежит сомнению, что Он есть живая воля Отца и сущностная энергия, и истинное Слово»533.

И еще: «Поскольку есть [только] один Сын, живое Слово, то надлежит быть одной совершенной, полной, освящающей и просвещающей жизни, которая есть Его энергия и дар, исходящий от Отца»[892].

И еще: «Но нечестивые не хотят, чтобы Сын был Словом и живой волей, но [сущей] при Боге волей, разумом и премудростью, как бы [неким] свойством, привходящим и случайным»[893].

Подобно ему говорит и божественный Кирилл: «Если Сын есть живая и сущностная энергия, сила и премудрость Отца[894], то Дух Святой, несомненно, есть энергия и Сына[895]».

И еще: «Дух Святой не чужд божественной сущности, но [есть] природная и сущностная, и ипостасная энергия»[896].

Видишь эти свидетельства, абсолютно ясные и в силу этого для всех понятные и не имеющие в себе ничего загадочного или путанного, но ясно и отчетливо возвещающие нам, что применительно к простой и божественной природе энергия есть то же самое, что и сущность, и что сущность является как бы само-энергией (сшхоеѵеруеихѵ), как где-то выше показано более подробно? Видишь, как отцы не желающих [признавать] этого прямо называют нечестивыми, и что они еще о них говорят? Впрочем, когда святые называют Сына и Духа энергией Отца, что иное они еще показывают, если не то, что энергия тождественна сущности?

Ведь если допускать, что смысл слов раз и навсегда следует их буквальному значению — как применительно к сложным вещам, так и к Боіу, — то простое (xà ârcÀoûv) [Божество] станет не только двусоставным (ЬіпЛоОѵ), то есть слагаемым из сущности и энергии, но, пожалуй, и весьма многосложным (поЛЛа7iÀoûv). Ибо что сказать, слыша, как святые говорят о едином Боге, вечном начале, нетварном, нерожденном, единой сущности, единой божественности, единой силе, единой воле, единой энергии, единой власти, едином господстве, едином царстве, познаваемом в трех совершенных ипостасях, [соединяемых] в едином поклонении? Не называют ли они Бога многосложным и пестрым? — Прочь [такую мысль]! Ибо как [это возможно], когда они на всякое время и на всякий час заботились о том, чтобы им всегда говорить согласно с самими собой и друг с другом и никоим образом, нигде и никогда, ни много, ни мало не противоречить в столь важных вопросах? Итак, они говорят, что божество просто и не сложно, а составленое из многих и различных вещей — сложно. Ибо если мы, — говорят они, — нетварность, бестелесность, бессмертность, вечность, благость, творческое начало (&г|ріоируікоѵ) и тому подобное назовем применительно к Бшу сущностными различиями, то составленное из стольких [аспектов] будет не простым, а сложным, что есть крайнее нечестие. Видишь?

Если же так обстоит дело в отношении этих [свойств Божиих], то как же не применительно к двоице будет мыслиться некая двойственность и различие между обсуждаемой сущностью и энергией, которая, согласно Паламе, отлична [от нее]? Ибо двоица — не одно, не [что-то] простое, безначальное и бесконечное, но сложное и завершенное.

Наряду с прочими и божественный Максим так говорит об этом: «Двоица не бесконечна, не безначальна, не неподвижна и вовсе не может бытъ началом чего-либо»[897].

И снова: «Никто, будучи наделен [способностью] хоть сколько-нибудь логически мыслить, не скажет, что является бесконечным то, с чем вместе изначально созерцается или подразумевается нечто отличное по сущности»[898].

И спустя немного: «Ибо, согласно какому бы логосу или тропосу мы ни сказали, что можем приложить к нему нечто иное, отличное по существу, мы тем самым тут же отъяли бы от него все понятие бесконечности. Если же не может бесконечным нечто, вместе с чем извечно сосуществует нечто другое, отличное по существу, то никак не способна двоица быть бесконечной»[899].

И в другом месте: «Ничто из сущих, вместе с чем можно помыслить что-либо другое, не безначально, и ничто, прежде чего [нужно] помыслить что-либо иное, не безгранично»[900].

А если кто серьезно озаботился этим, то пусть прочтет главы третью, четвертую и пятую из «Сотниц о богословии»[901] этого мужа, весьма согласующиеся со сказанным.

Итак, если ничего иного нельзя помыслить ни прежде божественной сущности, ни вместе с ней, то как же энергия, которая, согласно Паламе, есть [нечто] иное и отличное, может быть нетварной божественностью, когда все, что после этой сущности, сопричисляется к тварям?»

4. Я бы охотно говорил и еще, но обыкновенные мои головные боли не позволяли мне этого. Ибо жжение во внутренностях, весьма усилившееся от этих интеллектуальных баталий, да к тому же от дневной жары и целодневного поста, помимо воли понуждали меня к молчанию. Ведь мы же не сидели, подобно душегубам-паламитам (xoùç паАар valouç)[902], с раннего утра за тем сибаритским столом и не проводили время в плясках, словно на дионисийских собраниях, но душа наша в то время была день и ночь занята мыслями и заботами о божественных догматах, подвергавшихся опасности. Поэтому в дальнейшем взяли слово те бывшие со мной ученые мужи, чья жизнь, как я уже говорил раньше, была украшена добродетелью и мудростью. Они говорили превосходно и безупречно и выдвинули прекрасные доводы в защиту истины. Желающие легко могут узнать об этом из оставленных ими воспоминаний. Ибо и они не покрыли [эти события] завесой молчания и не попустили им кануть в глубины забвения, но, насколько позволило время гонения, запечатлели, подобно нам, на письме, и каждый из них, в меру своих возможностей, воспел страдания церкви, чтобы и среди самих потомков умножившаяся клевета наших противников не растлила разум неопытных в добре, причиняя бессмертной душе бессмертную смерть не огнем, мечом и варварским оружием, но злом этой смешанной из многих элементов ереси.

Едва же приближавшаяся потихоньку ночь стала понемногу потреблять солнечные лучи и отодвигать границы дня, лишая глаза людей способности ясно видеть в помещении, как были принесены лампы, доставляющие тварный свет, и снова зачитаны принятые в давние времена против оного Варлаама Калабрийца по вопросу божественного света постановления, по их всегдашнему обычаю. Ибо когда они не имеют нигде иного убежища и никакого занавеса, чтобы скрывать за ним свое поражение, они всегда вынужденно прибегают к этой [Фаворской] горе и то и дело злодейски на нее удаляются, чтобы лелеемые и питаемые ими тайные обряды (оруіа) иконоборчества не были невзначай унесены волнами молчания[903].

Итак, когда мы были осуждены молчать, а они интерпретировали большую часть из сказанного там, как им было угодно, и славу, о которой Иоанн из Дамаска говорит, что она «превыше и прежде всякого совершенства»[904], представляли как отличную от сущности Божией низшую божественность, которая, хоть и является сама по себе нетварной, бесконечно разнится [от сущности], абсолютно от нее отличается и является бессущностной (àvoÛCTiov), один из наших дерзнул и со страстью возопил: «О, солнце! Что же тогда сказать о воплощенном Слове Божием? Ведь если выше этой [славы] не может быть ничего — да и как, когда она «превыше и прежде всякого совершенства»? ничто ведь не может быть совершеннее сверхсовершенного, — то Ему, пожалуй, придется быть ниже и этой низшей [божественности], и многих тварей. И тотчас рушится великое таинство [Христова] во плоти домостроительства и одновременно, кратко говоря, все догматы церкви; и уже невозможно будет считать Создателем мира никого другого, кроме этой недавно провозглашенной и догматизированной бессущностной и низшей божественности. И никчемно теперь прежнее благочестие православных, и пропал, можно сказать, сонм святых, не слышавших того, что проповедует Палама. [Велико же, о] Христос, Твое терпение!»

Так он сказал, а когда подвергся сильному порицанию, то испугался и замолчал. Ибо он услышал, что непозволительно, находясь во дворце противоречить намерениям и решениям императора, если хочешь на следующий день, не пострадав, увидеть солнце. Много и другого вдобавок к этому было ими сказано по желанию императора, а затем собрание было распущено, причем нам приказали на третий день снова собраться на подобное заседание. Но я едва не упустил вот что.

Еще прежде захода солнца народ постепенно разошелся, а вслед за ними и заметные в городе лица стали по двое и по трое потихоньку расходиться по домам и повсюду на своем пути громко рассказывать о том, что они слышали и видели — так что вскоре уже весь город знал о позорном поражении Паламы и его единомышленников и о причинах этого поражения и позора. Поэтому люди, выбегая, как придется, из своих домов — группами и поодиночке, вперемешку мужчины и женщины с детьми, — заполняли собой улицы и перекрестки, стоя по разным сторонам дорог, высматривали и разузнавали, кто тут Палама, и жаждали растерзать несчастного зубами за то, что он посмел разорить отеческие догматы церкви Божией, и все, словно согласившись между собою, предавали его множеству анафем, так что он, испугавшись, как бы его не растерзали публично, быстро сник и скрылся. А из прочих, в ком ясно распознали его последователей, никто не избежал ударов, кроме тех, кто принимал вид кого-то другого и притворно вместе со всеми предавал Паламу анафемам и проклятиям. А нас, шедших после [всех], люди прославляли гимнами и увенчивали, как поборников и защитников отеческого учения и благочестия, готовых легко отдать свою жизнь за издревле установленные догматы церкви Божией.

Таким образом, плавание первого дня завершилось для нас благоприятно и безопасно, поскольку десница Божия направляла корабль нашей борьбы и с силой отвращала от нас всякую встречную волну. Ибо, встретив на своем пути много начальственных и властительских бурь, препятствовавших нам, и нарвавшись на, так сказать, многие засады пиратов — то есть епископов, священников и прочих, не говоря уж о толпе жужжащих льстецов, — мы, с помощью Божией, справились с ними и приплыли [к финишу], преодолев все опасности. А если мы не смогли убедить наших оппонентов [и заставить их] протрезвиться, словно от тяжелого пьянства, от их заблуждения, то ничего удивительного. Ибо в нашей власти не мнение других, но стремление ко красоте ревности [о Боге] и речей в защиту истины. А то, что из этого выходит, зависит лишь от царского суда и власти. Последняя же полностью сбилась на противоположную истине сторону, со временем утвердилась [в своем выборе] и стала [непреклонной] словно некое железо и абсолютно неспособной вернуться к лучшему состоянию, потому что не упражнение в правосудии и не правила науки выковали и закалили ее, но злые эринии[905] и толпа лукавых тельхинов.

Ибо что берет свое начало от праведного и крепкого корня, то и цветок [праведности] сохраняет более стойким и нелегко тревожимым солнечным зноем; а у чего начало добра слабое и непроверенное, то зачастую дорастает до середины и затем увядает, не достигая расцвета добродетели. Потому что в одном случае некие врожденные и природные положительные качества, живя [в человеке], высылают предвестником достаточно сильный побег цветка [добродетели] и как бы в заранее ясном гадании являют благородство невидимого. А в другом — борозды лжи, имея корень лишенным изобильных источников добра, показавшись ненадолго, затем исчезают[906]. Ибо проистекающее от благородного образа мысли и праведного рвения, даже если оно не достигает подобающего резуль-тэта, не само терпит вред, но тот, кому выпал жребий направлять чаши весов справедливости и кто затем, отказавшись от подобающего представления [о добре], не сохранил верности тому, что [прежде] возлюбил.

5. Между тем Палама, проведший всю ту ночь в страхе и глубоких раздумьях, с рассветом направился во дворец, будучи исполнен негодования и неистовства, и, представ перед императором, говорил так, что всем стало очевидно его беснование. Сильно волнуясь, он пересказывал случившееся с ним вчера и провоцировал императора на всяческий гнев против нас, воздвигая в его душе бурю, подобно сильному и неистовому северному ветру, когда тот обрушивается на лицо моря, и представлял нас виновными в этом порыве византийцев против него.

И он сказал [императору]:

«Если ты не захочешь встать на [мою] защиту, то жди весьма скорой опасности и для самого твоего царства. Ибо ты знаешь, твердо знаешь, что все, что признано мною в области веры и догматов, признано также и тобой. Я уж не говорю о многих и разнообразных поношениях и полных иронии насмешках, которые невозбранно циркулируют по улицам и площадям, так что нас обвиняют в великом нечестии и явном нарушении всего вероучения. Ибо невозможно, поистине невозможно, чтобы, когда я борюсь, ты бы благоволил или содействовал выступающим против моих догматов. Теперь-то, наконец, если ты не сделал этого прежде, ты точно вспомнишь те мои советы. Или я не предупреждал тебя, что не стоит давать этим людям ни малейшей свободы слова? Или откуда-нибудь еще такая массовая атака на нас, и кто во мгновение ока свел с ума и подстрекнул к таковой злобе не только простолюдинов, но и людей, имеющих репутацию почтеннейших и благороднейших [членов общества]?

Ниоткуда более, кроме как от этого велеречия Григорія[907], не имеющего в себе никакой тишины, ни гладкости, но отражающего многое, разнообразное и, так сказать, целиком усеянное шипами коварство его ума, которое, впрочем, нравится толпе, весьма подходит для демагогических целей и постепенно заражает волю [всех] остальных, кроме нас. Да и как бы он не дошел до столь явной наглости, видя, что ты не возражаешь ему резко и ничего не предпринимаешь против его дерзости, обличений и острот, которые он отпускал по ходу дела, публично высмеивая всех и дразня невеждами, и говорил он отнюдь не с позиции слабости, но бесстрашно произнес целую продолжительную речь с позиции силы и часто спекулировал отеческим благоговением к вере и тем, что надлежит не передвигать пределы отцов и не благовествовать иначе, чем [ими] утверждено и принято, но на всякое время пребывать лишь в том, чему учат и в чем вселяют уверенность апостольские правила и законы? И что толку говорить обо всем этом подробно? Ибо все, кому случилось быть участниками этого спектакля, знают, что он потратил почти весь тот день, скрывая змеиное коварство под покровом простых слов, превознося собственные [суждения] как якобы абсолютно не выходящие за положенные пределы и представляя мои писания исполненными всевозможного абсурда и всяческих богохульств, так что явно привлек на свою сторону массы и настроил против нас всех — как благородных, так и не очень.

Но призови всех агораномов и демархов и вели им поскорее дать плетей всем тем людям, которые, будучи подонками общества, не страшатся браться за то, что выше их силы; вели снять с них одежды и заключить в разнообразные темницы, дабы всем стало одинаково страшно, и каждый, моментально оставив площадную и показную дерзость, устремился бы к определенному [для него] концу жизни. Затем да будет тобой постановлено — и это самое главное, — чтобы сегодня же здесь было созвано заседание всех епископов во главе с патриархом. Ибо все одинаково балансируют на грани осуждения, будучи все моими сослужителями (стиЛЛеixouQyoîç)[908] и единомышленниками, и всем следует равно заботиться о себе самих.

А если некоторые под предлогом благочестия дерзнут отторгнуться от единомыслия с нами, то, стоит тебе захотеть, очень скоро осознают свою неправоту, ибо они и тех не будут иметь друзьями, кого себе выбрали, и тех, кого [сейчас] имеют, неизбежно утратят. Более того, они лишатся епархий, которые теперь занимают, и доходов, которых ожидают от тебя, ни в коем случае не получат. К тому же, видя, как другие получают то, что они теряют, они вмиг задохнутся в клубах беспорядочных помыслов и либо, покаявшись, на своем опыте покажут другим пример [изменения] к лучшему, либо последуют заблуждению, какое сами избрали, и погибнут вместе с ним, будучи сосланы в непроходимые пустыни. Это видится мне единственным путем, способным укрепить наши позиции и легко ослабить позиции наших противников. Ибо если они сегодня, будучи столь ослаблены нами, обвиняют нас в беззакониях, то до какого посрамления не дойдем мы и до какой гордости и самомнения они, если у них будет возможность удалять нас с наших кафедр и почетных должностей под предлогом выдвинутых обвинений? Поистине, это было бы великой и, так сказать, граничащей со смертью беспечностью, если бы мы просто сидели без дела и не обращали на это внимания, полагая великое [зло] малым, вместо того чтобы, прежде чем с нами случится все это, изо всех сил постараться повернуть эти обвинения и связанные с ними опасности против них, а самим сделаться их судьями и начальниками, так чтобы то, что мы считаем правильным, было им законом и догмой, а все то, что нам самим могло бы быть уготовано судьбой, стало бы для их дел твердым основанием и неизменной поддержкой для всей их жизни».

Так это было сказано чудным Паламой, и не так, чтобы это было только сказано, а не тут же и сделано; и не так, чтобы это было тут же сделано, но не так, как было задумано. Нет, это было сделано в тот же день, и даже полнее, чем было условлено. Столь решительно действовать побудило императора страстное желание почтить Паламу, и он всем делам предпочел то, чтобы устроить догматы по его воле. Итак, часть из этого он тотчас же осуществил, а другую часть тотчас же пообещал [сделать].

Тогда можно было видеть, как разделились настроения всевозможных людей, и одни из них теперь сделались только храбрее, показали еще большую твердость в вере и надежде на Бога и укрепили свой дух к доблестной борьбе и мученическим подвигам; другие сетовали сквозь зубы на зверства гонителей; а третьи съеживались от страха и трепета перед настоящими и явными ужасами, а от ожидаемых приходили в еще большее душевное смятение, чем от явных, и то прятались и скрывались, то выныривали на поверхность словно из врат адовых, и открывались тем, кому они доверяли, безмолвными стенаниями и скрываемыми слезами являя неявный огонь души. Ну да ладно.

6. В то время как это происходило таким образом и весь город превратился в сцену, где совершалось это торжество гонения, наступил назначенный третий день[909], в который мы должны были опять сойтись на второе заседание, и снова наша партия собралась у меня дома точно так же, как и в первый день, о чем я уже рассказывал. Но поскольку я, по указанным мною выше причинам, уже оставил всякую надежду на благополучный исход и ясно понял, что мне больше нечего противопоставить злобе, обрушившейся с противоположной стороны, и кроме того видел, что обыкновенные мои головные боли усиливаются от настоящих споров и [связанных с ними] мыслей, я счел за лучшее, простившись с этими собраниями и публичными речами, сидеть дома и, если мне надлежит что-либо претерпеть, претерпевать это дома, чтобы, если уж дом мой не видел меня в течение всей моей жизни благорасположенным к добродетели, то хотя бы, окрашенный последними каплями моей крови, узнал, пусть и поздно, что я стяжал [по крайней мере] эту одну добродетель, стоящую многого, а именно то, чтобы не считать жизнь стоящей многого.

Поэтому я возвестил другим, что нужно не медлить, а с готовностью отправляться, помогая моей болезни, поскольку истина требует теперь не доказательств и рассуждений — ведь она уже отвергнута и улетела в небесные чертоги, окутанная глубоким мраком, — но жертвы, мученических подвигов и худших лютой смерти тюремных заключений. «Потому что такой приговор [сказал я] вынесен нам вчера и третьего дня нашими противниками и власть предержащими и скреплен некими стальными и нерасторжимыми узами. Ибо более умеренные [наказания], которые были определены [людям] внешним и в большинстве своем принадлежащим к простому народу, частью уже осуществлены, частью еще осуществляются, а частью будут осуществлены, и никто из вас, я думаю, не пребывает в неведении относительно них, когда весь город охвачен столь сильным смятением. Итак, должно вместе выйти навстречу этой борьбе, не цепляясь за свою жизнь, но со всей решимостью. Ибо наделенным смертной природой, если и не сейчас случится умереть, то всяко придется умереть в будущем по доліу природы. И не стоит ждать бесславной смерти вместо смерти со славою».

Когда же они в один голос отказались и сказали, что не хотят без меня последовать приглашению императора и идти на столь варварские заседания, я, испугавшись, как бы противники, которые и так двигали против нас каждый камень, не воспользовались этим в качестве предлога, чтобы легко осудить нас в наше отсутствие, с большим трудом поднялся со своего сидения и вместе со всеми пошел туда, чтобы там умереть и тем самым положить конец и многолетним болезням моей головы.

Но едва мы дошли примерно до середины дворцового двора, как навстречу нам вышел один из ближайших сподвижников императора, отвел меня сторону и одного из всех ввел к императору, сказав, что у того есть какие-то личные тайны, которые он хочет обсудить со мной. Когда же я подошел, оказалось — неожиданно для меня, но, конечно, вполне намеренно с их стороны, — что здесь же присутствует и один из моих давних хороших друзей, который тоже был приглашен туда императором ради меня. Когда я сел между ними двумя, они начали поочередно говорить, подыгрывая друг друіу и пытаясь убедить меня, во-первых, обещаниями больших денег и всего остального, чего бы я ни пожелал. Когда же они не достигли этим своей цели, потому что я и слышать не хотел ничего об этом, она повели беседу с другой стороны.

Вводная часть беседы была следующая: имя «божество» (0eôxr)ç) вторично по отношению к [имени] божественной сущности и в собственном смысле подходит лучше к нетвар-ным энергиям, а различие между этими нетварными энергиями и божественной сущностью — большое и бескрайнее, и Бога мы познаём из [Его] энергий, как говорит и великий Василий: «Мы же говорим, что познаём Бога нашего из Его действий (èvEQyeicôv), а к сущности Его приблизиться не обещаем. Ибо действия (еѵеруеіаі) Его к нам нисходят, а сущность Его остается неприступной»[910]. Говоря это и тому подобное, они прибавляли и собственные ошибочные интерпретации и абсурдные, нечестивые и безумные силлогизмы, что раз «энергии нисходят к нам» и «из них мы познаём Бога», то, значит, они суть нетварные божественности (Ѳгбтг|тгс;). «И те, кто не согласен с нами, — говорили они, — сами себя явно выставляют богохульниками».

А мне, больному, вырванному из круга моих союзников и неожиданно оказавшемуся в одиночестве в сетях подстерегавших меня, что оставалось делать, кроме как отвечать, по возможности, немногословно и постараться отделаться как можно скорее? Ибо не следовало сразу же избегать сражения, несмотря на то, что у меня был достаточный повод для уклонения, заключавшийся в моей болезни и одиночестве. Потому что тогда они бы напали на меня с тыла, инкриминируя мне трусость и вынося обвинение в дезертирстве.

Итак, первым делом я возразил на [их утверждение, что] имя «божество» в собственном смысле и в первую очередь подходит скорее к энергиям, нежели к сущности. Для опровержения этого мне хватило тут же пришедшей мне на ум цитаты из божественного отца [Григория Богослова]: «Когда же я говорю «Бог», я имею в виду Отца, Сына и Святого Духа, ведь божество ни сверх этого не изливается, дабы нам не вводить толпу богов, ни не меньшим сего не ограничивается, дабы нас не осуждали за скудость божества»[911].

И еще: «Когда же я говорю «Бог», вы озаряйтесь единым светом и тремя: единым в смысле сущности и, следовательно, божества; тремя же — по отношению к особенным свойствам (і5ютт]тад) и, следовательно, к ипостасям, если кому нравится назвать так, или к Лицам. Ибо мы нисколько не будем препираться об именах, покуда слова ведут к одной и той же мысли. Ибо [божество] разделяется, так сказать, неразделимо и сочетается разделенно. Потому что божество есть единое в трех, и три [ипостаси], в которых божество — или, точнее сказать, которые божество, — суть одно. А переизбытков и недостатков у нас не будет»[912].

Подобным же образом говорит и Григорий Нисский: «Если имя «Бог» есть обозначение сущности, то, исповедуя единую сущность Святой Троицы, мы, разумеется, учим о едином Боге, потому что «Бог» есть единое имя единой сущности»[913].

И еще: «Итак, есть отличительное свойство вечной сущности, которой [ипостаси] суть Отец, Сын и Святой Дух: надо всем надзирать, все видеть (Ѳесиреіѵ) и знать, — не только делом совершаемое, но и постигаемое умом, каковое [свойство] есть [принадлежность] одной лишь этой сущности. Отсюда заимствованное имя «Бог»[914], употребляемое в собственном смысле, означает оную сущность, которая воистину владычествует надо всем»[915].

И еще: «Итак, поскольку одна есть сущность, которой [ипостаси] суть Отец, Сын и Святой Дух, и одно указывающее на нее имя — я имею в виду «Бог», — то Бог и сообразно понятию сущности будет в собственном смысле один»[916].

Эти вот и иные цитаты из божественных отцов, которые легко пришли мне тогда на память и из которых следовали подобные же выводы, я экспромтом привел в том споре об имени «божество». Вместе с тем я упрекал их в том, что, в то время как божественные отцы имя «божество» определенно усваивают божественной сущности, они, ложно перетолковывая [отеческие речения], очевидным образом клевещут на них. Ибо [отцы] говорят, что точного имени божественной сущности либо вообще не существует, либо, по крайней мере, для нас не существует; а что ими догматически определено [исходя] «из наиболее возвышенных [понятий]»[917] и передано нам, то мы и должны принимать, отнюдь не простираться далее и не любопытствовать. А если даже кем-то [из них], применительно к неким обстоятельствам (ôi’ оікоѵоріаѵ тіѵа)[918], где-то когда-то было сказано нечто отклоняющееся от этого, содержащее, может быть, в себе некое противоречие, то редкое и трудноразличимое не является законом.

А на приведенные ими слова великого Василия, говорящего, что «мы познаём Бога из энергий», я сказал: «Но он отнюдь не называет эти энергии нетварными божественностями». Я заявил, что они либо сами не читали его, либо, читая, вовсе не разумеют того, что читают[919]. Ибо божественный отец, сказав, что «мы познаём Бога из энергий», затем в том же письме объясняет свои слова, говоря: «Когда поклонились Ему ученики? Не тогда ли, как увидели, что тварь покорена Ему[920]? Ибо из того, что море и ветры повиновались Ему[921], познали Его божество. Итак, от действий (evcpyeuirv) [происходит] знание, а от знания — поклонение»[922].

«В то же время, — сказал я, — вы видите, что божественный учитель называет энергиями чудеса. Как же вы море, ветры и тому подобное называете нетварными божественностями и не трепещете гнева Божия? Значит, [вы], конечно, не [слышали] и того, кто [сказал, что] «мы знаем Причину [бытия] сущих и из разнообразия сущих научаемся относительно Премудрости

Сущего, то есть Сына, а из естественного движения сущих познаем ипостасную Жизнь Сущего, то есть оживотворяющую сущих силу — Святой Дух’’[923]».

Император тотчас же встал, исполненный гнева и ярости. Выйдя ненадолго из зала, он тайно переговорил с Паламой и епископами о том, что им теперь делать, поскольку словесное убеждение было здесь бессильно. И он не нашел никакого более легкого способа убрать всех нас как можно скорее с дороги, нежели тот, что ему прежде советовал Палама и который он сам уже точно изучил на опыте. Способ этот заключался в полном отказе от дискуссии на основе доказательств от Писания, поскольку она отнюдь не сулила им выгод, ибо они скорее сами бы претерпели от нас то, что планировали причинить нам, чем осуществили бы то, что мы должны были претерпеть, согласно их планам. Они договорились прогнать с заседания епископа Тирского[924], правомочного представителя Антиохийского патриарха. А если бы он остался и стал возражать, выставляя в качестве довода низложение и осуждение Паламы его патриархом, то тут же вместе с ним и того низложить и отсечь от нашей церкви[925].

Поэтому они решили, устранив сперва нас при помощи ужасных оскорблений и клеветы, затем спокойно постановить и догматизировать все эти вещи по своему желанию, когда уже не будет никого, кто бы противостоял им. Ибо более дерзкие действия, часто говорили они, зачастую бывают гораздо более целесообразными, чем кроткие. Это доставляло большое наслаждение душам епископов — без стыда и совести публично оскорблять нас с повозки (é£ àpà£r)ç)[926]. Да и что иное порочнейшим душам, выросшим в полном неведении всего доброго, [дается] легче всего, если не склонность к нелепым нападкам? Боясь, как бы им не быть обличенными от божественных Писаний в качестве нечестивцев, они напыщенно и театрально творят нечестие. Это похоже на то, как если бы кто, плавая в море и завидя вдруг несколько капель и слабые признаки надвигающегося дождя, с головой погрузился бы в море, чтобы его не намочили эти капли с неба.

А Палама, ненадолго отлучившись, привлекал и собирал случайных людей, которые могли бы поднять шум и перекричать нас, и они навострили против нас свои преступные языки.

Наконец они с гневом призвали и нас и сразу же сделались жестокими и готовыми на всякое беззаконие против нас. И предстоятели Божией церкви, и те, кому выпал жребий пастырства, растлевали виноградник Божий и [делали] то, что некогда говорило о таковых божественное Писание[927].

Во-первых, император, движимый страхом, который Палама тремя днями раньше посеял в борозды его души, стал бросаться убийственными оскорблениями и угрозами в мой адрес. Он угрожал не тем, что вышлет меня в колонии [на береіу] Атлантического океана за пределами обитаемой земли — это подходило бы Ксерксу и его варварскому безумию и высокомерию, — но вещами еще худшими и совсем неподобающими, как будет сказано в дальнейшем. Ибо где принципы и намерения неравны и несходны, там, безусловно, и результаты действий обеих сторон будут неравными и несходными. Ибо тот [Ксеркс] ни отеческие святыни не отвергал, ни религию не заменял [другой] религией, ни обычаи и догматы — [другими] обычаями и догматами, старые — новыми и новоустановленными, ни клятвы не попирал, данные боіу, которому он поклонялся.

А если кто-нибудь, дивясь оному Ксерксу, станет возражать, что он имел величайшие владения на суше и море и командовал армией в десятки тысяч солдат, чего в нашем случае вовсе не наблюдается, то [мы скажем на это, что] у него ведь не было полчищ бесконечных и нетварных божественностей и богов, но все его войска были тварными и смертными, как и он сам. Да и сам он свидетельствовал об этом, то смеясь, то плача: радуясь — потому, что он управлял огромными территориями на суше и море и командовал чрезвычайно многочисленной армией; печалясь же — потому, что все это было смертным и преходящим, и через сто лет не будет никого: ни его самого, ни кого-либо из тех, кто следовал за ним. Ибо тогда еще не было Паламы, и никого не было у этого великого царя во всем его огромном войске, кто бы мог сравниться с этим Паламой и сотворить искусственное бессмертие и нетварность, подобно киклопам, на земле сделавшим в древние времена, согласно мифам, для Зевса громы и молнии[928]. Теперь же такие опасения быть изгнаны и потоплены в глубоких водах Леты, поскольку и начальствующие, и те, кто из числа помощников, одновременно нетварны и бессмертны[929]. Ну да ладно.

Когда затем начали говорить и епископы, можно было слышать слова то пахнущие [рыбацкими] сетями и морем, то достойные [тружеников] лопаты и мотыги, то даже для [чистильщиков] печной сажи не годившиеся по причине невнятности, неблагозвучности и нечленораздельности речи. Короче говоря, за исключением епископских одежд, там было тогда не увидеть и не услышать ничего здравого.

А когда и мы захотели кое-что возразить, они невнятными и нечленораздельными криками и непрерывным стуком рук [по столам] заглушили нас и заставили молчать, как неистовые волны бушующего моря [заглушают] людей, тихо беседующих на береіу. Я уже не говорю о том, что они едва не дошли до того, чтобы разорвать нас на части, как вакханки Пенфея[930], как о том передают древнегреческие мифы. Мы подождали немного, ожидая, что нам представится хотя бы малая возможность сказать слово, но никто нас не слушал и вовсе не обращал на нас внимания.

Наконец император, бросив на нас грозный и разъяренный взгляд, сказал: «Как это мило, когда люди, крайне враждебно настроенные по отношению к моей воле, которых я не знаю, как и назвать, желают говорить серьезные речи в моем собственном доме и вопреки моему желанию!» И это говорил тот непредвзятый судья, что поклялся идти средним путем, не уклоняясь ни на одну из двух сторон.

Итак я, и без того был изнуренный сильными головными болями, получил скорбь ко скорби, поскольку противники не оставили мне и третьей части от всех моих учеников. Ибо, видев накануне, что очень многие из них обступили меня и многие сидели в непосредственной близости от меня, они жестокой ревностью возобновили и еще больше распалили свою к нам зависть и стали угрожать им конфискацией имущества и наказанием в виде лишения свободы, если кто-нибудь из них будет замечен в том, что присоединился ко мне на втором заседании. Поэтому те из них, кто был душой слишком слаб для такой борьбы и испытаний, тихонько устранились от близости ко мне, а другие все еще придерживались прежнего молчания — каждый, насколько ему хватало решимости и духа.

Итак, видя все это, а также и то, что император явным образом всячески боролся против меня, а еще — что епископы дышали на нас убийством^5™, я встал и покинул судилище и одновременно увидел, что и вся моя партия выходит вместе со мной. Тут поднялся великий крик, поскольку император приказал алебардщикам (леЛекифороіс;)[931][932] удерживать нас и не позволять уйти, а мы предпочитали лучше умереть, чем оставаться смотреть своими глазами на этот разбойнический собор. Наконец почтенный Палама, сочтя, что наше отсутствие будет для него удобно, посоветовал императору отпустить нас. Ибо для них так будет проще, — говорил он, — обвинить нас в бегстве, а самим быстро привести к концу процесс против нас, чем при нашем присутствии и противоречии.

Поэтому, когда мы ушли, сторонники Паламы изо всех сил восславили императора всевозможными хвалебными гимнами, поскольку он наполнил паруса их планов попутным ветром, и такой лестью ублажили его душевное сластолюбие. Ибо как на скачках выделяют для конских состязаний подходящие для езды открытые участки, так и он привык всегда подставлять льстецам открытые уши. Теперь эти люди, делая и говоря по-своему, привели в исполнение все, чего требовало желание их души.

Книга двадцать первая

1. Так обстояли дела, и таким образом окончилось второе заседание. Император же, оставшись на следующий день наедине с самим собой, понял, что их планы против нас будут неудобоисполнимы, если они не предъявят принятые решения нам лично. По прошествии двух дней он послал за мной и снова пытался сбить меня с пути своими обычными заискиваниями и обещаниями пресловутых царских подарков — не знаю уж, намеренно ли забывая, или невольно обманываясь и пытаясь уловить [в свое заблуждение] и меня. Ибо то, что он говорил и растолковывал не дважды только или трижды, но, так сказать, семью семь раз, и всякий раз терпел неудачу, он снова и снова пытался протащить и постоянно возвращался к тому же, как будто он говорит разным людям разное, а не всё мне и мне и одно и то же.

Но, говоря это, он еще и вменял мне в вину события трехдневной давности, порицая меня за то, что я якобы не понял его истинных стремлений и намерений, когда он ради непоколебимого мира выстраивал речь в «духе икономии (olKOVopiKCüç)[933] и разнообразил ее, ходя и [других] водя по некоему невидимому для большинства круіу и возвышая раз-

личные мнения большинства. Но я в ответ на эти и подобные речи привел ему обычные и даже более сильные возражения. Проведя за этими разговорами наедине большую часть дня, мы снова расстались, не удовлетворив [взаимных] ожиданий. Однако, он позволил [мне прийти] еще раз и обещал, что на новом заседании даст мне, как и следует, полную свободу говорить и не будет выступать в защиту Паламы и склоняться полностью на его сторону.

С тех пор[934] прошло шесть дней, прежде чем их сети против нас оказались достаточно подготовлены. То, в чем они потерпели неудачу в течение тех двух сессий, они теперь, как им казалось, исправили и улучшили, а потому уже с большей уверенностью вызвали нас на состязание. И снова мы были на заседании и царском судилище.

2. Мы сочли за лучшее с первых, так сказать, шагов отразить злые умыслы сидевших в засаде [противников], прочитав при всех священный Символ кафолической веры в качестве общего и обычного для [всех] православных исповедания.

Когда это было сделано, нами были публично зачитаны те из нечестивых учений Паламы, которые мы отобрали, как наиболее известные многим. Также были представлены и его писания, которые свидетельствовали совершенно ясно, что мы ровным счетом ничего не изменили. Так что ему было никак не отклонить от себя никакое из обвинений. Хотя он и часто предпринимал попытки делать это, но [так же] часто вынужден был и останавливаться, поскольку собственные его писания очевидным образом мешали ему и решительно его обуздывали. Большую часть из этого я опускаю по причине длины и избыточности. Ибо эти [его сочинения] были того же качества [что и прежние, всем известные]. Как про горькую морскую воду нельзя сказать, что та ее часть вызывает отвращение, а эта — нет, но вся она одинакова на вкус; так и все сочинения этого человека обнаруживают в себе одни и те же богохульства. Вероятно, в них можно найти различие в степени богохульности, но никакая их часть не лишена этого порока вовсе.

Итак, вот какие [его сочинения] были нами представлены, и вот что они содержали:…[935]

Некоторые из этих [цитат] были представлены мною еще на заседании первого дня [собора] и получили четкое опровержение, как я уже писал выше. Что касается остальных, то в отношении некоторых он и сам признал, что ошибочно выразился, и обещал исправить это, но смысл — он настаивал — был верен во всех них. Когда же он начал это доказывать, то ни в одном из святых не находил себе союзника, если только не сливал воедино [разные их высказывания], не искажал их и не перетолковывал, словно боролся с самим собой. Ибо тот, кто не в состоянии даже собственные выражения привести в соответствие со своим же смыслом, поневоле борется с самим собой. А борющийся с самим собой вряд ли может быть согласен с кем-то другим; вряд ли он сможет удержаться от того, чтобы извратить все Писания — где по невежеству, а где и по упрямству и душевной испорченности. Ибо разум (Aôyoç) дан всем людям, а хороший характер — не всем, и не всем дано благоразумие (cruvecnç), хорошо управляющая разумом (тоѵ Аоуоѵ). Поэтому, потерпев поражение на всех фронтах и будучи заставлен замолчать, отнюдь не имея надежного убежища, он снова предпринял отступление на Фавор, приведя в качестве предлога Варлаама и его жизнь, и прочее, что походило на плетения неких пауков и потому легко и очевидно опровергалось. Один лишь император явно поддерживал все это совершенно неподобающим образом, но в присутствии столь многих людей не мог скрыть несправедливость [своего суда].

В общем, я лишь кратко указал на это, а затем — частью из-за упомянутой несправедливости, частью же из-за моих головных болей — оставил бороться моих мудрых союзников. Также мне пришло в голову, что я до некоторой степени собью с Паламы его спесь, если вместо себя пошлю выступить против него одного из своих учеников, дабы тем посрамить его еще сильнее. Ибо если бы я напрямую дискутировал с ним и спорил с его глупостями, для него это было бы честью, а для меня — ни в коей мере. Итак, потерпев сокрушительное поражение от этого юноши[936], Палама в глазах всех там присутствовавших навлек на себя такой позор и столько едких насмешек, что об этом говорили буквально все. Так что Палама стал для всех общей темой, и все всласть над ним смеялись.

Но затем наступила ночь и заставила [всех] вспомнить о возвращении домой, а в особенности наших, которые были голодны и должны были проделать большой путь пешком в разные концы города, лишенные всякого попечения и ставшие в результате этого гонения как бы изгоями и бездомными. Ибо этим беспристрастным судьям, поклявшимся блюсти совесть от любых сделок, после [принятия] окончательных решений, [вынесения] совершенного осуждения и [определения] наказания пришлось составлять [новые] суды и следствия. И только три из двух десятков глав были рассмотрены — и то вынужденно и с большим трудом, — и когда в результате этих трех [рассмотрений] Палама понес публичное поражение, остальное был отложено до следующего голосования. При так сложившихся обстоятельствах [император] прекратил рассмотрение [заблуждений] этого человека и распустил собрание.

3. Но Палама никак не мог ни успокоиться на этом, ни умерить немного свою гордыню, поскольку планы его нашли, таким образом, конец самый что ни на есть далекий от того, чего он ожидал. Ибо тщеславие, когда оно не достигает желаемого, порождает некое неистовое бесстыдство, порабощает всякую свободу души и всецело разрушает основы любви. Поистине, это не понравилось даже самому императору, обещавшему быть крепчайшим оплотом и стеной, которую никто не сможет легко пробить, несмотря на все старания. Так что все те [решения] немедленно обращались вспять подобно Эврипу[937], вино тех клятв разбавлялось и теряло свою крепость[938] и попирались все договоренности, соглашения и мирные обещания. И снова ночь напролет они разрабатывали противоположные [тем обещаниям] замыслы и планы, перебрасывая их, словно игральные кости. Итак, эти предводители [нечестия], задумав [осуществить] против нас на последующих заседаниях интриги, которые, как они полагали, могли бы загладить их собственную трусость и вместе с тем как можно скорее устранить нас, столкнув в бездну погибели, объявили общее собрание и принесли доброе имя справедливости в жертву неправедным и нечестивым намерениям.

А мы явились [на собор], с одной стороны, не очень-то охотно, а с другой — очень даже охотно. Неохотно — поскольку от нас не укрылось то, что было задумано против нас и частью было уже осуществлено, а частью еще только ожидало исполнения в самом ближайшем будущем и что делало наш приход туда бессмысленным; охотно же — так как, обращая свои взоры к Боіу и проходя эту стадию борьбы под Его, как распорядителя и судьи соревнования, присмотром, мы не лишали себя надежд на лучшее будущее, хотя бы настоящее время и не признавало власть православия, подтвержденную долгим временем и многими книгами святых, всякую возможность свободно говорить отнимало у нас и дарило тем, кто легко совершал по своей воле неуместные поступки, и спешило всеми средствами разрушать и уничтожать дворцы истины, поскольку никто не хотел ни слышать, ни помышлять ни о божественном воздаянии, ни о человеческом стыде.

Когда же судилище было таким образом организовано, я, зная и видя, что император хотел начать с того, чтобы обрушить на меня слова, движимые великим гневом, насколько было возможно, сам парировал первый натиск, сказав: «Давайте вернемся к заявленной первоначальной теме, чтобы беседа, идя по порядку, нашда себе благоприятное завершение. Ибо иначе мы немедленно наткнемся, так сказать, на пагубные кручи, ущелья и утесы и будем блуждать хуже Одиссея, и настоящее время принесет нам не прекращение смущений, но начало все новых и новых смущений и одни гонения за другими». Когда император, вопреки своему душевному настрою, усдышал это, случилось так, что он, хоть и неохотно и не без насилия над собой, все же уступил немного, чтобы только отвести от себя подозрения и негодование присутствующих.

Затем вошел чтец и начал с четвертой главы. Ибо первые три были зачитаны и осуждены на предыдущем заседании, поскольку автору-богохульнику отнюдь не удалось ничего исправить, ибо это было не легче, чем придать камням способность видеть. С трудом и большой неохотой позволив обсудить один или два пункта, Палама, будучи снова посрамлен, потерял терпение, особенно, когда увидел, что и из дружественных ему епископов некоторые возмущены крайней абсурдностью этих богохульств и начинают уже производить смущение в этом собрании и прямо и неприкрыто насмехаться над ним, говоря, что не могут больше терпеть поношений от правителей и подданных за попытки покрывать такое множество богохульств и не хотят за чужие грехи навлекать погибель на свои души. Так что еще немного, и они стали бы воевать друг с другом, поскольку возникшего между ними внутреннего спора, разгоравшегося все сильнее, было достаточно, чтобы церковные волнения и без нашего участия легко обратились бы в штиль.

Ибо Палама, не имея возразить ничего вразумительного, досадовал и то раздражался и попусту набрасывался на тех [епископов], то порицал императора, открыто обвиняя его в предательстве, поскольку он [по его мнению] вопреки их соглашениям полностью уступил его обвинителям, позволяя им возбуждать присутствующих против него. Поэтому он постоянно вертелся в кресле, с одними перебраниваясь скорее дерзко, чем едко, и скорее едко, чем по делу, а другим угрожая карами более тяжкими, чем был силах [навлечь на них]; а то через служек тайком передавал на ухо императору свое невыразимое волнение.

А император, который и раньше-то не вполне воздерживался от того, чтобы поддерживать его время от времени в борьбе, метая в нас издали стрелы [гнева] и острейшие мечей слова [обращая] против нас в его защиту, теперь открыл все врата этой театральной сцены и явственно изрыгнул на нас огонь злобы — не чужой, не позаимствованный откуда-то извне или новоприобретенный, но свой собственный, внутренний, всецело перемешанный со свойственными ему от природы страстями и воспылавший теперь у него из глубины души подобно сицилийскому ошю, о котором мы слышим, что его выдувают из кратеров [Этны] подземные вихри, — желая принести в жертву своему друіу Паламе, словно какому-то боіу, не только то, что земля и море производят как приношения кошелькам и столам [и] не [только] то, что способствует наслаждению, но [хотел] принести ему в качестве жертвы также и глумления над нами, обвинительные приговоры и разнообразные смерти.

Итак, отбросив мои слова, как нежеланное и весьма ненавистное бремя, и обратив лицо к сторонникам Паламы, этот клявшийся быть беспристрастным судья предоставил им весь свой слух и сердце и позволил им свободным и бессовестным языком говорить и зачитывать все, что они хотели, отнюдь не опасаясь ни с чьей стороны никаких враждебных или полемических словесных нападок. Ибо даже смущавшимся епископам он угрожал крайними бедствиями и тем заставил их трепетать и молча дрожать.

Итак, когда были прочитаны подборки цитат из писаний, то в отношении одних наиболее разумными людьми было показано, что они имели другой смысл [нежели в них вкладывали паламиты], отнюдь не соответствующий предлагаемой ими интерпретации, а другие были [ими] обрублены и всячески извращены. Ибо те, что необходимы для здравых учений, казались им непригодными для их целей, а необходимые им были опасными заболеваниями и страшными язвами для здравых учений. Поэтому и здравое употребление тех [цитат], обладанием коими они так кичились, они безбоязненно превращали в нездоровое.

Обо всем, что было тогда сделано незаконно, и о том, какие из их отвратительных догматов были утверждены, мы расскажем в дальнейшем со всеми подробностями. Потому что, когда у меня будет досуг и я получу, с Божьей помощью, должную свободу говорить, я легко смогу изложить все это по порядку, а затем привести и соответствующие возражения, попарно и во взаимной связи одного с другим, опираясь на безупречные свидетельства и образцы — слова святых, чтобы это послужило последующим поколениям оружием против их[939] нечестия и неким оплотом и щитом [для защиты] благочестия, против которого они воюют. Ибо [сейчас] постоянные головные боли день и ночь обрушивают на меня угрозы смерти, а еще большие скорби, гораздо худшие [многих] смертей, причиняют мне треволнения Божией церкви, постоянно подвергающейся нападкам.

Не буду уже говорить об интригах и разнообразных кознях паламитов, простиравших ко мне убийственные руки, день и ночь жаждавших моей крови, и об опасении, как бы мне, которому случилось точно знать эти факты как лично видевшему, слышавшему и пережившему все на своем опыте, не

581

пришлось расстаться с жизнью прежде, чем я смоіу передать все это, и как бы в результате не померкла сила истины и не произошли бы большие трудности для тех, кому в будущем придется отыскивать следы прямого пути божественных догматов, если странные и разнообразные тернии, волчцы и сорняки так разрастутся, что сделают трудноразличимыми воспоминания о прежнем благоденствии [церкви]. Потому что они вооружают свои убийственные руки не только против меня, но даже изымают большие куски священных книг, вырезая острыми ножами целые развороты и тетради и выкидывая из божественных Писаний те [отрывки], которые им не развернуть в угодную для себя сторону посредством незаконных толкований, поскольку они несут в себе сильную и неодолимую противодействующую [им] силу[940]. Ибо не трепещущим отрезать головы людям вряд ли покажется великим [грехом] удалять главы из благочестивых писаний.

Но возвращаюсь [своим повествованием] туда [на собор], чтобы, упомянув, в качестве примера, одну-две вещи из того, что там было сделано в тот день незаконного, показать льва [узнаваемого, как говорится] по его когтям и ткань по ее кайме. Ибо, поскольку было так решено, что нам больше нельзя говорить, а можно [только] молчать, им же, наоборот, нельзя молчать, а очень даже можно свободно говорить все, что им угодно, то собрание это оказалось объято сильным волнением и шумом, как это бывает с кораблем, когда свирепые ветры взбаламучивают море, а громы с неба сотрясают[941] окрестный воздух, захлестывают всякий слух и лишают речь всякого смысла. [И это] не только от того многоголосого крика, шквала и беспорядочности речей: еще больший шум производило в собрании также стучание руками, случавшееся не. как-то периодически, по некоторым неожиданным случаям, но [производившееся] вполне намеренно, чтобы нам не было слышно ничего

из того, что [ими] там беззаконно провозглашалось в качестве новых догматов вопреки обычаям церкви Божией, и мы бы не решились ни на малейшее проявление противоречия.

Тем не менее, хотя мы и не расслышали все отчетливо, нам хватило того, что мы расслышали большую часть, чтобы заключить отсюда и о природе того, что мы нечетко расслышали. Потому что и это не вполне утаилось от нашего слуха. Ведь отголоски непрерывного звучания всего этого, отбрасываемые сферами и полусферами, окружавшими со всех сторон этот императорский дворец, и похищавшие оттуда некие подобия следов [речей], человеколюбиво, так сказать, приветствовали нас, оказывали нам гостеприимство и таким образом облегчали скорбь нашей души[942].

Дело тогда пошло так плохо и богохульства получили такую свободу посреди этого странной и невежественной группы епископов, что общим решением императора и патриарха вместе со всеми ними, в большинстве своем испугавшимися власти правителя, было подтверждено, что, хотя божеством в некотором смысле называется также и сущность [Божия], в собственном смысле несотворенным и полностью отличным от божественной сущности божеством называется энергия, которая сама по себе является чем-то не имеющим сущности (àvouaiov xiva каѲ' aûxfjv оистаѵ), однако разделяется на различные более частные нетварные энергии, такие как сила, мудрость, жизнь, истина, свет, суд, опьянение, сон[943] и другое, для чего человеческим недоумением [перед величием Божиих даров] были изобретены некие имена. Затем ими было также постановлено, что это не сущность [Божия] освящает хлеб, которого мы причащаемся, или божественное крещение, которым мы крестимся, а некая несотворенная благодать и энергия, являющаяся иной по отношению к божественной сущности и всецело от нее отличающаяся. Так-то вот бес посмеялся бессовестно над этим собранием и судилищем.

Итак, у нас, видящих и слышащих это — о, справедливость и терпение Божие! — слезы рекой полились [из глаз], и мы молча поникли головами. Ибо бесполезны любые слова об исполнении долга, когда среди слушающих существует единодушие в худшем. Настала уже глубокая ночь и недавно были внесены зажженные факелы, когда епископы вместе с патриархом начали с великим гневом, вскакивая, распускать руки против нас, [хотя и] не терпевших даже слушать такие вещи, но испускавших [в небо] бездымный дым [скорби из нашей] души одними лишь безмолвными вздохами, ведь в настоящее время мы не могли иным способом утолить пламя нашей ревности и обнажить боль наших утроб, поскольку внезапно оказались в таких [бедственных] обстоятельствах и среди столь диких зверей, что нам ни теперь было не встретить ни от кого по отношению к себе ни малейшей вежливости и человеколюбия, ни в дальнейшем не приходилось ожидать. Да и с чего бы ждать каких-то здравых действий от необразованных мужиков, пришедших судить о божественных догматах, будучи, так сказать, в один день возведены на епископство от весла и глиняного горшка, и весьма нуждавшихся во всестороннем и длительном перевоспитании и формировании, чтобы показать хотя бы некую тень образованности, не говоря уж об обстоятельном знакомстве с каким-нибудь выдающимся искусством? Ибо очень трудно долго таить врожденную порочность, скрывая ее под противными природе образами добродетели. Ведь противное природе, будучи насилием над ней, постоянно ее тяготит, поскольку она не может долго терпеть лишение свойственной ей свободы, но находит это невыносимым и вновь оживляет [свой прежний] нрав, пока не вернется к свойственной ей от природы привычной порочности.

Итак, во-первых, они, словно звери, бросились на тех двух наших епископов[944], являя дикость нрава и произнося неприличные и безумные слова, разорвали [на них священные] одежды, сорвали знаки епископского достоинства, вместе с которыми они вырвали и волосы из бород этих несчастных — не нарочно, а просто так уж получилось в порыве безудержного насилия, не оставлявшем времени, чтобы посмотреть и в темноте обратить внимание на то, что они делали и каковы были последствия этого. Потому что факелоносцев с ночными светильниками они в спешке оставили позади себя, и собственные их тени скрывали от них наказуемых, так что они не заметили, как совершили свои преступные нечестивые дела еще более разбойнически, чем сами того хотели. Ибо всякий гнев слеп. А если гневающийся еще и принадлежит к числу грубых и необразованных людей, то горе тем, на кого он обрушивается, изливая [гнев] худший всякого пламени, которое, распространяясь на все лежащее перед ним с превышающей любые ожидания стремительностью, пожирает все, истребляет и портит.

Затем они силой похитили из моих рук учеников, которые, оставаясь со мной до конца, сражались вместе со мной на этом ристалище и поддерживали меня в этих словесных баталиях, подобно породистым щенкам, чью готовность непрестанно лаять в нужное время хвалит и великий Златоуст, отмечая преданность этих животных, и говорит, что Бог одобряет людей, лающих, словно собаки, в защиту благочестия[945]. Некоторых

из них отправили в ужаснейшие тюрьмы, а другим угрожали самых страшными бедствиями, если они добровольно не откажутся от всякого общения со мной. Большинство, как я уже говорил, испугавшись наказаний, которыми им угрожали еще за день до того, тотчас же отреклись от общения со мной и бежали, рассеявшись кто куда по темным углам. Это было тогда же, когда и упоминавшийся епископ Тирский[946], бывший одним из епископов церковной провинции Антиохии, самым наглым образом изгнанный оттуда, отказался от участия в дальнейших соборах и, запершись в своем доме, невольно стал проводить безмолвную жизнь [монаха]. Ну да ладно.

Мне же лично они до сих пор не сказали ничего плохого или неприличного и позволили идти домой с упомянутыми двумя епископами и с теми выдающимися учеными мужами, о которых я говорил, что они вместе со мной боролись до самого конца.

4. Но через несколько дней они, послав [стражей], заключили и нас под домашний арест, предписав нам не пятилетнее молчание, подобно древним пифагорейцам, но вечное и особенно неприятное — не только потому, что недобровольное и вынужденное, но и потому, что нам вдобавок запретили и писать, и видеть, и слышать кого бы то ни было. Они лишили нас не только знакомых и друзей, не только родственников и соседей, но и всех помощников и прислужников, которые обычно бывают опорой в старости. Так безжалостно и собственноручно напали на наши души и так зверски воспользовались нашими несчастными обстоятельствами или, лучше сказать, сами стали для нас обилием несчастий те, кто хвалился тогда, что они пастыри церкви. А карающие злых молнии, казалось, отдыхали и спали. Ведь правда — если бы они испытали удар

с неба и ощутили бы безумие и неприличие своих слов и поступков, они, пусть и поздно, сделались бы лучше себя самих. Такие вот дела.

Мне же, видевшему, как стремительное течение зла все усиливается и никак не думает пресытиться нападками, наносящими вред жизненно важным [центрам] церкви Божи-ей, оставалось бы только скорбеть и плакать, если бы слова древних мудрецов не охлаждали бы пыл моей души, приводя мне [на память] изменчивое течение. Ибо что определяется не правилами и законными установлениями, но случаем и силой власть имущих, то и идет всегда неровно, подобно морским приливам и отливам и происходящим от них переменам [течения] в Эврипе. Поэтому ни радости никогда не позволено оставаться надолго без слез, ни печали быть раз и навсегда без примеси радости, но все перемешано одно с другим. И из этой переменчивости [судьбы] и игры случая, вторгающейся в различные [человеческие] жизни, люди разумные, обращая внимание [на обстоятельства], могут, словно из букв и слогов, узнавать некоторые из сокровенных в [обычных] предметах тайн и не смущаться и не удивляться необычности явлений, но и посреди невзгод, в особенности [претерпеваемых] ради Бога, твердо и мужественно держаться постоянства в своих убеждениях. Ибо жизнь человеческая подобна загадке, и посредством [чего-то] одного совершается [совсем] другое, благодаря заботам мудро все устраивающего провидения, хотя это и ускользает порой от нашего разумения. И [разные события] кажутся по отношению друг к другу то враждебными и противостоящими, то вдруг сплетаются в единстве и гармонии, хотя бы между ними и были большие временные промежутки.

Но это если говорить обобщенно. Впрочем, это справедливо и для того, что сейчас происходит с нами. Ибо мы претерпеваем не что-то совершенно чуждое человеческой природе, но и эти события можно сопоставить и связать с более старыми.

И, оставляя даже в стороне великие подвиги известных мучеников и треволнения тех [первохристианских] времен, [скажу, что] Василии и Григории, а также многие другие из числа светочей церкви, оказываясь в подобных обстоятельствах, не прекращали повсюду в своих книгах рассказывать о трагедиях своего времени и о страшных гонениях, которые воздвигали на них и на благочестие коварные тетрархи и властители тех времен и государств, так что можно считать нынешние события сродными тем, если не стесняться сравнивать одни с другими. Я думаю привести здесь один пример в качестве увещевания и побуждения к соревнованию в храбрости и к подражанию лучшему.

Итак, в своих письмах к Амфилохию великий Василий пишет среди прочего и то, что нами взято в качестве его вклада [в разрешение этого вопроса] и предложено здесь.

«Ибо это потрясение церквей, — говорит он, — не свирепее ли всякого морского волнения? Им передвинуты все пределы отцов, поколеблены все основания и все твердыни догматов, и все зыблет-ся и потрясается. […] А смятения, производимые князьями мира сего, не сильнее ли всякой бури и всякого вихря разоряют народы? Какое-то поистине плачевное и горестное помрачение объемлет церкви. […] Поэтому все одинаково, кто как только может, пускают в ход друг против друга убийственные руки. А какой-то неистовый вопль людей, ссорящихся друг с другом из-за расхождений [по вопросам богословия], невнятный крик и неразличимые звуки неумолкающей молвы наполнили собою уже почти всю церковь, прибавлениями и убавлениями извращая правое учение благочестия. […] Одна мера (oqoç) дружбы — говорить приятное; и достаточный предлог ко вражде — не соглашаться во мнениях. А сходство в заблуждениях вернее всякого заговора [обязывает] к совместному участию в раздоре. И всякий — богослов, хотя бы и тысячами скверн запятнал свою душу. […] Поэтому самопоставленные сподобляются предстоятельства в церквах, отринувшие домостроительство Святого Духа. […]

А меня удерживает и следующее пророческое изречение: разумный […] будет безмолвствовать, ибо злое это время[947], когда одни подставляют ногу, другие набрасываются на упавшего, третьи рукоплещут, а подающего из сострадания руку поскользнувшемуся нет. […] Ибо, когда охладела любовь, единодушие братьев исчезло, а понятие единомыслия неизвестно, [тогда] прекратились дружеские увещания, нигде нет доброй (хрг]от6ѵ)[948] души, нигде нет сострадательной слезы. […] Поэтому у нас неумолимые и жестокие исследователи неудач, недоброжелательные и неприязненные судьи успехов»[949].

И в другом месте [он пишет]: «Л наши бедствия известны, хотя бы мы и не говорили [о них]. Ибо они излились уже на всю вселенную. Пренебрежению подверглись учения отцов, ни во что поставлены апостольские предания; в церквах водворяются изобретения людей ближайшего к нам времени[950]. Ибо люди теперь играют словами, а не богословствуют (xexvoAoyoûoiv, où ѲгоЛоуоиспѵ). […] Пастыри изгоняются, а на их место вводятся лютые волки[951], расточающие стадо Христово. Молитвенные дома пусты без составляющих собрание (£ккЛг)спаС0ѵтсоѵ), а пустыни наполнены сетующими»[952].

И [еще] в другом месте: «Воздающие мне злом за добро и ненавистью за любовь мою к ним клевещут теперь на меня [обвиняя] в том, что сами, как оказывается, исповедали письменно»[953].

И еще: «Некоторые беспощадно отверзли уста на своих сора-бов, ложь произносится безбоязненно, истина скрывается. И обвиняемые осуждаются без суда, а обвинителям верят без исследования. Поэтому, услышав, что против меня ходит много писем,

клеймящих нас, позорящих и обвиняющих в делах, в отношении которых у нас есть готовое оправдание пред судом истины, я решился молчать, что и делал. Ибо уже третий год, как я, поражаемый клеветами, переношу удары обвинений и довольствуюсь тем, что имею Господина, Который знает тайное и является свидетелем клеветы. Но поскольку я вижу, что многие молчание наше приняли за подтверждение клевет и подумали, что молчим мы не из великодушия, но потому, что не можем раскрыть рта пред истиной, то по этой причине я попытался написать к вам, умоляя вашу любовь о Христе, чтобы вы односторонние клеветы не вполне принимали за истинные, потому что, как написано, закон никого не судит, если прежде не выслушает его и не узнает, что он делает[954]»[955].

И в другом месте: «Ибо, если иные мои [качества] и достойны рыданий, то я все же осмеливаюсь похвалиться о Господе[956] тем, что никогда не имел ложных представлений о Боге и, думая [сперва] иначе, не переучивался впоследствии; но какое понятие о Боге я приобрел с детства от блаженной матери моей и бабки Макрины, то и возрастало во мне»[957].

И еще: «Я, глядя на повторяющиеся и разнообразные покушения против меня врагов моих, думал, что следует мне молчать и спокойно переносить наносимые мне бедствия и не противоречить вооружившимся ложью, этим подлым оружием. […] Мне казалось, что возымевшие ко мне беспричинную ненависть, поступают примерно так, как описано в Эзоповой басне. Ибо как там волк возводит на ягненка некие обвинения, якобы стыдясь показаться убивающим без всякого справедливого предлога того, кто ничем его прежде не оскорбил — а когда ягненок без труда опроверг все возведенное на него по клевете обвинение, то волк уже ничем больше не сдерживает свое стремление и, хотя и побеждается справедливыми [аргументами], однако же зубами побеждает, — так и те, для кого ненависть ко мне вожделенна как одно из благ, стыдясь, может быть, показаться ненавидящими меня без причины, выдумывают против меня причины и обвинения и ни на чем из сказанного до конца не задерживаются. Но нынче у них одно, а вскоре потом другое, а затем они опять что-нибудь иное выдают за причину вражды ко мне»[958].

И еще: «Итак, мне ставят в вину и то, что я прилагаемые к божественной природе именования употребляю в единственном числе. Но у меня на это есть готовый и ясный ответ. Ибо осуждающий говорящих, что божество едино, по необходимости согласится с утверждающим, что божеств много, или что нет ни одного божества. Ибо невозможно помыслить ничего иного, кроме сказанного. […] Так что, если число божеств распространятъ до множества свойственно лишь страждущим заблуждением многобожия, а совершенно отрицать божество было бы [прилично] безбожникам, то какое основание обвинять меня в том, что я исповедую одно Божество?»[959]

И спустя немного: «Все боголепные понятия и именования равночестны друг с другом, потому что нисколько не разногласят в обозначении субъекта. Ибо нельзя сказать, что наименование «Благой» направляет нашу мысль к одному субъекту, а наименования «Премудрый», «Сильный» и «Праведный» — к другому; но, какое ни произнесешь именование, обозначаемое всеми ими будет одно. И если произнесешь [слово] «Бог», укажешь на Того же самого, Кого разумел под прочими именованиями. […] Ибо, если исследовать и сравнить между собою именования по созерцаемому в каждом образу (ерфааеох;), то обнаружится, что они ничем не ниже наименования «Бог». Доказательством же сему служит то, что и многое из [категории] более низкого также называется этим [последним] именем, в равной степени употребляемым и в отношении отличных [от Единого Бога субъектов][960]»[961].

Мне очень хотелось представить еще больше святых в доказательство сказанного, но я подумал, что легче будет, показав сперва на примере одного этого [отца] сродство прежних [случаев] с нынешними, затем уже привести для сомневающиеся и малодушных свидетельства также и других [святых]. Потому что и из этого [автора] мною достаточно собрано в качестве, так сказать, вклада [в общее дело] того, что посвящено рассмотрению и обсуждению этого вопроса. Ибо всякому желающему возможно, сопоставив со сказанным [святым Василием] наши обстоятельства — по одному или в совокупности, — обнаружить чистое соответствие нынешнего гонения тогдашнему и совершенно ясно понять, что то, что отделено друг от друга временем, время, повторяя [все заново], обратно соединяет. И разрушаемое, так сказать, течением бурных событий, снова собирается обратным течением событий. И развеянное лабиринтами запутанных [человеческих] жизней по удаленным и сокровенным уголкам забвения впоследствии противоположно направленными лабиринтами жизней опять выводится на стези, родственные и соплеменные тем, по которым развивались события в прежние времена, как бы празднуя после длинного промежутка [времени] открытие взаимных естественных связей и соответствий.

5. После этого гонения на нас гонители тотчас же стряхнули с души и все страхи, подобно спасшимся вопреки всем ожиданиям от кораблекрушения и бури, и вздохнули свободно и с удовольствием. Теперь они, еще чаще заседая день и ночь под председательством императора и без нас, не пренебрегали никакими словами и действиями, направленными против нас. При этом они первым делом заспорили между собой о том, кто больше высказал в наш адрес поношений, а кто, пусть и меньше, но более едко; или кто, хоть и после [других], но больнее [уязвил нас]. Рассказывая [о своих подвигах] шумно и со смехом, и, конечно же, с бесстыдным настроением и скоморошьей речью, эти богомерзкие люди, не стыдясь и не краснея, кичились тем, что подобало бы скрывать, поступая подобно оному Диоскору, нечестивому предстоятелю Александрии[962], который некогда, после того как убил, наряду со многими другими, и патриарха Флавиана[963], на созванном в Эфесе соборе епископов кичился этим убийством, словно каким-то великим достижением, подражая древнему Нерону, хвалившемуся своей игрой на флейте и танцами, которые он ночами представлял на императорской трибуне, в то время как знать и сенаторы древнего Рима сидели там не очень-то добровольно[964].

Вот и эта почтенная клика епископов, отпраздновав таким образом наше изгнание, простила затем Паламе и друг дру-іу преступления нечестия и даже нарекла их достижениями и догматами благочестия. Вслед за этим тут же последовало и напророченное им императором воздаяние, сообразно подвигам [каждого], а именно: раздача денег, доходов от имений, пожалование [в управление] многолюдных монастырей людям зачастую абсолютно необразованным и не сведущим ни в чем, кроме наживы. [Они действовали] подобно тому, как [некогда] Корнелий Сулла[965], а после него Антоний[966], [издавшие] убийственные проскрипции против старой римской аристократии и сенаторов и тиранически прорвавшиеся к власти, с той лишь разницей, что те стали убийцами тел ради захвата и раздела имений, а эти причиняли всяческую погибель и те-

лам, и одновременно душам: душам — собственным, тех, ради кого они так старались; а телам — чужим, тех, против кого они старались.

Затем они голосовали за вынесение нам одних за другими вечных приговоров к мукам, подобно тому как это делалось древними римлянами в их комициях^614, с той лишь разницей, что теми заседателями выставлялись на голосование почести и награды отличившимся [гражданам], а этими — подстрекательства и дурные намерения (афорраі каі сгкеррата какіад), [направленные] не только против живых, но даже и против умерших. Ибо они низлагали и анафематствовали также и тех, кем сами они были низложены по причине нечестия [их] новопровозглашенных догматов, думая таким образом уйти от изобличения в нечестии, как низложенные якобы не [настоящими] епископами, а низложенными, при том что большинство из них сами принадлежали к числу тех, кто вместе с патриархом и теми епископами низложил и анафематствовал самого Паламу и его сторонников. Так что сегодня они, подвизаясь за Паламу, анафематствовали себя самих. Ибо они хотели лучше грешить, не подвергаясь упрекам, чем, покорившись [наложенным на них] епитимиям, оставаться православными, и [хотели] лучше ценой погибели души обеспечить себе телесное благополучие.

Впрочем, они даже не считали свои деяния погибельными для души. С чего бы? Ведь они сокрыли Бога, ограничив якобы недрами небесных чертогов, и обоготворили некую безыпо-стасную и бессущностную энергию, что является безбожием, тиранически присвоив Его самовластие и волю — там, конечно, где это их касалось, — чтобы им грешить, не подвергаясь упрекам, и иметь возможность самовластно подавать друг друіу и взаимно получать оставление грехов, подобно покупающим и продающим на рынке некие яства. К этому направлено, я думаю, также и следующее богохульное учение, выдвигаемое

Паламой вдобавок ко прочим, а именно, что люди становятся безначальными и нетварными, то есть вводящее бесконечно бесконечное множество воипостасных и восуществленных (èvimoCTràxouç каі. èvotxriouç) богов, [производных от] бесконечно бесконечного множества — ибо так [их] нужно здесь называть, согласно нему — энергий и божеств, нетварных и бессущностных богов, другими словами, не существующих (|дг|&£ѵ&гѵ). Ведь все люди и даже маленькие дети считают и верят, что быть несотворенным и бессущностным — то же самое, что вовсе ничем не быть и не считаться. Ибо никакая природа, как говорят, не [определяется исходя из того] что не является чем-то, но [из того] что [является] чем-то. Утверждение существующего — это не отрицание не существующего.

Так по-мальчишески они восставали против благочестия, так неразумно действовали и замышляли против нас, подпитывая нашими бедствиями свою звериную грубость, и слагали против нас всяк зол глагол, лжуще[967], как и насколько подсказывало им их душевное раздражение, наполнили рыночные площади и театры нанятыми проповедниками и блестяще воспользовались нашим заключением для вящего, в отсутствие оппонентов, убеждения слушателей, дабы, измышляя против нас [обвинения], иметь возможность выносить какие угодно решения и вместе с тем привлекать на сторону своего нечестия еще больше неразумных людей, не имеющих образования, покуда непосредственное опровержение было удалено, насколько это возможно. Все это они делали, ни Бога не боясь, ни людей не стыдясь, ни в будущий суд за здешние деяния не веруя, ни в воздаяние за добро и зло, как учат святые речения.

Записав эти и подобные [богохульства] в толстых книгах и на скрижалях и оформив в виде Томосов (тоцоурафг|стаѵт£д)[968], все

епископы и пресвитеры вместе с императором и патриархом скрепили их собственноручными подписями: одни — охотно, рукой и разумом; другие — рукой, но не разумом; третьи — наоборот. Ибо были такие, кто разумом и словом публично выражали согласие, а рукой не [хотели подписывать], чтобы избежать в будущем порицания. Потому что тех, кто ни за что не согласился бы, ждали пытки и бесчестие, а тех, кто легко поддавался убеждению — вознаграждение деньгами и всевозможными почестями. Этим пленились и многие из моих друзей и противостали мне, и даже сами, предавая меня и ища [погубить] душу мою, весь день замышляли козни[969] и постоянно распускали язык против меня.

Одним из них стал Кавасила[970], мой лучший друг, чего я, до того как это случилось, даже помыслить не мог. Я весьма этому удивился и не перестаю удивляться, принимая во внимание старость этого человека и его глубокое воздержание и нестя-жательность на продолжении всей жизни. Но «поистине мудр был тот, кто первым понял и вслух произнес»[971], что «долгое время выводит на свет все сокровенное и скрывает видимое»[972]. Впрочем, этот человек, бывший по существу и по видимости хорошим и добрым, незаметно для себя самого возлюбил славу человеческую и оказался совершенно побежден лестью. И [мы даруем] прощение человеку, который не смог устоять перед труднопреодолимой тиранией души. Хотя, конечно, надо было ему послушаться мудрого Диогена, который, когда некто спросил, каким образом может человек быстро и легко прославиться, ответил: если он сумеет пренебречь славой[973]. Если же кому-либо, желающему утолить [мое] страдание и немного уменьшить обвинение, покажется, что не стоит осуждать друга как павшего столь низко из желания славы, но [считать, что это случилось] из-за того, что он ни языку своему не дал прочного основания из внешней мудрости, ни опыта [истолкования] священных догматов не получил, я не стану противоречить. Ибо я гораздо охотнее предпочел бы последнее [объяснение] первому, потому что последнее, будучи невольным, изымает друга из [пропасти] крайней порочности и дает ему некое подобие извинения, а первое полностью разгоняет все надежды на прощение, потому что добровольность [дурного] умонастроения омрачает их, словно густой туман. Твердо полагаясь с самого начала на свои природные дарования и красноречие, этот человек всю жизнь затоплял [потоками его всех] встречных, так что даже про еду забывал. Поэтому и всю любовь к мудрости он заключал в этом, и одно это почитал достаточным, чтобы без особых усилий собрать для себя золотой урожай всех похвал, и отнюдь не заботился о том, чтобы украшать свою речь мудростью и священными догматами. Иначе бы он не потерпел неудачи ни прежде, ни теперь[974], но всегда бы избегал многословия, как по большей части погрешительного, а теперь не погрузился бы в пучину нечестия.

С такими, думаю, сталкиваясь людьми, впадшими в ересь духоборцев, и великий в богословии Григорий говорит: «Настолько я к вам привязан, настолько уважаю эту благочинную вашу одежду и цвет воздержания, и эти священные сонмы, и почтенное девство, и очищение [души], и всенощное псалмопение, и нищелюбие, и братолюбие, и страннолюбие, что согласен быть отлученным от Христа[975] и пострадать, как осужденный, только бы вы стояли с нами, и мы бы вместе прославляли Троицу. Ибо о других, явно умерших, что и говорить? Их воскресить [возможно] одному лишь Христу, оживотворяющему мертвых Своею силой. Они дурно отделяются [друг от друга] местом, будучи связаны учением, и столь же несогласны между собой, сколь и косые глаза, устремленные на один предмет и разнящиеся не зрением, но положением, хотя их и должно винить [только] за перекос, но не за слепоту»61*.

Я же, находя эти слова отлично подходящими к настоящей ситуации, имею и от себя сказать кое-что еще. Упразднена всякая любовь, всякое утешение и обнадеживающее дружеское слово. Нигде нет братского милосердия, нигде нет слезы сострадания. Вот почему я также вспомнил эти слова Соломона: И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — разум, и не друзьям — твердые надежды, но время и непредвиденный случай случится для всех них от Бога[976][977], превышающий всякую человеческую мудрость и силу и посрамляющий всякое человеческое самомнение и гордость. Поэтому-то я и решил, что нужно молчать и просто дивиться на внезапные повороты [в течении] житейской игры и прежде смерти не называть никого блаженным[978]. Ведь и знаменитый Дарий, когда был при смерти от предательских ударов и ран и, захотев пить, попросил воды, а никого не было с ним, преследуемым [врагами] в пустынной и непроходимой земле, кроме одного простого человека, который принес ему воды и прохладил его перед смертью, глубоко вздохнул и со слезами на глазах сказал: «Вот крайнее из моих несчастий — что я принимаю благодеяние и не моіу отблагодарить за него надлежащим образом»[979].

Я же, в отсутствие всех знакомых, друзей, домашних и соседей сидя один в моей лишенной всякого утешения темнице, нахожу наибольшим и крайним своим несчастьем не то, что я совершенно не в состоянии надлежащим образом отблагодарить подавшего мне стакан холодной воды, но то, что у меня даже и нет никого, кто бы оказал мне эту услуіу. Так что я терплю, довольствуясь тем, что у меня есть Господь, видящий тайное, свидетель [причиненной мне] несправедливости. Но я возвращаюсь туда, откуда отклонился.

6. Варварский и убийственный дух этих душегубов не знал покоя. Имея расположение императора попутным ветром, надувавшим паруса их желания, они легко проплывали всякую Сциллу и Харибду, и ничто им не препятствовало. Поэтому, зачитав во всеуслышание богохульные догматы и те нечестивые книги, где были перемешаны оскорбления нам и благочестию, они предсказаниями [взятыми] из собственных сновидений тотчас же вполне убедили императора сослужить, облачившись в царские регалии, литургию вместе с патриархом и паламитскими епископами и собственноручно возложить эти книги на святой престол[980], [как] новое приношение новой религии бесконечно бесконечному множеству новых богов и божественностей. Тем же, что более всего подталкивало его к этому действию, были прорицательские треножники сновидцев, обещавшие ему больше власти над сушей и морем, если он подтвердит таким образом их догматы.

Это, по их мнению, было посрамлением нас и православия, а на самом деле эти писания рисовали картину их умонастроения и были памятником нечестия. Потому что слова иногда являются образами дел — когда они еще «прежде действий рассматриваются в тайниках ума и неким образом рисуют там цели [действий], — а иногда иным образом становятся образами души — когда, по внутреннем рассмотрении, и сами становятся делами, являющими, так сказать, запах души и показывающими внешним ее состояние и расположение. Вот и эти писания являют внешним картины внутреннего неправо-славия и зверского нрава [их авторов] и яснее лучей полуденного солнца высвечивают [царящую в их душе] мерзость крайнего запустения[981]. Но это богоненавистное приношение, возложенное на святой престол, не было принято божественным судом, который тут же послал наказание, соответствующее их дерзости.

Но стоявшие в то время вокруг [императора] епископы и священники все громко высказали не подобающее случаю порицание, вроде: «Как ты, человек, дерзнул прибавить к единому Боіу, Создателю всех вещей, множество различных божественностей и ничуть не побоялся навлечь на себя самого, на нас и на всех ромеев этот неодолимый меч [Божий] и карающие за зло небесные молнии?» — ничего из этого не было ими сказано, и даже ничего близкого к правде не пришло им в голову, но все они произносили заранее заготовленные льстивые слова и обещания, исполнения которых не допускала природа справедливости. Они говорили: «У прежних императоров общей и от отцов преданной в качестве обычая заботой было выставлять здесь украшенные золотом, серебром и драгоценными камнями сосуды, предметы мебели и тому подобные ценные вещи. Ты же принес церкви Божией дар экзотический, а ни в коем случае не туземный, — такой, какого от века никогда еще не приносил ни один из императоров. И мы обещаем тебе такое расширение власти в Европе и Азии, какого не обретал ни один из предыдущих императоров; [никто из них] не сподоблялся большего воздаяния от Бога, воздающего впоследствии соответственно [сделанному Ему] приношению и очевидностью воздаяния являющего всем неявное [изначально] качество и значение дара как хорошего или плохого».

Эти пророчества, слышанные византийцами, о которых они предсказывали, и слышанные также и Богом, Которому они сделали приношение и предоставили суждение о будущем, возымели скорый результат перед глазами свидетелей, но не такой, какой они предсказывали по своей воле, а такой, какой определили непредвзятые весы божественной справедливости. Ибо с тех пор прошло совсем немного дней, и, коротко говоря, огонь пожрал все дома, что ромеи когда-то с большими издержками понастроили с обеих сторон пролива, то есть вдоль стен Византия и на противоположном берегу. Генуэзцы, населяющие эту наималейшую крепость, загнали государство ромеев столь стесненные обстоятельства, что византийцы укрепили все выходившие на море ворота и опасались уже и за сам город, как бы генуэзцы не предприняли внезапный набег, не предали бы ворота огню и не ворвались бы с неудержимой стремительностью внутрь или с помощью немногих лестниц не перелезли бы через стены. Поэтому они окружали снаружи всю лежащую на север часть морской стены Византия глубокими рвами, которые они наполняли вскоре морской водой, так что с этих вся та часть была почти непроходимой для противников-латинян.

Таким образом Бог в ответ на приношение Томоса явил скорое, но полностью противоположное желанию и представлениям императора, воздаяние. Свидетелями же сему были не только те епископы — льстивые и предрекающие то, из чего произрастает лишь услада слуху на один день и совершенно никакого плода, кроме полной противоположности тем епископским обетованиям и пророчествам, — но и все окрестные народы. Так что наша ситуация сделалась для всех предметом издевательства и насмешки, а конечный результат явился для всех несомненным доказательством того, что Томос был исполнен беззакония и нечестия. Ведь обо всем, что было прежде, судят по конечному результату. Епископы, полагая, что [их] приношение и злочестивый дар, то есть Томос, был лучшего качества, вследствие этого пророчили и предсказывали, возвещая самые лучшие результаты для императорской власти: что она распространит свои границы до Евфрата и Тигра. Но поскольку для Бога содержание предложенного было совершенно невыносимо, то и предмет надежды обратился в свою противоположность, и вместо Евфрата и Тигра, этих величайших рек, император Кантакузин выкопал искусственные рвы, омывающие стены Византия морской водой — слабое укрепление против врагов. Поэтому всякий желающий логически мыслить легко придет к очевидному заключению, что написание ими Томоса, будучи худым и злочестивым приношением, возымело и несчастливый конец, совершенно противоположный их предсказаниям и вопреки им несущий ромеям погибель.

Итак, отсюда возможно, сопоставив и сравнив современные события с прежними, увидеть их сродство. Ибо и теперь потрясение, суровейшее всякого морского шторма, охватило акрополь [всех] церквей[982]. Пределы отцов и догматы поколеблены. Гордыня и невежество господствующих, искажающих догматы православия в сторону преувеличения или умаления, подобно буре приводят в смятение всё. На одних из противостоящих [нечестию] они заносят убийственные руки; другие подвергаются всевозможным ссылкам и гонениям; третьих скрывают [в себе] подземные узилища, делающиеся преждевременными могилами для еще живых людей. Ремесленники безбоязненно богословствуют, наполняют все рыночные площади и театры подобной болтовней. Пастыри изгоняются, а на их место ставятся лютые волки[983]действующие] против стад. Число несотворенных божеств распространяется до бесконечности. Бесстрашно говорится ложь, а истина сокрывается. Клевещут на нас, обвиняя в преступлениях, в которых сами изобличаются. Законоположения отцов попираются.

Да и что за нужда пытаться рассказать обо всем в подробностях? Читатель сам может сопоставить [наши слова] с фактами и вывести из сравнения сходство древних [событий] с нынешними. Я бы даже сказал: найти нынешнее зло худшим того, о котором повествует история древних времен. Потому что тогда царство ромеев было обширнее на суше и на море, повсюду в ойкумене процветали мудрые мужи, почти все патриархи и большинство епископов имели наряду с мудростью и соответствующие познания в догматах, так что гонимые [за веру] имели большое пространство, чтобы из одного города бежать в другой[984] и затем оттуда еще в другой, и обратно оттуда сюда; и была возможность — когда одной части [церкви] угрожала опасность, но другие все еще здравствовали и противостояли [ереси], — восстанавливать упавшее.

А сегодня, когда вся империя почти полностью состоит из одного лишь Византия, а церкви патриархов и епископов — я бы сказал, почти все — оказались под властью варваров, и поэтому гонители и гонимые или, так сказать, волки и овцы, оказались заключены в одном загоне, то есть Византии, стадо Христово расточается с полной безнаказанностью, потому что никто нигде не находит никакого убежища и даже в душе не может иметь твердой надежды. Так что положение теперь получается гораздо более жестоким, чем в той басне Эзопа, которой по случаю воспользовался великий Василий, чтобы показать зверство тогдашних гонителей[985].

Поскольку же мы были вынуждены упомянуть также об их сновидческих гаданиях, посредством которых они легко впечатлили и увлекли весьма поддающуюся влияниям душу императора, то скажем и о них немного — столько, сколько сможем собрать из божественного Василия, недавно приведенного нами в качестве образца для нашего повествования. Для краткости опустим всех других [авторов], которые со всей страстью описывают трагедию тогдашних бедствий, а также другие [подобные трагедии], случавшиеся в другие времена и по-другому.

Итак, он говорит примерно следующее: «Я, по приобретенной с детства привычке к сему месту, […], улучив кратковременный покой от постоянных моих беспокойств, с радостью пришел в эти края. […] Итак, что за нужда прибегать к сонным грезам, подкупать сновидцев и на общественных пиршествах делать меня предметом пьяных россказней? […] Ибо Савеллиево зло, давно уже пробудившееся, но угашенное отцами, пытаются теперь возобновить эти люди, которые из страха обличений выдумывают против нас сонные грезы. Но вы, оставив в покое отягченные вином головы, просвещаемые поднимающимися и потом волнующимися винными парами, от нас, бодрствующих и по причине страха Божия не могущих успокоиться, выслушайте, каково ваше повреждение»63*.

Видишь, что даже прельщение сновидениями дает четкое сходство между нынешней и тогдашней ситуацией? Причина в том, что руководит [такими людьми] всегда один и тот же учитель — я имею в виду дьявола. Ибо и нынешние [еретики], роскошествуя и имея богатую трапезу ареной состязания в питье неразбавленного вина, спьяну рассказывают о своих вымышленных божественных видениях и без труда изрыгают, словно желудочные газы, предвидение будущего под действием скопившихся в мозіу винных испарений, от которых язык терпит кораблекрушение и согрешает бесстыдно. И одновременно они начинают богословствовать, уже заранее исполнившись дерзновения от пророческого характера собственных снов, и приводят антитезы и решения вопросов, какие им будет угодно. «Ибо они, — говорит он, — заводят речи не чтобы приобрести из них что-нибудь полезное, но чтобы, как скоро найдут ответы не совпадающими со своим желанием, считать себя имеющими в этом справедливый предлог к войне и клевете на православных»05. Ну да ладно. [986][987]

Книга двадцать вторая

1. Так обстояли дела, и я, как уже было сказано, давно содержался под стражей с особой тщательностью, когда в один из дней вдруг послышался стук в мою дверь. Это было так неожиданно, что привело мою душу в некое изумление и смятение, поскольку постоянный и непрерывный приток многих посетителей уже сокрылся для меня в пучинах забвения. Однако когда эти люди разъяснили, кто они такие, я открыл двери и они вошли. Это были вестники: от императора — сенаторы и [другие] благородные мужи, а от патриарха — епископы и некоторые из других видных [духовных лиц]. Произнеся обычные приветствия, они сели и возвестили то, что им было поручено, сказав: «Поскольку те новые выражения, из-за которых случилось смущение в церкви, были устранены, то всеми нами — епископами и сенаторами — вместе с императором и патриархом составлены новые томосы и проекты решений, надлежащим образом отредактированные и превосходные по своей точности, так что ничто более не мешает тебе впредь иметь с нами общение и держать нас за единомышленников».

Итак, после того, как с обеих сторон было высказано много доводов и контрдоводов, я наконец попросил показать эти новые решения, а также обязательную расписку (AißeA-

Лоѵ)[988] от Паламы, требующуюся согласно предписаниям и законоположениям божественных канонов. Ибо постановление, принятое на Шестом вселенском соборе в отношении тех, кто был в такой же ситуации, прямо говорит: «Вы, говорящие, что возвращаетесь к истине, не иначе полностью удостоверите нас [в этом], как принеся на следующее заседание собора письменные изложения (еуурафоид AtpéAAouç) вашей веры, которые вы должны в нашем присутствии обосновать на святых и непорочных речениях Божиих»[989].

«Итак, [сказал я] если и вы, следуя божественному Вселенскому собору отцов, действовали так же и в случае Паламы и на тех же условиях приняли его [в общение], то самим делом засвидетельствуйте нам свое умонастроение, публично принеся писания [где он отрекается от заблуждений], и я буду вашим единомышленником. А если распределение подарков и сладость [яств] царского стола императора, щедрая раздача денег, постоянно наполняющая ваши кошельки и тем производящая радость души, да еще и неопытность в должном вкупе с необразованностью, сделали, что вы легко отказались от догматов отцов и пренебрегли благородством существующих законов, то вы должны знать, что никогда ни в коем случае не будет между нами никакого общения, как между светом и тьмой или штилем и морским волнением».

Они же сказали, что в данном случае нет нужды ни в каких письменных изложениях и они ничего такого сейчас не потребовали. Ибо принятое и решенное ими есть закон, более твердый, чем всех письменные изложения. Что же касается написанных ими новых постановлений и соглашений насчет написания [новых] томосов, то они сами себя упрекают за то, что не принесли их, и относят этот промах на счет тиранства непроизвольной забывчивости, и решительно обещают исправить это на следующий день.

Я, со своей стороны, сказал, что это неразумно — приносить [только] слова, распадающиеся вместе с сотрясаемым воздухом, без этих документов. Более того, следовало бы показать нам их прежде, чем являться самим.

«Потому что божественные Евангелия апостолов, — сказал я, — и поучения мудрых наставников церкви, и священные догматы не были написаны, но не опубликованы, или опубликованы, но замолчаны — нет, они постоянно проповедуются по всей вселенной, и хотя бы написавшие их и умерли, писания остаются бессмертными и гораздо более стойкими, чем любая стела или статуя, не только принося пользующимся ими живую и дышащую пользу, но и подробно изображая принципы и домостроительную мудрость их авторов и давая им практическое бессмертие.

Ибо чувственному восприятию свойственно всегда с легкостью схватывать чувственно воспринимаемые [объекты] по причине внутреннего с ними сродства и сводить воедино опыт и основанное на опыте знание, ключевой момент которого — тесная связь обоих. Потому что ум [человека], будучи судьей [всех наблюдаемых] в мире вещей, сосредотачивается то на небе, то на земле и посредством органов чувств познаёт качества вещей. То он посредством осязания исследует и познает шероховатость или гладкость тел и прочее, что обычно подлежит рассмотрению этого чувства; то посредством обоняния узнает, что хорошо пахнет, а что нет; то слухом воспринимает гармонические звуки; то посредством глаз входит в общение с красками разных цветов. А к тому же еще посредством то языка, то письма соприкасается с человеческими нравами и познает их качества.

Итак, поскольку эти два [последних способа познания] являются главнейшими в том, что касается служения лучшей части души, то некоторые из древних мудрецов отдают преимущество одному из них, а некоторые — другому. Зрение, хотя оно воспринимает только здесь и сейчас присутствующие [предметы], предоставляет, однако, в основном более эффективное знание объектов; а слух — в чем-то более слабое, но более обширное. Ибо он и присутствующее удобно воспринимает, и отсутствующее ощущает как присутствующее, удивительным образом преодолевая пространственные расстояния. И, если это слово не покажется никому неуклюжим, слух для ныне живущих оказывается также истолкователем будущего, когда какой-нибудь Моисей или Давид Духом Божиим возвещает о нем пророчество.

И если это справедливо для других дел, и большинству судебных разбирательств по вопросам денег и недвижимого имущества требуется личный присмотр и зачастую необходимо много времени, и суды ради точности и надежности требуют одновременно рассмотрения и слушания, то как не догадаться, что в данном случае, когда речь идет о догматах церкви, этот избыток [тщательности] гораздо более необходим?

Итак, эти новые писания должны были быть предоставлены мне и долгими днями и ночами исследуемы мною со многими и тщательными изысканиями. Ибо «новые слова, — говорят мудрецы, — влекут за собой и новые суждения»[990], если [только] новатор — это не кто-то исполненный Бога и такой, каким был тот боговидец Моисей, что провел многотысячную рать евреев через влажные пучины моря как через безводные[991] и, наоборот, сделал так, что из безводной скалы потекли [им] моря воды[992]. Ибо повелением и помощью Бога отменяются и законы природы.

А если он из тех, кто поднимается утром от наслаждений и ночного пьянства, то из этого в силу необходимости проистекают для издавна установленного государства всевозможные злые болезни, внедрение различных ересей и разрушение догматической гармонии и всякого законного порядка. Поэтому-то и нахождение истины не стоит считать таким делом, которое легко дается и к которому можно относиться беспечно. Ибо полезное, как известно, не растет само собой, подобно терновнику в рощах, но главное благо души природа соединила с большими трудами и окружила пролитием многих потов. Но какое иное благо для души ценнее несомненной точности веры в Бога? Болезни тела зовут [к больному] врачей, чтобы те их исцелили; и даже если их старания окажутся не достигшими цели, вред не настолько страшен и не длится дольше настоящей жизни. А недуги божественных догматов не реки крови проливают, но самой вере наносят вред — бескровный, но в высшей степени погибельный и причиняющий вечную и бессмертную смерть душе, которой не достоин весь мир[993][994].

Вот почему мы должны публично говорить об этих вещах и, прежде всего, о тех письменных исповеданиях, выражающих покаяние в допущенных ошибках, дабы раскол в церкви не стал еще хуже. Если же вы не хотите этого, то какая еще нужда в свидетеляхВместо тысяч обвинений вы сами явно изобличили себя, поскольку вы ненавидите прямоту и отвращаетесь от света истины. Ибо всякий, — говорит [Господь], — делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличилисъ дела его, потому что они злы[995]».

Так сказал я, а они обещали принести эти свежие и новорожденные постановления и томосы. Что же до расписок, требуемых оными божественными и вселенскими соборами отцов, и покаяния за ошибки, то это было для них совсем неприемлемо. Они со всей решительностью отказались, заявив, что Палама ни в коем случае не напишет ничего такого и в неписьменной форме ни перед кем из нас не будет каяться за то, в чем он погрешил. Да и как бы это им понравилось, когда они были его единомышленниками и подобное требование относилось также и к ним? Так что они встали и ушли, чтобы донести сказанное до императора, патриарха и других епископов, а я остался дома влачить затворничество, на которое я был осужден, как и вчера, и третьего дня.

2. Однако же другим слышавшим [наши слова] это понравилось, и они решили, что надо предоставить нам требуемые документы. Паламе же эта мысль показалась невыносимой, тяжелее всякого Олимпа, и весьма несовпадающей с его желанием. Поэтому, исполнив гнева разум и сердце, он пошел к императору и заявил, что скорее претерпит любое страдание, чем согласится на это, и скорее предпочтет умереть, чем дать Григоре расписку. «Ибо нельзя позволить, — говорил он, — так скоро перейти к письменным и неписьменным опровержениям этих [догматов]. Все наши труды пойдут насмарку, и, убегая от дыма, мы, как говорит пословица, впадем в огонь. Думая иметь короткую передышку, полностью от него избавившись, мы тут же сами добровольно навлечем на себя еще большие бури и моря споров».

Вопия это и тому подобное и горько сетуя, он убедил всех, среди прочего, и в том, что следует частным образом и по тайным каналам сообщать эти новые решения и догматы другим — ближним и дальним, живущим по всей земле и морю, которые, как он надеялся, благодаря своему невежеству станут легкой добычей его религии — и одному лишь мне полностью запретить не только зрением прикасаться к ним, но даже и

просто о них слышать, дабы никакие их следы ни в коем случае никогда не доходили до меня.

Поэтому они еще сильнее заколотили мои двери, чтобы никакое дуновение воздуха тайно не донесло до меня какой-нибудь слух оттуда, и поставили охранниками спереди и сзади, слева и справа, всех моих соседей, каждый из которых давал обет вести монашескую жизнь, любить ближнего, как самого себяш, посещать заключенных в темнице[996], утешать страждущих и жаждущему подавать чашу холодной водыш, не говоря уж о других проявлениях сострадания, обычных даже у варварских народов по отношению ко всем соплеменникам и чужакам, поскольку естественная склонность ведет к умягчению души. Но эти люди стали для меня хуже зверей и намного суровее тех, кто им приказал [мучить меня], так что я тысячу раз предпочел бы жить в горах с дикими зверями, чем с этими людьми. Так что более жестокими, чем иноплеменники, оказались для меня ближние, которые дошли до такого зверства, что оклеветывали некоторых людей, проходивших через двор моего жилища, на основании одного лишь ничем не обоснованного подозрения, вообразив себе, что они якобы приветствуют меня, на что [на самом деле] никто никогда не решался.

И кто же это был? Те, что в различных превратностях судьбы пользовались долговременной и разнообразной дружбой с моей стороны и никогда не испытали от меня никакого зла, кроме того, что я часто становился для них препятствием к общему растранжириванию священных предметов и [удовлетворению] низкой алчности каждого [из них в отдельности].

Ибо я еще с юношеских и детских лет поместил себя в этот монастырь и пробыл там до сегодняшнего дня^разменяв уже шестидесятый год моей жизни. В течение всего этого времени

644

645

я, с Божьей помощью, стал для этого места посредником многих благ и много [трудов] подъял вместе с оным мудрейшим мужем[997][998][999], принявшим этот монастырь [на свое попечение] и обновившим его своей щедрой рукой и ревностным духом. Я помогал ему во всем, что для него и для меня было полезно и что внушала мне сила привязанности. Поэтому он, умирая, и доверил мне попечение над монастырем и надзор за наиболее ценными и важными монастырскими имениями и сделал меня в некотором роде своим преемником. А теперь все, кого я, придя сюда в начале, нашел подвизающимися [в монашестве], давно умерли, а все нынешние насельники в разные времена поступили в обитель с моего согласия.

По причине всего этого почтенные отцы и братья должны были бы выказывать нам знаки дружбы и духовной любви, но они как быки окружили меня^6**, улучив момент, которого, по-видимому, долго ждали. Как звери, обитающие в сокровенных местах^6*9, они скрежетали на меня зубами своими[1000], воздавая мне злом за добро[1001]. Они раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий[1002], утвердились в злом намерении[1003], изострили язык свой, как меч[1004], и сказали: «Кто увидит? Пойдем и истребим его, чтобы не вспоминалось более имя его»[1005]. Ибо теперь мне пришло время говорить слова пророка [Давида]. Всю жизнь я повторял их, но никогда прежде не случалось мне так основательно убедиться в их точности, как недавно, когда я из личного опыта понял, сколько и каких неутолимых скорбей он горько питал в своей душе. Потому что не иначе можно в точности узнать природу вещей или явлений, нежели пройдя через все, как следует, и приобретя опыт, соответствующий каждому из них. Поэтому-то, как мне кажется, некоторые из древних говорили, что подобное познается подобным (тф ôpoLCü то ороюѵ уіѵестѲаі yvcoQipov)[1006]. Ведь если кто еще не похоронил своих родителей, у него не возникает ни соответствующего восприятия этого горя, ни подлинного знания о нем, когда он видит соседа, с которым приключилось подобное, но он остается настолько же нечувствительным к страданию [ближнего], насколько и слепые от рождения бывают безразличны, когда их позовут судить о цветах. Кто сам не терпел зубной боли, не соболезнует, когда другой страдает от этого. И если кто не замерзал, оказавшись нагим в разгар зимы, то он ничего не почувствует, когда мерзнут другие. Ибо у каждого [чтобы сострадать] должно быть некое воспоминание и соотнесение с [собственными] прежними переживаниями, как с архетипом.

Так что, когда я и сам попал в такое кораблекрушение, я пользуюсь его словами, потому что более подходящих мне не найти. Как и он, я вопию к Боіу, дабы Он избавил меня от [людей] злых[1007] и от языка лукавого[1008], и от клеветы человеческой[1009], а не от зверей. Потому что звери едят плоть и кровь, а эти истощают силу души.

3. Но, по прошествии многих дней, в течении которых ситуация оставалась прежней, пришел ко мне патриарх. Не знаю уж, по собственной ли инициативе или по поручению императора, но пришел. Он не предоставил мне никаких документов, которых я просил, но выказал доброжелательные и изысканные манеры, способные, как он считал, произвести впечатление и убедить меня. Они выражались в максимальном ко мне уважении, что было весьма несвойственно его природе. К этому он для более эффективного достижения своей цели приплел и всячески выставлял и долгий и трудный путь от дома, при том что тело его тогда якобы изнуряла некая болезнь. Затем он обещал мне много хорошего, если я соглашусь принять [церковное] общение с Паламой без всяких возражений. «Я понимаю, — сказал он, — что такие словесные перепалки свойственны Гомеру и Платону, твоим учителям. Да, они были мудры, но, не приняв Христа, они были отвергнуты как еретики. Так что, как пришедшие после [них] соборы святых отцов, апостолов и пророков ниспровергли их, хоть и были без образования, так и я, необразованный, ниспровергну твою мудрость, и исполнится реченное пророком: Где мудрец, где книжник?[1010][1011]»

Потратив и в этот раз впустую слова, подобные прежним, мы расстались без какого-либо результата. Ничего из того, чего он хотел и чего ради так утрудился, не было сделано. Ибо мне было не нужно [говорить] много слов этому грубому и сердитому человеку, которому легче было бить [собеседника] языком и руками, чем просто говорить. Поэтому, позаимствовав [слова] у божественного отца Василия, я сказал кратко: «В том одном я осмеливаюсь похвалиться о Господет, что никогда не имел ложных представлений о Боге, но какое понятие о Боге я приобрел с детства от блаженных родителей моих и воспитавших меня, то и возрастало во мне[1012]. Веру же приемлем не иными новейшими [учителями] для нас написанную и сами не дерзаем преподавать порождения своего ума, чтобы глаголов благочестия не сделать человеческими; но чему научены от святых отцов, то и возвещаем вопрошающим[1013]». Так обстояло дело.

А на следующий день пришло много снова посланных оттуда церковных начальников и с ними один из моих учеников, прямо [как] второй Иуда[1014]. С тех пор, как он облекся в монашеские одежды, он пострадал так же, как и тот, когда взял в руки спасительный Хлеб с [Тайной] Вечери. Ибо как с тем случилось, что в него сразу же вошел дьявол[1015], примерно так же и в этого человека явным образом вошел дьявол, едва он переменил одежды. Потому что в злохудожной душе, — как говорят, — нет места для [премудрости] и благодати Божией[1016]. Этот [новый Иуда] настолько считал для себя делом чести раз и навсегда превзойти того [Иуду] другими своими кознями против меня, что если бы только [тот] Иуда оказался здесь, его нельзя было бы обвинить в предательстве[1017]. Но и эти люди, израсходовав много слов таким же манером, как и другие, и к уже высказанным угрозам присовокупив еще больше [новых], также ушли, ничего не добившись.

И тотчас же моим соседям-стражам, поступило еще больше распоряжений, которые превосходили прежние и которыми они назначались к нам суровейшими надзирателями (£7TÔ7TTaç) или, вернее сказать, всевидцами (navônxac,), как в известном древнегреческом мифе[1018], если не назвать их еще хуже. Потому что там одного наделяют многими глазами, а здесь многие, питающие различные и разнообразные настроения, соперничают друг с другом в том, чтобы показаться стяжавшими больше созерцательных (етгоятіка?) способностей[1019].

По прошествии еще многих дней патриарху снова понадобилось прийти по некоему делу в нашу святую обитель. До сих пор он не говорил со мною лично, но через посыльных, как и прежде, и даже сейчас не принес мне требуемых документов. И опять у нас все осталось по-прежнему. Итак, он ушел, поняв, что надежды эти были лишь грезами наяву.

4. Потом прошло еще пятнадцать дней назад, и пришел тот самый лучший мой друг, Кавасила, нагруженный разнообразными и секретными постановлениями — как патриаршими, так и императорскими. Как человек умный и сведущий, опытный в разных политических делах и речах, он оградился ими, словно какими-то осадными машинами. Вместе с ним пришел и один из патриарших архонтов, приказавший этим нашим всевидящим и страшным охранникам предоставить ему беспрепятственный проход. Поприветствовав меня как обычно, он затем сел, склонив лицо к земле. Мне показалось, что он сочувственнее отнесся ко мне, увидев бедственное состояние и эту новую трагедию моего жилища, и поэтому пришел в себя и принял такую позу, обратив чувства внутрь в тайники своей души и молча созерцая в уме [постигшее меня] несчастье и превратности судьбы и размышляя: «Как этот дом, где всегда звучали голоса, стал вдруг безгласным? Почему в короткое время бесследно исчезли встречи и ученые собрания постоянно приходивших [сюда] разных мудрецов и почтенные [интеллектуальные] схватки прежних состязаний [в учености]?

Как неудержимые потоки от источников математической науки неудержимо обратились теперь в безмолвную пустыню? И как поприща всевозможных недоумений и решений астрономической науки сокрылись теперь в гробницах забвения?» Так я интерпретировал позу моего друга и то, что за этим последовало.

Поэтому я начал беседу и сказал:

«Что касается моих обстоятельств, то тебе, прекраснейший друг мой, нет нужды сетовать, потому что никакие житейские блага не беспримесны и не несут в себе чистой радости: все перемешано Богом, Который, словно поводьями, направляет нас к пребыванию в умеренном образе мыслей. Ибо, когда благодаря счастливой судьбе жизненные обстоятельства складываются благополучно, крайне трудно оставаться в [надлежащем] нравственном устроении. Что же до тебя, то тут мне приходится удивляться, как ты, когда такая буря потрясла догматы церкви, мне, твоему друіу, на которого ты, кажется, в высшей степени можешь полагаться, до сих пор ничего не дал знать наверное, а оставил меня блуждать среди всевозможных слухов и сомневаться, остаешься ли и ты в тех же самых границах [правоверия], что и я, или теперь, когда смерч обрушился на догматы, и все рассыпались кто-куда, словно неуправляемые корабли, и ты также переметнулся на сторону наших противников и язык твой [настроен] беспощадно против меня, подобно ихнему.

Впрочем, я не знаю никакой житейской нужды, которая была бы настолько сильна, чтобы побудить пожертвовать одновременно дружбой и религией. Ведь и Либанию[1020], язычнику по религии, было возможно дружить с великим Василием, и жизнь полна таких примеров. Затем, ты мог присоединиться к Паламе, и сам того не желая. Ты же знаешь, что еще при жизни патриарха Иоанна [Калеки] ты часто и с большим почтением припадал к нему и со всем произволением души причислял его к святым, а Паламу вместе с императором Кантакузином день и ночь поливал всяческими поруганиями, называя их нечестивейшими всех нечестивцев, и предрекал им скорую погибель. Так что теперь тебе отнюдь не стоит особенно ожидать, что твое обращение к противоположным [убеждениям] будет [сочтено] приличным, поскольку ты — умный и уже старый человек и в состоянии определить масштаб позора. Ибо какого еще времени ожидать тому, кто достиг такого возраста, чтобы оно напомнило ему о долге? Да и во всяком возрасте и обстоятельствах нужно иметь страх смерти, поскольку Бог скрывает меру нашей жизни в таинственной неизвестности, а особенно — когда мы выступаем в последнем акте нашей жизненной пьесы и праздник расцвета уже угасает, а зрелище больших надежд в основном заканчивается.

Мне, всегда имеющему это в уме, часто случалось удивляться тем живописцам и скульпторам, которые, желая своим искусством изобразить быстрое течение времени, изображают человека, сзади совершенно плешивого, но без залысин, а с іустыми волосами на лбу и свешивающейся оттуда прядью. Во всем остальном они мудры, а здесь им не хватает знания одной поговорки, и они не могут изобразить ее своими красками. Поэтому они некоторым образом делают молчаливое изображение законодательства и постоянно предлагают [как бы] безмолвного глашатая всем, кому не стыдно проводить свою жизнь в беспечности, едва не крича, что Кайрос догоняющим его не дает схватить себя за волосы, но показывает им гладкую поверхность [лысины, за которую никак не ухватишься] и полную недостижимость желаемого, когда возможность ухватить время спереди уже упущена навсегда[1021]».

Сказав это, я замолчал, и сразу же начал говорить он. Однако в речах его не было ни малейшего признака тех [чувств], которые я предполагал [в нем] по причине старинной дружбы, если не [сказать, что все было] ровно наоборот. Слова его обнаруживали затаившееся глубоко в душе раздражение — не такое, какое посевают некие жизненные обстоятельства, находящие извне, и политические неурядицы, опустошающие ниву души (то neöiov ѵецбрсѵаі xfjç фихт]с;), но такое, какое взращивают недостойные помыслы, которые превосходят самые застарелые и долговременные болезни, давно гнездящиеся [в душе], и которых отцом и создателем является необузданное честолюбие. Ибо честолюбие сильно воспламеняет душу к добру, когда производит плод вполне бескорыстного суждения; а когда подстерегающие в засаде язвы и тайные болезни души вытаскивают [наружу] тщеславие, то, если посмотреть со стороны непредвзято, происходит нечто совсем другое, и тот, кто прежде вызывал восхищение тем, что не испытывал восхищения перед богатством, роскошью и знатностью, теперь, скорее, презирается за то, что не презирает тщеславие и не зло считает бесславием, а бесславие — злом, но все у него переворачивается с ног на голову. Он сам не замечает, как побеждается собственным внутренним огнем, некогда тлевшим в течение долгого времени за недостатком горючего материала, а под конец вспыхнувшим под действием благоприятного ветра времени и случая. Потому что зачастую случается, что лишение похвал подстрекает ревнивого завистника к безрассудству, и время приводит более чем ясные доказательства того, что то, к чему он до сих пор стремился, было лишь видимостью добродетели, а вовсе не [самой] добродетелью, подобно тому как повествуется в древнем мифе об Иксионе и облаке[1022]. Но это я ввергну в глубины молчания. Ибо нам нужно вернуться туда [откуда мы уклонились].

Увлекшись построением речи, мой друг отбросил все прежние покровы и целиком погрузился в похвалы Паламе и тому, что им написано в его книгах. «Я сам лично, — говорил он, — рассмотрел все с точностью и в совершенстве исследовал. И вовсе ничего я не нашел, к чему можно было бы хоть сколько-нибудь придраться, хотя бы кто захотел перевернуть каждый камень». Он божился, что и умрет с этим исповеданием, и готов вытерпеть за это бесчисленные страдания. Перебив его, я сказал:

«Я бы хотел, чтобы ты яснее раскрыл кое-что и предъявил бы развернутые доказательства, чтобы и я мог лучше понять, действительно ли ты прочитал его книги и уразумел ли, прочитав[1023], и что именно из того, что ты хвалишь, является для тебя главным. Ибо и воин исследует не то, происходит ли [его] лошадь от лошади, а то, является ли она одной из тех, которых хвалят, и кроме того — подходит ли она для его задач». Вместе с этим я показал ему несколько высказываний из богохульных книг этого человека. Итак, «достаточно, — говорит [Палама], — и этого, чтобы убедить, что и нетварной является даваемая [Богом] и получаемая об-лагодатствованными благодать и энергия Духа — ибо она есть Сам Дух Святой, — и не сущностью Духа»[1024]. И вскоре после этого: «Ибо сама по себе причаствуемая и перенимаемая божественная природа или подчинилась бы смешению, или бы сделала природу страдательной, израсходовав ее, прежде чем принять»[1025]. Видишь, как он очевидным образом разрушает

[совершаемое] во плоти домостроительство [Господне], как мы где-то выше уже показывали?

И еще [он пишет]: «Что же ты еще страшишься сложности в Боге, когда и энергии Его являются и называются нетвар-ными? Скорее тебе следует страшиться, как бы не сделать Бога тварью, признавая тварными Его природные энергии, как отличные от сущности»[1026].

И еще: «Нас же никакое слово никогда не сможет убедить ставить божественные энергии Божественого Духа, которые пророк обобщенно назвал семью [духами], в один ряд с творениями. Ведь одной из божественых и природных энергий Божьих является и суд. Неужели же и суд — одно из творений, поскольку говорится, что Бог его творит, как и Авраам сказал Ему: Судящий всю землю, не сотворишь ли суд[1027][1028]?»[1029]

И еще: «Как же не нетварна благодать, из-за которой причащающиеся ее названы отцами безначальными по ней, бесконечными и вечными?»[1030]»

Когда же я хотел привести еще больше подобных богохульств этого человека, друг перебил меня и разразился длинными похвальными речами в адрес Паламы. Затем он, во-первых, и сам четко исповедал и похвалил [веру в то], что есть множество нетварных энергий Божиих, полностью отделенных от Его сущности. Во-вторых, он сказал, что Святой и нетварный Дух Божий не один и не семь только — о которых Исайя пророчествовал, что они почиют на Христе[1031], — но семьдесят раз по семь, и вдобавок к этим [семью семидесяти] столько, сколько человек может охватить умом, и еще бесконечно число раз бесконечное множество. К ним, — сказал он, — нужно также причислить и сошедшие на апостолов двенадцать огненных языков[1032], и сошедшего на крестящегося Христа голубя[1033]. Ибо Писание иногда называет их духами; а иногда — нетварными энергиями, благодатями, сидами. И сии [энергии] суть допускающие причастие себе тварей (xaûxaç цгѵ еіѵаі xàç xoîç кхістраот реѲекхш;), и к тому же люди [благодаря им] становятся нетварными, и все освящаемое [ими] освящается — в том числе и наше божественное крещение, а также хлеб, который мы предлагаем [в жертву] и которого причащаемся за божественной литургией. А божественная сущность остается для всех абсолютно не допускающей причастия себе (ареѲекхоѵ).

Затем началась война примеров с привлечением [им] союзника, то есть пришедшего с ним ко мне представителя патриаршего совета, тоже якобы из числа ученых. Он, приготовившись сказать недостающее, выступил против меня с суровостью и злобным взглядом. Ибо всем уже было позволено попирать и презирать меня, одинокого и со всех сторон окруженного всевозможными тюремщиками, как упавший дуб всякому дозволено, как говорится, пилить на дрова[1034], и всякое чувство стыда, кажется, утекло в море и было унесено отливом и потоплено.

Итак, этот человек включился в борьбу и с еще большей остротой повел речь о причаствуемом и непричаствуемом, приводя примеры. Он говорил: «Безусловно, как в случае с Солнцем мы не можем причаститься его сущности, которая остается неподвижной на небе, но причащаемся его освещающей энергии, сходящей к нам, так надлежит мыслить и о Боге.

Сущности Его восседающей на небе, которое Писание называет престолом Божиим^68*, мы причащаться не способны, однако причащаемся Его энергии, воли, жизни, силы и крепости, сходящей к нам помимо сущности и делающей нас нетварными, и являющейся чем-то иным и имеющим большое отличие от сущности, но тоже божеством — нетварным, хотя и подчиненным». В то время как он излагал это, в душе его бушевали волны возмущения, и он весьма напирал на меня, с позиции силы требуя, чтобы я выбрал одно из двух — противоречие или согласие.

Я же в ответ сказал:

«Я слышал пословицу, что даже Геракл не может вести равную борьбу против двух [соперников одновременно]. А я здесь и одинок, и пленен, и нахожусь в таких обстоятельствах, которые отнюдь не вселяют в меня отваіу, и при этом вынужден вести борьбу против [вас] двоих, заодно действующих против меня отважной мыслью и языком в этом лишенном свидетелей состязании и имеющих возможность безбоязненно говорить и заявлять что угодно, а возвратившись [отсюда], оклеветать [меня] перед отсутствовавшими [на нашем прении], когда рядом не будет ни меня, ни кого-либо иного, кто бы вместо меня засвидетельствовал истину. Поэтому я вижу себя в весьма стесненных обстоятельствах. И поскольку и то, и другое весьма тяжело — и молча сносить треволнения от слышимого мною, и теперь же предоставить вам, которым в отсутствие [свидетелей] ничто не помешает извратить мои аріументы, опровержения [вашего] безумия, — то попытка [действовать] в обоих направлениях представляется мне трудно исполнимой и даже неосуществимой. Ибо когда битва бескровна и удары мысленных мечей и раны приемлет бестелесная душа, трофеи по причине их невидимости оказываются весьма подвержены ложному перетолкованию, а язык обнаруживает склонность к изворотливости, искажая смысл суждения соответственно собственному пониманию.

Поэтому я не знаю, как и назвать такой способ войны. Ибо это не поединок, потому что два языка вооружены против одного; нет также и множества воинов, стоящих и наблюдающих извне, чтобы состязание борющихся [сторон] было публичным, как будто боевые трубы окружают их и звучат со всех сторон, подавая сигналы к бою под открытым небом. Так что я вынужден сегодня выставлять фалангу с двусторонним фронтом, чтобы таким образом хоть как-то выступить против обоих [ваших] языков, имея в настоящее время распорядителем состязания и неподкупным судьей недремлющее око Бога, ради Которого я предпринимаю эту борьбу, а впоследствии — и немалое количество тех, кого сейчас здесь нет. Сопровождать же меня [в качестве свидетелей] будут мои писания, если Бог даст мне еще пожить [пусть и] краткое время, но на свободе».

«Выставлять предмет исследования как нечто общепризнанное, — сказал я, — есть признак невежества, и делающий так навлекает на себя великий позор, яснейший полуденного света. Ибо помещающий сущность Солнца на самой небесной поверхности, а энергии его, которая сама по себе бессущностна, позволяющий сходить к нам, сущностью представляет солнечный диск, а бессущностной энергией — его свет.

Итак, первым делом тебе следовало бы показать, считают ли так и соглашаются ли с этим и мудрые учители церкви, которые со знанием дела говорят то, что говорят; то есть [согласны ли они] с тем, что диск является сущностью солнца, а свет — бессущностной энергией, силой и акциденцией, воздействующей на нас независимо и сходящей к нам без лежащей в ее основании сущности. Затем тебе нужно показать, возможно ли на основании воспринимаемых чувствами и материальных сущностей составлять точные понятия о [сущностях] бестелесных и умопостигаемых, да к тому же и о запредельной по отношению к ним всем божественной сущности, о которой мы слышим святых, говорящих, что она «превыше всякого имени и мысли»[1035], в то время как созерцаемые во всем [творении] чудеса дают материал для богословских именований, и по причине их мы именуем [Бога] Мудрым, Сильным, Благим, Святым, Блаженным, Вечным, Судией, Спасителем и тому подобными [именами], которые все указывают на некое незначительное качество (тші0тг|та тіѵа ßpaxf і»ѵ) божественного Мира (puQou), [которым] все творение посредством созерцаемых в нем чудес умастило себя изнутри, словно некий сосуд для приготовления благовоний. И Сущий превыше всякого имени делается для нас многоименным, будучи именуем по разнообразию [Его] благодеяний: Светом — когда изгоняет мрак неведения; Жизнью — когда дарует бессмертие.

Ты же ни того, что нам приводишь [в пример] из видимого, не в состоянии понять, ни того сверхчувственного, что советуешь нам познать, не знаешь. Но и о первом ты, видя [это], остаешься в неведении; а второе, не видя, и вовсе никогда не познаешь. Да и как бы ты познал, когда ты пытаешься невежеством утверждать невежество, и заблуждением — заблуждение? Я с удовольствием бы спросил тебя, почему, когда святые в точных выражениях постоянно говорят и учат об этих вещах, ты сам не заметил этого? Одно из двух: либо ты вовсе не читал их и вещаешь сейчас от своего чрева, и [тогда] мы презираем тебя, как играющего в игрушки; либо, если ты читал, из этого опять же следует одно из двух: либо ты [ничего] не понял, что есть признак неразумия; либо понял и сознательно богохульствуешь, беспечно поддавшись, должно быть, на убеждения твоего учителя Паламы. Поэтому, скинув на него всякое размышление насчет богохульности [вашего учения], ты сам уснул эндимионовым сном[1036], и думаешь, что поэтому тебе выйдет менее строгий приговор в том, что касается как человеческого стыда здесь, так и вечного наказания в будущей жизни, как если бы от его воли зависело все сужденное [тебе] и зло было бы способно дать бессмертие. Ты не понял, что легче [снова] возложить на себя бремя благочестия, терпящего несправедливость, чем держаться нечестия, причиняющего несправедливость.

Уж не знаю, что ты считаешь лучшим для себя и меньшим преступлением: то ли непреднамеренное неведение зла, то ли видимость непреднамеренности. Я также не знаю, которому из [вас] двоих вынести худший приговор, поскольку [ответственность за] злодеяние распределяется между обоими примерно поровну. Ибо если ты в силу некоего неведения воздерживался от богословствования, то, конечно, меньшее осуждение вынесет тебе слово истины, поскольку ты, не желая [дурного], заболел, но, заболев, пожелал. В результате и это [обвинение] перетекает на сторону другого и приносит [ему] тем большее осуждение по причине бесстыдства [его] преступления. И опуская, чтобы не удлинять мою речь, большую часть из того, что тут следовало бы сказать, напомню одно-два [высказывания святых].

Итак, вот что говорит божественный Иоанн из Дамаска: «Как солнце, будучи одно, природы имеет две — света, который возник сперва, и сотворенного позже [небесного] тела[1037], так что свет и со всем телом нераздельно соединился, и распростирается до концов всей земли, хотя тело остается на своем месте, — так и Христос, будучи Светом от Света[1038], безначальным и неприступным[1039], и родившись во временном и тварном теле, есть единое Солнце Правды^690»691.

Видишь, как он говорит, что под одним именем существуют две сущности? Одна — это [небесное] тело; а другая — бестелесное [явление света]. Как и беря отсюда, насколько это возможно, образ Солнца Правды, Христа, он и каждую из этих [природ] в отдельности, и Его [Самого] именует по принципу омонимии солнцем и показывает, что и тут, и там есть две природы, а не одно называет природой, а другое — не природой. Он также не говорит, что одно есть безыпостасная энергия, а другое — существует ипостасно, но само по себе бездейственно (аѵеѵ£руг|тоѵ), когда энергия отдельно [от него] удалилась на бесконечное расстояние.

Обрати внимание и на великого в богословии Григория, сказавшего: «Для [существ] присносущных (xolç àïbioiç) Бог Сам есть Свет, а не иной кто. Ибо что за нужда во вторичном свете для имеющих [свет] величайший? А на дольних и окружающих нас Он прежде всего направляет силу этого света. Ибо великому Свету прилично было начать сотворение [мира] со света, которым Он уничтожает тьму и бывшую дотоле нестройность и неупорядоченность. И свет этот, как я рассуждаю, Он показал изначально не инструментальным, не солнечным, но бестелесным и бессолнечным, а потом уже данным солнцу, чтобы оно освещало всю вселенную. Ибо тогда как для других [творений] Он прежде осуществил материю, а впоследствии придал ей форму, сообщив каждому устройство [частей], очертание и величину, чтобы сделать еще большее чудо, в данном случае осуществил форму прежде материи, ибо форма солнца — свет. А после этого уже присовокупляет вещество, создав око дня, то есть солнце»[1040].

Вот и он говорит, что свет солнца является иным и сам по себе существует прежде солнечного сосуда, а потом уже данным и солнцу, называя солнце сосудом, а свет — самостоятельно существующей (сшѲіжбсттатоѵ) формой солнца, а также бестелесной сущностью и душой этого [небесного] тела. Ибо он не действовал бы сам по себе, не будучи самостоятельно существующим, и не был бы самостоятельно существующим, не будучи сущностью. Ибо если всякую сущность определяют как вещь самостоятельно существующую, то и всякая самостоятельно существующая вещь есть сущность. Итак, поскольку святой показывает здесь, что форма солнца — а затем, что и свет — еще прежде [возникновения] материи, то есть сосуда, сама по себе имеет действенной светящую ипостась и бытие, нисколько не нуждаясь в этой материи, но скорее материя нуждается в ней, чтобы, так сказать, осуществоваться, одушевившись, то скорее будет сущностью эта светящая форма, нежели тот солнечный сосуд, который он называет материей, как бы бесформенной и безыпостасной.

Поэтому и божественной сущности надлежит быть самостоятельно существующей и абсолютно ни в чем не нуждающейся. Ибо нуждающемуся в чем-либо свойственно быть после того, в чем оно нуждается, и по необходимости служить тому, в чем имеет нужду. И дальше они будут нуждаться одно в другом. А в собственном смысле слова началу необходимо подлинно и в собственном смысле слова ни в чем не нуждаться и быть прежде того, что имеет нужду [в чем-либо]. Ибо началу подобает быть только этим, началом, и не нуждаться ни в чем. Ведь и божественный

Максим говорит: «Едина простая, единовидная, ни в чем не испытывающая нужды и непреложная сущность Святой Троицы, созидающая все. Тварь же вся сложена из сущности и акциденций и всегда имеет нужду в божественном Промысле, как несвободная от превратности. Так что, применительно к Богу не стоит говорить ни об акциденциях, ни о качестве, ибо это принадлежность [существ] сложных, а все, чем обладает Бог, Он имеет по природе, а не приобретенным»[1041].

Итак, назовем ли эту Божию энергию сущностью, отличной от той сущности, или, по-твоему, сущностно привходящим качеством (яоіотт]та oopßeßT]KuIav oùouo&gjç), [это будет] смертельная ошибка. Ибо никто из благочестивых не может назвать две божественные сущности и два творческих начала — как мы уже показали выше на примере многих святых писаний учителей [церкви], — а также не может быть помыслено никакое качество, отличное от оной божественной сущности или же сущностное. Ибо сущностное называют частью сущности и мудрые учители церкви, как показано выше, и внешние исследователи словесных наук, и каноны и правила. То, отъятие чего калечит целое, по необходимости является частью целого. Итак, если эта энергия, как сущностная, есть, по-твоему, часть сущности, то скажи, каким образом она — нечто иное по отношению к сущности, или каким образом она есть часть неделимого (péçoç той àpeçoûç)? Если же она — отличное [от сущности] качество, то как она может мыслиться или являться без [какого-либо] субстрата? Ибо без субстрата она вовсе не будет иметь и бытия; а несуществующее как может быть Богом? Видишь, как посредством этой энергии Палама загоняет в безбожие нынешних невежественных предстоятелей церкви?

Далее, каким образом она отлична? «Ничто, — говорит [Максим], — из того, о чем говорится, что оно существует, вообще не обладает бытием в собственном смысле слова. Следовательно, ничто отличное от Бога по сущности никак не может извечно созерцаться вместе с Ним: ни вечность, ни время, ни что-либо имеющее пребывание в них. Ибо никогда не сходятся друг с другом бытие в собственном смысле слова и не в собственном"ш.

И еще: «Применительно к Богу [имена] 'Сущий', 'Благой', 'Бог', 'Создатель', 'Пресущественный', 'Бесконечный', 'Бессмертный' и тому подобные не называем сущностными различиями, дабы нам не объявлять Его составленным из этих [различных качеств], но именованиями, выражающими нечто из созерцаемого окрест Него, но не указывающими ни на что из того, что [свойственно Ему] по Его сущности и природе. Ибо они обозначают нечто подобающее божественной природе, но не открывают саму природу, как это свойственно сущностным и входящим в состав [чего-то целого в качестве частей] различиям»[1042][1043].

И еще: «Всякой сущности, вводящей вместе с собой свой предел, то есть ограниченной, свойственно быть началом созерцаемого в ней как возможность (ката ôuvapiv) движения; всякое же сущностное движение к действию (oùaico&r]ç ttqôç èvÉQyeiav Kivr|cnç) есть середина, будучи помыиіляема после сущности, но прежде действия (èveçyeiaç). И всякая энергия, естественно ограничиваемая соответствующим ей логосом, есть конец мысленно созерцаемого прежде нее сущностного движения. А Бог не есть ни начало, ни середина, ни конец, ибо это суть признаки [вещей] разделенных временем, а можно, пожалуй, сказать, что и видимых в вечности (аиоѵі). Ибо время, которым измеряется движение, ограничивается числом; вечность же, содержа в себе категорию времени (тт]ѵ поте катг|уодіаѵ), которая мыслится одновременно с существованием, имеет протяженность, поскольку получила начало бытия. А если время и вечность не безначальны, то тем более не безначально то, что объемлется ими. Итак, Бог, не будучи сущностью, дабы Ему не считаться началом; ни возможностью (bùvapiç), дабы не считаться серединой; ни энергией, дабы не считаться концом, есть созидающая сущности и сверхсущностная Реальность (ôvxoxr]ç) и созидающее силу и сверхсильное (ôuvaporanèç каі Ü7i£QÔüva|j.oç) Всемогущество, и действенное и бесконечное Состояние (e£,iç) всякой энергии, и, кратко говоря, творческая [Причина] всякой сущности, силы и энергии, [то есть] начала, середины и конца»[1044].

Видишь, как божественные отцы применительно к оной божественной сущности не дозволяют мыслить никакого качества, отличного [от нее] по сущности или каким бы то ни было [иным] образом?

«Ибо, как единица (povàç), — говорит [святой], — не может быть разделена на две единицы — потому что, разделенная таким образом, была бы не единицей, а двоицей, — так и единство (évàç) по причине совершеннейшего единения не может быть разделена на две природы[1045]. Ибо, — говорит [святой], — уже не будет простым по природе Бог всех, если жизнь в Нем есть иная, по сравнению с Ним. Также и большим Его, и несравненно лучшим будет тот, кто дал [Ему] жизнь, как не имеющему, если, конечно, Он вообще будет найден получившим [ее от другого][1046]» [1047].

Но ваш учитель Палама — ибо ему следует приписать причину таковых зол, а не одних вас, его учеников, обвинять — без всякого колебания и не намеками, а бесстыдно и во всеуслышание провозглашает энергию, а вместе с ней жизнь, мудрость, совет, разум, силу и тому подобное, божественностями в собственном смысле слова, каждая из которых несравненно лучше сущности и отлична от нее и от остальных. О них прежде говорил и великий Афанасий, что «нечестивые не соглашаются, что Сын есть Слово и живой совет, но [выдумывают] у Бога разум, совет, и премудрость, как свойство привходящее и отступающее»[1048].

И снова говорит великий Максим: «Не ищи свойств и склонностей в простой и бесконечной сущности Святой Троицы, дабы не мыслить Ее сложной, подобно тварям. Ибо все, чем обладает Бог, Он имеет по природе, а не приобретенным»[1049].

И еще: «Бог — Творец не качеств, но окачествованных сущностей»[1050].

Видишь, как [отцы] полностью отчуждают от божественной сущности абсолютно все свойства и состояния, чтобы она была сама в себе без единой сложности? А твой Палама с этим не соглашается и не может понять, что все моіущее быть предметом обладания (екта гахѵта) и сами свойства (e£,£lç) суть то, что воспринимается (Лг|7ттаі) имеющими [это] творениями (xoîç ехриат Ttoirjpaaiv), подверженными приходящим извне [воздействиям]. И если кто не [воспринял [чего-либо], то не будет и иметь (oùô' f£ei). Ибо что ты имеешь, — говорит [апостол], — чего бы не получил?[1051] Так что [всё], что имеет кто-либо, является [по отношению к нему чем-то] посторонним и привнесенным, как и эти некоторым образом прившедшие извне понятия и сами становятся напечатленными знаками (tÜ7IOl) и признаками (тахѲт]!_іата) для подлежащих [воздействию] душ (xaïç ûnoK£i|aévaLç v|)ux «lç), которые по природе своей являются страстными[1052].

Когда же о Боге говорится, что Он имеет то, что нами именуется[1053] почтенным и благим, то это говорится ка-тахрестически, а не в собственном смысле слова. Ибо Он бесстрастен. Или пусть кто-нибудь придет и скажет мне, откуда или от кого — старшего, большего или совершеннейшего — Он это получил и имеет? Ибо Он по природе присно был всеми благами, а поименованы они были людьми впоследствии, когда те пришли к осознанию этих почтенных и благих [вещей] и научились отделять их от худшего. Ведь и небо еще прежде бытия людей было сферическим и находилось в постоянном движении, однако то, чем оно было и прежде, людьми узнано и наименовано впоследствии.

Щедр и милостив Господь, — глаголет [Писание], — долготерпелив и многомилостив[1054]. И что же, говорят ли, что эти слова указывают на энергию, или же на природу? Никто не скажет ничего иного, кроме как, что на энергию. Итак, когда же Бог, совершив (èvcQyr^aaç) щедроты и милость, получил имя от энергии? Разве прежде жизни людей? И кто [тогда был] нуждающийся в милости? Но, конечно, [Он совершил это] после грехопадения, а грехопадение [случилось] после [появления] человека. Стало быть, после [появления] человека [явилась] и действие милования, и имя «милость».

Подобным же образом говорит и великий Афанасий: «Ибо слова не уничтожают природу, но, скорее, природа, притягивая к себе слова, переменяет [их значение]. Слова не прежде сущностей, но сущности — это первое, а слова стоят на втором месте после них»[1055][1056]. Ибо Боіу, который по природе прост и несложен, присуще просто и единовидно быть всем, что по природе добро, превыше человеческого ума и разумения. А то доброе, что есть в мире, добро условно, а не в собственном смысле слова (Ѳестеі каі où kuqicoç), и является слабым образом Его добра.

Мы же, будучи позднейшими, позднейшие и блага узнали на опыте, и отсюда, возведя их к Боіу, именуем Его по всему тому, что Он есть по природе, но не так, как если бы Он, подобно нам, состоял из этого. Ибо эти имена и понятия суть порождения наших душ, которые дерзают исследовать Бога, водворяясь [лишь] в преддверии святилища [истины], и не могут возвещать ничего из Его [качеств], но открывают свои собственные впечатления (яаѲт]), недоумения и заблуждения насчет Него, и то не ясно, а посредством [неких] указаний, и [не всем, а лишь] способным воспринять их.

А ваш учитель Палама все относящиеся к Боіу имена и понятия считает нетварными божественностями, отдельными друг от друга и несовершенными сами по себе, к которым присоединяет и суд Божий, и Его достопоклоняе-мость (аі6еоі|дотг|та), и тысячи [других] — как мы покажем на примере его собственных слов, что мы выше уже отчасти и делали, — не слушая святых, говорящих: «Веруем во единого Бога, единое начало, безначальное, несозданное и так далее, единое владычество, единое господство, единое царство, в трех совершенных ипостасях познаваемое и покланяемое единым поклонением»700. Вот как великий Иоанн многие относимые нами к Бшу именования заключил одним единственным выводом. Ведь если множество паламитских нетварных божественностей от природы обладает неким тождеством и нетварностью, то множество это будет [уже] не множество, а единица (povctç), и он сам не заметил, как назвал их тождественными сущности, нездраво понимая то, что здраво говорит. Ибо тождественное [чему-то] не есть иное [по отношению к нему] и не является множеством по природе и сущности. А если [это божества] по благодати, как и людей он назначает [богами по благодати], то он, сам того не замечая, говорит, что множество этих нетварных божеств тождественно людям, и [тогда] нетварное становится у него не нетварным, но тварным. Ибо многие [субъекты] объединяются тождественностью [их] существования, поскольку естественно тем, которые не являются по отношению друг ко друіу иными, всегда соединяться в силу сродства и рав-ночестности, коль скоро отсутствует инаковость. Как бы могли смешаться те, которым выпал жребий быть диаметрально противоположными и которые в силу самой этой инаковости всегда противостоят друг друіу? Не опередит ди одно другое, быстрее всякого слова наливая [противоположному] чашу очевидной смерти?

Итак, устанавливая иные нетварные божественности помимо божественной сущности, [Палама] нарушил единство божественности Создателя всех, поскольку невозможно инаковости [разных] божественностей сойтись в природное тождество. Стало быть, нет иной нетварной божественности, кроме божественной и единой триипостасной сущности, и не будет — хотя бы все паламиты и лопнули, утверждая [обратное], — как и эллинского множества богов.

Ибо сведущий в божественном Иоанн [Дамаскин] говорит: «Если будем говорить о многих богах, то по необходимости будет между ними различие. Кто во всем совершен, Тот и будет по всему единственным Богом; а всякий лишенный совершенства или по благости, или по силе, или по премудрости, или по чему-либо вообще, не будет и Богом. Да и как бы при наличии многих богов сохранилась [их] неограниченность? Ибо где был бы один, там не был бы другой. А Богу надлежит быть неограниченным и наполняющим [Собою] все"ш.

Так что и отсюда следует заметить, что Палама остался совершенно не чувствующим единого Бога и по-прежнему ничего не понимающим в божественном Писании, явно проповедуя различную сущность и энергию и уча не об одной лишь инаковости, но о бесконечных; и не только бесконечных, но и нетварных; и не только нетварных, но и высших и низших. А учащий о высших и низших нетварных божественностях несомненно подразумевает между ними некое расстояние. А понятие промежутка не позволяет существовать этой самой бесконечности, ибо бесконечности не свойственно рассекаться какими-то степенями и единицами измерения. «Ибо как, — говорит божественный Григорий, — может бытъ измерено бесконечное, чтобы и божество, будучи размеряемо степенями и субординациями, претерпевало свойственное [существам] ограниченным?»[1057][1058]».

Я мог привести и еще больше свидетельств святых насчет того, что ни энергия, ни какое-либо качество, ни вообще что-либо не сосуществует извечно с божественной сущностью, и хотел противопоставить пустословию Кавасилы дополнительные контраргументы святых, но он удержал меня, заявив, что с большим удовольствием выслушает их возражения спустя немного времени, а сам, изображая великое усердие, стал, во-первых, не ко времени предлагать их общую и обычную отговорку, то есть Фаворский свет, именуемый святыми нетварной энергией и божеством. «Ибо, — сказал он, — божественный

Григорий, говорит: «Свет — явленное на горе божество»7». В свою очередь, и Сладкопевец называет эти энергии стрелами божества ((3oA(ôaç 0eôxr|Toç)[1059][1060]. Итак, коль скоро нетвар-на божественная сущность, то и стрелы эти нетварны, хотя они и есть нечто иное по сравнению с сущностью. Ибо иное по сравнению с сущностью — это не она, но ее [принадлежность]. Ведь если бы это было одно и то же, то и сущность была бы причаствуемой, наравне с энергиями, и не было бы вовсе никакой разницы. А это невозможно. Ибо сущность не при-частвуема для всех тварей, и говорить иначе или верить [так] говорящим — изобретение мрачных демонов. Поэтому-то мы и говорим, что сущность отлична от энергии, удаляясь от всякого отождествления».

Вместе с этим он наизусть и по памяти привел некоторые из паламитских догматов — сумбурно, но привел, сохраняя весь их смысл с буквальной точностью. Он сказал: «У внешних у и наших философов есть общее положение, что применительно к простой и бестелесной природе энергия допускает то же определение, что и сущность (xôv avxôv èmôéxeoBai Aöyov тт)ѵ èvéçyeiav xrj oùaîa). A допускающие одно и то же определение суть два, а не одно. А если два, то как [они моіут быть] без какого-либо различия по отношению друг к дру-іу? Разве «видеть» (ѲеастѲаі) не отличается от «обоготворять» (Ѳеотююбѵ)? Или Бог и обоготворяет все, что видит? А раз отличается, то неужели что-то из этого является тварным?»

Затем он снова перечислил по отдельности [Божие] пред-ведение, способность творить (тб 5 г|рюи<эу0ѵ), готовность действовать и тому подобное. «Ибо как ум, — сказал он, — приобретая познания, не становится сложным, таким же образом, и даже более, и божественная природа, естественно обладая предведением и вообще всеми такими силами и энергиями, не является сложной». Он сказал, что святые прямо говорят это, но не привел ни устно, ни письменно ни одного свидетельства от Писаний. И еще [он сказал]: «Как [рожденный] от Бога Отца Сын, будучи и Сам Богом, как нетварный Бог не есть [по отношению к Отцу] иной, а как Сын — иной; и как нетварный Бог Он во всем равен Отцу, а как Сын, имея Отца большим [Себя] как Причину [Своего бытия], Он второй по отношению к Отцу, не второй Бог, — да не будет сего! — но второй по порядку, как говорит великий Василий, — так и [происходящая] от нетварной божественности сущности нетварная божественность не есть иная, как нетварная божественность, но иная по энергии. Нетварностью она ничуть не отличается от сущности и вовсе неотделима [от нее], а как причину — имеет ее высшей [себя]. Ну да будет».

На это я ответил:

«Какой же ты милый, о дражайший [друг мой]! И сейчас — еще более чем когда-либо и чем кто-либо из всех. А мне ты сегодня еще гораздо милее, чем если бы ты принес мне [все] сокровища лидийцев и мидян. Это, конечно, побочный результат, однако, если не иному кому, то мне, он кажется чем-то весьма драгоценным. Ибо ты, превосходнейший, без труда разрешил для меня давнюю загадку, и особенно приятно, что, вовсе сам того не желая, [ты сделал это] для меня, весьма того желающего; и получилось, что ты невольно сделался благодетелем того, против кого вооружился, а я получил пользу от враждебно ко мне настроенных людей, от которых никак этого не ожидал. Ибо в настоящее время я как раз старался доказать, что, наряду с прочими богохульствами, вы еще и полностью отрицаете [совершаемое] во плоти домостроительство Бога Слова, что есть венец всех ересей и богохульств. Я собрал воедино всех пророков, апостолов, мучеников, учителей вместе со всеми святыми соборами, которые явно показывают, что вы жестоко обманулись в этом. Ты же — я уж не знаю, нарочно ли, с какой-то иной целью, или [просто] походя, как [бывает] случай приносит многое вместе с тайнами и словами [говорящими] больше чем [просто] слова (Лоушѵ vnèç Лоуоѵ) — сам дал мне гораздо более благовидный повод к противостоянию [вам], чем я мог ожидать от всех своих построений и тщательных приготовлений. Ибо я давно уже считал целесообразным поймать его с поличным, когда он будет публично исповедовать то, что тайком проповедует повсюду и в чем его время от времени уличают, а именно, что он говорит, будто все мудрецы — как наши, так и внешние — массово выступают на его стороне; а ты нынче сам принес и открыто предложил нам это, паче всякого чаяния, прямо по поговорке: «Сам себе Беллерофонт"пз.

Было три вещи, пользуясь которыми больше всего, он постоянно вводил многих в заблуждение. Первое — это то, что он всегда прибегал к Фаворской горе, спекулируя на тамошнем чудесном сиянии и божественной благодати, которые он всегда злонамеренно перетолковывал, и действовал подобно убийцам, которые, скрываясь в чащобах, наслаждаются кровью беспечных прохожих, или, скорее, подобно тому как действуют побеждаемые в битвах варвары, когда они прибегают к нашим алтарям и святилищам и пользуются святыми храмами вместо рвов и укреплений».

7,3 Lucianus, Apologia, 3,21. Беллерофонт (греч. ВеЛЛгдофыѵ, буквально «убийца Беллера») — в греческой мифологии прозвище Гиппоноя (греч. Innôvooç), сына Главка и Евримеды (либо Посейдона и Еврино-мы), который нечаянно убил коринфянина Беллера.

Кто не мимоходом читал сказанное нами выше, тот мог заметить, что это было главным делом иконоборцев: я имею в виду — пользоваться Преображением Спасителя в качестве готового прибежища для своего абсурдного зловерия. Впрочем, все это мы уже разбирали подробно и нудно, как где-то выше описано нами, и всякий желающий может с этим ознакомиться.

«Второе же [продолжал я] его коварное ухищрение против неискусных [душ] или, скорее, против собственной души, заключается в том, чтобы, подобно цирюльникам, на всякий год собирать в свою цирюльню множество хорошо умеющих скоблить и резать и [с их помощью] заменять [в рукописях] буквы буквами и листы листами, чтобы, когда оппоненты будут выдвигать возражения, легко выставить их клевещущими по недомыслию; так что обвинители устают, подобно стреляющим в людей, которые из страха убегают с поля боя и ни минуты не могут стоять на одном [и том же месте]. О таких и подобным образом действующих еретиках и великий Афанасий повествует в Послании к епископам Египта и Ливии.

«Ибо они, — говорит он, — ежегодно сходятся как будто бы писать договоры и сами делают вид, что пишут о вере, чтобы и тем еще более навлечь на себя посмеяние и посрамление, что не другими, но самими же собой опровергаются. Ибо если бы они были уверены в первых написанных ими [текстах], то не старались бы писать вторые и теперь не стали бы опять писать заново, оставив то, что написали, всяко подумав о том, что опять изменят [свое исповедание], как скоро пройдет немного времени и они получат повод по обычаю строить козни против кого-нибудь [еще]. Ибо, когда они строят козни, тогда особенно показывают вид, будто пишут о вере, чтобы, как Пилат умыл руки, так и им, пишущим, убивать благочестно верующих во Христа. И чтобы, вынося определения о вере, как я много раз говорил, показаться избегающими обвинения в неправославии. Но невозможно им ни скрыться, ни убежать. Потому что, покуда они оправдываются, они сами всегда делаются своими обвинителями, и это справедливо. Ибо не обличающим их отвечают они, но сами себя, как хотят, убеждают. Когда же подсудимый освободится от обвинения по собственному своему суду? Потому-то они всегда и пишут, и, непрестанно изменяя свои мнения, делают свою веру неизвестной, вернее же сказать — делают явным свое неверие и зломудрие»7'4.

Видите, как великий поборник истины Афанасий яснее ясного показал нам, что нынешние действия Паламы сохраняют сильное подобие с древними образцами и архетипами злодейства? Я уже не буду сейчас говорить, какие горы зла ко злу он приложил. Поэтому-то я и радуюсь теперь более чем когда-либо, и вы мне теперь кажетесь милее чем когда-либо, принеся мне недоступную для меня прежде добычу, так что больше нет ни мне нужды во свидетелях, ни ему возможности снова отказываться [от своих слов]. И нам теперь не нужно приводить по памяти его слова и становиться безупречными свидетелями его богохульств. Так что и я моіу уже не расходовать стрелы обличений на стрельбу по незакрепленным и неустойчивым мишеням и не случайные наносить удары врагу, но несущие в себе очевидную и несомненную истину.

И третье — это то, что он, как уже было сказано, в разных местах своих сочинений часто утверждает, будто есть много согласных с ним [мужей], дивных своею мудростью, как наших, так и внешних. Однако он либо никого конкретно не называет по имени и не поясняет ни кто это, ни что именно они говорят; либо называет кучу имен сразу, но, насколько мне известно, не прибавляет ровным счетом ничего насчет того, что и как они говорят, чтобы, именами этими пленив воображение слушателей, легко и без труда убедить их в [1061]

чем угодно — чтобы большинству казалось, будто он полностью отвергает новшества, — а посредством оных речений избежать упреков в молчании, как будто он не говорит ничего несогласного [с ними]. И [таким образом] он вместо простого преступления совершает двойное, сам богохульствуя безнаказанно и одновременно клевеща на тех, кого он выставляет подобно ему богохульствующими».

Книга двадцать третья

1. «Но мы [продолжал я][1062] не будем ни подражать ему в этом, ни соревноваться в ухищрениях злобы, пока десница единого Бога сохраняет нас в здравом уме. Ведь совершенно очевидно, что противоположные принципы должны иметь и противоположные последствия. Ибо [Палама], не смысля ничего в эллинском искусстве и образовании — которое внешние мудрецы передали, а защитники божественных догматов церкви переняли от них и вооружили им язык и выборочно приняли исследовательские и умозрительные методы, а что касается демонов и бездны погибели, то с отвращением отвергли, из худшего усвоив лучшее и немощь оных обратив в силу благочестивого разума, — он не имел солидного базиса для своих речей и прочного основания своей логики, и, так сказать, разрешился от бремени своего чрева преждевременными родами, извергнув [на свет не-

доразвитый] плод начальных элементов логики. Поэтому-то он и, мысля, не мыслит, и, видя, не видит, и, желая, но будучи не в состоянии сокрытый в словах смысл соединить [в стройную систему], терпит ровно то же [бедствие], что и Икар[1063]. Ибо дошедшие до нас сквозь века мифы среди прочего несут нам и воспоминания о некоем Икаре: как этот безумец захотел себе крыльев, поскольку не желал больше ходить по земле. По избытку дерзости он страстно возжелал того, что выше [человеческой] природы, и это оказалось для него очень ненадежным средством [передвижения], далеко выходящим за рамки благоразумия.

Так и Палама, сам того не замечая, устремился к тому, что выше его сил — я имею в виду смысл писаний наших и внешних мудрецов, — а затем, ради аплодисментов необразованных слушателей, собрав из разных источников некоторые эллинские выражения, которыми оные [мудрецы] пользовались в своих трудах, и бессовестно смешав их с божественными догматами [христианства], незаметно вызывал сильное смущение и волнение в церкви.

Ему бы наконец раскаяться в том, в чем он, сам того не чувствуя, согрешил, а он вместо этого разъярился на меня, пытавшегося его исправить, и с тех пор безудержно неистовствует — хуже всякого зверя, но меньше, чем ему самому бы хотелось. И перед начальствующими он заискивает, чтобы добыть себе могущество, а благочестие обижает; и об их благосклонности заботится, а Божию — отталкивает от себя. И кого он оказывается слабее, тех крайне избегает; а в чем думает превосходить [их], к тому часто прибегает. Ибо от истины, ищущей со дерзновением судить [его], он, терпя поражение, убегает; а на извращенность своего ума, будучи благодаря ей выдающимся клеветником, опирается. Когда судила справедливость и истина, от первой он бегал, часто бывая осужден; вторую же изгонял, а не избирал.

Поначалу я, сказать по правде, опасался, как бы твой Палама, извратив все, не оклеветал бы и меня, желавшего по временам воспользоваться привычным мне оружием — я имею в виду диалектическую науку внешних, [риторические] приемы и доводы, — утверждая, будто я оттуда черпаю силу своих доказательств. Но теперь, когда он, будучи лишен собственного оружия, сам пытается вооружиться этим против истины, то тем более это вооружает нас, изо всех сил подвизающихся за истину, ибо мы более привычны [к этому оружию] и выросли с ним. Ибо мы скорее распознаем сродство и характер нашего [родного] языка, чем он, [который по отношению к нему] незаконнорожденный, пользующийся этими незаконными [для него средствами] (vo0oç vô0oiç XQwpevoç toutou;).

Хотя бы по одной уже этой причине — а к тому же и согласно увещаниям наших богословов и учителей церкви — и я не премину до некоторой степени вооружиться против тех, кто так мошенничает и паясничает и совращает простецов в странные мнения и заблуждения. Итак, если и вы тоже согласны, то, поразмыслив сперва немного об этом и о том, какие средства пригодны для предстоящей [битвы], устремимся на лежащую перед нами арену. Ибо легче будет устремляться вперед, [заранее] установив ни в чем не испытывающие недостатка принципы и предустановки (лрокатасггааг iç) прений, чем отнесшись к этому недобросовестно.

Итак, первым я вспомню Дионисия [Ареопагита], говорящего, что «предание богословов бывает двоякого рода: одно — невыразимое и таинственное, другое — философское и аподиктическое; и сплетается невыразимое с выразимым; и одно

убеждает и показывает истину говоримого, а другое действует и помещает в Боге посредством не являющихся плодом обучения посвящений в таинства»[1064][1065].

А великий [борец] против ариан, Афанасий, говоря о Нерожденном, сказал: «Пусть они спросят эллинов, дабы, услышав, сколько значений имеет слово, понять, что не умеют даже хорошо спросить о том, о чем говорят»[1066]. И затем этот божественный муж ведет мудрую речь, из которой желающие прочесть ее моіут узнать полнее. Нам же в настоящее время некогда [отвлекаться на это], поскольку мы торопимся идти дальше. Поэтому мы решили привести здесь краткие [выдержки из творений] оных божественных мужей, соответствующие нашей цели, а прочее оставили желающим, ибо таковая возможность всегда остается для всех открытой.

Итак, согласно с ними говорит и великий Василий: «Сила диалектики есть стена для догматов, не позволяющая им быть легко расхищаемыми и пленяемыми всеми

желающими»[1067].

Близко к ним высказывается и божественный Златоуст: «Наилучшему устроению жизни, — говорит он, — может содействовать жизнь другого, побуждая к такому же рвению. А когда душа недугует чуждыми догматами, тогда великая потребность в слове, не только для защиты своих, но и для борьбы со внешними. Ибо если бы кто имел меч духовный и щит веры[1068] такой, что мог бы совершать чудеса и посредством знамений заграждать уста бесстыдных, то не имел бы никакой

нужды в помощи слова; но скорее же и тогда его природа была бы не бесполезной»[1069].

Но и чудесный Максим говорит так: «Без логической способности нет научного знания; а без знания не составляется вера, от которой происходит прекрасный плод — надежда»[1070].

Кроме того говорит и божественный Иоанн из Дамаска: «Если мы сможем получить что-либо полезное для себя от внешних, то и это не запрещено. Будем искусными менялами, настоящее и чистое золото накапливая, а от поддельного отказываясь. Возьмем [от них] наилучшие мысли, а смешных богов и неподобающие басни бросим псам. Ибо [так] мы сможем приобрести от них еще больше силы против них же самих»[1071].

И что за нужда пытаться заключить в арифметические меры то, что почти отрицает и сами законы арифметики? То есть все то, что говорят те [отцы], которых мы рассмотрели и которых вспомнили, — иное [по сравнению с тем, что говорит Палама], как и то, что мы совсем не рассмотрели. Ибо кому не достаточно приведенных [цитат], тех, даже привезя им возы книг, не заставить приобрести здравый смысл. Или лучше так: если кому не довольно [приведенных] рассуждений, чтобы проникнуться благоразумием, и крайне необходимо пользоваться эллинским языком и подражать исследователям его слогов и букв, а в сомнительных случаях вменять [себе в обязанность их] разбор и анализ, подобно тому как плотники и каменщики при помощи линейки и отвеса [судят о своих произведениях], тот чем иным еще может быть убежден? Думаю, что абсолютно ничем. Ибо не следующего божественным светильникам церкви никто не сможет убедить словами ни варваров, ни эллинов, ни ангелов, ни человеков, ни немудрых, ни кого-либо из мудрых. Следовательно, выносить непредвзятые решения принадлежит тем, кто зрит право, у кого ни какое-либо пристрастие, подобно мраку, не беспокоит душу, ни медлительность ума не ослабляет твердость духа.

И по настоящей теме в первую очередь нужно поставить теперь такой вопрос: возможно ли применительно к простой бестелесной природе — я имею в виду Божию — учить о каком бы то ни было различии между сущностью и энергией, так что сущность является абсолютно не причаствуе-мой для всех тварей — ибо, как говорит [Палама], «сама по себе причаствуемая и перенимаемая божественная природа или подчинилась бы смешению, или бы сделала природу страдательной, израсходовав ее, прежде чем принять»[1072], — а одна лишь энергия бывает причаствуемой для всех тварей, при том что она только нетварностью не отличается от оной сущности, а имея ее, как свою причину, высшей себя, в этом от нее отличается, и сама энергия к тому же разделяется на виды, как то: мудрость, власть, жизнь, истина, воля, освящение и тысячи других разделений, в которых читатели [его трудов] моіут лучше разобраться, в точности удостоверившись собственными глазами?

Итак, поскольку слушаться наших святых учителей не хочет ни ваш учитель Палама, ни вы, ему послушные, вменяя, кажется, им в вину погрешности в терминологии, то давайте и мы будем подражать другим божественным отцам, как сказано[1073], и в частности — Иустину[1074], божественному и мудрейшему мужу и великому мученику и поборнику благочестия. Среди его слов и книг есть и [сочинение] «О единодержавии»[1075], где он приводит очень много свидетельств из эллинских философов, поэтов и риторов, которым случалось исповедовать, что есть не два, не много, а только один Бог. Он справедливо полагал, что свидетельства противников для многих будут достовернее. Таким же образом и мы сегодня, согласно обещанию, приведем свидетельства от внешней науки, отвергая [в то же время] их религию. Ибо наука не является принадлежностью религии, и не надо опасаться никакого от нее вреда; [она может навредить нам] не больше чем пищевые продукты вредят тем, кто большую их часть приобретает у варваров и чужеземцев. К этим [свидетельствам внешних] мы затем прибавим и [свидетельства] святых, накопленные нами в достаточном количестве [для нашей духовной] трапезы[1076]. Мы также покажем, что они во всем согласны [с первыми], что касается значения слов, тогда как ваш Палама не согласен ни с теми, ни с другими, но с ним случилось как с человеком, который, будучи от природы болезненным и непригодным для какой-либо работы, взяв чей-то меч, слишком для него тяжелый, и, будучи не в состоянии [добыть себе при помощи него пищу] откуда-то еще, [отрезая] от собственной плоти подает себе кровавую трапезу, мучительно ест себя самого и, приходя от таковых трудов в хорошее настроение, становится сам для себя одновременно и устроителем пиршества, и гостем, как об этом уже было и еще будет сказано. Ибо ради чего он так старался, в том он потерпел неудачу; а против кого [выступая, столько] трудился, для тех, сам того не заметив, оказался явной игрушкой. Виновниками того и другого стали для него как его надменность, так и невежество.

Итак, во-первых, послушаем Плотина, следующим образом рассуждающего о Божией сущности и энергии:

«Ведь, если даже предположить, — говорит он, — что Бог выберет изменить Свою природу, то и в таком случае немыслимо, чтобы Он пожелал стать чем-либо иным, или укоритъ Себя Самого в том, что это было по необходимости. Ибо воистину природа Благого (ауаѲоО)[1077] есть Его воля (0éAr|oiç), потому что нет ничего иного, что могло бы [вдобавок] к этому быть названо (ïva nqàç ёкеіѵо ЛехѲ^[1078])[1079].

Если даже в Нем и есть какая-либо энергия и мы бы представили Его как энергию, то и в таком случае Он не был бы отличным от [Себя] Самого и не был бы Сам Себе господином, от Которого [исходит] энергия, ибо энергия есть не что иное, как Он Сам. Поскольку же говорится о сущности и энергии — которые в некотором смысле суть две [разные вещи], — то из энергии и берется понятие господства; а это то же, что и сущность. Поэтому-то и не иначе случилось быть господству, но оно названо господством над Самим Собой. Ибо это не два как одно, но одно. Либо [Бог есть] только энергия, либо вообще не энергия[1080].

А если кто-нибудь будет говорить о сущности[1081] без энергии, то в таком случае совершеннейшее из всех начал Начало будет несовершенным и недостаточным (еЛЛітгт)»;). И если прибавит энергию [впоследствии], то он не хранит единство, но умаляет его прибавлением. Итак, если энергия совершеннее сущности — а наиболее совершенно первое, — то первым была бы энергия. Энергия же, не рабствуя сущности, является

абсолютно свободной. И таким образом Бог[1082] есть Сам через Себя[1083], назовешь ли Его сущностью, или энергией. Ибо Он — не два, но одно.

Ибо как может быть воля от сущности не имеющей энергии? Так что [в Боге] нет ничего, отличного от сущности[1084].

Итак, простая природа и единственная энергия, у которой даже потенциальность (то ôuvdpeL) не отлична от актуальности (то еѵеруеіѵ), как не будет свободной? Ведь [о Боге] нельзя даже сказать, что [Ему] по природе свойственно действовать (пефикЕѵаі еѵеруеіѵ), как если бы энергия была чем-то отличным от сущности[1085]».

Также и Аристотель говорит: «то, что существует в силу необходимости, существует актуально (кат' еѵеруЕіаѵ) и есть вечное и не имеющее потенциальности (xotçlç ôuvdpccoç), то есть само-энергия (аитоеѵсруоа) и первая сущность[1086]»[1087].

И в другом месте: «Каждое из сущих, у которых есть некое дело (еруоѵ), то есть энергия, существует ради этого дела. Божия же энергия есть бессмертие, что есть то же самое, что сказать 'жизнь вечная'; так что Бог по необходимости является вечным движением, или энергией»[1088].

Видишь эти свидетельства, приведенные по всем правилам словесного искусства? И как точно соответствуют они тому, что говорят о Боге наши мудрые учители и светочи церкви — что применительно к Боіу сущность и энергия очевидным образом тождественны и нисколько

не различаются, — как мы выше и показали на примерах, взятых из творений! Я имею в виду Афанасия [Великого], Василия [Великого], Кирилла [Александрийского] и Феодора [Начертанного], своими премудрыми словесами изгнавшего [из церкви] иконоборчество, как в древности афиняне [изгнали] из Афин килонову скверну[1089]».

Тогда у меня были на руках книги этих святых, и я наглядно явил сказанное, но здесь я этого не привожу, считая излишним излагать в разных местах одно и то же. Ибо желающие легко моіут найти это, вернувшись в то место настоящей книги, где я подробно рассказал о сказанном и содеянном на том разбойничьем соборе.

«Но мне недостанет времени, — сказал я, — если я захочу приводить схожие [места из их творений]. Однако, поскольку и ум божественные отцы называют образом Божиим, а часто и Его именуют Умом, и мы научены, что прежде [иных] приличествующих Богу имен (яро уе тшѵ Ѳеояреяогѵ оѵоратсоѵ)[1090] — [имена] «Сущее», «Единое» и «Воля», то давайте рассмотрим, как и об этих [именах] искусно рассуждают знатоки, начальники и наставники нашего языка. Ибо это может и нас привести к такому же искусному научному рассуждению и знанию о единственности и единстве (povaôucoû те каі évuxiou), как прежде об оной сущности.

Итак, снова говорит Плотин: «Если кто устроение всего [мира] называет промыслом, то он должен понимать, что еще прежде всего здешнего [мира] существует пребывающий [от вечности] Ум, от которого и сообразно с которым все здешнее. Итак, если таковой Ум — прежде всего и начало [всего], то он не может существовать как попало»[1091].

И еще он говорит: «Сущность ума проста, и не [так, что] иное [есть] мышление, и иное — ум. Ибо говорящие иначе прибавляют к ней [способность мыслить], как к глазам — видеть^74*. Итак, применительно к простой сущности надлежит отказаться от [всякого прибавления к ней чего-либо] иного, поскольку она ни в какой помощи не нуждается[1092][1093]».

И много где еще много чего сказав об этом, он приводит и Платона, подтверждающего его слова. «Ибо Ум не мыслящий, — говорит он, — был бы неразумным»[1094].

Подобным же образом и Аристотель говорит: «Совершенный Ум есть самородная (aùxocjwrjç) энергия, и применительно к нему то же самое есть [сущность][1095] и то же самое — энергия; или [говорит]: он не изменяется, будучи чем-то иным по сущности и иным по энергии»[1096]. Но это [говорят] внешние.

Посмотрим же и на согласие [с ними] мудрых и святых учителей церкви.

«Бог ни мыслящим не называется в собственном смысле слова, ни мыслимым, дабы Он не считался сложным. Ибо мыслящее [существо] имеет созерцаемой одновременно с собой способность мыслить, а мыслимое — [способность] мыслиться. Но [Он] и не мышление, ибо мышление естественным образом имеет под собой вмещающую его сущность. Стало быть, Он выше всего этого, если не называть Его по сущности Само-Мышлением, Всецело-Мышлени-ем и единственным Мышлением, и Мышлением превыше мышления»[1097].

И в другом месте: «Само-сверх-благость, будучи умом и совершенной энергией (оЛг| еѵеругіа), обращенной к самой себе, [существует] актуально, а не потенциально (evegyeux ô', où биѵареі), сначала будучи неразумием, а затем актуально становясь умом. Потому она и является лишь чистым умом, не имеющим привносимого мышления, но мыслящим все совершенно самостоятельно. Ведь если Его сущность — это что-то одно, а то, что Он мыслит — иное по отношению к Нему, то Он Сам будет неразумным, то есть — сущность Его»[1098]».

И это я им сказал тогда экспромтом. А когда у меня появится досуг, то будет сказано еще очень много сему подобного из [творений] также и других философов и божественных учителей нашей церкви. Впрочем, и из этих [цитат] можно понять совершенное согласие [одних с другими], и что касательно простой и божественной сущности все они — и внешние, и наши премудрые мужи — сообща свидетельствуют, что сущность и энергия является у нее одним и тем же.

«Итак [еще сказал я], когда нами со всех сторон доказана — несомненно, неоспоримо и достаточно — неотделимость и неразличимость сущности и энергии применительно к божественной и простой природе, подобным же образом покажем тождество сущности и энергии и на основании [понятий] Единицы, Единого и Блага.

«Все сущие (тпхѵта та бѵта) благодаря единству суть сущие, — говорит [Плотин], — и те, что первично суть сущие, и те, о которых хоть как-то говорится, что они в числе сущих. Ибо что вообще будет, если не будет единства? Если отнимется единство, то не будет и их: ведь нет ни войска, ни хора, когда нет единства. И даже тела растений и животных, если уходит единство, утрачивают, раздробляясь на множество [частей], имевшуюся у них сущность и больше не являются теми сущими, которыми они были[1099].

А кто думает, что сущие управляются [слепой] судьбой и случаем и удерживаются [от распада] одними лишь вещественными причинами, тот, конечно, далеко отступил от Бога и от понятия о единстве[1100].

Если же чему-то надлежит быть абсолютно самодостаточным, то ему надлежит бытъ единым. […] Оно не занимает никакого места. Ибо оно не нуждается в основании, как если бы оно не имело силы само на себе держаться; а нуждающееся в опоре — бездушно и [есть материальное] тело, которое падает, если не опирается на что-либо, ибо является недостаточным и нуждающимся в месте. […] Начало же не нуждается в том, что после него. А Начало всех [сущих] не нуждается ни в чем вообще. Ибо то, что является недостаточным, является недостаточным как требующее себе начала. Итак, если Единое недостаточно — тем, что ищет не быть единым, — то это будет означатъ, что оно испытывает недостаток в том, что его погубит. […] Так что для Единого не существует никакого Блага, никакого желания чего-либо; Оно само — выше [всякого] блага (vnkç ауаѲоѵ)[1101], притом Благом является не для себя самого, но для других [сущих], если что-либо может участвовать в Нем. Ни мышления нет у Него, дабы не было противоречия, ни движения. […] Ибо [Оно] — прежде движения и прежде мышления. […] Или будет нуждаться в мышлении для познания Себя Тот, Кто самодостаточен для Себя Самого. […] И причина — не то же самое, что и причиненное [ею]. А Причина всех [сущих] — не есть одно из них. Следовательно, не надо называть Его и тем благом, которое Он подает, но Он иначе является Благом, превыше всех иных благ[1102]».

То же самое и Прокл Платоник[1103] говорит о Едином и Благе, и читатель его богословских сочинений ясно увидит согласие [его с Плотином]. Ибо мне головные боли не позволяют задерживаться на этом. Увидит же он у него и Платоново учение об этих предметах, поскольку он по большей части говорит обо всем его словами. Впрочем, стоит на примере [малой] части показать многое. Итак, он говорит: «Все приходящее в бытие в причастности Единому становится единым[1104]. Ведь само оно не является единым. А в силу того, что претерпело причастность Единому, оно есть единое. Ведь если становятся единым [вещи], которые не едины сами по себе, то, несомненно, они становятся единым, когда сходятся и сочетаются друг с другом и испытывают на себе присутствие Единого, не будучи тем же, что и Единое. Значит, это причастно Единому в том смысле, что претерпевает становление единым. Ибо, если оно и так уже есть единое, то оно не становится единым. Ибо сущее не становится тем, что оно и так уже есть. А если становится, потому что раньше не было единым, то будет обладать единством, когда в них возникнет некое единство»[1105]».

2. Итак, сказав все это, я думал было на сем остановиться, ибо нет нужды в еще более многочисленных и более ясных свидетельствах для выявления этой единой и единственной божественной простоты и прочего, что говорят о Боге сочинения древних философов, называющих Его Сверхблагим и Местом превыше места, Мышлением превыше мышления и Движением превыше движения, наравне со святыми, как если бы [речи тех и других] были выштампованы по одному и тому же лекалу риторского искусства и науки, установленному Богом для всех, кто пользуется одним и тем же языком.

Но они не отставали от меня, требуя [дать им] своими глазами увидеть согласие [авторитетных лиц] также и [на примерах] из священных книг. Ибо они до сих пор не давали себе труда почитать священные или какие-либо эллинские книги, о чем бы они ни были, чтобы облегчить труд нам, когда бы мы беседовали [с ними] как с людьми сведущими, но что краем уха они слышали от своего учителя Паламы, то с легкостью принимали и тому верили, подменяя веру беспечным безверием, и по несерьезности своего ума, а скорее по серьезной поврежденности своей воли, воспринимали нечестие от несведущего [учителя], будучи и сами несведущими.

Поэтому мне пришлось теперь же привести им следующие слова Дионисия Ареопагита: «Есть одно истинное Бытие, Красота, Благо и Премудрость, к Которому все единовидные стремятся, однако же причащаются Его не одинаково — хоть Оно и есть Одно и То же, — но как каждому уделяют божественные весы в меру его способности»[1106].

И еще: «Как Единица — хотя она и [нечто] первое — существует прежде всех чисел и есть причина всякого числа, и не является числом, но началом чисел и так далее, так и Бог называется Единым — не только как единственный и во всех отношениях изъятый из [числа] всех сущих и как простой и не состоящий из частей, неделимый и бесстрастный, но и как [Сущий] прежде всех сущих, и как Причина [бытия] всех. Ибо Причина всех сущих — Единое, и единственно Единое, то есть особым образом, преимущественно и прежде всех [сущих] — все же [сущие] из Него и после Него, — и как причаствуемое всеми сущими по мере способности каждого. Ибо вовсе непричастное Ему есть вовсе несуществующее. И [только] в силу того, что существует Единое, существуют все сущие. И являющееся Причиной всех [сущих] Единое — не одно из всех, но Оно превыше всякого единства и является для всякого единства и множества как бы творящим, а, следовательно, и определяющим. […] И как единица — прежде всякого множественного числа, [так] и Единое в Себе Самом единовидно и неслитно предвосхитило все, и противоположное [тоже]»[1107].

И снова он же говорит: «Применительно к Богу Прекрасное (каЛоѵ) есть то же, что и Благо (ауаѲбѵ), ибо все стремится к прекрасному и благому[1108]. Прекрасное же и Красота (kôâàoç) не должны различаться применительно к собирающей все в Едином Причине. Ибо, разделяя их применительно ко всем сущим на причастность и причастное, прекрасным мы называем причастное Красоте, а красотой — причастность к делающей красивым Причине сущих. Бог же таковыми [именами] называется как Причина этого[1109].

Ибо от Бога и в Боге и само бытие, и начала всех сущих, и все сущие, и [даже все] противоположное друг другу, и к тому же — безусловно, исключительно, совокупно и единично. Ведь и в единице всякое число единовидно предсуществует; и единица уникальным образом содержит в себе все числа, как причина всякого числа; и все числа объединены в единице, и чем дальше число удаляется от единицы, тем больше оно делится и умножается, как и в центре круга все его линии соприсутствуют в одном соединении, и центр единовидно содержит в себе все эти прямые. […] Но и во всецелой природе всего все логосы каждой отдельной природы собраны в одно неслитное единство, и в [каждой] душе единообразно [находятся] соответствующие каждому члену силы, осуществляющие попечение обо всем теле.

Итак, ничего нет неуместного в том, чтобы, перейдя от смутных образов ко всеобщей Причине, надмирными очами единовидно и соединенно созерцать все в Причине всего.

Ведь если и наше [здешнее] солнце сущности и качества воспринимаемых чувствами [объектов] — хотя их и много, и они различны, — будучи само одно и однородный испуская свет, оживляет и питает […], то тем более следует допустить что в являющемся Причиной и самого солнца, и всех сущих, предсуществуют образцы всех сущих в едином сверхсущественном соединении […], подобно тому как один и тот же звук многими ушами воспринимается как один[1110]».

«Поскольку же [продолжал я] нам пришлось здесь рассуждать и о пространстве (лері толои), потому что и оно совокупно и единовидно содержит все находящиеся в нем [предметы], хотя они и кажутся различными, то нужно и этим дополнить согласие божественных учителей церкви, ведь и это относится к числу важных вопросов. «Бог, будучи невещественным и неописуемым, не находится в пространстве. Ибо Сам для Себя является местом (totioç) все наполняющий и выше всего сущий, хотя и Сам все содержащий[1111]. Должно же знать, что Божество (то Ѳеюѵ) является неделимым, все целиком пребывая везде, а не частью [себя] в части [пространства], будучи разделяемо телесным образом, но все во всем и все выше всего. А об ангеле — хотя он телесным образом и не содержится в [определенном] месте так, чтобы получать форму и образ — говорится, что он находится в пространстве, потому что он мысленно присутствует где-то и действует, как это свойственно его природе, и его [в это время] нет в другом месте[1112]*».

Я мог бы собрать много подобных цитат из многих авторов, но решил удовольствоваться одним лишь Дионисием Ареопагитом, потому что этого достаточно для образованных людей. А о неученых у нас и речи нет. Ибо для них все вздор: и всякое слово, и искусство воспитания, и степенность нрава, и — нет нужды и говорить — всякое благочестие и каноны церкви. Впрочем, о воле, силе, жизни, мудрости и тому подобном я много рассуждал [на соборе] перед ними, а вам теперь [повторно] излагать это — и мне тяжело, и вовсе не обязательно. Ибо [тогда] необходимость в этом обуславливалась потребностью военного времени, когда, так сказать, воинственный пыл разгорается и сильнейший внутренний жар души неудержимо рвется наружу перед лицом нависающей опасности. Когда же накал спадает и боевые доспехи и оружие бывают сброшены, тогда и усилия направляются в противоположную сторону, поскольку запал угас и с отложением оружия понемноіу забывается и повод к войне. Поэтому вполне простительно, что теперь, по прошествии этой бури, мы уже несколько нерадиво относимся к изложению вам [сути дела].

Ведь и из того, что [уже] было сказано, вы могли бы усвоить согласие тех и других мудрецов — наших и внешних, — одинаково мыслящих и говорящих о божественной простоте, что весьма трудно и даже невозможно помыслить [в ней] какую-либо сложность или различие, кроме как в одних лишь названиях, между сущностью и волей, силой, жизнью, мудростью и всякой вообще энергией. Ибо, как поровну дает Бог благочестивым и нечестивым, эллинам и варварам, и, говоря вообще, всем народам небо и землю, воздух и дождь, солнце и луну, и все необходимое, так и каноны необходимых искусств Он равно подает всем — [нашим] соплеменникам и иноплеменникам. Ведь не то чтобы у эллинов был один плотницкий отвес, а у скифов другой; так же и у мидян и персов. И правила земледелия, охоты и тому подобных [занятий] — не различны. Но, хотя религия [у них] и различается, то, что касается ремесел, очень близко. То же самое можно наблюдать и касательно словесных наук. Ибо тем, кто говорит на одном и том же языке, надлежит пользоваться наукой и искусством [своих] первых прославленных единоплеменников. Я говорю о финикийцах, персах и ассирийцах. Оставляя в стороне прочих, [скажу, что] и всякому говорящему на греческом языке нужно пользоваться методами и приемами основателей [искусства] истолкования (архпушѵ xrjç evçéaeoyç) как неким каноном, если только он не хочет изъясняться и говорить неправильно. Это имел в виду и нечестивый Юлиан, когда препятствовал благочестивым строить свою речь по правилам эллинской словесности^765. Единственно, [таковому] стоит придерживаться правильного выбора [античных произведений] в соответствии со стройным и гармоничным согласием наших святых. Иначе он не перестанет потрясать священные отеческие догматы церкви, по невежеству или по испорченности разума и произволения плохо воспринимая и извращая вложенный в слова смысл, подобно твоему Паламе и вам, говорящим то же, что и он, и среди прочего исповедующим в Преображении Спасителя три

765 Григора имеет в виду, что Юлиан Отступник будто бы возбранил христианам изучение риторики, тогда как на самом деле его декретом от 17 июня 362 г. христианам запрещалось только быть преподавателями этой дисциплины.

природы: одну [природу Его] человечества и две [природы] двух [Его] божественностей — [одной] невидимой и второй явленной, по-вашему, нетварной божественности, — из которых первую вы называете абсолютно непричаствуемой для всех, а вторую — причаствуемой, чем вынуждаете и нас снова изобличать абсурдность сего.

И для начала возьмем слово «причастие» и рассмотрим, какую выборку твой Палама делает из писаний, наших и внешних. Ибо, как много званых, а мало избранных[1113], — говорит [Господь], — так и, хотя многие делают выборки из писаний, мало кому присуща безошибочность. Ибо я вспоминаю некоторых из эллинов, которые в одних местах говорят то же, что и наши святые — мы уже приводили кое-какие выдержки из их писаний, сравнивая со словами святых, — а в других не то же и даже противоположное, из каковых мест паламиты и выбирают то, что им по нраву, подобно навозным жукам, которым свойственно испытывать отвращение к тому, что пахнет хорошо, а что издает сильное зловоние, то с удовольствием принимать.

Итак, Прокл Платоник говорит в своих «Богословских [установлениях]":

«Всякое причастное [чему-либо] уступает причаствуемо-му [им], а причаствуемое — непричаствуемому. Ведь причастное, будучи прежде причастия несовершенным, но становясь совершенным благодаря причастию, всяко является вторичным по отношению к причаствуемому, поскольку стало совершенным, причастившись [того]. В чем оно было несовершенным, в том уступает тому, чему стало причастно и что делает его совершенным. А причаствуемое, будучи [достоянием] некоего [конкретного сущего], а не всех, получило в удел бытие, уступающее, опять-таки, бытию того, что есть всех, а не некоего (тоб 7UXVTGJV ôvtoç, каі ou xivoç). Одно более сродно Причине всего; другое же — менее сродно. Стало быть, непричаствуемое имеет превосходство над причаствуемыми, а эти [последние] — над причастными [им]. Ибо, коротко говоря, неприча-ствуемое есть Единое прежде [бытия] многого; причаствуемое же [пребывая] во многих, есть единое и в то же время не единое; а все причастное — не едино и в то же время едино»[1114][1115].

Ради Бога, давайте рассмотрим здесь, почему, при том что у язычника [Прокла] много [разных] суждений о Боге, большинство из которых здраво, Палама присоединился к самому нездоровому, которое и у самого этого язычника вызвало раскаяние, когда он увидел, что нелепица широко распространяется; или почему он не устыдился обличения, исходящего из того же источника, видя, как Прокл выступает сам против себя, высказывая здесь мнения, противоположные прежним?

Ибо он здесь устанавливает три уровня [бытия]: один уровень — непричаствуемого и высшего Бога; второй — того, что относится к разряду причаствуемых; и третий — причастных [второму сущих]. И полагает, что непричаству-емое настолько же превосходит причаствуемые, насколько последние превосходят причастных. Прежде же он доказывал полностью противоположное. Ведь он говорил, что Единое есть Начало всего и всяческим образом причаствуемо множеством [сущих], то есть всеми^766. Ибо как бы оно было превыше всего и Причиной всех сущих, если бы ему было присуще быть никак с ними не связанным и непричаствуе-мым для них? Ибо все наполняющему и во всем сущему как не будет причастно все? Но, кажется, он испугался, как бы и Божество претерпевающими [причастность Ему] не оказалось разделено на части, подобно телам. Ибо он прежде не понимал, что Бог, будучи прост, целиком пребывает везде и нигде; и что Он причаствуется всеми, но так, что остается непричаствуемым; и разделяется [на части], но неделимо — по образу нашей души, которая тоже является как бы простой сущностью. Ведь и она, пребывая вся целиком во всем теле, причаствуется каждой частью тела, но так, что остается непричаствуемой. Потому что душе не свойственно становиться собственностью никакой из них в отдельности, однако же каждая из частей тела испытывает действие души, сообщающей ей жизнь и движение, соответственно ее природе и положению [в теле]; так что, если бы у шеи или руки было строение рта, то шея и рука, я думаю, были бы говорящими.

А если так, то тем более всеми причаствуется Бог, «везде сущий и все исполняющий»[1116]. И, оказываясь (yivôpevoç) в каждом из всех [сущих], Он является целым (ôAoç ècm) и остается целым Сам по Себе и во всех, и прежде всех. И Один и Тот же весь является причаствуемым и весь — непричаствуемым.

Но христианин Палама стал невежественно и дурно подражать сему [язычнику] и, подражая, не потерпел, чтобы соревнование ограничилось рамками подражания, но, будучи честолюбив в том, что касается дурного, по невежеству своему извратил его речь, от себя прибавив к дурно сказанному дурной смысл. Ибо тот никогда не был замечен ни в том, что учил о множестве нетварных божеств, ни в том, что допускал деятельную природу, а этот сказал, что непричаствуемое и высшее — это первый Бог; а ко второ-му уровню он относит множество причаствуемых и низших божеств; третье же место он отвел людям и всяким воспринимаемым чувствами добродетельным делам, как мы много раз говорили и еще скажем, и одновременно определил это как безначальное и нетварное, с большим апломбом делая это прибавление. Так этот честолюбивый человек делается подателем того, чего нет и не будет, щедрой рукой задешево отдавая тварям безначальность и не-тварность, и расточает их, сея как воду и как песок. Удивительно, как он раздает то, чего не имеет и не будет иметь, как будто он своей волей дарует бытие тем, кто не существует и не будет существовать, а что касается материальных ценностей, то одни он накапливает [числом] словно песок, бесстыдно отрывая от святых икон, а другие оттуда, где tie сеял и не рассыпал, без труда собирает[1117] по внушению государева оракула.

Но невежество не знает стыда и часто пытается дерзостью возместить природные недостатки, подобно тому как увечные отсутствие [своей] ноги восполняют иногда деревянной. Но рассуждения о нетварном мы прибережем для другого случая, а теперь послушаем, что святые говорят о непричаствуемом.

Итак, Дионисий Ареопагит говорит следующее: «Бог является причаствуемым по тем благам, которые Он распределяет [между тварями] (ката xàç pexaôoaeiç aùxoû); непри-частвуемым же — потому, что нет ничего причастного самой Его сущности или Его жизни, или Его мудрости, или чему-нибудь из подобных [Его свойств], которыми всеми Он обладает исключительно и по преимуществу»[1118].

И еще: «Есть одно истинное Бытие, Красота, Благо и Премудрость, к Которому все единовидные стремятся, однако же причащаются Его не одинаково — хоть Оно и есть Одно и То же, — но как каждому уделяют божественные весы в меру его способности[1119], поскольку, как мы сказали, центр круга единовидно содержит в себе все линии[1120]».

Стоит обратить внимание на то, как великий Дионисий этим кратким словом расторг все пагубное зломыслие, словно паутину. Ибо Палама, отделяя от сущности мудрость, силу, благость, жизнь и все то, что он называет энергиями и нетварными божественностями, сущность определяет как абсолютно непричаствуемую, а тех по отдельности полагает причаствуемыми и считает, что каждая обладает такой особенной силой, что может и людей превращать в нетварных и безначальных богов. Опытный в божественном Дионисий, резюмируя, говорит что и они вместе с сущностью являются нетварными, поскольку абсолютно ничем не отличаются от нее, кроме как именем. Итак, с необходимостью следует одно из двух: либо этот безумец не признаёт Дионисия, либо остается вовсе не понимающим его мудрой мысли, — либо, несчастный, оказывается виновен и в том, и в другом. В результате, не понимая и не принимая [Дионисия], он не стыдится оговаривать других и направлять свои остроты против тех, кто твердо и как следует придерживается слов этого [святого мужа]. Ибо он потерял стыд и принял вид жены блудницы, которая, — говорит Соломон, — когда сотворит [блуд], то, помывшись, говорит, что ничего худого не сделалат.

«Но пока я жив и дышу воздухом, — говорит он, — я никогда не смогу принять, что божественная сущность является целиком причаствуемой. Она бы моментально уничтожила природу, которая захотела бы ее причаститься, еще прежде, чем та причастится. Ибо никто, — сказано в Писании, — не может увидеть лицо Мое и остаться в живых[1121][1122]». Увы-увы простодушию и благопристойным словечкам или, лучше сказать, непристойному кривлянию! Незаметно для нас он оказался исполнен эллинских басен и сказок, но и то — не мудрых, а таких, какие рассказывают бабки, со-

бираясь в полдень под навесом, ибо он обратился своим жалким умом к мифическим и ложным отношениям Зевса и Семелы[1123] и явлениям божественного света, который по-іубил несчастную Семелу, смертную и не способную вынести блистания небесного Зевса и пришествия этих его молний. Так мелко и низко по невежеству своему понимая и извращая возвышенные мысли и слова святых, Палама осквернил божественные догматы церкви, словно бы их знание отгоняло прочь его злонравие, как благоуханные и пышные розы [шипами отгоняют] губительную и прежде времени [тянущуюся к ним] руку.

Этого-то человека почтенные пастыри нынешней церкви поставили новым учителем божественных догматов, слепым поводырем слепых. А что он к тому же не просто так говорит, но имеет острое и весьма серьезное расположение души и всегда ведет себя подобно стервятникам и навозным жукам, пренебрегая здравым и хорошо пахнущим и прилепляясь к самым нездоровым и зловонным словам и мыслям, а вместе с тем бесстыдно все искажая — чем уже превосходит и стервятников с навозными жуками, — видно вот из чего. В «Тимее» Платон, берясь богословствовать, на первое место ставит высшего Бога, повелевающего своим более низким силам и божественностям чтимых эллинами богов (баіроѵсоѵ) творить всех сущих, в соответствии с эй-досом[1124] каждого, и наполнить всеми тварями небо и землю, и составленные [из элементов] промежуточные структуры, говоря [от его лица]: «Боги богов, коих Я — Демиург и отец вещей, возникших через Меня, […] обратитесь в соответствии с вашей природой к созданию живых существ, подражая моему могуществу [проявившемуся] в вашем собственном возникновении, […] и производите живые существа, порождайте и, давая им пищу, взращивайте, а когда они умрут — снова принимайте»[1125][1126].

Так что смотрите, чьим учеником он стал, и каким последовал учениям, и откуда почерпнув, излил он свое мутное развращение[1127] против церкви Божией, и сколько он вводит «сущих в соответствии с эйдосом», говоря, что есть столько низших и нетварных божественностей — которые, словно платоновские идеи, собезначальны и совечны Создателю (тф Ьгцдюируф), но иноприродные по отношению к Нему, — и что одни становятся творческими [причинами] других, то есть нетварные — тварных, как он обычно прибавляет, как то: Жизнь — жизни; Мудрость — мудрости; Сила — силы, и так далее.

Ибо что Платону не пришло в голову прибавить, то додумал он сам — то есть про нетварных, — всегда честолюбиво стремясь занять первое место во всем дурном, дабы ему без всякого сомнения быть худшим всех худших. Ведь даже из язычников никто никогда не дерзал помыслить о другом нетварном, помимо сотворившей все единственной силы. Имея возможность привести еще больше тому свидетельств, я опускаю их, придерживаясь краткости [изложения].

Впрочем, Плутарх Херонейский[1128], описывая жизнь Нумы Помпилия[1129], который в древности дал римлянам превосходные законы, как Ликург — спартанцам, Залевк — эпизефирским локрам, а Харонд Катанский — сицилийцам, и в прочих отношениях устроил тогдашнее римское государство на принципах справедливости и порядка, рассказывает про него следующее. «Законоположения [Нумы] относительно статуй [богов] — абсолютно сродни Пифагоровым догмам. Ведь и тот не мыслил божество воспринимаемым чувствами или подверженным изменениям (аІаѲт]тоѵ fj паѲг|т0ѵ), а полагал Первое [начало всего] невидимым, нетвар-ным и умопостигаемым. А этот запретил римлянам чтить Бога в человекоподобном и зооморфном образе, […] ведь не благочестиво уподоблять высшее низшему и невозможно постигать Бога иначе, нежели умозрением»762.

Слышали вы, какое благоговение эти три дивных мужа, принадлежащих к чуждой религии — я имею в виду Пифагора, Помпилия Нуму и Плутарха Херонейского, похва-ляющего эти их догмы, — равно воздают единому и единственному нетварному Боіу и как они абсолютно ничего, кроме Него, не признают нетварным? А Палама, поставив себя неподначальным и не имеющим над собой царя, дал сущей под небом твари[1130][1131], то есть всякому роду небесных, земных и водных [существ], не ограниченную законом свободу становиться нетварными. Увы[1132] тупоумию последователей!

В общем, вы теперь из многих источников знаете, что он даже не думает следовать учениям ни святых, ни тех из эллинов, которые мыслили до некоторой степени здраво и с которыми и многие из наших святых соглашались, а следует лишь самым растленным. И странно, как это в отношении них он зорок и разнузданным взором высматривает, подобно стервятнику, все нездоровое и гнилое, чтобы питаться этим, а в отношении писаний наших святых ослеп, не желая и не будучи в состоянии смотреть право. Мне кажется, что с ним случилось то же, что и с оной мифической Ламией[1133], о которой рассказывают, будто у себя дома она, не имея глаз, живет слепой, а когда выходит наружу, то обретает глаза, чтобы четко видеть все принадлежащее другим. А если не так, то пусть кто-нибудь придет и объяснит мне, почему он, слыша, как святые в ясных выражениях много говорят о неразличимости в Боге сущности и энергии и особенно как божественный Дионисий, помимо прочего, о чем мы говорили, объясняет и то, что не иное есть Благо и иное Бытие, иное Жизнь или Мудрость и что нет многих Причин или производящих одна другую божественностей, высших и низших, — остается по-прежнему слеп и глух ко всему этому, а за все противное охотно цепляется. В особенности он следует нечестивому Евномию, который говорит, что не следует, поддаваясь мнениям других, объединять в Боге сущность и энергию, но нужно верить, что последняя целиком отлична от первой и к тому же является бессущностной и безыпостасной.

Возражая ему, божественный Григорий Нисский говорит: «Да и чем, по его словам, эта энергия будет сама по себе, не будучи ни сущностью[1134], ни отображением (характера), ни ипостасью? Следовательно, он назвал ее[1135] подобием несуществующего. А подобное несуществующему, конечно, и само не существует. Вот бредни новых догматов — веровать в несуществующее! Ибо подобное несуществующему, без сомнения, не существует»[1136]. Какое, ей-боіу, может быть еще более эффективное опровержение этого нового злочестивого Ев-номия, ради приумножения обычного своего честолюбия заставляющего столь большое собрание верить то в несуществующее, то во многобожие, дабы ему и своего учителя превзойти здесь в нечестии?

К этому же безумию непосредственно примыкает и то, что он говорит о показанном (яара0£іхѲаог|<;) на [Фаворской] горе божестве [Спасителя]. Ибо вот и здесь извратив по невежеству, или скорее по своей испорченности, слово [ «показывать» (яарабеікѵиеіѵ)] так, что оно приобрело у него странный и неестественный для себя смысл, он превратил Фаворскую гору в лагерь различных божеств, спорящих друг с другом из-за высшего и низшего места, не поняв еще, что «яара&еікѵиеіѵ» означает не подлинное и бесспорное проявление (5eIS.iv), но гадательное (аіѵіуратсобгі)[1137] и такое, которое посредством являемого возвещает о еще не явленном[1138].

Это явствует как из многих других мест [отеческих писаний], так, ничуть не меньше, и из сказанного божественным Сладкопевцем: «Образы погребения Твоего показал ecu (cnipßoAa Trjç xacfjrjç стои naçébei^aç), видения умножив»[1139].

А также и из сказанного Григорием Богословом на Пасху: «когда Слово будет пить с нами это новое в царстве Отца[1140], то открывая и тому уча, что ныне показало в некоторой мере (ptTQicoç napébei^e)»[1141].

И еще: «Обновляется же и скиния свидетельства, и притом весьма великолепно, которую Бог показал (naçébe і£е), Моисей водрузил, а Веселиил совершил»[1142].

Также и Златоуст говорит: «И ангелы, являвшиеся людям, приоткрывали (7iaçtyvoi£av) лучезарный свет собственной природы»[1143].

Ибо приставка пара- придает этим [словам] некий усеченный смысл, как бы намекая на истину, скрывающуюся за завесой символов. Ну да ладно».

3. Я бы очень хотел по порядку изложить во всех подробностях все, что было там сказано, словесные выпады и внезапные повороты в борьбе, взаимное противопоставление антитезисов и то, как мои оппоненты, словно бешеные псы в пустыне окружили меня[1144], оставшегося в одиночестве, и один пытался вонзить мне в грудь меч нечестия, а другой со спины коварно тянул меня за подол, и каждый своими речами отвлекал все мое внимание на себя. Короче говоря, я хотел бы по порядку рассказать об этих непрерывных и сменяющих друг друга трудах, которые только видящее тайные [дела] око [Божие] созерцало бесстрастно, но головные боли не позволили мне. По этой причине я хотел было вовсе отказаться [рассказывать об этом], да к тому же мне не очень то хотелось из-за моей старой дружбы с Кавасилой выставлять напоказ все те гадости, которые и он также говорил против обычаев догматов церкви по невежеству своему — ибо я отнюдь не сказал бы, что он делал это по испорченности души, — но друзья весьма воспрепятствовали мне. Так что, передохнув немного и придя в себя, я снова повел свой рассказ прежним путем, опуская лишь то, что в прошлом году было мною подробнее и искуснее опубликовано в «Антирретиках»[1145], или, лучше, то, что точнее запечатлевает на скрижалях истории злодеяния Паламы.

Итак, во-первых, я выставил на видное место те паламит-ские учения, которые тогда Кавасиле случилось привести в его защиту, дабы и мы, как лучники по мишени, могли без промаха стрелять [по ним]. Вот как это выглядит, будучи передано абсолютно точно по смыслу и дословно.

«Пророк, истолковывая и разъясняя, что это за Дух Божий, говорит: Дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух вёдения и благочестия, дух страха Божия[1146]. Так что эти [духи] суть Дух Божий. […] Ты мог бы заметить, что и великий в богословии Григорий указывает, что эти семь духов суть Сам Дух Святой, как он это представил нам в своем «Слове на святую Пятидесятницу», говоря: «Этот Дух Святой был проповедан и так далее»[1147]»[1148].

И спустя немного: «И однако, одну из энергий Духа Господь в Евангелиях зовет, согласно Луке, перстом Божиимт, а согласно Матфею — духом Божиим[1149][1150][1151]. […] Каким же духом Господъ изгонял, как Он сказал, бесов, если не Духом Святым^803? Следовательно, одним из отдельных дарований является Дух Святой; а если одним, то, конечно же, и другими»[1152][1153][1154][1155][1156].

И еще: Достаточно и этого, — говорит он, — чтобы убедить, что нетварной является даваемая и получаемая облагодатствован-ными [людьми] благодать и энергия Духа — ибо она есть Сам Дух Святой — и что она также не сущность Духа. Ибо никому Бог не дает Свою собственную сущность»*05.

И спустя немного: «Итак, говорящий, что светлость божественной природы, которой причащаются и служащие Богу ангелы, по которой и праведники воссияют, как солнце^506, «не есть ни божественная сущность, ни ангельская»507, не помещает между Богом и ангелами свет, который не есть Бог, ни ангел. Но великий Дионисий говорит, что предвечные причастия и начала, [пребывающие] в Боге логосы сущих и предопределения, которым причастны ангелы и люди, «не суть сущность ни божественная, ни ангельская»; […] произнеся же эти «воссияния» во множественном числе, он показал, что они не суть божественная природа. Ибо нигде она не приводится во множественном числе. А прибавив «безначальные и бесконечные», показал, что они пребывают нетварными»508.

И еще: «Так что же? Ты еще страшишься сложности в Боге, когда и энергии Его являются и называются нетварными? Гораздо более тебе следует страшиться, как бы не сделать Бога тварью, признавая тварными Его природные энергии. […] Что же, не не-тварны ли также и ипостасные свойства (та ияосттатіка) всевышней Троицы, хотя их и много? Почему же тогда не много богов, или не сложен из-за этого Единый? Или ты назовешь эти свойства совершенно одним и тем же, что и сущность Бога, и совершенно неотличимыми, подобно тому как [ты называешь неотличимой от сущности] и энергию?»*09

И еще: «Нас же никакое слово никогда не сможет убедить ставить божественные энергии Божественого Духа, которые пророк обобщенно назвал семью [духами], в один ряд с творениями. Ведь одной из божественых и природных энергий Божьих является и суд. Неужели же и суд — одно из творений, поскольку говорится, что Бог его творит, как и Авраам сказал Ему: Судящий всю землю, не сотворишь ли суд*10? Или же и собственный суд приведет Бог на суд?»[1157][1158][1159]

И еще: «Как же не нетварна благодать, из-за которой причащающиеся ее названы отцами безначальными по ней, и бесконечными, и вечными?»*[1160]

И еще: «Но поскольку у Бога различные ипостаси и много сил и энергий, то, если не что-либо одно в них — причина, многими и различными будут начала божественности»*[1161].

И спустя немного: «Сын и Дух — от Отца, а силы и энергии — от единой триипостасной сущности: «ибо не сущность от мудрости, но мудрость от сущности»»[1162].

И еще: «Как может быть тварным то, что от устроения мира не сотворено, но уготовано?»[1163]

И еще: «Какой завистливый демон дерзко привнес в церковь Божию [учение], что сущность Божия, обитающая в творениях, очищаемых очищает и освящаемых освящает?»[1164]

И к тому же [имеются еще его высказывания] о божественном Причастии и божественном Крещении, на которые мы указывали выше.

Но из всех его нелепиц мы здесь вкратце привели в неизменном виде важнейшие, собранные этими двумя мужами из всего лишь двух произведений Паламы и выставленные ими тогда против нас. Ибо только выслушать их — и то труд, а уж подробно разобрать каждую в отдельности — и вовсе труднее трудного. И, думаю, дело это недалеко отстоит от того, чтобы считаться дурным и смущающим слух воспитанных в благочестии и совершенно не привыкших слышать что-либо, кроме отеческих догматов. Впрочем, и на примере этого можно рассмотреть, если кто может смотреть право, что коль скоро малая часть этих двух его произведений содержит столько нелепиц — и то их походя собрали его же последователи, — то сколько же их можно насчитать во всех остальных [его работах], числом более шестидесяти? Ибо муж сей весьма плодовит, когда дело касается дурного, и способен самопроизвольно изрыгать целые легионы слов помимо всех правил [риторического] искусства. Впрочем, и этого достаточно, чтобы тем, чья совесть беспристрастна, показать [следующее].

Во-первых, что он учит, будто Дух Святой — не один, и даже не один из каких-то семи, но из более чем семьдесят раз по семи.

Во-вторых, что он не трепещет, клевеща на великого в богословии Григория и одновременно на евангелистов Луку и Матфея, как [якобы] говорящих, что «перст Божий» — не

Святой Дух, но нечто иное по отношению к сущности Божией и является одной из бесконечного числа отличающихся друг от друга энергий.

В-третьих, что он между Богом и ангелами ставит некий новый и особый род нетварных энергий и называет это Божьим сиянием и неизреченным светом, в чем он оклеветал и великого Дионисия [Ареопагита], утверждая, будто тот с ним согласен в том, что род этот — безначальный и нетварный.

В-четвертых, что он говорит, будто почти любому человеку, который только захочет, возможно легко и быстро стать не-тварным и безначальным, потому что из щедрых и тайных источников плавно струится поток таких благодеяний.

В-пятых, что уготованное [Богом с самого начала] он полагает нетварным, из чего с необходимостью следует, что и [адский] огонь, который Бог уготовал дьяволу^817, является нетварным.

В-шестых, что не только об этих нетварных энергиях он говорит, что их много и они различны, но и три ипостаси божественной природы провозглашает многими и различными, и, понемногу смешивая понятия, именует ипостасями эти многие и бесконечные энергии и, наоборот, говорит о многих ипостасях, коих даже до сегодняшнего дня, согласно учению отцов, все православные могли слышать и чтить в количестве только трех.

В-седьмых, что он и о святом причащении и крещении говорит кощунственно.

О каждом [из этих пунктов] будет сказано если и не все, то большая часть, с подобающими опровержениями — не столькими и не такими, как мы тогда противопоставили им, в полемическом задоре приводя тысячи божественных словес, изреченных в прежние времена хором учителей церкви, но теми, что сходу приходят на память. Конечно, это не по недостатку контраргументов, ибо такого, я думаю, не дерзнут сказать

817

Мф. 25:41.

764

766

769

даже наши противники. Да и как это возможно, когда у нас великое множество аргументов, в изобилии почерпаемых мною из книг святых [отцов]? Ибо некоторым другим, когда они выходят на арену словесной борьбы, случается порой выводить из апорий апории, не имея сказать ничего подходящего, а у меня из одной глубокой апории в другую каким-то странным и удивительным образом переходит избыточествующее множество оружия, всевозможных, так сказать, луков, стрел и копий на отмщение врагам истины. Можно сказать, я сейчас нахожусь в затруднении не относительно того, какие бы раздобыть аргументы для построения речи, но недоумеваю, сколько и каких поддерживающих мою позицию писаний святых мне опустить, чтобы как можно короче показать слабость [позиции моих] врагов и поскорее с этим покончить.

Книга двадцать четвертая

1. Что мне и прежде не раз приходилось делать, придерживаясь умеренности в пространности [моих речей] и говоря лишь столько, сколько требовалось для победы истины, то я не премину сделать и ныне. Ибо что за нужда во всеоружии и воинском рвении, когда время борьбы миновало, пыл угас и ничего из того, что тогда оказывало противодействие и вызывало душевное раздражение, теперь уже нет? Впрочем, поскольку выше мы уже вполне достаточно, как мне кажется, вспоминали большую часть [сказанного тогда], думаю, что это будет чрезмерно и не слишком-то интересно, если мы будем постоянно докучать слуху одними и теми же рассуждениями об одних и тех же предметах. Ибо и то, что они тогда сказали больше [чем я] — хотя все это было бесплодным и туманным и ведущим в одну и ту же пропасть абсурда, — не означает, конечно, что мне теперь требуется много помощи. И если тогда, во время борьбы, я стремился поскорее отделаться, краткими доводами столкнув их в ими же вырытую яму, то тем более сейчас, когда все спокойно, никто не может сказать, что, приведя на память меньше [аріументов], чем это было необходимо тогда, я выказал недостаточную готовность и произволение [защищать истину], хотя и самими делами [своими] заставил читателей ясно прочувствовать [свою правоту]. Ведь все, что нами сказано прежде, лежит на виду у всякого желающего [знать это], так что было бы большой глупостью все время повторять одно и то же. Насколько наши противники нуждаются в постоянных изменениях своей аргументации по причине ее всегдашней слабости, настолько нам, по причине силы уже сказанного нами, нужно впредь молчать. Подобно тому как тем, кто может делать свои дела при солнце и на свету, не нужно никаких свидетелей, поскольку сами дела, так сказать, автоматически свидетельствуют об истине; а кто во мраке и темноте ночи ввергает фундамент своего усердия в неведомые бездны, тем невозможно правильно видеть, ни откуда начинается, ни где оканчивается основание того, что ими делается.

И в первую очередь нужно сказать о духах, о которых пророк сказал, что они почивают на Христе, Господе нашем и Спасителе, поскольку и Кавасила, лучший друг наш, в первую очередь предложил нам это, как сильный опорный пункт их рассуждений.

Итак, об этих семи Палама и его адепты учат, что все они разом суть нетварные и святые духи. Мы, конечно, могли бы сходу привести те слова Спасителя, что Он сказал апостолам, поскольку больше ничего и не требуется для убеждения слушателей. Я имею в виду: Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духаш. Ведь Он не сказал здесь о духах во множественном числе. Да и как бы сохранилась трии-постасность божественной природы, если бы был не один Дух Святой, а много? Но, поскольку жребий говорить сосем кратко издавна выпадал в основном [лишь] лаконцам[1165][1166], а более словоохотливым в этом случае нужно больше свидетельств для более тщательного опровержения противников, то давайте и мы, позабыв всякую робость, утолим страстное желание любезных слушателей.

Итак, божественный Максим следующим образом поясняет насчет семи духов, сиречь добродетелей: «И почиет на Нем, — глаголет [пророк], семь духов: дух премудрости, дух разума, дух вёдения, дух знания, дух совета, дух крепости и дух страха Божия[1167]. Свойства же этих духовных дарований таковы: страха — воздержание от зла; крепости — деяние добра; совета — различение противоположностей; знания — безукоризненное познание своих обязанностей; ведения — усвоение заключенных в добродетелях божественных логосов по [их] энергии; разума — всецелое расположение души к познанному; а премудрости — нераспознаваемое [умом] единение с Богом, устремление к которому становится для достойных наслаждением, посредством причастия делая причастника богом и поставляя его истолкователем божественного блаженства, по [Его] вечному и неявному выдвижению и выступлению навстречу нуждающимся в божественных таинствах»[1168].

Поясняя же это, он говорит: «Первое по действию (еѵеруеіаѵ) на нас благо, то есть страх, слово Писания перечислило последним и [назвало] началом премудрости[1169], от которого двигаясь, мы восходим к концу премудрости, разуму, вслед за которым, становясь близкими к Богу, одну лишь премудрость имеем посредницей нашего с Ним единения. Ибо невозможно держаться премудрости тому, кто прежде посредством страха и прочих промежуточных добродетелей не отряхнул от себя всецело гной неведения и пыль порока. Поэтому-то порядок Писания и расположил премудрость ближе всего к Богу, а страх — к нам, чтобы мы узнали меру и закон правильного порядка»[1170].

Видишь, как он называет их добродетелями, а не святыми духами?

Подобным образом о таковых и великий Златоуст сказал некогда среди прочего: «Когда кто имеет дарование любви, говорится, что он обладает духом любви; когда получит дарование мученичества, говорится, что имеет дух силы, то есть дарование. Ибо, поскольку дарующее — это Дух Святой, то и дар также называется омонимически дающему. Если кто кроток и смирен сердцем^924, то он принял дар кротости, и это есть дарование Божие»[1171][1172].

И еще: «Где требуется исследовать глубины, призывается дух откровения[1173]. Где требуется иметь любовь, призывается дух любви. Где требуется, чтобы учитель говорил ясно, призывается дух мудрости. А где требуется, чтобы слушатель говорил разумно, призывается дух разума»[1174].

И что за нужда перечислять все, когда для желающих видеть все говорит об одном и том же? Ради Бога, пусть кто-нибудь придет и скажет мне, если предмет требует еще большего разъяснения, чтобы понять, что есть один Дух Святой, то есть единственная и нетварная природа Божия, а те дарования, что даны тварям — различные добродетели, дары и Его творения, — хоть и называются тоже духами по омонимии с давшим их Духом, однако же не святыми.

С этим согласен и великий Василий, говорящий: «Иными же сказано, что семь женщин, — о которых говорит пророк Исайя: ухватятся семь женщин за одного мужчину в тот день, и скажут: имя твое да наречется на няс[1175], — суть семь духов, которых этот же самый пророк исчислит чуть позже, как почивающих на имеющем процвести от корня Иессеева[1176]: дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия, дух страха Божия[1177], которые, не имея на ком почить с любовью, поскольку все уклонились и сделались равно непотребными[1178], хватаются за человека Господня и совершают написанное выше. Ибо бездействует дух ведения и благочестия в те времена, когда нет разумеющего, нет ищущего Бога[1179], и добродетелям обращается как бы в укоризну, что нет никого придерживающегося их и они как бы вдовствуют за отсутствием приемлющей их души. Ибо и добродетели кажутся как бы огорченными тем, что никого не могут пленить своей красотой, но остаются в одиночестве. Но имеющий в Себе Самом показать в высшем совершенстве всякий род добродетелей снимает с них укоризнул[1180].

Вот и он называет их не святыми духами, но человеческими добродетелями, почивающими на Христе по человечеству.

В свою очередь и великий Афанасий, когда пишет епископу Серапиону о Святом Духе и обличает духоборцев[1181], заявляющих, что они слышат, как у пророка Амоса глаголет Бог: се Аз, утверждаяй гром и созидаяй дух[1182], говорит: «Скажите, найдется ли где в божественном Писании, чтобы Дух Святый назван был просто духом, без прибавления, в котором говорится, что Он «Божий», или «Отчий», или «Мой», или «самого Христа и Сына», или «от Меня» — то есть, от Бога, — или без артикля, и было бы сказано просто пѵеѵрхх, а не то пѵеѵра, или без этого самого прибавления «Дух Святой», или «Утешитель», или «Дух Истины», то есть Сына, Который говорит: Аз есмь Истинат; чтобы вы, слыша просто «дух» (пѵеѵра), могли бы подразумевать Духа Святого?»937

Но великий [Афанасий], сказав это во вступлении и предопределив тем самым свою дальнейшую речь, много распространялся [об этом] и на протяжении всего слова, приводя обширные цитаты из божественного Писания, так что желающие моіут достаточно уразуметь отсюда, что Дух Святой — один, а не многие, как говорит Палама, превосходя [нечестием] всех духоборцев, и не один из многих, как он же прибавляет, изобретая и щедро предлагая новые хулы вдобавок к прежним. Однако для самых немощных и мы в настоящем сочинении представим кое-что выбранное оттуда.

«Как Сын есть единородное порождение [Отца], так и Дух, подаваемый и посылаемый Сыном, есть един, а не многие и не один из многих, но лишь один этот Дух. Ибо поскольку один есть Сын, живое Слово, то одной надлежит быть и совершенной, полной, освящающей и просвещающей Жизни, являющейся Его энергией и даром, о котором говорится, что Он исходит от Отца[1183][1184][1185][1186]»939.

Каждый, я думаю, может увидеть в этом опровержение іубительных [паламитских догм], и не потребуется еще больше слов для непреложного свидетельства [об истине]. Однако, поскольку Дух Святой, будучи одним, называется в Писании многими и различными именами, следует сказать немного и об этом.

«Если Сын, поскольку Он имеет бытие от Отца, является собственным для Отчей сущности; то и Духу, о Котором говорится,

что Он от Отца, необходимо быть по сущности собственным Сыну. Безусловно, поскольку Господь есть Сын, то и сам Дух именуется Духом сыноположения[1187][1188]. И еще: поскольку Сын есть премудрость и истина; то и о Духе написано, что Он — Дух премудрости^841 и истины[1189][1190]. И еще: как Сын есть Божия силат и Господь славы[1191][1192], так и Дух называется Духом силы^845 и Духом славы[1193]»[1194].

Пока я говорил это, то вспомнил и Григория, этого великого светильника церкви, говорящего примерно то же, что и этот отец. Поэтому мне подумалось, не привести ли некое свидетельство и от него. Ибо он говорит так:

«Я трепещу, представляя в уме богатство наименований и то, как противящиеся Духу не стыдятся стольких имен. Он именуется Духом Божиим[1195], Духом Христовым[1196], Умом Христовым[1197], Духом Господним[1198]', Духом сыноположения[1199], истины[1200], свободы[1201], Духом премудрости, разума, совета, крепости, ведения, благочестия, страха Божия[1202]. Ибо Он все это производит, все исполняет сущностью […]; Он есть причаствуе-мый, но не причащающийся, […] содержащий, но не содержимый;

[…] перст Божий*56, огонь[1203][1204], как Бог, […] премудрый, многообразный в энергиях»[1205].

И что за нужда нам разворачивать здесь для напоминания еще большие фаланги слов, когда мы и так уже преступили надлежащую меру? Ведь тот, кому не хватило этих [примеров] для доказательства, легко может взять отсюда не только семь имен божественного Духа, но и в пятнадцать раз больше или даже — если уж говорить, как новый учитель Палама — бесконечно-бесконечное число духов, которые все он провозгласил нетварными и святыми, чего от века никто даже просто помыслить не мог — не только из благочестивых, но даже из эллинов или варваров, или тех, кто руководствуется естественным законом. Итак, стоит иметь в виду, что святыми исповедуется один Дух Святой, а не многие, и не один из многих, как проповедует в настоящее время Палама и его последователи, и что нет абсолютно ничего нетварного (oùô’ ёсттіѵ актіатоѵ oùôèv xcöv атшѵтагѵ)[1206], как нам показано во многих местах [творений] мудрых учителей и в дальнейшем будет показано еще яснее.

Во-вторых, здесь следует рассмотреть, что эти [дарования] названы великим учителем Григорием творениями Духа — ибо он называет Его Творцом всего этого, — а Палама, называя их нетварными божествами, определенно клевещет на него, как было сказано; и что этот божественный муж сказал, что вдобавок к этим многим именам божественный Дух именуется также и перстом Божиим. Я хотел бы еще задержаться на сказанном прежде, но это [его утверждение] сильно отвлекает меня на себя. Итак, подобает снова вынести на середину это богохульное высказывание Паламы, чтобы [получше] запомнить, ибо оно едва не вылетело у меня из головы, пока та была занята другим. Высказывание это таково: «Одну из энергий Духа Господъ в Евангелиях зовет, согласно Луке, перстом Божиимт, а согласно Матфею — духом Божиим[1207][1208]. […] Каким же духом Господъ изгонял, как Он сказал, бесов, если не Духом Святым[1209]? Следовательно, одним из отдельных дарований является Дух Святой; а если одним, то, конечно же, и другими»[1210]. Видите трутнеобразную мысль нечестивого [Паламы] — какие объяснения он дает божественным речениям и как, пытаясь умозаключать, этот невежда из ложных и нечестивых посылок выводит ложные и нечестивые заключения? Ни во что не ставя всех святых, которых вы слышали ныне, он называет перстом Божиим одну из этих энергий, которые он сегодня сделал нетварными, клевеща одновременно на Луку, на Матфея и на самого Христа, ибо Ему принадлежат эти слова. Затем этот безумец выводит отсюда следующую нелепицу: «Следовательно, — говорит он, — одним из отдельных дарований является Дух Святой; а если одним, то, конечно же, и другие все духи суть святые». Ведь если бы надо было по правилам искусства логики рассуждать о том, что выше логики, то, конечно, надо было бы говорить так: «Поскольку Святой Дух метафорически назван перстом Божиим, а перст по природе единосущен всему остальному телу, то и Дух Святой по необходимости будет единосущным

Тому, Чьим перстом Он назван, то есть Богу». Но он, необразованный и несведущий в искусстве логики, богохульствуя и рассуждая таким образом «посреди несведущих, показался им гораздо более убедительным, чем сведущие^86*», словно ни сам он, ни его последователи даже до настоящего дня не слышали Евангелия, которое говорит, что хулящий Святого Духа не будет иметь прощения, но подлежит неизбежному наказанию[1211][1212][1213]. Так что не очевидно разве, что это сопротивного духа энергия действует в нечестивце? Разве он не нечестивее и самих иудеев? Ибо что те тогда выдвигали против Христа в качестве крайнего оскорбления, говоря, что Он изгоняет бесов силою Вельзевула ш, а не перстом Божиим[1214], то есть Духом Божиим[1215], то этот теперь приносит нашей церкви, словно благоуханное приношение. Увы простодушию его последователей, или, лучше сказать: о, каково терпение Твое, Христе!

«Но [глаголы] «творить» (ттоіеіѵ) и «действовать» (èvtç-уеіѵ), — говорит [Палама], — суть из числа тех, что произносятся во многих смыслах. Ибо это означает не только «созидать» (ktiÇciv), но также — помимо многих других значений — и при-родно действовать, как и о солнце мы говорим, что оно творит день и является творящим [началом] для дня, […] так и дух истины, и все, что перечислено вместе с ним, пребывает нетвар-ным, потому что Дух Святой творит и действует их как прирожденные (ерфитоіх;) энергии»[1216].

Послушайте эти старушечьи байки или, точнее говоря, бредни! Будучи явным духоборцем и пытаясь избежать этого именования, он в значительной степени становится еще хуже, чем были они. Постоянно кидаясь от одного зла к другому, чтобы незаметно избежать обличения в преступлении, он, сам того не замечая, еще больше себя изобличает со всех сторон. Ибо отцы его ереси духоборцы, называя Дух созданием [Божиим], как Арий [называл созданием] Сына, по необходимости говорили, что Он — тварь, поскольку ни искусственный метод [рассуждения], ни естественное человеческое знание никак не может говорить о нетварном создании. А он, ничуть не стыдясь, дерзнул провозгласить уже и нетварное создание (актісгтоѵ 7тоіг|ра) в эти последние дни. Так что следовало бы и нам здесь, молча возненавидев таковые [безумства] и заткнув уши, бежать подальше, чтобы не слышать дурного. Но поскольку, позволяя этому нечестивому и самопровозглашенному праведнику бесконтрольно лгать, начальства, власти и ми-роправители века сего[1217] дают ему по причине невежества одерживать эту победу над истиной на соблазн простецам, то нам необходимо бдеть и, взяв в руки меч истины, с дерзновением выступать против лжи, в меру своих возможностей, предоставляя православным в качестве оружия и крепкой крепостной стены свои писания или, лучше [сказать], свидетельства от божественных Писаний, дабы они сами себя не столкнули в бездну погибели, последовав темному и мрачному учению.

«Итак, [говорил я] поскольку, собрав для него столькие и столь сильные [свидетельства] — и прежде, в моих полемических и обличительных произведениях, и в тех речах, что вы слышали сейчас, — я не смог ни вполне удовлетворить его, ни заставить понять, что никак не может быть нетварно-го создания, то давайте коснемся еще некоторых аріумен-тов, наиболее ясных и знакомых даже земледельцам. Всем, конечно, хорошо известно, что священный Символ нашей веры ежедневно и еженощно согласно воспевается всеми православными во всех городах и селах, пещерах и горах, и, кратко сказать, по всей земле и морю. Читается же он так: «Веруем во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша».

Видите, как божественными отцами с самого же начала отвергается [идея], что Тот, через Которого все сотворено, может быть созданием (жнгцта)? Ибо [Символ] гласит: «рожденна, не сотворенна» (où ттоігіѲеѵта).

Но и великий Афанасий в первом послании к Серапи-ону говорит так: «В Нем (то есть в Духе) Слово прославляет тварь, обожая ее, и, усыновляя, приводит к Отцу. А Тот, Кто вместе со Словом прославляет тварь, Сам не может быть из числа тварей»[1218].

И спустя немного: «Ибо Отец творит все через Слово в Духе Святом, и таким образом сохраняется единство Святой Троицы»[1219].

И еще: «Если создания осуществились по волению (ßouArjcrci) и благоволению, и вся тварь возникла по хотению (ѲгАгщаті), […] то Сие [Слово] пребывает вне [числа] возникших по волению, лучше же сказать. Само Оно есть та живая Отчая воля (ßouAr))[1220], благодаря которой все возникло»[1221]*.

И еще: «Если рукою Божией совершены создания — ибо написано, что Словом все начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть[1222], — […] то явно, что Сын не может быть произведением, но Он есть Божия рука и Премудрость»[1223].

И что за нужда, возвращаясь все время к одному и тому же, докучать вашему слуху? Сказанного достаточно, чтобы установить, что повсюду в Писании создания различаются от творящей сущности и что Палама клевещет на божественных отцов, из страха их обличений обходя молчанием сказанное ими и упоминая кое-где одни лишь имена некоторых из них, дабы прельстить ими простодушных. На примере тех отцов, которых он упоминает по имени и чьи речения приводит, выдергивая их из контекста и то там, то сям выставляя то те, то другие разрозненные фрагменты, с низким бесстыдством пользуясь [этим приемом] везде, где рассчитывает, что это послужит на пользу его мнению, будет особенно ясно видно, что он клевещет на них. Я уж не знаю, делает ли он это скорее по невежеству, чем по злонравию, или, наоборот, по одному лишь злонравию души; если же и по обеим этим причинам, как утверждает мнение большинства, — я не стану спорить. Ибо он многократно был уличен и до сих пор уличается в том и другом, так что, какое бы обвинение против него ни выдвинуть, все будет справедливо в отношении этого человека. Ибо кто, доверив руководство своим умом несвоевременному самомнению и не обладая, как было показано, познаниями в области словесности, вступает во врата божественных догматов, убедив сам себя, что знает [все] хорошо, тот и себя самого в высшей степени обманывает и многим другим заодно с собой причиняет много душевного вреда.

При таком положении дел остается научить этого человека смыслу слов «приуготовлять» и «судить». Ибо он, как созидаемое и творимое полагает несозданным и нетвар-ным, так считает, что и [слова] «приуготовляемое» и «суд» моіут обозначать нетварное, чем бы ни было приуготовляемое и судимое.

Итак, говорит нам тут же великий Афанасий, что «нечестивые не соглашаются, что Сын есть Слово и живая воля, а [полагают] воление, разум и премудрость случайным свойством у

Бога […]; пусть бы они лучше послушались Соломона, говорящего […]: Бог Премудростью основал землю, уготовал же небеса разумом*77. Так и во псалмах: […] все, что восхотел [Господь], сотворил[1224]. […] Если же воление Божие есть премудрость и разум, а Сын есть премудрость, то смотри, как бы, говоря, что Сын [получил бытие] по хотению, не сказать равно, что и Премудрость возникла в премудрости, и Сын сотворен сыном, и Слово создано словом»[1225].

Видите, как он отождествляет значение слов «основывать», «созидать» и «творить» со значением слова «приуготовлять»?

Но и Давид, одушевленная лира и гармоничная музыка божественного Духа, говорит: уготовляющий горы силою Своею[1226]. И еще: уготовал справедливость; суд и правду Ты совершил во Иакове[1227].

Вот и он показал, что «созидание» имеет тот же смысл, что и «приготовление». Ибо ни небеса не сотворил Господь нетварными, ни горы земли. Да и ни справедливость, ни суд, ни вообще что-либо из всего, что Он создал или что уготовал, никто никогда не называл и не назовет нетвар-ным, если только он не безумен. Мы ведь и в Евангелиях слышим, что есть огонь, уготованный дьяволу и ангелам его[1228]. Итак, если и он нетварен, согласно Паламе, то и он будет богом, нетварным и безначальным, и таким образом и дьявол станет нетварным и безначальным богом, будучи обожен доставшимся ему в удел нетварным огнем, и причитающееся ему за все, что он от века сделал дурного всему человеческому роду, наказание превратится в награду.

И это, кажется, самое главное, ради чего так усердно трудится Палама, чтобы, сделав дьявола богом, вместе с ним стать наследником этого нетварного огня и уже не бояться суда Творца и Бога всех, как сулящего, согласно его учению, такое благо. Но мы, сами того не заметив, взялись за трудное дело[1229], уча состарившегося уже человека значению слов и искусству их употребления, чему ему надлежало учиться в пятнадцатилетием возрасте. И боюсь, как бы насмешники не заметили нас за этим занятием и не обсмеяли бы, не будучи в силах удержаться».

Поэтому следует, конечно, поскорее развязаться с этим, дабы в дальнейшем не потерпели вреда наши более важные занятия от частого смешения с детскими уроками, преподаваемыми этому мужу, заимствуя от последних их непритязательность.

В общем, нужно вернуться туда, откуда мы отклонились, и показать [их заблуждения] насчет божественного причащения и одновременно божественного крещения. «Вспомните, — сказал я им, — как вы рассказывали мне, что об этих [таинствах] было постановлено вашим товарищем Паламой и еще [епископом] Ираклийским[1230], его ревностным приверженцем: что это изобретение мрачных демонов — думать, будто освящающей в них является божественная сущность, а не отличная от сущности энергия, поскольку ни божественной сущности не свойственно идти к тому, что под солнцем, ни, с другой стороны, веровать в то, что хлеб и вино становятся телом и кровью Христа, неблагочестиво, ибо эти [хлеб и вино] суть Его образ, а не на самом деле Он».

Это потребовало бы многого времени — пространно пересказывать, что они об этом сказали и что прибавили к собственным писаниям, и к тому же было бы неблагочестиво наполнять уши благочестивых мужей таким нечестием, если можно, разом отбросив это, поведать то, что, я думаю, понравится предпочитающим [слышать нечто] благочестивое.

«Итак, [отвечал я] Иоанн из Дамаска говорит, что «как при крещении — поскольку у людей в обычае мыться водою и намазываться елеем — Бог с елеем и водой сочетал благодать Духа и сделал их омовением возрождения, так — поскольку у людей в обычае есть хлеб и пить воду и вино — Он сочетал с ними Свое божество и сделал их Своими телом и кровью, чтобы мы посредством привычного и свойственного нам по природе оказались в том, что выше природы. Тело есть воистину соединенное с божеством тело, [родившееся] от Святой Девы: не так, что вознесшееся тело нисходит с неба, а так, что самый хлеб и вино претворяются в тело и кровь Христовы. Если же доискиваешься способа, как это происходит, то достаточно тебе будет услышать, что с помощью Святого Духа"т.

Слышите, как великий светильник церкви говорит не о бессущественной и отличной от божественной сущности энергии, но о самой божественной сущности Духа; и не о хлебе, который стал символом оного спасительного тела, но о самом этом теле, а не ином по сравнению с ним? Более того, он не просто так мимоходом говорит об этом кратко, но посвящает этому вопросу целую главу, и к тому же весьма продуманную и как следует снабженную пространными доказательствами от природы и Писания. Потому что в то время бушевало море вражды против церкви и множество волн с силою воздвигалось иконоборцами по поводу этих предметов, а также и Фаворского света, от которых они брали нечестиво надуманные предлоги и хулили [1231]

Господне во плоти пришествие, как мы выше уже разъясняли, не поленившись сказать об этом пространно. В то время служители этой ереси распределили между собой все начальствование и всю власть, и все усилия всех были направлены на то, чтобы сравняться в этом зле, и почти вся жизнь тогдашних людей по причине [окружавшей их] неги и роскоши сводилась к угождению императорским постановлениям, и очень мало было тех, чей разум был свободен, а в сердце горел огонь [веры], который они доблестно противопоставляли этому враждебному огню [ереси] и по мере возможности содействовали словам этого мудрого мужа[1232] — кто словом, кто делом, а кто и тем, и другим. Одним из них был и Феодор [Начертанный], который показал как великую мудрость своих аргументов, так и великую телесную стойкость в перенесении ран, наносимых ему противниками, чем он подал отеческим догматам твердость и непоколебимость и прекратил распространение оной ереси. Из многих исполненных одновременно научной премудрости и похвального благочестия сочинений, которые этот мудрый учитель оставил церкви Божией, некоторые и нам оказали величайшую помощь в настоящем вопросе. И теперь я охотно и не без удовольствия снова извлеку из его книг, как из неких священных ножен, подходящий к настоящему случаю меч. Ибо он в них первым делом приводит полемические слова предводителей иконоборчества, а именно следующие:

«Предвидя Свою смерть, — говорит [иконоборец], — Христос захотел передать Своим ученикам и апостолом посредством вещи, которой Он страстно возжелал (6Г об г)растѲг| TiQàypaxoç)[1233], символ (титтоѵ) Своего тела, 'дабы мы посредством возводящего [нас к первообразу] священнодействия (ôià xrjç leQaxiKrjç àvayaryrjç) принимали [ее] как Его действительное и истинное тело»[1234].

Затем он прибавляет следующее опровержение: «Мы же, — говорит он, — не называем это ни образом, ни символом (оите еікоѵа оите титгаѵ) оного тела, хотя [священнодействие] и совершается символически (crupßoAiKcug), но самим обоженным телом Христовым. […] Это Он передал и Своим ученикам, сказав: приимите, ядите: сие есть тело Мое?[1235], а не 'образ тела Моего'. Ибо как из Девы Он посредством Духа Святого образовал Себе плоть; и как — если надо показать это на обычном для нас примере — хлеб, вино и вода естественным образом прелагаются в тело и кровь того, кто их ест и пьет, и мы не скажем, что тело становится иным по сравнению с прежним, так точно и эти [хлеб и вино] призыванием священника и наитием Святого Духа сверхъестественно прелагаются в тело и кровь Христовы»[1236].

Вот и этот великий учитель вторит тому святому отцу, и притом гораздо больше, чем Палама — тем нелепейшим иконоборцам. Ибо Палама и здесь уличается в том, что даже их превосходит нечестием, если только кто захочет, поставив рядом преступления того и других, сравнить их между собой. Ибо божественным догматам, отлично гармонирующим с отеческими канонами, не свойственно нарушать раз и навсегда установленное согласие ни с самими собой, ни с другими подобными. А дурное, не следуя никаким канонам, не умеет соглашаться ни с чем, но борется с тем, что по природе своей добро, борется и с тем, с чем недавно еще было согласно, и, наконец, борется с самим собой. Зло ведь всегда отличалось таким безумным и абсурдным свойством.

Надлежит нам привести сперва сказанное Григорием Нисским, чтобы вы узнали, как согласие доброго — везде и всегда одно и то же. «Хлеб, — говорит он, — есть пока что обыкновенный хлеб, но, когда таинство освященнодействует его, называется и становится телом Христовым»[1237]. Поистине будет пустой тратой времени, если кто, не довольствуясь сказанным, будет искать дополнительных разъяснений, чтобы выбрать между добром и злом. Ибо вы видите, как без труда и, так сказать, сами собой срываются с этого человека покровы лукавства, и он явственно предстает виновным во всех ересях и превосходящим их все [своим нечестием], и собирающим их все [воедино] к отрицанию божественного во плоти домостроительства, как нами уже было показано много где выше, а также еще прежде — в наших " Антирретиках».

Источник же и основание всех этих зол — его невежество и самомнение, против которых не найти никакого лекарства и которые не поддаются никакому [врачебному] искусству. Иначе бы он и сам, слыша святых и мудрых учителей церкви, понял, что применительно к простой и бестелесной, а главное — божественной и непостижимой для ума природе [Бога] нет никакой разницы между сущностью и энергией и что невозможно провести между ними такое различие, чтобы сущность была абсолютно неприча-ствуемой для всех тварей и расположенной где-то наверху, а бессущностная энергия, сходя на землю, легко могла облечься в плоть и, оставаясь сама нетварной, сохранить человеческую природу неопалимой, а также уделить ей от собственной нетварности, каковой возможности для божественной сущности они не допускают. Ибо, говорят они, плоть погибнет, не успев ее причаститься. Так что из того, что Святая Дева не была ни сожжена, ни уничтожена огнем божественной сущности, по его логике следует вывод, что от Нее воплотилась не божественная сущность Слова, но энергия, которая тоже нетварная, но бессущностная и в некотором роде низшая [сущности], несущая в себе не очень жгучий огонь.

Он, наверное, никогда не слышал ни других святых, ни божественного Афанасия, кричащего манихеям: «Скажите, о изобретатели нового вашего евангелия, […] откуда вам возвещено называть плоть нетварной, чтобы [вследствие этого] либо божество Слова представлять изменившимся в плоть, либо домостроительство страдания, смерти и воскресения считать [лишь] видимостью и фантазией? Ибо только Святая Троица [ипостасей] божества по природе нетварна, вечна, непреложна и неизменна»[1238].

И немного спустя: «Ибо нетварное по природе называется нетварным и не допускает ни возрастания, ни умаления»[1239].

И еще: «Ибо кто, слыша, что тело Господне нетварно, а себя зная сотворенным и созданным, не подумает, что божественные Писания лживы и он не имеет ничего общего со Христом?»[1240]

И спустя немного: «Ибо нетварным мыслится только бытие Божества; так что и нетварное [бытие] нечестиво называть подверженным страданию, и подверженное страданию — именовать нетварным»[1241].

И еще: «Вообще, в тварях несозданным называется еще неосуществившееся, что не пришло в бытие»[1242].

И в другом месте: а] не как еретики говорят, что

некая энергия от Духа образовалась в Деве, чтобы совершить воплощение"т.

То же самое о нетварном и Григорий Нисский говорит Евномию: «Одна лишь божественная и нетварная природа Божия находится выше твари»[1243][1244].

И еще: «Ничего нет нетварного, кроме божественной природы»[1245].

Видите, как святыми явственно опровергаются манихеи, Аполлинарий[1246], Арий[1247], Евномий[1248], которые все говорили то же, что и Палама? Посему и он, говоря то же, что и они, вместе с ними поражается теми же мечами [отеческих словес]. А о том, что он и прежде на основании многих фактов был уличен в иконоборчестве, как мы показали, и сейчас изобличается на основании следующего, послушайте Феодора, великого и мудрого глашатая церкви, жившего в то время и часто сходившегося с иконоборцами, так сказать, в рукопашном бою.

«Ибо о том, — говорит он, — что тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному — в бессмертие[1249], учит нас великий апостол; а чтобы телу облечься в бестелес-ность или тварному стать нетварным, или ограниченному превратиться в неограниченное — о таком мы еще не слышали до сего дня».

И еще: «В природу Божества ничто из возникшего и относящегося к творениям никак не может обратиться, хотя бы иконоборцы и тысячу раз явили себя богохульствующими».

И еще: «Что же, растлевается нетление и погибает бессмертие? Но об этом не может быть и речи».

Слышите, как говорящий одинаково также и с иконоборцами Палама, этот учитель современной церкви, поражается теми же стрелами [метаемыми] доблестно сражающимся за благочестие отцом и учителем церкви?»

Так все это было, и такими словами я с Божьей помощью окончил свою речь. А то, что теперь было прибавлено и что нами было сказано тогда, в процессе полемики, как того требовала необходимость, мы теперь опускаем, чтобы не удлинять повествование.

2. Сказанное произвело на них тяжелое впечатление и вызвало у них ненависть, и гнев их душ возгорелся в большой пожар, и, сделавшись словно одержимыми, они сказали: «Одно из двух: либо эти люди были святыми и не говорили этого, либо говорили и не были святыми. Потому что мы никогда не согласимся говорить, что отдельные духи и, конечно же, данные тварям благодатные дары и энергии не являются однозначно нетварными. Ибо если признаем, что Бог дает тварные [дары], то в чем будет исключительность божественного превосходства? Это ведь и людям возможно делать в любое время — давать кому угодно что угодно из временных и тварных вещей. А нетварный Бог может, конечно же, и давать нетварное. Если же кто хочет говорить иначе, то он будет всячески отвергнут нами, хотя бы и громы с неба возопили, и все стихии, получив дар речи, говорили так же».

Я было пытался представить [в качестве доказательства] книги святых, но они, не терпя больше ни малейшего [возражения], поднялись, излив на меня обильные поношения и сказав, помимо многого другого, следующе: «Ты неразумно действуешь против себя самого, противясь царским повелениям. Уступив немного, ты мог бы пользоваться у императоров и императриц еще большей благосклонностью, чем прежде, и, кроме того, честью и уважением со стороны всех членов синклита и прочих важных лиц. Короче говоря, — сказали они, — оставаясь в этом упрямстве, ты лишишься многих благ и испытаешь много печалей, и вместе с тем враждебный огонь по приказу императора скоро потребит все твои речи, которые зачитываются в церквах в дни памяти святых, а сам ты после смерти будешь без погребения брошен где-нибудь вне города».

Я же в ответ сказал им, что это слова Диоклетиана и его времен, [а также]: «И, даруя мне величайшие из благ, не сводите дарование на нет, облекая его в форму угрозы. Ибо, обещая предоставить мне венцы мученические, вы думаете худшими названиями испортить лучшее. И вы-то угрожаете мне теми вещами, над которыми господин — царь; а я изо всех сил подвизаюсь, чтобы сохранить то, над чем господин — я сам, и буду стоять до смерти, соблюдая свой разум непорабощенным. Ибо быть благочестивым необходимо, а жить — не необходимо; и умереть за православие необходимо, а быть погребенным — не необходимо». И на этом они удалились.

Мне же достались замки и засовы на дверях и охранники, еще худшие прежних. Мне бы и хотелось в их присутствии подвергнуть заслуженным насмешкам также и вторую часть их угрозы и обстоятельнее показать тем самым, сколь безумно их безрассудство и недомыслие, но они, по-видимому, осознав свое посрамление, остались глухи к моим словам и поспешили уйти. Ибо основная цель паламитов состояла в том, чтобы упразднить праздники Божии, отнюдь не допуская Его во плоти домостроительства, а также упразднить теми своими речами и мое [громкое] имя, сделанное мне моим благочестием. Если кто согласен с этой логикой, он должен сейчас же вычеркнуть [из Священного Писания] книги Моисея, Давида и все вообще иудейские книги, потому что в более поздние времена иудейский народ был отвержен нами. И мне кажется очень странным, что они, подражая в прочих отношениях Не-сторию и иконоборцам, там, где это особенно следовало бы [делать всякому] придерживающемуся себялюбия, вовсе не стали подражать им. Ибо те, упраздняя воплощение Слова Божия и убирая [из церкви] божественные образы, не тронули ничего из песнопений и словес, оставленных церкви певцами и писателями [прошлых времен], но пели их и прославляли [их авторов] на ежегодно справляемых праздниках. А эти люди, нисколько не стесняясь и здесь поступать обычным для себя образом, и в этом отношении стремятся превзойти тех во зле. Ибо Палама считает это позором и чем-то весьма предосудительным — просто довольствоваться семенами злочестия, найденными у родоначальников ересей, не привнеся и от себя зла ко злу. Человек этот выказывает всегда деятельное честолюбие, направленное на то, чтобы везде всех злых превосходить во зле.

Том третий

Книги XXIV–XXXVII

Книга двадцать четвертая (окончание)

3. Когда осень уже заканчивалась и приближался праздник, который мои тюремщики ежегодно совершают в честь Пречистой Божией Матери[1250], и много самого разного люду вперемешку входило и выходило из храма, один благородный муж из числа старинных моих учеников и лучших друзей уже во вторую стражу ночи незаметно просочился через некую [незапертую] дверку в мое жилище, поскольку случилось, что ночь эта была совсем безлунной, потому что оба светила пребывали тогда в одном знаке Зодиака, то есть Стрельце, и едва отстояли друг от друга на каких-то пятнадцать градусов, так что после [их] схождения Луна опять убегала от Солнца и вовсе не могла еще подавать нашей вселенной даже слабого света своих лучей, хотя бы на короткое время.

Услышав необычный и чужой стук, я сперва было испугался по причине его несвоевременности, а затем, когда зажег свет и увидел [пришедшего], все равно еще не мог поверить, что это кто-то из моих знакомых, так как прошло уже много лет со времени его отбытия на чужбину и его черты изгладились из моей памяти. Однако он, как только увидел и точно признал меня, стал глубоко вздыхать в большом волнении, словно выпуская изо рта обильные и пустые клубы дыма и печной сажи изнутри болезнующей души, немедленно обнял меня, бросившись мне на шею, и уже не мог сдержать ни слез, ни слов, какие производит душа, когда скорбь и радость смешиваются в ней и соперничают друг с другом, непрерывно окрашивая ее состояние в новый цвет. Затем, воздев руки горе, он произнес: «Благодарю Тебя, Боже всех, что сподобил меня, прежде чем я умру, увидеть желанного [друга], которого я даже до сего времени всегда предпочитал всему приятному в жизни, так что теперь от преизбытка удовольствия рискую до некоторой степени совершенно забыться и не знать точно, во сне или наяву приключилась со мной такая радость, — столь сильное и прямо-таки небывалое переживание возникло в моей душе! И мне кажется, что лучше всего будет, оставив все мои прежние долгие путешествия по суше и морю и столь непредсказуемые житейские блуждания, в течение долгого времени переполняющие меня бесконечными трудами, здесь, у твоих ног, почтенный мой учитель, окончить мою жалкую жизнь».

Пока он говорил все это и вместе с тем источал из глаз потоки слез, я вгляделся в него пристальнее, и постепенно некий смутный образ стал мало-помалу всплывать в моей памяти, так что, когда я, наконец, окончательно понял, кто передо мной, мои глаза также наполнились слезами, и я испытал смешанную с печалью радость. Ибо и радости случается иногда исторгать [из наших очей] горячую слезу, когда дым отчаяния рассеивается и изгоняется переживанием противоположного свойства, как будто естество через глазные каналы удаляет соленую влагу печали и стряхивает с себя тяжесть, словно некие фальшивые и притворные болезни и пришлый недуг помыслов. А был это старший из сыновей Каллистрата, именем Агафангел[1251].

Постепенно мы оба взяли себя в руки и смогли рассказать один другому свою историю и, среди прочего, поговорить о том, какие беды церкви Божией и государственным делам принесли разные непредвиденные случайности, попущенные Богом за отступление от благочестивых отеческих догматов.

«Это [отступление], — сказал я ему, — и от тебя, полагаю, не укрылось, поскольку ты, я помню, был еще здесь и мог ясно видеть, как Палама вынашивал во чреве подлость и мучился родами своих многобожных и одновременно безбожных учений, а кое-где [уже] и изблевывал их, а также изобретенные древними [еретиками, жившими] в разные времена в разных местах, многообразные памятники нечестия их ереси. Немного позже он родил и вскормил все это, причем акушерами выступали те, в чьих руках тогда было управление государственными делами. Поэтому-то и обрушился великий и знаменитый храм, а вместе с ним рухнул также и божественный оный алтарь[1252] [1253], так как Бог посредством этих бедствий явил Свой гнев, который Он возымел на беззакония этого нечестия. А поскольку им и впоследствии было не свойственно делать добро, а от зла было не удержаться, то государство ромеев, как ты видишь[1254], постоянно потрясается и разрушается, а божественный гнев[1255] [с тех пор] так никогда и не думал униматься. Потому-то и я, противостоя, насколько возможно, натиску нечестия, являюсь сегодня узником».

4. После того, как мы обсудили эти и тому подобные вещи, я захотел услышать от него об обстоятельствах его почти двадцатилетнего изгнанничества: как это было, и как сам он жил, и каково и где было его местопребывание в течение прошедшего между тем времени.

«Ты ведь знаешь, — говорил я ему, — что я пишу книги по истории, и поэтому великая у меня забота и старание о том, чтобы составить о всевозможных предметах точное понятие, которое время всегда предоставляет нам, если мы тщательнее исследуем их, и которое получаем от тех, кто время от времени из разных мест приходит к нам для беседы, предлагая рассказы о том, что каждый из них, восприняв ли то на слух или своими глазами видев, запечатлел в воображении своей души. Ибо гениально, мне кажется, сказал знаменитый киник Диоген, что занятие праздных людей состоит в вожделении тех вещей, которые их особенно интересуют[1256]; ведь поскольку их почти или совсем не отвлекают внешние беспокойства, то бездействующее движение их души едва ли[1257] может проявиться иным образом[1258].

Мне же освобождение[1259] от внешней деятельности, которое доставили мне мои прометеевы речи[1260], так или иначе позволило заниматься двумя или тремя любимыми делами[1261]: то беседовать, не страшась, с посещающими меня время от времени людьми обо всем, что кажется соответствующим моменту и обстоятельствам, то подобным же образом письменно общаться с теми, в ком присутствует горячее стремление дружить со мной даже издалека, и, в-третьих, собирать все, что способствует [написанию моей] истории. Ибо душа в некотором роде наслаждается, заимствуя извне основанное на опыте слово, направляющее [мысль] к славнейшим историческим событиям, если, конечно, слово это не чересчур докучливо и не вызывает невыносимое чувство пресыщения, ровно противоположное тому, что вызывало пение оных сирен, но незаметно причиняющее такой же самый вред. Ведь то пение, убаюкивая и зачаровывая слух изящностью мелодичной гармонии, пленяло всякого, кто только услаждался оной песнью, и гнало ко вратам смерти, не предлагая душе никакой больше пользы от мелодии, кроме некоей малой выгоды невоздержанного слушания, приносящего величайший вред; а просвещенное слово[1262] бывает полезно, обладая, так сказать, свежим очарованием, пока имеет себе спутником соразмерность и стремится к краткости, но как только оно открывает двери избыточному пресыщению, то тут же явственно становится врагом себе самому и одновременно преисполняет отвечающую за удовольствие часть души[1263] великим неудовольствием и теряет всю свою прелесть.

Итак, я с удовольствием послушал бы — и сейчас более, чем когда-либо, потому что я провожу свой досуг без всякого дела и суеты — все, что ты захочешь предложить мне из того, что принесло тебе долгое путешествие по суше и морю. Ибо ничто не может доставить человеку столько радости, как то, к чему он сам от природы имеет душевную склонность. Ведь события в мире представляют собой своего рода публичное для всех испытание, бросая [участникам] вызов, подобно тому как бесформенная материя, словно некоего творца и художника, призывает на себя независимое человеческое расположение, чтобы [от него ей] получить наименование лучшего или худшего, и сами по себе события стали бы громогласнейшими всякого грома провозвестниками расположения тех, кто в них вовлечен. Так что, если и другим по нраву такое наше отношение, то [из этого] можно понять, кто они вообще такие; а если и нет, то мне, по крайней мере, очень по душе все касающееся этого [исторического] познания».

5. И когда я изложил все это, он начал свой рассказ.

«Было бы очень тяжело, — говорил он, — рассказать в деталях обо всем, что выпало на мою долю, но вкратце пересказать главное я ни в коем случае не откажусь, поскольку это совсем не трудно. Ты как никто другой знаешь, сколь сильно я когда-то в течение долгого времени стремился оказаться за пределами этого моего отечества, чтобы исследовать всевозможные предметы, а именно города и гавани, их расположение по отношению друг к друіу и вообще всю землю, ведь все это приносит великую пользу астрономической науке. А что более всего убеждало меня ускорить отплытие, так это церковные бедствия и те политические нестроения, которые постигли тогда из-за них государство. Ибо чему более всего было возможно тогда спасать положение государства, то более всего тогда притеснялось и находилось в самом бедственном положении — я имею в виду относящееся к правоверию. Поскольку церковь тогда променяла догматы отцов на пала-митские, то и больной государственный организм распрощался со всякой доброй надеждой. Грубость и невежественность руководителей бесстыдно разбазарила и саму истину[1264] и стала неумолимым палачом единственной надежды, которая могла тогда спасти наш народ. Поэтому, видя намечающиеся очертания гнева Божия, который пока еще как бы младенчество-вал и содержался сокрытым в пеленах, я решил, что нужно менять страну, пока он в полную силу не ополчился на творящих неправду и не пришлось подвергнуться более серьезному испытанию. Ибо тому, в ком живет дух благоразумия, надлежит всегда обращать внимание на время и не связываться со случайными обстоятельствами момента, не имеющими твердого основания — а в особенности когда речь может идти о бессмертной смерти бессмертной души, — и не стремиться к сиюминутному удовольствию, но заботиться о будущей пользе; и из страха не склоняться перед существующей ложью, но ради защиты истины пресекать поводы ко злу; и достойное ненависти не ставить на место вожделенного, но вместо приносящего вред выбирать себе в спутники жизни полезное.

6. Итак, когда солнце только что прошло весенний поворот[1265], я нашел корабль, собиравшийся отплыть в Египет, и тут же с радостью погрузился на его борт. Подняв якорь на следующий день, мы покинули гавань Византия и через неделю прибыли в гавань Родоса. Там мы провели немало дней в отсутствие попутного ветра, и я бродил по острову и усердно осматривал достопримечательности. От знаменитого Колосса[1266] [1267] не осталось и воспоминания. Ничто не давало даже предположить, что он когда-либо существовал: никакого кусочка меди, никаких обломков каменного основания, если таковое [когда-либо] было; вообще никаких остатков не сохранилось. Из древних городов одни были разрушены землетрясением и погибли — в том числе и прекраснейший Родос, соименный острову, — и местные показывали нам их развалины; другие же сохранились, существуют до сих пор и стоят, сияя великолепием. В число последних входят, как я понял по некоторым признакам, Линд, Полис и ослепительно белый Камирѵ, упомянутые Каллиопой[1268] Мелеторожденного[1269] Гомера. Обитатели острова в большинстве своем были нашими соплеменниками и православными по вере и говорили на том же греческом языке, что и мы. Ибо они — дети тех не так давно умерших мужей, которые так сильно подвизались в борьбе против вооруженных до зубов латинян, на триерах атаковавших [остров], но были побеждены по причине своей малочисленности и нехотя подчинились. Некоторые из них, глубокие старики, еще живы и все время вспоминают о прежнем благоденствии и с удовольствием рассказывают об этом приходящим к ним чужакам. Они говорили что, с одной стороны, они в известном смысле несчастны, променяв свободу на рабское иго, но, с другой стороны, счастливы, что больше никакие враги не могут беспокоить остров извне, поскольку удерживающие остров [латиняне] привыкли жить, не снимая доспехов, и крепко срослись со всем, что касается военного дела, и вместе с тем [при них] на острове получила преобладание законность в общественной жизни и судах, а своекорыстие по большей части отсутствует. Кроме того, острову достался благоприятный климат, а гавани и верфи его весьма удачно расположены и с легкостью принимают всех прибывающих к ним откуда бы то ни было по торговым делам, вследствие чего на продажу выставляется множество товаров [доступных] богатым и бедным, так что тамошние обитатели ведут беззаботную жизнь. Поэтому ли в тайных эллинских мифах содержится рассказ, что когда-то облака проливали на родосцев золотой дождь[1270], — я никак не могу знать, изначально имея убеждения, лучшие этих предрассудков. Пусть об этом скажет кто-нибудь знающий лучше меня.

7. Ну да ладно. Весна уже отходила и Плеяды начинали быть глашатаями и предтечами дня[1271], когда мы, воспользовавшись попутным ветром, отплыли [с Родоса] и через пять дней достигли большого и весьма процветающего города — я имею в виду Александрию, отстоящую от Родоса на пять тысяч стадиев и лежащую на правой стороне, если входить в Гераклейское устье Нила[1272]. Ибо Нил — величайшая из рек и один орошает из середины весь Египет. Он берет начало где-то вверху и течет вниз одним руслом, опоясывая страну, до самого Вавилона[1273], который лежит где-то при так называемой дельте. Начиная оттуда он разделяется на девять устьев и впадает в Египетское море[1274]. Каждое из этих устьев называется по-своему, северо-западное — Гераклейским. А немного к юіу от него лежит знаменитый великий город[1275] Александрия. Я осмотрел также и ее, насколько было возможно, и как следует насладился ее самыми важными достопримечательностями. Затем я покинул ее после появления на небе Ориона и [созвездия Большого] Пса[1276], желая осмотреть и легендарные пирамиды и увидеть, есть ли в Египте некий город, называемый Стовратны-ми Фивами[1277], а также весьма желая пообщаться со знатоками священной письменности египтян.[1278] Ибо древние книги, как ты знаешь, передают нам, что они — приверженцы великой мудрости. Но все это оказалось снами наяву, сохраняющимися лишь на словах, которые, постоянно широко распространяясь в течение жизни, питают зарождение вожделения, всеваемое через уши мелочными помыслами.

8. Была уже середина осени, когда я прибыл в Палестину, чтобы осмотреть тамошние места и города, по земле которых ступали ноги Спасителя. Когда же я и там исполнил, по мере возможности, горячее желание моей души, то уехал и оттуда после зимнего поворота солнца. Итак, оставив справа от себя и к востоку горы Счастливой Аравии[1279], я устремился к городам, расположенным во внутренних областях Келесирии[1280], и, много покружив там, достиг, наконец, Дамаска, превосходившего многие тамошние города среди прочего многолюдством, равноправием [граждан] в народных собраниях и упорядоченностью государственного устройства, а сверх того — и глубоким умом его жителей, прекрасно обученных [всему] самому лучшему, так что Дамаск не многим отстает от великого оного города Александрии. Ибо если не по какой другой причине, то уж из-за одного того, что благочестие пользуется там большей свободой, он может осторожно сокрыть то, в чем ему, возможно, случается уступать Александрии, а может даже принимать еще более пышный вид по сравнению с ней. В отношении вооружения, военного дела, обычаев государственного управления и того, что относится к сфере деятельности агораномов и судей, можно, пожалуй, признать за Александрией преимущество, но что касается знаний и прочего образования, то здесь [жители Дамаска] обнаруживают больше общего с эллинами, чем александрийцы. Кроме того всякий согласится, что Дамаск далеко превосходит Александрию по причине большей чистоты православия. По этой причине я с удовольствием провел в нем и в окрестных городах целых три года, чему также способствовало и то, что эта страна была свободной от войн с другими народами и тому подобных ужасов.

9. Оттуда я направился в приморские города Финикии и целый год потратил на их исследование. Затем я отбыл в Антиохию, крупнейший город Сирии, основанную Антиохом[1281], сыном Селевка[1282], управлявшего после Александра не только Сирией, но и Вавилоном[1283] Семирамиды[1284], а также ассирийцами, персами, мидянами и областями за Сузами[1285] и Экбатанами[1286].

Издавна слышав о ней, что она первой приняла от святых апостолов спасительную проповедь [Евангелия Христова], я с радостью увидел [в ней] признак душ, горящих благочестием. Поэтому-то я и восхищался ею больше из-за этого, чем из-за остальных красот, кои обретаются в городе. Ибо иноплеменная религия со всех сторон и повсюду без разбору одерживает верх, потому что, если господство арабов из Египта — или, скорее, из Кирены[1287] и Пентаполя[1288] и далее — распространяется даже до [областей, лежащих] за Антиохией, то и проявления арабской религии повсюду присутствуют в этой стране. Поэтому, видев своими глазами, как сопротивлялись те из антиохийцев, кто избрал для себя жить благочестиво [и пострадать] даже до смерти, если потребуется, за отеческие догматы благочестия, я весьма им подивился и тут же погрузился умом в воспоминания о прошлом[1289]. Но довольно об этом.

10. Но вскоре, уехав и оттуда, я направился к Иссосу[1290], где таврские горы естественным образом почти вплотную подходят к киликийским ущельям. Пространство между морем и теми горами настолько узко, что древние называли это место Иссийскими или Сирийскими Вратами. Возле [залива] есть и город, который старше Антиохии и называется, наряду со многими другими, Александрия[1291]. Ибо Александр основал ее первую — так сказать, как памятник победы, которую он впервые одержал на этом месте над Дарием Персидским, пригнавшим из Вавилонии и выше лежащих областей бесчисленную конницу и двинувшим туда всю военную силу Азии. Торопясь перекрыть множеством этого войска упомянутые узкие места, прежде чем Александр пройдет ими, Дарий упустил из виду, что затея эта обернется погибелью скорее ему самому, нежели Александру. Ибо, ведя за собой бесчисленное множество воинов, он должен был бы выстроить фаланги на открытых и низких равнинах — тем более что за ним шли также женщины с детьми и весь царский дом, по дедовскому обычаю, — а он сделал ровно противоположное. В результате этого неверного решения столь многочисленная и стремительно двигавшаяся конница, не имея в узких местах достаточного простора для маневров, только сама себя давила и сама себе мешала, так как одни натыкались на других. Но довольно об этом».

Книга двадцать пятая

1. «Было две причины, по которым я хотел идти дальше: во-первых, чтобы узнать, как далеко в этой чужой земле распространился род христианский, среди каких народов он еще живет в безопасности и как посреди нечестивых еще держится благочестивых отеческих догматов в простоте и истине; а во-вторых, чтобы посмотреть, сохранились ли среди халдеев и персов хоть какие-то остатки знаменитой древней мудрости. Но мне воспрепятствовали почтеннейшие из граждан Иера-поля[1292] — я уже успел дойти и до них, живших примерно в тысяче двухстах стадиях[1293] от моря. Они уверяли, что дальнейшие места будут для меня неудобопроходимыми, поскольку населены иноязычными людьми, и что, даже если сама дорога и будет хороша, никаких следов или признаков этой знаменитой мудрости в земле халдеев и персов все равно не сохранилось. Ибо с тех пор, как скифский народ хлынул откуда-то из глубины материка, из северных источников, подобно воде огромного моря, и поработил персов, мидян и почти всю Азию, вплоть до индийцев на востоке и арабов на юге, не только большинство местных народов угасло и погибло, но и сами территории и границы этих народов совершенно перемешались и теперь плохо различимы. «А сейчас, — говорили они, — путешествие будет бесполезным более чем когда-либо, потому как в последнее время мятежи и раздоры из-за первенства охватили и самих скифов, после того как недавно умер их вождь и правитель».

Так что, услышав это и сам видя, как подобная же смута все больше охватывает и самих арабов, после того как недавно умер также и египетский фараон[1294], а его сыновья стали бороться друг с другом за власть и повсюду в Египте и Аравии настала неразбериха, я как можно быстрее уехал оттуда и вернулся обратно в Киликию, страну удобно расположенную, большую и весьма процветающую, где ознакомился и со многими другими прекрасными городами, находящимися близко друг к другу, а главным образом с Тарсом, где по большей части пребывает патриарх Антиохийский. Среди прочих благ, коими изобилует этот город, [стоит упомянуть] и тихо протекающую через него реку Кидн[1295], в которой, как говорят, даже великий оный Александр купался, соблазнившись одним только ее видом[1296]».

2. Он хотел и дальше говорить о подобных предметах, но я перебил его и пресек продолжение повествования, велев отвечать на мои вопросы и рассказать о патриархах и епископах, коим выпал священнейший жребий управлять и руководить этими епархиями. Я кротко попенял ему за невнимательность, потому что он, с великим тщанием рассказывая подробно о вещах, которые не представляли для меня особой важности, а о чем мне более всего было необходимо узнать, о чем я благочестия ради готов слушать вечером и утром, и в полдень[1297] и что доставило бы мне больше удовольствия, чем если бы Крез Лидийский подарил мне мешки золота, — то сокрыл в глубоких пропастях забвения, как будто бы это не он начинал свой рассказ с предисловия о кораблекрушении церкви: что, дескать, он узнал, как новые и жуткие учения Паламы постепенно вытесняют благочестивые [догматические] установления отцов, — и полагал его причиной перемен к худшему в государстве и своего вынужденного бегства отсюда.

Я сказал ему: «Агафангел, лучший друг мой, какие другие сведения [кроме как о положении православия] тебе следовало собирать? Какую более важную и ценную информацию, чем эта, ты думал принести мне из внешнего мира, который бы вместе с тем доставила наибольшую радость твоим православным соотечественникам здесь? Ибо все они очень хотят узнать, какое впечатление произвел на тамошних [верующих] слух о здешних бедствиях церкви Божией, поскольку здешние властители своими чудовищными писаниями стремятся ввести в заблуждение православных во всем мире, и упорно добиваются отовсюду заручиться дружбой и согласием с этим злом, как если бы это был для них некий трофей».

3. Когда я высказал это, Агафангел, в свою очередь, ответил: «Я счел за лучшее, о мой божественный учитель, покончив сперва с этими предметами, сразу же перейти к тем, чтобы уже заниматься ими отдельно и исключить всякую возможность путаницы, которая могла бы произойти, если слушать обо всем вперемешку. Ибо мне как-то подумалось, что церковная история отличается от всеобщей и, проще говоря, мирской и что каждая из них представляет собой отдельный раздел и занимается по большей части разными, а не одними и теми же предметами. Поскольку же ты решил взяться за сложную работу, а не за простую, и думаешь совместить в одной книге случившиеся в одно и то же время события, относящиеся к обеим [историям], то и я никак не мог уклониться от того, чтобы в сжатом виде рассказать сразу обо всем, относящемся к одному и тому же периоду. Хотя, с другой стороны, я, честно сказать, и сам сперва опасался вести свое повествование таким образом и, смешивая одно с другим, досаждать твоим ушам, когда ты и так весьма удручен в данный момент, в то время как я в любом случае более всего желал бы оставить позади все эти воспоминания, которые так или иначе оставляют на душе тяжесть. Но теперь, когда я вижу, что это тебе будет гораздо приятнее того, я с удовольствием тотчас же предпочту твое желание своему. Ибо что иное могло бы показаться мне теперь большим счастьем, чем предложить тебе эти рассказы, когда для меня нет ничего более простого, а для тебя — ничего лучшего?»

4. Вот как наш дорогой Агафангел оправдывался в отношении того, о чем он умолчал, и вот что обещал рассказать в дальнейшем. Из прежнего он повторил немного, потому что большая часть уже сказана, а из последующего он пообещал не опускать ничего важного.

Он рассказал мне, что встречался с отдельными епископами, пребывавшими в городах и селах, через которые он проходил, и даже с самими патриархами: Григорием Александрийским[1298] [1299] [1300] [1301] [1302], Игнатием Антиохийским[1303] и третьим — имя этого человека я забыл, — который занимал патриарший престол Иерусалима до того, как на него в этом году вступил Лазарь[1304]. Итак, он встречался с ними в разное время в разных местах, где каждому из них случилось тогда пребывать.

Поначалу, по его словам, они насмехались над ним и ругали его, притворялись, будто не замечают его присутствия, и всячески избегали его общества — каждый по-своему, но все в равной степени и как бы по общему сговору — из-за бури, обрушившейся отсюда[1305] на учение отцов. Так быстро молва о беззаконных и подложных догматах Паламы достигла, подобно дуновению бурного ветра, Египта, Сирии, Киликии и, можно сказать, всего мира, где только имеют местопребывание христианские народы, и таким образом этот несчастный, бывший прежде безвестным, стал знаменит своим нечестием. Ибо не только правые деяния делают знаменитыми, — говорит [Григорий] Богослов, — но и зло, завоевывающее себе репутацию среди дурных людей[1306].

5. Когда же он, принимаясь [за рассказ] каждый раз с самого начала, всем всё объяснял во всех подробностях, а среди прочего и то, что в вопросах благочестия он и сам придерживается одного с ними мнения, что из-за этой ревности [о православии] он сделался беженцем из отечества и что именно такой [его правдолюбивый] характер гонит его оттуда

и заставляет скитаться по непривычным для него местам, — когда он, стало быть, говорил это и тому подобное, что всё вместе и по отдельности делало его в глазах всех подвижником благочестия, тогда не было ни одного, кто бы не раскаялся в своей прежней внезапной суровости, и все соревновались друг с другом в приветливости к нему и являли верные признаки истинного единомыслия в вопросах религии. Тогда и [патриарх] Антиохийский показал ему свой написанный То-мос, содержащий исповедание нашей общей и православной веры и отсекающий Паламу от церкви Божией как вводящего ложные и профанные учения, то есть тот Томос, который он составил, будучи в Византии, из послушания патриарху Иоанну [Калеке]53 и бывшим при нем епископам, вместе с которыми он подвизался [за истину]. Они тогда еще одерживали верх, как по причине истины, так и потому, что их противника Кантакузина не было там в то время, когда они решили, как он сказал, на корню пресечь эту болезнь, впервые появившуюся на чистой [церковной] ниве. Патриарх, по словам Агафангела, развернул этот Томос и тут же показал подписи, свидетельствовавшие о согласии с ним всех епископов и священников его епархии, а также других важных лиц, которые придерживались того же мнения.

Также он убедился в единомыслии с ними предстоятеля [церкви] Александрии вместе со всеми подчиненными ему епископами, а также управлявшего тогда Иерусалимской церковью. «И вообще, — сказал он, — там не было ни одного человека, у кого бы на устах не было порицания византийцам за их легкое отношение к столь незыблемым [основам вероучения]». [1307]

или сбить с толку и заставить молчать, как человека неграмотного, но его стремление к практической деятельности неким естественным образом придавало ему силы и настойчивости. Вспоминая этого мужа, он восхищался среди прочего и тем, как тот говорил, что мнимое знание[1308] даже у многих из тех, кто ничего не стыдится[1309], становится препятствием к [реальному] знанию; и что кажущееся чем-то малым может, без сомнения, причинять домам и городам великий вред, начинаясь как бы с маленькой искры, распространение которой никогда не остановится, потому что огонь будет продвигаться все дальше, пока изобилие топлива дает ему достаточно пищи.

«Поэтому [— говорил он, — ] отбрасываются определения отеческих правил, попираются древние установления и нет ничего доброго, что могло бы оставаться стабильным, и ничего дурного, что не могло бы глумиться над истиной. Посему что здравого сделает или от чего побуждающего ко злу воздержится единовластие, руководствующееся произволом самомнения и управляемое желаниями [собственной] воли? Такому государству, пожалуй, многого недостает для того, чтобы быть спасенным от гибели, а не влачимым к крайним бедствиям, подобно неуправляемому кораблю, гонимому морскими волнами. И это, по большей части, издавна свойственно государству византийцев. Я не просто так бранюсь, говоря о превратностях судьбы, но и потому, что, рассматривая большинство [из них] с давних времен, находим там[1310] нарушения не только в государственных делах, но едва ли не гораздо чаще — в [делах] православной церкви. Ибо зло либо у них там имеет становление и, изливаясь оттуда, словно по склону холма, легко затопляет и другие города всем самым худшим, либо из другого какого места находит подобно тени, и там окончательно сгущается и окрашивается в цвета публичности.

7. Поэтому не приходится удивляться, если там происходит что-то неразумное, но скорее едва ли не все, что там происходит, неразумно. Мы здесь [в Египте] совершенно не стараемся излишне мудрствовать по [правилам] этой излишней и искусственной мудрости и не желаем вступать в словесные перепалки больше, чем божественные отцы, и по новому обыкновению без меры спорить, но, оставаясь при издревле превосходно написанных догматах, ни в коем случае не считаем нужным ни вновь касаться того, что было покрыто молчанием, ни пытаться разрешать [эти вопросы] при помощи неуместных силлогизмов. Мы, которым выпал жребий пастырствовать здесь, духовно проходим длинный жизненный путь и так же ведем нашу духовную паству под началом Управителя, единственного Создателя всех и Бога. Многобожие и безбожие Паламы — точнее сказать, отрицание [божественного] во плоти домостроительства или, что то же самое, полное разрушение всей церкви — мы не приняли и никогда не примем, хотя бы даже бесчисленные враги поставили перед нами бесчисленные смертоносные машины и орудия. Но и самого Паламу, и всех его единомышленников вместе с этими его догматами, которые и мы так или иначе видели, мы предаем вечной анафеме и огню. Точное доказательство этого ты и сам имеешь и будешь иметь [перед глазами], если посетишь здешние города и селения Египта, Аравии, Финикии и Сирии и обитающие в них христианские народы [и посмотришь], как они, живя посреди нечестивых и имеющих нечистые уста[1311] [людей] и будучи порабощены иноплеменническим оружием, все же сообразуются с учением здешних епископов и всегда

оказывают святым догматам полагающуюся по отеческим

обычаям честь».

«Но я бы затянул [слово, — сказал Агафангел, — ] если бы захотел по порядку пересказать все речи этого божественного мужа и разных других [мужей, слышанные] в разных местах и повсюду, столь же чинные и благоговейные.

8. Итак, проведя в тех местах шесть лет, я затем на всех парусах отплыл из Киликии и на второй день достиг Кипра, где решил провести много времени, по причине как прочих прекрасностей острова, так и управлявшегося по законам и гостеприимного тамошнего общества, а прежде всего ради общения с оным мудрым мужем — я имею в виду Георгия Лапифа[1312], — с которым я не смог встретиться в тот же день, когда сошел с корабля, поскольку дом его был не где-нибудь поблизости, а в двух днях пути от гавани, в которую мы тогда приплыли. Ибо Кипр — остров больший, чем Родос, и к тому же форму имеет не такую как тот, а продолговатую. А посередине острова находится гора, вершина которой возносится на большую высоту. Гора называется Олимпом, и от нее берут начало три реки, из коих самая большая, называемая Лапиф, омывает и рассекает местность, называемую Лефкосия[1313], и извергает поток в обращенное на север море. На ее берету ему и случилось иметь жилище, отчего он и получил когда-то прозвание Лапиф от имени реки.

Уже по одному виду и размеру домов и поместий этого мужа, даже прежде чем увидишь его самого, можно заключить, что это человек не безродный и не один из многих, а скорее принадлежащий к числу первых и самых знатных лиц острова. А тем более это можно понять по его поведению и прочей пышности его жизни. Его дом украшали праздники, торжественные священные церемонии и щедрые угощения нуждающимся. О часто приводимых туда пленных христианах он проявлял величайшую заботу, сам щедро жертвуя на их освобождение и одновременно других к тому побуждая поучениями божественного Писания. Ибо самым главным его делом было учить собирающихся в церквях христиан как прочим законам благочестивой жизни, так и тому, чтобы более всего думать о нуждающихся, так что благодаря ему весь остров стал ристалищем веры и милосердия, а главным образом — освобождения пленников.

9. В тех местах находятся также поместья и жилища короля[1314], и великолепие его домов удивительно красиво, поскольку эта часть острова является наиболее приятной из-за климата и прочего расположения и комфортности тех мест. Поэтому Георгий Лапиф часто захаживал к нему по-соседски и вообще пользовался у короля очень большим почетом и уважением за свое благородство и в особенности за мудрость, которой он превосходил всех, поскольку и сам король был в немалой мере причастен латинской философии и посему всегда держал рядом с собой много латинских мудрецов, но более всего любил музу Георгия и беседу с ним, ибо тираны, — говорит [древний], — мудры от общения с мудрыми[1315]. Итак, имея его [подле себя, король] убедился, что он равно владеет обеими премудростями — эллинской и латинской, — ибо Георгий

был в высшей степени искусен в том и другом языке и премудрости. Поэтому он с удовольствием слушал его, когда тот часто дискутировал при нем с латинскими мудрецами, метко поражал их стрелами убедительных силлогизмов и побеждал, особенно когда борьба велась касательно отеческих догматов религии. Ибо тогда он изливал на них потоки доказательств от божественных Писаний и выставлял их прямо-таки рыбами безгласными[1316]. При этом король иной раз приходил в ярость, но [Георгий] тут же очаровывал его снова обаянием своих речей и неопровержимыми [логическими] поворотами и вывертами истины. Такими вот методами он успешно успокаивал гнев души короля и снова приводил его в достаточно хорошее настроение. Проще говоря, не было никого — ни из тех, кто был не вполне чужд эллинского [риторического] искусства, ни из тех, кто был не совсем несведущ в латинской философии, — кто бы не уступил ему трофей безусловной победы в любом ученом споре.

10. Что до меня, то я имел сведения об этом муже еще прежде своего отплытия отсюда, не только неоднократно читая здесь его писания, которые он посылал тебе оттуда, ведя с тобой переписку по долгу дружбы, но и часто слыша обширные похвалы ему из уст приезжих оттуда. И все же мое восхищение им оставалось умеренным. Теперь же, после того как я побывал на Кипре и останавливался у него, а он ради тебя оказал мне весьма усердное гостеприимство, я собственными глазами и ушами увидел оную молву, так сказать, живой и одушевленной, самолично в ней убедился и получил самые действенные подтверждения истины, едва не опровергающие эту молву и ясно показывающие, что она далеко недотягивает до надлежащего.

А больше всего я восхищался образом мыслей этого мужа и его любовью к тебе. Он был так влюблен в твои писания и книги, что я не в состоянии выразить это должным образом. Постоянно обращаясь к ним по всем вопросам, которые ставил перед ним текущий момент, он всегда преисполнялся радости, и все в нем выдавало внутренний душевный восторг. От радости он делался как одержимый, аплодировал отдельным местам и, так сказать, забывал, где он вообще находится. Иногда казалось, будто он лично говорит с тобой, присутствующим, и тебя слушает, как если бы ты лично рассказывал ему что бы то ни было, а в особенности когда он держал в руках диалог, который ты написал по поводу Варлаама Калабрийского. И столь велико и ревностно было его [к тебе] усердие, что он не только сам в себе восхищался твоими трудами, но и во всегдашних его беседах с латинянами похвалы тебе не сходили с его уст по причине крайнего восхищения, случалось ли ему вести диспуты и произносить речи в присутствии самого короля или еще где.

11. Так что едва не весь Кипр он подвигнул воспевать тебя и сделал твоими глашатаями еще прежде, чем они увидели что-либо из твоих [писаний]. И он так хотел сподобиться увидеть тебя и пообщаться с тобою, так был поглощен этими мыслями день и ночь, что молился, чтобы ни он, ни ты не умер прежде его приезда в Византий, который он давно хотел и планировал [осуществить], единственно чтобы увидеть тебя и пообщаться с тобою. Столь неподдельными и абсолютно искренними всегда были его чувства к тебе, и никогда ни малейшей фальши не было скрыто в его письмах, полных длинных похвал тебе, которые он всегда тебе слал. Он также показывал мне и те астрономические трактаты, что ты присылал ему в разное время, и я поражался тому, как ты ради [облегчения] его трудов в немногих словах заключил[1317] [1318] [ответы на] большинство самых сложных вопросов. Конечно, и к Птолемееву Апотелесматическому четверокнижиюм он относился с не меньшим усердием, но с великим трудолюбием изучил и его, и все, что еще сохранилось из написанного на подобные темы авторами, жившими до и после Птолемея, и что в древности было создано халдеями и персами. То, что [в них] выходит за пределы, положенные законами благочестия, он отбросил и выплюнул, как бесполезное для хотящих жить благочестиво; а что здраво устремляется к творческим логосам сущих,[1319] то охотно принимал. Так он поступал ради того, чтобы не быть загнанным [в угол] щеголяющими таковыми [познаниями] тамошними латинянами, включая и самого короля, которые выказывают немалое усердие к этой отрасли науки, так как там поблизости находятся египетские арабы, часто переплывающие море, чтобы посетить короля ради ученого собеседования и соревнования, которое сопряжено у тех арабов с большой напыщенностью, так что они посвящают всю свою жизнь [исследованию], сохранились ли еще где-нибудь остатки древнего знания халдеев. Они говорили, что поскольку Создателем определено, чтобы все, что подлежит возникновению и исчезновению, испытывало воздействие небесных [тел] и формировалось в зависимости от их состояния и движения, и чтобы от их взаимного расположения и сближения с земными [объектами] текучесть материальных качеств приобретало некую закономерность и упорядоченность, то мы не должны отдавать все силы познанию одного из двух [аспектов], а о другом не-радеть. Ибо поистине хромая будет идти по стезе науки[1320] тот, кто ни практику не захочет соединить с теорией, ни наоборот. Ведь если философия наблюдается в этих двух видах, то вряд ли сможет познать логосы сущих тот, кому не случилось как следует изучить тайны философии в обоих [этих ее аспектах], но ему многого будет недоставать, чтобы называться действительно мудрым.

12. Но довольно уже об этом. Мне же он часто, когда не был занят, или даже считая важнее [всякого] занятия служить мне ради тебя, показывал достопримечательности острова, ходя повсюду и [меня с собою] водя. Среди прочего [он показал мне] театры, рынки, суды, чеканку монет, которая во все времена одна и та же и нисколько не изменяется. [Показал] и то, как весом и мерою отпускаются и принимаются все виды предлагаемых на продажу товаров: не так, как это угодно каждому продавцу, а как повелевают древние постановления государства; и не так, как хотелось бы корыстолюбивой жадности более успешных [торговцев], любящей сверхприбыли, а как это всегда предписывали законы, охраняющие изначальный строгий порядок. Ни выделяющийся богатством, ни старший по возрасту, кем бы он ни был, не имеет там в таких делах преимущества перед теми, кто уступает в обоих отношениях. Всякий, кто дерзнет как-нибудь обманывать их, скоро лишится если не головы, то, всяко, тех членов тела, о которых установлено законами государства в соответствии с совершенным преступлением.

«Это то, — говорил он, заверяя меня, — что, будучи соблюдаемо, созидает и скрепляет государства и города, материковые земли и острова, как на личном уровне, так и на общественном. А если этот порядок рушится, то вместе с ним стремительно рушатся и все общественные и частные дела, которые противозаконно ведутся в государствах и городах, ведь совершенно невозможно, чтобы с незаконностью сосуществовали постоянные и надежные основы [государственности], но в скором времени легко поколеблется и распадется всякое связующее начало, как [исчезает] гармоничность [музыки], когда рвутся струны. Если государство здорово в целом, то и части его в силу необходимости здравствуют, уподобляясь целому, так же как и в противоположном случае — когда оно больно — они болеют вместе с ним, как бы подражая архетипу и выставляя государственные власти и режим в качестве примера злодеяний.

13. Итак, Господь, будучи праведен и любя, разумеется, правду[1321] [1322], возвышает, скорее, народы, которые хотя и не имеют закона, но по природе законное делают№, — как говорит апостол, — и ненавидит тех, кто выбрал и обещался жить согласно уставам и законам благочестия, а самыми делами показывает свои обещания ложными и отвергает все нормы и правила справедливости. Кто отворачивается от справедливости и выбирает вместо нее жребий неправды, не уважает божественные законы и презирает всякую человеческую судьбу, тот явственным образом сам себя добровольно отлучил от Бога, имеющего престолы правосудия, и сроднился с дьяволом. Поэтому-то и избыточествует худшее в той стране, где возделывается таковое зло, и, соответственно, умаляется лучшее; и делается она полностью лишенной всего доброго, и дьявол уже прямо-таки пляшет на остатках ее благочестия и послушных ему часто подстрекает к отрицанию [правой веры].

Именно это и случилось в государстве византийцев. Ибо оно, возненавидев истину и справедливость гражданской власти и усвоив себе несправедливость и ложь, обеими руками распахнуло свои двери перед нечестием. А поскольку дьяволу для этого нужно было тело и подходящий для него инструмент, то он нашел теперь Паламу — человечишку, как я слышал и еще лучше убедился из его писаний, жалкого и ничего здравого не знающего, кроме как тщеславиться и по этой причине держаться зловерия, — внушил находящимся у власти поддерживать его и, говоря вкратце, собрал в настоящее время все нечистые и чуждые учения, которые он в другие времена внедрял в церковь Божию, и засеял против церкви Христовой ниву, дающую богатый урожай зла. Ибо несчастный [Палама] научил не только многобожию, но прибавил к нему еще и безбожие, а кроме того арианство и иконоборчество, и совершенное отрицание домостроительства во плоти Сына и Слова Божия. И что за нужда говорить о каждом [лжеучении] по отдельности, когда можно на основании святых книг божественных отцов изобличить тех, кто точно следует всем [им сразу]?»

14. И когда этот мудрый и боголюбивый муж говорил такое в моем присутствии одно за другим, а иногда приносил и книги, которые он сам трудолюбиво собрал из всего божественного Писания, чтобы предоставить тамошним благо-честивцам оружие [против ереси], и которые опубликовали иные из живших по соседству ученых православных мужей, открыто противоречивших злославным учениям[1323] Паламы, то внимание киприотов обратил на себя рассказ о том, как император Кантакузин ночью тайно вошел в Византий[1324] и завладел царской властью автократора с помощью Паламы и его коварных предуготовлений, пообещав ему заранее со страшными клятвами, что поддержит и утвердит его многобожие и все нечестивые новые учения, которые он излил против церкви Божией. Иначе говоря, он поклялся Богом, от Которого пообещал отречься.

Это очень расстроило того мудрого мужа, Георгия Лапи-фа — не то, что Кантакузин захватил царство, а то, что он заранее связал себя этими клятвами и таким образом сделался заложником нечестия Паламы. Поэтому [Лапиф] весьма расстроился, лишившись благородных надежд, в течение долгого времени поддерживавших в нем хорошее настроение, и теперь душа его была полна беспокойства и всевозможного смятения. Ибо он надеялся отплыть оттуда вместе со мной в Византий, когда я буду возвращаться, чтобы повидаться и побеседовать с тобою, как я уже говорил, из горячего желания [приобщиться к еще] большей мудрости, а также, возможно, и по другой какой необходимости, и ради того еще, чтобы осмотреть те исключительные достопримечательности, которыми отличается город византийцев. Теперь же, увидев, как в одно мгновение победило противоположное [его надеждам], он был очень огорчен и оплакивал благочестие, доведенное очевидно до столь опасного положения непостижимыми путями Божия попущения. Он плакал также и потому, что опасался твоей смерти, помышляя о твоей пламенной ревности о Боге и о том, какое сопротивление [ереси] ты собираешься оказывать, [подвизаясь] даже до смерти за отеческие догматы.

Но что за нужда рассказывать подробно обо всем, что я видел на острове в продолжение не менее двух лет[1325], о множестве полезных вещей, имеющихся в тамошних городах, гаванях и других местах, когда немало есть того, что влечет нас вперед. Так что, оставив это, упомяну о своем возвращении.

15. Итак, едва Солнце достигло летнего поворота, славный Георгий, поскольку я собирался отъезжать, проводил меня до гавани со слезами и с сердцем, так сказать, разрывающимся надвое из-за расставания со мною, так что, когда мой корабль двинулся в море, подставив паруса попутному ветру, он еще долго стоял и смотрел мне вслед, проливая много слез, пока мы не потеряли землю из виду, поскольку острота зрения постепенно ослабевала из-за большого удаления.

Плавание наше было удачным, и через девять дней мы достигали Крита, острова весьма многолюдного и гораздо большего чем Кипр[1326], но, подобно ему, столь же продолговатого, так что длина его составляет не менее двух тысяч восьмисот стадиев, а ширина — гораздо менее половины. Я издавна имел большое желание посмотреть лабиринт на Крите[1327], и поскольку он не далеко[1328] отстоял от гавани, куда мы прибыли, то я, располагая тогда временем, решил сойти с корабля и осмотреть также и его. Расположен он вблизи города Кносса[1329], лежащего в глубине страны. Лабиринт — это крайне пространная искусственная пещера. Поскольку камень в этом месте не очень твердый, то его очень легко выдалбливать на какую угодно глубину. Поэтому мастер сделал один единственный вход и затем далеко продвинулся [вглубь], выдалбливая [породу] и в равной мере распространяя левую и правую стороны[1330], а посередине оставил на значительном расстоянии друг от друга высеченные колонны, поддерживающие потолок и слой земли на нем, и, разделив [таким образом пещеру], сделал различные помещения, вестибюли и колодцы. Лабиринт этот был показан мне местными, державшими в руках много светильников.

16. Рассказывают, что знаменитый Минос, правивший, как ты знаешь, в древности на Крите, имел очень большой военный

флот и поработил окрестные народы, населявшие тогда Кикладские острова, а также материковые земли Беотии и Аттики. Впоследствии, когда через длинную цепочку наследования власть перешла к Минотавру, человеку грубого нрава[1331], он обложил разные народы, в том числе и населявшие тогда Аттику, разными податями и, в частности, требовал ежегодно дважды по семь отроков из благородных семей приводить туда, в темницу забвения[1332] — лабиринт. Когда же жребий пал на Тесея[1333], то его отец, тогдашний властитель Аттики Эгей, не отпускал его, но он пошел тайком, совершенно добровольно причислив себя к тем дважды семи, так что из-за этого и сам Эгей потом бросился в море и так окончил свою жизнь, отчего море это и названо Эгейским. Когда, однако, дочь Минотавра Ариадна[1334] увидела Тесея и влюбилась в его красоту, она подсказала ему тайные способы освобождения, воспользовавшись которыми, Тесей легко нашел выход из лабиринта. Убив Минотавра, он вместе с Ариадной и неженатыми отроками из Аттики сразу же бежал в находящееся за морем отечество и несколько позже стал основателем знаменитого города афинян, прежде живших разрозненно по деревням Аттики.

17. После этого осмотра мне случилось посетить также и другие деревни, общины и города острова. И я видел, что, можно сказать, почти весь народ там на острове — ромеи, и они всегда твердо держались благочестивой веры отцов. Я охотно бы там задержался на более продолжительное время, чтобы лучше исследовать тамошнее состояние дел, но назревавшие тогда вооруженные беспорядки отбили у меня это желание. Ибо остров этот издавна подвергался многим напастям, в результате которых он оказался порабощен латинским оружием и подчинился государственному законодательству Венеции[1335].

Итак, едва по всему материку и островам распространился слух, что соседние [с Константинополем] генуэзцы, населяющие крепость под названием Галата, нарушили договор и восстали против византийцев, победили их в морской битве и возмечтали теперь о владычестве надо всем морем, так что больше не желали ни сдерживаться, ни оставаться верными прежним договоренностям, хотя бы и с соплеменниками, но на всех, кто проводит жизнь в море, с высокомерием глядели сурово и, так сказать, по-господски. Этим были обеспокоены многие, а более всего — венецианцы. Ведь они могли быстро снарядить большой военный флот и поэтому имели высокое о себе мнение, а теперь генуэзцы, вопреки ожиданиям, помешали им плавать в верхние области[1336] и в Меотиду, и в устье Танаиса и свободно курсировать там, как раньше.

Поэтому они, собрав свои силы, снаряжали больше триер, чем у них было до того, и, спустив на воду те, что были давно вытащены на сушу, чинили их повсюду и одновременно призывали к общей борьбе союзные и подвластные им города и острова, поставляющие им, каждый в меру своей возможности, оружие, триеры и воинов. Они привлекали также [воинов] и из дальних краев — как щедрыми выплатами сразу, так и еще более щедрыми обещаниями на потом, — в том числе и обитавших внизу при Галльском море, близ тех мест, где кончаются отроги Пиренейских гор, каталонцев, которые никому из латинян не уступят пальму первенства в том, что касается воинской отваги на суше и море.

18. Итак, поскольку и Крит был из-за этого охвачен смятением и, так сказать, весь трясся, готовясь выступить в качестве союзника [Венеции] и готовя все, что служит для отражения вражеских атак, то я с началом весны снялся оттуда и, оставив слева остров Саламин, где, как говорят, знаменитый Феми-стокл, сын Неокла, потопил некогда огромный флот персов[1337], миновал острова, называемые Кикладскими[1338], и приплыл на остров Эвбея, который уже много лет был под властью венецианцев.

Я хотел провести там больше времени, но мне помешала сильная занятость эвбейцев: они также были весьма озабочены военными приготовлениями, поскольку прошел слух, что вражеские триеры из Генуи вскоре придут атаковать их. Поэтому я, по-быстрому пройдя и осмотрев весь остров, и, насколько было возможно, исследовав [тамошние] города, достиг Артемисия[1339], северной оконечности Эвбеи, и собирался уже отплыть оттуда, как был удержан внезапно приплывшим военным флотом противника. Ибо под конец лета были замечены четырнадцать генуэзских триер, поспешно прибывшие в Ороп[1340] и Авлиду[1341]. Между этими двумя городами, расположенными южнее [Артемисия], есть продолговатая гавань, которой нипочем любое яростное движение ветров, и туда недавно приплыли враги. А на следующий же день тридцать четыре венецианских триеры, давно уже выслеживавшие эти вражеские [корабли], напали на них и преградили выход из гавани.

Итак, когда генуэзские корабли оказались неожиданно в ловушке, то четыре из них тут же подняли паруса и, как в игре в кости, предпочтя несомненной опасности [проигрыша] вероятную, поставили на последнюю и незамеченными избежали вражеского меча, а остальные [тридцать], еще прежде чем начался бой, [венецианцы] захватили со всем экипажем, за исключением нескольких человек, которые попрыгали на берег. Как-то так получилось там в то время. А наварх венецианского флота, после того как события приняли столь удачный оборот, управил, как мог, дела на Эвбее и сразу же снялся с якорей и на всех парусах отплыл оттуда, взяв прямой курс на Византий. Когда же ему случилось затем узнать, что император находится в Фессалонике, он, отобрав из числа кораблей четыре и передав их одному из самых верных ему людей, отправил его посланником к императору — вести переговоры о совместной борьбе против общего врага, — а сам направился в Византий, чтобы ожидать там прибытия императора.

19. А последующие события ты можешь знать лучше, чем я, так как ты лично при них присутствовал, сам все видел и со всей тщательностью описал[1342]. Ибо я тогда испугался неспокойной обстановки[1343] на море и решил, что в настоящий момент стоит остаться в стране, потому что увидел возвращающимися и те четыре генуэзских триеры, которым, как я уже говорил, незадолго до того удалось избежать опасности. Ускользнув незамеченными, они внезапно захватили богатейший из прибрежных городов Эвбеи, разграбили его и сразу же ушли [оттуда] с солдатами, которых ранее потеряли [взятыми в плен][1344]. А эвбейцы так ничего и не заметили, потому что, так сказать, спали сном Эндимиона[1345], усыпленные недавней победой.

20. С тех пор прошло не так много времени, и я увидел, как те тридцать четыре венецианских триеры вернулись домой из Византия, не добившись ничего, поскольку император в то время пребывал в Фессалонике. Когда же за всем этим прошла уже и зима[1346], и весенние светильники солнца [опять] зажглись, четырнадцать триер снова на всех веслах и со всем рвением души двинулись из Венеции назад в Византий, чтобы первыми занять горловину Понта и подстеречь там в засаде генуэзские грузовые суда, которые должны были осуществлять подвоз зерна с севера — из Понта Эвксинского и скифских прибрежных районов — для жителей Галаты.

А о том, что далее последовало, ты сам должен знать, потому что ты был здесь и внимательно наблюдал за происходившим. Ибо мне, находившемуся [в это время] там, случилось узнать только некоторые неясные слухи: в частности, что венецианцы захватили чуть ли не весь флот Галатской крепости, прежде запертый у Понта Эвксинского и лишь недавно вернувшийся. Большую его часть [они захватили], когда те прибыли к горловине Понта, не предвидев [что она занята противником]; прочих же, остававшихся рассеянными где попало, [они захватывали] проплывая позже мимо разных гаваней Понта, где [генуэзские корабли] стояли на якоре поодиночке.

Теперь, поскольку венецианцы имели уже союзником и императора, приведшего [им на помощь] большие сухопутные и военно-морские силы, и в то же время к ним присоединились восемь триер с острова Крит, а еще они снарядили шесть очень больших грузовых судов, несущих на борту всевозможные боевые машины и множество отборных гоплитов, они сочли, что самое время всем вместе подойти со всеми силами и в тот же день окружить крепость. И когда это было так и сделано, ничего ими не было завершено, как я слышал, поскольку наварх венецианского флота, отчаявшись [в успехе предприятия], оставил императора продолжать войну, а сам, узнав, что из Генуи, против всякого ожидания, уже выплыли шестьдесят триер, отбыл полным ходом.

21. Вот что я краем уха услышал, находясь вне отечества; ты же, пожалуй, сможешь рассказать мне вернее и основательнее о том, что здесь произошло, добавляя по ходу повествования и причины происшедшего. Итак, следует вернуться к тому месту, на котором я остановился, дабы связность рассказа облегчала читателям усвоение истины.

22. Когда лето уже заканчивалось, получилось так, что я находился в районе Эвбейской Койлы[1347] и города Кари-ста[1348], и тогда же в располагающий хорошим портом эвбейский город Орей[1349] приплыли пятнадцать венецианских триер, о которых я говорил раньше, что они возвращались из гаваней Византия; а восемь критских [триер] отделились от них и возвратились оттуда на Крит, чтобы охранять собственные владения. Вместе же с тем остров смущали частые и грозные вести, что шестьдесят вражеских кораблей находятся совсем близко.

Посему наварх венецианского флота поспешил срочно выгрузить все экипажи со своих кораблей [на берег], а сами корабли пустыми затопил в гавани, привязав канатами, чтобы враги, подплыв, не захватили их сразу же. Затем он начал как можно скорее воодушевлять всех эвбейцев на вооруженную борьбу и одновременно послал гонцов к латинянам в Афинах и Фивах, прося себе в помощь триста отборных всадников. А весь город он не забывал день и ночь щедро вооружать, не считаясь ни с какими издержками, и ограждать вокруг всякими укреплениями.

Между тем прошло два дня, и где-то ближе к вечеру показались те вражеские корабли, подплывавшие к Эвбее. И в тот вечер, поскольку был штиль, они остались в открытом море, ужиная и обдумывая необходимые действия, а на заре построились в боевой порядок. Оснащенные всевозможным вооружением, они, приблизились и, наводя ужас, вплыли в гавань Орея с поднятыми боевыми знаменами под звуки труб, рожков и тому подобных инструментов, возбуждающих в мужчинах воинскую отваіу и мужество. А поскольку до морской битвы не дошло за неимением противоборствующих кораблей, то, оставив на кораблях лучников, сколько было нужно для охраны и чтобы отражать и отвлекать на себя стрельбу стоявших на [городских] стенах [защитников], все остальные сошли на землю, намереваясь окружить город. Они несли с собой много [осадных] лестниц и надеялись, что очень быстро возьмут город благодаря множеству и мужеству своих гоплитов.

23. Итак, расположившись лагерем вокруг города, они осадили его, обстреливая издалека и приставляя к городским стенам лестницы. Одновременно с этим, поскольку у них было множество рабочих рук, они издалека повели подкопы по направлению к стенам, чтобы добиться одного из двух: либо при помощи лестниц перелезть поверху, либо этими подземными ходами незаметно пролезть в город. Однако, поскольку венецианский наварх и предводитель не преминул изнутри противопоставить [их камнеметным] машинам [свои камне-метные] машины, вышло так, что нападения врагов извне не увенчались успехом.

Во-первых, метая с крепостных зубцов тяжелые камни и всевозможные снаряды, он поранил их и отогнал; а там, где видел и подозревал, что стена позволяет взбираться по лестницам, срочно добавил ей достаточно высоты, заполнив промежутки между зубцами и сделав надстройку в человеческий рост, оканчивающуюся узкой острой гранью, так что, если бы враги даже забрались на стену, опора для их ног была бы неудобной и весьма небезопасной. Что же касается того подкопа, то, рассчитав место, где по пересечении стены окажется конец подземного хода, он вырыл там поперечный ров гораздо большей глубины, чем у них, так что, когда они, наконец, прошли внутрь стен, то неожиданно оказались в яме и в глубинах смерти. И когда они рухнули вниз, защитники города стали бросать в них множество тяжелых камней и тотчас же предали их в сети неминуемой смерти.

24. По прошествии многих дней прибыло и подкрепление от афинян и фиванцев: триста отборных всадников и добровольческая пехота в большем количестве, чем было у них. Едва лишь молва об этом распространилась по всему острову, как многие стеклись отовсюду, имея каждый в руках прилунившееся оружие.

А военачальник и наварх венецианцев расставил ночью засады в ущельях перед городом, с рассветом же открыто вывел [из города] войско: гоплитов, легковооруженных пехотинцев, лучников и копьеносцев, а также столько всадников, сколько мог найти тогда среди горожан, так что было у него не менее пяти тысяч отборных мужей всякого возраста, способных носить оружие. Поскольку же недавно присоединилось и союзное войско афинян и фиванцев, он отважился сойтись врукопашную с врагом, имевшим не менее чем двукратное превосходство, так как счел, что лучше решить исход всей войны, если возможно, в тот же день, чем затягивать битву надолго, в то время как враги опустошают страну день и ночь.

Поэтому он выстроил свое войско и разделил на фаланги. Отдав левый фланг афинянам и фиванцам, а сам заняв правый, он повел [войско] на вражеский лагерь, вызывая их на рукопашный бой.

25. Итак, и те [в свою очередь] сразу же бросились к оружию, оставив корабли почти пустыми, и поначалу оказали решительное сопротивление, но потом, когда на них с силой обрушилась конница и одновременно пехота издала со всех сторон боевой клич, не выдержали и обратились в бегство, давимые [лошадьми] и поражаемые [оружием]. Затем наступила ночь, битва прекратилась, и они погрузились на свои корабли — однако далеко не в том количестве, в каком пришли, и совсем не в том же виде, ибо их пало в этой вражеской земле не менее пятисот, и не меньше чем столько же было раненых. Так что они были вынуждены беспорядочно отплыть, пока еще была ночь, влача на буксире корабли, лишившиеся гребцов. А наварх и главнокомандующий венецианского флота, срочно вытащив из морских вод два своих корабля, которые были быстроходнее прочих, и наспех вооружив их, насколько было возможно, послал один к правившим венецианцами аристократам, чтобы сообщить о происшедшем, а другой — в Византий: объявить то же самое тамошним венецианцам, а заодно проследить, куда направится противник.

26. Я и сам, сев на этот корабль, доплыл на нем до Геллеспонта, ибо, когда этот доставивший нас корабль поднял весла и встал на якорь близ гавани Тенедоса[1350], мы услышали, что флот противника причалил к Хиосу, чтобы позаботиться о раненых и вместе с тем найти, насколько возможно, замену павшим в оной битве, потому что там им было проще всего это сделать. Поэтому сообщение о победе было передано некоему путешествующему налегке человеку и послано в Византий, а сам корабль поспешно отплыл, чтобы как можно скорее вернуться на Эвбею.

Я же задержался там на четыре дня и имел возможность осмотреть неясные напоминания о знаменитой Трое[1351], о которой столько говорится у великого Гомера: как из-за оной

Елены флотилии с многими тысячами мужей приплыли к стенам города и многих из его героев погубили, а сам город после десяти лет [осады] полностью разрушили. А еще я там видел устье реки Ска манд р[1352], что проистекает с горы Ида[1353]. И берега ее не выжжены Гефестом из-за Ахиллеса, сына Фетиды, как пишет Гомер в Илиаде, произвольно баснословя, но везде там лилии, іустые кусты, и молодая трава, и всего этого достаточно, чтобы изобличить [во лжи] язык Гомера. Ну да ладно.

27. На другой день, найдя грузовой корабль, который отплывал в Византий, я вернулся домой, не имея при себе ни одной монеты сверх десяти золотых, ибо я все потратил в этих моих разъездах. А как я полагал, что для повседневных нужд мелкие монеты полезнее номисм, то сразу же менял вторые на первые. Придя же на следующий день [по возвращении] к продавцам товаров, я нашел, что монеты, которые я имел на руках, упали в цене и в один день так обесценились, что их стоимость с десяти номисм сократилась до восьми. А один старый знакомый, подойдя ко мне, прошептал на ухо, чтобы я в тот же день потратил все монеты на самое необходимое: «чтобы тебе, имея их, не остаться через несколько дней ни с чем, ведь они, как ты сам видишь, постоянно изменяются [в цене], подобно течению Эврипа».

И, клянусь Филием[1354], я удивился, как солнце [еще] терпит освещать своими лучами эту землю! Мне кажется, что оно, не

57

62

будучи само причастно разума, практикует долготерпение, безмолвными словами уча [этому] нас, почтенных от общего Творца даром разума и постоянно направляемых Его законными распоряжениями, но абсолютно не внемлющих ничему из того, чему должно [внимать].

28. Но это было мое первое кораблекрушение [в волнах] горьких мыслей, с тех пор как я пустился в плавание по тому великому морю. Второе же — это ниспровержение отеческих догматов церкви Божией, из-за которого, когда оно еще только начинало произрастать, словно поздний сорняк на ниве^101, я, послушав твоих предсказаний, что в наказание за наши грехи Бог попустит гонение на наше православие, и уяснив для себя, что не смогу этого выдержать, стал добровольным изгнанником из отечества на целых двадцать лет. О, если бы еще больше времени добавилось к моему изгнанию! Но надлежало, по-видимому, сменить одни моря на другие, еще более жестокие, чем заграничные. Ибо много я мест прошел на чужбине и много морей пересек, но мне еще не доводилось встречать таких морей, как теперь, в то самое время и в том самом месте, когда и где я как раз думал передохнуть по возвращении. Потому что все те моря и все тамошние волны грозят [только] смертью тела, наступление которой бессмертный жребий природы изначально определил в качестве закона; а бури и волны божественных догматов сулят смерть бессмертной душе, каковая смерть никогда не придет к концу.

29. Ведь и находясь далеко, я все же не оставался в совершенном неведении о таковых волнах. Но я, тем не менее, льстил себя некоей надеждой, воспоминая о дружеском расположении к тебе императора и о тех беседах, в которых он со страстью и горячностью души проводил с тобою дни и ночи, прежде чем взошел на царский трон, и как он зависел от твоих речей и писаний, собирая из них щедрый урожай [мыслей], так что никому бы и в голову не пришло, что его отношение

может как-либо перемениться, но скорее [думалось], что оно будет только расти вместе с его тогдашними удачами.

Теперь же, прибыв и узнав, что дела обстоят совершенно противоположным образом и что воздаяния за твои труды и дружбу даны такие, какие тебе, подвизающемуся за благочестие, подобало понести, а вот ему отнюдь не подобало наносить [тебе] — ибо ему ни гонителем православия не подобало становиться, ни, даже если он так или иначе стал им, выносить решения против тебя, — тебя я похвалил за терпение, а на него весьма огорчился за его безумие. Лучше сказать, я плакал о погибели этого человека. Поистине, я удивлен и не перестану удивляться тому, как этот несчастный мог столько времени скрываться, вскармливая в дебрях своей души столь диких зверей.

Конечно, если дело в каких-нибудь святых и не подлежащих огласке причинах, я буду удивляться молча и никогда ни к кому не подойду с просьбой о разрешении [недоумения], но вместо всего [иного] мне хватит для исцеления лекарства твоих рассмотрений, даже если ты захочешь вести со мной беседу, идущую в другом направлении. Но если есть у тебя в запасе какая-либо умная мысль, то не премини поделиться ею и со мной, дорогой друг, и подай моему больному в этом отношении рассудку лекарство от великого недоумения, а себе — некое отдохновение от чрезмерной скорби[1355], которую тебе причинили штормы [против] отеческих догматов и встречные волны [со стороны] злых властителей. Ибо, когда мы сообщаем [друзьям] о каких бы то ни было наваливающихся на нас из темноты трагедиях, это обычно приносит некое утешение, как если бы дым страдания улетучивался через язык».

30. Я же сказал в ответ:

«О печали, мой лучший друг Агафангел, думаю, мне нет нужды много тебе говорить. Ибо печаль столь же переизбыточествует у меня, сколь и радость. Ведь у меня уже получается радоваться, когда я [мысленно] взираю на вечное воздаяние, уготованное для подвизавшихся за благочестие, что есть лучшее средство утешения для скорбящих. А печалюсь я, главным образом, видя шатание церкви и безжалостность преследующих [православие] властителей, нисколько не заботящихся о душе и не желающих наконец взять в толк, что существует божественное воздаяние за прожитую жизнь. А более всего, понятное дело, меня тревожит и близко касается поведение моего друга Кантакузина по отношению ко мне. В то время как я сохранял мою дружбу к нему неповрежденной и советовал ему лучшее, требуя, чтобы он пожалел свою душу, пощадил своих детей и кого еще там он имеет из кровных родственников, которым он явно оставляет в наследство гнев Божий, он счел меня одним из наихудших врагов за то, за что ему скорее подобало любить меня как благодетеля. И когда он, захватив скипетр и став моіущественным, получил еще больше возможностей показать, если бы только захотел, что ему естественен лучший образ мыслей, он обнаружил, что является узником совершенно противоположной злобы, в самое короткое время явив, что все прежнее [его поведение], было театром и сиюминутным спектаклем.

Поэтому мне остается восхищаться мудрецами, которые говорят, что только тот может быть устойчивым и постоянным по отношению к своим друзьям, в ком нет служения честолюбию. Ибо честолюбивому абсолютно логично любить не самого человека[1356], а лишь человеческую славу, ради которой он все делает и за все берется, и ко временам приспосабливается, и все случаи использует, и как хамелеон легко изменяется вслед за случайными обстоятельствами момента, потому что несчастье [других] всячески доставляет ему, так сказать,

102

благоприятный момент улучить свою волю и обнаружить, что его верность себе — неверность всем [остальным]. Он весьма легко становится врагом тех, чьим другом казался, и очень легко — наветником тех, кому еще недавно казался советником.

31. Нелегко, я думаю, найти в жизни что-либо худшее этого, как и наоборот: ничего нет лучше добра и постоянства. А всем этим управляют некие тайные логосы Промысла. Впрочем, и нам происходящее дает возможность так или иначе умозаключать, что богатство, слава и неограниченная власть яснее обнаруживают образ мыслей и природу человека, нежели бедность и жизнь в зависимости. Ибо непроизвольное бесславие подобно оковам, которые не позволяют действовать по собственному усмотрению. Потому-то характер многих людей и остается зачастую неведомым не только для дальних, но и для тех, кому случилось провести рядом с ними долгое время, ведь [истинное] лицо их образа мыслей покрыто, словно красками, внешними манерами.

Так что те, кому от природы присущ разум, моіут отсюда научиться никого не называть блаженным, прежде чем он достиг конца и окончил жизнь^104, и, с другой стороны, не упрекать Промысл за то, что он некоторые еще прежде, чем согрешат, наказываются в жизни болезнями и разнообразными страданиями. Ибо Боіу, все претворяющему к лучшему, известен огонь честолюбия, скрывающийся, как в золе, в характере человека, который, если будет подхвачен силой [обстоятельств], раздувающей его, словно ветер, зажигает сильный пожар злобы.

Итак, нет ничего невероятного в том, что, когда все ошиблись в этом человеке, обманулся также и я; ведь тот, кто сам не расположен к злобе, нелегко склоняется и к подозрению. Пожалуй, скорее удивительно, как он столько времени терпел, притворяясь и скрывая свою подлинную природу, — дело в высшей степени трудное и совершенно невыносимое. Ибо, если он не был добр от природы и большинство благих дел совершал только для виду, старательно скрывая [свой настоящий характер], то я удивляюсь выдержке этого человека. Если же тогда он действительно был тем, чем казался, и только перемена обстоятельств так легко изменила свойство его природы, то я настолько же не мшу похвалить это гнилое свойство, насколько не мшу порицать прежние [его дела].

32. Ведь теми [прежними делами] все были довольны и восхищались. Так к ним относился и я, ревностно запечатлевая их в настоящей Истории. А то, что [стал он делать] после того как получил царство, таково, что всякий желающий жить благочестиво должен ненавидеть это. А Бог, конечно, позаботится о Своей церкви, потому что в Его руках скипетры религии, и отмщение для Него — самое легкое дело^105. Мне же кажется излишним подробно расписывать то, что и так ясно всем. Впрочем, и нами в Антирретиках сказано о том, что происходило прежде, чем Кантакузин получил царство. А вслед за тем, опять же, некоторые из последующих [за его воцарением] событий мы поместили в настоящей Истории — в повествовательной форме и не слишком-то полемически, поскольку собственные злоключения не давали нам свободы [говорить открыто]. Но если Бог захочет при нашей жизни озарить нас сиянием безоблачного дня и дать полную свободу слова, то, я думаю, ничто у меня не останется невысказанным.

Поэтому, если ты хочешь доставить мне поводы для беседы, то, как ты [прежде] доставил мне, страстно того желавшему, существенно необходимые для истории сведения из твоей поездки за границу, касающиеся патриархов и епископов, которые повсюду содержат православную веру и посреди [разных] народов открыто учат благочестивым догматам, так и теперь [расскажи мне] обо всем, что было после твоего возвращения домой: все, что ты здесь услышал в общих беседах и в разговорах наедине о разбойничьем соборе, устроенном против

нас гонителями православия, и о том, что нам, выступающим за церковные догматы, пришлось претерпеть, и о том, как большинство людей с их разными характерами расположено к нам — и знать, и люди других сословий, происхождения и образования. Тогда я и сам, конечно, не премину отвечать тебе надлежащим образом, выше всякой болезни и уныния поставив то, чтобы иметь тебя слушателем.

Ибо с тех пор, как палачи мои и православия закрыли для всех мои двери, у меня и по сей день не было никакой возможности узнать что-нибудь наверняка об этих вещах, и посему сведения об этом составляют для меня, пожалуй, самую главную потребность. Посему расскажи мне обо всем этом подробно, присовокупляя и время, в которое ты прибыл в Визан-тий, а также и то, в которое ты услышал каждую деталь, чтобы повествование шло по порядку, и нам обоим было бы легче следить за тем, что мы сообщаем друг друіу».

33. «В то время, — сказал он, — когда я приплыл назад в Византий, на небе уже появилось [созвездие Большого] Пса[1357] и лето заканчивалось. Едва сойдя с корабля, я сразу же направился к себе и в продолжении пятнадцати дней оставался дома, приходя в себя и понемногу оправляясь от тягот морского путешествия. В течение этих дней то одни, то другие друзья приходили ко мне поговорить, и таким образом получилось, что я все точно узнал о так называемом соборе: как он был наспех созван, что там было незаконно сделано председательствующими, которые выступали на стороне Паламы и открыто клятвопреступничали, а еще — как было утверждено[1358] учение многобожия и упразднено таинство [Христова] во плоти домостроительства.

И вдобавок к прочим вещам, которые не стоит даже предлагать вниманию тех, кто из благочестия желает мыслить здраво, [я услышал] и о том, что было варварски и зверски сделано получившими жребий пасти церковь, о которых сказал Господь: Пастыри сделались бессмысленными, пастыри испортили виноградник Мойш.

34. Одновременно я также узнал об ужасном и разнообразном гонении [на православных], а затем и о том, как одни епископы разошлись с другими — почти все со всеми, — словно уязвляемые раскаянием от безмерности своих преступлений и не вынося поношений и ненависти, которые все со всех сторон обрушивали на них; как император вмешался и одних увлек лестью и денежными подачками, а других подчинил угрозами и таким образом убедил [всех их] всегда быть на стороне Паламы и составлять новые Томосы, подтверждающие его злочестивое учение.

Желание расспрашивать и выведывать обо всем прочем, что требовало бы большого досуга, я решил отложить до лучших времен, ограничив все свое усердие следующими двумя вещами: узнать насчет твоего заключения — то есть, почему властителями принято решение, что [твое заточение] должно быть более строгим, чем у других, — и кроме того, что именно написано епископами и царями в новых Томосах, и почему они, сами составив их, сами же и хранят у себя, скрывая их содержание в глубинах молчания и вовсе не дерзая объявить его тебе.

35. О тебе многими было не раз говорено много слов, которые, хотя и казались различными, на самом деле все устремлялись к одной цели, то есть к похвале тебе, [смотря по тому] насколько каждый из говоривших был расположен к тебе и насколько правильное понятие имел о том, что произошло. Тем, кто был наиболее близок к Паламе и [Филофею] Кокки-ну, епископу Ираклийскому, удалось яснее узнать следующее: во-первых, [причиной ужесточения твоего содержания в тюрьме явилось] то, что тебе, весьма ревностно описывающему в Истории ромеев все события, пришлось, вероятно — или даже не вероятно, а обязательно, — написать и о церковных баталиях. Ведь если ты ради блуждающей по земле и оставляющей свой след в непрочной и фальшивой молве славы подъ-емлешь добровольные труды [запечатления] абсолютно никак тебя не касающихся дел государства, а можно сказать — и всей ойкумены, то кто, видя это, согласится оставить тебя свободным от подозрения и не думать, что ты тем паче постараешься употребить всю мощь своих слов, чтобы также и бури, постигшие отеческие догматы, обнародовать, насколько это возможно, на всю вселенную, а заодно показать и свою за них борьбу, и пахнущие многими видами смерти опасности, которым ты постоянно подвергаешься со стороны злославных [еретиков]? Так что это, как говорят, одна из причин, по которой противники раздражены против тебя больше чем против других и постоянно готовят тебе эти чаши смерти.

36. Вторая же причина состоит в том, что, в то время как другие проводили беззаботную и бездеятельную жизнь у себя дома, ты не переставал наполнять императорский дворец всевозможным рвением и ропотом. Ты то учил тех, чьим украшением являются благородное происхождение и периодические временные удачи^109, всегда открыто придерживаться отеческих обычаев и законов, а от незаконных новшеств Паламы воздерживаться; то в частных беседах и публично порицал самого императора, и вместе с прежде патриаршествовавшим Исидором, и вместе с нечестивым Паламой, сравнивая его то с Юлианом и Максимианом, то с иконоборцами и подобными им гонителями [православия]. Далее, ты и этим не удовольствовался, но и на самом высоком совете^110 нелепой фаланги этих пастырей, говоря дерзновенно и без обиняков,

109

ПО

XQOvov тихаі TteçioôiKaL fjaKQÔ) auveÔQta).

непрестанно протаскивал и повторял все те же самые и того большие [обвинения], весьма резко порицая [перед ними императора] и часто заставляя [его] еще сильнее неистовствовать против себя, при том что ты, как никто другой, знаешь, что он, если даже сегодня и сдержится, все равно будет и дальше держать зло, пока не исполнит его.

Третья же причина в том, что, насмехаясь над ними, ты угрожал в полемических сочинениях опровергнуть Томос, который они дерзнули тайно составить против благочестия.

37. А четвертая причина та, что тебе, уже долгое время учащему всяческой внешней мудрости, случилось иметь повсюду множество самых разных учеников, — не только детей знатных [родителей], но и тех, кто, принадлежа к людям иной судьбы, образа жизни и достоинства, от природы обладает хорошим характером и умом, — через которых ты приобрел также и их родителей, и одновременно, можно сказать, все целиком семьи, обязанные тебе благодарностью и относящиеся к тебе как к отцу, родственнику, другу и проводнику к главным благам. Поэтому твое имя почти всюду сделалось известным и вызывает восхищение, и достаточно для того, чтобы, так сказать, безмолвными речами убеждать их всех тотчас же во всем автоматически соглашаться с тобою без исследования, как когда-то пифагорейцы, как говорят, соглашались с суждениями и положениями своего учителя. Да и в этом величайшем из городов одни из твоих учеников украшают собой и возглавляют списки судей, другие — заседания совета синклита, третьи — зарубежные посольства, четвертые занимают иные высокие должности, и все они повсюду наилучшим образом исполняют свои обязанности, так что ты мог бы легко и без труда вести всех их, как бы связанных за уши, куда тебе угодно. И большинство из них открыто негодует на Паламу и его приверженцев как очень далеко отходящих от истины и от отеческих догматов и законов, а другие сквозь зубы исподтишка поносят их.

Попросту говоря, не осталось почти никого, чье мнение по настоящему вопросу не изменилось бы и не поколебалось из-за

тебя. И поэтому [твоим врагам приходится] бояться и народного мятежа, который к тебе не имеет никакого отношения — не больше, можно сказать, чем если бы каменные и медные статуи сами по себе схватились бы за оружие и двинулись в бой, — но которого им, конечно, весьма подобает бояться.

38. Ибо кому приходит на ум делать злые дела, тем топор совести становится палачом и непреклонным мстителем. Стоя вблизи, он постоянно бичует душу и предлагает воображению всевозможные страхи, так что [эти люди] подозревают и то, что не заслуживает подозрений и где нет никакого страхат, и случается им терпеть то же, что блуждающим глубокой и безлунной ночью по пустыням и ущельям. Куст и каменную глыбу, и движимый легким дуновением дубовый лист они считают приближением грабителей и хищных зверей и дрожат, так как всяческие ложные страхи охватывают их со всех сторон.

Есть, впрочем, и такие, кто говорит, что причина, по которой они не хотят проводить заседания сверх тех трех и не подвергают его обвинения каноническому исследованию, состоит в том, чтобы не восстановить всех против себя же, сделав эти обвинения для всех очевидными и более понятными, и не показать тем самым, что всех тех страхов, которых прежде боялись, они на деле сами же являются теперь творцами, становясь собственными же противниками.

Также называют причиной еще и то, что они не хотят досаждать всем своим противникам в равной мере, чтобы не быть изобличенными в том, что почти всех имеют врагами своих нелепых новшеств.

Итак, это называют четвертой причиной, по которой ты подвергаешься более тяжким [преследованиям] от нечестивых; прибавляют же сверх того и пятую: что, тогда как они предрекали от оракула обыкновенных у них сонных мечтаний и такого же прорицательского треножника, будто император,

если послушается их советов и, приступив к таинственной трапезе жертвенника[1359], возложит на нее их Томос, в короткое время овладеет всеми восточными и западными [областями] страны и будет господствовать над почти всем морем и сушей, ты утверждал ровно противоположное, возвещая, согласно словам Евангелия: Когда же увидите мерзость запустения, стоящую на святом месте[1360], — подразумевая под мерзостью запустения Томос, — тогда знайте, что приблизилось запустение[1361] ромейского государства и всех окрестностей.

39. Итак, когда они увидели, что опровержение их лжи и одновременно торжество твоей правды пришло, так сказать, прямо следом, то, естественно, покрылись стыдом и не могли ни в глаза посмотреть людям, ни рта открыть, чтобы говорить с прежним бесстыдством. Поэтому, говоря: Придите, истребим его[1362], они молча вооружали против тебя свои руки, готовя тебе одно из двух: либо, изнуренный печалью вместе с обычными твоими мигренями и ныне приключившейся болезненностью, ты вынужденно окончишь жизнь[1363], либо некоторые из них тайком нападут на тебя, воспользовавшись крайней уединенностью твоего жилища, и убьют веревкой, прежде чем кто-нибудь вообще что-либо заметит. Это и патриарх Павел, как говорят, некогда претерпел от подобных им еретиков, и многие другие — как до него, так и после. Такая смерть, как говорят, более насильственная и гораздо более быстрая, чем от сока цикуты, посредством коего сыны афинян некогда лишили этой жизни Сократа, приговорив его испить кубок с этим ядом на глазах у его друзей.

Это-то, как говорят многие, и заставило их подвергнуть тебя такой уединенности, чтобы безбоязненно делать то, что подобает делать таковым убийцам.

40. Итак, если ты имеешь желание при случае сообщить некоторым из твоих друзей нечто тайное, то давай, доверься мне, прежде чем ты будешь уловлен сетями таковых смертей. Ибо я тебе буду и верным Пиладом, я же — и хранителем того, что должно хранить в секрете. Потому что со мной случится одно из двух: либо и я умру с тобой, и этот дом станет для нас обоих общей могилой; либо, если убийцы раньше незаметно задержат меня и вынудят стать беглецом, я пройду всю землю и море, возвещая эту неправомочность солнцу и звездам, бичуя своим языком бессовестную десницу твоих убийц и повсюду делая рассказы о церкви и о твоей судьбе трагическим театральным представлением».

Книга двадцать шестая

1. «Эго то, [— продолжал Агафангел, — ] что я мог разузнать о кознях, состроенных против тебя этими твоими врагами, и о том, почему вся целиком противная партия более чем на кого-либо бросается именно на тебя, дыша убийством^117 и замышляя всевозможные виды смерти. Что же касается так называемого у паламитов Томоса и того, сколько и каких внесено в него догматов, то, если б я захотел подробно изучить все это, мне понадобилось бы, полагаю, много времени, а также большой досуг и свобода от всевозможных дел и всяких несвоевременных обстоятельств.

Ибо те, кому случайно довелось услышать их объяснения, говорят, что там нет ничего здравого или истинного и что ничто из произнесенного или сделанного [на том соборе] не упоминается [в Томосе] так, как оно было произнесено или сделано, но, как если бы жители каких-нибудь атлантических островов — которые [в силу своей удаленности] дают большую свободу языку желающих врать, не боясь опровержения, о тамошних реалиях, — ничего не видевшие и не слышавшие из здешнего, пришли бы и стали утверждать, что лучше нас знают о здешних событиях, и выдумывать некие диковинные

и странные истории, так точно действовали и сторонники Паламы, и такие рассказы поместили они в свой Томос.

2. Ибо они с великим бесстыдством изложили там то, что они хотели бы, чтобы произошло, но чего не случилось, и что они хотели бы сказать [тогда], но не смогли, с одними из немедленных опровержений уже столкнувшись, а других еще только опасаясь. Ведь [теперь] обстоятельства момента придали им решимости врать, не боясь опровержения, и они были уверены, что то, чего им не следовало обнародовать, останется не увиденным и нами.

Итак, говорят, что Палама среди прочего, что он делает, чтобы обманывать простецов, и якобы ради успокоения возмутившихся против него епископов, вырезая и подчищая некоторые из своих богохульств, в своих новых Томосах выражает [тот же] богохульный смысл другими словами, поскольку епископам известно лишь, что подчищено плохо изложенное ранее, а значения стертого и заново изложенного они вовсе не понимают и даже не задумываются о том. Ибо он, как говорят, и свидетельства от Писания приводит не как они есть, но искажает их, то усекая и изменяя, то делая ложные выводы и перетолковывая. Если тебе угодно и ты располагаешь свободным временем, я не замедлю теперь привести тебе некоторые примеры и предоставить повод для краткого опровержения». [1364]

Меня, впрочем, смерть нимало не тревожит, ибо она со-природна [нам] и, если не сегодня, то, наверно, завтра приблизится к нам неслышными шагами. Но мне жаль гонителей: как бы они из-за нас не возбудили против себя гнев Божий. Сего ради нужно молчать, и в особенности еще потому, что нам не случилось иметь на руках этот Томос, чтобы выдвигаемые обвинения были во всех отношениях надежными и не пустыми.

А когда озарит нас сияние безоблачного дня, и язык наш получит, с помощью Божией, надлежащую свободу слова, тогда и я на досуге восприму и оплачу моего мертвеца, и тогда буду горько рыдать о сокрушении моего народа, пытаясь при помощи, так сказать, неких повязок и врачебных средств лечить, по возможности, воспаление столь тяжелой болезни.

4. Что касается нынешних епископов, ты не должен удивляться, что большинство из них не способно здраво понять даже начальные принципы элементарной логики, наравне со многими детьми и младенцами, но, самым грубым образом [понимая] относящееся к божественным догматам… тратят все усердие[1365]. Также не стоит тебе никого пытаться переубедить, ни вообще связываться с кем-либо из них, ибо все они исполнены подозрительности. И насколько они слепы и невежественны в отношении нравственного совершенства[1366], настолько же исполнены коварства и зависти, так что с легкостью будут походя клеветать на тебя перед господствующими. Ибо многого недостает всей злобе древних и новых злодеев, чтобы мы могли сравнить ее со злобой этих людей. Если и нелегко рассмотреть ее при первой встрече и сразу же вынести свободный и беспристрастный приговор того суда, который находится в ведении рассудительной способности души, то посредством длительного опыта возможно уловить некие признаки, поскольку природа [этих людей] предлагает как бы туманные намеки — не намеренно, но как бы мимоходом. Иногда и язык незаметно для них самих невольно выдает скрытые пороки души, когда ее подобно ветру распаляет некая ярость или какое бы то ни было сильное внешнее влияние и неожиданное воздействие.

5. Ибо сколько у людей существует разновидностей оттенков кожи и телесных форм, столько же различий и в состояниях души. И ты можешь видеть, как это [разнообразие] простирается в бездны бесконечности, и познание [его] поистине нигде не может остановиться, ибо оно превосходит всякое теоретическое представление ученых людей, громко и с удовольствием насмехаясь и откровенно издеваясь над абсолютно всеми научными и практическими методами. Ибо им поистине многого недостает, чтобы исследовать, какое соображение[1367] будет надежным арбитром тайн души. Иначе никто бы больше не нуждался [для уразумения сего] во внешних повадках и оттенках [поведения], безмолвными речами намекающих на эти [тайны], сперва неясно, а по мере углубления — все более совершенно, так что уже несколько проще становится и относить их так или иначе к первым причинам и различиям оттенков и состояний души, и цепочку связных намеков всегда возводить — постепенно и понемноіу — к чему-то [уже] известному, и выстраивать дальнейшие ходы рассуждения, опираясь на первые признаки.

6. Ибо ты видишь[1368], что эти люди, не имея абсолютно ничего своего, чем бы хоть в какой-то мере можно было похвастаться, прибегают к непонятным сновидениям, приходя к тому же, что и авторы [античных] трагедий, которым для кульминаций и развязок их драм нужен некий бог из машины, так как им нелегко вывести из ложных и бессмысленных посылок и начал изящный конец. Вот и эти [люди], видя, как основанные на сновидениях ложные пророчества стремятся исполниться с точностью до наоборот, объявляют, что содержание сновидений имеет двоякий смысл. Однако я охотно спросил бы их, почему же это Бог противится их делам и ожидания, основанные на таковых предсказаниях, всегда обращает в их противоположность, а в особенности — когда императорская власть дает их нечестию больше силы [действовать] против нас. Ибо тогда прибавляются и ущербы: царям — в самом для них дорогом, а всем вообще ромеям — в том, что касается городов, а также государственных и частных дел, — и все как бы исполняется кораблекрушений и разного рода опасностей. Ведь если бы они были мстителями [за нарушение] отеческих обычаев и догматов и карателями беззаконных, [Боіу] надлежало бы воздать им благоденствием государства и обширностью империи, а не наоборот — настолько увеличивать бедствия, насколько они усиливают гонение против нас.

Ибо [отсюда] может следовать одно из двух: либо надлежит думать, что Бог несправедлив, обращаясь против тех, кто, как они говорят, борется в защиту божественных догматов; либо — что Он, будучи справедливым, хорошо делает, явно противодействуя им, поступающим несправедливо, дабы в неразумных зародилось благоразумие и покаяние за их действия, направленные против нас. Но их ум, впав в безрассудство, ослеп, и они раз и навсегда простились со всяким благоразумием.

7. Но поскольку ты до сего дня еще не сталкивался со злоче-стивыми писаниями Паламы, так как был вне страны, то я теперь вспомню один или два ближайших [примера] его [нечестия] и покончу с этим, чтобы ты и сам, как распознают ткань по кромке, мог понять, как этот негодяй из самых дурных представлений, рассеянных подобно семенам в его надменном мышлении, извлекает массу нечестия. Когда, после многих попыток, ему с помощью насилия и не без труда удалось войти в Фессалонику — я не стану говорить о том, сколько Богом

было явлено знамений, поистине высмеивающих и отвращающих его вход туда: рассказы об этом можно часто слышать от всех, — и он вместе с другими священниками совершал священную жертву^123 в божественном святилище, случилось, что [Святые] Дары пролились из божественной чаши на землю. Все были в ужасе от происшедшего, но он увещевал их не смущаться, говоря: «Если тогда излиянная кровь Христова была попрана иудеями, то ничего странного, если и эта, освященная людьми, [евхаристическая кровь] случайно потерпела то же самое».

8. Видишь, как и этот случай показывает, какие представления он имел с давних пор: ибо он не считает, что освящаемое божественными молитвами священнодействия [вещество хлеба и вина], поистине становится телом и кровью Христа, но как Сына он во многих своих сочинениях называет низшим Богом и отличным от сущности Отца, так и это [евхаристическое тело называет] низшим того [истинного] и весьма отличным от него, и [говорит поэтому, что] ничего странного, если и это [евхаристическое тело Христово] пренебрегаемо нами, как некогда то [первое] — Его иудейскими убийцами.

Одного этого достаточно, чтобы направить твои мысли к первым причинам и различиям скрытых болезней его души и опирать [на них], как на основание, дальнейший ход рассуждения. Второе же — это то, что, будучи упрекаем во многобожии, он говорил, что не являлся ни евреем, ни одним из исма-илитов, чтобы ему почитать единого Бога.

Я бы охотно перечислил и еще более многочисленные и важные [примеры], имеющие отношение к той же злонамеренности, а также показал бы и раскрыл, какие сокровища нечестия содержат в себе эти немногие, но-воздерживаюсь по двум причинам: во-первых, потому что ты, будучи умен, и сам [все] понял, едва услышав [уже сказанное], а еще полнее уразумеешь, когда прочитаешь его книги; и во-вторых — полагая,

что тебе уже пора идти домой, пока тебя не заметили окружающие меня всевидцы[1369] и жестокие тюремщики».

9. Так обстояли дела. Затем дорогой Агафангел, сказав и выслушав все это, ушел ночью, причем никто из моих охранников не заметил его. С тех пор прошло шесть месяцев, которые он с пользой провел в этом Городе, общаясь и беседуя с самыми умными и уважаемыми из византийцев. Собрав много информации, непосредственно примыкающей к тому, что он слышал прежде, он снова пришел, как раньше, чтобы по порядку сообщить мне недостающее. Вот что это было.

10. «Когда крепость, называемая Галата, — говорил он, — оказалась отрезана от моря и суши и, как сказано выше, была год назад упомянутыми четырнадцатью большими венецианскими кораблями лишена судов, которые обеспечивали доставку хлеба из верхнего[1370] моря, а император предпринял дальнейшую борьбу [с венецианцами] и стал сражаться на море десятью триерами, а на берегу — сухопутными силами, сильная нехватка продовольствия объяла латинян, находившихся внутри. Поэтому император, сжалившись над ними, направил к ним делегацию, клятвенно заверяя, что оставит их безнаказанными, захотят ли они оставаться на месте или идти куда угодно, при условии, что сперва будет разрушена новопостроенная стена вокруг замка.

На это они кичливо ответили со свойственным им [как всегда, так] и теперь высокомерием, сказав среди прочего и следующее: «Если бы ты поклонялся единому Богу, Создателю всего, мы могли бы беззаботно жить в не окруженном стеной месте, полагаясь на незыблемость клятв. Теперь же, не зная, какому из бесконечного множества богов, которым ты поклоняешься, ты вручаешь залоги своей верности, мы вынуждены опасаться, как бы наш слух не был обманут омонимией и упоминанием единого Бога, и мы бы не потонули в разлитии того бесконечного множества и не потерпели бы телом и душой бесконечные кораблекрушения».

11. Услышав это, император решил, что получил смертельный удар в сердце, и вместо всякого другого лекарства замыслил убедить патриарха Александрийского, а также Антиохийского, которых он еще издали обхаживал [осыпая] дарами, чтобы они, лично прибыв в столицу, согласились с новыми и противозаконными Томосами и, подписав их, были бы впредь единомышленными [с ним], рассчитывая на простоту их нрава и безыскусность в обращении с текстами. Он думал таким образом получить возможность называть уже всеобщим собором то частное и разбойничье собрание и в дальнейшем игнорировать всех порицающих его как безумцев и нисколько не смущаться. Таким образом, полагая, что может все уладить своим умом, он, как видно, совсем не учел промысел Божий.

12. Когда осень была уже где-то около восхода Арктура[1371], и распространился слух, что более ста венецианских триер миновали Ионийский залив и, оставив по правую руку Адриатическое море, обходят керкирские, закинфские и пелопонесские города, набирая там мужчин во цвете лет, годных к военной службе, которых они побуждают записываться в войско обещанием значительного денежного довольствия — ибо корабли те были громадного размера и нуждались в команде более чем в триста человек каждый, — то дозорные триеры генуэзского флота, проведав о том, как можно скорее пришли на Хиос с этим сообщением и, взбудоражив остров, без малейшего промедления снялись в тот же день и на всех веслах устремились прямо в Византий, поскольку [считали, что] лучше там ожидать нападения врагов, где и Галатская крепость могла бы принести им большую и разностороннюю пользу.

Итак, сразу же снявшись оттуда, они на всех шестидесяти кораблях достигли сначала устья Геллеспонтского пролива и отсюда [пришли и] встали на якорь у Тенедоса. Они оставались там в течение многих дней, и вовсе нигде не обнаружили ни врага, ни каких-либо боевых действий, но, попросив и получив дозволение купить провиант, с миром удалились. Так поступая, они спокойно объезжали все приморские города ромеев вплоть до Перинфа, называемого также Гераклеей^127. Не встретив никакой к себе благосклонности и возможности купить продовольствие, они стояли там, пребывая в смятении и ожидании известий из Галатской крепости — подготовились ли [тамошние генуэзцы] достойно принять флот? — ибо они уже предварительно послали туда десять кораблей. Между тем некоторые из моряков, проходя мимо полей, собирали овощи и траву и таким образом доставляли чреву ежедневную трапезу, поскольку были истощены сильным и многодневным голодом.

13. Гераклейцы же, словно пораженные насланным Богом ослеплением ума, вместо иного гостеприимства устроили ночью засады на моряков, а на рассвете схватили многих латинян и убили. Это вызвало у латинян сильную ярость, хотя они и хотели воздерживаться любой ссоры, пока не достигнут Византия, не проведут переговоры о мире, не перехитрят императора всевозможными обещаниями и денежными подарками и не убедят его расторгнуть договор с венецианцами и предпочесть договориться с ними. Поэтому они на протяжении многих часов спорили между собой и [в результате] решили, что совершенно невыносимо молча пройти мимо совершенного преступления, тем более что отсутствие дисциплины в смешанной из многих [народностей] команде, разжигало и раздувало огонь войны.

Посему на рассвете следующего дня навархи приказали горнистам трубить сигналы к бою, и таким образом все они

с оружием в руках, попрыгав с кораблей, бросились мстить и окружили город. Взломав немедленно все ворота, они за пару часов взяли город, полный не только исконных жителей, но и изпокинувших окрестные фракийские деревни из-за частых нападений язычников[1372] и перебравшихся туда, и захватили всевозможные богатства. И все латиняне хлынули отовсюду [в город] и всех людей всякого возраста, кто не успел спастись бегством, порабощали так [жестоко], что на тех было жалко смотреть.

14. Занимавший же епископский престол этого города Кок-кин[1373] — ибо так за красноту и свирепость лица был прозван пастушеский отец[1374] — в то время отсутствовал на месте. Ибо он как раз обретался в Византии, от всей души и со всем усердием способствуя новшествам Паламы, а о пастве своей мало заботясь. Здесь он раздувал гонение на православие, а императору предсказывал будущее на основании сновидений и обещал ему от такового оракула нечто великое и неизреченное, а именно: власть над все новыми областями и овладение без труда всей восточной и западной частями империи, имевшие воспоследствовать непосредственно за гонением. Но поскольку предсказания Коккина обернулись полной противоположностью, это привело императора в сильное недоумение, и то, что вчера и третьего дня он допускал и во что весьма охотно верил, теперь повергало его в сомнения, так что он имел в себе бурю помыслов и, отбрасывая прочь эту глупую болтовню, пытался многими упреками осыпать не стыдившихся столь очевидно лгать. Однако доставлявший ему эти прорицания [Коккин] сразу оказался поблизости и, неверно истолковывая истину, снова убедил его, пользуясь его простотой, и говорил, что все это — действие сопротивного духа, дабы [император] угасил [в себе] ревность о благочестии, нарушив ход преследования [инакомыслящих]. Говорил также, что это является для него чем-то вроде испытания от Бога и, возможно, станет начатком будущего счастья: «дабы от преизбытка той радости твой разум не увлекся бы самомнением, и ты бы не лишился тех обетованных [тебе благ], а мы бы не обманулись в наших больших надеждах; ибо кого Бог хочет возвести к власти над чем-то большим, тех делает более испытанными, приуготовляя их посредством неких малых трудностей».

15. Но этот [Коккин] произносил такие клеветы на истину и таким образом бесстыдно насмехался над благочестием, а о пастве, жестоко терзаемой там [в Гераклее] врагами и день и ночь безжалостно истязаемой ради [отнятия] всего ее богатства, не заботился, все считал второстепенным по сравнению с усердием в преследовании веры и даже следующего явного обличения явно не стыдился: ибо что некогда сделал великий Константин — который, схватив бунтовавших тогда иудеев, пытавшихся восстановить Иерусалимский храм, и изувечив им уши, предал их в руки биченосцев, чтобы те повсюду водили их за собой и бичевали бы их необузданный нрав вместе с плотью, дабы мятеж их не стал и для многих других памятной стелой [безнаказанного] злодейства, — то теперь совершил Бог, изобличив нечестивого пастыря этого города, посмеявшись над его[1375] предсказаниями и вздор оных напыщенных мечтаний выставив напоказ посреди суши и моря [у позорного столба], превосходящего всякую стелу[1376].

Ибо как Константин тем евреям изувечил ту часть тела, посредством которой более всего надлежало слушать и уразумевать пророчества Спасителя, предсказавшего полное разорение этого здания [храма], а о восстановлении его ничего не прибавившего, так и Бог теперь первым здесь подверг осмеянию принесшего императору прорицания в качестве растопки для огня гонений на православие и явственно опрокинул треножники его сновидчества, сделав его чуждым его пастве, ведь он делал вещи, недостойные всякого пастырства и Бога, так что самые дела его едва не вопияли, что нечестивый пастырь должен быть прогнан императором от пастырства. Поскольку же император, вместо того чтобы наказать, увенчал его как победителя, Бог приговорил обоих к общей каре, превратив город в пастбище для скота, а народ, увы, рассеяв по всей вселенной, дабы все прочувствовали обличение нечестия и то, каковы плоды дурных семян или, лучше сказать, начатки будущих бедствий.

16. Итак, после полного опустошения и разорения Гераклеи латиняне решили возвратиться со всеми кораблями ко входу в Понт Эвксинский и стать в тамошних гаванях, отстоящих не очень далеко от Галатской крепости, и оттуда уже направить к императору посольство для переговоров о перемирии. Когда они прибыли туда, к ним присоединились еще пять триер с иными отборными мужами из числа самых уважаемых жителей крепости, которых прежде называли левкофора-ми[1377], подобно тому как некогда отборных гвардейцев Александра Македонского — левкаспидами[1378]. Ибо как тех вошло в обычай называть по цвету их щитов, так теперь и этих — из-за белизны их одежд — левкофорами. Это воины, пользующиеся почетом за свое мужество, которое они обещали честолюбиво выказывать в предстоящей борьбе вплоть до смерти, поскольку все предварительно связали себя общей публичной клятвой не щадить живота своего. Их число равнялось пятистам.

Итак, когда флот генуэзцев возрос теперь до шестидесяти пяти триер, они уже смело направили посольство к императору, обольщая его чарами [и склоняя] к принятию доводов посланников, в числе коих первое место занимало блуждание венецианских кораблей, их разделение друг от друга вследствие обрушившегося на них тем временем шторма и возвращение восвояси.

17. Однако, поскольку император твердо надеялся на их приход и всеми силами отклонял посольство, то генуэзцы, потерпев неудачу, послали к приморским городам ромеев в Понте Эвксинском десять триер, которые после двух дней борьбы взяли Созополь, чрезвычайно богатый и многолюдный ромей-ский город, отстоящий более чем на тысячу стадий от горловины Понта. А император выкопал рвы кругом всей обращенной к морю стены Царицы городов, зубцы стен сделал выше и укрепил, надстроив венец из деревянных башен и полуба-шен. А генуэзцы то угрожали [войной], то посылали посольства на предмет заключения мирного договора. Когда же время разрушило сменяющие одна другую надежды[1379], и им стало недоставать продовольствия, они оказались перед необходимостью вести переговоры с персами, владеющими Вифинией. Итак, они направляют посольство к их предводителю[1380] и одни подарки [сразу] посылают ему, а другие обещают, прося [персов] быть им постоянными союзниками и ежегодно получать всевозможные подати стоимостью во много талантов.

18. В этом положении сильная печаль снедала душу императора, видевшего, что отсутствие венецианских кораблей затягивается надолго. Ибо — вернемся к предыдущему пункту моего рассказа — они сначала все вместе невредимо приплыли в середине осени на Крит — как говорят, тридцать каталонских [кораблей], и семьдесят венецианских, — где провели много дней, запасая достаточное количество продовольствия. Затем, с наступлением благоприятной погоды, они вышли в открытое море, но не прошло и двух дней плавания, как они попали в Икарийском море[1381] в ужасный шторм, поскольку сильнейшие ветры, налетающие с Севера, уже распространились над Эгейским морем. Поэтому они разделились друг с другом на большие и меньшие части, и одни двинулись обратно на Крит, другие пристали к Эвбее, а третьи достигли Кикладских островов. А некоторые и погибли, разбившись ночью о камни и мели.

Поскольку же в Венецию им было не вернуться — ибо что было однажды утверждено тамошним советом, имеет уже непреложную силу закона, а им там было велено одно из двух: либо вернуться победителями врагов, либо всем вместе погибнуть от рук врагов; а если кто возвратится иначе, то его ожидает безоговорочное наказание в виде самой позорной смерти, — то все они равным образом были вынуждены единодушно плыть, каждый из своего места, прямо в Византий.

19. Итак, случилось, что восемьдесят две из этих рассеянных [по морю] в течение многих дней триер встретились и вскоре с большим трудом — ибо они снова попали в шторм, хотя и не слишком сильный — достигли Тенедоса. Там они, пережидая в течение многих дней непогоду, приходили в себя насколько это возможно. Когда же затем подули попутные южные ветры, они на заре отчалили, но под вечер случился сильный встречный ветер, и они стали на якорь у одного из городов Херсонеса, называемого Сеет[1382].

И оттуда они отплыли снова через много дней. Поначалу им дул мягкий южный ветер, но на следующий день он так разбушевался, что только семьдесят восемь [триер] с трудом смогли достичь островов Пропонтиды, в то время как стояли последние дни зимы и весеннее равноденствие было уже на подходе. А поскольку те острова отнюдь не располагали достаточной для такого большого флота гаванью, все корабли качались двое суток, стоя на якоре в открытом море. Это было большой ошибкой, так как снизу вздымались волны, а ветер и не думал стихать. Ведь и генуэзцы могли внезапно выйти против них, поскольку уже давно обдумывали это и готовились напасть на них, утомленных обратным плаванием.

20. Примерно так обстояли дела. Но поскольку они и там не могли больше оставаться и сражаться с морем, волнами и постоянно усиливающимся ветром, то, снявшись и оттуда на третий день ближе к вечеру, они медленно и с трудом двинулись к гавани Византия. И одновременно оттуда вышли восемь ро-мейских триер, чтобы сопроводить их и помочь зайти в порт, идя впереди и показывая путь. Но, прежде чем они достигли берега, их внезапно атаковали генуэзские триеры, уже очень давно поджидавшие в засаде. Сначала они посылали вдогонку за ними быстроходные триеры — по две и по три с промежутками, — а затем все вместе предприняли энергичное и очень стремительное нападение, так что венецианцы были вынуждены тотчас принять бой, хотя они и так сильно устали, а море было таким неспокойным из-за тогдашнего шторма.

Генуэзцы же, увидев, что враги обратили к ним носы [кораблей], сразу же дали задний ход и без оглядки бежали к горловине Понта и привычным гаваням. А венецианцы теснили их, преследуя и обстреливая с тыла, при том что четыре триеры они оставили там, в гавани, поскольку те из-за шторма немного побились о выступающие скалы.

21. Вместе с этими [венецианскими триерами преследовать врага] вышли и те ромейские, поддерживая и возгревая в них воинственный пыл. И случилось им схватиться друг с другом там, где стоят двойные колонны, имеющие вид некоей гробницы[1383]. Ибо там они, весьма устрашающе и отважно устремившись друг на друга, вели морскую битву. Больше всех [отличились] с одной стороны каталонцы, а с другой — те пятьсот левкофоров, часто перепрыгивавшие со своих кораблей на вражеские и то отсюда туда изгоняемые[1384], то оттуда сюда, совершавшие внезапные вылазки и нападения, со звериной жестокостью беспощадно рвавшие друг друга на части и не жалевшие собственной крови и плоти, как если бы она была чужая. И если бы наступившая вскоре ночь не прервала это сражение, все они, пожалуй, скоро погибли бы там, умерщвленные друг другом и морем. Ибо они насилу разошлись — весьма неохотно — где-то во втором или третьем часу ночи.

Когда же настал следующий день и снял покров с событий того вечера, можно было видеть венецианские триеры, стоящие на якоре где-то вверху, в районе так называемой гавани Терапеа, поблизости от храма Сераписа[1385], в то время как генуэзские качались в море ближе к востоку [от них], у берегов Халкидонии, уткнувшись носом в песок.

22. Ибо западной части генуэзцы боялись больше, чем восточной, потому что здесь они имели противниками ромеев, а там — союзниками и соратниками варваров, которые по мере возможности издали ободряли их хлопками, частыми криками и какими-то невнятными воплями, а в особенности потому, что рано утром видели множество ромеев спускающихся по рекам из материковой части к морю ради того, чтобы помочь венецианцам и заодно поживиться добычей с разбитых кораблей. А обеим армиям случилось потерпеть немалые потери: генуэзских погибло двадцать два корабля, а венецианских — восемнадцать, из которых большинство составляли суда каталонцев, сражавшихся смелее всех. Ибо они, как рассказывают, устремившись прямо на врага — наварх на наварха, матрос на матроса, — вели ближний бой, как на суше, и поубивали множество врагов, так что даже несколько кораблей потонули со всей командой под тяжестью внезапно набросившихся друг на друга в ночной тьме [мужчин].

Были и такие [корабли], которые по неопытности и незнакомству [управлявших ими моряков] с местностью, будучи гонимы волнами, разбивались на мелях и выбрасывали людей на берег, так что на следующий день можно было видеть, как многие каталонцы бродили по земле ромеев, не зная ни греческого языка, ни где они находятся, ни куда им идти, чтобы улучить спасение. А были и такие, кто от ран падал и умирал.

23. Иные падали на [прибрежный] песок полумертвыми, а иные — уже совсем испустившими дух, вперемешку из того и другого войска. Ибо когда корабли были выбрасываемы [на берег] волнами, то они, хоть и повываливались наружу, однако схватки не оставляли, но оружию противопоставляли оружие и пешим фалангам — фаланги, так что получилась двойная битва, морская и в то же время сухопутная. Те раненые, которые еще могли идти, использовали друг друга в качестве провожатых и через целый день пути были уже в Византии, и получили некоторое облегчение.

Среди же массы жителей материковой части, которая, как сказано выше, стекалась с востока к побережью, было совсем немного солдат, а большинство представляло собой смешение людей всякого рода занятий, прилежавших ремеслу и земледелию. И не было никого из них, кто бы вернулся домой без добычи, поскольку морские волны выбрасывали на сушу всякого рода оружие, метательные снаряды, щиты и шлемы, а также болтающиеся в море корабли обеих армий, совершенно лишенные военных моряков и весел, но полные ценных вещей и трупов, обильно покрытых кровью.

24. После той морской битвы общая болезнь распространилась на большую часть состава обоих флотов, вследствие чего очень многие умирали с обеих сторон. Поэтому каждая сторона оказалась перед необходимостью подумать о том, что было бы полезно предпринять. Итак, венецианцам показалось целесообразным переместить свой флот. Хоть они и желали бы ловить там спускающиеся из Понта [Эвксинского] торговые суда врагов, которые доставляли провиант из Скифии и [с берегов] Танаиса, но в противоположную сторону их тянуло не только желание поправить здоровье их больных, но и ежедневно требовавший [того же] большой и разнообразный недостаток жизненно необходимого. Поэтому, отвязав причальные канаты, они возвратились оттуда и встали при входе в гавань Византия, смотрящую на восток, проплыв мимо стоявших слева от них вражеских кораблей вдоль побережья области Халкидония, которая была в руках варваров.

Ибо и враги их, находясь в столь же стесненном положении от недостатка продовольствия и вместе с тем видя больными своих лучших мужей, которым повезло не пасть от вражеского меча, становились на якорь в гаванях варваров, бывших, как уже сказано, их союзниками. Они поступали так ради пропитания и многих других больших и разнообразных ожиданий, а еще для того, чтобы похоронить своих мертвецов на чужбине, вдали от родной земли, не ставя в известность их жен и детей.

25. Они настолько поразились дерзости врагов, что сочли недостаточным иметь поблизости варваров, которые оказывали им самую сильную поддержку, но решили, что необходимо также привести и рядами поставить в линию, словно башни и стены, самые большие из своих кораблей с великим множеством солдат на палубах и на верхушках мачт, имеющих наготове кучи камней, чтобы бросать на врагов и отражать таким образом их атаку.

Имея кораблей меньше, чем было у противника, да и то по большей части без солдат, поскольку те были выкошены морской битвой и последовавшей за ней болезнью, они также оказались перед необходимостью набирать наемников из чужих стран и рекрутировать вифинских варваров, на что вождь последних Гиркан согласился за очень большие деньги. Итак, наняв оттуда более тысячи легковооруженных [пехотинцев], они разделили их [на отряды] и одних, выстроив на восточном морском берегу, обязали помогать, если потребуется; а других отослали, приказав охранять изнутри и снаружи городок Галату и заодно совершать частые вылазки и набеги и грабить предместья Византия, чтобы отвлекать внимание византийцев на собственные проблемы, чтобы у тех не было ни досуга часто оказывать военную поддержку венецианцам, ни возможности легко доставлять извне провиант.

26. Это сильнее всего нанесло византийцам ущерб. Ибо когда в город зашло более восемнадцати тысяч военных моряков, которым ежедневно требовалось много еды, то византийцам, которые из-за войны были в течение длительного времени со всех сторон отрезаны почти ото всех [источников провизии] — как прочих нужных на столе продуктов, так и того, что соседнее море в течение всего года дает рыбакам на всякий день, — вскоре не только стало недоставать самых необходимых припасов, но уже и стоимость хлеба в течение нескольких дней удвоилась по сравнению со вчерашней и позавчерашней.

От этого предводители венецианцев попали в крайне безвыходное положение, потому что их вынужденное бездействие поглощало время, ибо они, хоть и стремились отомстить врагам, не знали, с какой стороны за это взяться, когда враги их были столь надежно защищены с суши и моря, как я уже рассказывал. А больше всего треволнения» помыслов обуревали душу императора, постоянно прикидывавшего различные комбинации, которые, казалось бы, должны были сулить большие надежды, но в результате, как правило, приводили к полной противоположности, как будто нарочно насмехаясь и опрокидывая все его задумки и старания.

27. А что еще хуже, в то время как на него обрушивались столь многочисленные и сильные штормы, ему было не уйти от проблем с сыновьями, но уже и те восставали на него из-за власти, которая и так-то терпела кораблекрушение, стояла на зыбкой почве, загоняемая в самые что ни на есть стесненные обстоятельства, — тогда как им, конечно, надлежало бы скорее делать все возможное, чтобы помочь своему отцу и государю вообще и в частности, посылая всякий собственный интерес в глубины забвения. Так, и Иоанн Палеолог, его зять по дочери, считая власть издавна причитающейся ему от отца, хватался за нее обеими руками и никому не уступал наследства, и Матфей, также будучи сыном, давил на него и тоже требовал [власти], которая теперь и ему причиталась от отца, поскольку скипетр уже перешел другому по прихоти судьбы, всегда действующей таким образом, часто переметывающейся на сторону то одних, то других и посредством столь непредсказуемых и таинственных изменений управляющей жизнью [людей]. Сегодня она на того, а завтра на этого обращает благосклонный взор, затем же наоборот, и постоянно бывает то одно, то другое, так что это становится у нее, так сказать, неписаным законом, исстари приросшим к государственным делам и нелегко допускающим изменение без [пролития] крови и вообще без насилия. Ведь [приходилось] опасаться и подстерегающих таковые [государственные дела] злых бел протягивающих [к ним] руки, исполненные всяческих смертей; и поэтому необходимо было, прежде чем уйдет [из жизни император,] сдерживающий, подобно перешейку [между двумя морями], волны с обеих сторон, определить положение обоих [сыновей].

28. Итак, видя такой натиск волн, одновременно обрушившихся на него в столь краткий промежуток времени, император гневался и раздражался, и разнообразные сильные боли пронзали его душу. Не зная, куда обратить взор, чтобы найти хоть какое-то утешение, он оплакивал себя самого и, казалось, разочаровался в жизни. Он все время молчал и вообще ни с кем не хотел делиться ничем сокровенным, поскольку привык всегда сразу отвергать все советы, прежде даже чем выслушает их.

Императрице же, видящей супруга столь опечаленным, пришло на ум сказать ему следующее:

«Нет никого, я думаю, из обладающих умом и смыслом, право судящих обо всем происходящем, кто бы не знал, что беды приходят к людям не без воли Божией, как, разумеется, и благополучие. А что Бог справедлив и любит людей, поступающих праведно[1386] — и это, полагаю, известно всякому, чей ум и душа направляются кормилом благоразумия. Если же кто-то рано утром говорит, что он намерен идти вперед по дороге со всем усердием, а вечером видят, как он сидит настолько позади, насколько должен был быть впереди, тогда даже обладающие малым умом могут понять, что это определенно от Бога, недовольного поведением путешественника и всему, что тот делает, противящегося, обращая результат его усилий в полную противоположность ожиданиям.

29. Я вспоминаю, как Григора не раз, не два и не три, а поистине очень много раз говорил нам обоим в наших неоднократных долгих и разнообразных личных беседах здесь [во дворце] — да ты и сам знаешь это, — что книги Паламы полны великого нечестия; и он говорил и обещал нам, что если мы будем принимать их и всячески выказывать великое к ним благоволение, то никакое из наших политических действий не получит хода у справедливого Бога, но все они потерпят крах и явно для всех погибнут, как нивы от молний с неба. И если бы даже какое-то одно из наших дел в начале своем и казалось удачным, то пройдет не так много времени, и в конце мы пожнем самый обильный горький урожай. Мы слышали, как он говорил это и в публичных[1387] [собраниях] без малейшего колебания, свойственного в большинстве случаев тем, кто боится неизвестности будущего. И ты сам знаешь, как мы прогневались на этого человека за его откровенность, а он не отступал, продолжая говорить. Итак, стоит подумать, не оттого ли мы трудимся без толку, что Бог борется [против нас] из-за учения [Паламы]».

30. Когда же она сказала это и тому подобное, император ответил:

«Женщина, не все подряд нужно приписывать Боіу. Ведь есть и некий действующий тиранически случай, произвольно вмешивающийся в дела людей, и при ближайшем рассмотрении [оказывается, что он] скорее управляет человеческими судьбами, нежели Бог. Его называют энергией, с одной стороны — нетварной, а с другой — обладающей деспотическими чертами и деспотически управляющей[1388] [всеми] вещами посредством самопроизвольного импульса и движения.

А если не так, то я скажу тебе кое-что — хоть ты и сама это прекрасно знаешь, — что засвидетельствует и подтвердит мою правду. Ведь тебе известно, какими и сколькими денежными даяниями я старался привлечь к нам благоволение Божие, каковые я полными горстями раздавал священникам и монахам, и проводящим жизнь в пещерах и на горах, и всем, кто иным образом живет в бедности и болезни, и делал это частью публично, а частью так, что совсем никто не видел этого. Однако это не принесло нам никакой пользы, но, кажется, все эти наши труды были брошены на ветер, и нам приходится терпеть то, что и наихудшим убийцам не случалось терпеть в жизни. А как только я стал единомышленником Паламы, то сразу же добился и царства».

31. Она же, перебив его, в свою очередь, ответила следующее.

«Я, — говорила она, — скажу тебе кратко [на примере] из нашей жизни и [других] людей[1389].

Итак, скажи мне: если бы один из наших служителей, будучи поставлен нами заведовать, скажем, виноградником или каким-нибудь другим нашим имением, — все равно, каким, — впоследствии открыто отнял бы у нас полную власть над ним[1390] и приносил бы нам оттуда только лишь некую часть плодов, не скорее возненавидели бы мы этого человека, чем возлюбили? То же самое, сдается мне, нужно мыслить и относительно Единого Бога. Ибо если мы, получив от Бога такое богатство и славу, затем [отнимем] у Него неограниченное господство[1391], произвольно [вводя] многобожие, или решим привлечь Его благоволение посредством какой-то отличной от Него энергии, принося Ему только лишь некую часть Его достояния, то не возненавидит ли Он нас скорее, чем возлюбит за то, что мы отнимаем большее, а даем меньшее, или скорее, отнимая все, не даем совсем ничего[1392]?

Сказанное может быть еще более очевидным также и на примере наших собственных дел. Ты ведь знаешь, что пока мы не присоединились к новшествам Паламы, наше благополучие шло вперед на всех парусах и никакой противный ветер бедствий не дул нам навстречу, но, хотя над нами тогда и царствовали другие, мы пользовались большей властью, чем сами царствующие, и слава этого царского достоинства доставалась больше нам, чем владельцам оного: их оно считалось, а нашим было.

А с тех пор, как мы сами предались тому, чтобы участвовать в борьбе на стороне последователей Паламы, наказание тотчас последовало по пятам[1393]. Ибо мы сразу же стали претерпевать, говоря кратко, всяческое злополучие, и случилось, что мы потеряли всю прежнюю славу вместе со всем богатством, подобно тому как просыпающиеся оставляют позади бывшие во сне видения. И теперь, когда мы восприняли, наконец, царскую державу, мы стали безудержно несчастны. Я думаю, это потому, что мы расходуем царскую власть не на исправление, а на преследование тех, кто выступает в защиту веры отцов. Говоря тебе это, я не упрекаю тебя за эти несчастья, но оплакиваю собственные беды. Ты же мне не чужой! Ведь, помимо всего прочего, мы оба — родители одних и тех же детей, и у меня, если и не больше твоего, то по крайней мере столь же сильно разрывается сердце из-за их нынешних обстоятельств. Ты, конечно, не станешь отрицать этого! Или пусть кто-нибудь придет и скажет мне, чего еще ради я, женщина, несмотря на то что такой холод охватил землю и окружающий ее воздух и такая буря обрушивается со всех сторон на наше государство, беру на себя такой труд — [путешествовать] отсюда до Орестиады и Дидимотихона, стремясь положить конец проблемам наших общих детей и всем замешательствам и смутам, какие только могут быть».

ЗЗ[1394]. В слезах окончив беседу об этом, они встали, и императрица со всем усердием стала готовиться к отъезду, а император, направив посланников к Гиркану, властителю Вифи-нии и своему зятю, просил его не помогать генуэзцам.

И одновременно, прося о том же, направил [к Гиркану] посольство также наварх венецианского флота и послал ему дары, а другие обещал [впоследствии]. Однако Гиркан тянул время, теша их пустыми надеждами, так как имел в голове только две вещи: первое — это получать деньги от обеих сторон, а второе — чтобы, пока они будут бороться друг с другом, его [морские] силы могли бы безбоязненно грабить Фракию и Македонию, а также любые лодки и грузовые суда, везущие, согласно законам торговли, продукты и все другое, в чем имеют потребность острова и приморские города, — примерно то же, что в прежние времена делал и небезызвестный Фарна-баз[1395], стратиг[1396] приморских областей при Дарии, пока греки дрались друг с другом. Но поскольку он тем временем узнал о недавно совершенном против него сыновьями императора преступлении, он тут же подпрыгнул от гнева и разразился угрозами, как истинный сатрап и варвар.

А произошло вот что. Властитель трибаллов незадолго до этого прислал посольство, прося сочетать [браком] его дочь с одним из сыновей Гиркана, чтобы родственными узами скрепить союзный договор между ними и тем самым обезопасить страну трибаллов на более постоянной основе.

34. Ибо этот варвар Гиркан пришел в такую силу, что не только безбоязненно грабил Македонию и Фракию и живущих во Фракии ромеев и мисийцев безнаказанно, но и уже и на трибаллов наводил сильный страх, посылая войско [в рейды] и по их стране и приводя оттуда большую добычу, когда ему было угодно. Однако варвар, благосклонно приняв это посольство, протянул им руку дружбы и одновременно отправил [к трибаллам] послов, чтобы подтвердить [согласие на предлагаемый] брак. Когда же они возвращались вместе с посланниками трибаллов и многими подарками, то зять императора, сын некогда правившего этолийцами и акарнаняна-ми графа[1397], подстерегши их где-то на дорогах близ Редеста[1398], напал из засады и дары те похитил самым разбойническим образом, а послов частью поубивал, частью пленил. И это, в свою очередь, добавило бед к судьбе несчастных ромеев.

Ибо как при шторме на море множество волн следуют друг за другом, так и тут одно несчастье случается вслед за другим, и не успеешь так или иначе уврачевать первые, как демон греха обрушивает новые, и затем опять и опять, и всё большие и совершенно неожиданные. Поистине, даже и то из устроенного, что с утра еще, казалось, обладало до некоторой степени прочным и несомненным благополучием и было во всех отношениях безупречно, к ночи все лежит опрокинутым, переходит в свою противоположность и легко извращается[1399] злым роком греха, будучи похищаемо, как говорится, прямо из рук. Имея с разных сторон все более многочисленные и более сильные причины для военных приготовлений, в нужный момент мы каждый раз внезапно оказываемся гораздо слабее врагов. И вечно исполненные добрых надежд, мы в результате всякий раз скоро пожинаем плоды великих разочарований.

35. Это повергает меня [— заключил Агафангел, — ] в большое недоумение и вследствие этого погружает [мой ум] во многие и весьма неистовые волны, так что у меня язык не поворачивается [вести речь] дальше, ко все худшим и худшим рассказам. И если ты не разрешишь мне его, став для моего изнемогающего духа своего рода Асклепием или Гиппократом, то, пожалуй, я вовсе не смогу рассказывать о последующих событиях, но, так сказать, пропасти и засады недоумений принудят

меня окончить столь несчастное течение моих слов здесь, прежде чем я добавлю еще больше ужасов. Так что давай-ка, любезный мой наставник, ответь, Бога ради, каково твое мнение о том, что я спрошу.

Скажи, почему, когда многие и различные властители и правители согрешали каждый в свое время, подданным не случалось страдать так же сильно, как теперь, но лишь совсем немного или вовсе никак?

Далее, почему, когда властители произвольно делают наихудшие вещи, большинство из них меньше всего страдает, а подданные — очень даже, и это при том, что в большинстве своем они, как правило, чувствуют отвращение к злодеяниям тех властителей, но от страха трепещут и прячутся?»

36. [Григора: ] «Кто же, любезнейший Агафангел, способен исследовать суды Божии^155? Если бы нам друг о друге и всем обо всех было в равной мере известно, какие тайны скрываются в душах, то еще как-то можно было бы, зная, что происходит с каждым, иметь то или иное мнение и выносить истинное суждение. Теперь, однако, мы видим, что каждый человек даже сам не в состоянии видеть собственные ошибки, поскольку, любя себя самого больше всех, он более всех слеп в отношении себя и вовсе не знает, не подкрадется ли с течением времени к нему тихими стопами злоба, изменяющая его сознание, как [изменяется комбинация] при игре в кости, или, наоборот, [победит] противоборствующая злобе природа добра. А если так, то [тем более] нам многого недостает, чтобы что-нибудь знать о других. Ибо это [знание] принадлежит одному лишь Боіу, и Он ни с кем им не делится. Но кто из людей будет делать добро, тому Он обещает, что за это он сможет жить в мире, а кто [будет делать] противоположное, тому, в свою очередь, [обещает] противоположное. И различие, которое имеют между собой добро и добро, не является чем-то

маловажным и незначительным, как, в свою очередь, и между злом и злом. Ибо из всех добрых вещей первыми и лучшими мы признаем благочестие и неиспорченную веру в Бога. Ибо сказано: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим[1400]; и паки: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи[1401]. Ибо служить иному — значит служить твари вместо Творца[1402].

37. Различие таковых добрых вещей может быть для тебя вполне понятным из последовательности степеней и перечисления в порядке убывания[1403]. В свою очередь, худшее из всех зол — это, конечно, противоположное [лучшему из благ] отделение от Бога, коего очевидным признаком является отмена отеческих канонов и законов, совершаемая богоборцами посредством прибавлений и убавлений, а также бесстыдных клятвопреступлений. Ибо ложно клясться Богом совершенно невозможно для того, кто в сердце своем лелеет благочестивые понятия о Боге.

Ты можешь в точности узнать это, если исследуешь [историю] древних евреев, которые, когда переносили почитание Бога на чуждых богов, то сразу же случалось им становиться рабами окрестных народов, коих они были господами, когда чтили Бога; а когда снова во главе их становился благочестивый вождь, то и они снова становились сильнее своих противников. И чтобы нам оставить в стороне древних, посмотри-ка на великого среди императоров Константина, который, когда перенес почитание лжеименных [богов] на истинного Бога, стал господствовать над большей территорией, чем все императоры до него. А когда бывшие после него властители и подвластные стали вводить ереси против божественных догматов и ложно клясться Богом, Которого они на словах почитали, то сразу же и царство это стало постепенно и понемногу терять в размере от [нападений] врагов.

38. Но мне не хватит никакого времени, если я захочу вспоминать старые и новые примеры для [подтверждения] истинности сказанного. Этого отнюдь не допускает незатейливость моей истории. Поэтому я добавлю к сказанному лишь следующее и на этом закончу. Ты хотел знать, почему непосредственно виновные в преступлениях властители зачастую вовсе не страдают, а лишь подданные расплачиваются разнообразными страданиями, хотя им мало что можно вменить — а то и вовсе ничего, — кроме того, что они знали о беззаконии и от страха соучаствовали в нем. Итак, представляется, что большинство старых книг дает немало примеров, чтобы заметить — а заодно и наш собственный долгий опыт так или иначе убеждает нас, — что тем из властителей, на которых не лежит непосредственно вся целиком вина за допущение зла и которые заботливо приклоняются к несчастиям подданных, случается призывать Господа в смирении сердца, и милующий [Господь] дает им пострадать здесь соответственно их вине, чтобы в будущем [веке] они понесли более легкое наказание. А если [властитель] лично виноват во всем вообще зле, из-за которого подданные впадают в совершенную пагубу, а сам при этом остается бесчувственным и нисколько не приклоняется к этим несчастиям, даже наружного вида сострадания не показывает и к тому же безрассудно питает в душе великую гордость, думая, что если сам он не страдает, то это ему оправдание [и доказательство], что он якобы не согрешает, то для такого [Бог], конечно, приберегает все кары [чтобы употребить их] там.

39. Потому что здешнего наказания недостаточно за столь великие и в высшей степени беззаконные впадения в нечестие, возмездие за которое он навлекает сам на себя, а заодно и на множество подданных, погибших из-за него. Ибо, заняв место пастыря, он не только не проявил подобающей пастырю заботы о стаде, но и нанес ему разнообразный вред, оказавшись волком вместо защитника и пастыря[1404]. Итак, нам, людям, не дано [оценивать] сокрытые в сердце кого бы то ни было другого порок или добродетель, за исключением неких неясных предположений, которые можно извлечь из внешних признаков и оттенков его поведения и речи.

Так что и отсюда ты в равной степени сможешь понять [значение сказанного], если я краткости ради оставлю в стороне большую часть таковых [преступлений этого] властителя и подробно рассмотрю [лишь] некоторые. Ибо для наиболее разумных людей и из внешних признаков будет понятным расположение души этого человека, а также то, что в сердце его прячутся ложные понятия о Боге и что мыслящая часть его души полна [еретических] скверн, совсем не соответствующих догматам православия. А в этом, пожалуй, и состоит причина того, что ни одно из его дел не спорится, поскольку Бог ни в коем случае не терпит того, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение сокрытую в закромах сердца злобу посредством видимых фактов. И вот как.

40. Николай Пизанский[1405], наварх тех четырнадцати венецианских кораблей, которые, как мы говорили, в прошлом году приплыли под стены Галатской крепости, после того как заполучил императора в союзники и единомышленники венецианцам против генуэзцев, обменявшись с ним страшными клятвами, а затем видя, что, в то время как сам он целиком отдался необходимым действиям, император был в отношении этой борьбы настроен нерешительно и все усердие направлял на другие предметы — то есть на тот разбойничий собор, [созванный] против нас, — сильнее напирал на него, побуждая к действиям.

«Ибо менее всего, — говорил он, — надлежит теперь выжидать, так как военные действия вовсе не терпят ни малейшего отлагательства, но прямо сейчас требуют энергичной стремительности». Но император и дважды, и трижды, и много раз давал ему одни и те же ответы в весьма надменной и не допускающей возражений манере. Он говорил: «Подожди немного, ибо сейчас я спешу подавить догматических врагов моей партии. А потом я встану и разорю эту враждебную крепость словно гнездо — легче, чем вы можете себе представить».

Затем, желая поскорее и без лишних рассуждений избавиться от нас — якобы из-за [настояний] оного наварха, — он обратился к нашим известным аскетам, которые украсили свои почтенные седины следами долговременной добродетели и многолетнего подвижничества, и сказал следующее.

41. «Я столько же предпочитаю ваши проклятия, сколько ненавижу молитвы, и, с другой стороны, настолько же отклоняю от себя проклятия Паламы, насколько приветствую его молитвы». Затем он сымпровизировал те разбойничьи [заседания], подробный рассказ о которых потребовал бы многого досуга, и выступил на войну с латинянами, страшно гордясь тем, что снабдил себя таковыми вспомогательными средствами[1406]. Если же оружие небесных молний и предпочло в то время дремать, поскольку Создатель человеколюбиво [еще только] прокладывал путь гневу Своему[1407], то последующее время не прекращало день и ночь своими действиями беспрерывно изобличать этого человека очевидным образом, наполняя все уши поистине всенародным воплем и возвещая об издавна накопленном в его сердце сокровище злочестивых мыслей о Боге и божественных догматах, а также о его высокомерии, породившем это безумие.

42. Добавлю к сказанному еще и следующее, ибо это тоже поможет составить представление об образе мыслей этого человека. Это лишь один эпизод из многих, которые мы, щадя его, опустили.

Итак, Ирина, его супруга и императрица, много раз просила меня, чтобы я составил от ее имени благодарственное слово к Пречистой Божией Матери, поскольку их [с императором] царский въезд в Византий и конец того длинного и опасного скитания случился на один из Ее праздников, так что необходимо признать, что помощь эта пришла ни с какой другой стороны, кроме как от Нее. Когда же я с большим усердием составил такую речь по требованию императрицы, то он, увидев ее, вместо того чтобы возлюбить меня, лишь еще больше возненавидел, поскольку я там приписал всю победу не его благоразумию и полководческому таланту, а Божией Матери, как если бы Она — так он выразился — внесла его [в столицу], словно мертвеца на деревянной кровати.

Я был этим поражен и порицал его злость по отношению ко мне, а императрица Ирина не только обращенными к нему резкими словами, но и последующими действиями показала, насколько она тоже осуждала недомыслие своего супруга. Ибо, имея горячее стремление ежегодно совершать в этот день торжественное и роскошное празднование в честь Богоматери, она на будущее отказалась от этого и умолкла, не предвидя для мужа ничего хорошего и не ожидая, что его и детей ожидает счастливый конец жизненного пути. Это-то и угасило тогда желание и усердие императрицы и сделало этот праздник не праздничным еще прежде, чем он успел созреть, подрезав самые его корни и погрузив в пучины забвения вместе с тем праздничным словом.

43. Я мог бы рассказать еще больше подобных историй, но решил, что стоит обойти их молчанием из уважения к прежней с ним дружбе. Думаю, что и уже сказанного достаточно для того, чтобы умным людям, а особенно тебе, идя по следу таковых внешних признаков, перейти от них к первым причинам

и различиям душевных качеств и состояний этого человека. А мало-помалу все время наблюдая и выстраивая цепочку взаимосвязанных догадок, ты сможешь сопоставить последующие логические выводы с первыми признаками и тотчас узнать — насколько это возможно для человека, ибо целиком правдивое [суждение] принадлежит одному лишь Богу, — из какого корня произрастает этот худой урожай, из какого источника изливаются столь многие кораблекрушения божественных догматов церкви, а также — откуда проистекают столь разнообразные и обильные несчастья в судьбе ромеев.

Посему, видя, как большинство людей, не совершивших явно великих грехов, явно терпят, тем не менее, великие страдания, ты не должен сильно недоумевать и отчаиваться, но предоставлять суд единому Боіу, ведающему первые причины души, содержащей в себе весьма ошибочные представления о Боге и божественных догматах, и ни в коем случае не терпящему, чтобы это на многое время покрывалось молчанием многих, в том числе и тех, кто, занимая епископские кафедры, не боится добровольно соглашаться с начальствами и властями века сего[1408]: одни ради суетной славы и счастья, другие — из страха тех или иных временных невзгод.

44. И те, и другие, не замечая, добровольно причиняют [себе] великий вред — как сообща, так и каждый в отдельности, — променивая вечную славу на вечную муку. Ведь если бы они все разом, или по меньшей мере большинство из них, встали за веру отцов в одну подвижническую фалангу, то достигли бы двух наипрекраснейших вещей и одновременно избегли бы двух наихудших: пожали бы себе вечную пользу и одновременно сделали бы императора счастливым, убедив его оставаться в границах отеческих догматов. Ибо он не смог бы сопротивляться всем сразу и даже вопреки его воле оказался бы загнан в благочестивые рамки единомыслия, как это много где не раз случалось со многими другими и — скажу самое важное — порой некоторым, а порой и многим довлело ко спасению. И таким образом они бы не оказались вне вечной славы и одновременно самым подобающим образом оказались бы вне вечной муки. В результате, пожалуй, могло бы выйти так, что они и собственную землю сохранили бы навсегда без потерь, и еще чужую заодно бы приобрели, и никогда бы не были порабощены никакими народами, а понемногу становились бы сами господами все новых и новых народов, ведь десница Божия всегда благосклонно хранила бы собственное их достояние, направляя его в сторону расширения и упрочения».

45. [Агафангел: ] «Но я, любезный мой наставник, еще более отчетливо подтвержу сказанное тобою, прибавив и от себя похожее. Из очень многого, что мне довелось недавно слышать или что попалось мне на глаза, я ради тебя сделаю самую малую выборку.

Ты, конечно же, знаешь того Симеона, которому посреди государственных передряг досталась должность номофилак-са[1409]. Он был для паламитов устами, языком и законом и стал, так сказать, начальником беззаконной фаланги, как более образованный, чем вся их компания. Впрочем, будучи бедным, сам он проводил жизнь под начальством голода и поэтому всевозможной лестью окружал людей знатных, оправдывая это необходимостью добывать средства к существованию для себя, своих детей, супруги и, говоря вообще, всего своего дома. Итак, хоть он и знал, что учениям Паламы уготована пагубная и позорная судьба, однако ради славы и преходящего богатства соглашался все же с паламитскими догматами, как ты и сам прекрасно знаешь, и тем самым выказывал весьма слабый и склонный к подчинению характер. Вследствие этого он, хотя постоянно больше всех вкушал того, что больше всего любил, никогда не насыщался. Но когда он недавно оказался при последнем издыхании, то девять дней лежал, мучимый болезнью и помышлениями. В это время он многократно в определенные промежутки времени становился как бы исступленным и, казалось, шептал в никуда[1410], весьма походя на человека, от которого силой требуют ответа за то, что он совершил.

46. Среди прочего он также говорил, что поддался этой ереси вопреки своей воле. Наконец, придя в себя и в какой-то мере свободнее дыша, он со всей решительностью потребовал [принести ему] все паламитские книги и постановления, что ему случилось иметь в своем доме, и когда получил их, то побросал тотчас собственными руками в огонь и прямо сказал следующее: «Я точно знал, сколького и какого нечестия исполнены эти книги, и однако — отчасти гонясь за славой, отчасти же устрашившись угроз властителя и одновременно желая облегчить бедность, которую имел своей сожительницей, — незаметно для себя поступил полностью против своей совести и склонился перед столь порочными учениями. Поэтому я Богом молю вас, здесь присутствующих, слышащих мое настоящее признание: потщитесь помолиться вместе со мной Богу о моей жалкой душе». И таким образом человек тот с этими словами испустил дух.

Затем это событие в течение многих дней обсуждалось по всему Городу, и слухи о нем широко распространялись, пока не достигли ушей императора и он не приказал молчать об этом. И мне подумалось, что этого, пожалуй, было бы достаточно для преодоления нечестия Паламы, если бы не мешали угрозы императора, или, лучше сказать, если бы епископы имели души живые, а не умерщвленные страхом деревни[1411], и отнюдь не желали бы ради славы и роскоши соглашаться с начальствами века сего[1412].

47. Итак, это позавчера произошедшее событие — первое, что я хотел добавить, как подходящее к тем твоим словам. Второе же вот что: ты знаешь, что народ россов является в высшей степени многочисленным и населяет весьма благоприятную [для жизни] местность. Поэтому он владеет разнообразным богатством и, в двух словах, не испытывает недостатка ни в чем из того, что относится к щедрому снабжению [всем] жизненно необходимым. К тому же он в совершенной простоте и беззаботно следует непоколебимым законам православия, с тех пор как принял его в ответ на свои просьбы. Так случилось, что и в эти времена, как ты и сам знаешь, епископский трон у них украшает [собой] разумный муж[1413], принявший на себя духовное попечение о народе и еще с юности приобретший в этом величайшем из городов точное опытное познание божественных правил и законов.

В общем, приверженцы паламитской партии и ему послали новые Томосы, зазывая и его в пропасть своей погибели, как они это обычно делали в отношении [епископов] всех городов и стран. Он же, прочитав [эти Томосы] и увидев множество богохульств и господствовавшее над всеми ними языческое многобожие, побросал их сразу же на землю и, заткнув уши, бежал как можно скорее прочь от лукавого слышания. Написав весьма пространные бранные речи с необходимыми опровержениями и доказательствами от Священного Писания, он послал их патриарху и бывшим при нем епископам, называя их многобожниками и безбожниками, самыми бессовестными упразднителями и гонителями отеческих догматов, а вместе с тем предал их приличествующим анафемам[1414].

48. Так обстояли дела с письмами из России, и так [русский митрополит] изобличил этих безобразников, но не смирил их. Однако меня лично поражает, как эти люди, в остальном будучи невежественными, разумно управляются с этим [обстоятельством], пока оно не успело получить огласку, подавляя [распространение слухов] всевозможными властными угрозами и запугиваниями и, так сказать, быстро хороня [их] в могиле молчания. Полагаю, они подражают тому злому управляющему имением, чье хитрое управление Господь в Евангелиях хвалит, а затем посылает его в вечный огонь[1415].

49. Я хотел бы добавить и третью историю, которая не меньше уже сказанного подходит к обличению нечестия этих людей, но, видя, что ты слушаешь без удовольствия, решил, что дальше мне стоит перенести внимание с говорения[1416] на слушание, дабы насладиться твоей речью, прежде чем некоторые из сторожей-палачей, придя, потревожат [нас] и прервут эту нашу спокойную беседу, и разлучат нас друг с другом».

50. [Григора: ] «Ты очень верно догадался, дорогой Агафан-гел, по моему внешнему поведению о моем настроении и образе мыслей. Поэтому, благопристойно выставляя для всеобщего обозрения преступления других, обращай внимания и на свои собственные и познай себя самого[1417]. Ибо плохим хватает того, что они плохи, и в самом этом они уже имеют достаточное наказание. Впрочем, я знаю и то, что слух от этих историй принимает в себя какую-то скверну и некая туча собирается в душе, способная так или иначе помрачать чистоту и притуплять бдительность ума, возбуждая в душе страсть. Ибо насколько тяжелым и трудно исполнимым делом является добро, имеющее себе неусыпным противником дьявола, день и ночь пасущегося на поле [наших] мыслей и постоянно изменяющего в худшую сторону [вложенную от Бога в душу] идею лучших качеств, настолько легкий и как бы несущийся под гору ход имеет приобретение злого навыка, поскольку человеческая душа несет в себе некие рождающиеся в ней зачатки пагубных болезней, как бы дремлющие в ее тесной связи с плотью. Поэтому-то и я, воздержавшись от таких историй, хотя мог бы рассказать их гораздо больше, связал свой язык молчанием.

Так что давай, продолжай говорить о государственных делах с того места, где ты прервал предыдущий рассказ, помня о связности повествования, и я весьма охотно подставлю тебе свое ухо».

51. [Агфангел: ] «Хорошо сказано, мой дорогой учитель. Ты должен, однако, простить меня и не особенно попрекать. Ибо, не злословить желая, но полагая, что и сие весьма полезно для истории, я рассказал тебе последние новости, которые тебе больше неоткуда было услышать. Я же помню, как ты часто говорил, что как в гармонии возникает единство многосмешанных [сущностей] и единомыслие разномыслящихт, и как, подобным же образом, в строительстве камни, дерево, глина, известь и другие разнообразные материалы идут в дело, так и истории нужны все эти [и хорошие, и дурные] вещи, ибо для изучаю- [1418] щих ее одинаковая польза бывает от того и другого, поскольку доброму они подражают из желания похвал, а от худшего удерживаются из отвращения к поношениям.

52. Но теперь нам следует перейти к Гиркану, властителю вифинских варваров, ибо там прервалась нить нашего рассказа.

Когда он узнал, что случилось с его послами, то решил, что отнюдь не достаточно будет ограничить отмщение угрозами, но, предпослав сатрапские и чудовищные угрозы, он приложил к угрозам еще более варварские и гораздо более чудовищные действия. Приказав своему старшему сыну пересечь Геллеспонт и выступить против ромейских областей во Фракии, он сам во главе большой армии копьеносцев спустился из расположенных высоко [в горах] вифинских городов на равнины Халкидонии, к побережью, где тогда по упомянутым выше причинам случилось стоять генуэзскому флоту. Оттуда он, словно с властительского трона, затребовал к себе послов с деньгами и присовокупил угрозы гораздо худшие прежних, обещая немедленно переправиться [через пролив и воевать] против византийских городов, если не получит всего с очень большим избытком.

Итак, [он разыскивал] тех из [своих] послов, которые были живы, и те деньги, что удавалось найти, собирал у распределивших их между собой…[1419]. [С ромеев же этот] варвар постоянно требовал недостающее с большой настойчивостью и высокомерием и, постоянно получая, постоянно требовал, изобретая все новую ложь и предлоги.

53. Наконец, он приказал второму своему сыну, взяв другое войско, пересечь на генуэзских кораблях горловину Понта [Эвксинского] и соединиться во Фракии с братом, чтобы оба войска, объединившись, грабили все на своем пути, а также с ходу вторглись бы в страну мисийцев. Сыновья в самое короткое время исполнили это приказание и спустя немного дней вернулись, гоня [перед собой] бесчисленную добычу — не только мисийскую[1420], но большей частью ромейскую, или даже, если говорить по правде, целиком ромейскую, ведь и те [мисийцы] тоже были ромейскими колонистами, из-за бедности переселившимися туда не так уж много лет тому назад. Потому что ведь и тамошние города были основаны прежде царствовавшими Палеологами и представляли собой рубежи тогдашней ромейской державы. Позже эти города были захвачены некими мисийцами и подчинились им, и в результате получилось, что и окрестные жители, добровольно переселившиеся туда, как было сказано, из-за бедности, заимствовали от соседей [мисийцев] их образ жизни.

54. Так что все угнанные оттуда в результате варварского вторжения, которое дошло вплоть до этих городов, а дальше не продвинулось благодаря предусмотрительности властителей той страны, хоть и были ромеями, но назывались теперь мисийцами, поскольку в течение долгого времени были подданными мисийцев. Варвары, отослав всю ту добычу в Азию, сами, однако, не хотели удаляться оттуда, пока не обложат налогами города Херсонеса, частью взыскав сразу, частью же принудив выплачивать им, как уже ставшим господами Фракии, в качестве ежегодной дани на основе договорного соглашения. Хотя варварами это положение и было недавно распространено поверхностно, как предварительное заявление и прогноз, но силы пока не возымело, поскольку ромеи не очень-то хотели добровольно соглашаться на такое. Поэтому и сами [варвары] не намеревались уходить оттуда, но сидели [в тех городах] безвылазно, постоянно разоряя Фракию день и ночь».

Книга двадцать седьмая

1. Когда дела обстояли таким образом и Агафангел дошел в своем рассказе до этого места, другие не самые маловажные заботы заняли мыслящую часть моей души, отвлекая [внимание]. Ибо, видя, как то те, то иные смертельные и роковые болезни, подло воюющие против меня вкупе с головными болями, подкрадываются ко мне с разных сторон из-за моего довольно жестокого и абсолютно лишенного всякого утешения заключения и отсутствия надежды на свободу или хотя бы малое облегчение — ибо зверство моих преследователей никак не унималось и даже имело наклонность день и ночь возрастать все больше, — я был объят величайшим страхом, вновь и вновь думая о том, как бы смерть, которую они мне постоянно готовят, не напала на меня врасплох, как разбойник из засады, прежде чем я заметил бы это.

Итак, было уже около третьей стражи ночи — час, когда со всех сторон наперебой звонят колокола монастырей, сотрясая воздух над головой и созывая избравших монашескую жизнь на общую молитву и обычные для них славословия Боіу, — когда я снова тихонько выпустил Агафангела через дверку, как некогда Ной голубя из ковчега, чтобы узнать, пошел ли уже на спад потоп церкви Божией[1421].

2. Если же нет, то я решил поручить ему следующие две вещи из числа самых необходимых. Во-первых, он должен был посетить одного священника из числа моих близких знакомых и принести мне от него частицу божественной плоти Христа, Спасителя и Бога нашего, а заодно — побольше кусков анти-дора, ибо те, что у меня были, давно закончились; и поскольку теперь творцы моей смерти решили еще сильнее обступить меня отовсюду, как пчелы сотѴІ, то и я счел, что ныне нужнее чем когда-либо немедленно вооружиться против [их козней] и иметь под рукой эти [святыни] ко освящению и причастию, вместо, так сказать, всякого иного укрепления, шлема, стрел и брони. Итак, это первое, что я поручил Агафангелу; второе же — потихоньку посетить каждого из моих друзей поодиночке и попросить их молиться о моей несчастной душе. «Потому что я не думаю, — сказал я, — что они еще увидят меня живым, но, вероятно, неожиданно увидят, как мои преследователи, которые это с очень давних пор решили и определили, влачат мой труп [по земле] и выбрасывают вне города на съедение псам и птицам. Именно это более всего желательно, хотя и не в одинаковом смысле, обеим сторонам: мне, переносящему то же, что и те, кто в древние времена подвизались за благочестие, — как начало надежд на венцы; а им, постоянно боявшимся моих писаний, — как конец их трудов и состязаний со мной».

3. Это очень огорчило Агафангела и заставило прослезиться. Он замолчал и поник головой. Затем, взяв себя в руки и отложив пока [разговор о] моей смерти, спросил, можно ли всякому в отсутствие совершающего божественные таинства священника причащаться из собственных рук. Услышав же [от меня], что божественным Василием и многими другими из [1422] святых это дозволено, так как и в прежние времена это было обычным делом для ведущих в пустыне подвижническую жизнь без сообщения с другими, а также для скрывающихся во времена гонений в различных горах и пещерах, он легко поверил и затем задал второй вопрос, а именно: можно ли молиться вместе с некими иноверцами и в каких-то крайних случаях причащаться у них Божественных Таин, если там произносятся те же самые молитвы, что и здесь?

Я сразу же привел ему божественного Иоанна Дамаскина, увещающего осгтрегаться, чтобы не принимать причащения от еретиков и не давать им. «Не давайте, — говорит Господь, — святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями»[1423] [1424] [1425], чтобы не сделаться нам участниками их злочестия и осуждения. Ибо если [через причащение совершается] единение со Христом, то всяко и друг с другом, и мы со всеми причащающимися вместе с нами объединяемся по свободному выбору, и «все мы суть одно тело; ибо от одного хлеба причащаемся»18°, как сказал божественный апостолт.

«Итак [сказал я], если выборы у нас противоречат один другому и разделяют нас друг от друга на почве догматического новшества, то как мы сможем тогда иметь Христа единой [общей] главой, или как будем молиться вместе?

4. Ибо какое, — говорит [апостол], — соучастие верного с неверным? Или какое общение у света со тьмой? Или какое согласие между Христом и Велиаром?1*2 Ты же слышишь, как Бог вещает устами пророков: Если принесте Мне семидал — всуе; кадило — мерзость для Меняш, и Грешнику же говорит Бог: «что ты проповедуешь уставы Мои и берешь завет Мой в уста твои?"т И зла-тоглаголивый Иоанн говорит: Должно смотреть не только на дела, но исследовать и причину дел. Ибо бывающее по воле Божией, хотя бы и казалось дурным, — лучше всего; а что вопреки Его воле и не угодно Ему, то, хотя бы и считалось наилучшим, — самое худшее и беззаконное из всего. И если кто убьет по воле Божией, это убийство лучше всякого человеколюбия; и если кто пощадит [врага] вопреки тому, что Ему угодно, то пощада будет преступнее всякого убийства. Ибо не сама природа дел делает их хорошими и дурными, но Божии определения^1*5.

Как их, — говорит он, — мы порицаем за то, что они поступают противозаконно, так — и гораздо более — вас за то, что присоединяетесь к поступающим противозаконно. И [порицаем] не только совместно с ними участвующих [в беззаконии], но и тех, кто, имея возможность воспрепятствовать, не хочет [делать этого][1426] [1427] [1428] [1429] [1430]. Ведь если мы не позволяем ходить в театр, то тем более не следует позволять ходитъ в синагогу, ибо это беззаконие больше того, так как там совершается грех, а здесь — нечестие[1431]*7.

5. Видишь, как этим божественным мужем показано, что и то, что порой кажется хорошим, [на деле часто] является плохим, и как он порицает [церковное] общение с инаковеру-ющими[1432]? Если кто-то не делает того, что приказывает господин, то заслуженно несет наказание, даже если это не возымеет дурных последствий, и наоборот. Ибо вердикт судящего

обуславливается, конечно, не результатами действий, а тем, следовал ли тот, кто их совершал, распоряжениям господина. А господами для правителей и властителей должны быть законы и нормы правил, а для подданных и простонародья — правители и властители, как обязанные судить право на основании источника законов.

Итак, многие действия, если их рассматривать сами по себе, незаметно похищают [верный] критерий суждения и у людей несведущих внезапно сподобляются превыспренних похвал, а если присовокупить и мотив, с которым они были сделаны, то оказывается, что они подлежат бесчисленным проклятиям.

Но я должен прибавить сюда еще и следующие за этими слова сего божественного мужа. Что ты делаешь, человек? — говорит он. — Закон преступлен, а ты не […] порицаешь, не становишься грозным мстителем за божественные законы, но сообщаешься [с преступившими]? Какое же ты можешь получить прощение? Неужели же Бог требует мстителей? Неужели нуждается в помощниках? Но Он хочет, чтобы ты стал служителем […], дабы ты […] и в этом показал честолюбие[1433].[1434]

И великий Афанасий подобным же образом говорит, что не только не приносить в жертву ладан — значит быть мучеником, но и не отрекаться от веры […]; и не только покланявшиеся идолам осуждены как чуждые [христианству], но и предавшие истину. […] Ибо патриарх Авраам увенчан незато, что былумерщ-влен, но за то, что стал верен Богу; и другие святые отцы и иже с ними, — о которых Павел говорит, что не достанет ему времени повествовать[1435] о них, — достигли совершенства не пролитой кро-

вью, но через веру и доныне внушают восхищение тем, что готовы были претерпеть смерть ради благочестия пред Богом[1436].

Видишь, как в малом лучше видны величайшие из благ, и иногда гораздо лучше в наималейшем, чем в самом великом? Это как с царскими монетами: если кто перечеканит ее хотя бы немного, то сделает полностью непригодной. Так и позволяющий нарушать даже наималейший из божественных канонов попирает все [церковное законоположение].

6. Если же некоторые из благочестивых, изгоняемые из священных пределов, беіут отсюда к народам, пусть и иноплеменным, но более человеколюбивым, чем соплеменные, и оттуда возносят к Боіу свои молитвы, то и это также не ново. Ведь и многие из некогда славных в церкви Божьей мужей часто попадали в столь же ужасные обстоятельства, дабы, подвергнувшись испытанию как золото в горниле[1437] [1438], стать для последующих поколений лучшим примером добродетели и вместе с тем самим сподобиться большего воздаяния от Бога, потому что Бог Сам предуготовляет путь и направляет шагит гонимых ради Него, и иноплеменников делает в такие времена более кроткими, чем единоплеменники, подобно тому как в случае с Даниилом и другими Он легко сделал так, что зверство диких и свирепых животных превратилось в ласковость. А поскольку мы научены и веруем, что Бог присутствует повсюду, и Давид приказывает благословлять Его на всяком месте владычества Его[1439], то лучше под открытым небом в пустынях и горах приносить Богу непритворную песнь, нежели, находясь в общении с нечестивыми, обращать внимание на украшенные золотом и блеском [мраморных] плит храмы.

Ты же слышишь, как и божественный Григорий говорит своим тогдашним гонителям: А ты был привязан к стенам, плитам и красивым мозаикам, к просторным переходам и галереям, ты светился и сиял золотом, не зная того, что вера под открытым небом лучше великолепного нечестия и что для Бога трое, собранные во имя Господне, — больше, чем многие, отрицающиеся Божества[1440].

Ведь и Илия бежал от Иезавелиных угроз[1441], и Давид — от Сауловых[1442], и они призывали Господа где случится. Также и те свидетели истины, будучи гонимы, убегали и терпеливо скрывались, а когда их обнаруживали, то свидетельствовали.

7. Итак, тебе отнюдь не следует сходиться с теми мелочно мыслящими людьми, которые посреди опасностей помрачают душу трусостью и дивятся, как это путь нечестивых в такие времена благоуспешен[1443], а тем, кому случилось состязаться на поприще борьбы за благочестие, попускается терпеть поношение, презрение, клевету, насмешки и, в двух словах, всяк зол глагол[1444] слышать в течение долгого и неопределенного времени, поскольку Бог не желает насылать [на их обидчиков] скорую кару, но оставляет монету проверяться всеми способами. Напротив, ты должен размышлять сам с собою о прежних событиях и боголюбиво исследовать и собирать все подробности, доставляя тем самым себе и многим другим величайшую пользу. Ты ведь слышал, как великий среди таковых целителей златоглаголивый [Иоанн] говорит, что в самом начале проповеди Стефан, растекавшийся [речами] сильнее рек и всех заставлявший умолкнуть, […] немного времени проведя в деле проповеди, был внезапно схвачен, осужден как богохульник и казнен; и Иаков также в самом начале был, так сказать, снят со старта и, обесчещенный на радость иудеям, окончил жизнь от руки Ирода, будучи таким «столпом и утверждением истины»[1445].[1446]

8. Так что не удивляйся, если Бог не с самого начала и не сразу наказывает обиды, ибо у Него в обычае устранять зло не в начале, а когда оно возрастет и будет отвергнуто большинством. Ты же слышал, как Авель, будучи праведен, был убит скоро[1447], а Каин жил долго, дабы его злоба изобличилась еще более. И опять же Иоанн Предтеча был обезглавлен[1448], а убивший его Ирод жил, сберегаемый до времени отмщения[1449], когда, став пищей червей и мучительным образом испустив дух[1450], этот несчастный был отослан к оному червю неусыпающему[1451].

Ибо [злодеи], — говорит [святой отец], — посредством того, что они злоумышляют, роют ямы скорее себе, чем другим. Ведь те, против кого злоумышляют, [всю] вселенную имеют поклонниками, которые хвалят их, выкрикивают [их имена], увенчивают, зная их или не зная, узнавая о них по их делам или по молве о них, соболезнуют им, содействуют, которые все желают им добра. А злоумышляющие имеют в основном ненавидящих их и еще больше осуждающих, порицающих, обличающих, пристыжающих и призывающих на них бесчисленные проклятия. И все это — здесь; а что там — какое слово изобразитш, будь то наказание нечестивых гонителей или наслаждение благочестивых гонимых?

Итак, принимая это во внимание, любезнейший Агафан-гел, и таковыми водами напояя душу, не соглашайся сдавать пропилеи твоего языка трусливому молчанию, но поставь себя самого храбрым защитником истины и стань хорошим советчиком для приходящих, и таким образом постоянно обновляй палитру твоей души к лучшему.

Ну да ладно: теперь тебе время уходить, пока свет утра не озарил небесный свод. И не забывай ни об одном из моих поручений».

9. Итак, с уходом Агафангела мне оставалось лишь снова влачить привычное одиночество у себя дома. Ни в наличии, ни в перспективе — ни на следующий день, ни на [день] после следующего и так далее — не было у меня ничего из того, что может утешать человека, снедаемого болезнью и унынием, кроме одного только Бога, всегда везде сущего и обо всех пекущегося. Ибо Он тогда произвел некоторое облегчение обычной моей болезни, чтобы дать мне возможность обычным образом подготовить повествование о происходящих [ныне] событиях посредством моих, составленных без предварительного плана, записок. Так я привык [писать] прежде, когда еще пользовался значительной свободой в своих намерениях, хоть уже и не совершенно и не как надлежало бы, но насколько это позволяла всемогущая десница [Бога], так или иначе помогавшая мне, находящемуся посреди «величайших опасностей и разнообразных страхов, и облегчавшая труды. Ведь мой могущественный Помощник имеет обыкновение делать [1452]

так, что все относящееся к нам представляется многим как бы чудесами, и парадоксальным образом выводить из неких причин противоположные им следствия, весьма неожиданно направляя все к лучшему, и постоянно случающиеся смятения и бури событий мирской круговерти обращать для меня, так сказать, в зимородковый штиль[1453].

Потому что есть такая птица, называемая зимородок[1454], которая делит свою жизнь между воздухом и морем. Она, собираясь произвести потомство, прямо в прибрежных песках строит себе гнездо среди зимы, когда волны сильнее всего. Дознавшие это странное дело из опыта единогласно рассказывают, что она пользуется таким попечением свыше, что когда море сильно бичуемо неистовыми ветрами с севера и самое время волнам соперничать с Олимпом, Кавказом или какой-нибудь еще из самых высоких гор, она обращает всё в полную противоположность[1455] и можно видеть тогда нечто странное, совершаемое Промыслом. Ибо тогда успокаивается дикость ветров, успокаивается и необузданная гордыня волн, неизреченно связываемая Господними узами до тех пор, пока птенцы зимородка не оперятся и не смогут летать надлежащим образом.

10. Нечто подобное и мне тогда случилось испытать от руки Божией. В то время как мои преследователи непрерывно бегали вокруг меня, узника во Христе[1456], днем и ночью сидели в засаде и обрушивали на меня все неистовство своей мысли и языка, словно ревущие и лающие дикие животные, не разрешали никому откуда-нибудь доставлять мне что-либо из предметов первой необходимости, а также не позволяли иметь при себе или получать от кого-нибудь извне письменные принадлежности, я все же неизреченным промыслом Божиим сумел в непродолжительное время незаметно записать всю историю событий, не опуская ничего важного и не вставляя много такого, что могло бы кому-либо показаться излишним, но придерживаясь самого простого способа изложения.

11. Хотя, конечно, нам следовало бы, я считаю, тщательнее проработать догматические вопросы и все происходившее на тех разбойничьих соборах, и так или иначе умножать число внезапно меняющихся логических приемов, часто поворачивая [тему под другим углом] и одновременно исподволь вворачивая [свои доводы], то решительно отражая и разгоняя стрелы противника, то словно по волшебству сообщая нашим в них выстрелам более надежную и смертельно разящую смысловую отточенность. Ибо и нам здесь, подобно полководцам, должно обращать взор не только на то, что перед глазами, но и на то, что за спиной, откуда врагу легче стрелять и откуда противник особенно стремится обрушить на нас всю свою изобретательность. Но никого тогда не было рядом со мной из тех, кто прежде обычно помогал мне рекомендациями, содержащимися в их писаниях, и вообще никого, кто должен бы был вместе со мной принять участие в тех догматических прениях и совещаниях, — а особенно теперь, когда у меня болели глаза и вся голова, и все сердце мое было объято тревогой.

Я уж не говорю о том, что по причине внезапности ареста мне тогда не случилось иметь подходящей бумаги, достаточной для принятия всевозможных хитро переплетенных словес и письмен, а вместе с тем не было и [душевной] гармонии, приличествующей для догматических состязаний, поскольку по причине обступивших меня со всех сторон столь многочисленных волн, высоко вздымающихся и причиняющих весьма сильное встречное течение, я оказался загнанным в угол и не мог запросто объяснить даже что-то незначительное,

но был вынужден запечатать уста молчанием и от отчаяния спать Эндимионовым сном[1457].

12. Но такое [мое поведение], возможно, было бы еще в какой-то степени оправданным, если бы не имела никакого значения клевета на наше благочестие со стороны злославных [еретиков], столь бесстыдно перекладывающих на нас собственную порочность, и вообще, если рассматривать исход борьбы как имеющий отношение к земному телу, а не состязаться в том, что касается бессмертной души. А где результат ожиданий не отвечает ожиданиям и запас страдания превосходит возможности бегства от страдания, там суетно основание для надежды и тщетно легкое отношение к страданию.

Поэтому, одному лишь Боіу доверив кормило наполненного возвышенными надеждами корабля, на котором я и совершаю это плавание, и [от себя] одну лишь руку с пером дав Ему взаймы, я легче, чем можно было бы ожидать, вскоре увидел большую часть моего труда законченной и затем уже больше вовсе ни о чем не заботился, оставив все, как есть, хотя самые искусные мудрецы и советуют, чтобы основательно написанные произведения, как самые прекрасные статуи, получали вторую и третью правку.

Но у меня вовсе не было ни всего потребного времени, как уже было сказано, ни даже некоей малой части часа без тревог, чтобы осуществить, как хотелось бы, и самую первую правку — ибо как это возможно, когда я окружен столькими киклопами и вынужден гораздо больше, так сказать, Танталова камня[1458] всегда явно бояться всегда сидящих в засаде перед дверями и всегда угрожающе и дерзко следящих за всеми моими [делами]? — хотя на самом деле требовался бы досуг, чтобы дойти и до третьей. Поэтому я вынужден был так или иначе довольствоваться первой редакцией, какая уж получилась и как положил Бог, управляющий нашими обстоятельствами.

13. Между тем минуло уже сорок дней со времени ухода Агафангела, когда под конец последнего дня я услышал какой-то шум в задней части дома. Эго случилось в самом начале ночи, которая была темной, поскольку Луна тогда после полнолуния достигла второго перигея своего эксцентра и, образуя конфигурацию [восточной] квадратуры к Солнцу, не хотела давать нам много света с наступлением ночи[1459]. Я тут же спешно побежал и, отворив обычную дверку, потихоньку впустил Агафангела, который все, что было ему поручено, должным и соответствующим образом сделал, сказал и доставил. Однако душа его была все еще в смятении от перенесенных тогда усилий и страхов, и я, желая успокоить его и дать ему время прийти в себя, сказал:

«Небезызвестный Исмений[1460], любезнейший Агафангел, когда оставался наедине с собой, частенько говаривал: Теперь я буду петь для муз и для себя самого[1461], и это была благодарственная песнь; мне же, когда я после твоего ухода остался наедине с собой, удалось те из церковных и политических событий, что произошли за это время, записать, насколько следовало, в десяти словах[1462] и добавить к прежней книге всей

Ромейской истории, отобрав самое важное из того, что ты рассказывал мне во время твоих двух посещений после моего ареста, и того, что мне пришлось претерпеть за божественные догматы незадолго до моего ареста.

14. Да и какое другое занятие подходит для имеющих досуг мудрецов лучше этого? Под «этим» я имею в виду направление ума к таковым литературным упражнениям. Ибо у тех, кто всю жизнь трудится, заботы о сомнительной прибыли и накоплении денег, целиком занимающие [их], обольщают мыслящую часть души и облегчают бремя постоянно присутствующих страданий посредством неопределенных надежд, наподобие тех, что в старые времена, как мы слышали [в мифах], предлагали песни сирен — кем бы эти сирены ни были, — которые, зачаровывая и соблазняя слух тяжестью мелодичной сладости, пленяли, так сказать, всякого, кто только услаждался оной песнью, и гнали к основаниям смерти, так что он за краткое удовольствие расплачивался большим вредом[1463].

А занятия словесностью сами в себе несут подлинную выгоду, всегда — и в жизни, и в смерти — сопутствующую тем, кому дано должным образом извлекать из них пользу. Ведь слово[1464] есть нечто сродное с разумной[1465] душой, ведь одно и то же бессмертие живет в обоих и самым надлежащим образом связывает их воедино, когда никто из них не хочет изменять подходящие условия согласия и стряхивать благородного управителя и возничего дружбы, как когда-то дерзкий Пелоп

Лидиец[1466] сбросил с колесницы Миртила Аргивянина[1467], бесстыдно пренебрегая таким образом престолами правосудия.

15. Итак, когда я после твоего ухода остался наедине с собой, мне, как я уже говорил, удалось записать на прилунившейся бумаге эти десять слов, [работая] усердно, но в то же время и с большой опаской из-за обильно изливавшихся со всех сторон и отовсюду окружавших меня страхов. Я присоединил их к другим словам моей Истории ромеев, насколько позволяла тогда краткость времени. Так что твоим заданием теперь будет взять их с собой и не только передать всем нашим друзьям, которые продолжают подвизаться на том же поприще борьбы за благочестие, что и мы, но и, сделав много копий, до последней черточки и буковки идентичных оригиналу, разослать их по всей ойкумене, где только имеются наши друзья, а также еще в разные другие места, населенные православными христианами, которые с незапамятных времен всегда блюдут те же границы благочестия в простоте духа. Потому что я хочу, чтобы все повсюду знали о безумии этих наших преследователей, которые всюду на нас клевещут, а вместе с тем и о нашем исповедании веры и благочестия. Каковое исповедание также включено в настоящий текст и дословно содержит следующее.

16. Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым; и во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быта, нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и во-человечшася, распятаго же за ны при Понтийстем Пилате и страдавша, и погребенна, и воскресшаго в третий день по Писанием, и возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца, и паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца; и в Духа Святаго, господственна-гош, животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки; во едину Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых. И жизни будущаго века. Аминь[1468] [1469].

Еще я принимаю и от всей души люблю и почитаю семь святых достопокланяемых Вселенских Соборов и прочие поместные, которые принимает и почитает святая Божия кафолическая и апостольская Церковь, и кого признавали эти соборы, признаю и я, а кого отвергали — отвергаю. И к тому, что они определили, я, как заповедуют сами эти божественные соборы, ни сам ничего не прибавляю, ни другими сделанных прибавлений отнюдь не допускаю, а также и каких-либо опущений и изъятий ни сам не делаю, ни от других не терплю, вплоть до [последнего] значка или черточки.

17. Это мое письменное исповедание для уверения в моей правой и непреклонной вере и благочестии я делаю простым, ясным, неприукрашенным, легкоусвояемым и для всех вполне понятным, ничего из божественного и священного Символа веры не изменив и не перефразировав, не приписав [к нему] никакого богословия или неясных и непонятных для большинства догматов, требующих разъяснения, среди которых моіут быть незаметно высказаны ускользающие от внимания слушателей новшества, но просто представив переданные мне из глубины веков священные словеса так, как они были переданы, и подлинные высказывания боговдохновенный отцов приведя нагими и неприкрытыми. В их изучении и исповедании проведя свою жизнь, я желал бы предать душу Боіу ходатайством Его Пресвятой Матери и всех святых. Аминь.

О Варлааме же Калабрийском и Акиндине не имея сказать в настоящий момент ничего больше, скажу лишь, что я признаю все, что святая Божия церковь постановила тогда о каждом из них.

18. А эти животворящие и страшные таинства^226, которые ты принес мне согласно моему поручению, — в жизни будут мне, постоянно их причащающемуся, освящением души и одновременно тела и сильнейшей защитой от всего ужасного, а в преставлении от настоящей жизни — величайшим

дорожным припасом [на пути к] жизни вечной[1470] и нерушимым свидетельством моих подвигов, которыми я за них подвизался и подвизаюсь, настойчиво утверждая, что они суть Тело и Кровь нас ради воплотившегося[1471] Слова Божия, а не символ этих [Тела и Крови] или даже продукт какой-то бессущностной энергии, о которой мои преследователи без стыда или страха перед молниями с неба во всеуслышание кричат, что это она каким-то фантастическим образом воплотилась, а не ипостась Бога-Слова — одна из трех [ипостасей] единой несотворенной и блаженной оной природы. Поэтому-то я и хочу быть спутником этих божественных и страшных таинств, отправляясь в дороіу [ведущую] к истинно воплотившемуся Богу-Слову, где будет явственнее открыто истинное знание абсолютно обо всем.

19. Тебя же пусть совершенно не волнует и не заботит погребение моего тела, когда ты увидишь его выбрасываемым на растерзание собакам и птицам, как это давно решено и утверждено моими палачами. Ибо, если тела многих святых были выбрасываемы по их собственному желанию, и к тому же в большинстве случаев — еще до разлучения со связанной с ними по природе душой, когда они пронзались самыми сильными болями, то тем более нам, отягощенным бесчисленными прегрешениями, следует потерпеть это, притом что в нашем случае напасти обрушатся [лишь] на бесчувственное и мертвое тело. Ведь радости, печали, гневы, страхи и прочие страстные расположения имеют своим субъектом либо одну только душу, либо душу, использующую тело, но ни в коем случае не само по себе тело без души. Скорее можно было бы бездушным кускам дерева или камням вменять чувство радости, печали и тому подобного, чем человеческим телам, разлученным с душой.

Итак, мы слышим, что для делающих [беззакония] такие вещи становятся обличением от Бога их злобы и одновременно приготовлением тамошнего огня, а для тех, у кого есть готовность так или иначе терпеть это, — избавлением от душевных изъянов. Ибо зверская одержимость моих палачей не преследует никакой иной цели, кроме моего скорейшего устранения из настоящей жизни. Что когда-то было сделано теми иудеями, которые делом и всем своим произволением готовили смерть Христову, а позже на словах якобы остерегались входить в преторию[1472], точно то же можно видеть подстроенным против меня этими моими иудеями. Ибо они, боясь, вероятно, людских обличений, отнюдь не позволяют [себе] открыто направить быстрый нож мне в горло, чтобы их ненароком не осудили, как явных человекоубийц, но в течение всего этого времени иным образом готовят мне насильственную смерть, в своей неприкрытой злобе представляя дело так, будто бы, творя большее зло, [на самом деле] творят меньшее.

20. Но не премини оказать мне еще и такую последнюю услугу: возьми этот кувшин и постарайся добыть мне из колодца свежей воды, пока топчущая свое точило ночь еще источает моим тюремщикам свежий и крепкий сон. Я и сам обычно делал это в этом часу — по большей части через каждые пятнадцать или больше дней. А эту воду, которую ты видишь теперь, я нес ночью дней двадцать назад и, не заметив в темноте камень, ушиб об него ноіу. И с тех пор до сегодняшнего дня у меня немалые боли, так что я не могу делать это, как обычно. Поэтому вода и протухла, как ты видишь, и смердит. Ведь застоявшаяся вода и так-то заболевает — как и все прочее, созданное Богом, чтобы двигаться, — а особенно теперь, когда жара в самом разгаре. Потому что, когда вслед за появлением на небе Ориона Солнце — начальник и повелитель горних светил — начинает разворачивать небесные круги, то избытком тепла не только воздух делает очень сухим и лишенным влаги, но и все причастное к этому свойству воздуха. Поэтому-то божественный промысел и позаботился о том, чтобы качества плодов в этом сезоне сделать в свою очередь более прохладными и одновременно влажными[1473] в противовес оному солнечному жару.

21. Но довольно об этом. Теперь же, как никогда, самое время тебе предложить мне новые рассказы о некоторых из происходящих в жизни [событий], ведь из-за нынешнего заключения я остаюсь в неведении обо всем таком. Впрочем, долговременный опыт позволяет мне все же так или иначе догадываться, что время постоянно производит то одно, то другое; ибо, как для небесных путей[1474] естественным[1475] является то, чтобы им всегда быть одними и теми же, так и для того, чему не потребуется связной и разнообразной речи[1476], достаточной, чтобы передать [это] то одному, то другому слуху, [естественным будет] подвергнуться бесчисленным и непредсказуемым изменениям и не иметь в себе ничего достоверного[1477].

Ты же видишь, как мои прежние обстоятельства в немалой мере взвалили на мою душу тяжкий груз болезни, и поэтому она нуждается в достаточном развлечении извне, которое приходит от противоположных рассказов. Ты ведь знаешь, что и знаменитый Пифагор Самосский советовал с утра пораньше заниматься музыкой и песнями, способными в это время унимать возникающий от ночного услаждения сном бурлящий поток мыслей и с легкостью обращать в веселое настроение то, что сновидения, не зависящие от нашей воли и активно играющие [нашим сознанием], производят иной раз против спокойствия мыслей, подобно сильному северному ветру, когда совершенно не контролируемый органами чувств сон находит к ним доступ и отнюдь не оставляет им тогда ничего, чем бы они могли защитить себя[1478].

Поэтому и мне было бы в высшей степени приятно услышать кое-что о происшествиях снаружи, если ты, конечно, предложишь [подходящую] тему для рассказа. Потому что, поскольку жизнь теперь как никогда полна дурного, так как Бог гневается из-за отмены божественных догматов, непременно случится одно из двух: либо ты сообщишь мне о несчастьях друзей, и я буду, естественно, с одной стороны, плакать о них, а с другой — поприветствую их издалека как товарищей по несчастью и, так сказать, поговорю с ними на безмолвном языке, воздавая сочувствием за сочувствие, и сорадуясь им, и любуясь стойкостью этих мужей; либо я услышу о несчастьях моих преследователей и тогда и насчет них возымею лучшие надежды. Ибо я думаю, что и они наконец образумятся, видя, как обличения их безумия прорастают уже явными происшествиями, и как выводы из истинных положений, спящих в закромах гонений и глубокой темноте, начинают поднимать голову».

22. [Агафангел: ] «Ну, я-то, драгоценнейший, готов говорить столько и о том, сколько и о чем ты соизволишь приказать».

[Григора: ] «Стало быть, любезнейший Агафангел, нужно сперва положить твоим словам подходящее начало, которое, я полагаю, будет понятным лишь в том случае, если мы вернемся и вспомним твои предыдущие рассказы, словно канатом привяжем к ним исходные пункты [теперешней] речи и таким образом вскоре будем иметь надежные средства к восприятию рассказа о последующих событиях. Во-первых, мне нужно узнать, что после той морской битвы предприняли стоявшие тогда друг напротив друга и друг друга подстерегавшие фдоты латинян; во-вторых — что сделала императрица Ирина, когда покинула Орестиаду и Дидимотихон и пыталась успокаивать вызванные властолюбием ссоры ее сыновей, пока их неистовая взаимная ярость не кончилась кровопролитием; и в-третьих — какие планы ткет и сшивает против нас клика гонителей».

[Агафангел: ] «Хорошо сказано, мой божественный учитель. Мне меньше всего следует тебе противоречить, а больше всего — подчиняться. И я собираюсь рассказать тебе, если и не все в деталях, что произошло между тем, то наверняка отобрав самое главное.

23. Итак, наварх венецианского флота вовсе не знал, что ему делать, с тех пор как уже после битвы он вопреки всем ожиданиям столкнулся с генуэзцами, которые заключили союз с Гирканом, властителем вифинских персов, от отчаяния устремившись к нему как к последнему и единственному прибежищу, выглядевшему для врагов весьма грозно и практически необоримому. С этого времени они уже с большим бесстрашием переправляли из Азии огромную армию наемников, более чем достаточную, чтобы оказать им поддержку и издали отражать и отпугивать всякое вражеское нападение. Поэтому он на всех парусах поплыл в Венецию, пообещав позже вернуться с большей вооруженной силой. А императора он оставил заключать временное перемирие с генуэзцами, до тех пор пока обе стороны не отдохнут и не обеспечат себя продовольствием на долгое время, чтобы иметь возможность мужественнее идти навстречу дальнейшей войне.

Начиная с этого места дальнейшее продолжение рассказа было бы для меня отнюдь не легким делом, если бы я решился, согласно твоему желанию, сокращать свою речь до минимума. Ведь если мы не начнем издали, присовокупляя также и причины того, о чем пойдет речь, то никто из слушателей вовсе ничего не поймет и мы только породим еще большие недоумения, придав нашему повествованию некую половинчатость и недоговоренность».

24. [Григора: ] «Я желал бы, дорогой Агафангел, чтобы ты как можно больше времени провел здесь со мной и говорил бы и чтобы мы оба получили тем самым большое утешение и выгоду, воздавая друг другу пользой за пользу и получая ее друг от друга, как и следовало бы, до тех пор — если нам позволено будет [столько] жить, — пока небо не прояснится и я с Божьей помощью не смогу [снова] говорить свободно, и мне, как и божественному апостолу, дано будет слово во от-верзение уст моих, дабы открыто возвещать тайну благовествова-ния, для которого я исполняю посольство в узах, дабы я в нем дерзал говорить, как мне должно[1479].

Но поскольку около моих дверей день и ночь толпится множество гонителей, худших, так сказать, всех зверей[1480], так что от страха мы даже не можем позволить себе говорить вольным голосом — ни ты мне, ни, наоборот, я тебе, — но [вынуждены] шептать, так что едва слышим один другого, то приходится покамест мириться с присужденной [нам врагами] изоляцией, раз и навсегда лишившей нас всякого обращения с людьми, подобно спящим вечным сном в Аиде. Впрочем, твердо положившись на Самого единого Бога, ради Которого мы мужественно переносим эти тяжелые испытания, давай стряхнем с себя, словно пыль, всякий страх, и ты останешься здесь еще на три или даже четыре, если необходимо, дня, чтобы предложить мне более богатую и, насколько это возможно, не испытывающую ни в чем недостатка трапезу повествования.

Говорят ведь, что и среди птиц лебеди, когда чувствуют, что конец их уже приближается, то поют тогда дольше и сладкозвучнее, чем во всю свою жизнь. Так что, раз уж и наша пьеса подошла, как я говорил, к своему конечному, исполненному опасностей акту, то, пожалуй, не будет чем-то неуместным, если я, растягивая на подольше слушание более длинных историй, пожертвую [ради этого] последними объятиями. Сухого хлеба хватит нам в пищу, а воды, которую ты сейчас принес из того источника, — чтобы напиться».

25. [Агафангел: ] «Еды и питья, мой божественный учитель, мне сейчас требуется самая малость или даже вовсе не требуется, ибо, вообще-то говоря, беседы с тобой мне вполне достаточно, и она легко склоняет меня обмениваться проявлениями взаимной любви[1481]. Тому есть две причины на выбор: либо та, что слово, будучи бессмертным порождением бессмертного ума, предлагает слуху любящих более прочные и сладостные обещания любимых; либо та, что и из-за тоски по тебе я ставлю беседу с тобой превыше многого и [даже] всего».

[Григора: ] «Но достаточно об этом, дорогой Агафангел. Держись намеченной темы».

26. [Агафангел: ] «Итак, необходимо вернуться. Ты знаешь, дражайший учитель, как после того гнусного и подло устроенного преследователями против тебя разбойничьего собора в тот же день императору Кантакузину поступили из Фессалоники совершенно ужасные вести, затронувшие, так сказать, самую сердцевину его души. Этим Бог, словно атлотет[1482], являл подходящие награды победителям в том состязании в обличение подлости и бесстыдства [их противников]. Он едва ли

не в открытую учил их и наводил на них это следующее по пятам умеренное наказание, чтобы обратить их внимание на совершенные там беззакония, и как бы отверзал [согрешившим] врата покаяния.

27. Ибо говорят, что Палеолоіу, поскольку он предполагал злой умысел против себя со стороны шуринов и тестя, а также непостоянство их умонастроения, постоянно меняющегося по самым разным причинам, сразу пришли на память похожие опасения схожих козней, которые по большей части неожиданно и коварно покрывают власти пятнами позора и причиняют исполненные кровопролития и убийств бедствия тем, кто не желает обращать много внимания на судьбы и настроения людей. Поэтому он поднялся и немедленно заострил внимание на том, чтобы добиться причитавшегося ему искони царского наследия и возможности жить более безбоязненно, чем [теперь, когда он находится] под угрозой козней, которые кое-кто может строить против него. «Ибо, когда море наступает, — говорил он, — лучше уклониться от натиска сейчас, чем оставаться беспечным и быть унесенным силой течения».

Итак, поскольку король Сербии уже в течение некоторого времени приступал к нему и угрожал самыми большими неприятностями, если он не сочетается основанной на свойстве родственной дружбой с ним, который будет ему мощнейшим союзником и в обступивших его бедствиях, он наконец насилу протянул ему руку, и они решили между собой, что Палеолог, если это будет нетрудно, отдаст [королю] свою супругу Елену в заложницы из-за козней со стороны ее родственников и возьмет себе в жены свояченицу короля, которая к тому же была еще молода и приходилась сестрой властителю мисий-цев Александру.

28. Когда император Кантакузин узнал об этом, его ум заполонили страхи, так сказать, гораздо горшие смерти. Взяв с собой Анну, мать Палеолога, содержавшуюся до тех пор в Византии, он отправился с нею в монастырь Одигон и там перед божественной иконой пообещал, что тотчас же передаст ее сыну и своему зятю все царское наследие, если только тот расторгнет тот договор с королем, прибудет в Византий к своей законной супруге и [сделает] одно из двух: либо, пожизненно оставаясь в Византии и пользуясь там царскими привилегиями, будет оттуда управлять областью вплоть до Силиврии с ведома и одобрения своего зятя; либо, избрав тихую и созерцательную жизнь, будет сидеть дома. Одновременно он передал в ее руки письменно оформленное решение, скрепленное самыми страшными клятвами, выставив неложной поручительницей Пречистую Богоматерь.

Она же, не имея никаких причин сразу же не доверять ему, взяла документы с таковыми письменными клятвами и тотчас со всей поспешностью отплыла в Фессалонику. Там, поговорив надлежащим образом с сыном и показав ему эти страшные клятвы, она сразу же убедила его полностью отказаться от договора с королем.

29. Когда дела приняли такой оборот, Палеолог прибыл в Дидимотихон, оттуда направил послов к своему тестю Канта-кузину и, узнав, что он остается верен данным клятвам, явился затем лично и в Византий, отбросив все страхи и подозрения. Проведя у тестя более тридцати дней за мирными беседами, к которым, однако, примешивалось некое расстройство по причине отсутствия уверенности в том, на что он надеялся, он отправился обратно в Дидимотихон, ведя с собой супругу, желавшую лучше умереть с ним, чем жить с родителями.

Так обстояли дела, когда осень только что явила восход Ар-ктура[1483]. Прошло немного времени, и вновь с обеих сторон возникли тайные планы, совершенно противоположные принятым решениям. И вот уже Матфей, старший сын Кантакузина, срочно отправляется, чтобы занять Орестиаду, отстоящую [от Константинополя] не меньше чем на двести семьдесят стадий к северу. И с тех пор скандалы лишь умножались, постоянно вспыхивая день и ночь, и дело дошло до явного злодейства и уже непримиримой борьбы. Жители фракийских городов тут же добровольно присоединились к императору Палеоло-іу и стали подначивать его взяться за дело более решительно и добиваться отеческого наследия, ибо всякая беспечность теперь неуместна как никогда прежде.

30. Испугавшись поэтому за свою власть, император Кан-такузин позабыл о прежних словах и соглашениях и, считая любые клятвы чем-то вроде тешащей слух игры на свирели, со всей прытью приступил к совершенно противоположным действиям. Во-первых, направив посланников к своему зятю Гиркану, сатрапу вифинских варваров, и одновременно также к соседним генуэзцам, он опять дал новые клятвы, сильнейшие прежних, обещая тем и другим, что всю жизнь будет с ними единодушен, против кого бы они что ни замыслили и на кого бы ни осердились, если и они помогут ему против его зятя Палеолога. Ибо обращение к ним за помощью[1484] он считал твердыней, крепчайшей всех [других] средств защиты, божественных и человеческих, и издавна привычным для себя орудием [борьбы] против несчастных фракийцев и императора, к которому они присоединились. Поэтому он часто напевал известные слова Писания: Итак, я призову моих язычников, и они меня прославят[1485]. И одновременно с этим начавшие переправлять варваров из Азии во Фракию на ромейских кораблях показали, что жестокое решение императора было вполне серьезным и осуществимым.

Собрав также около пятисот каталонцев, которым удалось избежать опасностей той морской битвы и которые голыми и нищими слонялись повсюду в Городе, император Кантаку-зин сделал их своими телохранителями и весьма тщательно вооружил и снабдил провиантом, так как единоплеменным ромеям он уже не доверял и причислял их к лику своих врагов.

31. При таких обстоятельствах императрице Ирине заблагорассудилось, отправившись в Орестиаду и Дидимотихон, примирить, если это возможно, друг с другом юношей — ее сына Матфея с зятем по дочери, императором Палеологом, — питавших в отношении друг друга глубокие подозрения, отнюдь не совместимые с союзничеством. В спутники себе она взяла помимо прочих также и двух архиереев[1486], чтобы они служили свидетелями, и одновременно Ангела, которому случилось тогда быть вселенским судьей[1487]. В то время, когда я собирался покидать отечество, он был очень мал — я думаю, даже еще не юношей, — однако уже тогда являл образ натуры благородной [и восприимчивой] к наукам и обещавшей в кратчайшее время сделать из него мужа, способного ко всякому виду добродетели. Ибо всех тех, кто одновременно с ним были в то время слушателями твоей премудрости и, учась [у тебя], пили из чаши этих твоих наставлений, он далеко превосходил красноречием и остротой ума. Теперь же, придя в себя после долгого заграничного путешествия, я вижу, что муж этот расцвел много лучше, чем обещала природа, и сегодняшние его результаты сильнее тогдашних начатков. Поэтому я обрадовался, видя, что он ничуть не в меньшей степени приближен к императору и пользуется его благосклонностью, чем самые блистательные мужи. Ибо благодаря преизбытку превосходных качеств он уже и посреди императорского дворца поставлен откровенным языком определять нормы правосудия и касательно государственных дел выносить в суде определения и решения[1488]. Применяя к ним всегда и везде точные и беспристрастные весы правды, он становится для людей дивом, большим всякого справедливого Аристида[1489], и вообще для всех делается главным предметом разговоров — не только для единоплеменников, но уже и для окрестных народов, потому что и до них дошла молва, внушающая к нему непоколебимое и глубокое уважение.

32. Поэтому-то императрица и предпочла его в качестве сопровождающего ее в Дидимотихон, чтобы и он увидел собственными глазами и собственными ушами услышал бы все, что там будет сказано и сделано, а затем стал бы не вызывающим возражений свидетелем.

Итак, прибыв туда, императрица высказала все, в чем, как она предполагала, содержится сила убеждения и что не таит в себе никакой угрюмости. В мягкой манере она слегка пожурила юного императора, как бы предлагая ему материнский совет. Он заключался, говоря вкратце, в том, чтобы ее зять, император Палеолог, добровольно предоставил своему шурину Матфею в автономное управление область от Орестиа-ды до Визии[1490] с расположенными с обеих сторон городами и деревнями, сам владел бы областью от Дидимотихона до Фессалоники, а их общий отец император Кантакузин — остальными [территориями империи] вместе с царствующим Городом вплоть до его кончины, «когда он намерен оставить тебя полноправным наследником и этих областей и преемником [на троне]».

33. «Тебе же всячески необходимо, — говорила она, — доверять ему как отцу и как человеку, состарившемуся в опыте государственных дед: доверять как в остальном, так и в том, что касается управления царской жизнью, чтобы он мог сделать для тебя заботы этой жизни небурными, принимая на себя волны царствования и, прежде чем ты почувствуешь головокружение от них, приводя [государственный корабль], по мере возможности, в равновесие. Ибо, сделав тебя своим сыном через брак [со своей дочерью], он ни в коем случае не хочет, чтобы ты попадал в опасность. Как же! Ты, будучи ему противником и имея матерью его противницу, хоть и был им арестован по законам войны, но против ожидания спасся и записан наследником его царства прежде его родных сыновей. Даже и думать не смей ничего такого!

Затем тебе следует уважать те важные клятвы, которые твоя мать и сам ты дали нам тогда в письменном виде: никогда не поднимать на нас враждебную руку и не вести военных действий, но всякое волеизъявление твоего тестя считать как бы неким начальственным приказом и направлять свои действия к [следованию] его словам и жизни, как поистине архетипу образа императора».

34. Когда императрица Ирина сказала это своему зятю императору Палеологу, он ответил ей следующее:

«Многие вещи, мама, на которые поначалу смотришь спокойно и беззаботно, требуют тщательного и вдумчивого исследования и тем, кто по простоте своей не предвидел их, угрожают весьма большими опасностями, подобно пауку, который, имея цвет тела, ткань [паутины] и движения совершенно воздушными, легко остается незаметным, охотясь на мелких насекомых, попадающих [в его сети]. Так вот и я, если бы знал, что мой брат Матфей успокоится и не будет, пользуясь автономностью правления, выжидать время, чтобы убить меня, то всему бы предпочел сладость мира и с большим удовольствием поставил бы беззаботное молчание выше любого слова и действия. Теперь же, однако, меня сильно беспокоит то, сколькими царскими инсигниями, узурпируя их, он обвешивает себя, сколько из того, о чем не было говорено в тех клятвах, он теперь смело произносит вслух, постоянно прибавляя — постепенно и понемногу — одно за другим и только что не разыгрывая трагедию моего убийства перед самыми моими дверьми. Если все это справедливо, то надо было тогда же и вписать это в те клятвы, которые ты только сейчас преподносишь, ловко упрекая меня в нарушении; а если тогда он молчал из уважения к законам, то почему теперь не стыдится, открыто нарушая те клятвы и с абсолютно неподобающим самоуправством присваивая то, что запрещено законами?

35. И все это он делает с согласия отца. Ибо то, что последний, постоянно видя [деяния сына], не препятствует им, изобличает его, как если бы и он сам делал в точности то же, и таким образом тот, кто поклялся быть нашим общим отцом, на глазах у всех устраивает мою смерть. Тем, что он молча соглашается с сыном, он самым делом поощрил его сильнее, чем мог бы поощрить словами, молчанием введя [меня] в заблуждение, а делом — напав, так как это удобно было делать скрытно. Молчанием он избегает явного людского порицания, а делом своевременно открывает сцену драмы и наконец являет прежде державшийся в тайне план.

Ибо многие виды злобы, будучи высказаны, кажутся довольно чудовищными и препятствуют [открытию] двери рождения[1491], и поэтому они легче совершаются молча, прежде чем будут высказаны преступником и осознаны жертвой, так что для того, против кого предпринимается самое худшее, дело опережает распознавание, оказываясь весьма проворным. И учителем природа вещей имеет все течение времени, видя, как оно подробно описывает убийство многих подобных [мне людей] и всем — как молодым, так и старым — во весь голос кричит быть начеку.

36. Ведь мы слышим и про некоторых отцов, вооруживших убийственную руку против сыновей, и про еще более многочисленных братьев, погружавших меч в родственную кровь, и про родственников, жестоко наступавших на горло, особенно когда идет борьба за царство. Поэтому-то и говорят, что самопровозглашенное и ни в каком законодательстве не прописанное право есть предмет тиранического законодательства. Итак, это не я являюсь нарушителем законов усыновления; не я — тот, кто попирает оные страшные клятвы, но мой отец, поклявшийся быть заботливым хранителем моей жизни. Чем я погрешаю, стремясь жить, покуда это кажется правильным Всемоіущему Создателю, и покуда Он позволяет? Ведь законы наказывают не желающих жить безопасно, но тех, кто, смешивая тираническую жестокость с видимостью дружбы, замыслили клятвопреступление и погибель тех, кого поклялись любить, ибо первое содержит в себе не встречающее препятствий [со стороны законов] стремление воли, а второе — непростительный образ мыслей.

37. О, если бы я тогда же и умер, и моя кровь была бы принесена в жертву тогда, при вашем вступлении на престол, и скудный прах покрыл бы мое жалкое тело, прежде чем я подвергся таковым бедствиям! Ибо гораздо тяжелее сохранить беспечную славу царствования, чем сразу умереть бесславно, ведь в первом случае угрожают исполненные бесчисленных смертей многообразные опасности, день и ночь рыщущие кругом, поджидающие впереди и постоянно теснящие, словно свирепые волны; а во втором — бесславие безболезненно по причине полной нечувствительности к жизни.

Так и теперь, если бы я имел надежду на то, что мое желание действенно, я охотно бы пожелал, чтобы лучше земля разверзлась передо мной, чем быть вынужденным рассказывать тебе обо всех моих бедах, потому что все это в некотором роде переплетено и смешано с упреками моему тестю, так что невозможно рассказать об этом, отделив одно от другого, и я опасаюсь, как бы не показалось, будто я нарочно возвожу на него хулу. Ибо это не только всем ромеям известно, но и большинство других народов диву давалось, видя, на какую высоту славы возвел его тот блаженной памяти император, что породил меня, несчастного.

38. Ибо, хотя по имени он и оставался императором, но всей властью, говоря в двух словах, наслаждался Кантакузин вместе со своей матерью. При этом главной целью моего отца было сохранить за мной наследование императорской власти и пребывание на престоле. Но когда он, отдав дань природе, отошел от нас, оставив меня младенцем на руках матери, тогда все видели, какие беды этот человек причинил мне и моей несчастной матери и какие, в свою очередь, сам претерпел, пытаясь перевести на себя линию преемства пяти императоров, чего никто не мог и предположить, пока это не случилось. Забыв сразу же прежний уговор с моим отцом, он помнил лишь о царстве, о котором издавна мечтал, улучив теперь случай, которого давно искал.

Тогда, слыша об этом от наиболее разумных людей, я не мог поверить; теперь же, ясно видя, как то, что тогда было взмучено волнами предположений, выходит на свет — о чем я в дальнейшем скажу яснее, — я убеждаюсь, что и все то было точно так же верно, и узнаю корень старого растения, вкусив наконец его плода.

39. Ибо я не могу вообразить абсолютно ничего, что могло бы убедить его переменить свое намерение, направленное против меня. Если тогда он мог [сделать это], но не захотел, то как теперь захочет, когда уже не может? Если же он и тогда, и теперь придерживается одного и того же намерения, то для чего он старые семена злобы стремится представлять новоявленными чудовищными изобретениями поводов [для вражды] и вносит путаницу в естественный порядок вещей, обращая гармоничность в непоследовательность и заставляя источники рек течь вверх? Ибо если природа и дала ему неразговорчивый язык, так что он без труда сокрыл невысказанный замысел в тайных закромах сердца, то сами дела его возопили и наполнили шумом все уши сильнее всякого грома, свидетельствуя беспристрастно и абсолютно неподкупно. Или пусть кто-нибудь придет и скажет мне, что иное побудило его прийти в забвение Бога и с давних времен давать столько залогов дружбы нечестивому варвару, сатрапу Лидии, что тот поклялся рисковать ради него жизнью, и самому клясться ему в том же, и вообще [делать все] то, что он впоследствии явил неоспоримыми действиями, едва только умер мой отец-император?

40. Ибо, когда подданным не пришлось по нраву его предприятие, он пошел дальше и организовал незаконное провозглашение себя [императором], а затем, видя, что и тут терпит неудачу [его] нелепая иксионова любовь[1492] — поскольку все дистанцировались от его тирании, — призвал себе на помощь не хранителя правосудия Бога, но варвара, соратника своего неправедного неистовства, намереваясь принимать участие в тех разбойнических набегах из-за границы [которые тот совершал] против христиан, за то что они призывали меня в качестве преемника многих императоров [Палеологов]. И летом он разорял область фракийских городов, имея варварское вражеское войско, расквартированное там, а зимой опустошал и сами города, грабя все их окрестности и порабощая [на всей территории] вплоть до врат [Константинополя] тех, от кого он — о, земля и солнце! — не потерпел прежде никакой обиды. И самым тяжким в этой трагедии было то, что пленным, которых они жалостным образом угоняли, варвары взрезали животы и, чтобы немного согреться, совали туда руки и ноги, іубя драгоценнейшее создание Божие, человека, словно играя в детские игры. Но он не смягчился, видя эту достойную жалости трагедию единоплеменников, и никакого подобия хотя бы малого сочувствия не напечатлел в сознании своей души, но и сам верхом на лошади топтал их, еще полуживых и корчившихся в судорогах, ревностно подражая в бесчувствии камням и, как кажется, упражняя и тренируя звериную дикость своего сердца, не сможет ли она в конце концов незаметно разрушить естественное свойство [души испытывать сочувствие].

41. Это самое — я не решаюсь говорить «его» — звероподобие превосходило, пожалуй, звероподобие древнего

тирана Фер[1493], который, когда некий трагед пел при нем о бедах, постигших Трою, чувствовал, как [описываемое] страдание размягчает его душу, словно масло железо, и сразу вскакивал и грубо ругал трагеда за то, что тот размягчает свойство его души, неким образом изменяя ее, и говорил, что это стыдно, если его, постоянно вырезающего столько граждан, увидят прослезившимся над плачем Гекубы[1494] и Поликсены[1495].

Такого вот человека вскормил наш несчастный Город на свою голову, зная притом, что с давних времен поется про удвоение буквы «К», означающее для него и для его благочестия крайнюю погибель[1496]. Так что, если кому-либо есть в чем упрекнуть мою мать, которая, будучи втянута [в борьбу], делала тогда нечто подобное, то винить нужно не ее, а его, потому что он поступал противозаконно, добиваясь чужого, а она отражала агрессора, стремясь сохранить жизнь своих осиротевших детей подобно горлице, бдящей и охраняющей своих птенцов, когда ночью на них моіут напасть чужие птицы. А если правильно будет послушать тех, кому дано разумнее судить о таких вещах, то я бы сказал, что эти ее действия суть то, что в силу необходимости побудило Бога навлечь на нее оное великое страдание — я имею в виду лишение императорской власти, — поскольку Он не терпит видеть даже невольную скверну пристающей к Его избранникам.

42. Итак, это первое, что отчетливо проявило давно таившийся в его душе замысел против унаследованного мной от отца царствования, подобно ветру, дунувшему откуда ни возьмись и разжегшему тлевшую под пеплом искру в пламя. Во-вторых же, когда он увидел, что и Гиркан, сатрап всех вифинских варваров, которым досталась вся Азия до самого моря, обретается поблизости от величайшего из городов, так что его отделяло [от Константинополя] примерно пятнадцать стадий, то, послав [к нему свою] дочь, он устроил ее брак с этим иноплеменником, дабы лучше через него, чем через обитавшего где-то на краю вселенной сатрапа лидийцев, решительнее искоренить род христианский с близкого расстояния. Но к чему разглагольствовать о промежуточных обстоятельствах и всех тех бедствиях, которые он причинил, призвав варваров воевать против ромеев, и которыми он сам, хотя должен бы был скрывать это, постоянно хвастается, обещая вскоре и всю страну ромеев сделать совершенно необитаемой?

43. И хотя вся борьба его была против меня, но ущерб наносился всем христианам. Таким образом, не считая помощь Божию сколько-нибудь полезной и отнюдь не приводя себе на память будущие муки, он целиком перешел на сторону нечестивых.

Приведу и следующее в качестве второго примера его замысла, который он, как я говорил, с очень давних пор питал в душе против унаследованного мною от отцов царствования. Ибо то, что по природе своей плохо, никогда не сможет со временем стереть с себя это свойство, да и маску добра, будучи обличаемо фактами, запросто отбрасывает, поскольку природа проделывает обратный путь и легче легкого возвращается в свое подлинное состояние. Он мог бы предоставить свои дела Боіу и спокойно заниматься обустройством благополучия своих детей. Это было бы легко, если бы он только захотел, но он вместо этого вверился нечестивым, которые в настоящее время кажутся преуспевающими, и предпочел тяжкий труд вечной борьбы со мной. Ибо нет для него никакого другого признака достохвальной жизни и истинного благоденствия, кроме того, что в настоящее время ему удается губить благочестивых и не делающих ничего противозаконного людей, которых он за одно то обрек на несчастья, что они поклоняются триипостасному Божеству, избегая как безбожия, так и многобожия.

44. Это очевидно: ведь, рассудив, что и клика Паламы совпадает с ними [в нечестии], он помимо тех нечестивцев использовал также и этих в качестве лукавого орудия против меня, дабы и это послужило признаком с давних пор хранимого им [в душе] замысла против меня и, опять же, нарушения клятв, так как через них он очень легко наполнил Город всякого рода клятвопреступлением и раздором. Ибо мужи эти, будучи скоры на зло и к тому же скрывая под черной рясой вместе с нечестием и достаточный для таких вещей колчан лукавства[1497], полный всевозможных разнообразных снарядов, тихо и быстро исполняли такие задания. Также они вкрадывались в доверие к моей простодушной матери, которой негде было узнать признаки подводных камней, и день и ночь плели против нее сети коварства и предательства, а с другой стороны являли личину дружбы, незаметно и бесшумно ввергая ее в ловушку преследователей, и нам, благодетелям, казались худшими любых разбойников.

45. Исследовать же эти суды неизреченного Промысла — почему мы, ищущие праведных [путей], за какие-то другие прегрешения преданы ныне неправедными в руки неправедных, — я лично не в состоянии. Ибо это возможно [лишь] тем, кто желает бесстрастно рассматривать одинаковые события, все время случающиеся в жизни, в то время как их истинная причина остается по большей части сокрытой.

Итак, пусть все же оный пророк скажет, вопия из глубины пылающей души, почему путь нечестивых благоуспешен^755-, пусть выскажется затем и оная великая труба благочестия, дабы для желающих мстить за неправедные [действия] эти вещи не были поводом к злобе. Ибо и праведные, — говорит она, — часто предаются в руки нечестивых, не для того чтобы те прославились, но чтобы эти были испытаны; и хотя, как написано, «дурные смертью лютой погибнут», однако же в настоящем «осмеянию подвергаются» благочестивые[1498] [1499], покуда и милость Божия сокрыта, и великие сокровищницы уготованного тем и другим впоследствии, когда и слово, и дело, и помышление будут взвешены на праведных весах Божиих, когда Он «восстанет судить землю»[1500] [1501], собирая воедино намерения и дела и обнажая все запечатленное и сохраняемое Им[1502].

46. И если он не убил меня сразу, как я попал в его руки, то что с того? Во-первых, не стоит выставлять не совершённые преступления в качестве оправдания совершённых. Ведь, если кто-то сжег дом, он не останется безнаказанным потому, что не спалил весь город. Во-вторых, он скорее не избежит одного посредством другого, а понесет большее наказание за оба [преступления], ведь одно он совершил теперь сам, а для второго открыл дверь другим, делом неявно уча решаться на большее и направленное против всего города, если бы только кто-то захотел быть предателем. Он уступил в меньшем, дабы самому приобрести большее, а меня подвергнуть еще худшим опасностям. Ибо мне было бы гораздо приятнее сразу умереть тогда, чем, оставаясь в живых, все время бесславно рабствовать другим и видеть, как всевозможные узы смерти плетутся против меня. Ведь жизнь, говорят, горше смерти, когда она исполнена бесчисленных смертей, и наоборот — немедленная смерть лучше жизни, поскольку прекращает ее бесславие и скорбь и погребает их вместе с ней.

47. На словах он сохранил мне жизнь, чтобы создать себе убедительную видимость человеколюбия, похваляясь этим через герольдов и письма ко всем народам, насколько это возможно, с большим усердием и издержками, а на деле, содержа [меня с матерью, своих] владык, как рабов, он и это имеет предметом хвастовства своей большой житейской мудростью и полководческим опытом. Как возницы на ипподроме [показывают] искусство управления лошадьми, так и он при помощи нашего несчастья являет свое высокомерие. И следующие факты — неложные свидетели того, о чем я говорю.

Он без моего желания сделал меня своим зятем через брак со своей дочерью, чего также отнюдь не хотела моя мать по не подлежащим огласке причинам, коих тайну он сам охотно обошел и прямо устремился к тому, что наметил. Заключалось же это в том, что дав нам публично страшные клятвы быть мне отцом и соправителем до тех пор, пока не увидит, как я из юноши стал двадцатилетним [мужчиной], и что ни один из его сыновей не дерзнет каким-либо образом претендовать на престол, он в скором времени стал делать ровно противоположное, посчитав все те клятвы за пустую болтовню.

48. Сразу же восприняв глаза Атрея[1503], он приказывал мне следовать за ним как лодка на буксире за кораблем, вменив меня в карийца[1504] и в то время как между своими сыновьями он от всего сердца распределял царское наследие, которое незадолго до того захватил с помощью варваров, предавшись в руки варваров и собираясь предаваться [и дальше]; распределял же не открыто, так чтобы доказательства стали достоянием общественности — стыдясь, вероятно, недавнего высокомерия, с которым он хвастался перед всем народом, — но тайком и полагая, должно быть, что я вовсе не решусь заметить этого.

Не прошло после этого и краткого времени, как молва, принесшая слухи о постоянных восстаниях моего брата Матфея, отчетливо достигла ушей всех. И хотя действующим лицом этого спектакля был Матфей, но все в целом было некоей предусмотрительной задумкой из расчетов его отца. Ведь из-за этих происшествий ему, якобы ради мира, разрешалось то одно, то другое и, наконец, все, что относится к царским регалиям, за исключением одной только украшенной драгоценными камнями калиптры. Соответствующий план еще не вышел на свет, однако на стадии обещаний подготавливался[1505] и уже обсуждался открыто.

49. И, оставляя в стороне большую часть промежуточных событий, напомню коротко о следующем. Что, как вы думаете, было у меня на душе, когда я не успел еще выйти из дома, как он, разъяренный до предела, подъехал верхом на полном скаку и прямо перед моими дверями, возвышаясь надо мной в седле, окатил меня самыми крепкими ругательствами, такими, что иной постыдился бы употреблять их даже в адрес погонщика скота? Определенно, ты и сама не станешь отрицать этого, ведь дело происходило прилюдно. Ты же знаешь [что речь идет про] обыкновенный для царей ежегодный триумфальный въезд в лавровых венках, когда вы планировали, что он, украшенный диадемой, будет публично справлять этот спектакль вместе со мной. Для меня же было невыносимо добровольно стать предателем своего царского достоинства и одновременно жизни, и я от скорби — не говоря уже о стыде и о чудовищности этого спектакля — не хотел даже выходить из дома, отчего и случилось мне претерпеть это. А наш общий отец, долгом которого было встать и наказать [его за эту] наглость, удерживал свой гнев на потом, пока не выплеснул его на меня, который не сделал ничего дурного.

50. Но к чему мне вновь касаться того, что и так всем известно? С тех пор как мой тесть задумал убрать меня с дороги, приверженцы паламитского учения стали убеждать его убить меня как можно скорее, ибо это, по их словам, быстро принесло бы ему полное освобождение от забот, которые из-за меня полностью занимали его душу. Они обещали, что разрешат его от греха, сделавшись ходатаями за него перед Богом. Для меня это было бы лучше всего, и я не знаю, почему он не захотел этого сделать. Ибо для меня это означало бы освобождение от последующих бедствий, а вот для него — в некотором роде позор у всех людей. Поэтому, придумав более благопристойный способ, он устранил меня из моего родного Города и от императорского двора и как можно скорее отправил в Фессалонику, разлучив с матерью и супругой. Там он оставил меня под присмотром надсмотрщиков и сторожей — словно в тюрьме, хотя пока и без оков, — приказав им воспитывать меня как малое дитя, при том что мне было двадцать лет и я сам стал уже отцом детей. И таким образом он использовал теперь мое отсутствие как благовидный и удобный случай для [осуществления] планов, которые он давно вынашивал.

51. Добавлю сюда и четвертое доказательство его замысла против меня, выстроенного на лживых клятвах. Когда оные отеческие клятвы кончились для меня столь несчастно, и я оказался настолько опутан сетями трагических обстоятельств, и столькие бедствия, очевидно близкие к смерти, толкали меня к полному разочарованию в жизни, что я должен был делать? Я, конечно, досадовал, горевал, терзался до глубины души, называл блаженными скорее мертвых, чем живущих[1506] рядом со мной, призывал Бога быть свидетелем [чинимой мне] несправедливости, а также мстителем за все эти ужасные преступления. И когда я пребывал в таком состоянии, мне пришло тайное письмо от короля Сербии, так как ему случилось тогда находиться не настолько уж далеко, чтобы наши семейные неурядицы были ему неизвестны. Ибо он давно захватил уже все земли вплоть до стен города Фессалоники, в которой я, несчастный, тогда содержался.

52. В письме говорилось, что я должен ответить, что из двух я хотел бы, чтобы случилось: либо, раз уж по стечению обстоятельств я остался без жены, сочетаться браком с его свояченицей и таким образом спасти себя самого и город; либо быть унесенным волной его моря, когда он с большой силой атакует город. Итак, когда, оставшись наедине с собой, я рассудил, что протянувший мне в опасности руку, не был ни варваром, ни нечестивым — в отличие от живущих [рядом] с моим тестем и вместе с ним борющиеся против меня, — но благочестивым и единоверным, то случилось мне, очутившемуся между двух [зол], выбрать меньшее. Однако дело получило огласку, и мои надсмотрщики и сторожа срочно отправились в Византий и сообщили о происшедшем. Когда мой тесть услышал это, он не мог сохранить спокойствие, но решил, взяв мою мать пойти в храм Богоматери, чтобы, дав клятвенные обещания перед Нею, как свидетельницей и поручительницей, больше не казаться неверным из-за многажды совершенных им [в прошлом] нарушений собственных клятв.

53. Итак, снова получив при таких обстоятельствах в письменном виде оные страшные клятвы, моя мать прибыла из Византия в Фессалонику, благовествуя мне добрую весть о том, что я, если отменю свой договор с королем, смогу уехать из Фессалоники в Византий и жить там с моей супругой, в то время как тесть сразу уступит мне царскую власть на одном из двух условий: либо, пожизненно оставаясь в Византии и пользуясь там царскими привилегиями, будет оттуда управлять областью вплоть до Силиврии с моего ведома и одобрения; либо, избрав тихую и созерцательную жизнь, будет до самой смерти сидеть дома.

Прочитав и сам эти клятвы, я им поверил. Да и как бы я, будучи христианином, мог не поверить, когда они были такими страшными и скрепленными таковыми свидетелями? Поэтому я тут же снялся с места и отправился в Византий, отбросив все подозрения. А поскольку, вопреки ожиданиям, мне пришлось столкнуться с положением дел, не соответствующем обещанному в тех клятвах — к чему мне подробно рассказывать это тебе, и так все знающей?[1507] — то я в скором времени снова вернулся оттуда в Дидимотихон вместе с моей супругой.

54.0 последующих же интригах, планах и действиях, которые с тех пор осуществляются им со всем усердием против моей несчастной жизни, я лучше промолчу. В самом деле, если я хочу жить и [не][1508] умереть от рук преступников, то, думаю, все согласятся со мной, что это не заслуживает порицания. Поэтому мне отнюдь не кажется правильным доверять твоим словам. Я бы с готовностью сделал все ради [спасения] своей жизни, даже если бы для этого пришлось наняться виноградарем, ибо я с большим удовольствием буду проводить беззаботную жизнь частного лица в какой бы то ни было стране, где меня не будет подстерегать никакая опасность, чем, добиваясь престола моих отцов, рисковать потерять и саму жизнь. Ибо для меня было бы желательно царствовать, только если бы это пошло на пользу ромеям, а иначе — никак. Пусть же лучше Бог устроит счастье всем ромеям, чем одному только мне».

55. Итак, после того как он сказал это, императрица Ирина, не желая больше ничего слушать, возвратилась в Византий, не достигнув цели.

Когда же год только перевалил за летнее солнцестояние и фракийцы трудились на іумнах и заготовках зерна, император Кантакузин, двинувшись из Византия, повел варварское войско своего зятя Гиркана на войну против другого своего зятя — императора Палеолога. Тогда же приплыли в Византий и двенадцать венецианских триер, которые, пробыв недолго в тамошних гаванях, срочно отплыли обратно [в море] и, поделив между собой правую и левую стороны побережья Понта Эвксинского, стали грабить и пускать на дно все генуэзские корабли, какие им встречались».

Так вот это все было, и на этом завершился рассказ Агафан-гела, а в то же время и лето уже истекало и подходило к концу.

56. Я же сказал ему в ответ:

«Дорогой Агафангел, пора уже тебе идти, пока не разгорелся огонь восходящего солнца. Ибо мои преследователи считают целесообразным раз в три или четыре дня обходить вокруг моего жилища и вслушиваться подобно выслеживающим [зверя] собакам, и я опасаюсь, как бы они не уловили идущие изнутри отзвуки речи и ты, будучи пойман, не навлек бы на себя тот же смертный приговор, что и я. Так что иди, а со мной пусть будет то, что Бог повелит, ибо все зависит от

Его руки и промысла. Ты же знаешь, что где-то близко и едва не при дверях начало следующего года[1509], когда, как ты должен знать, властители обычно посылают к нам попеременно неких искусных в вопросах и ответах мужей, которых они, набирая из каменотесов, актеров, флейтистов и танцоров, в тот же день наспех делали богословами, подобно тому как мифы некогда [за день порождали] гигантов[1510]. Они не считают для себя чем-то дурным подлавливать меня через этих людей, испытывая с разных сторон и разнообразными методами, чтобы добиться одного из двух: либо незаметно перехитрить меня и склонить к тому, что им угодно, или узнать, каким способом им легче будет доставить себе это удовольствие, или посредством этого долговременного и необычного мучения заставить меня расстаться с жизнью и улучить таким образом то, к чему они явно стремятся; либо, как второй вариант, они думают подвернуть меня насильственной смерти в неявном для внешних месте — в этом доме, — чтобы скорее доставить себе освобождение от хлопот, которые они из-за меня имеют.

57. Поэтому я думаю, что Бог позаботится обо мне. Однако хочу, чтобы и ты, когда уйдешь, позаботился о том, чтобы сделать одно из двух. Если по прошествии этой осени и следующей за ней зимы ты узнаешь, что я так или иначе умер, вспомни тогда эти мои прощальные слова, не пренебрегай тем, что в твоих силах, и не отставляй насовсем своих обязанностей, зная, что от неусыпного ока [Божия] абсолютно ничто не может укрыться не только из явно совершаемых действий, конечно, но даже и малейший след, говоря в двух словах, любых человеческих помышлений, а также зная, насколько неминуем и неизбежен оный будущий суд.

Если же ты узнаешь, что я еще пребываю в этой жизни, то, если и ты с помощью Божией останешься в живых, ты всем прочим заботам должен предпочесть то, чтобы снова

235

254

возвратиться ко мне и рассказать, что произошло за это время и происходит в государстве, а также — как обстоят дела с исповеданием [веры], которое зачитал Палама на том разбойничьем соборе, желая доказать, что он ничуть не болен в вопросах правой веры. Еще ты должен доставить мне текст тех абсурдных Томосов, если не полностью — так чтобы, в двух словах, ничто не отсутствовало, — то, по крайней мере, отобрав самые важные части. Зачем это — ты и сам, полагаю, знаешь; а если нет, то, конечно, узнаешь».

58. Когда я так сказал, то Агафангел ушел, по обыкновению, в слезах, неся в глубине души огромный груз печали, а я остался один дома, полагаясь не на кого-либо из людей, а, в меру сил, на одного лишь Бога. Придя в себя, я распростер крылья духа [и устремился] к некоему нездешнему и возвышенному созерцанию и позволил уму пребывать в спокойных размышлениях о тайнах бытия.

Когда же прошла уже большая часть того года, в течение которого я снова подвергался многим прибывающим извне искушениям, но с помощью Божией оказался в числе еще не падших, я по летающим вокруг птицам понял, в каком отрезке весны мы тогда были. Ибо они издавали звуки не придушенные и глухие, как будто их голосовые органы были сдавлены холодом, но уже свободно праздновали и перекрикивали ветер, наполняли своими звуками рощи и, сидя на деревьях, наперебой пели вперемешку что-то звонкое, благозвучное и, так сказать, гармоничное, так что даже запертым в домах могли сообщить сладостные приметы весны. Поэтому и мою душу окрыляла в какой-то мере надежда на появление Агафангела.

Книга двадцать восьмая

1. Когда же время только что сбросило свои, так сказать, зимние и снежные старческие седины и, снова восприняв цветущее лицо молодости, позволило солнечным лучам уже сильнее сиять посреди обаяния весны, дорогой Агафангел снова пришел ко мне тихими стопами около полуночи. Поприветствовав меня и сев, он сообщил мне все необходимое о каждом из наших друзей и сподвижников и в свою очередь узнал от меня среди прочего и то, что все находившиеся при мне доселе книги Священного Писания были отняты моими преследователями, внезапно напавшими, и что из-за суровости зимы мне пришлось очень тяжело: в частности потому, что вода замерзала и мне зачастую было нелегко утешаться теплым питьем за исключением тех случаев, когда солнцу удавалось как-то пробиться сквозь плотный слой облаков и оно через окошко посылало несколько лучей в это мое жилище, так что тогда я мог сообщить некое слабое солнечное тепло этой воде для питья. Услышав это, он глубоко вздохнул и пролил из глаз потоки слез. Тогда я, желая удержать его [от слез], переменил тон на более радостный и одновременно занял его мысль другими предметами, отвлекши от этих, и потребовал рассказа о событиях снаружи. И он, начав издалека, рассказал мне следующее.

2. [Агафангел: ] «Когда лето прошлого года[1511] уже заканчивалось, император Кантакузин поднял войска и выехал, чтобы сражаться на стороне своего сына Матфея, против зятя, Палеолога. Число ведомых им за собой ромейских солдат не достигало и шестидесяти, зато каталонцев и варваров было более тысячи. Ибо, издавна питая к ромеям какую-то подозрительность и невыразимое отвращение, он настолько же ненавидел их и отгонял от себя, насколько любил и приближал варваров. В свою очередь, и сам он был настолько же ненавистен ромеям, насколько любим варварами, за то что, приняв образ пастыря, он день и ночь добровольно делал паству легкой добычей волков-варваров, так что она не только подвергалась стрижке шерсти на коже, но и самой кожи лишалась, не только ему постоянно выплачивая все новые ежегодные налоги, но и непосредственно варварам — за засаженные виноградниками и засеянные зерновыми земельные участки вплоть до самых городских ворот. Одних варвары по своему произволу обращали в рабство и во множестве отводили в Азию, а кому удавалось сбежать из плена и искать прибежища в храмах Византия, тех предавали большему наказанию и наносили им за это многочисленные удары, как в спектаклях, где властители вменяют в вину чудо такого спасения.

3. И поскольку, прежде чем он достиг Орестиады, ее жители ополчились против Матфея и, загнав его на акрополь, окружили и осадили его там, Кантакузин ускорил движение [войска] и через акрополь, который сын открыл ему, ввел в город это свое варварское войско, и, спалив несколько домов и устрашив [жителей], с легкостью взял город, так как граждане тотчас же впали в панику и не могли понять, сколько было врагов и с откуда они атаковали. Это заставляло их предполагать много такого, чего вовсе не происходило и что подсказывало им внезапное смятение души.

Ты, пожалуй, прослезился бы, услышав о бедствиях, которым тогда подверглись завоеванные, ибо сам можешь представить масштаб зол, учитывая, что захватившие этот несчастный город были иноплеменниками и абсолютно нечестивыми.

4. Итак, император Палеолог, видя это и в то же время слыша и подозревая о многих заговорах, устраиваемых против его жизни, посчитал необходимым отправить посольство к королю, властителю трибаллов, для переговоров о военном союзе. Ибо в такую скудость пришло государство ромеев из-за гражданских войн, что желавшие им править ни себе, ни своим подданным не могли без внешней поддержки обеспечить надежное существование без страха. Поэтому и Кантакузин из противоположного стремления послал к Гиркану за гораздо большим, чем прежде, варварским войском и потребовал подготовить еще одно, гораздо большее и этого, и держать его поблизости в тылу для одного из двух: либо они должны будут внезапно напасть на союзное [Палеолоіу] войско трибаллов, предварительно заняв, прежде чем враг заметит это, узкие места и устроив на их пути засады; либо, если это не получится, вместе с ним, опередив [врагов], занять Византий с целью полного разрушения и порабощения, что лучше любой защиты. А поскольку на это ему были нужны деньги, то он предписал собрать священные сокровища из всех подряд монастырей в Византии — все, что было украшено золотом, серебром и драгоценными камнями, — чтобы обменять их все на деньги.

5. Раздобыв таким образом достаточно денег для раздачи варварам, он снова обратился к византийцам с посланием, в котором открыто угрожал им самыми тяжкими [карами] и предупреждал, чтобы они не очень-то стремились принимать Палеолога. «Ибо иначе, — говорил он, — вы не успеете [глазом моргнуть], как будете вместе со всем Городом преданы варварам: малые и великие, знатные и незнатные, мужчины и женщины и всякий возраст. Вы ведь знаете, что обе высокие башни при так называемых Золотых воротах этого великого Города издавна имеют в себе мою гвардию, смешанную из иноплеменников, и образуют жизненно важный центр византийского акрополя, так что я, если захочу, моіу очень легко — быстрее, чем это может быть высказано — наполнить Визан-тий через эти ворота не менее чем двадцатью тысячами вооруженных варваров и полностью уничтожить все ваше взрослое мужское население, способное носить оружие, еще хуже, чем здесь в Орестиаде, которую я до конца не разрушил, а оставил стоять в запустении, ведь я действовал более человеколюбиво и благоразумно, или лучше сказать: более человеколюбиво чем оный Александр Македонский. Ибо он разрушил Фивы до основания, превратив это око Эллады в выгон для мелкого скота[1512], а я оставил стены города, опустевшего из-за глупости его жителей, в качестве памятника его бедствий, так что он и другим городам своими пустынными развалинами едва не кричит не поступать так же, чтобы не подвергнуться той же беде. Ибо царский гнев, подстрекаемый обострением властолюбия, отнюдь не поддается управлению».

6. Так он сказал, и за словами последовала подготовка к действиям. Послав к варвару Гиркану, он тайно велел ему как можно скорее снарядить двадцать тысяч гоплитов, поскольку весьма вероятно, что во Фракию вторгнется союзное императору Палеолоіу войско трибаллов. «Итак, — говорил он затем, — необходимо и мне во главе варварского войска сразу же войти Золотыми воротами в Византий и полностью истребить весь Город со всеми его жителями, чтобы, если уж мне не царствовать, то и ему тоже, и чтобы тех, над кем царствовать, больше не было; а те, кому, возможно, удастся избегнуть опасности, пусть будут под твоей властью».

7. Спустя немного дней после того, как это было подготовлено таким образом, Кантакузин узнает через «разведчиков, что идущие на помощь Палеологу трибалльские солдаты числом едва достигали четырех тысяч. Тогда он с поспешностью тайно призывает варварское войско Гиркана, подготовленное и хорошо вооруженное, сидящее в засаде при Лампсаке, числом до двенадцати тысяч. Они, пересекши Геллеспонт прежде, чем это заметили трибаллы, в то самое время, когда те подошли близко к Дидимотихону, внезапно напали на них, безоружных и еще не оправившихся от тягот пути. Одних они убили, других взяли в плен и без труда отвели в Азию вместе со всей добычей в виде лошадей и драгоценных колесниц. Поскольку трибаллы были совершенно непривычны к фракийским местностям и к тому же не имели никакого опыта [отражения] внезапных нападений варваров, им вопреки всем ожиданиям случилось потерпеть это, когда они находились на удалении не менее тридцати стадий от Дидимотихона.

8. Когда эти [новости] достигли слуха Палеолога, то повергли его мысль в ступор и лишили его всякой спасительной надежды. Он тогда находился в соседних городах по каким-то другим делам, а когда на следующий день вернулся в Диди-мотихон, то впал от печали в некую болезнь. Когда же через месяц он немного оправился от нее, то двинулся оттуда к приморскому городу, называемому Энос[1513]. Проведя там немного времени, он отбыл оттуда морем на остров Лемнос, предполагая встретиться по пути с патриархом Александрийским, который также незадолго до того приплыл на гору Афон. Говорят, что и этот [патриарх] звался Григорием[1514], подобно тому [мужу], который прежде весьма благопристойно правил патриаршим кормилом Александрии и чьей мудрой беседой я имел возможность вдосталь насладиться, когда, будучи заграницей, объезжал Египет и Аравию, как мною было сказано прежде[1515].

9. Когда же по прошествии некоторого времени тот умер, этому случилось стать его преемником на троне, а теперь — быть посланным властителем Египта и всей Аравии с дипломатической миссией к императору ромеев. Однако, услышав уже после своего отъезда оттуда о беспорядках в государстве ромеев и их борьбе между собой за власть, он решил несколько замедлить в пути, пока не поймет яснее, какому из двух противоборствующих императоров достается надежная власть, чтобы результат его миссии не оказался непрочным и ничтожным. Поэтому из Египта он сперва направился на Кипр, а затем оттуда отплыл на Крит, причем на обоих островах провел много времени, так как споры о власти у ромеев еще не кончились.

10. А когда ему уже изрядно поднадоела постоянная жизнь на море, он решил, что есть две причины, по которым ему лучше будет находиться где-нибудь поближе к ромейским границам: во-первых, чтобы с близкого расстояния лучше узнавать достоверную информацию о событиях; во-вторых, чтобы, как только спор прекратится и один из двух императоров обеспечит себе спокойное царствование, тотчас же довести до конца свою миссию. Итак, когда лето прошлого года[1516] только что закончилось, он снялся с Крита и на всех парусах направился к горе Афон, находящейся, можно сказать, на границе двух империй — трибалльской и ромейской.

11. Поэтому императору Палеолоіу, давно слышавшему, что повсюду на островах и на материке, где бы ни случилось ромейским колонистам жить особняком или в городах и деревнях под властью иноплеменных народов; они только его имя, а ни в коем случае не Кантакузина, поминают в публично совершаемых ими священных песнопениях в соответствии с издревле утвердившимся в метрополии православных[1517] обычаем, очень хотелось поговорить с этим мужем и, разузнав прежде всего об этом, расспросить затем о том, какова была цель его дипломатической миссии, и к тому же о том, что должно было за этим последовать. По этой причине он, как я слышал, и замыслил, проплывая мимо Афона, [заглянуть туда] по пути и мимоходом пообщаться с этим мужем[1518].

12. Тем временем пришел некто из Фессалоники и сообщил, среди прочего, что Палама уже долго и очень тяжело [болеет и] рискует расстаться с жизнью, но не расстается, а лежит изнуренный и страдающий хуже, чем от тысячи смертей. Он сказал, что у него чрезмерно распух живот и к тому же отнялись руки и ноги, так что он, кроме дыхания, неподвижностью едва ли отличается от камней. Кроме того, поскольку у него забился и обратился вспять кишечник, организм оказался вынужден, подобно переменчивому течению Эври-па, все каловые излишки желудка направлять обратно через грудь в рот и оттуда извергать, и таким образом уста у него стали вместо задницы[1519] служить природной потребности [исторжения] зловонных нечистот чрева».

13. [Григора: ] «Видишь, любезнейший Агафангел, как и для этого человека божественное правосудие свыше определило должное, чтобы зловоние его темной души, как и подобает, стало для всех явным также и чувственно? Прежде чем [нечестивец] будет отведен к оному вечному наказанию, оно [уже] здесь вынесло суд этим необузданным и богохульным устам вместе с пишущей рукой, и явствующий из здешних начатков [осуждения] запас еще не всем очевидных зол этого скверного [человека] представило взору общественности еще более наглядно, чем в случае того, неистовству тезоименитаго, Ария[1520], который мерзости чрева исторг из себя [всё же] через задницу вниз[1521].

14. Ибо тот, согрешив естественным образом[1522], и наказание здесь понес посредством естественных членов тела; а этот, перейдя в хулении Бога границы всякого естества и искусства[1523], несет, как и подобает, некое чудовищное, противоестественное и более длительное наказание. Ведь даже Арий, называя Сына и Слово низшим Бога [Отца] и [одновременно] высшим бесплотных ангелов и Создателем, не решался, однако, называть Его видимым телесными очами, так как не мог помыслить стоящего выше ангелов и приводящего ангелов [в бытие][1524] обладающим худшим, чем у ангелов и душ, свойством. Он знал, что природа всех бестелесных существ абсолютно невидима для физических глаз, за исключением тех случаев, когда Бог, из снисхождения [к человеку] действуя домостроительно, производит различные чудесные явления[1525] по Своему неизреченному промыслу, как об этом в точных выражениях громко вещают божественные отцы Церкви и как мы, следуя им, неоднократно говорили выше во многих местах [наших сочинений].

15. А этот, называя свет не только низшим [по отношению к божественной сущности], но еще и бестелесным и бессущ-ностным, говорит, что он видим телесными очами, чего ни природа, ни принципы научного познания не допускают. Тот [Арий], даже называя Его тварью, все же не дерзал называть Его видимым, помня, что ни природа, ни научное знание отнюдь не допускает, чтобы сущность бестелесной твари могла каким бы то ни было образом являться телесным очам. А этот, говоря о несозданном, которое еще больше тварного уклоняется от созерцания, объявляет его — о, совершенно нелепый невежда! — видимым. Ведь несотворенное невидимо, и даже сотворенное не всегда[1526] видимо. Ибо и ангел, душа и тому подобное, будучи тварными, по природе отнюдь не могут быть видимы.

16. А главное, сказав, что оный свет сам по себе бессущностный, бессовестный[1527] [даже] не понял, что именно вследствие этого он более всего приближается к тому, чтобы не существовать[1528], и посему более всего невидим. Поэтому и сам он терпит здесь эти противоестественные и чудовищные страдания и силой принуждается исторгнуть из себя зловонную душу для жестокого и нескончаемого мучения. А что не исторгает,

268

так это потому, что Бог печется о нем и, вероятно, дает ему время для покаяния, чтобы он — если не раньше, то хотя бы теперь, видя себя наполовину мертвым и рассеченным надвое или, скорее, жестоко сокрушенным в большинстве членов тела уже на протяжении долгого времени и, если еще живущим, то лишь для посрамления, доставляя всем самое ясное доказательство своей злобы, — понял бы, несчастный, какими невзгодами он наполнил Церковь.

17. Так что из последних намеков и знаков любой уже может заключить о преизбытке нечестия каждого из этих двоих, которое они здесь отчасти делят друг с другом, а также об огне, приберегаемом для них в будущем, который там уготован для каждого в соответствии [с его нечестием]. В случае Ария проявление здешнего наказания было скорее щадящим, чем карающим, а в случае Паламы — гораздо более карающим, нежели щадящим. Ибо у первого опорожнение внутренностей случилось прежде, чем он это успел почувствовать, и таким образом стрелы боли не попали в цель, поскольку вонзились в уже бесчувственное тело; а у второго и острота этих [телесных] мучений смешавшись со стыдом в страдания, подобные Иудиным, предызобразила и такие же, как у того, грядущие вечные муки. Так что отсюда можно предположить — или лучше даже не предположить, а знать, — что для Паламы уготовано гораздо большее наказание, чем для оного, неистовству тезоименитаго, Ария».

18. [Агафангел: ] «Верно говоришь!

Так вот, когда солнце только что прошло точку весеннего равноденствия и Кантакузин все еще оставался в Орестиаде, внезапно появился Палеолог, переплывший пролив около Византия на лодках, восемнадцати монерах и диерах и одной триере. Это повергло сторонников Кантакузина в сильный страх. Палеолог, как говорили, пришел, понадеявшись на легкое вхождение в Византий, ибо некие люди незадолго до этого тайно сообщили ему об исполнении уговоренного [между

ними]. Но поскольку императрица Ирина сразу же взялась за дело и, настроившись решительнее, чем это свойственно женской природе, срочно укрепила все предполагаемые входы, а также весьма скорыми мерами пресекла устремления подозрительных личностей в Византии, то вынудила его спустя три дня уйти, несолоно хлебавши.

19. Между тем прошло десять дней, и Кантакузин, покинув из-за этого Орестиаду, прибыл в Византий. И поскольку патриарх[1529] [1530] уже давно был ему подозрителен по многим причинам и, в частности, из-за его дружбы и единодушия с Палеологом, он счел разумным и теперь подвергнуть испытанию его образ мыслей. Отправив к нему посланника, он вопросил [через него], стоит ли, уступив давлению армии, синклитиков и прочих, согласиться на провозглашение [императором] своего сына Матфея и, одновременно, на непоминовение [в церквах] своего зятя Палеолога. Однако патриарх и краем уха не хотел слышать о таком, но в самых резких выражениях отверг [эту идею] и к тому же на следующий день покинул патриаршие покои. Сам он нашел пристанище в монастыре Афанасия[1531], а обоз [с его скарбом] отправился в обитель святого Маман-та[1532], который он присвоил себе четыре года тому назад[1533]. Спустя непродолжительное время Матфей, сын Кантакузина, был во дворце поднят на щит и провозглашен императором. Так закончилась весна[1534].

20. А когда была уже середина лета, латиняне с обеих сторон снова начали усиленную подготовку к морской войне. Каталонцы снарядили сорок триер, как за свой счет, так и за деньги, предоставленные им тогда венецианцами, потому что венецианцы издавна привыкли, по причине малолюдства,

сосредотачивать все усилия на сборе денег. Именно поэтому они охотно оставляют без внимания и терпеливо сносят незначительные притеснения от соплеменных и иноплеменных народов, дабы избежать вовлечения в открытую войну и не позволить возникнуть поводу к прекращению накопления годового дохода от различного вида торговли. Таким образом, всегда уступая в меньшем, они добиваются большего, так что нет почти ни одного латинского народа, который имел бы такой преизбыток денег.

21. Когда же они бывают вынуждены какими-либо обстоятельствами вступить в открытую борьбу, тогда тотчас же щедрой рукой, не жалея никаких денег, покупают расположение соседей своих врагов и всех живущих окрест них и таким образом очень легко привлекают себе в союзники кого только захотят. Таким образом, располагая большими, чем у всех других в настоящее время, военно-морскими силами, они обращают в бегство противников. Бот и теперь они подобным же способом расположили к себе ромеев, которые имели и собственные резоны воевать против генуэзцев, как мы неоднократно и подробно говорили в предыдущих книгах; расположили также и каталонцев, которые равно имели и собственные резоны воевать против генуэзцев, как мы еще скажем в дальнейшем.

22. Есть большой и многолюдный остров, называемый Сардиния, находящийся в Тирренском море, изобилующий высокими горами и орошаемый всякими реками, богатый многими городами и деревнями, как в глубине, так и на побережье. Со всех сторон его окружают разнообразные мысы, гавани и заливы. Он долгое время находился под властью каталонцев и по большей части находится и теперь. Но некоторое время назад генуэзцы тайными ухищрениями завладели там двумя крепостями, прежде чем местные жители заметили это. Когда это стало известно каталонцам, они сочли это неприемлемым и весьма опасным. Поэтому и они были враждебно настроены по отношению к генуэзцам, так что венецианцы нашли их вполне готовыми к военному союзу с собой.

23. И когда каталонцы, как я уже говорил, укомплектовали сорок триер тяжеловооруженными воинами, они почли за лучшее сначала переправиться на остров Сардиния и сходу взять те крепости, которые они, как уже было сказано, потеряли там [захваченными] от генуэзцев. Между тем и генуэзский флот, заполнив свою гавань триерами в количестве шестидесяти пяти, ожидал нападения противника. Когда же генуэзцы услышали, что каталонцы приплыли на Сардинию, они послали на разведку одну быстроходную триеру, и когда она скоро вернулась, возвещая, что у противника было только сорок триер — ибо тридцать венецианских [триер], которыми командовал Николай Пизанский, еще не были замечены, так как стояли в засаде в другой бухте, — они снялись [с якоря] и с великой гордостью и надмением двинулись прямо на врагов, многие против немногих [как они думали].

24. Но, прежде чем они достигли [места назначения], этот наварх венецианского флота незаметно пришел первым, опередив генуэзский флот на один день, вошел в сардинскую гавань и со своими вышеупомянутыми тридцатью большими, великолепными и нагруженными оружием триерами присоединился к каталонцам. И когда генуэзцы, подойдя на следующий день, увидели против всякого ожидания семьдесят вражеских триер, они впали в сильное малодушие. Ненадолго остановившись поодаль посреди моря, они размышляли, как им вести битву. Затем они сразу же приступили к осуществлению того, что порешили.

Итак, большую часть своих триер они связали друг с другом в нечто наподобие цепи, чтобы не оставить промежутка, через который могли бы пройти вражеские корабли, и чтобы их собственные не имели возможности запросто уклониться от боя. Они также убрали из средних [частей палуб] часть скамей для гребцов, чтобы сражаться как на ровной земле и иметь свободные проходы и выходы.

25. Пока они занимались этим, вдруг поднялся шум от дующих с суши ветров, попутных для каталонцев и венецианцев, а для генуэзцев, стоящих в открытом море, противных. Итак, подняв паруса четырех крупных грузовых судов, которые тогда откуда-то приплыли туда, каталонцы с венецианцами совместно устремились на врага с попутным ветром, а [за этими кораблями] последовал и весь флот. [Они плыли] услаждаясь игрой боевых фанфар и поощряя души бойцов к большему мужеству. Поэтому одни [из генуэзских триер] сразу пошли на дно, словно растоптанные большими кораблями, а другие были захвачены в плен. Таким образом, [каталонцы с венецианцами] в короткое время одержали почти бескровную победу, потому что во всех отношениях превосходили весь генуэзский флот, за исключением восемнадцати быстроходных триер, которые успели спастись бегством. Так было дело, и за сим лето подошло к концу.

26. И когда дела Генуи пришли в столь бедственное состояние и ее граждане не могли больше заниматься никаким военным делом, поскольку почти всё уже, как было сказано, пропало — и оружие, и носящие оружие мужчины, и весь провиант, — они, испугавшись, что легко сделаются пленниками врагов и навлекут на женщин, детей и весь город достойную проклятия и позорнейшую погибель, восстали друг против друга, потому что у них возникали самые различные планы, полностью несовместимые друг с другом, и вместе с тем они вскоре ниспровергли все древние установления их республики и добровольно сдались под власть соседей, предпочтя меньшее зло большему.

27. Я имею в виду тех соседей, которые живут над их головами, населяя самые высокие горы, Альпы, и постоянно ведут сухопутную жизнь. Прежде они в течение длительного времени находились с ними в состоянии войны и во всякое удобное время нападали на них и грабили. Резиденция их короля — Милан, город древний и неприступный для врагов. Но более всего делает этот народ страшным для окрестных, а его короля[1535] грозным и необоримым то, что местность эта, огражденная почти со всех сторон высокими и труднопроходимыми горами, большую часть времени естественным образом сохраняется неприступной для врагов, требуя [для обороны] совсем немного войска. В то время как другим едва хватает многотысячной конницы и очень большой армии, чтобы отпугнуть противников, этим запросто хватает небольшого войска, потому что окрестные горы — их естественный союзник.

28. Этот народ, относясь с подозрением к гордости своих генуэзских соседей, их зловредной изощренности в коварстве и сильной предрасположенности к вероломству, всегда старался смирять их по мере возможности. Теперь же, ухватив момент, он без труда сделал их своими вассалами. Войдя в город Геную и провозгласив себя ее бесспорным властителем, [король[1536]] разрушил в нем большую часть стен и башен, чтобы жители впоследствии не совершили переворот, улучив удобный случай, как это всегда было у них в обычае.

29. Так там обстояли дела, такой конец возымело неуместное высокомерие генуэзцев, и последовало им от Бога воздаяние за неправедные дела, которые они начали и совершили против ромеев, и за все прочее, что также ожидалось от них. Ибо они отвергали все божественные клятвы и не принимали во внимание ни божественное отмщение, ни стыд перед людьми. Мечтая издавна о полном господстве на море от Танаи-са и Меотиды вплоть до Гадир и Геркулесовых столпов, они в короткое время лишились и самого своего отечества, и, пытаясь несправедливо присвоить себе общее, не заметили, как справедливо потеряли в кратчайшие сроки и свое собственное. Это прямо по пословице: «Верблюдица, желая себе рогов, потеряла и уши»[1537]. Ибо Бог долготерпелив, но и справедлив. Он дает время покаяться согрешающим против престолов правосудия, но если видит, что время покаяния они делают временем злобы, то применяет вяжущее [зелье], прежде чем несчастные погибнут от язвы, когда она распространится по всему организму.

30. Между тем император Кантакузин, видя Каллиста в течение долгого времени сидящим без дела в Афанасьевском монастыре, послал [своих людей] спросить его, что означает это его длительное устранение от патриарших занятий. «Ибо всем очевидно, — говорил он, — что политические и общественные дела, будучи человеческими, и своими надзирателями и руководителями имеют — после Бога, конечно, — человеков, которые составлены равно из души и тела. И управлять относящимся к сфере телесной, упорядочивать и направлять к лучшему, следуя издревле утвержденным государственным законам, было по давней традиции поручено императорам, а тем, что относится к душе, — священнейшим мужам, которые также должны следовать издревле утвержденным канонам и догматам. И таким образом всякое общество, будучи направляемо к какому бы то ни было согласию и становясь как бы одним одушевленным телом, проходит через все время, имея возможность [прийти] к худшему и к лучшему, смотря по тому, к чему склоняется власть его правителей и кормчих. И если одна сторона, столкнувшись как-то где-то с жестокими бурями, противостоящими ей нежелательным образом, так раздражится, что отступит от верного пути, она, вероятно, может быть образумлена другою, здравомыслящей и утвержденной лучшими помышлениями на основаниях добра. Так что необходимо [выбрать] одно из двух: либо ты возвращаешься к патриаршеству и исполняешь то, что приличествует сану,

290

либо, отказавшись от служения, освобождаешь дорогу назначению вместо тебя другого. Либо — третий вариант — ты даешь отчет о случившемся, чтобы разрешить все недоумения и двусмысленности».

31. Когда Каллист услышал это, облако гнева немедленно нашло [на его разум], он поднялся и первым делом изрек отлучение от Бога каждому, кому вообще когда-либо придет в голову рекомендовать ему возвращение на патриарший трон. Затем он произнес длинную обличительную речь против императора:

«Он, ненавидя подвластный ему христианский народ как врагов, а варварский приближая к себе как лучших друзей, день и ночь безвозмездно передает имущество христиан своему зятю Гиркану и его варварам, как пастух стада [раздает просто так] овечьи шкуры. А в обмен на это он часто посылает кучу подвластных ему варваров якобы только против императора Палеолога, а на самом деле — чтобы и остатки ромейской добычи вместе со всеми людьми отдать им на прокорм, словно жертвенных животных плотоядным зверям, [пожирающим] самые их телеса и души. И в то время как враги пресыщаются этим пиршеством и уже отвергают чрезмерную жестокость этого человека, насмехаясь над его несправедливостью по отношению к единоплеменникам, он не насыщается и не стыдится ни врагов ни друзей, ни лучей дарующего всем жизнь Солнца^293.

32. Он все время закаляет себя, добиваясь полного бесчувствия, и добавляет к прежним преступлениям еще большие, принуждает несчастных [ромеев] быть творцами собственных бед и упорно назначает жестоких биченосцев, чтобы люди на своих судах и собственными руками переправляли из отечества в иноплеменную и варварскую страну пленниками своих братьев и друзей, единоплеменников и родных — сами при этом оплакивая их, плачущих, —

а также достойных всякого сожаления женщин и детей сверх всякого числа, и мужчин со связанными за спиной руками, и окровавленные трофеи, и [издавали] разноголосый крик и непередаваемый жалобный стон. Всякая же жалость и человеческое сочувствие полностью удалились из сердца императора, которому выпал жребий пасти и направлять этих людей, тонущих, так сказать, в морских пучинах.

33. Теперь же, когда он вместе со своим [руководством телесной жизнью народа] отнимает и подавляет и мое руководство [людскими] душами, устраивая единую жестокую тиранию, погибель душ и вместе тел, мне остается удивляться, как он, издевательски говоря мне такое, не краснеет, но якобы призывает меня к гармоничности ромейского гражданского общества и состояния его телесной и духовной жизни. Он разрушает природу правды и что ломает своими действиями, то велеречивым языком исправляет и, тогда как у него самого слова противоречат делам, других он с важным видом пытается сплачивать и разворачивать в направлении праведного единомыслия. И, желая [на самом деле] сказать: иди, с нами приобщись крови^29*, он изменяет слова на иные, делая вид, будто забыл, что языком говорить правильные вещи очень легко и доступно всякому желающему, а вот делать противоположное всему, что говоришь, — это признак человека скользкого и худшее из всех зол.

Что могло бы для подданных быть большим несчастьем, чем иметь господина коварного и враждебно к ним настроенного? А когда царствующий [император] стремится делать полностью противоположное тому, что делает [патриарх] взявший на себя духовные полномочия совместного с ним управления на благо подданных, тогда он сам по себе становится для государства однозначно худшим [злом], чем любая гражданская война. [1538]

34. И что за нужда подробно распространяться о том, что и так всем известно? Ибо недостанет мне времени, чтобы повествовать[1539], если я захочу рассказывать обо всем подобном. Тем не менее, я очень кратко скажу еще об одной вещи, а затем остановлюсь.

Как все вы знаете, когда восточная часть величайшего и знаменитого храма Премудрости Божией сильно пострадала лет десять тому назад[1540], обрушившаяся небесная и величайшая апсида, несущая на себе вместе с потолком вимы[1541] всю тяжесть, была сразу же после падения вновь возведена императрицей Анной, которая царствовала тогда вместе со своим сыном. А оставшийся с обеих сторон над апсидой крохотный остаток полусферы потолка она намеревалась также вскоре — ведь это была очень маленькая часть — закончить в порядке очереди, и даже материал для этого лежал уже у нее наготове. Но помешал этот [человек], внезапно и абсолютно неожиданно присвоивший себе ее царскую власть. С тех пор этот божественный храм оставался полностью пренебрегаемым и часто вызывал слезы у всех видевших его: не только у ромеев, но и у почти всех язычников и иноплеменников. Однако молва об этом чуде света распространилась до концов вселенной, и случилось, что властитель России[1542] исполнился божественного усердия.

35. Страна же эта велика и многолюдна и лежит между теми горами на крайнем севере, откуда низвергается величайшая из рек, Танаис, а также берут начало большие и малые реки, которые, спускаясь оттуда, впадают в Меоти-ду и Каспийское море. Справа от себя, если смотреть к нам с севера, она оставляет западный ветер и соседний западный океан, а слева — гиперборейских скифов и все восточные ветры, которые, как правило, дуют в тех странах. Нужно и об этом рассказать подробно при описании страны, дабы живущие на самом дальнем краю вселенной народы послужили в обличение нам, имеющим у себя самые прекрасные достопримечательности и равнодушным [к ним] паче всех народов земли.

Итак, властитель той страны, послав нам оттуда много тысяч денег, как посылал и прежде, потребовал, чтобы на них была завершена та оставшаяся часть божественного храма, пообещав впредь присылать еще больше по мере надобности.

36. А этот ваш император, глумящийся над страхом Божиим и стыдом перед людьми и пренебрегающий почтенными престолами божественного правосудия, отнял у нас эти деньги и послал их своему в высшей степени нечестивому зятю Гиркану, сделавшись очевидным святотатцем и жертвующим драгоценные сокровища демонам.

Но что это по сравнению с тем, о чем мы говорили выше? Это ведь не большее [преступление], чем то, что он в руки тех же самых варваров постоянно предавал христиан, приводя их души, словно жертвенных животных, посредством этих видимых демонов[1543] тем, невидимым.

Таким образом, этот божественный храм, это великое чудо света, остается жалким зрелищем для ангелов и человеков[1544], не имея во всем мире, куда послать гонцов, чтобы объявить о несправедливости, ибо весь он болен из-за испорченности одного человека. И вот стоит он посреди сцены мира и беззвучными словами оплакивает безумие виновников [своего бедственного состояния].

Итак, когда [Кантакузин] погрузился в такую глубину зол, какой несокрушимый дух или какая твердокаменная душа захочет делить с ним его гнусности?»

37. После того как патриарх сказал это и больше этого, и сверх того прибавил еще много неприличного и глупого, что содержало в себе слишком много грубости и было исполнено сильнейших бранных выражений, он велел посланникам удалиться. Покрыв большую часть [сказанного] по причине чрезмерной грубости завесой молчания, я одно лишь это, насколько было возможно, сохранил в этих моих [сделанных] для тебя записях, скромно посвящая [их] твоим книгам по истории, как некое приношение материала. Ты же, приняв его, можешь украсить свойственным тебе сладкозвучием[1545] и рассказать [обо всем] красноречиво и без обиняков.

38. Когда император услышал про эти и тому подобные речи патриарха, он не высказал вслух ничего резкого, но остался при своих обычных манерах, однако на следующий день собрал епископов и лишил его сана. Епископы выдвигали иные различные обвинения: одни — ересь мессалиан, которую ему вменяли и прежде; другие — его постоянное недостойное сквернословие и его неумеренный и безумный гнев, и прочее, и прочее, но императору показалось предпочтительнее всего [осудить его за] провозглашение отлучения на всякого, кто захотел бы призывать его снова на патриаршую степень.

39. Так оно и было. Потом прошло несколько дней, и преемником патриаршего трона становится Филофей Коккин, переведенный из [митрополии] Гераклеи Перинфской[1546]. Кан-такузин же, пристыженный обличениями насчет храма Премудрости Божией, приказал устроить сбор средств, чтобы все византийцы — и очень богатые, и не богатые, и наиболее знатные, и не знатные — приносили, сообразно достоинству каждого. И таким образом остальная часть крыши храма была завершена в течение трех месяцев».

[Григора: ] «Что же это было, дорогой Агафангел, что ты, как самое дурное, предал молчанию, жалея этих людей — я имею в виду говорящих и слушающих? Ибо мне кажется, что уже сказанное — не больше и не абсурднее того, что ты еще не сказал. Сделай все-таки небольшую выборку и из этого и потрудись назвать мне один или два наиболее незначительных [примера], чтобы ни подозрительность нашу не мучить глубоким молчанием, ни уши — излишне длинными речами».

40. [Агафангел: ] «Первое, что тебе, мой божественный учитель, будет [предложено] ко вниманию, касается тех варваров, которые постоянно и когда хотят с легкостью ходят толпами во дворец, будучи духовными наставниками и предводителями нечестивой религии. Они, правда, проводят, как говорят, жизнь свободную от имущества и безбрачную, однако более всего рабствуют чреву и побеждаются пьянством и тем, что воспламеняет необузданность похоти. Так что, [всякий раз] когда в церкви вне дворца должна была совершаться священная литургия, они устраивают во дворах дворца хороводы и состязаются в пении, танцуют этот свой гимнастический танец и с нечленораздельными воплями выкрикивают песни и гимны Магомета[1547], и тем самым — когда вообще всех, а когда некоторых из собирающихся там людей — склоняют больше слушать их, нежели божественные Евангелия. То же самое они делают и за царской трапезой — зачастую с цимбалами, музыкальными инструментами и песнями, — как это в обычае у нечестивых.

41. Итак, пусть это будет первое, что сказано мной туманно. Второе же — это то, что варварские войска уже отказывались часто переправляться из Вифинии в Европу из-за того, что это требует слишком больших усилий и хлопот. Они говорили, что больше не обращают внимания на призывы императора Кантакузина. Поэтому ему пришлось нанять оттуда отборных [воинов] и переселить их с женами и детьми в Европу в количестве, которое он посчитал достаточным, чтобы они вместо иной Горгоны[1548] послужили ему оплотом и устрашением для его зятя Палеолога и его возможных союзников из числа три-баллов и мисийцев. Он поселил их в нескольких городах Херсонеса, так что они уже на постоянной основе пользовались всеми несчастными тамошними ромеями как своими рабами, имея теперь уже и податливость императора в качестве поддержки своим притязаниям. И с тех пор, делая из этих городов вылазки, как из надежных опорных пунктов, они постоянно грабят и подчиняют себе и остальную Фракию.

42. Уже и сын Гиркана переправился через Геллеспонт [во Фракию], словно в свою колонию и вотчину, решив, что ему следует жить там вместе с теми варварами, что прибыли туда незадолго до этого. О последующем же, как о самоочевидном всем разумным людям, я, с твоего согласия, умолчу, ибо думаю, что и этого достаточно, чтобы разумный слушатель сделал отсюда качественные логические выводы о том, что не проговорено, даже если то, что изрыгнул Каллист, прибежав к Кантакузину, было по своей крайней грубости, возможно, еще страшнее».

Когда Агафангел сказал и выслушал все это, он потихоньку ушел обычным путем и спокойно вернулся к себе домой. Зима же в то время еще не совсем завершилась, но уже подходила к концу.

43. Когда же наступила пора, в которую все живое[1549] пробуждается ко обновлению всей земли, наряжаясь во всякого рода свежую зелень, цветущую всеми красками, отец возложил на Матфея императорскую диадему во Влахернском божественном храме, причем служил, согласно испокон веку господствующему обычаю, Филофей, ставший с недавних пор патриархом после Каллиста. Цель же этой новой диадемы состояла в том, чтобы сын был соправителем отцу во всю его жизнь, а когда бы тот умер, возможно, от старости, то сын бы по преемству воспринял скипетр империи. Ибо зять, Палеолог, был приговорен [Кантакузином] к полному забвению, и дверь к дружескому единомыслию окончательно захлопнулась.

44. Между тем прошло не так много дней, и Матфей, сей новый император, приходит в это служащее мне тюрьмой жилище, поскольку император-отец велел ему выступить в качестве посредника, чтобы убедить меня явиться снова во дворец и вступить в обычное для меня общение с императорами[1550], а взамен получить за это от них многие и разнообразные вознаграждения. Но поскольку я отнюдь не соглашался на это приглашение, начиная с первого слова, он сразу же перевел речь в другую плоскость и сказал:

«Если ты полагаешь, что жизненные обстоятельства зависят от нас и нашему произволению предоставляешь направлять их так или иначе, то смотри, как бы тебе и себя самого вместе с другими, кого ты обижаешь, ненароком не обидеть подобным же образом и, лишая многих общения с тобой и связанной с ним пользы, не оказаться причиняющим вред заодно и себе самому, по собственной воле явственно лишая себя славы божественной и человеческой.

45. Помимо прочего, я вижу, что мой отец император с моею матерью императрицей немало сожалеют о том, что в итоге случилось, и сожаление это не уменьшается со временем, так чтобы им можно было пренебречь. Они вспоминают о тебе с восхищением и оба не перестают в частном порядке и публично постоянно обсуждать твое дело, часто повторно обращаются к нему, а особенно теперь, когда им самим случается обуреваться свирепыми волнами обстоятельств и превратностями судьбы. Как никогда они нуждаются теперь для утешения в таком собеседнике как ты, который, словно северо-западный ветер, производит некое наслаждение, и готовы с радостью одарять тебя деньгами и славой со всевозможным радушием и сопутствующими почестями, и со всем, что только тебе будет угодно. Ибо ты не останешься без порицания, если подобающим тебе не воспользуешься подобающим образом. Ведь можно благоденствовать и радоваться, а ты добровольно изводишь себя неизвестностью и печалью, вовсе не позволяя своему разуму снова окрепнуть и пребывать в здравом трезвомыслии.

46. А если судьба и случай управляют нашими делами и непонятным образом определяют насильственно нашу волю, так что мы нехотя действуем и поневоле терпим приносимое прибоем ее волн, то я не хочу больше ни упрекать тебя в чем-либо, ни передвигать границы, обусловленные роком, но стану подозревать неизбежность и остерегаться ее, отвергая, как отсюда и следует, дерзновение.

Однако, мудрейший, я все же хочу услышать от тебя точный ответ. Если ты убедишь меня, что всем правит случай, ты тотчас же доставишь мне глубокое удовлетворение, моментально отбросив и вытеснив из моей души большие недоумения, которые с давних пор сильно занимают средоточие моего сознания и то бесконечно умножают неисчислимое количество моих дум и помыслов, протаскивая разные их сочетания, противопоставления и построения, то бесконечно рассекают и разделяют величину добровольно избранной печали, которую я сам на себя незаметно взвалил, сам не знаю как, приняв это императорское достоинство. С одной стороны, я добровольно подчинился желанию моего отца, с другой же — не очень-то добровольно, из-за окружавших нас тогда со всех сторон, как было сказано, беспорядков в государстве.

47. Ибо есть, есть некоторые — лучше же сказать, не некоторые, а все множество ромеев за исключением некоторых, — кто всю ответственность за несчастья ромеев, которые в настоящее время немилосердно обрушились на нас, возлагает на моего отца. Обвинение стало уже общественным спектаклем, и все варварские племена и всевозможные народы наполняют улицы, рынки и площади молвой, постоянно нагнетая ее и возводя [на императора] всякую хулу, совершенно не умея различать между справедливостью и несправедливостью и не принимая во внимание того, что мой отец мог бы и убить Палеолога вместет его матерью по причинам, о которых все знают, однако же взял его в зятья, сочетав браком с моей сестрой, и предпочел его нам, своим сыновьям. Теперь же, видя его строящим козни и употребляющим все средства против нас, они должны бы были ненавидеть его, но вместо этого поддерживают его всеми своими речами и всем образом мыслей и безрассудно ненавидят моего отца за то, что он вынужден был позвать на помощь варваров, чтобы защититься с помощью зятя иноплеменного, но благоразумного от зятя единоплеменного, но неблагодарного, а также покарать злонамеренность и безрассудство подданных.

48. Они не знают, что таким образом упраздняют божественный промысл и отвергают проступающую сквозь события неизбежность судьбы. Ибо если Богу все известно заранее и все веруют, что божественному промыслу невозможно ни в чем ошибаться, то из этого с необходимостью следует, что все предуведанное божественным промыслом должно совершиться в соответствии с этим предведением. А все те, кому не случилось придерживаться такого мнения, основываясь на мнении непрочном и ошибочном, не могут, как я думаю, достигнуть оснований божественного промысла, поскольку [это их мнение] все время идет и будет идти вперед в отсутствие могущей придать ему прочность опоры. Ибо всё, что не имеет по необходимости какого бы то ни было твердого результата, будучи неопределенным, разумеется, вовсе не может быть предуведано. И, одним словом, сразу же оказываются опороченными все слова святых пророков, а также и все другие [предсказания] из Додоны[1551] и от Дельфийского оракула, когда-либо предвозвещавшие любопытным о том, что имеет произойти в будущем, так как неопределенность отнюдь не может быть заключена в пределах познания.

49. Таким образом, они явно изобличаются в том, что порочат божественный промысл. И даже самым наивным людям, будь они хоть в высшей степени грубыми и вульгарными, немного потребуется [труда], чтобы ясно понять, насколько это абсурдно. А кто таким образом отброшен к неуместным крайностям и пропастям, для того было бы, пожалуй, великим легкомыслием полагать, будто результаты настоящих и будущих событий наступают, не будучи жестко обусловленными необходимостью[1552] и не подчиняясь непостижимым для всякого человека стечениям обстоятельств. Если же это так, и зависящее от нас, выходя из середины, спускается в бездонные глубины небытия, то какое ухищрение исключит [из этого общего правила] моего отца, чтобы ему не делать того, что спрядено неотвратимой судьбой и, таким образом, определенно пред-уведано Богом, и так осуществляется Промыслом, как ему случилось быть предуведанным, и так затем и осознается, как было определено и осуществлено высшим Промыслом, то есть — как произведение неотвратимой судьбы.

50. Ибо я также слышал, что не только мудрейшими сынами эллинов божественный промысл беспрепятственно называется случаем и судьбой, но и некоторыми нашими [святыми].

Так что следует одобрять то, что и мой отец, ведомый божественным промыслом, повинуясь неминуемой судьбе, разрешает — пусть варварам, но родным и друзьям — заклание тех, кои раз и навсегда приговорены Богом к уничтожению, и разграбление, и всевозможные угоны [людей в плен]. А они сетуют и порицают его, и ненавидят, и более всего мечтают избавиться от него, и весьма желают власти его зятя Палеолога, и призывают его, и не перестают, насколько это возможно, содействовать его козням против нас — и это при том, что они испокон веку постоянно слышат песни, в которых поется как об иных бедах, так и о том, что суждено этому [варварскому] народу завладеть всеми землями и городами и ворваться даже на улицы, площади и рынки этого величайшего города, Византия».

51. Этот Матфей хотел было и дальше продолжать в том же духе, но я прервал течение его речи и сказал ему следующее:

«Намереваясь утверждать божественный промысл, как это видится из построения твоей речи, ты незаметно для себя самого упраздняешь его и делаешь явно противоположное своему намерению. Усердно стараясь освободить своего отца от веских обвинений, ты в действительности показал, что и сам ты утопаешь в водах и потоках обвинений против него. Ибо, не зная причин вещей и событий и не умея ни характер следствий различать, ни прилагать к каждому из них подходящее мерило, ты, сам того не желая, с легкостью падаешь как раз в те ямы, которых хотел бы избегнуть.

Ибо не потому преступниками делается дурное и отвратительное, что Бог знает об этом прежде, чем оно произойдет, и не предведение — причина совершающихся зол; но поскольку они имеют совершиться в будущем, то и Богом поэтому предуведаны. Вернее же, если следует сказать здесь об этом точнее, они [просто] известны Бшу, а вовсе не предуведаны Им. Ибо то, что для нас является будущим, Бог видит одинаково с настоящим, пребывая во все века в состоянии собственной простоты и всегда существуя в никогда не изменяющемся настоящем.

52. И, видя [будущее], Он не изменяет с помощью некоего насилия то самовластие, которое Он с самого начала дал человеческой воле. Это подобно тому, как если бы кто, видя другого ходящим, объявил об этом вслух. Хотя утверждение говорящего в силу необходимости истинно, но идущий не потому идет, что говорящий говорит истину. Наоборот, поскольку идущий решил идти, то утверждение говорящего необходимо оказывается истинным. И это идущий — причина того, что утверждение говорящего соответствует истине, а место следствия занимает слово, идя вторым [после действия]. И хотя кажется, что в силу некоей причастности [обозначаемому] и слово, как следующий [за действием его] образ, так или иначе имеет необходимость быть истинным, но это не так. Ибо ни слово говорящего, ни глаз смотрящего не привносит никакой необходимости в свободу, [осуществляющуюся] в соответствии с никому не подвластной волей[1553] идущего.

53. Но, давай, если угодно, еще совершеннее разовьем мысль на другом примере. Положим, кто-то сегодня берет кусок дерева размером в три локтя[1554], чтобы сделать из него, скажем, посох, и обтесывает его по собственному спонтанному желанию, так что никто извне, из числа проходящих мимо и видящих [его за этим занятием], ничего ему не приказывает.

Ты и сам, я думаю, не подвергнешь сомнению ни то, что проходящие видят и сразу же понимают в общем виде, что это за посох, и какой он длины и толщины, ни то, что это смотрение не привносит в работу никакой необходимости. Итак, если и Бог одинаково видит всё — и происходящее, и имеющее произойти — как настоящее, то разве можно говорить, будто Божие видение и знание привносит какую-либо необходимость в действия тех, кому от природы дано совершать их свободно и непринужденно?

54. Ибо, как никакое человеческое зрение, как я уже сказал, ничему из того, что он видит, проходя мимо, не сообщает никакой вынужденной необходимости, так и Божие — называть ли его предведением или ведением — не применяет ни к чему из того, что Он видит совершающимся, никакого насилия, и никакой необходимости не порабощает свободу, раз и навсегда данную Им [человеческим] делам. Ведь Бог, одинаковым образом постоянно пребывающий в простоте своего настоящего, одинаковым образом видит происходящее и имеющее произойти [в будущем], и одно для Него ничуть не больше, чем другое, и Он в равной степени всегда предоставляет каждому данное ему самовластие.

Поэтому, как я уже сказал, ничуть не лучше тебе говорить о предвидении и предведении Божьем, чем о видении и вёдении, ибо прошлое, а вместе с ним и будущее одинаковым образом полностью изгнаны оттуда и нигде не находят себе подходящего места.

55. Итак, что ты пытаешься ввести нас в заблуждение, представляя преступления твоего отца не подлежащими наказанию и, в свою очередь, придумываешь, как повернуть неверную мысль, чтобы придать ей некий благоприятный смысл, и обманчивыми словами стремишься перетолковать угодным тебе образом то, за что на деле он понесет кару от видящего [его поступки] и судящего Бога? Ибо, став добровольным беглецом от Бога и отторгнувшись из-за страстного желания преходящего счастья и славы от оного божественного света, он, чем больше старается сеять по земле славу своего имени, тем более бесславный результат всегда пожинает, по безрассудству своему постоянно удаляясь от лучшего. И, решив, что то, за чем он предпочел гнаться, есть благо, он лишился абсолютно всего, будучи гоним судьбой, коей он поклонялся. И посредством чего он думал стать счастливейшим из всех императоров, через то подкрался к нему резкий разворот судьбы, и теперь она выставляет его на всемирном театре жизни лишенным не одного только Единого Бога, но и преходящей славы, улучить которую он так старался.

56. Потому что ни на каком основании не будет твердо стоять ни один жребий славы, чуждый Бога и данный [человеку] непостоянством судьбы. Ибо есть два зла, следующих за благоприятным жребием преходящего счастья, и либо оба они попеременно обрушиваются на облеченных им, либо одно из двух. Либо [такой человек] сознаёт непостоянство счастья и неизбежно всегда боится внезапных перемен, и непрерывный страх никогда не позволяет ему быть определенно счастливым, и пока оно есть у него, он терзается ожиданием потери, а когда оно пройдет — снова терзается остающимся у него воспоминанием и, конечно, отсутствием надежды на восстановление; либо не сознаёт, и, не сознавая, все равно несчастлив, ибо, даже присутствуя, оное [счастье] не несет с собой радости стяжавшему его. Да и как он может быть счастлив, не испытывая ощущения тех [благ], которыми, как ему кажется, владеет?

57. А когда [судьба], наконец, пускает в ход свойственное ее природе — я имею в виду перемены, — то иной раз избытком внезапного потрясения отнимает вместе [с благоденствием] и жизнь. И покинуло вдруг его то, чем он не хотел бы быть покинутым, и он остался в таком состоянии, в котором он не думал, что останется, и в каком жить не выбирал. Такова уж цикличная игра всего временного и шутки фортуны, тень, которую нельзя удержать, лишенное существа имя, блуждающее в фантазиях мелочных и малодушных [людей]. Поэтому [счастье] с невероятной легкостью и опрокидывается рычагами бесчисленных сочетаний непредсказуемых изменений. И кто сильно хочет, чтобы оно оставалось незыблемым, тот легко утрачивает состояние стабильности, а кто добровольно удаляется от него и обращает мысль к Боіу, Который воистину является подателем благ, тот налегке пересекает житейское море[1555], и никогда не убоится никакого коварного соперника или грабителя.

58. И чтобы, возвращая тебя назад к нашему примеру, мне заключить свою речь, показав, что люди становятся причиной человеческих несчастий, а не Бог и не Его предведение, и что не какая-то необходимость тиранически управляет кормилами жизни, но свободная воля приводит злых ко злу, тебе надлежит внимательно отнестись к говоримому.

Ибо, если кто будет вести в основном нездоровый образ жизни и доставлять желудку неподходящую пищу, то в силу необходимости заболеет и вынужден будет постоянно терпеть различные и все новые боли. И вину за это, кроме как на собственное решение и выбор страждущего, нельзя будет справедливо возложить ни на кого и ни на что: ни на пищу, ни на кого-либо из людей, ни, конечно, на предсказания и прогнозы видящих [такое его поведение]. И если, допустим, будут врачи, которые, основываясь на неподходящем питании, правильно умозаключат и предупредят то ли о сопутствующей этому болезни, то ли о последующей смерти, то никакой необходимости ни тем болезням, ни смерти не сообщает предсказание и прогноз благоразумно наблюдающего врача. Так и предведение Божие согрешающих не толкает с необходимостью ко греху и не является причиной того, что согрешающие попадают, как из огня да в полымя, то в те, то в другие разнообразные беды и мучатся, словно в каком-то в совершенно безвыходном лабиринте здешних дел и помышлений, постоянно бичуемых страхом из-за уготованных им там наказаний.

59. Ибо хотя будущее с необходимостью заранее известно видящему всё как настоящее Богу, нет никакой необходимости рассматривать его предведение в качестве причины зол. Тем более, что даже халдеи, поскольку ты и о них сказал, выслеживают что-то во внутренностях бессловесных животных, а также какие-то слова, исходящие от Дельфийского оракула, обладали силой к предсказанию будущего, и к тому же бывают проницательные предсказания демонов, заключающих о будущем из поведения и направления жизни вопрошающих. Но и эти проницательные предсказания не привносят прямой необходимости в события, и даже самый соблазнительный обман демонов не может поколебать и привести к заболеваниям прегрешений душу, крепко утвержденную в страхе Божием и в невредимом здравии.

И как люди не нуждались бы ни в какой медицине, если бы не болели, так и ни в каком прорицательском искусстве, если бы не предавались опрометчиво непостоянной судьбе и, страшась поэтому будущего, не были бы вынуждены вопрошать демонов, которые за долгие века усовершенствовали искусство угадывания определенно больше людей, но не так, чтобы уж во всем попадать в цель. Ты ведь и сам можешь видеть, что они по большей части помещают свое предсказание посередине [между двумя противоположными возможностями]. Например, [оракул] говорит: «Галисзп перейдя, великое царство разрушишь»[1556] [1557], не уточняя, ни какое из двух [царств], ни то, что вопрошающий наверняка его перейдет, но [говорит только] «если вдруг перейдет». И еще тысячи таких случаев могут быть найдены теми, кто решится посвящать этому свои досуги.

60. И не говори мне о грехах предков, что, дескать, они положили начало злу и теперь потомки не в состоянии расторгнуть эту цепь и остановить напор этого потока и его моіуще-ственную тиранию. Прочь [такие речи], это пустая отговорка! Ибо Бог не несправедлив, чтобы возмездие одним переносить на других и запросто назначать людям чужие наказания. Но это подобно тому, как если бы кто, пытаясь потушить пожар, в действительности делал бы противоположное и вместо всех прочих огнетушительных средств бросал бы [в огонь] связки хвороста, и сверх того щедрой рукой лил бы амфорами масло, и всех вслед за ним приходящих [тушить] подвигал бы делать то же самое, и так далее. Быстро взметнулось бы пламя пожара высоко в воздух и еще быстрее бы охватило территорию вокруг при помощи ветра с неба, ведь [ветер] не обязан поднимать огонь вверх из какого-то одного дома, но он с необходимостью легко испепелит весь город со всеми домами и портиками, а также с жителями. Так и с потомками: если они не будут пытаться исправлять ошибки отцов, но будут утверждать необходимость прибавлять грехи ко грехам, к старым — новые, к большим — гораздо большие и тягчайшие, — то их с необходимостью постигнут болезни, и они в соответствии [с прегрешениями] будут постоянно попадать в самые ужасные беды и не смогут даже вздохнуть свободно, но уподобятся страдающим от воспаления легких и тяжелой водянки, которые с легкостью променяли бы всю свою жизнь на одну единственную смерть.

61. Так почему же и ты с твоим отцом проходите мимо Олимпа и Парнаса ваших собственных прегрешений и во все глаза высматриваете горошины [прегрешений] предков, ни на мгновение не желая отвлечься от этого, чтобы наконец обратить внимание на себя? Подсчитай, пожалуйста, сбавив немного высокомерие самомнения, эти ваши новые [прегрешения] и сравни их со всеми прежними [грехами] предков, и увидишь, что ваши настолько же превосходят [прежние] тяжестью и разнообразием, насколько весь бесплодный морской песок, собранный воедино, — вес маленького диска, который некогда использовался на Олимпийских играх метателями диска и упражняющимися в панкратии[1558].

62. Если же позорно думать позорное, то, разумеется, еще позорнее — быть способным к наипозорнейшему и делать это, да к тому же вслух объявлять об этом публично. А если так, то до какого бесстыдства не доходит твой отец, похваляясь тем, что даже самые низкие люди скрывали бы? Ведь он с непокрытой головой[1559] кричит византийцам:

«Из-за вашей — ревностных приверженцев моего зятя Палеолога — ненависти [ко мне] вы лишены не только всякого выхода [из Города] к вашим посевам, но и всякой доброй надежды на будущее, так что вы вскоре увидите, как этот великий и знаменитый Город Византий будет мною передан в качестве царской резиденции предводителю варваров — моему зятю Гиркану, со всеми его варварами. В результате вы очень скоро попрощаетесь с вашими женами и детьми, а заодно и с имуществом и домами, а сами будете рабами, которых бьют плетьми и вменяют ни во что».

63. Это точно то же, что и у Гомера киклоп, выпрыгнув [из пещеры], пообещал потерпевшему крушение Одиссею, сыну Лаэртову, то есть — приберечь его для своей трапезы напоследок, когда съест тех других мужей, из которых он у него на глазах приготовил себе чудовищный кровавый ужин. Что может быть более жестокого и зверского, чем это обещание?

Итак, если самое постыдное — это когда обладающий властью творит постыднейшие дела, то, конечно, не свободен от безумия пастух, который добровольно предлагает в пищу волкам вверенное ему стадо. Ибо его долг — защищать стадо и всеми способами добиваться его благополучия, а он превратил пастырскую власть в непревзойденный предлог одержимости злой силой, и [не только] не стыдится проговаривать тайные мысли, вынашиваемые в его неправедной душе, но и, считая беды ромеев верхом своей славы, сообщает об этом публично и похваляется.

64. Но, как нет ничего странного и необычного, если убийца, беззаконно убивший десять тысяч человек, предается также и распутству, так и в том ничего нет странного, что раз и навсегда отпавший от сотворившего его Бога и клятвенно отрекшийся от отеческого благочестия, в пьяном виде издевающийся над божественными правилами и законами, глумящийся надо всеми божественными таинствами, взращенных в благочестии [людей] рассеявший, словно преступников, по всей земле и морю, а оставшихся бросивший в разного рода тюрьмы, похваляется и такими правонарушениями, связанными с предыдущими как бы в единую цепь и по подобию возводящими свой род к корню первоначальной испорченности.

И ты еще говоришь мне, что виновата судьба и что предопределение с необходимостью делает то, что [твоим отцом] делается!

65. С чего и откуда [ты это взял], человек? Ведь это было бы все равно, как если бы кто, ходя в середине зимы нагишом под открытым небом, полагал причину озноба вовсе не в собственной воле и решении, а в принуждении судьбы. Разве не абсолютно самовластная воля каждого человека делается для него Клото[1560] и судьбой, приносящей соответствующий корню плод? И после этого ты еще предлагаешь, чтобы я пришел и стал общаться с вами, придерживающимися такого заблуждения, в то время как мое заветное желание — чтобы расстояние мной и вами было в тысячу раз большим, чем сейчас! Но уходи, ради Бога, и не провоцируй меня на дальнейшие речи, ибо мной ничего не будет ни сказано, ни сделано такого, что пришлось бы тебе по душе».

66. Итак, Матфей, этот новый император, сказав то, чего он еще никому не говорил, и услышав, чего еще ни от кого не слышал, исполнился печали и уныния, поскольку беседа получила не такой ход, как ему хотелось. И хоть он и желал бы еще говорить и слушать, но, видя, что я отнюдь не согласен слушать его даже коротко, ушел и отнял у отца и матери всякую надежду.

Поэтому условия моего заключения сразу же стали более строгими и жесткими, ибо паламитская клика своей клеветой подогревала гнев императоров и распаляла до крайней степени. И я снова стал проводить остаток жизни, не имея совершенно никакой возможности что-либо слышать откуда-нибудь или с кем-либо беседовать.

67. С тех пор прошло немного дней, и как-то раз после захода солнца, в начале второго часа ночи[1561], когда я по обычаю возносил вечерние песнопения Христу Богу во внутренней части моего жилища, где я давно установил Его божественную икону вместе с [иконой] Пречистой Его Матери, внезапное сильное колебание, могущее по силе поспорить с теми, которым удивлялись в прежние времена, сотрясло всю землю под моими ногами[1562]. А поскольку я был взаперти, то мне пока оставались неизвестными случившиеся снаружи повреждения — те, что потерпел Византий, а также другие города. Однако колебание весьма сильно сотрясло и привело в беспорядок весь мой дом, так что большие куски отваливались и падали там и сям на пол, а мои книги срывались с места и шлепались наземь. Протяженность времени землетрясения и вскоре последовавшее его усиление привели к тому, что я уже прощался с жизнью и ожидал, что погружусь [в море] вместе с землей и всем домом. Я тогда не знал, куда обращать взор, чтобы избежать этого гнева Божия — того, который сейчас обрушивался на нас за наши грехи, и будущего, изображавшегося этими видимыми угрозами. Я изо всех сил старался упереть ноги во что-то твердое и незыблемое, но не мог противостоять постоянно качающейся земле. Положение мое было со всех сторон весьма стесненным.

68. Ибо, хотя внутри все было настолько плохо, мне и в голову не приходило выйти наружу, ибо я, с одной стороны, был пленником и боялся надзирателей перед моим дверьми, а с другой — издавна знал, что от неизбежного приговора Божия не уйти никому, будь он танцующим под открытым небом или заключенным в тюрьме. Ведь от Его воли зависит всё — и очевидное, и скрывающееся в тайных углах, — и всякий может спастись, если того желает Бог, хотя бы он видел вокруг себя тысячи вражеских ловушек и летящие со всех сторон стрелы. Но он также легко может и погибнуть, если Бог попустит.

Поэтому, простерши руки к тем божественным иконам, я мужественно переносил это сотрясение земли, трясясь

302

зов

318

вместе с нею, и помышлял в себе, что лучше мне, оставаясь там, где я доселе подвизался за благочестие, ожидать конца своей жизни, чем уповать на помощь от людей. Когда же я все-таки спасся, по Божьему промыслу, то на следующий день услышал уже и о страданиях других.

Об этом мы в дальнейшем скажем подробнее, ибо эти вещи требуют более подробного повествования.

Книга двадцать девятая

1. Когда солнце только что достигло осеннего поворота[1563], снова пришел ко мне дорогой Агафангел — по своему обычаю, тайком посреди ночи, а именно в тот час, когда петухи начинают хлопать крыльями и расчехлять свои природные трубы. Поприветствовав меня и сев, он первым делом стал расспрашивать о причине визита ко мне [молодого] императора, а затем и сам начал рассказывать о том, что произошло между тем весной и летом.

Прежде всего, он рассказал о землетрясении: среди прочего и то, что во многих местах обрушились городские стены Византия и многие дома погребли под собой обитавших в них. А из городов Херсонеса одни провалились вместе с людьми, поскольку в земле там во многих местах моментально образовались расщелины и трещины, а в других по кругу обрушились стены и попадало большинство домов, так что часть их жителей погибла мучительной смертью, а другие в тот же день автоматически попали в руки сопредельных варваров.

2. «Потому что, [— рассказывал Агафангел, — ] хотя император Кантакузин около двух лет тому назад[1564] и предоставил,

как я уже говорил, один из наиболее укрепленных тамошних городов под их поселение, чтобы иметь их под рукой в качестве защиты и союзников против его зятя Палеолога, они не долго выдержали оставаться на месте, но мало-помалу стали нарушать [договоренности] и постоянно грабить одни за другими поля, лежавшие вблизи городов, угоняли при этом людей, вьючных животных и все стада и вскоре сделали все внутренние области Херсонеса безопасным плацдармом для своей кавалерии и военным лагерем под открытым небом, ничем, казалось, не отличающимся от испокон веку привычной им азиатской земли. Поэтому, увидев поблизости от себя вызванную землетрясением катастрофу, они поспешили как можно скорее туда и без большого труда завладели домами вместе со всем добром, которое не было погребено под обломками.

3. Затем они, постоянно выдвигаясь толпами оттуда, стали грабить уже всю страну целиком, вплоть до ворот Византия, и сделали ее совершенно непроходимой для ромеев. Они обложили налогами все лежащие в этом промежутке города, назначив туда варваров декадархами[1565] и наместниками. Но и это не обеспечило несчастным фракийцам возможности организовать сбор урожая, и почти все колосья снова оказались недостижимыми для жнецов по причине жестокости надзирателей и следующих друг за другом засад и набегов то тех, то иных варваров. Поэтому те из ромеев, кому удавалось ускользнуть из рук варваров, весьма охотно становились беженцами из своего отечества [и селились] в тех областях страны, куда каждому было проще всего убежать. Лишенные всех пожитков, в том числе и самого необходимого, они являли собой для всех видевших их повод к обильным слезам. Но для большинства рассеиваться по чужбине было слишком затруднительно по причине бедности, и они сочли за лучшее остаться в Византии.

4. И одни дошли до того, что за кусок хлеба отдались там в рабство состоятельным людям, другие с сумой на плечах бродили толпами по улицам и протягивали руки: не подаст ли им кто-нибудь лепту или обол, чтобы они могли купить себе хлеба. Трусость византийцев был настолько велика, что, если на рынке кто-то издавал дикий вопль — например, ругаясь на ребенка — или женщина со слезами звала кого-то из родных ей пленников, они едва не умирали от страха, так как сразу же думали, что это варвары перелезают через стены в город. Поэтому и из них некоторые подумывают о нездешних городах и островах, предпочитая чужбину отечеству. Таким образом, они сидят в неизвестности и страхе и всегда имеют перед глазами свою погибель, особенно потому, что обрушившиеся позавчера части городских стен лежат безо всякой заботы [об их восстановлении].

5. А как только свирепые зимние ветры сменились спокойной погодой, и морские волны стали уже нежно катиться на берег, и весенняя пора словно бы просила солнце [пошире] открыть врата дня и одолеть в соревновании следующую ночь[1566], когда и грузовые судна уже дерзают выходить из гаваней, и на триерах приводят в готовность лопасти весел и прилаживают их к рукоятям, император Палеолог снялся из Фессалоники и с четырьмя триерами и диерами и многими монерами прибыл сперва на остров Лемнос, откуда перебрался на Самофраки[1567] и Имброс[1568], а оттуда на Лесбос. Ободрив и укрепив своим появлением в верности себе всех, кто прежде колебался, он, наконец, стал на якорь в гавани Тенедоса. Там он услышал, что его тесть император уже давно приготовил против него одиннадцать триер, и поэтому рассудил, что надо оставаться на месте и со всей готовностью и мужеством ожидать нападения.

6. В то время как события развивались таким образом, нечестивому Паламе вздумалось, воспользовавшись в качестве надуманного предлога неким Проклом[1569], приехать в Византий. Причин тому было много: во-первых — чтобы подстрекнуть императора Кантакузина предать нас, поборников благочестия, окончательной погибели; во-вторых — чтобы недавно составленные ими новые книги против правой веры представить византийцам как [официальное веро]учение, которое, правда, следовало тому прежнему многобожию этого человека, но было еще более новоявленным в смысле преизбытка испорченности; и в-третьих — чтобы и императору Кантакузину преподнести свои молитвы как оберег от его зятя Палеолога, самый приятный и весьма желанный подарок.

Найдя грузовое судно, которое собиралось отплыть из гавани Фессалоники, он погрузился на него. И вплоть до Геллеспонтского пролива попутный морской ветер благоприятствовал их плаванию, но затем он кончился и, так сказать, умер, и тотчас же большое безветрие внезапно охватило море и оставило корабль совершенно неподвижным, так что он пару дней качался на якоре.

7. А на третий день из двух рек, текущих с обеих сторон азиатского города Дардан[1570] — из Скамандра и Симоента[1571], — вышли варвары на каких-то пиратских ладьях и без кровопролития захватили тот корабль. Вытащив его на тот берег, где тогда случилось пребывать старшему из сыновей сатрапа Гиркана[1572], они выгрузили у него на глазах весь груз с корабля на землю. Заодно был выведен и Палама; и когда они узнали, кем он был и какого сана — не только по его богатым пожиткам, но и по огромному количеству золотых и серебряных монет, которые он прятал за пазухой, — то он даже со стороны варваров был сразу забросан многочисленными остротами и услышал массу насмешек. Они говорили: «Ты, человек, должен был бы других учить вести жизнь нестяжательную и бессребреническую, согласно законоположению твоих учителей, а сам самым делом показываешь порочность своей души и одновременно убеждаешь последователей делать противоположное».

8. А как только были принесены и его книги, варвар стал спрашивать о каждой, что это за книга и чья она. И, узнав, что часть из них была написана самим Паламой, он велел тотчас же бросить их в море, невидимо сподвигнутый, полагаю, божественным Промыслом, дабы они, сохранившись, не наполнили простые души еще большей и новейшей испорченностью. А божественное Евангелие Христа и Псалтырь Давида он приказал своим сохранять с великим почтением. Ибо даже исмаилиты приучены почитать всех пророков, а также Спасителя Христа как одного из пророков.

9. Наконец, он приказал совлечь с него одежды и одеть его в другие, разорванные, а затем передал его каким-то псарям[1573], чтобы они сберегали его для продажи, и велел ради повышения покупной цены подвергать его, помимо прочего бичевания, еще и противоестественному содомскому воздействию муженеистовства[1574]. Уж не знаю, почему это так произошло: либо у них было в обычае делать это ради глумления над пленными христианами; либо здесь высшее божественное правосудие, истощив свое обычное долготерпение, попустило это и предало преступного [Паламу], как предводителя распространившегося ныне нечестия, в руки варваров, чтобы верх гнусности его ереси не остался сокрытым даже для самых невежественных и невнимательных к вопросам религии, но за бесчинство пришло бы воздаяние бесчинством, и сокровенная в его злобе мерзость таким наглядным образом была всем явлена через крайнюю мерзость видимого телесного акта, который ему пришлось испытать. И тот, кто желал прославиться, тиранствуя над благочестием, теперь уже явно изобличен в нелепом многобожии и вследствие этого заклеймен. И за что у единоплеменных приверженцев он считался популярным и достойным незаслуженных наград, то чужаки и варвары считали неприемлемым даже просто слышать.

10. Ибо, хотя варвары, помимо других своих нелепостей, отвергают и божественное во плоти домостроительство, но даже они не отрицают того, что есть только один Создатель всего и Бог. А Палама и то, и другое[1575] осудил на суровое и весьма дерзкое изгнание — такое, какого не бывало ни при ком из тех, кому случалось быть гонителями благочестия в прежние века. Ибо он ни триипостасному единому Божеству не разрешает поклоняться, ни воплощенное Слово не называет Сыном Божиим, но некую бессущностную и несуществующую энергию, разделяющуюся на тысячи несотворенных божеств, отличных друг от друга, как и сам ты, написав в другом месте об этом подробно, заклеймил его.

Потому-то этот несчастный и подвергается еще здесь, прежде оного вечного осуждения, большему [чем другие] наказанию за то, что подвизался против подвизавшихся за благочестие, одних изгоняя и рассеивая по разным странам, а других бесстыдно лишая даже знаков священства.

11. Ибо и сам он теперь позорно лишился и знаков священства, и к тому же — всей вообще одежды, а заодно и в высшей степени позорное [поругание] претерпел от тех самых варваров, которых он так любил, что изо всех сил старался убедить Кантакузина заполучить их в помощники против его зятя Палеолога и считать их друзьями на всю жизнь и бессмертными телохранителями. Так что он получил от них достойное воздаяние за то, что дал, и дал за то, что получил. Ибо, позорно и абсолютно недостойно взойдя на степень священства, он посвятившим его достойно отплатил нечестием. А будучи теперь позорно лишен теми варварами своего достоинства[1576], он понес расплату за то, что присоветовал императору пагубную для ромеев дружбу, чтобы этим позорным, однако справедливым извержением [из сана] уравновесилось несправедливое извержение[1577] многих священников, епископов и всего, так сказать, благочестивого духовенства[1578] и то, что более мудрым было понятно еще прежде дел, на основании дел стало бы ясно видимым.

12. Затем он был отведен и к Гиркану, властителю варваров. Обо всем прочем, что он услышал от тогда там присутствовавших и что говорил сам, к чему дал себя склонить и на что согласился из привязанности к жизни — лучше умолчать. [Скажу лишь, что] когда Гиркан узнал, что это тот, из-за кого у властителей ромеев расцвела любовь к многобожию, и образы[1579] вздорной религии [эллинов] получили права гражданства в новых обычаях [христиан], то осудил его и стал дразнить, жестоко насмехаясь, и велел отвести его куда-нибудь подальше от резиденции властителя, чтобы он в присутствии многих слушателей вел там беседу об этих новоявленных небылицах с одним из варварских мудрецов. И что он там, к удовольствию варваров, произнес из страха перед лишением этой жизни, о том рассказывать излишне, а что здешние приверженцы его ереси, выбрав из того, что он прислал им в письменном виде, предлагают вниманию общественности, то это следующее[1580].

13. Говорят, что в ответ на требование дать объяснение этой новоявленной религии, он сказал, что сейчас для него

неподходящий момент, чтобы защищаться. В качестве отговорки он приводил то, что председательствующие и судьи [диспута] принадлежат к партии его противников и что нет необходимости в ответ на их возражения доказывать правоту истинной веры. Затем он сказал, что, будучи предан им в качестве пленника, не станет отвечать, потому что и Христос, после того как был предан [в руки Пилата], не отвечал. Это обыкновенная в его устах ложь. Ибо как он только дерзнул или какой имел повод и необходимость приводить варварам в пример страсти Христовы в подтверждение своих речей? Затем он пишет также и о тамошних христианах, что они по неопытности тайком превозносили его в хвалебных речах за то, что он, как они говорили, отвергает нечестиво разрывающих Единого Бога на бесчисленные высшие и низшие божества[1581].

14. Он говорит, что не одобрял причину этих хвалебных речей как невыгодную для него, но молча принимал достойные проклятия похвалы, так как при данных обстоятельствах они шли ему на пользу, поскольку он кормился от этих людей. Ибо, будучи введены в заблуждение, они незаслуженно воздавали ему похвалу, приличествующую благочестивым, и одновременно проклинали его многобожие, не зная, что он и был тем, кого они проклинали. Таким образом, этот проклятый — какой-то полип[1582] с неустойчивым и непостоянным цветом мышления. Приспосабливаясь к разным временам и обстоятельствам, он легко перестраивается и преобразуется, придавая своей мысли и речи различные и взаимопротиворечащие оттенки и формы, и не умеет извлекать урок из наказания Господня[1583]. Как некий убийца, которого отводят в тюрьму, чтобы он страхом образумился на будущее и сторонился бы всякого грабежа, а он вместо этого убивает тех, кто его отводит, а так-

же каждого встреченного прохожего, так и этот человек, будучи наказываем, не трепещет и, будучи вразумляем Богом, не вразумляется, но, находясь под наказанием, не извлекает пользы для своего ума, и в воспитательном учреждении[1584] Божием остается невоспитанным, придерживаясь все того же безумия и обращая в повод ко злу то, что Бог попустил ему претерпеть для удержания от зла.

15. Ибо он решил не прекратить это свое хвастовство и пустое самомнение, а кичливо преподносить себя и свое пленение варварами как образ Христа и Христовых страстей [которые Он претерпел] ради нас, по своему обыкновению извращая факты ложными утверждениями и рисуясь тем, чего следовало бы стыдиться. Так в сердце неразумного нет места памяти Божией и богоугодной добродетели. Поэтому Бог и попустил ему подвергнуться самому сильному глумлению и быть всеми ненавидимым как мерзость запустения[1585]'.

Ибо с этого времени произошла резкая перемена, и он даже для сильно любивших его правителей и единомышленников стал настолько ненавистен из-за беззаконного и содомского сношения с варварами, что они за свободу того, ради кого обещали пожертвовать всем своим имуществом и, если потребуется, самих себя отправить в Аид, не хотят теперь дать даже обола.

16. Потому что, куда бы ни склонилась чаша весов, они не рассчитывали на благоприятный для них результат. Ибо если они, — так они говорили, — решат покрыть [выдвигаемое против него] обвинение молчанием и позволить ему священнодействовать, то все камни возопиют[1586] о чрезмерности этого преступления; а если убедят его не исполнять свои функции и воздерживаться от священнослужения, то он в дальнейшем будет им самым дерзким среди многих обвинителей и направит против них свой язык, острейший всякого меча, и окажется для них тяжелее всякого Олимпа. А когда к тому же станут слышны выплеснувшиеся на улицы театральные и базарные остроты — про икры[1587], андрогинного бога[1588] и беременное недоразвитым плодом бедро[1589], — являющиеся отнюдь не выкидышами Диониса и фиванской Семелы, но плодами, родственными нечестивому варварскому семени, и теми лукавыми и нечестивыми порождениями, какие сам он привык непрестанно рождать из [утробы своего] нечестивого мышления, или, скорее, [не порождениями, а] недоразвитыми и противоестественными выкидышами, тогда какой муки худшим не покажется это всем тем, кому случилось иметь его своим учителем?

17. Но об этих предметах ты, пожалуй, и сам точнее рассудишь своим мудрым и рациональным умом и суждением. Я же расскажу о дальнейших тому подобных вещах, получивших сходное возмездие от Бога.

Итак, ставший патриархом Каллист, будучи затем низложен теми же, кто и почтил его [патриаршим саном], и не желая добровольно слагать архиерейские регалии, рисковал вопреки своей воле подвергнуться отнятию оных, а заодно и быть ввергнутым в какую-нибудь ужасную темницу, во избежание мятежа, который он, согласно распространившемуся слуху, мог поднять в Городе, поскольку для жизни на покое он был слишком буйного и несдержанного нрава. И скорее всего, если бы он не узнал заранее, то и испытал бы это, но он, узнав, успел бежать.

Ибо, едва только этот план был утвержден императором и [новым] патриархом[1590], как молва незаметно подхватила его и распространила по рынку. Отсюда и сам [Каллист] услышал об этом и, объятый сильным страхом, тайком бежал в находящуюся на противоположном берегу [Золотого Рога] крепость латинян и, цепляясь за жизнь, отдался под покровительство и иго иноплеменников; и в чем он вчера и третьего дня он упрекал благочестивых, гонимых за их благочестие, то теперь явным образом случилось и с ним самим.

18. Ибо искавших убежище в величайшем храме Премудрости Божией он сам беззаконно вырывал оттуда и отправлял в тюрьмы, а если кому-то удавалось, скрывшись от преследователей, бежать в ту латинскую крепость, то он изо всех сил набрасывался на таких и изливал на них бесконечные поругания, и говорил, что это друзья Варлаама, который был латинянином, становятся теперь друзьями его соплеменников, пользуясь чужестранным покровительством и господством как спасительной гаванью.

Так эти орудия нечестия с их догматами продержались какое-то недолгое время, и от многих порой укрывалось, что они пребывают во тьме и на противоположной стороне от истины. Но со временем они раскрываются, выставляемые светом истины на всеобщее обозрение и изобличаемые фактами, и поражаются собственными стрелами, попадая сами в себя. В то время как никто другой их не преследует, они сами себя преследуют и от самих себя терпят то, что сами причиняли благочестивым, ибо божественное правосудие мало-помалу незаметно настигает и гонит их, делая их одержимыми хуже корибантов[1591]. Помимо них и другие, более многочисленные, претерпели нечто подобное. Словно оглушенные громом и пораженные каким-то насланным Богом безумием, они не понимают, что делают, но блуждают, злочестивые и проклятые, как пьяные и беснующиеся, в вакхическом неистовстве исступленно преследуя сами себя неким новым и чудовищным способом.

19. Но в настоящий момент мне некогда задерживаться на подобных историях, и поэтому я хочу теперь обратиться к другим предметам, отложив более подробный рассказ на будущее.

Когда солнце как раз подошло к своему летнему повороту, император Кантакузин с одиннадцатью кораблями выехал из гаваней Византия и на седьмой день прибыл на Тенедос, намереваясь вести там войну против своего зятя Палеолога. Он расчитывал на одно из двух — либо на измену изнутри, либо на битву извне, — чтобы напасть на них врасплох и захватить самого [Палеолога], а заодно и крепость Тенедоса, и оставить там вместо него своего сына Матфея, который с супругой сопровождал тогда отца. Но поскольку тенедосцы заранее заметили приближение их кораблей к своей гавани, он не смог осуществить это сходу. Тогда, подплыв к острову с другой стороны, он не счел нужным причаливать все корабли к берегу для высадки, потому что опасался, как бы корабли не потеряли большую часть [моряков], если те вдруг перейдут на сторону Палеолога. Ибо в этом случае не только весь их флот пропал бы — а с ним и все намерения и планы, с которыми они пришли туда, — но еще и самих себя они бы предали в руки врагов без всякого труда [со стороны последних].

20. Поэтому он позволил произвести высадку Только четырем кораблям, командам которых он доверял больше всего. Итак, высадка уже шла и те, кому это было приказано, уже

346

приготовились: одни — бросать огонь в снопы зерна; другие — выкорчевывать виноградные лозы; третьи — грузить раздобытую на острове воду на корабли, — как вдруг лучшие из тене-досских воинов, пешие и конные, выскочили из ворот крепости и, устроив на морском берегу жестокую битву, не позволили морякам даже запастись водой, но вынудили их срочно обрубить кормовые канаты и отплыть.

Поэтому византийцы, отступив немного от земли, бросили якоря, а на следующий день подняли и через три дня приплыли к Имбросу, который также считали враждебным. Там они действовали так же и, потерпев то же самое, на всех веслах ушли и оттуда к городу Энос[1592], приверженному Кантакузи-ну. Оставив там молодого императора Матфея с его супругой, они со всей поспешностью вернулись в Византий на десяти кораблях, поскольку команда одного, как говорят, при двух высадках, которые они предприняли на Тенедосе и Имбросе, перешла на сторону императора Палеолога.

21. Однако есть кое-что, о чем я должен был бы рассказать немного прежде, но предпочел удержать [это в себе], опасаясь опечалить твою душу. Теперь же я намереваюсь сказать об этом из уважения к просьбам твоих друзей и сподвижников. Итак, Евлогия[1593], истинная императрица, своими словами и делами заслужившая согласные с ее жизнью прозвания[1594], претерпев за божественные догматы церкви много беспокойств, преследований и разнообразных несчастий, а к тому же вдобавок к старости и прочим болезням, которые были у нее прежде, подвергшаяся еще большим и таким образом мало-помалу в конец изнурившая свое тело, преставилась между тем к оному вечному блаженству. И теперь твои друзья просят тебя почтить ее надгробными речами, поскольку и многочисленные болезни у приходящих на ее могилу сразу

же явным образом прогоняются, ибо Бог и этим изобличает безумие и нечестие гонителей [правой веры].

22. Ты же, впрочем, знаешь, что, сочетавшись на шестнадцатом году браком с сыном знаменитого императора Андроника с великой славой и блеском и насладившись жизнью с ним всего лишь около двух лет, она тут же потеряла его умершим и сразу же облачилась в рясу, раздав все свое богатство пленникам и прочим нуждающимся, за исключением того, что она потратила на роскошное обустройство того священного монастыря, который стал знаменит добродетелью больше чем обустройством. Она построила его, не считаясь с издержками, и собрала в нем более сотни избранных монахинь, чтобы они благоговейно подвизались там. Но и сама она вместе с ними пребывала в служении и трудах. Как госпожа она не переставала щедро снабжать [монахинь] всем необходимым, а как соработница бралась и сама наравне с прочими за повседневные труды, вплоть до кухонных и других самых низких. Одним словом, она предлагала себя всем в качестве образца всякой добродетели и святой жизни вплоть до самого последнего времени, когда была уже примерно на семидесятом году жизни.

23. И к чему мне подробнее рассказывать об этом тебе, лучше других знающему ее дела? Ибо я помню, как много раз слушал твои рассказы о ее добродетелях, которыми ты справедливо побуждал слушателей к правильному подвижничеству. Ты говорил, что эта женщина стяжала глубокий разум и, беседовала она или молчала, всегда была для окружающих увещеванием и великим и непревзойденным примером монашеской жизни, и как бы самородным и самовыкованным характером небесной святости, точным мерилом всякой духовной культуры^351 и непредвзятыми весами справедливости. А еще никто никогда не видел, чтобы ее рука или язык опрометчиво служили внезапным и самопроизвольным порывам

гнева, даже если к тому были благовидные причины, но она на стадии помыслов всегда исторгала их корни, прежде чем они дадут ростки.

24. Время досуга она всегда посвящала чтению священных книг и стяжала поэтому большой и разнообразный опыт возвышенного умозрения, который, когда время призвало к тому, стал сильнейшим союзником догматов церкви. Словно священством почтила она свой язык истиной и поставила акрополь уст неусыпным [его] хранителем, чтобы потом не вырвалось ненароком какое-нибудь слово, щедро дающее обещания, но не очень-то их выполняющее[1595] и не слишком полезное.

Но ты сам можешь сказать больше и рассказать подробнее — как языком, так и книгами, отлично для этого подходящими. Теперь же я расскажу тебе кое-что о тех неприятностях, весть о которых доносится извне [Византия] и наполняет в настоящее время наши уши.

25. Ибо позавчера Византия достиг слух, исходящий от живущих к востоку антиохийцев, что властитель Египта и Аравии, одержимый какой-то бесовской страстью, вынес постановление убивать все взрослое мужское население христиан, живущих в той стране, если они не переменят свое богопочи-тание на религию арабов. «Потому что неправильно, — говорил он, — чтобы они, живя под моей властью, относились бы с пренебрежением к моей религии».

Итак, поскольку очень многие там встали тогда за благочестие мужественно и с горячим усердием, то случились массовые убийства, так что число убитых перевалило за двадцать тысяч. Этот ужас начался прежде с Палестины, затем распространился на Келесирию[1596] и всю Финикию, а также на все близлежащие города и селения вокруг Дамаска вплоть до Тира[1597] и Сидона[1598], и омывающего гору Кармель[1599] моря. Но затем приказавший [устроить эту резню властитель] раскаялся [в своем намерении], и беда прекратилась».

26. Сказав об этом и о многом другом, дорогой Агафангел ушел где-то в середине ночи, снова укрывшись от наших палачей и звероподобных охранников, и оставил меня одного привычно проводить стесненную и ужасную жизнь.

Когда же этот год[1600] только закончился, а следующий вступил в свои права, ромейское государство больше прежнего страдало от обычного хозяйничанья персов, каковое вследствие предательства Кантакузина простерлось уже вплоть до городских ворот Византия, так что теперь они не только всеми вещами пользовались и злоупотребляли, словно своей собственностью, но и женщин и детей вместе с мужчинами угоняли и грабили по первому же желанию, не [только] вне городов рыская, как раньше, но уже и поселяясь в них, распоряжаясь и властно командуя, как, где и когда душе будет угодно.

27. А когда осень уже заканчивалась, посреди одной из ночей Византий наполнила внезапная молва, что молодой император Палеолог находится внутри городских стен, без всякого союзного войска иноплеменников за три дня дойдя [до столицы] с острова Тенедос. Никто и не заметил, как он приплыл и через восточную гавань и верфи проник внутрь с двумя огромными триерами и одиннадцатью монерами, из которых одни были заранее построены им на собственные средства, тогда как другие поодиночке собрались [к нему] с Тенедоса, Лесбоса и Лемноса, и [других мест] где еще были свободно живущие люди.

Кантакузин же, услышав о случившемся, решил ни в коем случае не выходить из дворца, боясь нападения византийцев, которые давно уже были сильно раздражены против него, как по причинам, о которых я уже много раз говорил прежде, так и из-за того, что он попрал отеческие законы благочестия, а также, лишив оставшихся ромеев свободы, предал их в рабство врагам, нечестивым варварам.

28. Итак, он послал за наиболее важными членами синклита и срочно собрал их, не очень-то того желавших, во дворце, чтобы и их заодно с издавна проживавшими с ним каталонцами, доходившими числом до сотни, иметь союзниками, когда император Палеолог придет с войсками, намереваясь штурмовать со всех сторон стены дворца, и чтобы они, находясь на свободе, не были принуждены Палеологом совместно выступить против него. Но без содействия Божия все повернулось в противоположную сторону. Ибо на следующий день все византийцы, расположившись вместе с Палеологом лагерем вокруг дворца, решительно осадили его. Не прошло полных двух дней, как они с помощью хвороста сожгли открывающие доступ к Влахернскому храму ворота нижнего дворца, ворвались внутрь неудержимым потоком, разграбили так называемый Кастелий[1601] и распределили добычу по своему усмотрению.

29. При таком положении дел, поскольку в пределах дворца вовсе не было мельницы, а мука и хлеб по причине неожиданности бедствия не были припасены заранее, ежедневные же издержки [продовольствия на пропитание] массы находившихся во дворце людей требовали непрерывного снабжения; поскольку, к тому же, ропот и перешептывания этих непостоянных мужей, собранных внутри, и порицания в адрес Кантакузина были чреваты сильным волнением против него, он оказался перед необходимостью договариваться с зятем, императором Палеологом, пока не случилось непоправимое. В течение немногих дней дело дошло до того, что они стали вести переговоры о том, чтобы обоим царствовать [сообща], и они уже без подозрения сходились друг с другом и общались как внутри, так и вне дворца.

30. В результате среди византийцев поднялось сильное замешательство и стойкий глухой ропот, и они, не совестясь, в лицо ругали Кантакузина и нападали на него, грозя обагрить свои мечи его кровью, если он срочно не сменит императорские одежды на монашеские. Поэтому спустя немного дней он ночью покинул дворец облаченным в монашескую схиму вместе со своей супругой. Он принял имя Иоасаф, а она — Евгения; и он поселился в Манганском монастыре[1602], а она — в так называемом монастыре Марфы[1603]. Они не только взяли с собой все необходимое для жизни, но и все богатство, какое обреталось на то время собранным в царских сокровищницах — коротко говоря, все вообще движимое имущество, — поехало вслед за ними, поскольку император Палеолог из родственных чувств позволил им это.

31. Но я должен коротко рассказать и о том, что происходило тогда с патриархом Филофеем, прозванным Коккином. Здесь необходимо вернуться немного назад, чтобы показать тем, кому охота послушать об этом, какое наказание от Бога постигло вскоре и его во обличение его непомерной и лживой похвальбы. Дело было так. Случилось, что в монастыре, называемом Кратеу[1604], тамошними монахинями были найдены святые мощи, у которых все члены от головы до ног были в безупречном состоянии. У многих возникло предположение, что они принадлежат Андрею Критскому[1605], который украсил церковь многими священными песнопениями. Они были погребены в полу того божественного храма и с давних пор сокрыты в безвестности, и никто не знал о них до этого времени.

32. А недавно они обнаружились, я уж не знаю почему: то ли по какому-то божественному внушению, то ли возникла какая-то нужда там копать, или еще другим каким образом, — мне неведомо. Ибо мне не представилось случая посетить это место и увидеть все собственными глазами, ибо тогдашнее гонение и эта буря в церкви заперли мои двери, так что я не мог даже на короткое время высунуться на волю, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Однако немного позже мне довелось услышать об этом и я также стал одним из знающих, так как уже очень многие публично говорили о событии. Поэтому я отнюдь не счел сколько-нибудь неподобающим, несвоевременным или неполезным вставить в мою историю этот эпизол

доставляющий совершенно ясное доказательство от Бога, обличающее безумие преследователей и показывающее, что наше общество[1606] преследуемых совершенно чисто от скверны.

33. Ибо Филофею Коккину, который тогда патриаршествовал, вздумалось, ухватившись за удачный случай, извлечь из него что-нибудь для подтверждения своего паламитского многобожия. Итак, когда собралась огромная толпа из слоняющихся по рынкам и перекресткам, он встал на возвышении и сказал:

«Мужчины, женщины и малые дети, не стоит думать, будто явление этих божественных мощей случилось в настоящее время без промысла Божия, но [случилось оно] чтобы скорее то, что для многих сомнительно из-за борьбы наших противников, сделать ясным и отчетливым и чтобы всем стало понятно, что наше почитание неких многочисленных нетварных и бессущностных энергий, которые мы называем также божествами бессущностнонизшими[1607] по отношению к божественной сущности и отличными от нее и друг от друга, является нескверным и благочестивым, а поношения в наш адрес наших противников — вздорными и предосудительными. Ибо и в этом, конечно, проявляется приговор Бога и осуждение этих людей. Потому что они, раскиданные по углам и задворкам, ведут достойную всякого порицания и совершенно бесполезную жизнь, а нам Бог дает дерзновение и повод величаться как иными [достижениями], так в особенности и обретением этих святых мощей спустя столь много времени [после кончины святого]».

34. Сказав это и тому подобное, он приказал монахиням в течение нескольких дней поместить святые мощи в подобающую им раку и выставить в заранее подготовленном

363

маленьком помещении при входе в монастырь, а затем приготовить все необходимое к совершению интронизации[1608], а кроме того — еду и напитки в количестве, достаточном для угощения всего клира церкви и тех епископов, священников и мирян, которые присоединятся, чтобы вместе с ним совершить священнодействие.

Все шло своим чередом, но, когда настал день накануне того, в который надлежало совершиться священнодействию, [оказалось, что] монахинями, которые надрывались с утра до вечера, все необходимое было сделано безупречно, а вот святому [Андрею] и Единому Боіу этого святого было неугодно и абсолютно невыносимо, чтобы намеченное было осуществлено мужами-многобожниками, которые и сами так крепко держались нечестия, и других всегда побуждали к нему.

35. Поэтому-то, когда той ночью, ближе ко времени пения петухов, Город постепенно облетел некий слух, что император Палеолог через восточные морские ворота верфи проник внутрь стен на быстроходных монерах и диерах с Тенедоса и Имброса и одной триере, отплыв двумя сутками ранее с Тенедоса, византийцев охватило беспокойство, смешанное с радостью и печалью, и всем тем, что обычно бывает в таких случаях, когда одни от страха без оглядки бегут, в то время как другие решительно преследуют их из-за страсти к наживе. Патриарх же Филофей сильнее всех был охвачен страхом по причине полной непредвиденности и внезапности происшествия. И тот, кто вчера еще, хвастаясь, освящал храм во утверждение паламитской ереси, сегодня показал себя неосвященным и абсолютно недостойным Бога и священства.

36. В результате — поскольку такие моменты заставляют совершать необдуманные поступки, несовместимые со здравым смыслом, а в особенности, когда поражает некий ниспосланный Богом удар — он тоже моментально потерял душевное равновесие и подумал, что единственным безопасным укрытием среди других потаенных частей Святой Софии является так называемая «печь»366, где раз в пять, а иногда и более или менее лет — смотря по желанию и потребности того или иного из патриархов, — варят миро, которым предписано помазывать приходящих к божественному крещению. И вот, этот человек, который вчера еще был дерзким преследователем, бежит туда в трепете и ужасе и прячется на протяжении многих дней, изнемогший и совершенно отчаявшийся жить.

37. Итак, можно сделать вывод, что это Бог вскоре изобличил похвальбы против православно верующих, публично озвученные вчера и позавчера Филофеем с важным видом, и балагурство его скоморошьего языка и произвел справедливый суд над говорившим о [Сущем на] высоте откровенную неправду^367, или, лучше сказать, над говорившим и тогда, и прежде того, и после, и говорящим непрерывно, как и окружающие его и находящиеся с ним паламиты. Ибо кто не изнеможет, пытаясь перечислить постоянно случающиеся им от Бога вразумления, чтобы они пришли в чувство и обратились? Кто не будет объят ужасом, видя их непреклонность и неспособность к осознанию своего заблуждения?

366 фоиоѵск;. Должно быть, тем же словом называлось и помещение, где эта печь стояла. В современном греческом <})oûqvoç это также пекарня (заимствованное греческим латинское furnus в первую очередь означает печь хлебопекарную). И хотя древнегреческие словари не дают такого расширительного значения, можно предположить, что ко временам Григоры это слово его уже получило.

347 Пс. 72:8.

38. Такой вот оборот приняли дела. Что же до сыновей Кан-такузина, то императору Матфею случилось тогда пребывать в области по ту сторону Дидимотихона и Орестиады, а следующему за ним [по возрасту] Мануилу, носящему титул деспота, — в Пелопоннесе, поскольку он уже пятый год управлял тамошними ромейскими селами и городами. А его зять по дочери, сын графа Кефалинии[1609], был наместником города Эноса[1610] и тех окрестных сел, которые еще не были разграблены варварами. Из его шуринов севастократоров Иоанн в то время находился с императором Палеологом в стенах Византия, а другой, Мануил, начальствовал в Визии, давно еще получив ее от Кантакузина в управление. Остальные же города, еще не преданные в руки варваров, подчинились императору Палеологу.

39. Между тем прошло почти два месяца, и с Тенедоса прибыл так называемый Каллист[1611], которому император Палеолог позволил снова быть патриархом, поскольку тот казался его ревностным сторонником. Впрочем, он не любил его, если только тот не делал то, что ему угодно. Ибо Каллист хотел, говоря в двух словах, всех епископов и священников лишить епископского сана, а для императора это было совершенно неприемлемо. Он хотел, чтобы они, оставив взаимные обвинения, объединились. В конце концов с большим трудом победило человеколюбивое желание императора — хотя и не вполне, но все же победило. Ибо с епископами Каллист, пусть и неохотно, примирился, а со ставшим после него патриархом Коккином, называвшимся Филофеем[1612], — никоим образом.

Собрав тех же самых епископов, которые год назад прогнали его с патриаршества и выбрали вместо него Коккина, он с их помощью совершил отмщение. Он лишает Филофея священства, а вместе с тем и надежды на возвращение сана и налагает на него отлучение от Бога, как и сам был прежде отлучен им, и называет его прелюбодеем, разбойником и похитителем не причитавшегося ему достоинства[1613]. Такие дела.

40. Я же после этого пошел к императору и в частной беседе высказал ему все, что было нужно сказать в защиту божественных догматов церкви. Я выразительно описал ему произведенное Кантакузином и Паламой в православии новшество и прибавил, что именно это и вызвало гнев Божий на

Кантакузина, так что он с позором лишен царства и откровенно презираем чернью. Затем я призвал его восстановить находящееся в упадке отеческое благолепие церкви Божией и к древнему возвести достоинству[1614], если он не хочет и сам впасть в подобные бедствия. Ибо если Бог без труда [с его стороны] дал ему отеческое царство, то и он должен воздать Богу отеческое благочестие, обменяв нечто очень легкое на нечто очень трудное. Потому что таким образом будет возможно и впредь иметь десницу Всевышнего помощницей во всяком деле и намерении.

41. Поняв, что желание этого и тому подобного было у императора весьма сильным, а вот деятельный импульс — отнюдь не очень сильным, я снова приложил труды к трудам. Посетив его еще дважды, трижды и четырежды и искусно побеседовав о том, что следует из вышесказанного, я убедил его согласиться сделать одно из двух, на его выбор: либо — если государственные дела не оставят достаточной свободы для таких занятий — письменным распоряжением и решительным приказом подтвердить благочестие его отцов и дедов и привести его в прежнее боголепное состояние, а прившедшие после смерти его отца новоявленные и противные божественным догматам скверны и язвы отменить; либо — если, получив подходящую возможность, он решит подвергнуть более

полному исследованиютиранически и насил ьственновведенные в церковь Божию Кантакузином и Паламой богохульные и новоявленные писания — держать меня наготове [чтобы я смог] с большой легкостью показать во всех подробностях, что они не несут в себе вовсе ничего здравого, но производят многообразные и различные чудовищные нововведения [в области] понятий, концепций и слов, посредством коих [эти еретики], собрав отовсюду речения святых, испортили и исказили их, целиком и полностью смешав с собственной мерзостью.

42. Эти и подобные мои речи и увещания тайно достигли чужих и враждебных ушей и возбудили [в моих противниках] зависть и совершенно невыносимый страх. А больше всех это поразило и взбесило Кантакузина, іубителя Божией церкви и ревностного гаранта всего зла. Испугавшись, должно быть, как бы теперь, когда ни сам он больше не может тиранствовать, ни его духовного наставника^374 Паламы нет рядом, задуманное [мною] не получило бы перевес и не пришло бы в исполнение, он с большой поспешностью тайно послал в Вифинию своему зятю-варвару Гиркану деньги в количестве достаточном, чтобы насытить его руку и волю, и убедил его освободить Паламу, предводителя нечестия, и отослать в Византий, чтобы дать ему, так сказать, вторую попытку выступить в защиту лукавого учения. А это нам показалось выгодным скорее для нас, чем для него. Ибо, если бы доказательства его позора были выдвинуты в его присутствии — теперь уже без необоримой или, лучше сказать, тиранической и абсолютно неуместной поддержки со стороны Кантакузина, — то у этого человека с извращенным и целиком порочным складом ума и характером не осталось бы никакой возможности избежать [осуждения].

43. Но затем императрица Елена, прибыв с Тенедоса в Византий, поколебала решимость супруга, императора

Палеолога, идти в этом направлении, поскольку она и сама ни в коем случае не хотела становиться свидетельницей позора ее отца Кантакузина и своими ушами слышать подобающую ему анафему, и к тому же не могла проигнорировать его тайно обращенные к ней жалобы и просьбы. Именно это и подорвало исправление церкви и божественных дотоле догматов, а также и мое направленное на это усердие, поскольку Бог, я думаю, решил, что испытание подвизающихся за благочестие должно быть еще более полным. Ибо не начинающим бороться [достаются] венцы и награды, но тем, кто готов пройти все поприще до конца. Поэтому часто бывает, что одни трудятся, а другие без усилий пожинают плод их трудов и наслаждаются им[1615], так что и первые не лишаются воздаяния от подвигоположника Бога за смерть во время борьбы, и вторые разделяют с ними награды по причине тождественности их образа жизни, потому что мы не можем исследовать глубины судов Божиих[1616].

44. Можно, пожалуй, предположить, что общий Промыслитель, отверзая дверь покаяния[1617] этим нашим нечестивым гонителям, продлевает им время пребывания здесь и отсрочивает для каждого свое: для нас — божественное заступление, для них — справедливое отмщение. Итак, Он все же воспитывает их, то позволяя по очереди одним терпеть бедствия от других, чтобы они лучше почувствовали собственную подлость — ибо зло не только против добра разбушевалось, но и против себя самого бунтует и борется, — то приводя в смятение и рассеивая повсюду, и направляя ум каждого внимать собственным страстям и преступлениям, а не только постоянно наслаждаться тем, что подвергают нас совершенно несправедливому бесчестию и гонениям.

45. Как, однако, не подивиться тому проявлению божественного домостроительства[1618], что оно [лишь] настолько позволило Кантакузину произвести эти небольшие строительные работы в великом храме Премудрости Божией — я имею в виду ту часть, где обрушилась крыша, — насколько [было необходимо, чтобы] восстановить кровлю для защиты от [летящего] с неба снега и дождя? А что совершенно попортилось и разрушилось из этих великолепных священных оград и святых жертвенников, тому быть восстановленным его нечестивыми и оскверненными руками ни в коем случае не попущено Богом, но, так сказать, на полпути он бесславно лишился власти, оставив мир насмехаться над собой из-за [произведенного им] новшества в вере. Ибо не подобало, чтобы то, что разрушилось ради очевидного обличения его и его окружения нечестия, было им же и возобновлено.

46. Если убийце младенцев Ироду[1619] [1620] и было когда-то позволено Богом пресловутое и дорогостоящее строительство оного Иерусалимского храма, хотя его руки, а заодно и дух были полны кровиж стольких членов семьи и родственников[1621], то все же можно сказать, что отеческая его религия[1622] оставалась тогда еще целой, и ни сам он ее не изменил, ни других не заставлял делать это. А этот Кантакузин и сам публично отрекался от отеческого благочестия, и всех других за редким исключением заставлял — кого подарками и неожиданными выгодами, кого угрозами и жестокими наказаниями — бросаться в ту же, что и он, пропасть.

47. Дойдя [в повествовании] досюда, стоит сказать и о недавно написанной на внутренней изогнутой поверхности того потолка святой иконе ипостасной Премудрости Божией, то есть Христа Спасителя, ведь и это для последующих поколений будет, я думаю, желанным рассказом, подобно тому как наиболее рассудительные [из читателей] сочли, что мы хорошо поступили, дав где-то выше, в самом начале первых глав и книг этой Истории, описание стоящей на колонне бронзовой конной статуи, которую мы сами видели и измерили собственными руками, ведь в то время это было совсем легко сделать, как я где-то там рассказал подробно. Ибо я считаю это достойным исследования, [потому что] когда человек смотрит снизу вверх, то зрение не может сообщить уму точное соотношение размеров, будучи обычно вводимо в заблуждение расстоянием между смотрящим и видимым [объектом], хотя и стремится откуда-нибудь и как-нибудь собрать любые следы и образы правды, чтобы излечить болезнь этого обмана.

Итак, длина [головы] от макушки до конца бороды составляет двадцать восемь пядей[1623], а ширина — четырнадцать пядей[1624]. Первый палец — длиной в восемь с половиной пядей[1625]; остальные — соответственно. Каждый глаз — три пяди[1626]; нос — около восьми[1627].

48. Взяв эти данные за основу, наиболее искусные из художников смшут отсюда по аналогии заключить и о пропорциях всех других частей и членов, а также и всего тела Спасителя на той божественной иконе, каковы они по длине и ширине. Я подробно расписываю это ради опыта читающих, ибо знаю, что он является сильнейшим вспомогательным средством для познания сущих и могущих созерцаться в них премудрых логосов Промысла, как считает и Аристотель. Ибо он говорит, что чувство производит опыт, а опыт в свою очередь приносит начала познания и становится его помощником[1628]. Отсюда проистекли разнообразные источники мудрости, а древние изобретатели науки почерпнули знание небесного и земного и получили, насколько это возможно, основания учить о многих и разнообразных предметах. Ну да ладно. Возвращаюсь к последовательному повествованию.

49. Итак, бывший патриархом Каллист после своего низложения и тайного бегства в Галатскую крепость латинян, улучив спустя некоторое время удобный случай, ушел тайком и оттуда и отплыл на Тенедос. Там он предал себя в руки императора Палеолога, вместо всякого иного дара принеся ему питаемое в сердце горячее участие, то есть деятельную ревность о нем. Он рассказал, что мог бы пользоваться патриаршей властью и одновременно благосклонностью и добрым расположением императора Кантакузина, если бы согласился соучаствовать в провозглашении его сына Матфея императором, однако предпочел терпеть крайние бедствия, отстаивая его [Палеолога] наследственные права. И если бы он не спасся тайным бегством, то очень скоро оказался бы в мрачной темнице и был бы недалеко от насильственной смерти. В общем, он провел там целый год, делая все, что положено патриарху, и, в частности, не забывая посылать византийцам письма, представлявшие в трагически преувеличенном виде причиненную ему несправедливость. Он называл Филофея Коккина явным прелюбодеем, а епископов — предателями авторитета [церковных] канонов и законов, презирающими Бога, поскольку они, уступив императорским [требованиям] и поддавшись на его неправедные подарки, привели в беспорядок дела церкви, а заодно и законной императорской власти.

50. Кроме того, он предал их анафеме и разлучению с Богом[1629]. Видя эти письма, часто посылаемые, наподобие стрел, с Тенедоса, Коккин, недавно получивший патриаршую власть, негодовал и не упускал возможности предпринимать контрмеры, делая то же самое. Собирая епископов из близлежащих областей, а также обретавшихся по тем или иным причинам в Византии, он выпускал и рассылал повсюду постановления, которыми передавал анафеме и отлучению Каллиста. В особенности он посылал такие постановления монашествующим на горе Афон, требуя к тому же, чтобы они не принимали его, если он вздумает явиться к ним, поскольку он был законно низложен по обвинению в мессалианстве[1630] и не смирился с приговором, но имеет бесстыдство по-архиерейски приказывать, анафематствовать и отлучать. Итак, [писал он] должно поэтому его, как подпавшего уже под соборные анафемы и разлучение с Богом, гнать как позор [Афонской] горы[1631].

51. Когда же дело снова приняло совсем другой оборот и Каллисту слупилось опять завладеть патриаршим троном, а Филофею Коккину — прежде чем он что-либо заметил — стреском слететь с него без всякого священного сана, как мы уже говорили, к оному [Каллисту] пришли от монашествующих на Афонской горе мужей письма с обвинениями против некоего Нифона, священника тамошних монахов, по прозванию Скорпий[1632], который не так давно уже обвинялся в ереси мес-салиан и богомилов[1633]; впрочем, те обвинения были темными и еще бездоказательными. Каллист, будучи его давнишним другом, и теперь, став патриархом, не отказался от этой дружбы, но в обоих них была, так сказать, одна душа. Поэтому он гневался на обвинителей и предал их письменным проклятиям и отлучениям, а также любого, кто им поверит. Они же, раздраженные этим и к тому же имеющие [происходящее] от истины дерзновение, собрались по договоренности, как у них всегда было в обычае встречаться, чтобы рассматривать такие вопросы[1634]. И был издан Томос, составленный из свидетельств всех их, сообщающий, среди прочего, что сделанное теперь было не чем-то случайным, чем-то таким, что может считаться простым стечением обстоятельств, чтобы это можно было замалчивать со спокойной совестью, совершенно не тревожащей желающее беспечно спать сердце, но очевидным вмешательством Бога, делающего тайное явным[1635], когда Он хочет образумить тех, кому случилось вести себя неразумно по отношению к здравому богопознанию, — чтобы, то есть, тот недавно посланный ими Томос против недавно пойманных на этой

Горе на месте преступления мессалиан и богомилов сделался более наглядным и корень зла этой настолько распространившейся ереси стал известен всем.

52. Ибо один из служивших этому Скорпию монахов, по прозванию Вардарий[1636], охваченный предсмертной уже болезнью, лежал, изнуренный и уязвляемый бесчисленными болями во всем теле. Затем на протяжении целых двадцати дней он оставался лежащим без еды и питья и не издавал ни звука, находясь при последнем издыхании. Однако он не умирал, но тело его раздувалось, а на лице разливалась сильная чернота. Наконец, потрясенные необычностью происходящего, начальники тамошнего монастыря спросили его, не скрывает ли он в тайниках сердца какое-либо неисповеданное прегрешение, вследствие чего Бог, жалея его, не попускает, чтобы он умер и был предан вечному огню. Он же, придя в себя, приоткрыл немного глаза, вздохнул глубоко и, едва шевеля языком, сказал следующее:

«Вы знаете про бывший здесь двенадцать лет назад собор мужей [подвизающихся] на этой Горе. Тогда и Скорпий был также под подозрением, а я, когда меня спросили, известно ли мне, что он состоит в общении с пойманными тогда здесь мес-салианами и богомилами, отрицал это, хотя и знал наверняка. К отрицанию я присовокупил клятву и согласился, о трижды несчастный, быть ради дружбы с ним отлученным от Христа, ни наказания Божия не убоявшись, ни увещаниями духовных мужей не усовестившись».

53. Итак, начав [говорить], он подробно рассказал про совершенные им совместно с мессалианской кликой нечистые и гнусные деяния, которые мне некогда сейчас пересказывать в подробностях, так как повествование о других предметах силой уводит меня в сторону [от них]. Обо всем этом — [их]

замысле, цели, делах, словах, силе злости, долготерпении Божием и тому подобном — можно в подробностях прочитать, если кто захочет изучить первый [Томос], составленный при обнаружении на божественной Горе этих новых мессалиан и богомилов, которые были явно изобличены и частью наказаны, а частью изгнаны оттуда, а заодно и этот второй, с изобличением Скорпия, чудом Божиим неожиданно появившийся в подтверждение первого. Ибо оба они приведены в конце этой нашей книги, излагающей ромейскую историю[1637], поскольку мы сочли, что, во избежание [могущей обрушиться на нас] клеветы, не следует передавать их другими словами, но они должны оставаться неизменными, сохраняя лексику, разбивку предложений и смысловые особенности в том виде, какой они имели, когда прибыли оттуда.

54. Лишь одно еще нужно здесь отметить: сделав это признание перед теми свидетелями, он вскоре испустил дух, так что наиболее разумные из находившихся там тогда вынесли суждение, что эти последние мучительные вдохи были оставлены Богом этому человеку ни по какой другой причине, как ради объявления упомянутых фактов. Однако когда этот недавно составленный второй Томос прибыл с Горы и был зачитан вслух патриарху Каллисту и епископам, то тотчас же подвиг патриарха на гнев и был отослан [назад], не возымев последствий, так как епископы из патриаршего окружения ничего не говорили, но уподобились глухим или, лучше сказать, ничего не чувствующим камням. Настолько оскотинившимися и поистине заслуживающими быть посмешищем для играющих детей являются те, кто поставлен ныне судить о догматах. Но довольно об этом. В надлежащем месте еще будет сказано о том, что за этим для них последовало, а сейчас я должен вернуться [к предлежащему повествованию].

55. К императору — я имею в виду Иоанна Палеолога — прибыл по старой дружбе некий епископ из латинян[1638], сведущий во всякого рода мудрости, свойственной школе латинян в догматических исследованиях божественных Писаний. В ежедневных частных и публичных беседах с императором и наиболее разумными из тех, кого он встречал там, он говорил, что у латинян много разговоров об этой Царице городов и ее стремящихся к образованию жителях, [о которых говорят] среди прочего, что они издревле привыкли легко обманываться разными ересями и поддаваться новшествам в церковных догматах, подобно колеблемым всеми ветрами листьям деревьев.

«Вот и в настоящее время [— говорил он, — ] мы услышали, что некий человек по имени Палама не меньше [прежних еретиков] вводит чуждые новшества, противные божественным догматам.

56. А новшества эти будто бы не только непристойны, но и разнообразны и смешаны со всякого вида глупостью, так что его сторонников нужно осуждать в большей степени, чем [сторонников] Савеллия и Ария и всех, кто будет защищать Евномия, Нестория и Аполлинария. Ибо он, как известно, говорит в согласии с этими [лжеучителями], однако же превосходит их различными и еще более абсурдными крайностями. И вот что самое странное: то, чего он должен бы был стыдиться больше всего, превзойдя тех [еретиков] чрезмерностью богохульств, он выставляет в качестве оправдания и весьма надежной защиты, [утверждая] что говорит абсолютно не согласно с ними. И о том, что эти [высказывания] не согласны с теми, он громко кричит, а о том, что они во много раз хуже тех, — умалчивает, играя, так сказать, тем, что не является игрушками.

В общем, я хотел бы взглянуть на него. Так что, если для тебя сколько-нибудь важно, чтобы мы не расстраивались, то постарайся исполнить мою просьбу».

57. Император без малейшего промедления исполнил это желание латинянина на следующий же день, устроив беседу с Паламой, так чтобы латинянин мог сам слышать, что тот говорит. По окончании беседы латинянин, отойдя немного в сторону, в частном порядке сказал императору, что он слышал, как Палама говорит много, но без толку, смешивая одно с другим и выдумывая, «так что мы затрудняемся объявить, чему из двух нужно присудить победу в [соревновании во] зле: качеству или количеству этих [ложных постулатов]». Однако он попросил, чтобы Палама дискутировал и со мной, а сам бы он был при этом молчаливым слушателем. Поэтому на следующий день [ко мне] пришел один из выдающихся своим благородством [мужей], великий логофет^399, приглашая от [имени] императора и меня, как раз оправившегося, пусть и не до конца, от обычных моих головных болей. И поскольку отказаться было нельзя, я встал и пошел, совершенно не зная и даже не любопытствуя узнать, чего ради [меня зовут].

58. Ибо императрица Елена приказала [сделать так], чтобы я не знал заранее причину приглашения, дабы я пришел без подготовки и доводы Паламы получили бы некое преимущество. Потому что из-за [влияния] отца, Кантакузина, и она была очень предана Паламе и во всем, что касается религии, действовала большей частью против воли своего супруга. Так что я, только войдя во двор дворца, узнал, что там сидел и Палама, с нетерпением ожидая диспута.

359 Никифор Ласкарис Метохит (греч. Ыікг|ф0ро? Лаокарв; Метохгщ?) — сын известного ученого Феодора Метохита, ученик Григорій, великий логофет в 1355–1357 г., антипаламит (PLP17986).

Итак, поскольку у меня все еще болела голова, а состязание оказалось для меня полной неожиданностью, то сначала мне показалось, что лучше сразу возвратиться домой, не обращая внимания на это коварно подстроенное приглашение. Но чтобы не дать охочим до насмешек повод подозревать меня в трусости, я тотчас укрепил свой помысел, взял себя в руки и целиком положился на Бога.

59. Таким образом, я вошел [в палаты] к самому императору, находившемуся там в присутствии знатных особ и императрицы Елены, поняв, что у них запланировано. Что там было сказано — сколько [речей], каких именно и какой ход дали им обстоятельства, — покажут следующие [главы]. Это написано мной в виде подробного рассказа и представлено как бы от лица одного из там присутствовавших, рассказывающего об этом другому. Вот как это выглядит.

Книга тридцатая, или

Догматическая первая.

Монаха Никифора Григоры рассказ о диспуте, который у него был с Паламой в присутствии императора г-на И. Палеолога.

Рассказ ведется как бы от лица другого.

1. «О лучший из друзей Агафоник[1639]! Ты гораздо лучше всех можешь рассказать мне о произошедшем вчера в присутствии лучшего во всех отношениях императора диспуте между Гри-горой и Паламой».

«Конечно, дорогой Феотим, если ты этого желаешь и к тому же располагаешь достаточным досугом. Ибо [диспут этот] поистине сложный, требующий чуткого слуха, способного к восприятию божественнейших смыслов. Все, что там говорилось, я, возможно, смогу изложить тебе подробно, а возможно, и нет, поскольку кое-что уже исчезло в глубинах забвения. Во всяком случае, я в общих чертах напомню тебе наиболее значительное и то, что тебе особенно нужно услышать».

2[1640]. Григора только что немного оправился от привычных головных болей, когда к нему пришел великий логофет, приглашая его зачем-то от имени императора [во дворец]. И, поскольку отказаться было нельзя, он встал и пошел, а за ним последовал и я, чтобы послушать. Дело было поздно вечером, после захода солнца. Придя [во дворец] и приветствовав императора по обычаю, Григора сел. Тотчас же вошел и Палама. Я не знаю, что это было: то ли он, находясь где-то там, поджидал его к заранее назначенному сроку, то ли так вышло случайно, как это часто бывает со многими вещами в мире.

Итак, Палама в своей предварительной речи стал наспех излагать старое, давно забытое и совершенно не подходящее к настоящему случаю, и, по своему обыкновению, рассказывать сказки и чваниться тем, что в похвалу ему [говорилось] о его жизни в Лавре[1641] и диспуте с Варлаамом[1642], и наполнил подобными [россказнями] уши присутствовавших — чем показал, что заранее продуманной и коварной целью его тогдашнего прибытия [туда] было произвести впечатление, — а затем замолчал.

3. Опуская то, что произошло в промежутке и что может быть помехой для [понимания] более важного, [скажу, что] и Григора, начав свою речь с неожиданности и внезапности [этого диспута] и произнеся об этом приличествующее предварительное суждение, спросил, угодно ли божественнейшему императору, чтобы он говорил, обращаясь также и к нему. А император сказал: «Хотя я мог бы занимать ум и другими вопросами, однако, видя вас собравшимися сейчас здесь, я считаю, что важнее хоть немного узнать от вас о церковных догматах, по поводу которых существует разногласие». Он также сказал, что слышал о немалых спорах, возникающих тем или иным образом вокруг Томосов и [богословских] документов[1643], «которые появились прежде[1644], — я не знаю как, — но отвергаются многими образованными людьми, изо всех сил старающимися доказать, что они содержат в себе некие ложные догматы новоявленного богословия. Я хотел бы, чтобы исправление совершилось открыто на соборе, но поскольку обстоятельства не позволяют [созвать собор] в настоящее время, то, раз уж вы так или иначе собрались здесь, я хочу лично услышать от вас хоть что-нибудь. Ибо вызвавший пресловутые споры Томос появился в то время, когда я находился в Фессало-нике, так что я — если кто-нибудь захочет расспросить меня основательно — не знаю ни о чем в нем говорится, ни правда ли то или ложь. Боюсь, однако, как бы и мне не навлечь на себя суд Божий, ведь и я, прибыв впоследствии в Византий, в то время как власть была у другого, нехотя подписал эти [документы], будучи заставлен им — я уже молчу о бедствиях в промежутке, — не имея возможности избежать давления обстоятельств».

4. Григора же в ответ сказал:

«Я издавна отнюдь не дерзаю касаться языком тайн богословия, но трепещу даже слушать или помышлять о нем, отскакивая от него сразу же, как от огня. Ибо если даже великим оным и мудрым учителям церкви случалось полностью отказываться от такого предприятия, то, конечно, для нас очевидное безумие браться за такие вещи, ибо мы не смогли усвоить даже малой части того, что [знали] они. И чтобы мне полнее рассказать о себе — какое, то есть, расположение мне с самого начала случилось иметь к этой теме, — [скажу, что] когда по смерти твоего блаженной памяти божественнейшего отца, этого приснопамятного императора[1645] [1646], в ро-мейском государстве вспыхнула гражданская война, а одновременно с этим жесточайшие волны злобно обрушились на божественные догматы церкви и все было покрыто мраком, словно в бурную ночь, когда, как говорится, даже по звездам не определить, куда тебя несет и все переворачивается вверх-вниз, и опасность для каждого столь же близка и ожидаема, сколь далека и безнадежна безопасность — ибо во время распри, как говорит [пословица], самый худший злодей бывает в чести™7, а у того, кто сколько-нибудь получше, судьба плачевна и обстоятельства трагичны, — то и я счел за лучшее избрать спокойную жизнь, оставив придворное поприще.

5. Ибо я подумал, что в отсутствие раздражающего и могущего быть противником в битве, зло перестало бы распространяться. Поскольку, убеждая других людей, я вряд ли мог бы иметь успех, то я занимался своими собственными делами. Ибо превратить мир в смятение легко и самым ничтожным людям, ведущим низкую жизнь; а вот из смятения сделать мир — это даже и весьма разумным не так-то просто. Первое случается, когда природа [человека] оказывается предоставлена сама себе — потому что природа, по общему согласию, является беспорядочной и непостоянной, — а второе достигается сознательной дисциплиной, благоразумностью и здравым рассуждением. Так что первое изобретает и не существующие поводы, давая пищу баталиям; а второе пытается устранить даже и существующие, подобно врачу, который прежде, чем болезнь даст ростки, придумывает, как излечить ее в корне[1647].

А когда Паламе со всей его партией случилось быть преданным анафеме и отлучению от Бога двумя патриархами и всеми присутствовавшими тогда [в столице] епископами, то я еще больше побуждал себя к исихии и утверждался [в этом намерении], ибо эта обитель весьма облегчает и оправдывает устранение от братания и [молитвенного] общения с нечестивцами.

6. Церковная буря развилась уже в гонение, причем гонение страшнейшее и жесточайшее из всех, так что не только патриарх[1648], будучи сослан, окончил жизнь насильственной смертью, но и те из епископов и пресвитеров, кто в этих ужасных обстоятельствах оказал непреклонное сопротивление [ереси], рассеялись, гонимые, по всей вселенной. Я уж не говорю о тех, кому случилось умереть в узах и темницах, и кто избежал насильственной смерти ценой голода, жажды и всяческого стеснения в необходимом. Более того, им даже не было позволено улучить погребение от близких, за исключением тех, кого зарывали тайно. Но [гонители] и от этих последних не отставали, рыская и вынюхивая, словно лаконские собаки, и некоторых из них выкопали. Ибо что им еще оставалось сделать, изливая на бесчувственное тело безрассудство преступной души? Ибо умереть необходимо, а жить или быть покрытым надгробием — ничто из этого не является необходимостью. Потому что первое природа и без воли человеков производит природа, а второе является лежащим в произволении тех, кто остался в живых, доказательством одного из двух: либо безумия, либо благоразумия.

7. Жертвой этого потрясения оказался и я, не желающий покориться абсурдным новшествам этого Паламы; а сколько мне пришлось из-за этого испытать бедствий — совершенно не стоит, я думаю, сообщать людскому слуху, ведь об этом в точности знает Бог, видящий тайное[1649]. Однако, когда ты, о император, по божественной воле воспринял доставшийся тебе от отцов жребий единовластия, а одновременно с этим я немного пришел в себя — лишь настолько, чтобы не лишить себя жизни, не выдержав непрерывных бедствий, — скверны и паіубы оных [соборных] постановлений и Томосов достигли моего зрения и слуха, и я уже достоверно узнал и содержащиеся в них богохульства, и сколько в них клеветы и искажений Священного Писания. Итак, необходимо выставить уже этот Томос на всеобщее обозрение, чтобы не вотще и всуе была наша речь, не имея себе опоры и основания».

8. Император же сказал: «В настоящее время мы не требуем предъявления законченного [богословского] труда, но как бы очертаний и набросков [для] формального и приблизительного понимания. Ибо, конечно, мы собрали бы театр епископов, патриархов и пресвитеров, и таким образом дело это было бы нами совершено не келейно. Впрочем, и это будет сделано в надлежащее время».

Итак, взял слово Палама и попытался перевести речь на Варлаама и показать живое из мертвого[1650]. Но, получив отпор от Григоры, он прибегнул к неясности, позволяющей тем, что перед глазами, пользоваться применительно к настоящему случаю. Поэтому, развернувшись в другом направлении, он стал многословить об иных предметах и одновремен-

но нападать на тех, кто говорит, что божественная сущность и божественная энергия ничем друг от друга не различаются. И он потребовал, чтобы Григора дал на это ответ.

9. Тогда Григора, повернувшись к императору, сказал:

«Хоть и много есть ересей, о божественнейший император, — умерших, которые этот человек недавно попытался оживить, и прежде не существовавших, которые он изобрел, имея себе поддержкой властвующую руку [Кантакузина], — однако для настоящего наброска довольно будет, думаю, темы многобожия. Желая ниспровергнуть догмат вочеловечения Бога Слова и одновременно ввести многобожие, он проповедует, что энергия — это низшее божество, несозданное, бессущностное и абсолютно отличное от оной божественной и блаженной сущности, видимое телесными очами само по себе, производящее все[1651], в то время как само оно производимо вышестоящей сущностью и движимо ею, как те из движимых орудий[1652], которые [само оно] движет. Затем, разобрав эту одну энергию на многие, или скорее на бесконечно бесконечные, как род на различные виды, он все их называет [общим] родовым именем — «энергии», а по-отдельности — силой, жизнью, царством, мудростью, властью, светом, истиной. Проще говоря, сколько существует божественных имен и понятий, которые, хотя каждое и получает этимологию от различных начал, равночестны друг другу, так как ни в чем не разногласят, кроме значения субъекта, он все их разом зовет божествами, различными и несозданными.

10. Итак, что в древности говорили Маркелл Галатий-ский[1653], Фотин[1654] и Евномий[1655] — отлично друг от друга, но в равной степени обрушиваясь на благочестие, — то все сразу он проповедует в настоящее время, как бы слив это в одной чаше нечестия. И, будучи многажды обвиняем в этом наиболее разумными мужами, он дает изворотливые ответы, перескакивая с одного на другое и всех злочестивцев превосходя прибавлением еще большего зла. И [ему бы] нужно по причине преизбытка [злочестия] скрываться, а он, наоборот, изобретает под предлогом избегания [подобных обвинений] это изменение [учений упомянутых еретиков] к худшему и утверждает, что ни с кем [из них] не согласен, действуя подобно тому, кто, будучи обвинен в воровстве, от того, что является вором, отговорился, а святотацем и убийцей себя выставил, не зная того, что в разы большее наказание несет убийца и грабитель храмов, чем укравший частную собственность.

Однако пусть он теперь скажет, где в священном писании святых он находит, чтобы было определенно сказано про многие несотворенные божества, отличные от оной божественной сущности, как и я ныне представляю их свидетелями, говорящими, что есть только одно нетварное — божественная и триипостасная природа, а все иное и существующее после нее является тварным.

11. От них можно узнать именно то, что есть одно нетварное, а не много, и вместе с тем — что [слова] «сущность», «сущностное», «всущественное»[1656], «природа» и «природное», когда их произносят применительно к Боіу, имеют простое и единственное значение, абсолютно ничем не отличающееся от понятия «сущность» и «природа», кроме разве произношения слова. Ибо эти слова говорятся и о сложных и тварных [сущностях], однако — не обязательным, а [лишь] допустимым для них образом, иногда с прибавлением [слов] «быть» или «не быть»[1657] [1658] [1659].

И первым говорит великий Афанасий: Только Святая Троица по природе нетварна, вечна, непреложна и неизменна*19.

И снова он же: Нетварному приписывать возрастание — нечестиво*30.

И еще: Ибо нетварное по природе называется нетварным, и не допускает ни возрастания, ни умаления[1660].

И немного спустя: По природе нетварна только Святая Троица [ипостасей] божества[1661].

«А о втором боге мы до сего дня еще не слышали[1662]. Что имеет Отец[1663], то и Сын: [именования] «Всевышний», «Царь», «Господь», «Вседержитель». Ибо Он по природе является всем этим, а также нетварным»[1664].

12. Нетварным, бестелесным и по природе невидимым является только Божество[1665].

«Одна лишь божественная и нетварная природа Божия находится выше твари»[1666].

Итак, мы определили, что нетварной природы — Святая Троица, а все, что после нее, называется и является принадлежащим к природе тварной. Отличие нетварного от нетвар-ного помыслить невозможно. Единая же нетварная природа, верою созерцаемая во Отце, Сыне и Святом Духе, выше всякого обозначения, даваемого посредством именования. А нетварного кроме божественной природы нет ничего. Но если

Бог, то, конечно, и нетварный; а если тварный — то не Бог. В нетварной природе мыслятся чудесные вещи и имена: Отец, Сын и Святой Дух. Все тварное мы научены мыслить [пребывающим] вне божественной природы, а поклонение и служение воздавать одной лишь нетварной природе, коей отличительная черта и признак — не начинать и не прекращать существовать.

13. Творцом же всего, Промыслителем и Содержителем является Бог, единственный нетварный, воспеваемый и прославляемый во Отце и Сыне, и Святом Духе[1667]. Всякое сущее есть либо тварное, либо нетварное. И если тварное — то оно, всяко, сотворено иным; а если нетварное — то оно является сотворившим тварное. И чем же еще оно может быть, если не Богом? Единая Троица неизменна, а все прочее изменено Ею. Только Троица присносущна, нетварна и нерожденна. Есть Одно Созидающее в одной сущности совершенной Троицы, а все прочее — возникающее и тварное. Поэтому-то мы и не поклоняемся ничему, что ниже сущности Божией.

Скажу тебе и о Духе то же, что сказал и о Сыне: богатство Божие — либо большее, либо равное, либо меньшее. И большим оно не будет, ибо ничто не больше Бога; и меньшим не будет, потому что [тогда ты] поставишь его с тварями, ведь то, что меньше Бога, — тварь. Мыслить нетварным и Творцом прилично одного лишь Бога. Прибавим сюда и слова божественного Косьмы, чтимого сладкопевца: Услышим ecu вернии созывающую высоким проповеданием несозданную и естественную премудрость Божию[1668]».

14. Палама же, не будучи в состоянии привести ни одного свидетельства от Писаний, принялся от себя умозаключать о том, что не поддается умозаключениям, предлагая собственные новоявленные тезисы.

«Кто же не знает, — сказал он, — что Бог есть единственное нетварное[1669]? Именно это и говорит сказавший, что ничего нет нетварного, кроме божественной сущности. А если мы не так будем это понимать, то и божественные ипостаси не назовем нетварными, поскольку ипостась не есть природа. Ведь когда нас спрашивают, что такое ипостась, мы указываем, допустим, на человека или на камень, объединяя сущность со всеми природными [свойствами, созерцаемыми] окрест нее. Ибо мы слышим, как и божественный Афанасий говорит, что святость, благость, нетварностъ, необъяснимость, бестелесностъ, вневременностъ, присносущие, творчество, праведность, безна-чальность, бесконечность, неисповедимость, беспредельность, непознаваемость, воля, сила, промысел, мудрость, жизнь и тому подобное называются каждое не сущностью, но тем, что окрест сущности, ибо они с двух или большего [числа] переносятся на одно и называются собранием и исполнением Божества*[1670]».

Затем он сказал, что и Иоанн Дамаскин прямо говорит, что эта нетварная энергия отличается от нетварной сущности[1671].

Да и к чему пересказывать дальше весь тот вздор, неся который без умолку, он равно оболгал всех святых, издеваясь над божественными писаниями и клевеща на них?

15. Одно лишь сказал на это ему Григора:

«Да будет тебе эта посылка в осуждение и только. Ибо попалось с поличным твое преподобие, дорогой Палама, ни малейшей со стороны божественного Писания не имея поддержки в деле доказательства того, что существует не одно нетварное, а много. Это лучшая помощь всякому, кто захочет

пускать стрелы в тебя, лишенного всякой помощи от Писания и предпочетшего борьбу против благочестия. Ибо Писания не могут противоречить сами себе, если рассматривать их с надлежащим искусством, а посему ты сам на себя навлекаешь посрамление, не имея ни единого довода от Писания в свою пользу и [в подтверждение] того, что ты, новшествуя, вещаешь от своего чрева, отнюдь не пользуясь каким-либо научным методом, но будучи постоянно носим каким-то, так сказать, пьяным и непостоянным своеволием и часто перемещаясь с одного шаткого основания на другое. Ибо мы хорошо научены, что категорические суждения мудрых учителей церкви суть рамки и правила научных доказательств в [спорах о] богословских догматах. Посему, кто не следует таким рамкам, из которых возможно будет удостовериться в его благочестии, тот и не благочестив.

16. Итак, это я выставлю в качестве первого доказательства твоего нечестия.

А второе — это то, что когда мы, говоря о божественной сущности как о единственном нетварном, привели и многие писания многих святых, согласные [с нашими утверждениями] по букве и по смыслу, в решительное и неоспоримое доказательство предложенной мысли, ты не только не смог найти никакой антитезы или из всех святых показать хоть кого-нибудь, кто бы говорил, что нетварных больше одного, но и говорящих презираешь и отвергаешь, и предоставляешь ложную апологию, пытаясь оставаться незамеченным, но не преуспевая в этом.

Ибо, прежде всего, ты не только попался здесь на том, что берешь [свои доводы] из неосновательного предположения и выставляешь [их не от Писания, а] сам от себя-, что есть признак крайнего бессилия, но и, в то время как запрос был показать, что «нетварное» с [определенным] артиклем^433 одно, ты вместо этого привел [это слово] без артикля, говоря: «Кто же

не знает, что Бог есть единственное нетварное[1672]?» Этим своим ответом ты подтверждаешь одно из двух: либо — что, считая нетварные божества многими, бесконечными, нижестоящими и различными, ты говоришь, что имя «Бог», как некая категория, является нетварным и бесконечно распределяющим божественность между разными божествами, высшими и низшими — подобно тому как общее [понятие] «животное» разделяется на различные по природе виды, разумные и бессловесные, водные и сухопутные, обитающие на земле и в воздухе, — не зная того, что Божество, будучи простым и бестелесным, по необходимости является и неделимым, а посему никто, даже много потрудившись, не сможет показать, что эта нетварная и абсолютно неделимая сущность и божественность разделяется на высшее или низшее; либо — второй вариант — что ты веруешь во много нетварных богов и божеств и говоришь, что почитаемый нами Творцом всего есть один из многих. Но из этих двух ни то, ни другое не свободно от преизбытка нечестия.

17. Третье же [доказательство твоего нечестия] — это то, что ты уличен в том, что считаешь ипостаси бессущностными, так что ипостаси получаются у тебя безыпостасными. Потому что бессущностное — безыпостасно; так что, когда ты и оные бессущностные божества относишь к бесконечному числу нетварных божеств, ты и их считаешь ипостасями; и в чем ты многажды был замечен, утверждая в своих писаниях, что божественная сущность не только триипостасна, но и многоипо-стасна, на то и здесь решился, почитая ипостаси бессущественными, а божества — безыпостасными.

18. Четвертое же — что, приводя пример человека и камня и определяя, что сущность берется вместе с естественно созерцаемым окрест нее, ты попался еще и на том, что полагаешь оную божественную сущность суммой ее акциденций, как у предложенного тобой камня, имеющего вес, холодность, цвет, длину, ширину, толщину и тому подобное.

19. И пятая нелепость — это то, что ты еще и подтверждаешь свое невежество и многобожие посредством клеветы на великого Афанасия. Ибо он говорит, что эти столь многие имена переносятся на одно, сиречь на сущность; а ты и не заметил, что против себя же приводишь то, что привел в свою защиту. Вот насколько ты невежественен и груб! Если он и называет их собранием и исполнением Божества, но не божеств, отличных, по-твоему, от сущности и друг от друга. Да и как бы [говорил о многих божествах] тот, кто говорит, что эти [имена] переносятся на одно, то есть на сущность?

20. Помимо этих нелепостей есть и шестая — что ты клевещешь и на божественного Дамаскина, как нами в дальнейшем будет сказано подробнее. Ибо будет показано, что «характеризовать» — не то же, что «различаться», хотя бы ты лопнул от крика, смешивая несмешиваемое и утверждая, будто оный божественный муж говорит, что эта нетварная энергия отличается от нетварной природы. Потому что никто никогда в его писаниях, даже много потрудившись, не найдет абсолютно ничего — ни большого, ни малого, — что было бы сходно с тем, что в настоящее время измышлено и предложено тобой, Палама, проклятым и коварным клеветником!

Из этого следует одно из двух: либо ты по собственному желанию богохульствуешь, либо не по собственному желанию ошибаешься, будучи, похоже, безграмотным и к тому же несведущим в первых началах философии. Первое из этого неизлечимо, а второе — дурно наполовину и подлежит врачеванию. Так что, если ты его хочешь, то выбирай второе. Ибо я надеюсь и молюсь увидеть одно из двух: либо твое обращение, если ты желаешь [исцеления]; либо твой крах, если ты [его] не желаешь. Первое избавит тебя от многолетней погибели, второе — чтобы ты и другим не навредил.

21. Итак, как же нам попытаться переубедить такого человека в таком возрасте, или как не будет [наш] план полностью лишенным надежды на благополучный исход, а усердие — тщетным? Однако же я хочу в начале своей речи сделать для тебя сколь можно более совершенное введение в то, о чем будет сказано, и научить тебя, невежду, начиная с самых простых элементов и слов, как учителя в школе учат отроков, чтобы тебе не выслушивать постоянно от многих эту Платонову насмешку: «ты невежда, приятель, и не понимаешь»[1673]. Конечно, это так, если тебе, оставшемуся, похоже, абсолютно несведущим даже в писаниях самого божественного Василия, настолько противна ученость вместе с благочестием. Ибо он говорит, что надо быть хорошо знакомым и с поэтами, и с писателями, и с риторами, и со всеми, от кого только может быть какая-либо польза в деле попечения о душе. Ибо, как красильщики, предварительно подготовив назначенное к окраске посредством неких манипуляций, затем добавляют краску — пурпурную, или другую какую, — таким же образом и мы, если хотим, чтобы добрая слава оставалась у нас неизгладимою, подготовившись сперва посредством этих внешних [знаний], тогда уже начнем слушать священные и не подлежащие огласке уроки, и, как бы привыкнув смотреть на солнце в воде, обратим затем взоры к самому свету[1674].

А о знаменитом оном Моисее, — продолжает он, — коего слава у всех людей была весьма велика по причине его мудрости, говорится, что он, натренировав ум египетскими науками, затем уже приступил к созерцанию Сущего. Подобным же образом и о жившем в более поздние времена премудром Данииле говорят, что он изучил в Вавилоне халдейскую мудрость и тогда уже коснулся божественных уроков[1675].

22. Итак, поскольку то, что тебе надлежало выучить в пятнадцать лет, ты не выучил, и в семь лет, выражаясь словами аттического мудреца, не имел товарищей по фратрии*38, но, по пословице, внезапно перешел от весел на мостик[1676] [1677] [1678] [1679] и выбился в военачальники, то есть подошел к богословию с немытыми руками**0 и гнилыми мыслями, то давай, хотя бы в старости научись от нас этим элементарным и первым азам грамматики, чтобы, сделавшись более-менее образованным, ты, наконец, стал понимать божественное Писание и уже не докучал бы православию, демагогически вещая подобающее скорее нижним, чем верхним мертвецам**1. Ибо противоположное законно определять и исправлять через противоположное, поскольку и Хармид Ларисский[1680], услыхав, как некто рассказывает, будто видел живых угрей в кипящей воде, сказал: «значит, в холодной мы их сварили».

Итак, не посчитай недостойным теперь, когда тебе уже за шестьдесят, показать себя слушателем уроков, которые ты не выучил в пятнадцать лет, то есть простых и первоначальных азов и принципов. Это, конечно, должны быть имена и глаголы. Ибо в начале надо, как говорят [учителя], установить, что есть имя, и что есть глагол, положив тем самым как бы некое прочное основание; затем — что есть отрицание и утверждение, и положение, и формулировка, и что из этих человеческих комбинаций и сопоставлений имен и глаголов образуется. Ибо, согласно Григорию Нисскому, слова суть как бы некие тени вещей, образуемые соответственно движениям существующего и смешанные с именами и глаголами; ибо не от природы имена у вещей^443 и, уж конечно, не являются их природой, но, по согласию и договоренности разумных мужей, наименования, обозначающие вещи, возникают вслед за [самими] вещамиш.

23. Ибо нам нужно представить тебе, неучу, подготовительный курс такого учения, [составленный] из высказываний наших и внешних философов, согласных друг с другом в научной точности терминологии, чтобы хоть таким образом достучаться наконец до твоего испорченного и в высшей степени невежественного сознания. Потому что Василий Великий говорит, что сила внешней науки есть для догматов стена, не позволяющая им быть легко расхищаемыми и пленяемыми всеми желающими**5. [1681] [1682] [1683]

Опять же и божественный Златоуст говорит: Когда душа не-дугует чуждыми догматами, тогда великая потребность в слове, не только для защиты своих, но и для борьбы со внешними^4*6.

Также и божественный Максим: Без логической способности нет научного знания; а без знания не составляется вера, от которой происходит прекрасный плод — надежда[1684] [1685].

Видишь причину твоих богохульств, человек? Ибо это, конечно, не что иное, как незнание этих вещей, то есть научного метода внешних и наших философов и богословов. Итак, тебе, не знающему ее, надлежит теперь научиться ей здесь у нас».

24. В то время как Григора говорил это, некоторые из соборян — а точнее из друзей Паламы, единомышленников и соратников — стали шептать ему на ухо, чтобы он не шутил и не насмехался так над седовласым епископом.

Ненадолго перестав [говорить] и выслушав их, Григора затем опять взял слово и сказал:

«Итак, содержание речи[1686] — это символы происходящего в душе[1687], а то, что пишется, — происходящего в речи, которая, будучи от природы нечленораздельной, по установлению[1688] становится членораздельной посредством имен и глаголов, изобретенных последующими поколениями людей. Ибо слово истины признало правильным, чтобы первое по природе, как простое, было прежде окультуренного и сложного. Значит, совершающееся в душе, то есть мышление, первично по отношению к содержащимся в речи обозначающим его именам и глаголам[1689]. Ибо мышление врожденно и проистекает из природного источника, а эти [имена и глаголы] — позднейшие и приобретенные. У людей не было бы в них нужды, если бы они обладали способностью [непосредственно] являть друг другу движения мысли.

Ибо великий Дионисий говорит: Согласно здравому суждению, подобает знать, что буквами, слогами, словами, знаками и речью мы пользуемся по причине чувств, потому что, когда душа наша бывает движима умственными энергиями к умопостигаемому, то вместе с чувственным излишни и чувствеі[1690].

25. Так как из-за того, что наша природа облечена в ризу плоти, мы не можем явить [внутренние движения], — говорит Григорий, — то, по необходимости прилагая к вещам, словно знаки[1691], некие именования, посредством них сообщаем друг другу о движениях нашего ума. Вот почему одному из сущих мы назначили имя «небо», другому — «земля», иному — какое-либо иное. […] И что к чему как относится, или как действует, или что претерпевает — все это мы обозначаем особыми звуками, чтобы движение нашего ума не оставалось внутри нас недоступным и неведомым [для других][1692].

Ибо Бог, приведя человека в бытие, наделил его умом и чувством. И ум, сохраняя тождество по отношению к [созерцаемым] в мире вещам, не нуждается в речи, но непосредственно получает знание о них, поскольку сам собой уразумевает доступным ему способом, каковы они по своей природе. А необходимость, вынуждающая людей делиться друг с другом понятиями о вещах и объявлять тайные [желания] вожделевательной души[1693], в качестве посредника между умом и вещами использует чувство. Ибо чувство, воспринимая своими органами черты внешних вещей и записывая их, словно в книге, в воображении души — я имею в виду[1694], образы вместо первообразов, — помещает их здесь, стараясь привести вещи в соответствие с мысленными представлениями.

26. Поэтому и понадобилась речь, способная приспосабливаться к мысли и соответствовать вещам. А это разумному животному не иначе будет легко, как посредством членораздельной речи, сформированной по соглашению одаренных мужей применительно к той или другой религии или диалекту, так что по этой причине ей случается не для всех быть одинаковой, а у всех всегда разниться. И таким образом, как я сказал, употребление членораздельной речи становится для обеих сторон посредником, удачно связывая мысль слушающего с мыслью говорящего в силу их соответствия друг друіу. Ибо, будучи формируема и структурируема глаголами и именами, она становится речью, которая при помощи разнообразных образов и разграничений определяет неопределенную и неупорядоченную материю и таким образом возвещает внешним внутреннее намерение каждого.

Однако пришедшая впоследствии от Бога мудрость не оставила язык беспорядочно развиваться как попало, по произволу каждого, но подчинила его законам и правилам, согласно общим договоренностям, из которых следует, что в определенных случаях нужно различать значения [слов] в зависимости не только от религии [автора], но и от омонимии и полинимии.

Одно из двух: либо под различными именами людям, пользующимся одним и тем же языком, известны одни и те

же предметы; либо под одним именованием — разные предметы; либо ни то, ни другое, но разными [словами обозначаются и предметы] разные.

27. Итак, после такого предварительного разъяснения нам нужно вернуться к прежней теме, то есть показать, что многие имена имеют одинаковый смысл, созвучны друг другу и относятся к в собственном смысле слова Единому, сиречь к оной божественной и блаженной сущности, и не [так понимаются,] как у того злочестивого Евномия, называвшего имя «нерожденность» бытием[1695] божества, или у тебя, считающего все эти имена низшими божествами, отличными от сущности и нетварными, тогда как они суть человеческие изобретения и творения.

Вот, к примеру, что говорит ему[1696] Василий: Если «нерожденный» — имя, то уже не сущность; ибо имена обозначают сущности, а не сами суть сущность. Если же само [слово] «нерожденный» есть сущность, то пусть назовут ее имя; ибо мы познаём не по сущностям, а по именам и по действиям[1697] [1698], в особенности же [так познаем существа] бестелесные^450.

28. Видишь ли из приведенного [отрывка], что он говорит, что из телесно созерцаемых действий[1699], то есть дел[1700] и творений, познаём мы бестелесные и невидимые [существа]?

Послушай к тому же, что и Григорий Нисский говорит об именах: Божественная природа, — чем бы она ни была по сущности, — едина, проста, единообразна, несложна и выходит за рамки нашего чувственного восприятия[1701]. И поскольку мы только познаваемое обозначаем именами, а то, что превыше познания, невозможно охватить какими бы то ни было служащими для

обозначения наименованиями, […] мы пытаемся, насколько это возможно, многочисленными и различными именами раскрывать внутренне присущее нам гадательное понятие[1702] [1703] о Боге46і.

Поэтому Богом, Господом, Праведным, Крепким, Долготерпеливым, Истинным, Милостивым и так далее мы называем Его полинимически или, точнее сказать, гетеронимически. А это, конечно, суть имена [прилагаемые к Нему] по установлению, а не по природе, как мы показали.

29. Также и Афанасий Великий в другом месте говорит, что бытие Богом вторично по отношению к природе[1704]; великий в богословии Григорий [говорит], что простота — не природа Божия[1705]. Ибо первое показывает Его зрительную силу[1706] [1707], а второе — то, что Он не является сложным. И, вообще говоря, ни одно из имен не есть то, что не вторично по отношению к божественной природе. Ибо имя становится неким описанным определением сущности и природы, а неописуемая оная природа не может подчиняться описательным именованиям.

30. И в другом месте божественный Григорий Нисский так говорит о самих именах: Если сущность существует прежде энергий — мы подразумеваем действия [Бога], посредством которых мы ощущаем [Его] и которые, насколько это возможно, возвещаем словами, — то какая еще остается боязнь говорить, что имена младше вещей? Ибо если мы не прежде истолковываем нечто из говоримого о Боге, чем уразумеем это, а уразумеваем мы посредством того, чему научаемся из действий[1708], а прежде действия[1709] существует способность [действовать], а способность зависит от божественной воли[1710], а изволение[1711] находится во власти божественной природы, то разве не очевидно мы научены, что именования, обозначающие [предметы], возникают после [самих] предметов и слова суть как бы тени вещей, образуемые в соответствии с движением существующих [предметов]? Ив том, что это так, ясно убеждает божественное Писание устами великого Давида, как бы именующего божественную природу посредством неких особых подходящих имен, усвоенных из Его действия[1712]. Ибо он говорит: «Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив»473 474

Видишь?

31. Ибо поэтому [имена] и становятся омонимичными и переделываются согласно правилам и законам человеческой воли. И скажу больше: каждое имя, будучи само одним, не к одному лишь субъекту прилагается, а ко многим и различным. Как, например, в случае воли можно найти это имя прилагаемым святыми то к нетварной природе Сына, то к тварям, как великий Афанасий, выступая против ариан, говорит, что нечестивые не хотят, чтобы Сын был Словом и живой волей[1713] [1714] [1715], но [сущим] при Боге волением[1716], разумом и премудростью, как бы [неким] привходящим и случайным свойством[1717] [1718].

Подобным образом и Иоанн из Дамаска говорит, что Сын есть воление, мудрость и сила Отца; ибо нельзя применительно к Богу говорить о качествах, чтобы нам не сделать Его сложенным из сущности и качестват.

К тому же и Григорий Нисский говорит, что истинная мудрость и воля — не что иное, как все заранее знающая Премудрость, в Которой все сотворено и упорядочено[1719], ибо Христос — Божия сила и Божия премудрость[1720].

32. И это [сказано отцами] о том, что «сущность», «сила», «изволение» и «мудрость» по смыслу — одно и то же.

Среди же прочих находим божественного Максима, говорящего[1721], что боля[1722] и изволение[1723] — не то же, что и сущность Божия. Ибо воля и начинается, и перестает, а сущность не начинается и не перестает. А начинающееся и перестающее не может быть тем же, что и не начинающееся и не перестающее. Если бы изволение было тем же, что и сущность Божия, то подобало бы, поскольку есть только одна сущность, и воле быть одной. Однако Писание говорит: «все, что Он восхотел, сотворил»[1724]. Стало быть, Он восхотел многое, а не одно[1725].

Сходное говорит и божественный Кирилл: Творческая воля одного из поименованных — я имею в виду Отца, Сына и Святого Духа, — есть действие[1726] Того, о Ком говорится, что она у Него возникла, однако приходит посредством всего божества и есть дело[1727] сущности, которая выше твари.[1728]

Видишь, что научное знание имен и глаголов, посредством которых приходят в бытие все слова [святых] и изъявляющие [истину] догматы, требует большой вдумчивости и исследования? Ибо многие вещи одноименны. И поэтому все еретические сборища, прикрываясь этой омонимичностью, тайно стреляют в православие, словно из засады. Ты и сам больше всех их пользуешься этим дерзким приемом, выступая письменно и устно против божественных догматов, и ни лучей дарующего всем жизнь Солнца[1729] [1730], видящего твое лукавство, не стыдишься, ни Творца Солнца, ни кого-либо из людей.

34. И чтобы мне научить тебя [правильно понимать] и слово «энергия», также относящееся к числу омонимов и употребляемое как по отношению к некоторым другим вещам, так и к оной божественной и блаженной сущности и природе, — когда оно говорится безразлично, — послушай прежде божественного Максима: Само-сверх-благость, будучи умом и всецелой энергиейт, есть энергия, обращенная на себя самое, а не так, что, будучи сначала потенциально>[1731] неразумием, она затем актуально[1732] стала умом; поэтому она и является единственным чистым умом, имеющим мышление не приобретенным, но [таким, который], конечно, сам по себе мыслит. Ведь если Его сущность — что-то одно, а то, что Он мыслит, — иное по отношению к Нему, то сущность Его была бы неразумной[1733]. Если же

Он что-либо имеет, то имеет от Себя Самого, а не от иного. Если же Он от Себя и из Себя мыслит, то Он Сам есть то, что Он мыслит. Так что, будучи умом, Он поистине мыслит о сущих как Сущий*9*.

Видишь, как этот божественный учитель называет энергию и умом[1734] [1735], и мышлением[1736] и разумением[1737], то есть мыслью[1738] и разумом[1739], и показывает, что она тождественна сущности?

35. Послушай и другое его высказывание, подобное первому: Вообще ни одно из сущих не является само по себе некоей простой сущностью или мышлением, чтобы ему быть и нераздельной единицей. А Бог, если назовем Его «сущностью», не содержит в Себе по природе присущей Ему способности быть познаваемым, чтобы Ему не бытъ сложным; если [же назовем Его] «мышлением», то Он не содержит в Себе подлежащей сущности, по природе могущей вместить мышление. Но по сущности Бог есть само мышление, и весь Он — мышление и только, а по мышлению Он есть сама сущность, и весь Он — сущность и только. И весь Он — превыше сущности, и весь — превыше мышления, потому что Он есть нераздельная, неделимая и простая Единица[1740].

И в другом месте: Божество — Единица, но не двоица; Троица, но не множество, как безначальная, бестелесная и непротиворечивая[1741].

И еще: Ибо Оно по природе есть единственнейшее Совершенное — несложное, нерассеиваемое и равно удаляющееся как единства по ипостаси, так и двойственности по веществу, так же и множественности по существу[1742].

36. Видишь, как этот божественный учитель решительно запрещает здесь понимать слово «Троица» в смысле множественного числа? Ибо он говорит, что Троица — Единица, а не множество, и к тому же — единственнейшее и единое, и не множественное. И помимо этого — простое, а не делимое. Ибо первое — совершенно, а второе — несовершенно. Ибо что является причиной всего, то, несомненно, одно; и что является причиной многих и сложных [существ], то, несомненно, просто и несложно. Ведь если оно не одно, то его вовсе нет, с какой стороны ни посмотри. И если оно не просто, то и не запредельно по отношению ко многим и сложным. А если оно просто, то, несомненно, и неделимо, и нераздельно, ведь свойством сложного является разделение и разложение на то, из чего это сложное и объединенное сложено.

37. Ибо сколько есть различающихся, столько их [составляет] объединенное, в котором они различаются; и сколько есть многих, столько их [составляет] одно, в котором они разнятся. Невозможно взять какую-либо часть нераздельного и неделимого: ни такую, которая была бы прежде других, ни такую, которая после других; ни начало, ни конец. Ибо иное — конец, и иное — то, чего оно конец; и опять же, иное — начало, и иное — то, чего оно начало. А таковое является соединенным,

сложным и целиком относительным. Все это невозможно для простой, безотносительной и неделимой оной сущности.

Если же из того, что нам лучше известно, мы наши несказанные болезни пытаемся возвести к несказанному, так сказать, ощущению возвышенного знания, то отнюдь не стоит сему удивляться, ведь это зачастую и божественными отцами беспрепятственно дозволяется.

38. Я мог бы привести еще больше других [цитат], ясно и недвусмысленно показывающих, что божественная энергия, всецелая энергия и само-энергия тождественна сущности, но не буду, так как их слишком много. Думаю, что и этих достаточно для настоящей импровизированной лекции. Впрочем, я, может быть, еще приведу их в дальнейшем, по ходу беседы об этой энергии.

Теперь же надо показать и то, как божественные отцы и Сына и Святого Духа с определенностью называют Энергией и Само-энергией, Каждого — надлежащим образом.

И о Сыне так говорит божественный Афанасий: Не подлежит сомнению, что Он есть живая воля Отца и сущностная энергия, и истинное Слово[1743].

39. А о Духе он же говорит так: Поскольку есть [только] один Сын, живое Слово, то надлежит быть одной совершенной, полной, освящающей и просвещающей жизни, которая есть Его энергия и дар, исходящий от Отца[1744].

Подобно [ему говорит] и Кирилл: и Сын есть живая и сущностная энергия, сила и премудрость Отца[1745]. Дух Святой — энергия и Сына[1746].

Энергией называется и присущая каждому из сущих природная способность, как, например, огню — согревать, снеіу — охлаждать, животному — чувствовать, а действующему — действовать.

40. И результат деятельной силы[1747] называется действием[1748], делом[1749] и деянием[1750], как [например] небо, земля и все, что в них, — дела и действия Божии.

Ибо и божественный Иоанн Дамаскин говорит, что действие[1751] называется и деянием[1752], и наоборот — деяние действием, как и творение тварью[1753]. В этом смысле мы и дом называем действием[1754] строителя, и корабль — [действием] корабела.

Действием[1755] называется и движение к объектам действия[1756], являющееся неким отношением[1757] [1758] и созерцаемое посередине между творящим и творимыми, подобно [отношению] строителя к постройке или корабела к судну. Будучи само по себе акциденцией, оно оканчивается вместе с окончанием [связываемых им] концов и более не существует никак.

О нем и божественный Григорий Богослов сказал, что оно будет подвергаться действию[1759], а не [само] действовать[1760], и одновременно с совершением действия[1761] прекратится[1762], как и [посредничающее] между видимым и видящим зрение, и [стоящее] посереди вкушающего и вкушаемого вкусовое ощущение.

И божественный Григорий Нисский говорит, что не может созидающая некую вещь энергия существовать сама по себе, без чего-либо принимающего движение энергии. Ибо этим [субъекту и объекту действия] необходимо иметь отношение друг ко другу, активную и пассивную силу. Если одно из них будет отделено от другого, то оставшееся не сможет существовать само по себе; если не будет претерпевающего [воздействие], то не будет и действующего[1763].

41. «Энергией», согласно божественному Кириллу, называется и противопоставленная фантазии истина, так как [он говорит, что] божественное Слово вселилось в Пречистую Богородицу не мнимо, но действительно[1764], то есть истинно[1765]*.

«Энергией», согласно божественному Иоанну Дамаскину, называется и первая образующаяся в нас мысль, и также обнаружение посредством речи того, о чем мы мыслим[1766]. Еще божественному Писанию, говорит он, обычно называть энергией и Божие попущение[1767].

Говорится и о действии[1768] [1769] заблуждения, также и об [энергии] демонов, как и божественный Златоуст в словах О непостижимости побуждает молиться за подвергающихся воздействию[1770], то есть за бесноватых и буйствующих, и Павел говорит: За то, что они не приняли истины, пошлет им [Бог] действие заблуждения, так что они будут верить [лжи][1771].

Но святые называют энергией и всякую жизнедеятельность живого существа[1772], то есть жизненные силы, мысленные и чувственные.

42. Итак, когда тебе представлено столько значений, которые омонимически несет слово «энергия», почему ты, пренебрегая знанием всех [этих значений], прибегаешь к тем, которых нет в Писаниях, и клевещешь на Писания, будто они говорят так? Где Иоанн Дамаскин говорит, что эта нетварная энергия полностью отлична от нетварной сущности, как ты оговариваешь его, клевеща бессовестно? Ибо [глагол] «характеризовать» мы слышали [у него], а чтобы этот божественный муж говорил «отличаться» — такого мы не находим нигде. А если ты понимаешь «характеризовать» как «отличаться», то пора тебе уже, слыша, как Писание называет Сына образом[1773] Отца[1774], проповедовать и Сына, не подобного Отцу, бессущ-ностного и весьма отличного по природе.

Но, похоже, дурное по природе, если можно так выразиться, и однажды серьезно повредившееся в отношении смысла [имен и глаголов] и потому опасно оторвавшееся от божественных догматов [разумение] даже со временем никогда не сможет избавиться от [этого своего] свойства, а разве что и маску добра вскоре отбросит, будучи обличаемо самой реальностью, ведь природа легко совершает обратный путь и возвращает себе подлинное [лицо].

43. Бот и ты тем, что претендуешь приводить свидетельства от Писаний, однако [делая это] не здраво, сам добровольно изобличаешь свое невежество, а тем, что извращаешь их, придавая обманчивый и нечестивый смысл, еще и собственное зломыслие выставляешь напоказ. Ибо больше не приходится надеяться, что позорная скверна злобы останется не изобличенной, дремля в тайниках души, поскольку она уже

530

531

выплеснута наружу и вышла на свет и на сцену комического театра, где служит объектом насмешек и издевок. Так что славу, за которой ты гнался, ты поіубил, обратив в бесславие, а свой позор, который скрывал, ты, сам того не понимая, выставил напоказ, словно на Дионисийских торжествах».

44. Палама же, ничего на это не ответив, пошел другим путем, как это у него в обычае.

«Разве не Василий Великий, — сказал он, — говорит, что Бога мы познаём из Его энергий? Ибо энергии Его, — говорит [этот святой], — к нам нисходят, а сущность Его остается неприступной[1775].

Итак, Бог имеет эти энергии, так что Он есть одно, а они суть другое и [при этом тоже] нетварное. Ибо они — это промыслы, эманации[1776], беспредельность, непреложность, простота, безначальность, бесконечность, мудрость, сила и тому подобное, отличное от сущности, но нетварное. Ибо имеющее — это одно, а имеемое — другое и отличное [от первого]».

45. В ответ на это Григора сказал:

«Эго твоя отличительная особенность — ничего не отвечать по существу дела, но вместо одних [тем] незаметно вводить другие, бросая самые важные вопросы на полпути, оставляя невыясненными, непроработанными и не подтвержденными доказательствами. Тем не менее, я скажу немного и о том, о чем ты сейчас сказал, и на этом закончу.

Если имеющее — это одно, а имеемое — другое и отличное [от первого]; и имеющее — это, по-твоему, сущность, а имеемое — не сущность, то, стало быть, имеемое бессущностно. И если сущность — это Бог, то, стало быть, бессущностное, то есть энергия — не Бог. И тогда получается, что с божественной и нетварной сущностью от века сосуществует эта бессущностная и отличная энергия. И Начало всего[1777] тут же становится у тебя двоицей — о верх бессмысленности! — которая сама от себя отличается и сама с собой извечно борется.

46. Но божественный Максим говорит: Не может вместе с Богом от вечности созерцаться или подразумеваться что-либо отличное [от Него] по сущности: ни век, ни время, ни те [твари], которые обитают в них. Ибо никоим образом не сочетаются друг с другом бытие в собственном смысле слова и не в собственном[1778].

И еще: Двоица никак не способна быть беспредельной, ибо составляющие ее единицы, сосуществующие в качестве приложения друг для друга, ограничивают друг друга. А если так, то она не может быть и безначальной, ибо начало всякой двоицы — единица. Если же не может быть безначальной, то также и недвижимой, ибо она движется как число, приемлющее свое бытие от единиц путем соединения. […] А движимое не есть начало, но [нечто происходящее] из начала, то есть движущего. Единица же есть единственное в собственном смысле слова недвижимое[1779].

Так что ограниченные у тебя, человек, божества и [сущие] под началом; а если так, то и подчиненные пространственным и временным промежуткам. Стало быть, ты сам не заметил, что поклоняешься тварям.

47. К тому же, если, по-твоему, иное есть сущность, и иное — Бог, обладающий сущностью и отличный от собственной сущности, то Бог — бессущностный, а сущность Божия — безбожная. Ибо и Григорий Нисский говорит: Если благое — сущее, то дурное — не сущее; если же дурное — сущее, то благое — не сущее, согласно определению неопосредованных противоположностей[1780].

Так что ты уличен в том, что ратуешь за восстановление многобожия и недуіуешь безбожием, что суть два противоположных друг друіу зла; и таким образом вскоре пали бастионы твоих крепостей, на которые ты полагался.

Еще же, поскольку ты говоришь, что имеющее — это одно, а имеемое — другое и отличное, то сказал бы уж — как с необходимостью следует — и то, что быть Богом — это одно, а бытие Его — другое, поскольку говорится, что Бог имеет и сущность, и бытие. И будет, по-твоему, Бог — несуществующим, а бытие Бога — безбожным.

48. Также нужно сказать и об энергии и спросить, имеет ли энергия другую энергию. Ведь, если имеет, то, значит, их две; а если две, то они, конечно, различны, ибо ты говоришь, что имеющее должно быть отличным от имеемого. И получается какая-то тератоморфная энергоэнергия[1781]. А если не так, то не сможет энергия иметь энергию и получится, что такая энергия будет безэнергийной. А безэнергийное, согласно тезису и посылке, которые ты сам, скоморошествуя, предложил, будет и не существующим. Ибо ты сказал, что не имеющее энергии не существует, не является чем-то и вовсе не имеет места. И погибли в течение короткого времени твои труды и плоды негодного сеяния, учил ли ты нас верить в несуществующее божество, или в сложное.

49. Ибо тебе противостоит и божественный Кирилл, сказавший, что нелепо говорить, будто Бог обладает таким же о Себе знанием, как и мы; ибо если Он, подобно нам, есть что-то одно, а сущее в Нем знание является чем-то другим по сравнению с Ним, то Он будет сложным, а не простым[1782],

К тому же, если воля Божия, по-твоему, есть нечто могущее быть предметом обладания и отличное от сущности, тогда будут три воли у Христа: одна — это Сам Сын, являющийся волей Отца, согласно божественным отцам; другая — та, которую Сын имеет отличной от Себя Самого, как ты утверждаешь; а третья — человеческая. А это нелепее даже монофелитско-го[1783] нечестия. И поскольку великий Афанасий прямо называет нечестивыми тех, кто не соглашается, что Сам Сын есть во-ление [Отца][1784], то, конечно, ты и поэтому нечестив, мудрствуя подобно тем [еретикам]. О начинающемся и прекращающемся волении нами выше сказано вкратце, и нет нужды сейчас об этом распространяться, ибо подлежащие обсуждению вопросы явно влекут нас в другую сторону.

50. К тому же, если божество, сила, мудрость, святость и благость — нечто иное по отношению к Богу и друг ко другу, и каждое всегда отлично от каждого, то следует спросить, как каждое будет Божиим, если оно отлично от Него; и как одно с другим согласуется, будучи отличным одно от другого; и которое из двух, выступающих парно, прежде другого будет, по-твоему, нетварным и видимым Богом; и где конец этого многобожия, всегда идущего дальше в связке с незавершенностью?

Ибо если они отличаются друг от друга, то они, конечно, лишены одно другого в той мере, в какой они различаются, и получается, что сила — немудрая, а мудрость — бессильная, и Бог — немудрый и бессильный, и всё всегда одинаковым образом лишено всего и испытывает нужду одно в другом.

51. Ибо и Григорий Богослов говорит: Какая польза от несовершенного божества? Лучше же сказать, что это за божество, если оно несовершенно? А как будет совершенным то, чему недостает чего-либо к совершенству? Но, конечно, недостает чего-то [божеству] не имеющему Святого. А как ему иметь это, не имея Духа? Ибо если есть другая какая святость, кроме Него, то пусть скажут, какая^5*3.

И великий Василий говорит: Если освящение является для Него природой, как для Отца и Сына, то как Он будет третьей и чуждой природы?54*

И еще: Благ Дух, как благ Отец, и благ рожденный от Благого [Сын], имеющий благость [Своей] сущностью[1785] [1786] [1787].

52. Видишь, что святость и благость — не иное что-либо по отношению к простой и божественной сущности, но то же самое? Так что выбирай теперь, новый богослов, какое из не-честий тебе по нраву. Ибо таковые [твои высказывания], опровергающие одно другое и взаимно противоречащие, ведут тебя к пропасти безбожия и многобожия.

Неравенство между многими [ «божествами»] изобличает различие и непримиримость, свойственные многобожию, а многобожие, тесно связанное с противоречащим самому себе различием, заставляет неожиданно переходить к противоположной пропасти безбожия и, по пословице, бегая дыма, впадать в огонь.

53. Далее, как и откуда энергия получила нетварность? Ибо мы можем и саму по себе нетварность исследовать, согласно твоему тезису. Ведь если нетварное само от себя будет нетвар-ным, то оно не будет нетварным; следовательно, нетварное — тварно, и нетварная энергия — по необходимости тварное божество; и таким образом твоя мудрость оказывается глупостью. А если нетварное извне имеет то, чтобы быть нетварным,

то оно, конечно же, будет и отличным, так как, если есть разница между нетварным и нетварным, то оно, по-твоему, не будет нетварным.

Итак, или это нетварное становится у тебя несуществующим, или одно из двух: либо ему необходимо называться не-тварно-тварным[1788], либо нетварно-нетварным и самому себе противоречащим. Ибо тем, кто сколько-нибудь причастен к науке логики, известно, что слово «иметь» относится к разряду омонимических и отнюдь не просто, и что так считает не только наука внешних философов, но и все мудрые учители божественных церковных догматов. Из них на сегодня хватит нам для научения одного лишь божественного Иоанна Дамаскина, который различает восемь значений [слова] «иметь»[1789] и ни одно из них не прилагает к оной божественной и в высшей степени простой природе.

54. Ибо как [это было бы возможно], когда посередине между имеющим и имеемым стоит какое-либо отчуждение и тем самым с одной стороны разделяет их друг от друга, а с другой — сводит вместе подложным и новоприобретенным способом? Ведь необходимо, — говорит он, — чтобы имеемое либо как сущность сосуществовало с имеющей сущностью, — как рука или платье, или поле и тому подобное[1790], — либо как акциденция. И эти последние, в свою очередь, подразделяются на две категории: отделяемых и абсолютно неотделимых. И о первой категории говорится, что их можно иметь или не иметь, в каковом смысле мы говорим, что способное ходить может ходить или, наоборот, не ходить; а о второй — что их имеют как свойство и состояние, как меду, например, свойственна сладость, снегу — белизна, а человеческой душе — знание. Если кто захочет, взяв из всех этих наименований какое бы то ни было одно с любой из сторон, в собственном смысле прилагать его к божественной и простой природе, таковой пусть знает, что он очевидным образом погрешает.

55. Ибо имена используются людьми, — говорит Василий Великий, — для познания и различения сущностей и тех вещей, которые мыслятся окрест сущностейм9. Он к тому же считает это чем-то весьма пошлым и никчемным — прилагать к божественной и в высшей степени простой природе какую-либо акциденцию. Ибо акциденция, — говорит он, — либо сращена [с сущностью], либо может быть и не быть. Но если она сращена, то Богу необходимо быть и сущностью и акциденцией, ибо таковые [сращенные акциденции] с необходимостью присоединяются к тем [сущим], которым случилось [их иметь]. А если [она только] возможна, то рожденный будет иногда и нерожденным[1791] [1792], и вообще всем, что противоположно одно другому: ведением и неведением, силой и не силой, и тому подобным, — что близко к абсурдным словам нечестия.

А что «иметь» применительно к Богу говорится не в собственном смысле слова, это подтверждает и божественный Златоуст, говоря: Когда услышишь, что как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь и власть[1793], не предполагай сложение; и когда услышишь, что «в Нем была жизнь»[1794], не подумай, что Он был сложным, ибо Он же дальше сказал: «Я есмъ Жизнь»[1795].[1796]

56. Так что и здесь твоя мудрость оказалась скотской, говоря, что желающим определить Бога нужно объединить Его сущность со всеми ее природными [свойствами, созерцаемыми] окрест нее, примерно так же, как [это делается] применительно к человеку или же камню. Ибо сложенное из таковых [компонентов] не будет неделимым и простым, но сложным и разделяемым на те части, из которых сложено. А пытающийся приложить [нечто] к оной неделимой и божественной природе, которой от природы не присуще ни возрастать, ни умаляться, сам того не заметив, прибавлением умаляет — а умножить он абсолютно не в состоянии — силу природы, которая вовсе не нуждалась и не будет никогда нуждаться ни в каком прибавлении или отьятии, так как не существует ничего, в чем бы она испытывала нужду, сама будучи наполняющей всё и абсолютно ничего не оставляющей вне [себя].

57. Если же применительно к лишенному объема и величины качеству невозможно ни о части говорить в собственном смысле слова, ни прибавить или отъять какую-либо величину — ведь мы не говорим ни о большой, ни о малой белизне, — то еще более и даже вовсе невозможно говорить и мыслить подобное о божественной сущности, которая сотворила и величины, и малость, и всегда творит, сама не будучи по природе ничем из того, что она сотворила и всегда творит. Она не исходит в объем и никогда не будет исходить. Ибо становящееся большим по объему становится меньшим по силе, а наибольшее по величине силы лишается всякого объема, чтобы всегда оставаться одинаково наибольшим. Ведь если мы, примера ради, решим говорить хотя бы и о белизне снега, то белизну [некоей] части снега не назовем частью белизны большего [количества] снега. Мы можем сказать о белизне части снега, а о части белизны — ни в коем случае, ибо белизна сама по себе не имеет объема и количества, а значит и величины, как было показано.

58. А если ты и акциденцией не позволяешь быть этой бессущностной энергии, то сам рассуди и скажи, куда ее следует поместить. Ибо если понятие «сущее» разделяется на сущность и акциденцию, то, не будучи ни сущностью, ни акциденцией, она не сможет быть названа и существующей. Итак, ей остается по необходимости называться «не-сущим». Вот какова нелепица твоих новых догматов, дорогой Палама: верить в несущее и поклоняться пустым именам, которые, как мы знаем, и члены платоновской Академии и Стой употребляли для родов и видов[1797], и различные позднейшие их последователи, вроде богомилов, манихеев, мессалиан и евномиан, о которых Василий Великий говорит, что они дошли до столь великого помешательства, что стали утверждать, будто Бог, подобно какому-нибудь общему понятию, представляемому только в уме и не имеющему бытия ни в какой ипостаси, созерцается в подвидах[1798].

Но послушай, наконец, как тот же великий Василий о не-тварной энергии Божией говорит, что применительно к простой и бестелесной природе энергия допускает то же определение[1799], что и сущность[1800].

59. А поскольку определение[1801] и логос сущности — ибо определение и логос суть одно и то же — есть вещь самостоятельно существующая, не требующая иного для существования[1802], то, конечно, и логос энергии будет тем же самым — хотя бы они и различались по имени, — то есть, вещью самостоятельно существующей, не требующей иного для существования. Ибо таким образом сохраняется и понятие тождества[1803], как это в высшей степени мудро засвидетельствовал и исповедник истины Феодор Начертанный[1804] [1805], сказавший: Ибо таким образом может благочестиво мыслиться вечная божественная энергия, а лучше [сказать] самоэнергия^5», если не разграничивать энергию от сущности, но допускать [для обеих] одно и то же определение[1806] по причине специфических свойств[1807] простой и бестелесной природы[1808].

И еще: Некоторые из древних как в отношении видимых физически [предметов], так и в отношении Бога-Слова полагали, что сущность это одно, а энергия — другое, каковое [положение] бля-гочестивыми отрицается. Ведь [благочестивые] знают, что применительно к простым и бестелесным [существам эти вещи] ничем не отличаются. Ибо не следует разграничивать их друг от друга, дабы не мылить сложным то, что превыше всякой простоты. Потому что ни божественная сущность никогда не может быть без энергии, ни энергия без сущности.[1809]

60. Слышишь, как священные учители церкви настолько же учат, что энергия у Бога — одно и то же с сущностью, насколько и самоэнергией называют ее по причине крайней тождественности, так что даже мысленное какое-либо различие здесь невозможно провести? Слышишь также и то, что мы тебе выше показали? Ибо ты говорил, что божественная сущность будет тогда скорее бездеятельной[1810], если мы скажем что обе они[1811] — одно и то же, а деятельной[1812] — когда они будут разделены: высказывание чудовищнейшее и невежественнейшее, не только всякий слух изумляющее своей глупостью, но и на этих мудрых учителей церкви бесстыдно клевещущее, ибо оные учители называют их не подлежащими разграничению друг от друга, дабы превосходящее всякую простоту [божество] не мыслилось сложным, и ни сущность не была бы бездеятельной, ни энергия — бессущностной».

61. Возражая на это, Палама сказал: «Это общее учение внешних и наших философов, и я не возражаю [против него], кроме того, что допускающие одно и то же определение суть два, а не одно. А если два, то как без какого бы то ни было различия по отношению друг ко друіу? Итак, есть тождество определения в том смысле, что оба они — и сущность и энергия, — суть нетварные; а различие заключается в том, что одно — сущность, а другое — бессущностное, то есть энергия».

62. Григора же сказал:

«То, что бессущностное — не-сущее, а не-сущее — не Бог, очевидно всем кроме тебя. Но еще и то всем в высшей степени очевидно, что и нам ничто больше не воспрепятствует заключить, что при сложной, стало быть, природе энергия получает определение, противоположное сущности, и тогда с необходимостью будет одно из двух: либо сущность наша нетварна, а энергия — тварна; либо, если сущность является тварной, не-тварной будет энергия. Ибо как у тех, чье бытие тождественно, и определение одно и то же, так и у тех, чье бытие различно, различно и определение. Ведь ты же слышал, как применительно к сущностному бытию эти святые говорят о тождестве логоса, то есть определения, и, конечно, никак по-другому.

Ибо хотя каждое из этих слов и получило отличие от другого в произношении и этимологии, но применительно к простой и несложной природе оба они имеют одно и то же значение.

63. Затем, если ты говоришь, что у Бога, как и у сложных нас, энергия есть [по отношению к сущности нечто] иное — и особенно, если называешь ее нетварным божеством, — и если каждое из них является тем, чем не является другое, и одно от другого все время получает взаимное различие и противоборство словом и делом — ибо столь отличным по природе и значению совершенно необходимо быть не тождественными одно другому, — то, следовательно, если энергия нетвар-на и бессущностна, сущность будет тварной и безэнергийной, как ты выше слышал от божественных мужей, определяющих противоположное через противоположное.

Если же и имя «энергия», по-твоему, может в общем смысле означать в равной степени все имена — я имею в виду «мудрость», «жизнь», «свет», «ярость», «долготерпение», «гнев», «незлобивость» и тому подобные катафатические, апофати-ческие и антитетические имена, которые богоприлично употребляет божественное Писание, — то оно в равной степени будет распространяться на всех них, и абсурдность будет одинаковым образом глумиться над всеми именами, и само с собой будет бороться имя энергии, в особенном смысле называемой, по-твоему, нетварным божеством. Ибо в каком отношении каждая вещь лишена любой другой, в таком она уступает и становится чуждой всем прочим. И, конечно, мы исповедуем, что все, что у нас называется богоприличными именами, является одним по сущности и природе, и это есть, было, и будет Богом, крепким, праведным и нетварным — Истиной, Мудростью, Жизнью, Светом, Энергией и тому подобным». [1813] своему извращаешь всякий смысл и намерение Писания. Ибо великий в богословии Григорий, подтверждая, думаю, сказанное божественным Дионисием, и сам позволяет и [даже] как бы советует в видах икономии, чтобы проповедники, когда к этому призывают обстоятельства времени, пользовались различными знаниями и мнениями и иной раз, когда это необходимо, немного приспосабливались бы к различным нравам слушателей, так чтобы в важных вещах исповедание веры сохранялось неприкосновенным, если не буквально, то, по крайней мере, по смыслу, когда говорит, что то или иное слово можно прояснить с помощью других равнозначных и более ясных слов[1814].

65. Не подобает же, — говорит Афанасий, — написанное и сделанное по икономии воспринимать извращенно и приспосабливать к собственному желанию. Ибо и врач зачастую то, что иным кажется неподходящим, прикладывает к ранам, как сам знает, не преследуя никакой другой цели, кроме здоровья [пациента]. И у рассудительного учителя такой метод — приспосабливать речь к нравам учеников?[1815].

66. Итак, имена, глаголы и все вообще слова, посредством звуков и букв становящиеся обозначениями соответствующих предметов, иногда берутся по омонимии в отношении различных предметов без различия; иногда — по антонимии, наблюдаемой в больших и меньших [вещах], и в том, что иначе имеет одинаковый тропос, а иногда и в том, что[1816] получило некоторым образом синонимичную связующую причину, по которой и равное равному случается называть равным, и друга [моего] друга — другом, и так далее, так что в делимых вещах образуется разветвленное их своеобразие, а применительно к Богу — единовидное и неделимое, согласно обозначению одного субъекта: я имею в виду являющуюся неделимой, лишенной образа и невидимой оную природу, — чем бы она ни была, — которую если кто назовет питающим душу пастбищем и чертогом истины, то, думаю, не погрешит.

67. Ибо, будучи в собственном смысле слова Одним, она неизменно остается в одном, лучше же сказать — в себе самой, и наши от природы разделенные и разнообразно рассеивающиеся на всевозможные предметы мысли собирает в некую единую и недискретную мысль, так что с необходимостью возникает и разветвленное и многообразное разделение имен, которое совершает различное произведение различных вещей, то есть силы, жизни, энергии, света, мудрости и тому подобного, и которое и само уже проходит единовидное и воистину единообразное поприще на оном поле истины. Ибо каждое [конкретное] имя, будучи неким ограниченным определением[1817] каждой [конкретной] природы, получив одну индивидуальную особенность и так или иначе сдерживая ее прежнее устремление к неопределенности, [68.] просто по человеческому разумению пытается и применительно к оной сверхупрощенной[1818] божественной сущности явить свое естественное движение и обычное [действие] внутренне присущей ему способности — я имею в виду способность разлагать и делить единое на различные особенности, — но прежде чем успеет подействовать, само претерпевает воздействие. Ибо, стремясь разделять наравне с прочими и оную неделимую и божественную сущность, оно незаметно оказывается суженным ею и приводящим многоименное[1819] и много исследующее разделение к умозрительному единомыслию.

И поскольку оная божественная и сверхупрощенная природа не может быть подчинена описаниям [посредством] имен, а описание становится неким постигающим субъект знанием, то никогда не может быть познано то неописуемое, что присуще сущности. Итак, эта божественная природа [есть нечто] единое и непознаваемое, превыше всякого определения и понятия, и отвергает всякое паламитское любопытство. А то в Боге, что может быть нами познано из являемых и совершенных Им действий[1820] и сил, мы друг для друга обозначаем именами различной этимологии, в силу необходимости пользуясь по аналогии нормативными для нас словоупотреблениями, но делаем это не беспорядочно и не как кому заблагорассудится, а следуя во всем догматам божественных отцов вплоть до последней буквы.

69. Ибо, во-первых, Спаситель в Евангелиях увещает не пренебрегать никакой черточкой Его [изложенных] на письме божественных повелений и заповедей, которых ты — уж не знаю, что из двух — то ли еще не слышал, при том что являешься — вот ведь нелепость! — епископом, то ли, слышав, не понял.

Затем, из тех богословов церкви, на чью мысль ты клевещешь, великий в богословии Григорий говорит: Мы, тщательно извлекающие точный духовный смысл [из всего], вплоть до малейшей черточки и значка [в тексте Писания], никогда не согласимся [думать], — ибо это неблагочестиво, — будто и самые малозначительные деяния тщательно запечатлены писавшими и сохранились в памяти даже до настоящего времени просто так; но [полагаем, что все это написано,] чтобы служить нам напоминаниями и уроками того, как смотреть на подобные вещи, если нам когда-нибудь случится оказаться в сходных обстоятельствах, чтобы мы, следуя этим примерам, как неким правилам и образцам, одного избегали, а другое избирали^576.

70. А Василий Великий говорит: Тому, кто имеет перед очами суд Христов и знает, как опасно отнять что-либо от слов, преданных Духом, или прибавить к ним что-нибудь[1821] [1822] [1823] [1824], следует не вводить честолюбиво новое от себя, но довольствоваться тем, что прежде возвещено святыми^560.

И Златоязыкий подобным же образом говорит: В божественных Писаниях небезопасно пренебрегать и одной йотой, и одной чертой, так что всё нужно исследоватьИ1.

Ты здесь, думаю, уже слышал недавно и Григория Нисского, сказавшего: Поскольку из-за того, что наша природа облечена в ризу плоти, мы не можем явитъ движения нашего ума, то, по необходимости прилагая к вещам, словно знаки, некие именования, посредством них сообщаем друг другу о движениях нашего ума. Вот почему одному из сущих мы назначили имя «небо», другому — «земля», иному — какое-либо иное. […] И что к чему как относится, или как действует, или что претерпевает — все это мы обозначаем особыми звуками, чтобы движение нашего ума не оставалось внутри нас недоступным и неведомым [для других][1825].

71. К тому же, поскольку всякая человеческая жизнь управляется и руководится природой и [изложенными] посредством слов и письмен законами, и природа беспорядочна и неравномерна, а закон строен, упорядочен и равномерен, то если мы, послушавшись тебя, позволим силе слов и письмен оставаться бездейственной, то скоро объявим это упорядоченное и чудесное творение Бога бессмысленным и напрасным и будем проводить звериную жизнь. Ибо тогда всё тотчас же устремится к безрассудному превращению и изменению, к неуправляемому круговращению, и всякая жизнь превратится в нечто весьма бесполезное и совершенно не здравое.

72. Насколько одуревшим, пораженным безумием и совершенно больным должен быть тот, кто будет такое советовать, равно как и тот, кто его будет слушать! Сказанное тобою было бы гораздо умнее, если бы относилось только к твоим собственным словам и письменам, ибо они одни сегодня далеко отстоят от благочестия, и тебе следовало бы сказать: «вовсе не в паламитских словах или письменах надо понимать благочестие», — а ты выразился неопределенно, чтобы, удалив слушающих тебя от доказуемых слов и письмен благочестия, иметь легкую возможность поить их ядом твоего нечестия.

73. Но я с удовольствием услышал бы от тебя, что это за дела, в которых ты в своем возражении хвастливо положил благочестие, а затем замолчал, ничего не разъяснив. Это, конечно, обычное прикрытие твоего невежества твоими бессущностными и несуществующими божествами. Ибо если ты говорил о божественной и триипостасной природе, то почему не пояснил? Впрочем, этого стоит желать, но не стоит надеяться, ибо для сего многого недостает: не твое это — правильно мыслить и говорить о Боге. Но ты называешь делами эти твои бессущностные и бесчисленные божества, которым невозможно существовать ни сейчас, ни когда-либо потом. Ибо то, что бессущностно и нетварно, по необходимости должно быть названо совершенно никак не существующим. Такова нелепость твоих догматов и твоя забота — о, дурная голова! — убедить верить в ничто.

74. Ибо если, согласно твоему совету, отменить божественные слова и письмена, которые являют истинное положение вещей, то какое и откуда возьмется еще исповедание веры? Откуда и какое будет у желающих веровать благочестиво знание о Боге, сотворившем нас?

Я мог бы еще много говорить об этом, но, поскольку время не позволяет, нужно перейти к другому.

Что ты, новый богослов, имеешь в виду, когда говоришь, что Бога мы познаём из энергий? Или, слыша, что из дел [Божиих], являемых нашим физическим глазам, мы познаем неяв-ляемого [им] Бога[1826], ты не понял этого? Ибо то, что и результаты [действий] суть энергия, мы немногим ранее показали. И еще ты слышишь, как в другом месте Писание говорит, что на Творца дивятся из-за величия и красоты творений, ибо это значит [псаломское] Небеса проповедуют славу Божию[1827]*. И подобным же образом говорит Иоанн Дамаскин: Невидимый по природе Бог делается видимым благодаря [Его] действиям[1828], будучи познаваем из устроения и управления миром[1829].

75. Идя дальше, найдешь, что Василий Великий и сам в этом же письме разъясняет свои слова: Ибо из того, что «море и ветры повиновались Ему»[1830], апостолы познали Его божество. Итак, от действий[1831] [происходит] знание, а от знания — поклонение[1832].

Видишь, как он говорит: «из содеянных[1833] чудес»? Ибо их он подразумевает, когда говорит о нисходящих или показываемых нам энергиях.

76. Но ты, похоже, даешь [нам повод] думать одно из двух: либо ты [неверно] воспринял это речение на слух, мимоходом услышав; либо, читав письмо, не понял. И с тобой случилось то же, что с человеком, который в полдень, когда самый яркий свет, устремит глаза к солнцу, а затем по слабости опустит взгляд на землю и увидит на ней призраки многих и разнообразных цветов, которые все, будучи ложными и несуществующими, его больным глазам кажутся истинными. Или, скорее, как пьяные видят вещи не согласно [их] природе, но вместо одного им кажется другое, поскольку зрение их обуревается волнами от скопившейся вокруг мозга влаги и как бы неправильно погружается в видимое, так и ты, руководимый великим невежеством, совершенно не в силах понять, чем по своей природе является сказанное божественными отцами. Именно так те, кто из трюма переходят на капитанский мостик[1834] и от сохи — к богословию, всякому говоримому о Боге слову придают телесный смысл, а всякую вещь, имеющую телесное очертание, побуждаются дерзать называть божеством и провозглашать нетварной».

77. Вслед за тем великий логофет[1835], муж мудрый и понявший сказанное лучше всех присутствовавших там тогда представителей знати, говорит Паламе, все еще пытавшемуся выкрикивать эту свою странную и в высшей степени неуместную чушь:

«Я вижу, человек, что ты сейчас не иного чего добиваешься, как того, чтобы завоевать себе славу у невежественных людей и не казаться проигрывающим своим оппонентам. Но эти слова истины ясны и неоспоримы, и сами в себе имеют достоверность. Ты слышишь, как они, приводимые Григорой, тут же сами собой показывают ошибочность высказываемого тобою. Ибо ты не можешь ответить абсолютно ничего здравого, но, когда от тебя требуют привести свидетельства от Писаний, прямо указывающие на большее количество нетварных, отличных от триипостасной природы, [78.] ты, вовсе не будучи в состоянии ни у одного из святых найти хоть какое-нибудь свидетельство, сочиняешь их сам от себя, что есть верх нелепости. Постоянно впадая из одного новшества в другое, ты тем самым прямо навлекаешь на себя очевидное обвинение в беззаконии. Ибо пытающийся сам от себя произвольно учить догматам, когда тот, в чьих силах воспрепятствовать, позволяет и даже поощряет [это], скоро изгонит отовсюду благочестивую отеческую веру.

Однако не в этом состоит сейчас наша цель, но, твердо держа догматы божественных отцов и учителей, мы желаем узнать, откуда ты взял эти новоявленные учения, которыми уже длительное время смущаешь Божию церковь, имея себе поддержкой прежнюю власть. Ибо, когда ты начал проповедовать такое, сей божественнейший император был еще младенцем, а затем в империи по тем или иным причинам разразилась смута, так что он не имел времени узнать [дело в подробностях] и исправить.

79. А ты по-прежнему не хочешь оставить зло. И если пословица говорит, что вино не имеет кормила[1836], то я скорее твое невежество, чем вино, вижу не имеющим кормила, способного вырулить в буре твоих догматов. А это одно из наихудших зол. Ибо когда такие преступления вместо наказания приносят почести, то до какой нелепицы не дойдет? Где остановится этот поток гордости и злобы, несущийся вниз словно с горы?

И не говори мне теперь и не рассказывай байки, кичась стремительностью неукротимого языка и бессмысленным нагромождением путаных слов, не изобретай массу речений, столь явно противоречащих истине и цели настоящего собрания; но если и что-то доброе и благочестивое будет заключаться в говоримом тобою, то тебе стоит весьма усердно это рассматривать, ведь если этого там не будет, то, наоборот, дело пойдет, выражаясь языком пословицы, как у Мандробула[1837], и болтовня несдержанного языка станет для тебя венцом зол — тем большим, чем богаче будет урожай нелепости, выросший на ниве многословия и, конечно, исследования и изучения бесполезных звуков и шумов. Но подумай лучше об увещании божественных Писаний: не передвигай пределов, которые положили отцы твои,[1838] и не выставляй себя слишком мудрым[1839]-, ибо нет тебе пользы в тайном».

80. На это Палама ничего не ответил, но встал один из его учеников, весьма невежественный и дерзкий, даже не говорящий, а скорее невнятно бормочущий против истины, как если бы он с утра был мучим похмельем. «Лично я, — сказал он, — хочу сегодня поговорить о силах[1840], и пусть мне кто-нибудь скажет, почему Бог называется всесильным[1841], если не потому, что Он имеет в Себе все силы, которые мы называем нетварны-ми и отличными друг от друга и от самой сущности Божией».

81. Это услышал один из присутствовавших там учеников Григоры, который сразу же пришел вместе с ним, но в начале собеседования был послан за списком Догматического всеоружия[1842], а после того, как принес его, также присутствовал в собрании. Итак, этот человек, выведенный из себя глупостью услышанного, встал и сказал: «Тогда надо было, по-твоему, называть Бога «всехсильным»[1843], а не «всесильным». Ибо нам до сих пор казалось, что Бог называется всесильным потому, что Он силен [делать] все что хочет[1844], а не так, как ты говоришь».

Палама же вмешался и сказал: «Но благодаря переходу а в T [7iaaoôi3vapoç] становится navxoôuvapoç, как и ѲаЛао аа[1845] — ѲсхЛатта».

Вслед за этим поднялся сильный смех[1846] [1847], так что даже сам Григора не мог сдержаться, хотя он и весьма не хотел показаться смеющимся и к тому же старался [больше] молчать по причине головных болей.

82. Но Палама, стараясь прервать смех, ухватился за прежние слова и снова начал: «То, что имеющее — это одно, а имее-мое — другое, ясно и из святого Максима, говорящего: Себя Бог знает из Своей блаженной природы, а созданное Им — из Своей премудрости, посредством которой и в которой Он все сотворилш. Итак, иное — Бог, и иное — премудрость Его, посредством которой и в которой Он все сотворил, вполне отличная от Его сущности и нетварная; ибо иное — имеющий [премудрость] Бог, и иное — премудрость, как могущее быть предметом обладания и бессущностное».

83. На это Григора, словно придя в исступление, вскричал: «Не слышите ли, все ревнующие о православии, как он явно разоряет благочестивую Христову церковь вместе с Евангелиями и всеми писаниями божественных отцов и называет Сына и Слово Божие отличным от Отчей сущности и низшим богом, как делал Евномий и пресловутый Арий, и все, кто в древности богохульствовал подобным же образом? И, чтобы

мне оставить пока в стороне речения наших божественных учителей, не слышите ли вы все постоянно, как божественное Евангелие говорит: Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало бытъ[1848]-, и как Давид задолго предвозвестил: Всё Ты сотворил в Премудрости[1849]-, и как, опять же, Соломон: Бог Премудростью основал землю, небеса утвердил разумом[1850]? Итак, какая нужда еще в словах для доказательства его застарелого злочестия, которое он давно зачал и родил, и не перестает излагать письменно и устно, уча на улицах и площадях в отсутствие того, кто бы помешал ему, и проедая простецам все уши?»

84. Палама же стал богохульствовать еще больше, изменяя смыслы и грамматические формы имен и глаголов. А когда его упрекнули в невежестве, стал упирать на противопоставление союзов[1851] pév и ôé[1852]: «Ибо речение божественного Максима гласит: Себя[1853] Бог знает из Своей блаженной природы, а созданное Имш — из Своей премудрости, посредством которой и в которой Он все сотворил. Итак, по-вашему, следовало бы сказать, что и Сын подобным же образом знает Себя из Своей блаженной природы, чтобы показать единоприродность и единосущие, а так как он об этом умалчивает, то этим доказывается, что он согласен со мной, а отнюдь не с вами».

85. Тогда случилось великое прение с обеих сторон, так что Григора стал между ними как бы третейским судьей и, пренебрегши головной болью ради нужды момента, сказал:

«Во-первых, нужно рассмотреть, какое из двух [пониманий Максимова речения] следует общим для всей церкви понятиям и подтвержденным свыше мнениям божественных отцов, согласно великому Василию, сказавшему, что следует нам, двигаясь от отправной точки общепринятых понятий, противоречивые [выражения] о Боге согласиться не понимать буквально. Так, например, согласно всеобщим представлениям, божественную природу должно исповедовать благой, безгневной и справедливой. Поэтому, если Писание называет [Бога] гневающимся, или печалящимся, или раскаивающимся, или не по достоинству обращающимся с кем-либо, то подобает исследовать цель такого слова и подумать, каким образом мы смогли бы восстановить [его подлинный смысл], а не переворачивать достоверные представления о Боге. И тогда мы будем беспреткновенно читать Писание, не испытывая вреда от наименее ясных [его речений] и получая пользу от удобопонятных[1854] [1855] [1856].

86. Итак, всеми православными согласно принимается, что всё чрез Сына и Слово Божие начало бытьт. Ибо Словом Господним, — глаголет [Писание], — утверждены небесат. И, согласно божественному Григорию Нисскому, «истинная мудрость и воля — не что иное, как все заранее знающая Премудрость, в Которой все сотворено и упорядочено»[1857], ибо Христос — Божия сила и Божия премудрость[1858].

И, опять же, согласно божественному Максиму, Премудрость и Мысль[1859] Бога и Отца есть Господь наш Иисус Христос[1860], Который и всеобщие [логосы] сущих содержит [в Себе] силой премудрости, и дополняющие их части объемлет мыслью [Своего] разума[1861], будучи по природе Творцом и Промыслителем всего, и все разделенное приводит через Себя в единство[1862].

87. Подобным же образом и божественный Иоанн Дама-скин говорит, что у Отца нет [другого] слова, премудрости, силы и желания, кроме Сына, Который есть единственная сила Отца, предшествующая всякому творению[1863].

Можно привести еще тысячи свидетельств, подтверждающих это. И это — первое, на что следует обратить внимание; второе же — это то, как и божественный Максим следует здесь общим для всей церкви догматам, если не подвергать его насильственному перетолкованию. Ибо противопоставление союзов [pév и ôé] не Отца и Сына здесь противопоставляет, но скорее, изымая Бога из [числа] тварей, присоединяет и приобщает тем самым и Сына к знанию тварей, чтобы не думали, будто Отец знанием их отличается от Своего Сына, через Которого Он и сотворил их все.

88. Ведь и когда святой говорит, что Себя Бог знает из Своей блаженной природы, он не лишает и Сына такового знания. Да и как бы [это было возможно], когда Он единосущен Отцу и обладает одинаковым с Ним знанием, как и Сам Он о Себе свидетельствует, говоря: Как Отец знает Меня, так и Я знаю Отца[1864]-, и всё, что имеет Отец, есть Мое[1865]; иЯи Отец — одно[1866]?

617

618

619

620 621 622

623

624

Поэтому там относительно знания Бога, по причине природного и сущностного тождества Отца и Сына, не было нужды ни в каком тщательном исследовании, а относительно знания тварей этот божественный Максим присовокупил и Премудрость, посредством которой и в которой [Отец] всё сотворил, ибо здесь необходимо было упоминание об этом по причине [различия] ипостасей, как там [необходимо] умолчание, потому что всем и так известна неделимость и тождественность сущности Сына и Отца.

89. Однако дальше[1867] этот божественный Максим еще яснее показывает, упоминая здесь и художническую премудрость[1868], чтобы кто-нибудь по невежеству как-нибудь не прельстился, не впал в нечестивые помышления и не стал бы вместо истинной Премудрости славить [созерцаемую] в тварях[1869] [1870] художническую премудрость, как этот Палама и прежде неоднократно богохульствовал, и теперь снова не стыдится при нас [говорить], отваживаясь на то, на что не должно отваживаться. Ибо [святой] затем говорит, что разумная и мысленная природа познаёт твари восприятием [созерцаемой] в них художнической премудрости^628 и знанием пребывающих в них природных логосов. Каковую художническую премудрость он ниже называет простой и безыпостасной, составляемой в уме, говоря дословно следующее: Созданное Богом знает Бога, как было сказано, восприятием созерцаемой в созданном художнической премудрости, которая является простой и безыпостасной, составляемой в уме[1871].

90. И в другом месте снова он же говорит: Не по сущности знаем мы Бога, но по великолепию [Его творений] и промыслу о сущих. Ибо в них, как в зеркалах, мы созерцаем [Его] беспредельную благость, премудрость и силу[1872]».

Изложив все это, Григора повернулся лицом к Паламе и сказал:

«Видишь, как ты с неизбежностью впадаешь в одно из двух показанных здесь богохульств? Ведь либо ты Сына Божия, истинную Премудрость, посредством Которой и в Которой все сотворено, называешь бессущностным божеством; либо [созерцаемую] в творениях художническую премудрость, которую, как ты слышал, божественный Максим называет простой и безыпостасной, составляемой в уме, ты назовешь нетварным и все равно бессущностным божеством. Ибо такова скверна твоих абсурдных новшеств, и столь ужасны выводы из твоего нечестия.

91. И ты еще дерзаешь жить и смотреть бесстыжими глазами на небесное светило, на священное око Солнца, беседовать с наделенными умом людьми и дышать одним с ними воздухом, после того как ты стал для церкви Христовой напоминанием о таком зле? Но, если хочешь, новшествуй и дальше: как [ты ввел] рой нетварных божеств, так [скажи и о] новом художестве[1873]. Ибо это возможно для тебя, повсюду использующего

невежественное бесстыдство и с легкостью от самого себя получившего дозволение, совершенно не контролирующего непредвиденные и трагические случайности и даже на оговоренных условиях не соглашающегося унять неистовство и самонадеянность своего ума. Ибо вся наука древних и утонченная гармония и стройность их философии не знает действия этой твоей бессущностной энергии, посредством которой ты без труда фабрикуешь нетварные божества, которая сама собой произрастает, как античные мифы рассказывают нам о выросшем за день племени оных спартанских гигантов, изображая появление новых толков.

92. А поскольку при новизне слов необходимы и новые законы, то напиши, если хочешь, и какое-нибудь новое постановление, [предписывающее] не использовать впредь слова научным способом! Стань императором Юлианом нашего времени, знаменитым своей злобой, являя еще более варварское, чем у него, дерзновение! Да ты уже и стал таким, воспользовавшись лютым временем^632 и выбрав жизнь злополучную и достойную проклятия, отчего разверзлись многие пропасти, опасные для благочестия, и потекли многие беззаконные потоки зол.

Однако не до конца, я думаю, ты будешь радоваться, но сей император скоро возвратит [долг] Боіу, давшему ему отеческое царство, вернув отеческое благолепие церкви». [1874]

разводил руками края одежды, поднимал их и опускал, и помимо голеней обнажал также и бедра, и как он — так сказать, попутно — театрально показывал то, что не принято показывать, совсем не сознавая, кажется, что делает.

94. Две равно неуместные вещи дерзнул тогда делать этот человек безбоязненно и бесстыдно: устами он хулил Бога абсолютно безбоязненно, а неприличным поведением на глазах стольких людей следовал обычаям бесноватых, нисколько не стыдясь. И что когда-то при Трое знаменитый Одиссей, издеваясь над гомеровским пустомелей Терситом[1875], угрожал сделать — то есть сорвать с него верхнюю одежду и то, что срам покрывает[1876]*, — то он делал сам с собой, вовсе того не замечая.

Это даже Григору, у которого совсем не было охоты смеяться, рассмешило и заставило бросить на него насмешливый взгляд и сказать следующее.

95. «Я, сожалея о твоем, человек, невежестве и бесстыдстве, желаю все же, предложив научные определения, научить тебя тому, что разделяет значения слова «премудрость», чтобы ты из этого понял, до какого зла доводит бесстыдное паясничанье и клевета на божественные Писания.

Итак, надлежит нам следовать и здесь учению божественных отцов. Понимается же «премудрость» двояко: сообразно тварному и нетварному. И тварной называется премудрость, которая вложена Богом и создана Им вместе с тварями, дабы они, согласно великому Афанасию, казались всем мудрыми и достойными Сотворившего их[1877]. В каковом значении и Давид называет небеса проповедающими безмолвным гласом славу

Божию[1878] [96] и одновременно всю тварь побуждает к воспеванию Бога: одушевленную и неодушевленную, наделенную чувственным восприятием и не наделенную[1879]. И еще такая [премудрость называется тварной], которая в искусно научаемых возникает из пред существующего знания.

96. А нетварная Премудрость, посредством которой и в которой все начало быть, есть Сын и Слово Божие. Впрочем, Сын и Слово Он не для того, для кого и Премудрость. Ибо слова «сын» и «слово» имеют единственное значение, отсылающее к Отцу, а «премудрость» — двойное. Ведь «премудрость» говорится и безотносительно, в более общем смысле, когда это то же, что и сущность, и ее бытие — бытие премудростью по общему определению вида, то есть природы; когда Премудростью называются Отец и Сын, как оба Они подобным же образом называются и сущностью.

97. Называется также «Премудростью» и ипостась, получающая имя из более общего, как и «человеком» мы называем как природу вообще — то есть [употребляем этот термин] безотносительно и в собственном смысле слова, и отнюдь не по отношению к чему-либо другому, — так иногда и конкретную ипостась, то есть [например] Петра, переделывая видовое и общее имя в личное и обособленное. Ибо «премудрость» не есть чья-либо исключительная принадлежность и не является [понятием] относительным, как «сын» к «отцу», а «слово» — к «уму», коего оно есть слово; ведь сущностные и природные [имена] суть более собирательные и имеют вольный[1880] смысл, а относительные [употребляются по отношению] друг к дру-іу и, будучи связаны имеющимся между ними отношением, отнюдь не допускают вольного смысла. Итак, как сущностью является Отец, сущностью — Сын, и сущностью — Дух Святой, так и премудростью — Отец, премудростью — Сын, и премудростью — Дух Святой; и в то же время — одна премудрость, как и одна сущность, и не три премудрости, как и не три сущности.

98. Так что, когда Сын говорит: «Я есмь Премудрость»[1881], и затем апостол: Христос, Божия сила и Божия премудрость[1882] [1883], то это понимается, как «от силы и премудрости Отца», как Свет от Света и Бог от Бога. До какого же тогда не дойдет нечестия говорящий, что Бог субъектен по отношению к премудрости, как акциденции, и что премудрость — это не сущность, и Богом не является как Его сущность, так и Его премудрость, но [пребывает] в Нем как в субъекте, как эта художническая премудрость — в человеческой душе?

Это и великий Афанасий, следуя правилам и законам научной истины, категорически запрещает и считает уделом приверженцев нечестия, говорящих, будто премудрость существует при Боге, как свойство привходящее и отступающеет, а отнюдь не Сам Он есть Премудрость.

99. Итак, премудрость является здесь двоякой: одна — созидающая, начальная и творческая, а другая — созидаемая; одна — умудряющая, а другая — умудряемая; одна — рождаемая, а друая — творимая. Из этого следует, что для одной Бог — родитель и Отец, а для другой — Творец и Создатель; и поэтому одна из них есть сущность вечная, неизменная и неподвижная — ибо первоначально движущей всё сущности абсолютно необходимо быть неподвижной как самой по себе, так и по акциденции, — а другая является постоянно изменяющейся и переменчивой и постоянно движется в соответствии с приходом вещей нашего мира в бытие, осуществление и порядок. То она из ограниченной монады восходит к неопределенной бесконечности множества, то, ъ-сялу обратной

пропорции, из ограниченной целостности нисходит к неопре-денной бесконечности. Ибо древние философы и богословы и об этой художнической премудрости говорили, что она занимает место некоего рода и идеи.

100. И как ни род не может быть отделён от видов и индивидуумов, коих он является родом, ни идея, являющуюся сущностью, — от предметов, коих она является идеей, так и художническая премудрость не существует без ее отдельных видов и индивидуумов, точно также как и цвета на телах, которые нам вовсе не известны сами по себе, без субъектов, коих они являются цветами. Так что все науки и мудреные художества зависят от этой художнической премудрости, как разные ростки от одного корня. И Бог является причиной и насадителем как всех их, так и ее, от которой они [произошли].

101. Поэтому-то в первом случае относительная связь и отнесение^642 может сохранить свое достоинство полностью ненарушенным, ибо оба [предмета] — отличающееся и то, по отношению к чему оно отличается — принадлежат к одному роду; а во втором — вплоть до одного четко сформулированного и значимого слова — они, будучи причиненными, направляют отнесение к своей Причине и Творцу.

Так что менее всего нужно клеветать, а более всего — дивиться на оного Максима, божественного учителя благочестия, прекраснее всех здесь философствовавшего о премудрости, и ясно разграничившего две вещи; Премудрость нетварную, посредством которой и в которой все начало быть, и, с другой стороны, ею и посредством нее сотканную и мудро и искусно сопоставленную небу, земле и всем творениям [премудрость], которую он назвал простой и безыпостасной, составляемой в уме». [1884]

нашего и внешнего. Поэтому — утверждал и заключал [Гри-гора] — он легко стал орудием зла, раз и навсегда отпав и удалившись от истинной мудрости.

Тогда этот несчастный и грешный [человек], пораженный [этими обвинениями] в самое сердце и сделавшийся как бы обезумевшим, стал непристойно вопить, вперемешку и беспорядочно твердя обычные [свои доводы], и, как говорится, взбесился подонок^6*3. Поэтому и император, как бы до некоторой степени жалея его, ласково и с величавой улыбкой повернулся к Григоре и тихо, так чтобы не слышал Палама, увещал и советовал говорить с ним более сдержанно, чтобы не случилось с ним какой-нибудь неожиданности. Григора ответил: «Так и будет», — и замолчал.

103. А Палама, желая еще сильнее утвердить свое многобожие, моментально забыл прежде приведенные ему доводы и насмешки, обрушившиеся на него из-за всего, что он предложил [вниманию собравшихся], и снова — по причине, должно быть, своего жестокосердия и бесчувствия — стал вводить другие словесные увертки, имея там подобных себе клевретов, поощряющих его постоянно говорить хоть что-нибудь, чтобы, замолчав, не показаться большинству, измеряющему победу исключительно многословием, побежденным. Ибо невежество дерзко и весьма бесстыдно, и зачастую любит недостаток образования компенсировать преизбытком наглости, а особенно — когда встречает невежественных слушателей. А если еще оно найдет себе неких столь же преднамеренно дерзких приверженцев, поддерживающих [оратора] невнятными криками, мешающих хорошо слышать и сводящих на нет критерий истины, то до каких степеней еамонадеянности не дойдет? [1885]

104. Поэтому, открыв вслед за тем книгу, Палама стал зачитывать речение, гласящее, что нужно различать действующего, то, что способно действовать[1886] [1887], действие[1888], и то, что произведено действием[1889].[1890] Затем он своими словами стал объяснять, что действующий — это Бог, то, что способно действовать — природа, действие — Его нетварное божество, отличное от действующего и приводящего ее в движение, а произведенное действием — это результат; и что действие и деятельность[1891] — одно и то же. Потом он спросил [у Григоры], как следует понимать деятельность[1892], и не то же ли это самое, что и созидание[1893]. «Итак, [— заключил он, — ] назовем ли, говоря о Боге, созидание тварным? Прочь такое безрассудство!»

Затем он стал приводить одно за другим [иные высказывания], доказывая, что созидание отлично от сущности Божией и само по себе нетварно. И так он многословил, без остановки твердя подобное прежним своим богохульствам, дабы не оказаться непоследовательным и несогласным с самим собой, строя новую Халанскую башню[1894] и то, что нуждается в огне Содома для очистки.

105. Но Григора, оставив большую часть [сказанного Паламой] в стороне, сказал ему следующее:

«Если созидание отлично [от сущности Божией] и нетварно, как ты говоришь, то оно было всегда. И с необходимостью получается, что создания[1895] совечны Создателю. Ведь если Создатель существует всегда и всегда, по-твоему, созидает, то и мир был бы всегда вместе с Создателем. А это нелепо и нечестиво.

Ибо говорится, что Бог промышляет о единожды созданных [тварях] и сохраняет их в согласии с логосом, по которому они пришли в бытие, а что Он [по-прежнему] созидает — не говорится, ибо не требуют прибавления дела, от которых Он почил в седьмой день^65*. Впрочем, поскольку ты и сам признаёшь деятельность тождественной [созиданию], а энергия есть движение скорее совершаемое[1896] [1897], чем совершающее[1898], — ибо великий в богословии Григорий говорит, что если оно энергия, очевидно, что оно будет подвергаться действию[1899] [1900], а не [само] действовать[1901], и одновременно с совершением действия[1902] прекратится[1903], — то прекращено созидание иного неба и иной земли, и солнца, и звезд, и тому подобного; а если оно прекратилось, то, несомненно, и началось [когда-то]. А начинающееся и прекращающееся как может быть тождественным не начинающемуся и не прекращающемуся? Следовательно, созидание не совечно Бшу.

106. Как природой огня является способность жечь[1904], так и природой Бога — способность созидать[1905]; и как первая в присутствии того, что может быть сожжено, оказывается действующей, а в отсутствие такового и способность жечь отсутствует, так и о Создателе можно сказать, что в присутствии того, что должно быть создано, и способность созидать равным образом имеет место, а в отсутствие такового и созидание прекратилось.

Далее, эту энергию в тварях нужно мыслить совершаемым движением[1906], как говорит божественный Иоанн из Дамаска. Она же есть и отношение, связующее концы[1907], и без того, что подлежит связыванию[1908], не может быть помыслена: под «концами» же я подразумеваю действующее[1909] и испытывающее воздействие[1910]. Приписывать же такую энергию Богу всех — в высшей степени нелепо. Ведь у Бога мысль была делом[1911], ибо воля непосредственно превращалась в согласный с намерением результат. И вводить сюда временную или пространственную дистанцию, домысливая что-либо еще, — дело самое бессмысленное и невозможное.

107. Ибо устремление божественного произволения, — говорит Григорий Нисский, — когда пожелает, тут же становится делом, и намерение осуществляется, немедленно становясь природой, поскольку власть Всемогущего, чего бы Он премудро и художнически ни пожелал, не оставляет желания неосуществленным[1912].

Ибо согласно божественному Кириллу, никакое пространство и понятие не усматривается между Творцом и тварью[1913]. И доказано, что применительно к Боту энергия — это явление нам Его великих и чудных дел. А они суть тварные создания, а отнюдь не нетварные боги и божества. Им не предшествовало никакое движение, которое ты ныне воображаешь энергией и называешь нетварным божеством, отличным от божественной сущности. Стало быть, твое божество — это фантом твоего ума, до какого даже изобретатели трагелафов[1914] не додумались бы».

108. И поскольку случилось великое прение с обеих сторон и было выплеснуто много слов, какие ткет нить Эриды[1915], а громкий іул [голосов] невежественных защитников Паламы прожужжал нам уши, так что было даже не расслышать ничего из говоримого, то Григора положил конец этим обличениям, чтобы не думали, будто существует какое-то основание для богохульств Паламы.

«Ибо когда обличения прекратятся, — сказал он[1916], — и не будут больше раздражать его невежество, тотчас же прекратится и враждебность, и противоборство его богохульного языка и бесконечной болтливости.

109. А мы должны оказывать подражание оным божественным светилам и учителям церкви, выступавшим в древности против Евномия. Ибо, подметив его тупоумие, Василий Великий говорит: Похоже, что совершенная очевидность нечестия[1917] затрудняет нас в слове, и мы не имеем [понятия], как посрамить их неразумие, так что мне кажется, что от незнания приобретают они некоторую для себя выгоду. Ибо как мягкие и податливые тела тем, что не оказывают сопротивления, не дают нанести им крепкий удар, так и явно безумствующих невозможно задеть сильным обличением. Так что остается молча пройти мимо мерзости их нечестия[1918].

110. В свою очередь и Григорий Нисский, также выступая против Евномия и проходя то же поприще, что и брат[1919], говорит: Хорошо бы было молча возгнушаться словом [еретиков] и, заткнув уши, бежать от слышания дурного[1920]».

После этого император встал, и собрание было распущено. Если же и еще что-то было сказано Паламой, но, как достойное умолчания, а никакого не запоминания, предано умолчанию и в настоящем повествовании, то пусть никто [нас в этом] не укоряет: ибо все это, будучи излишним, вредным, беспорядочным и исполненным богохульства, не было удостоено от Григоры ни малейшим вниманием. Поэтому он и счел, что это должно быть предано молчанию по двум причинам: чтобы, то есть, нам ни границ отцов не перейти, ни паламитски-ми богохульствами не повредить свои чистые уши.

111. [Феотим: ] «Прекрасно, о мой лучший друг Агафоник! И великая тебе благодарность кроется в глубинах моего сердца за этот рассказ. Однако я охотно бы послушал и о том, каково было по этим вопросам суждение императора и славных членов этого собрания».

[Агафоник: ] «Но я и это не премину тебе сообщить, дражайший Феотим»[1921].

Император, хотя, по всей вероятности, и осудил многие и разнообразные богохульства Паламы, никак этого, однако, не проявил, но хранил уста совершенно безмолвными по двум причинам: во-первых, потому что и самого Паламу не хотел выставлять на позор публично и явно оскорблять, и, затем, через него — Кантакузина, который очевидно целиком зависел от любви и отношения Паламы; во-вторых же — потому, что он и от природы имеет такой характер: ни язык его не скор на поношение, ни рука — на наказание, но он постоянно сохраняет полное спокойствие, как бы свойственное ему от природы и самовыкованное, и доброжелательность.

112. Поэтому и здесь он ни сам не хотел прямо бранить Паламу, ни кому-либо другому не позволял делать этого, но и сам молча отложил суд над [его] мнением на другое время, и других призвал поступать так же.

Однако Палама на следующий день повел себя отнюдь не подобающим образом, но напротив того, уловив и превратно истолковав нерешительность императора, всецело предался естественным движениям бесстыдства и неконтролируемым внезапным порывам, словно бешеный бык. Обходя все площади и улицы, он без удержу ругался, так что израсходовал весь свой словарный запас. Кого бы он ни встречал, он выливал на них потоки слов, пустой похвальбы, лжи и прочего непотребства. Не только ни один из девичьих и иных монастырей города он не пропустил, чтобы не посеять и там семена своих обычных и всем известных еретических учений, но [проповедовал] и по домам, великим и малым, вплоть до притонов, и если где были пьяные старухи [то и им тоже], наполняя этим шумом всякое ухо и с утра до вечера носясь кругами со всем усердием души и всею скоростию ног. [1922] испытывать слышимое, тем говоримое отнюдь не пришлось по душе, ведь они не могли поверить, что столь грубые богохульства могли ускользнуть от внимания императора. И когда эти странные речи достигли ушей императора, а в особенности — ложь и клевета, которые бесстыдный Палама распространял насчет царского образа мыслей, а заодно и все то, что тот не постеснялся насочинять о благородном собрании, то случилось ему довольно сильно разгневаться.

114. Ибо Паламе стоило бы поблагодарить императора, помимо и прежде всего прочего, за его долготерпение и заботу о том, чтобы он не был приговорен к ссылке за свои серьезные богохульства, а он вместо этого подвел своего благодетеля под подозрение в одном из двух: либо, что ни император, ни другой кто не понял того, что это нечестивец говорил против истинной веры; либо, что, поняв, они пренебрегли и прошли мимо того, что заслуживало большей или даже всей [возможной] заботы и внимания. Поэтому не только Палама подвер-глся порицаниям за бесстыдный и низменный нрав, но были и такие, кто дошел до того, чтобы проклинать не только час его рождения, но и родивших и воспитавших его. Потому что из отеческого, похоже, корня, — говорили они, — проникла в него эта болезнь нечестия, подобно какому-либо другому пятну, скрытому в происхождении и воспитании; ибо [иначе] дитя не погрузилось бы в такую бездну зол и не стало бы по характеру, так сказать, отпрыском эриний[1923].

115. Поэтому ни их[1924], — говорили они, — не стоит оставлять свободными от осуждения, как виновников его вступления в жизнь и виновников [случившейся] из-за него бури в церкви, ни его самого в какой-либо мере исключать из осуждения [под тем предлогом, что], возможно, [нечто] непроизвольное вмешалось [в процесс его воспитания] по причине изначально существовавших в семени [его отца дурных] начал и непреодолимых сил родительской испорченности, заимствованной им оттуда наподобие сорняков и заложенной в него с самого его образования [во чреве]. Но и тот, и другие делят друг с другом проклятия и поношения и подлежат одному и тому же вердикту: они — за то, что произвели на свет и воспитали негодный плод, а не отнесли на Китерон[1925], к Харибде или еще куда-нибудь, где бы его неминуемо ожидала необычная смерть в ущельях и волнах земли и моря, как только он вышел из преступного чрева; а сам он — за то, что сделал их злобу не непроизвольной, как причастный какой-никакой грамоте и образованности, которой не случилось быть причастными его родителям, и вел себя ничуть не лучше любого [другого], кто недуговал бы подобным образом, и не только не захотел смягчить зло молчанием, но еще и гораздо худшим и весьма бесстыдным помыслам уступил господство над своим умом.

116. Примешав к худым [задаткам] худые нравы и учения, он далеко превзошел унаследованное от предков нечестие и кроме того дал взращенным в простоте благочестия душам пить смертельный яд из-под его языка[1926]. Ибо до тех пор можно с достаточным основанием продолжать чтить родителей[1927], пока видишь их источниками воспитания во благочестии и того [доброго], что потомки могут охотно и легко перенять. А когда с течением времени оказывается, что всё идет к одержимости злой силой, то отчуждение [от родителей] может почитаться весьма правильным, ибо обстоятельства момента требуют перенести душевную привязанность с родного зла на чуждое добро.

117. Итак, если бы ему, в свою очередь, потребовалось, придя, встать и самому среди других сановников, высших его и низших, которым случилось тогда быть у императора, то из всех них не нашлось бы почти никого, кто не уснастил бы свой язык бранью против него, обличая его недавние богохульства, коих был свидетелем и сам император. Но были и такие, кто возвращался памятью на семнадцать лет назад, к тому, что он когда-то сделал, что с ним случилось и как он подвергся письменным анафемам и отлучению от Бога со стороны тогдашних патриархов и архиерейских соборов. Короче говоря, сегодня большое количество голосов в этом блаженном собрании при молодом императоре было подано против Паламы, так что одни говорили одно, а другие — другое, и одни с другими спорили, и одни превосходили других множеством поношений.

118. Были также и такие, которые называли его предателем самого императора и всех близких к императору в силу родства и знатности, и говорили, что он, целиком подчинив высшее разумное начало злым словам и делам, был не против предать их всех вместе насильственной смерти. Конечно, не так, чтобы он сам, подобно убийцам, открыто использовал железные копья — что представляется преступлением меньшей тяжести, — но так, что, лицемерно изображая дружбу, непритворно его любящим коварно наливал полную чашу яда, прежде чем жертвы почувствуют злой умысел.

Вот так те выдающиеся родом и славою мужи отнеслись к скверному Паламе и такие вынесли суждения о нем. [1928] и выжидал, видя Паламу негодующим и удрученным, и в то же время не пресекал нападки поносящих его, но мимолетными улыбками скорее выказывал душевную радость и высидел много времени, охотно слушая поношения против Паламы. И было это приговором или неким предвозвещением приговора и обозначением предстоящего осуждения Паламы, имеющего быть вынесенным императором и теми славными мужами по результатам только что проведенного с Григорой диспута.

Книга тридцать первая того же монаха Никифора Григоры, или Догматическая вторая, повествующая о том же.

1. [Феотим: ] «Рассказанное тобою до сих пор, о лучший из друзей Агафоник, доставило мне глубокое и такое, как я хотел, понимание того, о чем я тебя прежде спрашивал. Да будет же тебе благодать у Бога! Однако в твоем рассказе недостает кое-чего из сказанного там Паламой, как я слышал от неких присутствовавших там друзей. Пусть это было бессмысленным и несущим в себе больше невежества чем нечестия, однако этого недостает, и ты должен был сказать и об этом, поскольку я хочу знать точнее. Ибо говорят, что его нечестие постоянно замутнялось обычной темностью всей его речи, весьма далекой от науки и истины, а особенно в этих вопросах — либо из страха перед ожидающим его большим позором, либо по безрассудству свойственной ему от природы испорченности. И чтобы, опустив за отсутствием времени большую часть,

упомянуть о немногом, первым и главным [пунктом] из пропущенного тобою называют следующее.

2. Желая освободиться от выдвинутого Григорой против него обвинения в том, что он утверждает, будто Бог составлен из многих и различных божеств или качеств, что противоположно сказанному божественным Дамаскиным: Божественное — просто и несложно, а составляемое из многих и различных [элементов], является сложным, и так далее[1929], [Палама] отвечал не согласно положению этого высказывания, но, по своему обыкновению, искажая его, [и сказал] следующее:

«Всякое составляемое [из частей] и имеющее [в себе] сущностные различия, является сложным. Однако Бог не принадлежит к числу составленных или имеющих сущностные разнличия. Ибо сущностным является такое различие, по которому одна сущность различается от другой сущности, так что различия эти относятся к нескольким видам и сущностям. Итак, поскольку сущность Божия одна и абсолютно неделима, она не имеет в себе сущностных различий».

3. Эта отговорка Паламы — первое, что я хотел бы добавить к твоему рассказу; а второе — это речение божественного Афанасия, которое, несомненно, в высшей степени благочестиво, но которое он извратил в оправдание своего многобожия. Ибо [святой] в своем Собеседовании с Арием говорит: Не из-за твар-ных вещей Спаситель сказал: «Все, что имеет Отец, есть Мое»[1930]. Но Господь сказал о тех свойствах, которые принадлежат божеству Отца, как то: нетление, непреложность, непостижимость, всемогущество и предведение. И все, чем является Отец, суть свойства Сына[1931].

4. Итак, ради Филия, дражайший Агафоник, не вздумай лишить меня, твоего друга, этого прекрасного рассказа, прикрывая нерадение видом благоговения, как ты уже делал во многих других случаях. Ибо я вижу, что ты некоторым образом уклоняешься умом в другую сторону, и, насколько я могу догадаться, чело твое полно запутанных мыслей».

5. [Агафоник: ] «Да, это мой случай, дорогой Феотим, и я очень сокрушаюсь, что это произошло; ибо я зачастую похожу, пожалуй, на невежду и словно не слышу тех, кому случается беседовать со мной, так как забвение оказывается гораздо сильнее воображения, которое мудрецы называют также книгой души.

Поэтому, в то время как ты еще только формулировал свои вопросы, я готовился и прикидывал, сводя воедино то, что еще, подобно воде, окружает со всех сторон мою память, и то что уже утекло из нее [и находится теперь] далеко от судейского возвышения [моего ума], уступив, вероятно, место другим, более важным вещам; именно это вызывало тогда перемену в моем нраве. Посему, хотя в недавнее время у меня и сформировалось иное впечатление, так сказать, в точке старта беговой дорожки, ты впредь сможешь, я полагаю, убедиться, что цель моей речи соответствует твоему желанию; она будет теперь всячески избегать беспечного покоя, как это было раньше, и, напротив, явным образом предпочтет усердное движение. Ибо, поскольку и то, и другое необходимо в словах и делах, мы и о том, и о другом, как и следует, вспоминаем в подходящее для каждого время и соответствующим образом оцениваем и то, и другое: движение — как отрицание и уменьшение покоя; а покой — как идею и энтелехию движения, определяющую и ограничивающую его текучесть, свободу и неопределенность. Таким образом, нужно пользоваться тем и другим согласно логосу тропосу каждого.

6. Итак, ты должен знать, что много такого пропущено, как не стбящее никакого упоминания и вызывающее лишь ироничный смех. Ибо Григора, едва только сказал немного по первому представленному тобой сейчас спорному вопросу, как тотчас же замолчал, сочтя излишним пытаться давать научные ответы абсолютным невеждам. «Ибо нет, — сказал он, — ничего общего как у света с тьмой[1932] [1933], так и у науки с невежеством». Из-за этого, а также по причине такой столь сильной путаницы [в речах Паламы] и я не озаботился точным пониманием произнесенного тогда им. Однако, ради тебя я повторю немногое из его [речей], то, что до сих пор осталось у меня в памяти, не пересказывать бессмысленные речи Паламы желая, а тебя, моего друга, не желая огорчать».

7688 Итак, Григора, повернувшись к тогда там присутствовавшим и устремив на них взгляд, сказал:

«Разве не глупым и совершенно детским является посылка этого Паламы, что всякое составляемое [из частей] и имеющее [в себе] сущностные различия, является сложным? Ибо не это и не так говорит божественный Иоанн из Дамаска, но, что составляемое из многих и различных [частей], является сложным. А Палама, немного изменив по своему невежеству и злому умыслу это научное и богоприличное речение святого, одновременно и весь его смысл исказил. Ибо сказанное им похоже ни на что иное, как если бы кто сказал, что всякий снег, обладающий сущностной белизной, есть белый снег.

8. А это гораздо хуже даже того, что он постулировал вначале. Затем он сделал этот замечательный вывод, что Бог ни к числу составляемых не принадлежит, ни к числу имеющих сущностные различия. Пусть мне кто-нибудь здесь скажет Бога ради, что за фигура может быть у этого чудовищного силлогизма, и из какого новоявленного и вновь прибывшего корня она выросла.

Затем он снова привел странное и неустроенное построение другого якобы силлогизма, сказав: «Поскольку сущность Божия одна и абсолютно неделима, она не имеет в себе сущностных различий». «Ибо сущностным, — говорит он, — является такое различие, по которому одна сущность различается от другой сущности». И вывод — что «различия эти относятся к нескольким видам и сущностям».

9. Это было им предложено для того, чтобы освободиться от выдвинутого против него обвинения и показать, что он отнюдь не впадает в то, что запрещено святым. Ибо Дамаскин запрещает говорить, и что божественное сложно, и что оно составляемо из многих и различных [частей], то есть нетварности, безначальности, творчества, неописанности и всех тех многих и различных нетварных [качеств], которые сторонники Паламы сопричисляют к единой нетварной и простой [божественной] сущности. Но он, сам того не замечая, впадает в две нелепости. Ибо он, как видно, ни по существу вопроса ничего не говорил, но, идя по одной [дороге], двигался по другой[1934], ни подобающих встречных аргументов не привел, если хотел что-нибудь возразить, но вел себя подобно тому, как если бы от него требовали назвать местопребывание живущих на востоке эфиопов и индийцев, а он, наоборот, пытался бы указать на западных кельтов и другие обитающие по соседству с британцами народы.

10. Ибо где он приводит хоть последовательное, хоть противопололожное опровержение на предложенное [речение святого], что составляемое из многих и различных [частей], является сложным; где, говорю я, [хотя бы] бездоказательное доказательство или нестройное построение, или нелогичный силлогизм, или, тем более, неопосредствованный и фрагментарный вывод? Он говорит [лишь], что «поскольку сущность Божия одна и абсолютно неделима, то различия эти относятся к нескольким видам и сущностям». Но не требует ли это Демокрита, сильно смеющегося над невежеством этого человека, или лучше Гераклита, оплакивающего его безумие?[1935] Ибо то, что он говорит, исполнено такой нелогичности, что ни говорящему не понять того, что он говорит, ни слушающему — того, что он слышит.

Ибо, оставляя в стороне прочее, что общего между этими ложными и отличными [друг от друга] выводами из его посылок и предложенными речениями святого? Ведь именно их исследуя, он такое выводит, нечестиво переделывая их и приспосабливая[1936] [1937] к бездне своего невежества.

11. Увы [его] новой науке и утонченности ума! Впрочем, если бы он даже захотел прямо возражать — чем явил бы, возможно, больше спорливости, но и больше учености, хоть [он мыслит] и неправильно, — он бы и сам сказал то, что и некоторые из его скверной клики предлагали в качестве антитезиса, противопоставляя слова святого [другим] его же словам — ибо тем, кто исследует их неразумно, они могут показаться взаимно противоречащими друг другу: я имею в виду сказанное святым о двух природах Христа. Что же это за слова?

Начав с начала и наполнив свою речь научными и богопри-личными доказательствами, этот божественный Иоанн Дама-скин затем говорит: Мы признаем, что и после того, как две природы поистине соединились друг с другом в одну сложную ипостась Сына Божьего, они сохранили свое сущностное различие. [12] Ибо тварное осталось тварным, а нетварное — нетварным; смертное продолжило быть смертным, а бессмертное — бессмертным; опи-суемое — описуемым, неописуемое — неописуемым; видимое — видимым, а невидимое — невидимым[1938]. И спустя немного: Ибо мы знаем, что в Нем сохраняется как одна ипостась, так и сущностное различие природ[1939].

А как может сохраняться различие, если не будут сохраняться имеющие между собой это различие? Видишь, что божественный Иоанн из Дамаска и там никоим образом не запрещает то, что здесь сводит воедино? Ибо иначе он бы сам себе противоречил. Но он порицает тех, кто говорит, будто бы из таковых различий складывается божественная сущность, и побуждает не говорить применительно к Боіу о сущностных различиях, о которых говорится, что они составляют сущность, как у нас, но которые отличают[ся] от тварных сущностей[1940]; ибо божественная сущность абсолютно едина и проста, и вовсе не допускает никаких различий.

13. Ибо различие, естественным своим следствием имеющее инаковость, тотчас же вводит вместе с собой и множественное число; а где число и множество, там нет места для единичной простоты.

Как и божественный Максим говорит, что Божество[1941] [1942] неделимо, поскольку и бесколичественно^696. И еще он говорит, что всякое различие по логосу, определяющему качество бытия[1943], будучи указанием на несходство[1944] и инаковость, естественным образом привносит с собой и количество или сущностей, или качеств, или свойств; ибо не вполне тождественные друг другу [вещи] отнюдь не допускают [наличия у них] одного и того же логоса бытия, а полностью друг другу тождественные не допускают никакого различия[1945].

Ибо, исповедав сперва, что Божество просто, он затем говорит, что простое никоим образом не допускает различия, поскольку оно и абсолютно тождественно себе самому, и уникально, и всецело безотносительно, как не принадлежащее

к роду, определяемому количеством [входящих в него], и потому абсолютно не исчисляемое и не разделяемое.

14. Видишь, что где двойственное число природ, там и различие имеет место, и сразу же существует членение и деление на части; а где единичная простота, там чуждым и недопустимым является различие и деление. Так что напрашивается вывод, что и Иоанна Дамаскина нельзя считать противоречащим самому себе из-за того, что в одном месте он говорит, что не-тварность, бессмертие и тому подобное не являются сущностными различиями, а в другом — что при соединении двух природ в единую ипостась Сына Божьего сохраняется сущностное различие, и тварное остается тварным, а нетварное — нетварным; а также смертное — смертным, а бессмертное — бессмертным, и так далее, но следует считать, что он предлагает в обоих случаях подобающее учение и вещает в согласии с самим собой и истиной.

Следует также со вниманием отнестись и к божественному Максиму, который посредством сказанного прямо изобличает Паламу, изгоняющего простоту единого божества и наделяющего свои [многочисленные] божества многими различиями и сочетаниями[1946], что скорее подобает богам и богиням.

15. Но вернемся к предмету нашей речи. Итак, применительно к нам, которые сложны, сущностные различия имеют двойное значение. Ибо они составляют виды живых существ, наделяя их формой и к тому же отделяя от иноприродных сущностей. Применительно же к оной блаженной и уникальной сущности [Божией] одно — составление — сочтено божественными отцами запретным; а другое — отделение от всех тварных сущностей — весьма правильным. Ибо после того, — говорит [Дамаскин], — как две природы соединились друг с другом в одну ипостась Сына Божьего, они сохранили свое сущностное различие, разграничивающее[1947] божество и человечество».

16. Что ты на это скажешь, друг Феотим? Не кажется ли тебе со всей очевидностью, что Палама, сам того не замечая, в сильном возбуждении подходит к божественным Писаниям как сумасшедший, грубо извращает их и, так сказать, бежит далеко от барьера[1948] — отчасти добровольно, отчасти невольно, — и ни с кем не соглашается: ни со своими приверженцами и единомышленниками в нечестии, ни с с противниками, ни с собой самим?

17. Если ты хочешь, то, немного подождав, услышишь, какие выводы Григора сделал и высказал, рассуждая о зломыслии Паламы.

«Одно он не принимает, — сказал [Григора], — потому что боится тотчас же вырастающего из этого обличения себе, ведь сам он мыслит и говорит о сложности применительно к божественной сущности; другое он добровольно погружает в глубины забвения, поскольку и против этого он прямо выступает устно и письменно. Потому что святой [Иоанн Дамаскин] говорит, что и невидимое остается невидимым, и неописуемое — неописуемым, точно так же и нетварное, и бесконечное, и что поэтому сущностное различие очевидным образом сохраняется между этими двумя природами; а он смешивает несмешиваемое, вперемешку сливая и растворяя [одно в другом] злонамеренно и невежественно. Ибо он ни невидимому не дает оставаться невидимым в силу природы и свойств нетварного и бесконечного, ни неописуемому — неописуемым, но вопреки природе загоняет, безумный, в природу описуемого и видимого, и тем самым — [в природу] тварей.

18. Ибо как нетварное сможет и дальше оставаться нетвар-ным, будучи видимо и описуемо телесными очами: вещь, совершенно невозможная и для духовных и к тому же очищенных [очей]? Потому что, как говорит наука и следующий ей

Григорий Нисский, описуемое бесконечным быть не может[1949]. А что не бесконечно, то, безусловно, преходяще.

Итак, преходящим является отличный от божественной сущности нетварный паламитский бог и единоприродным становится нетварному и безначальному Паламе. Ибо его собственные писания обличают его [в том], что он утверждает, будто может себя и всех тех, кто захочет присоединиться к нему, разом сделать нетварными. Таким образом нетвар-ность делается для проклятого [Паламы] вещью абсолютно малоценной, какую на рынке можно купить за драхму.

19. А как можно пройти мимо той нелепицы, что сущность Божия не имеет сущностных различий, потому что она едина и неделима? Ему бы следовало не переворачивать с ног на голову понятия и научные нормы [дающие определения] причины и причиненного, и не перемещать их невежественно [ставя одно на место другого]! Ибо перестановка допустима для одинаковых и равных [вещей], как смех человека и ржание лошади, а не там, где наблюдается большее и меньшее, или первое и второе. Потому что и здесь первое — это являющееся причиной; не как он невежественно говорит, что сущность не имеет сущностных различий, потому что она едина и неделима, но наоборот — если позволите [так высказаться], — потому она и неделима, что не имеет сущностных различий.

И, конечно, следовало бы, и здесь разобравшись методично, сказать прежде, какие из сущностных различий он здесь подразумевает. Ибо про одни из них [ученые мужи] говорят, что они суть те, по которым разделяются сверху вниз роды на виды, а виды — на индивиды, или, вернее, целые — на части, потому что и то, и другое — и род, и вид — целое, как и все, что может быть разложено на другие [категории]; а-про другие — что по ним разделенные [части целого] принимают вид. Однако, из приводимых им свидетельств от писаний он так или иначе делает явным и то, что разделительные и сверху вниз, от первых по природе [категорий к последним], распределяемые различия он признает множеством: пусть неумышленно, по невежеству и случайно, но все же делает.

20. Ибо речение божественного Максима гласит, что Бог благодаря желанию привести в бытие каждое из сущих прирастает, будучи умножаем промыслительными исхождениями, но пребывает нераздельно Единым, подобно солнцу, посылающему многие лучи и пребывающему в единствет. С тем, что приращение единого Бога через промыслительные исхождения, то есть через [совершаемые] в мире и надмирные чудеса[1950] [1951], является в аналогичном смысле разделением и дроблением, признаёт здесь и [Палама], клевещущий и лгущий на божественного Максима. Ибо он придает речению другой смысл, злонамеренно смешивая [его с другими высказываниями] и переворачивая с ног на голову].

Я хотел бы больше поговорить об этом речении, исследовать его и таким образом научить невежду, но нынешний момент не видится мне для этого подходящим, ибо и ряд других [вопросов], с самого начала отвлекающих меня, не позволяет мне задерживаться [на этой теме], и, кроме того, в невежественную и злохудожную душу[1952] нелегко войти даже некоей малой части разумных [доводов], а тем более за короткое время.

21. Однако, возвращаясь обратно к теме нашей речи, [скажу, что] и каждая из индивидуальных сущностей[1953] есть единственная, первая[1954] и нераздельная, и в силу этого не имеет частей. Ибо мы научены, что ни у одной из них не может быть ни вида, ни числа — ведь поэтому-то мы и называем их индивидуальными сущностями, — однако в своем определении они обладают сущностными различиями [между собой]. Ибо ни одно из определяемых, или разделяемых, или делимых на части не имеет под собой сущностных различий, но [каждое из них] приемлет сходящее свыше формирующее определение, состоящее из рода и входящих в его состав различий. Так, определяя человека, мы не выискиваем, идя снизу, индивидуальные и вторичные по природе сущности и не говорим, например, сказанное Гомером: спиною сутул, смуглокож, с головою кудрявой[1955], или еще что-либо такое же, присущее частным и отдельным сущностям, но говорим, что человек есть животное разумное, смертное, наделенное умом и знанием[1956], обозначая его через то, что сверху и по природе первично. Поэтому мы и не говорим, что [человек] является человеком потому, что [понятие «человек»] включает в себя Платона, Сократа и тому подобные, как мы сказали, индивидуальные и неделимые сущности, но что через биологический вид[1957] и входящие в его состав отличия он формируется, описывается и причисляется к определенной природе.

22. А Палама, по своему глубокому невежеству, заставляет, словами пословицы, источники рек течь вверх[1958], говоря, что сущность Божия не имеет в себе сущностных различий, потому что она едина и неделима. Ведь «потому что»[1959] — это союз, устанавливающий и показывающий существование и порядок причинно-следственной связи, как соединительный для [находящихся от него] с обеих сторон крайних [терминов силлогизма][1960] и содержащий в себе [указание на] их причину. А им сказанное настолько замутнено по причине его невежества, что требует [для истолкования] прорицателя, вроде гомеровского Калханта[1961]. Но даже ему, присутствуй он здесь, было бы, думаю, не по силам найти разрешение непоследовательности этого тезиса. Да и как [это было бы возможно], когда и сам изрыгнувший таковое из своего чрева не в состоянии, думаю, распутать это? Ибо то, что определено выражающим причинность словом[1962], может быть и разрешено таким же словом, а что не таково, то и не может.

23. Итак, остается рассмотреть, идет ли за этой первой невежественностью еще и следующая. Ибо он не знает даже того, что являющееся причиной чего-либо существует одновременно с причиненным им и не может мыслиться без него, так как крайние имеют некую одинаковую силу, связывающую их друг с другом. Приведу небольшой пример. Называют разные виды причин: есть причина производящая, как строитель для дома; есть целевая, как защита [от непогоды], ради которой [строится] дом; материальная, как камень или дерево, из которого дом; идеальная, как напечатлевающийся и формирующийся в воображении строителя образ; парадигматическая, как другой дом, на который глядя, строитель делает свое дело; и естественная причина, как отец для сына. Есть также и взаимно обуславливающие друг друга причины, как здоровье — причина для того, чтобы трудиться, а труд — причина здоровья. А некоторые из мудрецов и судьбу иногда называют случайной сопутствующей причиной[1963] того, что произвольно делается чего-либо ради.

24. Итак, когда есть столько видов причины, которые все очевидным образом связаны друг с другом, пусть он скажет мне, из каких из них он выводит [логическую] связь сказанного[1964] им ныне. Поскольку в силлогизмах всегда берется как минимум три термина, то средний по необходимости должен заключать в себе причину, связующую [между собой] крайние[1965]. Но не так это представляется невежеству Паламы, ибо говоримое им подобно тому, как если бы кто сказал: поскольку снег бел, он не является чувственно воспринимаемым. Ибо, как здесь белизна и чувственое восприятие не имеют между собой никакой непосредственной связи, необходимо притягивающей к себе крайние [термины] — ибо они разнородны по отношению друг к другу, — так и там сущностные различия не имеют никакого отношения к неделимости сущности.

25. Поэтому, когда мы говорим, что божественная сущность отличается от всех [созерцаемых] в мире и надмирных сущностей, мы отнюдь не задеваем этим ее неделимость. Потому что неделимость ее не такова, как у индивидуальных сущностей в мире — ибо глупо было бы думать и говорить так, — но бестелесная, безобъемная, безначальная, неописуемая, сверхсущностная и не подлежащая никаким искусственным определениям и делениям; разве только на основании приведенного выше речения, произнесенного божественным Василием хоть и в виде снисхождения [к немощи человеческого ума], но все же философски и по науке — что применительно к простой и бестелесной природе энергия допускает то же определение[1966], что и сущность[1967], — можно что-то сказать, определяя сущность,

703

как вещь самостоятельно существующую, не требующую иного для составления[1968].

26. Ибо мы говорим, что это определение подходит одной лишь божественной и в высшей степени простой природе, а никакой другой — из числа тварных — не подходит, так как все они сложны. А все сложное имеет свое бытие из различных [частей], каждая из которых требует других. Так что ни части не испытают ни в чем недостатка, ни целое, составленное из недостаточных частей. Ведь и оно имеет очевидное доказательство того, что прежде добавления каждой из частей является недостаточным и вместе с тем подначальным, а не начальствующим. Ибо недостаточное неизбежно подчинено тому, в чем испытывает недостаток. А чему подчинено, тому и порабощено. Но являющееся рабом не может быть ни Господом, ни Самосущным. Следовательно, никакой сущности, кроме одной лишь божественной, не подходит в собственном смысле слова самосуществование[1969].

Ибо и божественный Максим называет Бога Творцом окаче-ствованных сущностей[1970], и сама природа становится учителем для отмеченных разумностью чувств.

27. Ибо, — говорит он, — уникальна простая, не испытывающая ни в чем недостатка, непреложная и сотворившая все[1971] — сущность Святой Троицы[1972]. А всякая тварь составлена из сущности и качества[1973]. А всякое качество есть, несомненно, [атрибут] подлежащей сущности, при которой оно созерцается и именуется, так как само по себе существовать отнюдь не может. Поэтому невозможно найти никакую сущность, способную существовать в мире без соответствующего ей качества.

Например, если отнять, — не на самом деле (ибо это невозможно), а в качестве мысленного эксперимента, — у некоего камня или, лучше, у снега его природные качества — а именно: белизну, холодность, влажность и тому подобное, — то не останется ровно ничего. А то, что само по себе — ничто, как будет самосущным? И ты всегда найдешь это равным образом [истинным] применительно ко всем сущим и всем сущностям».

28. Итак, любезный Феотим, из этого краткого изложения ты можешь видеть нерегулируемые и далекие от всяких правил правила Паламы и его ненормативные нормы, и, так сказать, неустойчивые установления лесбосского зодчества[1974], то есть нелогичные силлогизмы, которые он по невежеству изблевывает из худых сокровищниц своего нечистого чрева, и как этот несчастный многими неприличными пятнами покрыл здравое ни в чем не имеющее недостатка благочестие, всуе излив на него, как сказано мудрым Софоклом, свои абсурдные речи[1975]. Ибо он и освободиться от выдвинутых обвинений не смог, и одновременно показал себя и полным невеждой, а в еще большей степени — злочестивым еретиком. Поэтому-то, сказав беззаконно то, что хотел, он теперь законно слышит [в свой адрес] то, чего не хотел услышать: не только что он скверный и нечестивый, но и что он без пользы для себя скверен и нечестив, и что всех нечестивых превосходит чрезмерностью своих скверн, и что этим злополучным первенством он сам себя вознаграждает за преизбыток дурных дел.

29. Сказанного достаточно для ответа на твой первый вопрос. Что же до второго — я имею в виду всшрос насчет речения божественного Афанасия, — то на него примерно так ответил Григора, заимствуя доказательства из священных писаний и одновременно восполняя недостающее в отношении первого вопроса.

Ты ведь знаешь, дорогой Феотим, что Афанасий в своем Собеседовании с Арием говорит: Не из-за тварных вещей сказал Спаситель: «Все, что имеет Отец, есть Мое»[1976] [1977]. Но Господь сказал о тех свойствах, которые принадлежат божеству Отца, как то: нетление, непреложность, непостижимость, всемогущество и предведение. И все, чем является Отец, суть свойства Сына[1978] [1979]. Григора же сказал[1980], что Афанасий здесь отрицанием множества[1981] — не из-за тварных вещей — опровергает не только то, что [перечисленные свойства] тварные, но и что [они суть] вещи. А если Афанасий и не присовокупил к отрицательному высказыванию никакого положительного, то ничего странного. Ибо и великий в богословии Григорий говорит, что есть много таких выражений, в которых говорится [только] отрицательно, но не утвердительно. [30] Как, например: «Ибо не мерою дает Бог Духа"ш. Ибо и [Бог] не дает, и [Дух] не измерен, потому что Бог не измеряется Богом[1982].

И таким образом [святой Афанасий] сразу же явно опровергает тех, кто полагает, будто есть много нетварных вещей, богоприличных и в то же время многочисленных, в соответствии с множеством произносимых имен. Ибо он говорит: Не из-за тварных вещей сказал Спаситель все это. Потому что

невозможно, чтобы многие и называемые во множественном числе [вещи] были нетварными. Ибо божественная природа, то есть Святая Троица, является Единицей, и Она — одно, а не многие, как нами многократно показано выше на примерах из Писаний. Вот и божественный Иоанн из Дамаска говорит: Если скажем, что много богов, то необходимо, чтобы было видно различие между этими многими. А если между ними нет никакого различия, то уже один, а не многие[1983]. Ибо не отличались бы друг от друга отличающиеся, — согласно божественному Максиму, — если бы логосы, посредством коих они возникли, не имели отличия[1984].

Итак, ни совершенство, ни бесконечность, ни неописуе-мость не может сохраняться во многих.

31. Видишь, что там, где вводится понятие различия, за ним тотчас же следует множество, а единство изгоняется вместе с совершенством, бесконечностью, неописуемостью и всем, что свойственно божественной сущности, или, лучше, чем по природе является божественная сущность? Так что, где в собственном смысле Одно[1985], — то есть Бог, — там вовсе нет места для многих и различных. Ибо оное божественное Единое не являет [в себе] какого-либо положения[1986], как это, в несобственном смысле называемое применительно к тварям и созерцаемое во многих единое, о котором говорят, что оно есть начало всякого количества и помимо сущности не существует само по себе, и что без этого одного не может быть множества. Ибо причастность одному и его идея дает бытие количеству многих. Отсюда говорим и про один десяток, одну тысячу, одну мириаду[1987], и про более мелкие: одну четверку, одну пятерку и так далее, и про все то, что по причастности [общей] идее отождествляется и возводится к единому[1988]. Ибо то, что множественно в частях, составляет единое в целом; и множественное акциденциями — едино субъектом; множественное видами — единое родом; и множественное проявлениями — единое началом.

И это касается не только разграниченных, но и все непрерывные величины, если уходит единство, разбиваются в обратной пропорции на множество и утрачивают сущность, которой обладали, и уже не являются тем, чем были.

32. Ибо, поскольку исчезает единство, изменяется и бытие частей, потому что единство является объединяющим и собирательным для всех элементов, подлежащих возникновению и разрушению. Ведь инаковость, вводящая различие в существующее, легко принимает смысл небытия. Однако оное божественное Единое не таково: ведь оно является творящим [началом] для всех этих сложных сущих, будучи само абсолютно простым и надмирным, и являет [в себе] не такое положение[1989], но изъятие[1990] из [числа] многих постигаемых как чувственно, так и мысленно. Потому что, если в собственном смысле слова существующее является Единым, то и Единое будет существующим в собственном смысле слова и запредельным для всякого ума. А запредельным по отношению к Единому не является вообще ничто. Отсюда ум и называется образом Единого. Ибо и ум есть свет неусыпающий, жизнь пребывающая и мышление, действующее не в будущем, но в том, что всегда является настоящим и неизменным, с самим собою согласным и никоим образом не борющимся.

33. К таковому Единому, то есть к Боіу, относятся, согласно божественному Афанасию, все эти многие имена, которые он прежде приводил в других своих книгах и приводит сейчас, то есть нетление, непреложность, непостижимость, всемогущество, предведение и все, чем является Отец. Он также говорит, что все перечисленные суть свойства Сына, природные и сущностные, или, лучше сказать, [все они] суть Сам Сын. Ибо, согласно божественному Кириллу, в се, что называется присущим Отцу природным и сущностным образом, есть Сын[1991]. Следовательно, нетление, непреложность, непостижимость, всемогущество и предведение и прочее, чем является Отец, — все эти [качества] суть Сын. Хотя бы это и было сказано перифрастически и применительно к нашему обыкновению, но свойства Сына — не фальшивые и не благоприобретенные, ибо все они мыслятся, являются и называются одним и тем же, что и оная божественная и в высшей степени простая природа. Ибо все то, — говорит он[1992], — что уникально и единовидно относится к божеству — единому, простому и единственному, — является общим и природным [достоянием] Отца и Сына и одним и тем же, поскольку и божество — одно, как и природа.

34. Заодно с Афанасием говорит и Кирилл в Сокровищнице, называя Дух собственным [Духом] Сына[1993].

Видишь, как, сказав в протасисе во множественном числе: всё, что имеет Отец и что принадлежит божеству Отца, он затем в заключении сводит это к одному [говоря уже] не всё, что имеет Отец, но чем является Отец? Ибо, исключив перифрастическое выражение «имеет» и предположение насчет многих и тварных вещей, он не сказал: «которые суть»[1994] или «которые имеет» Отец, но назвал богоприличные, то есть нами данные [Богу], имена того, «чем [Он] является»[1995] [1996], так как и оная божественная простота отнюдь не допускает какого-либо множественного понимания.

Видишь, как великий Афанасий по науке свел к Единому сказанное во множественном числе: Всё, что имеет Отец, есть Мое™, предварительно запретив думать, будто божественный оный глас [Спасителя] говорит о многих и тварных вещах? Ибо ты и сам помнишь, что о моіущем быть предметом обладания и об имеющем[1997], о тождественном и об ином, и о тому подобном было немногим выше искусно[1998] сказано в подходящем для каждого [из этих терминов] месте.

35. Но, если угодно, пусть будет вызван в качестве нашего защитника и божественный Василий, говорящий: Все боголепные понятия и именования равночестны друг с другом, потому что нисколько не разногласят в обозначении субъекта. Ибо, какие ни произнесешь применительно к Бшу именования — катафа-тические или апофатические, то есть запретительные и отрицательные, которые иногда святыми и в других местах [их писаний] называются присущими и не присущими[1999], — обозначаемое всеми ими будет одно, будь то «Благой», «Праведный» и тому подобные катафатические, или будь то «Бессмертный», «Нетленный» и тому подобные отрицательные[2000]. Ибо посредством первых мы утверждаем то, о чем говорится, что оно присуще [Боіу], а посредством вторых отрицаем то, что не присуще, как и сам он говорит, выступая против Евномия в [споре о] произносимых именах, относящихся к Богу. Поэтому Безымянный становится многоименным для нас, затрудняющихся подобрать Ему в точности подходящее имя и вынужденных выражать сложившееся у нас представление о Боге посредством множества различных имен.

36. Ибо имени, обозначающему божественную природу, — говорит Григорий Нисский, — мы не научены; а об откровении такого именования, которым бы охватывалась невыразимая и невидимая природа, мы говорим, что его либо вовсе не существует, либо оно для нас совершенно непознаваемо[2001]. Множество боголепных имен подобно проводимым от окружности к центру прямым, которые разделены снаружи, но не могут разделить центр, а скорее [им], насколько это возможно, объединяются. Ибо, — говорит он, — в созерцании умопостигаемой природы — поскольку, из-за того, что она превосходит [возможности] чувственного восприятия, мысль путем догадки устремляется к тому, что ускользает от чувств, — все мы по-разному движемся вокруг искомого и соответственно возникающему у каждого понятию о субъекте — о том, чем он является и как существует, — выражаем понятое[2002].

37. А невежественный Палама, в силу крайней порочности своего нелепого умонастроения вменив ни во что речения святых, привел в смятение церковь Божию. Я уж не знаю, то ли [он сделал это] неумышленно, не понимая их смысла, то ли намеренно богохульствуя и прилагая различные боголепные имена к различным и подчиненным предметам, и потому проповедуя много различных нетварных богов и божеств.

Ибо он, кажется, не слышал Григория Нисского, вопиющего: Коль скоро люди не будут верить, что поклоняемая природа — одна, но обратятся мыслями к различным божествам, то уже не будет ничего, что остановит идущее через тварь представление о божественном; но помысленная в твари божественность будет поводом к такому же представлению и о том, что следует за нею, и так далее; и заблуждение это последовательно распространится на все, так как первая ложь через смежное с ней дойдет до последних крайностей[2003].

Итак, — говорит он затем, — чтобы этого не случилось и с нами, научаемыми божественным Писанием взирать на истинное Божество, мы наставлены все тварное мыслить вне божественной природы, а служить и поклоняться одной лишь нетварной природе, коей отличительной особенностью и признаком является то, что ее бытие никогда не начинается и не оканчивается[2004].

38. Видишь неоспоримость и необоримость отеческих установлений, являемую со всею ясностью и очевидностью? Ибо они учат служить и поклоняться одной лишь божественной природе и сущности; а из того, что бессущностно, множественно и [пребывает] вне божественной природы, велят ничему не поклоняться и почтения не воздавать. Потому что множественные [субъекты] враждебны друг друіу и весьма противоречат единому, а бессущностные — сущности. Итак, [поклоняющиеся им] с необходимостью впадают в одно из двух: либо в безбожие нечестивых, либо в худшее эллинского многобожия нечестие, — проходя мимо благочестия, лежащего посередине. И, как нами было выше неоднократно и пространно доказано, эллинское многобожие ограничивается небольшим и небесконечным числом [богов], а паламитское — нигде то ли не может, то ли не хочет найти себе предела: не знаю, что из двух здесь нужно назвать, ведь и невозможность, и нежелание в значительной степени имеют в нем место, как вместе, так и по отдельности. Ибо из того, что проистекает из его невежественного и одновременно развращенного ума, нет ничего, что не было бы весьма зловонно, как по отдельности, так и вместе.

Так обстояли дела, и таким образом случилось Григоре высказаться по обоим спорным вопросам.

Книга тридцать вторая, или

Догматическая третья

Рассказ о диспуте, который провел монах Никифор Григора, начав его с императором г-ном Иоасафом Кантакузином, а закончив — с его паламитами

1. [Клеодим[2005]:] «Хорошо, Протагор[2006], лучший друг мой[2007]. То, о чем ты говорил до сих пор, я, выслушав тебя, понял

и запечатлел в воображении моей души, освежая в ней воспоминания и одновременно исхитряясь против старческой забывчивости. Я сознаю, что обязан тебе немалой благодарностью, не говоря уже о том, что я весьма великую благодарность испытываю, во-первых, за диалектические борения Гри-горы — что он, насколько это возможно для него, вооружается против атакующих догматы благочестия, выступая всегда в их защиту. Также я благодарен за твое великодушие, ибо ты искусно собрал самое важное из сказанного им и щедро предложил это нам в качестве сладостнейшей трапезы без какой-либо назойливости.

2. Ты же, если хочешь, постарайся ради Бога исполнить еще и второе мое заветное желание. Ибо я слышал, что и Иоасаф, прежний император Кантакузин, был весьма удручен тем, что Григора, изложив содержание этого диспута в письмах и длинных трактатах, предложил их вниманию общественности к постыждению приверженцев Паламы; и что поэтому, раздобыв отдельные части написанного, он стал устраивать у себя дома частые собрания невежественных ученых и назначать богословами незнакомых со словесностью, мгновенно вдувая в них необразованное образование, и за день произвел посев сделанных на скорую руку диалектиков; и что, произнеся и выслушав таким образом многочисленные поношения в адрес оных слов и писаний Григоры — или, что то же самое, против самого благочестия, — он затем переписал их во многих копиях, распределил между приверженцами ереси и приказал эту муравьиную» учу бесстыдных поруганий срочно изложить письменно. [2008] [2009]

3. С тех пор, однако, прошло полтора года и жатва показала, что ожидания их были пустыми и напрасными. И он увидел, в точности по пословице, как беременная гора родила мышь и как ожидаемые сокровища обернулись для них углями. И сколько ни есть такого рода пословиц, все они казались теперь уместными. Ибо явившиеся по истечении упомянутого времени их злочестивые и еще больше, чем нечестием, отличавшиеся невежеством куцые слова^761 или, лучше сказать, выкидыши навлекли на них осуждение, а у наших вызвали только громкий смех. Поэтому, явившись на короткое время вместе с сотрясаемым воздухом, они вскоре снова исчезали. Однако и этим отнюдь не удовлетворилось овладевшее нечестивыми зло, но мысль их шла все новыми и новыми путями, пока они наконец не решили, что лучше всего следующее.

4. Итак, Кантакузин любезными словами через посредство друзей Григоры пригласил последнего прийти к нему домой, чтобы вспомнить и, возможно, возобновить их былую дружбу. Григора же, сочтя, что это [приглашение] несет в себе обещание исправления, и сам, как рассказывают, пришел, и тебя привел в качестве сопровождающего. И это — то, что я сам слышал от некоторых. А что произошло затем, и как, и с чего начался новый диспут, и к чему пришел — об этом я с удовольствием услышал бы от тебя». [2010]

и воспевать его учение еще больше, чем император Кантаку-зин. Они утверждали, что он правильно говорит об энергиях, что они бесчисленны, нетварны, отличны от божественныой сущности и бессущностны; что он также правильно говорит о свете, воссиявшем некогда на горе Фавор, что и он также был нетварным и отличным от божества Иисусова другим божеством.

6. Григора тотчас им ответил, я бы сказал, до некоторой степени ругательно и стал бранить их за неуместность [их вмешательства]. Он говорил, что они и после наказания Господня[2011] не в состоянии уразуметь [истину] и что им не причитается никакого почтения за то, что сан, которым они теперь облечены, является монашеским, но что они очевидным образом профанируют его, произнося [речи], не подходящие ни к нему, ни к ситуации, и шутя тем, чем шутить не позволено. Ибо монашеская схима не только богословствовать не велит, но и вообще рот раскрывать не позволяет, кроме как для должного воспевания Бога, а предписывает постоянно работать руками, сколько есть силы. И одновременно он привел свидетельства [от писаний] божественных мужей прежних времен, наиболее их устыждающие и как бы вызывающие к себе особое почтение из-за добродетели и древности изрекших их [святых]. «Ибо мы слышим, — сказал он, — и Павла, говорящего: руки сии послужили мне и бывшим со мною[2012]».

7. Многословие же, — говорит учитель монашеской жизни Иоанн, — есть седалище тщеславия, признак неразумия, руководитель к смехотворству, слуга лжи, исчезновение сердечного сокрушения, дверь злословия[2013], то есть поношения в адрес людей, а ни в коем случае не Бога: такое не пришло бы даже в голову этому божественному мужу. Ибо тот, кто так порицает поношение в адрес людей, как не пришел бы в исступление и не умолкнул,

762

763

услышь он поношение в адрес Бога? Ибо неуместное богословие невежд является, несомненно, поношением в адрес Бога. И это тотчас разъяснит нам Златоглаголивый. Ибо почтил тебя Бог не для того, — говорит он, — чтобы ты оскорблял Его; оскорбляет же Бога тот, кто исследует Его сущность[2014].

Этим [словам Григоры] они противопоставили, по обыкновению, следующее: «Значит, мы должны попрощаться с богословскими книгами святых, как если бы они были совсем напрасно написаны трудившимися [над ними]? Отказаться ли нам и от божественного Евангелия, поощряющего нас исследовать писания[2015]?»

8. На это Григора ответил примерно так:

«Вы приводите мне речения еретиков. Которых именно? Тех, чье исследование [сущности] и любопытство публично изобличил Златоглаголивый, которого вы, по-видимому, еще не слышали, как должно. Ну, так услышите сейчас — хотя бы это было вам и не очень по нраву, — как он постоянно и непосредственно опровергает контраргументы еретиков. Прочитай, — говорит он, — твое исповедание, еретик! Когда ты пришел креститься, что ты произнес?[2016] При тех страшных таинствах ты выказал веру, а теперь любопытствуешь о сущности Божией? Но смотри, что снова возражает враг истины: разве бездеятельным мышлением наделил нас Бог? Разве просто так получили мы критерий ума? Подобает и мышлением исследовать веру, чтобы благочестие не оставалось непроверенным. 'Но подобает, о враг истины, — говорит он, — чтобы пределом исследования были божественные речения и данные Им нам правила веры. Ты же, преступая их, насилуешь истину'[2017].

9. Теперь смотри снова, какие доводы выдвигает еретик. 'Мы не находим, — говорит он, — веру абсолютно безопасной. Ибо мы находим Адама павшим от веры'. Посмотри, однако, и на возражение Златоглаголивого. 'Взгляни снова, — говорит он, — на слова злого демона, позволяющего себе всякую дерзость. Но не первому встречному верящий является верным, а истинно верующий Богу. Разве ты показал, что он погиб, поверив Богу? Поверив диаволу, он погиб; не поверив Богу, он преткнулся'[2018]. Итак, этими словами он заградил тогда уста еретику. И не только он, но и все другие, кто с тех пор и до сегодняшнего дня приводят эти [цитаты] еретикам, поражают их всех стрелами Златоустого».

10. Пока все это говорилось, [в помещение] начали входить некоторые из поджидавших в засаде. Ибо это обычное дело для Кантакузина в таких ситуациях — заранее устраивать засады и выводить из тайников армии таких тельхинов, себе на помощь, а противникам на изумление. Первый из них, более всех [с Кантакузином] единодушный и единомысленный и во всем согласный, сразу же взялся за проблему оного света на горе Фавор и принялся поносить Феодора, претерпевшего бесчисленные страдания за Христа и божественные догматы церкви, который иконоборцами после многих и разнообразных мучений был распростерт на земле, словно агнец, и расчерчен по всему лицу острым железом, но душой пребыл непреклонным, пока, отправленный в изгнание, не предал ее в руки неподкупного судии Бога.

11. А поносил он его за то, что тот, помогая православным, оставил после себя книги против иконоборцев, тогда изобличавшие ихнее нечестие, а ныне — паламитское, как исходящие из одной предпосылки, — я говорю о [явившемся] на горе Фавор свете, — как по ходу речи будет показано подробнее. «Какая церковь, — говорил он, — знает его? Кто из наших[2019] совершал когда-нибудь его память?»

Говоря без запинки много такого, он завершил свое богохульство [утверждением], что все книги против иконоборцев, про которые говорят, будто они составлены этим мужем, исполнены многих ересей. И если это другие люди подбросили сфальсифицированные [книги], надписав его именем, то сам он, конечно, будет свободен от обвинения, а книги — нет. А если это и в самом деле его книги, то и сам он должен быть вместе с ними отвергнут и причислен к прочим еретикам.

12. Григора же, своими ушами услышав столько слов, содержащих в себе такую массу нечестия, пришел в изумление и на протяжении примерно часа оставался безмолвным. Затем, исполнившись гнева и божественного рвения, он сказал, обращаясь к Кантакузину, следующее:

«Почему ты не позволяешь мне проводить в покое время старости, но все время строишь козни? Почему, терзая меня постоянно своими ересями, ты не обессилел даже в преклонном возрасте и в нынешних злополучных обстоятельствах? Почему, нападая на меня с разных сторон, словно из кустов, ты не отваживаешься вести свою войну непосредственно лицом к лицу, но нет такого времени и места, когда и откуда ты бы не атаковал меня наобум? Почему ты воздвигаешь все новые и новые Олимпы и Парнасы хулы, свойственной самоучкам и недоучкам? Почему все время роешь против божественных отцов новые рвы, задуманные исключительно твоей самовольной мыслью? Кто этот, наскоро вооружаемый тобою против оного божественного отца и мудрого учителя церкви, новый Архилох[2020] или, скорее, Архилохова обезьяна[2021], думающая прежде обучения без усилий получить наделяющую мудростью Гесиодову лавровую ветвь[2022] и учить догматам потому лишь, что ей это желательно?

13. Или ты не слышишь, что провещало в твоем присутствии это никчемное и взбесившееся человекообразное? Разве это выносимо для слуха людей разумных и мыслящих? Скажи на это что-нибудь, чтобы нам узнать, не придерживаешься ли и сам ты сходного мнения по этим вопросам. Ибо твое молчание, вызывающее подозрение в шаткой совести, воздвигает, я полагаю, против тебя бурю поношений. Не сам ли он прямо свидетельствует против себя и всей своей клики и подтверждает наивысшую степень нечестия?

Ибо о том, кого определенно почитают все церкви благочестивых [христиан], кого во все времена воспевают хоры преподобных писателей и певцов, и о чьих подвигах и мудрых [словесных] схватках [с еретиками] молва распространилась по всей земле, он утверждает, что не знает его, но и в таком зрелом возрасте остается абсолютно слепым

к происходящему и глухим к говоримому. Это подобно тому, как если бы он и о всемирном свете солнечного светильника утверждал, что не знает никого из живущих, кто бы пользовался им.

14. Из этого следует одно из двух: либо для приверженцев его ереси является обычем и законом — сторониться [молитвенных] собраний и всякого пения священных гимнов, а потому и он остался абсолютно непосвященным в священные речения; либо, сходясь иногда по какому-либо стечению обстоятельств с другими [паламитами], а затем и проводя с ними время, он так и не увидел [в писаниях] роя бесконечно многих нетварных божеств и потому выступает на их стороне только для виду, а не свободной мыслью и произволением, опасаясь явного изобличения своего нечестия. Вот почему он и видя не видит, и слыша не слышит[2023]. Также он вовсе не внимает говоримому, так что сбываются на нем слова Писания: Слухом услышит — и не уразумеет, и смотреть будет — и не увидит, ибо огрубело сердце его[2024].

15. Но поскольку есть много людей, громко воспевающих его [подвиги] во всех церквах, которые, поделив между собой всю землю и море, распространяют благочестивую проповедь, то мне кажется своевременным, отобрав [из множества свидетельств], привести теперь один или два примера и показать этому человеку и другим, подобным ему глупостью, льва [узнаваемого, как говорится] по когтям, и ткань — по ее кайме: я говорю про те многочисленные и вышеестественные испытания, которые упомянутый мученик, оставаясь в границах [человеческого] естества, терпеливо переносил, и к тому же величие мудрости, с которой он высказываться против иконоборцев, разрывая их возражения словно паутину.

774

И первым пусть здесь выступит перед нами с речью об этом Симеон Метафраст[2025], передавший благочестивым почти все жития бывших от века выдающихся святых и все праздники украсивший собственными словами и наполнивший духовной радостью.

16. Итак, после того как он обстоятельно описал те многие мучения и наказания, которые в то время терпеливо перенес благородный Феодор, он также кратко упоминает и те премудрые слова, которыми он тогда противостоял ученым иконоборцам и трем последовательно сменявшим друг друга на протяжении двадцати пяти лет в качестве его противников тиранам[2026] [2027], говоря смело и прямо, уча почитанию божественных икон и разъясняя догматические вопросы, и снимая поставленные ими проблемы в силе слова и Духа, так что император, — говорит [Метафраст], — восхищался им и пытался польститъ, стремясь привлечь на свою сторону столь мудрого мужа, с помощью которого он надеялся вскорости превзойти многих[2028]. Потому что, как он говорит, император был охвачен страстным желанием [лучше] иметь сего мужа единомышленником, нежели царствовать над всеми теми, кто был ему совершенно безразличен.

17. Свидетелями же его мудрости и сопротивления тиранам [Метафраст] называет составленные им в защиту благочестия книги[2029] [2030], которые, будучи сохраняемы в веках Божиим промыслом, суть бесценное сокровище для желающих жить благочестиво. И не только это [говорит он], но рассказывает и следующее:

Когда тело [мученика] было уже истерзано бичами и окрасило землю кровью, он, как бы не чувствуя никакой боли, стоял обнаженным посреди судилища, красуясь своими ранами словно каким-то нарядом и делаясь, по слову Павла, зрелищем для ангелов и человеков^790.[2031] [2032] [2033]

Кто же исчислит, — говорит он, — темницы, кораблекрушения, голод, солнечную жару, ночной холод, нападения, восстания, ежедневные смерти, наносимые поверх ран новые раны, удары палками, пощечины и клеймения?792

18. Наконец, — говорит он, — угнетаемый старостью и болезнями, и к тому же злостраданиями вследствие тюремного заключения, [Феодор] в этой же тюрьме предает Богу свою душу, соблюдя жизнь безупречной в отношении деяний, а слово — безошибочным в отношении благочестия, и оставив незабвенную память своего мученичества^793.

Рассказывают же, — говорит он, — что в тот час один из старцев, движимый великой ревностью о благочестии, пренебрегая императорской угрозой и не щадя собственной жизни, с верою припал к мощам блаженного, чтобы приобщиться [исходящей] от них благодати; и один из певцов, также оказавшийся [там] во время его кончины, заверял впоследствии, что он слышал тогда [доносившийся] сверху весьма сладкий и чудесный звук поющих голосов, который можно было принять то ли за пение ангелов, то ли за иное какое, возникшее мановением

Божиим. Это могло бы бытъ ясно [только] Богу и тем, кто до-стоен отчетливо видеть таковые [знамения][2034].

И он говорит, что священное тело святого лежит, возвеличиваемое постоянно бесчисленными чудесами, и подает всем приближающимся к нему крепость души, крепость тела и, говоря вкратце, избавление от разнообразных страданий во славу Бога и Спасителя Христа[2035].

19. Итак, вот то, что божественный Метафраст сообщает о мудрости, подвигах[2036] и чудесах Феодора, давая, так сказать, в общем виде и туманно указание тем, кто не понимает, как исполнять священные обязанности.

А Феофан[2037] — тоже великий светоч церкви — своими искуснейшими гимнами на каждый день всего года блистательно и пространно воспевший почти всех бывших прежде него святых, которые, посвятив себя Богу, ушли [из жизни] подвижническим и мученическим путем; который, как выше сказано, тому божественному Феодору, мученику и мудрому учителю церкви Божией, был братом по всему — по душе, по телу, по образу мысли и подвижничеству, — находясь с ним и с ним страдая; который один остался в живых, когда Феодор вследствие тех величайших мучений тоже ушел [из жизни сей], после того как и иконоборчество было уже преодолено промыслом Бога, умилостивленного их подвигами, почтил и его своими гимнами, воспевая и перечисляя [подвиги], коих он был очевидцем, участником и достоверным свидетелем.

20. Однако мне кажется, что будет хорошо, если я и здесь сделаю для иллюстрации небольшое прибавление к моим словам и покажу всю запредельность оскорблений, нанесенных сегодня святому этим ужасным человеком. Ибо вот что говорит тому благородному, божественному и мудрому мужу тот благородный и единонравный ему подвижник: Титлу[2038] [2039] твоего честнаго лица видевше, херувими отступаютъ от древа жизни[2040]; пламенное же оружие всеблагоговейно плещи тебе дает[2041], всемудре Феодоре[2042].

И еще: Титла над главою лежаше Царя Христа, написана на Древе Крестнем; твоя же титла, всемудре, на лице твоем на-чертася, написана благолепие[2043].

И еще: Возвысися убо на Крест Господъ и прободен бысть в ребра; ты же, протяжен на скамии[2044], терпеливно бодения претерпел ecu, якоже овен нарочит[2045]*, священнотаинниче, назнаме-наемъ[2046].[2047]

21. Я же, хотя и мог бы сказать очень много такого и еще более важного, не хочу оказаться в тягость тем, кто ни в коем случае не хочет этого слушать. Ибо кому недостаточно достаточного, для тех ничего не будет достаточно, хотя бы кто, превзойдя человеческую природу, провещал им громоподобно. Ибо когда о том, о ком столькие [святые] вопиют по всей вселенной на всякий год[2048] [2049] и во все времена; которого таким образом воспевают люди с моря и суши и от всех пределов востока и запада; чьи ради Христа принятые за благочестие раны убеждают херувимов отступить от древа жизни; которому пламенное оружие плещи дает, этот несчастный говорит, что не знает его, какое еще может быть найдено средство, способное достучатся до его непреклонной и каменной души?

22. Я, во всяком случае, испытываю здесь великое и непонятное затруднение, не по отсутствовию у меня оружия возражения — ибо мы располагаем бесчисленными средствами защиты, обещающими уничтожение его доводов, — но, поскольку знание закона Господня свойственно доброму помыслу[2050], то кому совершенно не присущ никакой добрый помысел, так как в мыслях его царит большой беспорядок, того никогда не проймет ни закон, ни наказание Господне[2051]. Ибо если из-за мыслящей души[2052] мы называемся людьми, а животными — из-за чувствующей[2053], и затем живыми существами — из-за растительной[2054], то я не возьмусь сказать, к какой категории следует отнести того, кто не живет по правилам и законам мыслящей души. Пусть это лучше сделает кто-нибудь, кому не лень шевелить языком, разбрасываясь словами, доказывающими самые очевидные вещи.

Так что, если и мне кажется чем-то тягостным и весьма недостойным — возражать дерзкому и слабому умом человеку, то это, думаю, не будет чем-то странным и выходящим за рамки должного, но вполне подобающим поведением».

23. Итак, сказав это в качестве вступления, Григора затем по порядку изложил длинные рассуждения, нестойкие[2055] [2056] и новые учения оппонентов опровергая, неоспоримыми доводами стреляя в цель, как из туго натянутого мощного лукат, и защищая божественные догматы отцов церкви и [самих] прекрасно их составивших божественных отцов, а более всех — оного божественного мужа, Феодора Грапта, которого похулил тот дерзкий и далекий от всякой образованности человек.

24. Когда же он увидел, что чрезмерность хулы уже прорвалась к худшему и что нрав оных [хулителей] не далек от ярости и безумия их речей, то сразу же встал и ушел, простившись с ними прежде, чем услышит что-нибудь еще более рискованное или подвергнется какому-либо неожиданному действию с их стороны, если в одиночку окажется в их сети, подобно

птицам небесным, которые оставляют эту свою небесную и естественную свободу и добровольно сдаются в силки и сети, сами себя ввергая по простоте в первый попавшийся и нелепый обман, прежде чем почувствуют и заметят, и прежде чем поймут, что им предстоит претерпеть.

25. Уходя же оттуда, он там и сям встречал по дороге разных паламитов, идущих в Кантакузинов монастырь. Они еще до рассвета были им через посланников приглашены собраться на диспут, давно задуманный против Григоры, причем им было обещано, что мероприятие будет на целый день. Так что они удивились, видя Григору, вопреки ожиданиям, уже идущим оттуда, хотя солнце еще проходило лишь утренними своими путями. И вот некоторые из них, побежали за ним и стали расспрашивать о причине его столь скорого возвращения. Когда же он начал подробно все описывать, их охватило желание последовать за ним и возражать, приводя общеизвестные и общепринятые в их среде аргументы.

26. Когда же они все вместе пришли домой к Григоре, то устроили там продолжение того диспута и явственно показали, что недугуют нечестием. И можно было видеть, что хуже самой болезни — стремление болеть. Ибо что они знали, то знали нехорошо, и в том, что они приводили, отсутствовала какая-либо упорядоченность.

Едва лишь были открыты книги, написанные в прежние времена божественными отцами, как сразу же отпала необходимость в [диалектическом] искусстве для [защиты] истины, ибо самопроизвольное изобличение лжи легче легкого вышло на свет. Ибо кому приятнее всего бесконтрольно лгать, для тех подвергаться свободной от всякой лжи проверке — крайне ненавистно и тяжелее всякого Олимпа. Негодуя, они кричали, по Пиндару, многословно словно вороныт, чтобы не сказать: подобно галкам, производящим нестройными криками шум

и делающим воздух для слуха как бы туманным и неприятно звучащим.

Вращая все это в уме и желая упорядочить и связать воедино ответвления и повороты [дискуссии] и то, как воспринимались [сторонами] отдельные диалектические доказательства, приемы и с необходимостью следующие за ними полемические гипофоры, антипофоры и решения, я нахожу это дело крайне трудным и отступаюсь, предпочитая бездеятельность и безукоризненность молчания».

27. [Клеодим: ] «Не говори и не предлагай мне этого, дражайший Протагор! Ибо молчание никому из нас не несет никакой пользы. Это и мне причиняет довольно-таки нестерпимый ущерб, и тем, кто, подобно мне, взрастил [в себе] слух, жадный до лучших [рассказов]. А какой опасностью это угрожает твоей душе, ты и сам можешь понять, подвергнув дело более тщательному анализу и испытанию и одновременно поразмыслив о том, как ты посрамишь языки противников, сказав надлежащее, и как в наших [сторонниках] укрепишь дух, каковой у некоторых, возможно, ослабел от недостатка информации. Ибо я никогда бы не сказал, подобно некоторым, называющим болезнью некое лишенное якорей мнение, легко склоняющееся в ту и друіую сторону, подобно кораблям, которые попадают ночью в бурные объятия моря и бывают прибиваемы к негостеприимным берегам и странам.

Затем, я не явлюсь перед тобой каким-то назойливым, требующим непременно вспомнить сегодня все в подробностях, ибо я желаю услышать лишь простой и незатейливый рассказ, поскольку и сам всегда, согласно дельфийскому изречению, берегусь чрезмерного[2057], и тех, с кем нахожусь в общении, всегда увещаю беречься. Так что давай, отдай швартовы языка, пустись в плавание на всех парусах, встретив благодарный слух, закладывающий твердое основание [будущего рассказа] — страстное желание услышать то, что будет сказано. Это, конечно, сильнейшее побудительное средство к щедрости языка, желающего с усердием говорить и намеревающегося придать силы своему повествованию».

28. [Протагор: ] «Я уже много раз, дорогой Клеодим, дивился твоему умению обращаться со словом и благородству твоих манер, а теперь больше прежнего восторгаюсь убедительностью, вложенной тобою в краткую речь. Поэтому, не желая огорчать тебя, которому я решил служить, я скажу, но немногое из многого и лишь то, что необходимо для дела и в настоящий момент, ради пользы твоей и тех твоих близких, кому желательно слышать об этом. Если же, лишив ради тебя и тебе подобных свой слог всей той красоты, я предложу тебе сжатый и безыскусный рассказ — что совершенно недостойно ни приличествующей Григоре славы, ни знания и образованности, если они сколько-нибудь сродны мне, — то тебе самое время подумать о том, какое и сколь сильное дружеское расположение [к тебе] сберег я в недрах своего сердца. И если мое слово не будет отвечать твоей цели, тебе подобает сохранять по отношению ко мне неукоризненное расположение души. Ибо первое зачастую лежит во власти судьбы, имеющей в своем распоряжении средства различные и противоречивые, а второе [не подвержено ее превратностям], но и оно требует лишь предрасположения и первого движения души, чтобы быть взвешенным на непредвзятых и богоприличных весах.

29. Итак, о прочих вещах, о которых тебе надлежало услышать, ты уже слышал мой достаточно подробный рассказ от начала [нашей беседы] и до сего момента; а если бы я взялся говорить о древних чудесах на Фаворе, то мне угрожает своим гостеприимством сильное затруднение, прямо перед дверьми расставившее свои ловушки и всевозможные засады злоче-стия. Не то чтобы трудно было подойти к теме с правильными

понятиями о природе: мне очень даже легко, приведя свидетельства святых, содержащие в себе необоримую истину, покончить с этим. Но есть как бы два сидящих в засаде по обеим сторонам дороги стражника, готовых внезапно выскочить из неприметного и темного укрытия, угрожая неисполнимостью [задачи] и обещая навсегда лишить покоя.

30. Это [необходимость] говорить о природе и сущности Бога и тем самым передвигать пределы отцов[2058], увещевающих в этом вопросе держаться молчания и воздерживаться от бо-гословствования, а также — доносить эти вещи до слуха профанов, считающих почитаемые вещи смешными и ничто не ставящих выше того, чтобы тщеславиться и беспрепятственно вещать от чрева, и делать критерием бесконтрольную самонадеянность невежественного ума и языка. Бот две вещи, которые сулят мне великую опасность — не только для души, которой и весь мир не равноценен, по слову божественных речений[2059], но и для вложенного в меня сызмальства воспитания и благоговения к таковым предметам, — ибо ни то, ни другое не свойственно людям, желающим жить безопасно и беззаботно.

31. Так что отнюдь не стоит тебе, дорогой Клеодим, будить в себе мысли, порождающие сильные упреки в мой адрес, если я не дерзаю, подобно посылающим стрелы из колчана, говорить что попало, или, как разбрасывающиеся, давать святыни псам и жемчужины — свиньям[2060].

Ибо, вероятно, стоит, отвергнув молчание, говорить тогда, когда никто не назовет [сказанное нами] достойным молчания, принуждаемый к этому резким сопротивлением обстоятельств. Когда же слово сопряжено с сильным риском, тогда гораздо лучше иметь язык безмолвным, нежели звучащим. Ведь эта гора Фавор как иконоборцами некогда была выставлена

в качестве предлога для их ереси, так и [теперь] этим Паламой и всей неразлучной с ним кликой, соучаствующей в его нечестивых и беззаконных делах и попирающей священные установления церкви, как если бы что-то неудержимо влекло их в бездну зол. Если только кто-нибудь не возразит, что эта ересь своими многими и еще худшими заблуждениями превосходит иконоборческую, и потому эти [их заблуждения] требуют исследования и более основательных опровержений по сравнению с теми [заблуждениями иконоборцев].

32. Ибо для тех эта тема [Фаворского света] стала поводом к одному и простому соблазну, так что они, худо преткнувшись о доброе, добровольно отпали от истины, легко скатившись в иконоборчество. А эти не одного только этого несчастья приобщились — и в еще большей степени, как было сказано, — но еще и щедро приложили к нечестию нечестие, многовидное и многообразное. Какое же именно? Евхитов и мессалиан, чьего гнилого и спорного мнения и неверной веры велели нам избегать давно осудившие их божественные учители церкви. Ибо из них первые по неблагородству мысли и невоздержности языка говорят, будто видят саму Божию сущность, беседующую с ними непосредственно, и не так и тогда, как она изволит, но как они; а вторые, совершенно отбросив простую и единственую нетварность божественной сущности, рассекают ее на бесконечные и различные нетварные божества.

33. Я уж молчу об их беззаконных и бесовских деяниях, потому что их не только языком вымолвить, но и просто помыслить — и то очень стыдно. Однако стоит привести сказанное о них божественным Максимом, поясняющим священного Дионисия. Ибо он говорит, что они, проведя только три года в крайнем подвижничестве, настолько безразлично — относятся к остальному времени своей жизни, что безбоязненно совершают любое безобразие и, пятная себя прелюбодеяниями, бесчинствами, чревобесием, половыми сношениями друг с другом и вообще всяким распутством, рассказывают басни, будто делают таковые [грехи] бесстрастно, нечувствительно [для себя] недугуя страстью и безболезненно страдая от самих себя и обитающих в них демонов, словно одержимые болезнью рассудка™.

34. Желающие моіут найти о них и в книге Деяний святого Третьего вселенского собора[2061] [2062], а также Седьмого[2063]: как [эти соборы] разоблачают и анафематствуют их отвратительные действия, называя этих мессалиан также маркионитами[2064]. Теперь же для доказательства будет довольно других многочисленных и ясных свидетельств, и прежде всего — дважды, трижды и многажды приходивших с Афонской горы откровенных и прямых Томосов, подробно излагавших их скверные дела.

Но если бы определение нашего благочестия и веры заключалось в том, чтобы знать, как Фавор и Ермон о имени Господнем возрадовались[2065] [2066], и ради этого было бы необходимо знать тамошние чудотворения и оказывать им высочайшие почести, то, во-первых, потребовались бы мудрые мужи для точного исследования истины, и ничего бы не было несправедливее нашей веры — согласно сказавшему [это Григорию Богослову], — если бы^815 мудрые имели преимущество и спасение было бы не

в равной мере уделом всех единоплеменных и единодушных в отношении благочестия, хотя бы кто был сапожником, землекопом или софистом.

35. Во-вторых, я сказал бы, что если бы была в том жесткая и неизбежная необходимость, то я бы и сам придавал большое или даже наибольшее значение тому, чтобы говорить здесь [о Фаворском свете], заботясь как о себе самом — чтобы мне не быть оклеветану любящими насмехаться, — так и о простецах, чтобы они не были легко введены в заблуждение бесчестными предводителями нечестия. Теперь же, поскольку дело представляется мне пустой показухой, поднимающей плотное облако пыли бесполезных споров, я предпочел бы, как уже было сказано, скорее молчать, нежели говорить. Я отказываюсь говорить не потому, что это по природе своей бесполезно, но потому, что это бесполезно для нас сейчас, когда несвоевременность, подобно некоему мору, против ожидания обрушилась на нас, откуда ни возьмись. Ибо что ставит возможный, но не необходимый вопрос, то, конечно, не требует решительно необходимого ответа.

36. Ибо я слышал и великого Василия, пренебрегшего требованием ариан объяснить речение Господь создал Меня[2067] [2068], и сказавшего, что причина молчания в том, что нет никакой необходимости говорить об этом речении, тем более что оно произнесено в виде притч, темных слов и загадок, так что слушателю невозможно почерпнуть из него ничего несомненного?17.

Поэтому-то и сам я здесь предпочел молчать. И не только по вышеперечисленным причинам, но и по многим другим тоже. Ибо некоторым [отцам] свойствена точность речи, а некоторым отнюдь не свойственна, и они тем, кто пользуется писаниями невежественно и с желанием спорить, кажутся иногда отличающимися [от первых] если не мыслью, то, по крайней мере, словами и строем речи.

816

37. Поэтому иначе надо понимать тех [авторов], которым случалось составлять похвальные речи этому [событию] или говорить о нем анагогически[2069] или аллегорически; и иначе — тех, которые просто толкуют и объясняют евангельские речения без всяких претензий и точно раскрывают, насколько это возможно, заключенный в словах смысл, и сверх этого ничего не ищут; и иначе — появившихся при нынешнем упадке благочестия нечестивцев, которые единое нетварное божество рассекают на бесконечно многие и различные и одновременно с этим хвалятся, будто телесными очами видят и собеседником имеют на паламитских пирах и пьянках Того, о Ком мы научены думать, что Его никто не может видеть ни из людей, ни из ангелов; и еще иначе — последующих им вульгарных и дешевых бабёнок и мужичков.

Так что есть много разнообразных религиозных течений, проистекающих оттуда, и нужен сегодня новый Протей[2070], способный часто изменяться, приспосабливаясь к различным нравам собеседников, их познаниям и противоречивым мнениям.

38. По этим-то и подобным причинам любовь к глубокому молчанию овладела разумной частью моей души, и такие помыслы я пестовал в себе, опасаясь, как бы не оказалось, что я напрасно ссужаю воздуху, не имеющей точных границ и непостоянной стихии, слова, которые тотчас же будут забыты. Когда же теперь нас отовсюду окружают ревнители благочестия и твердо держащиеся веры и в самых убедительных выражениях настойчиво требуют, и к требованию прилагают всевозможное и весьма яростное принуждение, и к принуждению присовокупляют заклятия не пренебрегать терпящей насилие истиной; когда многим угрожает опасность: одним — впасть в крайности злейшей ереси мессалиан; другим — в ров [заблуждений] актиститов[2071] и антропоморфистов[2072]; третьим — в иные страшные и ужасные пропасти, — я и невольно испытываю побуждение говорить то, чего прежде не собирался, страшась, с другой стороны, осуждения за сокрытие дара[2073], как не совсем непроизвольно сужающий и обижающий благость словес, своим молчанием не давая благости явится многим.

Да обратится же этот упрек на головы виновных, невовремя вынудивших [меня] говорить вещи, по природе своей подходящие, но и текущему положению дел еще не соответствующие, и для слушателей несвоевременные. Ибо я убежден, что голос, решающий дело в пользу истины [заключенной в словах] говорящих, лежит в умонастроении слушающих.

39. Итак, в данных обстоятельствах, понятно, было бы лучше молчать, но тогда, когда времена молчания охотно оказывали бы гостеприимство приношению слов и не предоставляли вынужденного повода говорить. Ибо есть и время молчаният, но тогда, когда попадаются слушатели, требующие молчания; а когда — достойные и весьма благосклонные, тогда и возможное, очевидно вытесненное в область необходимого, незаметно теряет значение возможного, будучи, так сказать, поглощено необходимостью. Ведь поскольку наша душа бессмертна и по

необходимости принимает очевидно бессмертные воздаяния за содеянное, и вместе с тем божественное Писание говорит, что весь мир не равноценен одной душе^824, то как и возможному не стать необходимым? Ибо если зависящим от нас и возможным является спасти ее и стать для нее ходатаями вечной славы, или, наоборот, погубить ее и послать на вечную муку, то, конечно, к числу необходимого будет относиться и то, чтобы не проходить мимо, так сказать, по природе необходимого. Насколько неразумно и в высшей степени бессмысленно губить [свою душу], настолько необходимо — спасать.

40. Итак, о чем мы со слуха и из опыта узнали, что это хорошо, то делать мы считаем абсолютно необходимым. А отступить от того, что делать мы сочли необходимым, — какой верх нелепости это не превзойдет? Так что для понявших, что лучше предпочитать худшему лучшее, следует, как мне кажется, необходимость и самим становиться лучше и, насколько это возможно, никогда не удаляться от должного, идя поистине бессмертным и необходимым путем. И таким образом из возможного и для нас предпочтения доброго следует необходимый вывод, к которому надлежащим образом приходить — естественно для человека, воспитанного в святилище муз. Но и при том, что стечение обстоятельств вынуждает нас сегодня говорить, мы должны подумать, что нужно сказать в первую очередь, и что во вторую, и в каком порядке — каждое из последующего».

Книга тридцать третья того же Никифора Григоры, или

Догматическая четвертая

1, «Итак, во-первых стоит рассмотреть, — сказал Григора,[2074] — что более согласно с общими представлениями церкви: чтить ли единого Бога, то есть единое в трех [ипостасях] несотворенное божество, о котором великий в богословии Григорий говорит, что есть единый свет неприступный и непрерывный, — Бог, — вечносияющий и трисиятелъный[2075]; или множество божеств и светов, как учат некоторые из когорты противников благочестия. Лично я думаю, что никто из воспитанных в благочестивых размышлениях не впадет добровольно в такое безумие, чтобы решиться помыслить более одного божества, слыша, как отеческие догматы церкви в один голос ясно

и громко провозглашают, что Бог есть единый непрерывный и неприступный свет, а не многие и не сверх Троицы; что второй свет — ангел*17, и ничего нет между ними посредничествующе-го; что, опять же, есть один Бог, потому что одно божество*1*, полагая необходимым условием почитания единого Бога предварительное исповедание единого божества, — разве что кто-нибудь, притворяясь глухим, сам себя добровольно предаст на посмешище болтающимся по базарам проказникам.

2. Итак, коль скоро это общепризнанно, стоит затем спросить, подобает ли, пренебрегая общим пониманием Божией церкви, стоящим посреди, словно светильник на горе[2076] [2077] [2078] [2079] [2080], говорить, что видимым является это единственное и несотворенное божество, то есть единый вечносияющий, неприступный и непрерывный свет. Ибо есть общее учение церкви, принятое нами от Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа и Его учеников, что видеть Бога ни для кого невозможно, кроме как посредством символов и телесных образов. Ибо никто, — говорит [Павел] Бога не видел и видеть не может*30. И сказавший эти слова божественный Павел тут же запечатлевает их, говоря: Если кто благовествует вам не то, что вы приняли, да будет анафема*31. Он имеет в виду именно это: почитать одно несотворенное божество и один Свет в трех ипостасях, и одновременно исповедовать это божество невидимым не только для людей, но и для самих ангелов.

3. Кто настолько глуп и настолько одержим безумием, чтобы, когда существуют даже невидимые твари — я имею в виду ангелов, души и демонов, — дерзать говорить, что природа Бога, Творца всего сущего, видима для людей? Такое мнение не только является плачевным, потому что изменяющие отеческие догматы церкви сами себя добровольно предают этим апостольским анафемам, но и исполнено безумия и глупости. Ибо о всяком учении и научении говорится, что оно возникает из предшествующего ему знания.

4. В таком случае подобает приводить эти свидетельства для явного и более очевидного доказательства менее совершенных [свидетельств], которые, согласно вечным правилам, для практики человеческих чувств от начала жизни и на всем ее протяжении становятся сопутствующими научениями, — и тем самым, возводя [людей] шаг за шагом как бы по ступеням, учить мало-помалу заменам соответствующих прибавлений и убавлений и уже чище приводить к солнцу науки. А когда наука выучена, следует считать самоусвоенное[2081] первое чувственное восприятие предшествующим [ей] знанием, из которого, как из первого начала и источника, проистекают реки всякого познания логосов и определений, внутренне присущих чувственно воспринимаемым, мысленным и умопостигаемым [вещам].

5. Ведь, когда мы видим и слышим, ощущаем вкус сладкого и горького, различаем посредством осязания шершавое от гладкого и знаем, что огонь горяч и обжигающь, а снег холоден, то все это суть общие понятия, которые наши чувства усваивают сами. И не от кого-то мы учимся видеть и слышать, или [знать], что огонь жжет, снег прохладен, а мед сладок. Ибо чувство само собой что-то принимает, а что-то отторгает без привнесенной строгой необходимости[2082] и без какого бы то ни было логического доказательства, поскольку Бог-Творец премудро все предусмотрел и заранее вложил в природу в зачаточном виде таковые первичные основания: самое мощное средство для всех последующих научных методов и доказательств, посредством которых выводятся необоримые и совершенно неоспоримые истинные умозаключения.

6. Ибо началам силлогизмов надлежит быть самоусвояемыми и в себе самих иметь достоверность, абсолютную непротиворечивость и всеобщее признание, чтобы благородная истина убедительными речами мудрых, идущими из надежного и безопасного отправного пункта, могла быть доведена, как при свете солнца, до подобающего каждому умозаключения.

7. И чтобы на трех-четырех примерах пояснить сказанное, предложу нам в наставники великого светоча церкви Дионисия, который, отталкиваясь от вещей, известных чувствам и в себе самих имеющих достоверность, и всеми признаваемых, делает искомое доступным [пониманию]. Желая научить нас тому, что Бог есть повсюду и всеми причаствуется, как Ему приличествует, он пользуется общими и всем очевидными понятиями для разъяснения вещей, превышающих возможности чувственного восприятия.

Как в центре круга, — говорит он, — все его линии соприсутствуют в одном соединении и центр содержит в себе все эти прямые, единовидно объединенные друг с другом и с единым началом, от которого они произошли*34, так и от Бога и в Боге все сущие существуют совокупно и едино, даже противоположные друг другу*33.

И еще: «Как один и тот же звук многими ушами причаствуется как один[2083] [2084] [2085], так и Бог, будучи одним и неделимым, разделенными [сущими] неделимо причаствуется».

8. И еще: Как многие отпечатки причаствуют одной печати, поскольку архетип печати в каждом из отпечатков присутствует весь целиком, и ни в одном из них — какой-то одной своей частью, так и Боіу причаствуют все [сущие][2086].

И еще: Как в душе единообразно [находятся] соответствующие каждому члену силы, осуществляющие попечение обо всем теле, так и в Боге, — говорит он, — ничего нет неуместного в том, чтобы, перейдя от смутных образов ко всеобщей Причине, надмирными очами единовидно и совокупно созерцать все в Причине всегот».

9. Сказав это, Григора продолжил:

«Смотрите, как ум, который сам невидим, черпая уверенность из известного чувствам и зримого, легко от [твари] восходит к обнаружению [вещей] божественных и превышающих возможности чувственного восприятия, и, сходя от по природе неделимого к делимому, снова неделимо возвращается от делимых к неделимому, и за пределы тайн своей природы не выступая, и одновременно материальные действия привычно предпринимая и хозяйственно исполняя, и, так сказать, взаимными и незаметными вплетениями и сращениями приводя к себе, и аналогично свой свет распространяя на многие субъекты, и как бы являя одно [и то же] лицо во многих последовательно расположенных зеркалах, и разлившуюся беспредельность и неопределенность материи своими пределами и схемами формируя, связывая и собирая [воедино].

10. И прежде рассматривавшее внутренние помыслы исследование неизреченных и божественных предметов, теперь, удалившись от чувственного, следует за приличествующим уму знанием. Поэтому-то и божественные отцы, желая показать божественные и умные исхождения[2087] [2088], как видимым примером пользуются солнечными лучами, которые, этимологически происходя от ектеіѵестѲаі[2089], льются, но не изливаются, а простираются[2090] кругом по мере открытости воспринимающих.

И. Ибо божественный Максим говорит, что Бог благодаря желанию привести в бытие каждое из сущих прирастает, будучи умножаем промыслительными исхождениями, но пребывает нераздельно Единым, подобно солнцу, посылающему многие лучи и пребывающему в единстве[2091]*2.

Итак, когда мы смотрим на производительную силу солнца, то множество лучей воспринимаем однородным и объединенным; а когда — на непостоянное и делимое разнообразие бытия мира, то, поскольку арифметическая наука устраняется тогда[2092] из-за своей беспомощности, мы видим лучи, простирающиеся, словно какие-то рабочие руки, и единое видим рассекаемым и делимым на неисчислимое множество.

12. Так и применительно к душе и ее силам мы пользуемся подобными примерами: иногда в таком же, а иногда в противоположном направлении. Ибо, поскольку у ока души, то есть ума, есть два инструмента для познания чувственных вещей — чувственное восприятие и мышление, — мы видим, как знание всегда составляется из этих [двух источников] и из несовершенного разногласия приходит к сродному согласию, поскольку чувственное восприятие посредством совершеннейшего усвоения вводит первые начала [познания] извне, из беспорядочного и постоянно изменяющегося многозвучия, а мышление принимает их и отсылает в единую мастерскую точнейшего исследования, то есть ум, и там переплавляет в единство и согласие опытного знания. Ибо где присутствует разлад, там, конечно, отсутствует согласие; а где его нет, там и согласие легко возникает.

13. Кто хорошо понял пример с солнцем, тот сразу же уходит от привычного чувственного восприятия и все старание о созерцании легко переносит на мысленное зрение, обретая руководителями на этом пути святых, говорящих, что для чувственно воспринимаемых вещей возможно движение наружу[2093], а для Бога, везде сущего и всё исполняющего[2094], — никоим образом, так как не остается никакого места, про которое можно было бы помыслить, что оно примет в себя божественное развертывание[2095].

14. Слова звучат одинаково, но не одинаковые имеют основания анагогического и катагогического толкования: иначе они понимаются по отношению к Боіу, иначе — по отношению к право и благочестиво мыслящим людям; и иначе по отношению к чувственным [предметам], а иначе — к божественным и умопостигаемым. Ибо человеческие слова, — говорит божественный Златоуст, — но божественные через них понятия. Избегай того, на что указывает слово[2096], и постигай созерцаемое верой. Не торопись выхватывать слово для клеветы, но дождись конца фразы и [тогда] суди. Не становись недоброжелательным судьей, но благожелательным союзником[2097].

Это у Златоуста; мы же и на других примерах можем показать сказанное и, в частности, то, как божественное Писание позволяет не одинаково понимать сказанное о Боге и о людях.

15. Ибо оно говорит: Как отец милует сынов, так помиловал Господь боящихся Его[2098]. А Господни милости в бесконечное число раз превосходят человеческие.

И еще: Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный[2099]. Однако к таковому совершенству чедовекам прийти абсолютно невозможно.

И еще: Как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас[2100] [2101]. Но не одинаков в обоих случаях образ посылания: Тот, будучи единосущным Отцу, послан, как луч солнцем; эти же — как рабы господином.

И у апостола: Познаю, подобно как я познан^651. Всячески необходимо такому же быть различию между божественным знанием и человеческим, как и между божественной и человеческой природой.

16. Итак, тех, кому [нынешние] времена позволяют наслаждаться наглостью, зачиная в душе преступную мысль, и кто, помышляя дурное, много о себе думает, и кому поэтому нравится извращать и худо толковать смысл имен и глаголов, божественным отцам не трудно изгнать из священной ограды [церкви], как афиняне некогда [изгнали] килонову скверну[2102]. Я бы прибавил сюда и то изгнание, к которому некогда Платон приговорил стихи Гомера, которые непристойно оскорбляют [богов, приписывая им] похоти и страстные человеческие слова, которые могли бы испортить нравы его [идеального] государства, неблагородно досаждая благородным ушам[2103].

17. А еще более уместно будет сказать о том, как Господь [изгнал] из храма оных торговцев[2104].

Ибо как в случае с видимыми предметами природа предоставляет людям материю, в некотором роде бесформенную и зачастую противоположную полезному, ведь природа всегда сохраняет один и тот же смешанный и неразличимый образ бытия, а все то, чего требуют постоянные и разнообразные потребности людей, часто и многообразно изменяется ими в сторону полезности, так обстоит дело и с именами и глаголами, а в особенности когда им свойственна омонимия. Они, словно некая недифференцированная[2105] [2106] материя, направляются искусством, переделываются и изменяются на пользу обстоятельствам времени и намерениям пишущих и говорящих.

18. И в этом наставниками становятся для нас божественные учителя церкви, если мы хотим называться, так сказать, достойными потомками достойных предков, отнюдь не сокрушающими, растаскивающими или терзающими их [наследие], подобно тем неблагодарным и отцеубийственным детям, которых все проклинают, призывая на них всецелую и окончательную погибель. Как и Петр, божественный апостол, уча не искажать божественные Писания, прибавляет следующее: Как и возлюбленный брат наш Павел, по данной ему премудрости, написал вам, как он говорит об этом и во всех посланиях, в которых есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные извращают, как и прочие Писания, к собственной своей погибели^956.

19. Видите, как эти [речения] требуют разумных и вместе с тем благосклонных слушателей, а отнюдь не безумных, которые с детства привыкли посещать чуждый музам мусей невежества[2107] [2108] и душную корчму^956, где ни плоды правды никогда не растут, ни труды добродетели не ценятся, но питаемые злобой слова и речи, и к тому же — лукавые и извращенные мысли, подгоняющие слова божественных отцов под свое предвзятое мнение. На это и Палама при нас решился, добровольно сделавшись наемным орудием нечестия».

Когда же вводная часть диспута подошла к столь изящному и весьма легкому [для понимания] завершению, и Григо-ра [уже] громил посредством божественных и неизменных писаний исповедания тех паламитов и убеждал их исповедовать, что есть одно нетварное божество и один неприступный и непрерывный Свет — блаженная и триипостасная сущность, которая не только невидима, но бесконечно превышающая возможности всякого ума и слова.

20. «Следует рассмотреть, — сказал он, — почему и по какой причине Палама начал проповедовать, что существует второй нетварный свет, который выше ангелов, но бесконечно ниже оной блаженной и божественной сущности; а также — какой получил он от этого света повод вводить множество не-тварных и бессущностных божеств, абсолютно отличных от божественной сущности и чужеродных ей. Ибо я не знаю, что тут сказать: то ли он не слышал, как святой Шестой вселенский собор решительно утверждает противоположное; то ли, слыша, не понял; то ли, поняв, счел это вздорным и недостойным вовсе никакого внимания.

Ибо говорят собравшиеся на тот божественный собор божественные отцы: Мы ни каких-то трех богов не вводим, ни вообще многих богов или природ, или сущностей, или божеств не признаем, но и имеющего, помышляющего или признающего их предаем анафемам[2109]».

21. На это паламитская партия выдвинула следующий антитезис:

«Этот анафематизм Шестого собора в настоящее время следует отложить. Ибо мы должны ответить, что не какой-то безосновательный у нас повод полагать и веровать, что существует и второе божество, а самый что ни на есть обоснованный. Так что, когда мы приведем авторитетное свидетельство божественных писаний, из которого мы берем повод, из этого автоматически будет следовать и то, и другое: и опровержение порицания, и отмена анафематизма. Ибо [мы берем его] не откуда-либо еще, как из света, возникшего и явившегося некогда вокруг тела Господа на горе Фавор, о котором и великий в богословии Григорий по случаю сказал, что он воссиял в [зримом] образе, показал божество и обнажил скрытого во плоти [Бога][2110]. И еще: Свет — явленное[2111] на горе Божество, едва ли не слишком сильное для зрения[2112].

22. Тогда этот свет был виден апостолам, ныне — приверженцам Паламы, а прежде них — многим другим, так что отсюда можно говорить, что одно у Бога невидимо, другое видимо, но [тоже] нетварно; одно непричаствуемо, другое причаствуемо; одно — вышестоящее, другое — подчиненное. Ибо нелепо [было бы предполагать], что Божество целиком[2113] [2114] покинуло небесное пространство и пришло к этим земным [людям], которые, по большей части, нечисты, дурно пахнут и осквернены. Или как Бог мог бы [по-прежнему] называться Всевышним, сойдя оттуда и сопребывая с земными и грешными? Но сущность Его есть высшее несозданное божество, постоянно пребывающее в небесных чертогах и поэтому остающееся совершенно невидимым и непричаствуемым; а его энергии суть низшие божества, отличные от сущности и поэтому бессущностные и одновременно причаствуемые и видимые нами».

23. На это Григора сказал:

«Как можно было бы еще больше обличить себя в противоречии себе самому и противлении божеству?86* — чтобы мне воспользоваться словами самого Григория, говоря о нем. Ведь если он то, что сам же, следуя общим и благочестивым церковным понятиям, заложил в качестве фундамента, словно раскаявшись в своем мнении, разрушает и уничтожает, то разве не преступником, говоря словами апостола, себя являет[2115], и заодно — противоречащим себе самому и противящимся Божеству? Ибо выше показано, как он сам учит нас во введении [к тому же Слову], что единый неприступный свет есть единая несотворенная сущность и божественность блаженной Троицы. А назвав его неприступным, он и невидимым его показал с еще большей убедительностью, а все те светы, что после него, — тварными.

24. Пусть даже будут и другие бесчисленные [светы], и особенно те, которые сам он приводит в Слове на Крещение[2116], употребляя омонимичное слово «свет» расширительно. Что же, противоречащим себе самому и противящимся Божеству оказывается этот великий учитель? Прочь [такие мысли]! Это суть измышления беснующегося ума и языка против святого, коварно прикрывающиеся благонравием. Ибо он, перечислив многое, что называется светом, одним из многих называет и тот свет, о котором он говорит, что божество было тогда им не полностью явлено, но лишь отчасти[2117]. Таким образом, приставка naça— пресекает самонадеянность стремящихся неуместно шутить над божественным, как и нами уже было сказано и вновь будет сказано еще яснее в надлежащем месте.

25. Пусть же кратко выступит нам в помощь и Златоглаго-ливый Иоанн, говорящий: «Неоднократно сказано, что божественная природа показывается не как она есть, но как отмеряет зрению или слуху смертной природы[2118]; и чтобы ты не оскорбительно [для Бога] толковал тот факт, что поклоняемая природа явилась в виде огня — ибо [Писание] говорит: явились им разделяющиеся языки, как бы огненные[2119], — случившееся в древности через Моисея объясняет новые [события]. Ибо говорит Моисей: 'И был вид Бога Израилева на горе Синайской как огонь горящий'[2120]. Но смотри, — говорит он, — как и то [древнее] слово согласно с этим новым: ибо он говорит не 'огонь', но 'как огонь'. И здесь явились языки, как бы огненные»[2121].

26. И это мы отобрали немногое из многого, что нам говорит Златоглаголивый. Смотрите же, как прибавление краткого слова [ «как»] врачует самомнение и дерзость ума и сдерживает разнузданность, если некоторые захотят переступать границу по невежеству или безрассудству[2122] одержимого злым духом ума.

Вот и здесь прибавление приставки naça- становится сильнейшей сдерживающей силой для нелепых понятий, и посредством этой короткой приставки великую получило мощь доказательство и благородство истинного смысла, наглядно ниспровергающее многоязыкую тьму [наблюдаемую] у тех, кому не стыдно осквернять божественное грубыми смыслами.

27. А если кому-нибудь здесь будет угодно высмеивать и эти их [высказывания] — когда, думая сверх меры почитать этот свет, они его скорее сверх необходимого бесчестят, сливая и смешивая со всем диаметрально противоположным, называя нетварное видимым, неприступное — причаствуемым, нематериальное — делимым в самом себе и тому подобное, — то я не стану ни спорить, ни, насколько это от меня зависит, досадовать на такового, но, что до меня, то я бы со всей охотой позволил ему оставаться безо всякого упрека. Ибо то, что никто не дерзнет приписать даже тварям — а именно, демонам, душам и ангелам, ибо и их природа невидима, разве только является иногда посредством телесных символов и образов, как это приличествует каждому из них, — к тому эти [пала-миты] радостно заставляют сопричисляться свои божества, нетварные и неприступные, а более всего — этот самый свет.

28. Ибо как две вещи с разных сторон изобличают малодушие человека: нежелание умирать, когда надо, и желание — когда не надо, так и в отношении божественных почестей: преизбыток их там, где не подобает, не приносит чести Богу, ибо притворное благочестие имеет тогда своим спутником высокомерие, неотступно следующее за ним, словно какой-то соглядатай. А отсюда недалеко и до того, чтобы подражать человеконенавистничеству Новата[2123], который, притворяясь, будто чрезмерно почитает добродетель, незаметно убрал человеколюбие Божие из самых оснований [своего учения], никоим образом не принимая покаяние в грехе, и, стремясь заполучить прозвание благоговейного, причинил самое ужасное зло своим последователям.

29. Таким образом, самое худшее — это увлекаться сверх меры и передвигать пределы отцов?7*. Ибо явные движения рук и языка с необходимостью откликаются на тайные страстные желания, и человек взращивает в себе внутренние конфликты и противоречия, пока время, взяв себе в помощь неложные весы правосудия, не вынесет на всеобщее обозрение очевидное обличение [тайного] и тех, кто думал стяжать почет, не покажет обретающимися среди навлекших на себя позор. Это, конечно, случилось и с поддержавшими ересь актиститов, ибо, думая почтить плоть Христову, они стали учить, что она не-тварна, и тем самым немалую болезнь привнесли в церковь Христа и вместо чести причинили [Ему] бесчестие. Поэтому и сама эта ересь получила название актиститской и была православными объявлена вне закона.

30. Подобным же образом и Григорий Богослов сказал Ев-номию: то, что превыше всякой сущности и природы, Отцу приписывая, а у Сына отнимая и тем самым уделяя Ему второстепенное чествование и поклонение, ты, хоть на словах и уступаешь Ему подобие [Отцу], на деле обрубаешь божество, и от заключающей в себе равенство омонимии переходишь к связывающей вещи неравные*75.

И в другом месте: Ибо творимое — не Бог, и товарищ по рабству — не Владыка, хотя бы и обладал первенством среди рабов и тварей, и это единственное, в чем оказывают человеколюбие оскорбляемому. Ибо лишающий должной чести: не столько [2124] [2125]

чествует тем, что воздает, сколько бесчестит тем, что отъем-лет, хоть совершающееся и имеет вид [воздаяния] почестиш.

31. Видишь, что, когда почитают ненадлежащим образом, но думают превзойти узаконенные границы, то это приводит к оскорблению? Ибо прибавление избыточного делается изобличением прежнего недостатка и не столько дает, сколько наносит ущерб, соделывая отъятие истинной чести более явным, чем оказание преувеличенной, так что кажущееся изобилие рискует подвергнуться позору нищеты.

Отсюда следует одно из двух: либо это представляется злодейским предприятием, задуманным для прельщения простецов; либо следует назвать суеверием этот недуг, являющийся порождением разума, заблуждающегося в отношении блага, и влагающий в породившие его души[2126] [2127] неопределенные и неясные опасения и возникающие не ко времени страхи, близкие к [страху] смерти и к тем [страхам], которые в мифах обитатели Аида насылают на живых во сне. Он имеет форму диаметрально противоположную безбожию, однако же имеет одно с ним происхождение, а именно — неведение.

32. Ибо одинаково укоризненно — быть ленивым к почитанию Бога и, наоборот, устремляться к Нему не как следует: первое не имеет ничего общего с верой; второе же сверх того приобретает и худую славу, наводя на Бога большое принижение. И в том, и в другом — одинаковое зло, хотя бы судьба их и была противоположной.

А чтобы наше слово, взяв для ясности примеры из более привычных для природы [вещей] и, так сказать, общих для всех понятий, показало, что и оный свет есть один из перечисленных святым [Григорием Богословом] светов и того же [что и они] качества, хотя бы он и казался превосходящим их светлостью, я сказал бы, что одним из бывших от века благих

876

и боголюбивых мужей, был и великий Моисей, через которого Бог в Египте совершил величайшие из чудес.

33. И не только это, но и просветил божественным светом его лицо, так что сыны Израилевы, — говоря словами божественного апостола, — не могли смотреть на лицо его по причине славы лица его, тогда явившейся[2128]. И божественный Златоуст говорит, что Моисей имел тогда на лице покрывало, и называет причину: потому что не могли выносить славы лица его[2129] [2130].

Видите, как слишком сильным для зрения видящих был и тот свет, просвещавший некогда лицо Моисеево?

34. Итак, Григорий и тот [Фаворский] свет называет одним из прочих, и тот, которым прославляется лицо Моисеево^890, — также одним из прочих. И, перечислив много таких [светов], различающихся качеством, а не природой, и через создания воспев Создателя, Которого он назвал непрерывным и в собственном смысле слова единым Светом, он затем сопричисляет к прочим и тот свет, которым символически явлено Божество, более яркий по качеству сияния, но сохраняющий ту же природу, что и прочие.

35. Силу истинного смысла являет здесь местоположение артикля[2131], описывающее Божество, а отвлеченность и неопределенность значений сокращающее и сжимающее в единство и уникальность. Ибо учитель, не божества перечисляя, назвал одним Божество и оный свет, но, наоборот, перечисляя многие светы, сказал, что он является одним из всех, почтенным от Бога, так сказать, больше прочих, однако же не способным стать нетварным Божеством, но [лишь] образным и символическим указанием[2132] [2133] [2134] на нетварное Божество, о чем нами в дальнейшем будет сказано яснее.

36. Итак, как о Моисее нами сказано, что он был одним из многих благих мужей и боголюбивых пророков, почтенным от Бога, пожалуй, более прочих — сиянием лица и чудесами в Египте — и ставший богом фараонут, но не нетварным, так нужно думать и об оном свете. Ибо честь, слава, сияние, будучи некими прибавленными к сущности качествами и разновидностями акциденций, естественно подвержены изменению и превращению, а сущность пребывает свободной от претерпевания таковых, так как является неким основанием и фундаментом для всего такого и без нее они никак не могут существовать, а ей отнюдь не свойственно сущностно изменяться вместе с ними.

37. Если же некоторые по невежеству и удаленности от науки логики, с помощью которой отцы составили догматические книги, не в состоянии понять их, то какое это имеет значение для истинного знания? Ибо не должно из-за них принижать образование, но следует признать глупцами и невеждами тех, кто так расположенш, — говорит великий учитель.

Потому что и то, среди прочего, далеко отстояло бы от соблюдения пределов собственной природы, если бы одна и та же сущность, оставаясь в единственном числе, могла вместить в себя противоположности, когда бы, отклоняясь от собственной природы, она изменялась вместе с теми несуществующими сами по себе [акциденциями], коих бытием она становится.

38. Ибо [созерцаемые] при телах качества, хоть и бессущ-ностны и бестелесны, но чувственно воспринимаемы и имеют свое бытие при подлежащих чувственному восприятию телах.

А всякое подлежащее чувственному восприятию, — говорит божественный Златоуст, — не может быть названо даже сущностью ангела, но есть тело[2135], имеющее объем и три измерения[2136]. Как же тогда может быть нетварным божеством оный свет, подлежащий чувственному восприятию и видимый, как все вы сами же первые свидетельствуете? Если же вы молчите в недоумении, то объясняет божественный Иоанн Дамаскин, говорящий: «На горе Фавор Христос просветил лицо Свое, словно солнце, чтобы, как Бог, показать ученикам силу Своего божества; но поскольку и Моисеево лицо в древности светилось снаружи, то теперь Он обманул диавола посредством чувственно явившегося свечения»[2137].

39. Вот и он называет просветившееся тогда лицо Христово телом, подлежащим чувственному восприятию и видимым. Ибо не плодом воображения было таинство [совершенного Им] во плоти домостроительства. А если нечто является телом, то, конечно, и тварной сущностью, ибо почитающий Господню плоть нетварной очевидным образом впадает в ересь актиститов. Как же в таком случае будет нетварной чувственно явившееся тогда свечение? И кто осмелится проповедовать такое, кроме бывших прежде манихеев и мессалиан, потом — иконоборцев, и в наше время — паламитов?

Или вы не слышите святых, яснее ясного говорящих, что подлежащее чувственному восприятию видимо, а нетвар-ное не только невидимо, но и превосходит возможности ума и слова? А что иное это может значить, ктоме того, что есть один неприступный Свет и единственное в собственном смысле слова Единое, то есть Бог?

40. Однако, поскольку выше мы, следуя правилу и мере, приводили общие и всеми признаваемые понятия, чтобы, обращаясь к ним, исправлять последующие логические конструкции и умозаключения, то нужно теперь исследовать, как это возможно — приходить к выводам, очевидно противоположным этим общим и всеми признаваемым понятиям.

Ибо Божество, будучи и называясь всем, называется также и светом. Итак, если Бог это единый неприступный и непрерывный Свет и в собственном смысле слова Единое, и единственное нетварное, то как и откуда обретается ныне у паламитов второй нетварный свет на Фаворе, отличный от божественной сущности, когда он есть один из многих перечисленных Григорием Богословом светов? Ибо то, что является одним из многих, не есть в собственном смысле слова Единое; а в собственном смысле слова Единое и непрерывное не может быть одним из многих. Как может быть нетварным сопричисляемое к прочим и отличным от него созданиям? Или как бессущностное будет тождественно сущности? Если оно тождественно, то не отлично, а если отлично — не тождественно. Ибо таковые вещи по природе своей вовсе не подлежат смешению, не сходятся друг с другом и никогда не согласуются». [2138]

и бесстрастным и нематериальным умом причащаясь Его умопостигаемого светодаяния^989?»

42. На это Григора сказал:

«Я, однако, вижу, как опровержение с разных сторон само собой следует за вашими положениями. Ибо вы не в состоянии понять смысл того, что говорите, пока не переступите в своих речах порог [допустимого]. Ибо, оставив первую половину [высказывания], содержащую в себе совершенное разъяснение сказанного выше, вы привели вторую, вырвав из контекста. Ибо в настоящее время, — говорит божественный Дионисий, — мы в соответствии с нашим состоянием наставлены посредством священных завес, так как человеколюбие речений и иерархических преданий скрывает умопостигаемое за чувственно воспринимаемым, и сверхсущностное — за сущими, и формами и образами окружает бесформенное и безобразное, и сверхъестественную и лишенную очертаний простоту умножает и формирует разнообразием отдельных символов?90.

43. А коль скоро это так, то кто, будучи в здравом уме и свободным от помешательства, назовет нетварными формы, образы и отдельные символы?

Подобным же образом и свидетельство божественного Максима, истолковывающего это место [из Дионисия], обличает происходящее от невежества безумие говорящих иначе. Ибо он говорит: эти [символы употребляются] применительно к Богу, когда Он является как огонь^991, как старец[2139] [2140] [2141] [2142] [2143] у Даниила и как муж, борющийся с Иаковомт, и тому подобное; или применительно к ангелам — когда херувимы являются зооморфными, а другие [ангелы] — в виде мужей и юношей^89*.

И еще: Следует отметить, что божественное тело Господне он называет видимым богоявлением, а умопостигаемым — то, которое будет причаствуемо умом[2144] [2145].

44. Видите, что если рассматривать эту цитату целиком, то оказывается, что формы, образы и эти отдельные и воображаемые символы суть твари?

Итак, первое ваше худое деяние это то, что вы приводили речения божественных писаний наполовину усеченными; а второе — что, скрыв важнейшие из слов Дионисия, вы говорите о том, что относится к будущему и еще не явлено. Ибо [описанное словами] когда мы станем нетленными и бессмертными и т. д. еще не случилось с вами, если только вы не вознамерились спать энидимионовым сном и не обратили незаметно против себя самих вашу распущенность.

Или вы даже апостола не слышите, вопиющего: Мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего. Ибо мы спасены в надежде. Надежда же, когда видит, не есть надежда; ибо если кто видит, то чего ему и надеяться? Но когда надеемся того, чего не видим, тогда ожидаем в терпении[2146]?

45. Итак, если это тот свет, который вы, паламиты, как вы утверджаете, видите, и он тождественен, тому свету, созерцание которого, говоря словами божественного Дионисия, требует нетленных тел, то излишне таинство смерти, излишне и сказанное божественным Павлом, а именно, что надлежит тленному сему облечься в нетление и смертному сему облечься в бессмертие[2147], и что на невидимых надеждах основано наше усыновление вслед за искуплением тела.

Ибо если вместе с телесной дебелостью и паламитскими пирами и пьянками возможно и оным будущим светом наслаждаться здесь, то что за нужда будет в смерти, переносящей в обещанное бессмертие и жизнь вечную и нетленную, если ты не в будущем и не в том, что по смерти, полагаешь надежды, но в том, что исполнено сладости и плотских похотей, и думаешь, что это некоторым образом возрастет вместе с благочестивыми надеждами и тем, что сокрыто в таковых обетованиях?

46. Итак, во-первых, против вас [говорит] эта распущенность, не требующая многих слов [для своего изобличения], и во-вторых — то, что Дионисий говорит о видимом богоявлении, а не о видимом несотворенном божестве; а это суть вещи далекие одна от другой, и расстояние между ними больше, чем между востоком и западом. Ибо священные и божественные книги сообщают нам о многих и различных видимых богоявлениях, как мы подробнее изложим дальше; а об ином несотворенном божестве, кроме одной триипостасной сущности, никто из воспитанных в благочестии никогда не говорил вплоть до сегодняшнего дня и даже помыслить не смел, за исключением паламитов.

47. И это два опровержения, которые мы привели вкратце на ваши возражения, однако есть и третье, относящееся к слову «как»898, которое хоть и односложно, но является омонимичным и употребляется во многих значениях. Большинство из них следует оставить специалистам по грамматике, которым больше подходит заниматься этим; нам же здесь довольно будет обратиться к истолкователям божественных писаний.

Итак, иногда [это слово понимается] как утверждающее и несущее в себе усиление соответствующего емысла, иногда же — как уподобляющее или выражающее сомнение и не вполне бесспорное.

48. Приведу первые пришедшие на память примеры. В качестве примера [употребления сего слова, как] утверждающего и несущего в себе усиление соответствующего смысла: Мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отцат. Речь идет о славе, сокрытой во плоти, но принадлежащей поистине Единородному и в собственном смысле слова так именуемому Сыну и Слову Божию, являемому посредством Его чудных дел. Иной же пример: Просияло лицо Его, как солнце[2148] [2149] [2150]. Здесь «как» имеет смысл уподобления и не остается ни вполне бесспорным, ни свободным от различий.

49. Таковым является и приведенное теперь речение божественного Дионисия, говорящего: как учеников во время того божественнейшего Преображения. Ибо слово [ «как»] означает здесь подобие, а не тождество, и неразличимостью обладать не может, поскольку эти вещи не относятся к одной природе, роду или виду. Итак, [здесь] тождество сущности, а качества — подобие. Ибо где найдется место тождеству у тех, которые от природы получили по жребию диаметрально противоположные [свойства]? Между теми, кто еще обретается в тленной жизни и теле, и кто нет, не существует никакого тождества в том, в чем они разнятся. Так что «как» не имеет здесь смысла тождества, но показывает, так сказать, некое смутное подобие.

50. Вот и божественный Златоуст, толкуя [слова] просияло как солнце, говорит: Слава нетленных тел испускает не такой свет, как это тленное тело, и не такой, какой доступен и смертным очам, но требующий для созерцания его нетленных и бессмертных очейш.

Слышите, как и этот великий светоч церкви учит, подобно другим отцам, что Господь воспринял не нетленное тело —

ибо утверждать такое свойственно ереси Маркиона — и не нетварным его сделал и сотворил — ибо утверждать такое свойственно безумию иконоборцев и манихеев? Но, говоря словами Сладкопевца: Неизменная природа, примешавшись к человеческой [и] приобнажив[2151] апостолам свет подобного невещественнаго божества, неизреченно просияла[2152] [2153]', и еще: неясные божественной зари приобнажилт образы[2154].

51. Видите, как все учители православной церкви посредством приставки пара— показывают, что во всех отношениях неясное и загадочное[2155] явление [света совершилось] телесно и символически? Подтверждает нашу точку зрения и великий апостол Павел, говорящий: Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно[2156], тогда же — лицом к лицу[2157].

Видите, как и он называет видимое богоявление загадочным и не чуждым символов и образов?

52. Послушаем, что говорит здесь и евангелист Иоанн: Возлюбленные! мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть^909.

Слышали вы, как бывший рядом с преобразившимся Господом [ученик] ясно исповедует во всеуслышание, что еще не явлено, но [лишь] смутно изображено будущее Его явление во плоти лицом к лицу, когда, то есть, Он будет видим достойными во плоти, в которой Он воскрес, согласно написанному: Сей

Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо[2158]?

53. К тому же, кто и каков есть пишущий это? Тот, кто еще прежде, чем совлек с себя тленность и смертность этой плоти, сподобился величайшей чистоты!

Но Палама, [еще не отойдя] от роскоши, пьянства и удовольствий, утверждает, что чувственными очами видит здесь [даже] не видимое Его богоявление, а нетварное и для самих ангелов непознаваемое божество. Что на это скажете вы, защищающие его учения? Разве он не великого плача достоин, а слушающиеся его словно господина — еще большего? Ибо не ужасное ли, как говорится, это дело — становиться — о земля и небо! — рабами безумного господина[2159]?

54. Если же кто, будучи движим невежеством, скажет, что святой [Иоанн Богослов] сам с собой то соглашается, то спорит — потому что сначала он говорит: что мы видели и что осязали руки наши[2160], и Слово жизни явилось[2161] [2162], и что мы видели, возвещаем вам9и, и прочее, что он говорит о видимом богоявлении Господа скорее по-человечески; а затем, немного ниже, решает сказать по-другому, совсем не похожим образом, когда, благовествуя, объявляет: Бога не видел никто никогда[2163], — то пусть таковой не святого обвиняет в двоемыслии, но скорее собственную слабость, заключающуюся в том, что он не в состоянии богоприлично различать ни божественные вещи, ни что и как возвещается о видимом богоявлении Господа, ни что [говорится] о нетварной и блаженной Его природе, тогда как искусник Бог, словно во многоголосии музыкальных инструментов наполняет [различные речения Писания] единым гармоничным искусством и силой.

55. Однако, я думаю, он поймет, даже если сильно ленив и бестолков, точку зрения Дионисия, услышав его, ясно и пространно излагающего следующее: Я думаю, что богословие пророков намекает и на то, что Сверхсущностный из [Своей] сокровенности пришел в свойственную нашему миру проявленность, восприняв человеческую сущность. Но сокровенным Он остается и после явления, или, скажу еще божественнее, и в самом явлении, ибо и это у Иисуса сокровенно, и само по себе никаким словом, ни разумом не может быть изъяснено относящееся к Нему таинство, но и, будучи изрекаемо, остается неизреченным, и, будучи мыслимо, — непознаваемым[2164].

И спустя немного: Ибо, скажем короче, Он и человеком не был — не как нечеловек, но как из человеков ставший [кем-то, кто] по ту сторону человеков и поистине сверхчеловеческим человеком, и уже не как Бог совершавший божественные [действия] и не как человек — человеческие, но как [совершавший], живя среди нас, некое новое и богомужное действие[2165] [2166] ставшего мужем Богаш.

56. И еще: В этом [неприступном свете] оказывается всякий, кто удостаивается знать и видеть Бога, через самое это невидение и незнание поистине оказываясь в том, что выше видения и знания[2167].

Видите согласие учитилей благочестия? Ибо то, что Павел назвал видением гадательным, бывающим теперь как бы сквозь тусклое стекло, а в будущем — лицом к лицу, и о чем Иоанн, в свою очередь, сказал, что Господь еще не явлен нам, но будет видим в будущем, когда мы отбросим тленность плоти, о том и этот [учитель] говорит, утверждая, что Господь, восприняв

человеческую сущность, пребывает сокровенным и в явлении, и после явления, и что относящееся к Нему таинство, и будучи изрекаемо, остается неизреченным, и будучи мыслимо, — непознаваемым.

57. Ибо он говорит, что Господь жил среди нас неким новым и богомужным действием и сверхчеловечески совершал человеческое. И доказывает это, — говорит он, — Дева, сверхъестественно носящая во чреве, и волнующаяся вода, выдерживающая вес материальных и сделанных из земли ног и не уступающая [давлению], но сверхъестественной силой уплотняемая во избежание разлитият.

И еще: Если кто, увидев Бога, уразумел то, что видел, то не Его он видел, а что-то из существующего и познаваемого у Него. Сам же Он, поставляемый превыше ума и сущности в силу того, что абсолютно не познается и не существует, и существует сверхсущностно, и познаётся превыше ума. И это в преимущественном смысле совершенное незнание есть познание Того, Кто выше всего познаваемого^9211.

58. Так что и апостолы, видевшие воссиявший тогда на Фаворе свет, ни несозданное божество не видели, ни Бога, а что-то из существующего и познаваемого. А о существующій и познаваемых вещах, невозможно помыслить, что они вне тварей: как потому, что о них говорится во множественном числе — ибо Бог один и превыше существующих, — так и потому, что они познаваемы, ибо это низводит мысль скорее к земному и низкому. Ведь и ангелы, хотя и они суть сущие и твари, не принадлежат к числу познаваемых, ибо их сущность выше нашей.

Так что, если этот свет принадлежал к числу существующих, познаваемых и видимых вещей, то он не был несоздан-ным божеством. Ибо видеть божество абсолютно невозможно и запрещено. Стоящий превыше ума и сущности как может быть видим телесными очами? Или как и каким языком [2168] [2169] может быть сказано, и какими ушами услышано то, чего познанием является в преимущественном смысле совершенное незнание, и что выше всего познаваемого?

59. Ибо, исходя из познаваемого, можно в некоторой степени помыслить и то, что превыше ума и чувственного восприятия, если воображение будет из разных [догадок] собираться в некое единое подобие истины. А иначе — никак.

Так что, с какой стороны ни посмотришь, найдешь это символически и образно явленное[2170] посредством оного света божество превышающим возможности человеческого зрения. Ибо мы не предположительно и гадательно говорим это, чтобы нам можно было не верить, но сам евангелист, повествующий об оном Преображении, рассказывает, что Петр не знал, что он говорит[2171], потому что и относящееся к явлению преображавшегося тогда Христа выходило за пределы его понимания.

60. Итак, Дионисий говорит, что сокровенным Он остается и после явления, или — говоря еще божественнее — ив самом явлении, ибо и это у Иисуса сокровенно, и само по себе никаким словом, ни разумом не может бытъ изъяснено относящееся к Нему таинство, но, и будучи изрекаемо, остается неизреченным, и будучи мыслимо — непознаваемым. А то, что и для ангелов, даже будучи мыслимо, остается непознаваемым, как будет познано людьми?

Впрочем, и Златоглаголивый толкователь Евангелия говорит, что апостолы тогда еще не были совершенными[2172], ни способными касаться таковых предметов или от являемого обращать взор к тому, чему не свойственно являться.

Так что, как и явившиеся после этих событий разделяющиеся языки, как бы огненные[2173], не были несотворенными духами, но отчасти являемый[2174] ими Дух Святой, так и оный показанный на Фаворе свет не был [несотворенным], но [несотворенным было] отчасти явленное им Божество[2175].

61. Так от кого же паламитская клика научилась утверждать, что этот свет есть видимое божество, нетварное и бессущностное, смешивая несмешиваемое и пытаясь ловить ветер сетью?

Впрочем, если даже солнечный свет является сущностью, согласно Иоанну Дамаскину и всем тем, кто рассуждает о нем научно, то этот [Фаворский] свет был превосходящим солнечный и более почитаемым. Как же и почему он тогда бессущностный? И как может быть видимо то, что само по себе бессущностно? Ибо если он — бессущностный, но видимый, то он, пожалуй, может быть цветом; но если это цвет, то, конечно, и акциденция. А если акциденция, то как он будет Богом? Ибо акциденция — не только не Бог, но даже и не сущее.

Так что, поклоняясь не сущему, [Палама] незаметно из многобожника стал безбожником.

62. И правильно. Ибо безбожие тесно связано с многобожием, как с золотой серединой добродетелей [связаны возникающие] от чрезмерности и недостаточности пороки.

Далее, мы слышим, как Писание говорит, что Бог явился Моисею[2176], Маною[2177] и другим, о которых говорится, что они узрели Его не [как] божество, но символически и образно. Ибо имя «Бог» является более народным и общим, потому что «богами» называются также и праведные люди, а «божествами» — нет. Ибо божественное Писание — скажу больше — следит и за тем, чтобы говорить не во множественном числе о божествах, но об одном лишь божестве, несотворенном и триипостасном, как и об [одной божественной] природе.

63. И это так соблюдено и всегда соблюдается благочестивыми, и поэтому говорится, что Бог родился от Девы, а что божество — ни в коем случае. Ибо божество мыслится в трех ипостасях, а Дева родила одну лишь ипостась Слова. Смотрите, до какой нелепости случилось докатиться Паламе из-за его невежества и гордости: что он многим богам поклоняется — он стыдится выговорить; а что он бесконечное множество божеств и сам почитает, и других увещевает [почитать], а кто не соглашается, тех отвергает, — об этом он не стыдится открыто говорить и публично заявлять, как о чем-то совершенно безукоризненном.

64. Итак, если он, будучи обличаем всеми Писаниями, совершенно не в состоянии понять этого, то я скорблю о безумии этого человека. А если он сознаёт это, но из суетного тщеславия сам себя назначил злосчастным председателем ереси, то, я думаю, его безрассудство подлежит всяческим проклятиям, потому что он, будучи очевидно больным, не ощущает нужды в лекарствах, но, напротив, добровольно отказывается от лечения и ведет себя подобно тем беднякам, которые, притворяясь из тщеславия богатыми, тем самым лишь усиливают собственную бедность. Ибо и он, будучи смертельно болен и скрывая свою болезнь, предпочитает неизменно болеть и проводить жизнь, близкую к смерти. Что может быть жальче этого?»

Книга тридцать четвертая того же Никифора Григоры, или

Догматическая пятая[2178]

1. «Итак, о видимом богоявлении Господа и о том, что несотворенное божество это одно, а богоявление — другое; что одно невидимо, а другое видимо; что божество светом на горе Фавор было явлено лишь отчасти, а не полностью[2179]; что невозможно [уразуметь] не только богомужные действия — как они совершены и совершаются, — но даже и совершаемые святыми чудеса, через которые Бог также приобнажается и отчасти является[2180], и познаётся нами доступным нам образом — я уж не говорю о небе и земле, и том, что между ними, о которых и Соломон говорит, что из-за их размеров и красоты можно восхищаться Самим Богом, приобнажающим Себя [через их сотворение], хотя относящееся к Нему таинство, и будучи изре-

каемо, остается неизреченным, и будучи мыслимо, — непознаваемым, говоря словами божественного Дионисия, — и что не стоит учить о более чем одном нетварном божестве, чтобы не подпасть под анафему святого Шестого вселенского собора, как разобрано выше в соответствующем контексте, — об этих и подобных вещах нами достаточно, я считаю, сказано вкратце.

2. Если же некоторые по вздорности хотят противоречить, не сдерживая языка, и к тому же не стесняются приводить спорные и не вполне однозначные речения святых, то пусть они приблизят их к тем общим понятиям божественного Писания, которые и нами приведены во вступительной части нашей речи, в качестве неких мерил, норм и канонов, обладающих признаваемой обеими сторонами самодостоверностью, и которые направляют и возвращают на правильный курс, подобно кормчим и рулевым на кораблях, каковые, глядя на Большую Медведицу и Полярную звезду, исправляют навигационные ошибки и мудро совершают плавание без отклонения направо и налево; и это будет для них легко находимым врачеванием».

3. На это паламиты тотчас привели третье возражение, говоря:

«Но мы слышали, как и Писание говорит: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят[2181].

И еще: Ангелы их каждый день видят лицо Бога[2182].

И в другом месте: Явился Аврааму Бог у дубравы Мамре[2183].

А Исайя говорит: Видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном[2184].

И мы слышим опять же, как история Моисея гласит: И говорил Господь с Моисеем лицем к лицу, как бы говорил кто с другом своим[2185] [2186].

И Сам Бог прямо говорит: Устами к устам Я буду говорить с ним и явно, а не в гаданияхт».

4. На это Григора ответил примерно так:

«Если вы хотите сохранять верность тем общим понятиям Божией церкви, согласно которым все исповедуют одно нетварное божество, которое также называется сущностью и природой, и один неприступный и непрерывный свет, присносияющий и трисиятельный, то нам есть о чем разговаривать и рассуждать в надежде на постепенное обнаружение вами истины и отвержение ереси, а иначе лучше молчать.

Итак, если вы действительно признаёте за общими понятиями церкви управление догматами, вам также следует принять и следующее; а если нет — то вы сами себя ниспровергаете, и как тогда потерпите, чтобы другие говорили?

5. Итак, если божественным догматом и общим понятием церкви является то, что Бога никто никогда не видел, и видеть не может[2187], будь то ангел или человек, и мы сходу найдем подтверждающие это свидетельства от Писания, то не должно уже быть места сомнению. А если это в настоящее время окажется не так просто сделать по причине загадочности и туманности Писания, которое ради [защиты от] непосвященных иной раз окружает себя завесой неясности в видах снисхождения, которым божественное Писание, как мы видим, часто пользуется — ибо, согласно Василию Великому, Писание часто употребляет неясность, делая смысл догматов, к пользе читающих, с трудом поддающимся рассмотрению[2188], — а также по причине неразумия слушающих его просто так, то все же не следует ни в малейшей степени отступать от конкретности и бесспорности общих понятий, но надо признать, что мы не понимаем [некоторых вещей], как советует Василий, и не выносить на услышание непосвященных то из божественных догматов[2189] [2190], что является как бы «костями» и с трудом поддается рассмотрению^942 несовершенных.

6. Ибо Бог, как сказал божественный Дионисий, несовершенным кажется совершенным[2191], а совершенным — несовершенным[2192]**. Ибо несовершенные мнят знать [Бога], но не знают, а у совершенных мнения нет, а присутствует знание собственного незнания, поистине научающее их смирению — ибо усиление мудрости, как говорит [Златоуст], производит умножение смирения[2193], — потому что они не из божества ищут уразуметь величие Непостижимого, но из творения познают, что Творец непостижим, как учит и божественный Златоуст, говорящий: То, что для нас недостижимо и невозможно понимание смысла всего сотворенного, пусть будет для нас не основанием неверия, но поводом к славословию: ибо когда обессилит рассудок твой и ум не будет вмещать, тогда уразумей величие твоего Владыки из того уже, что могущество Его таково, что мы не знаем с точностью даже смысла созданного Им. Ибо это будет признаком благоразумного ума и трезвенной души[2194].

7. Бог, по человеколюбию Своему домостроительно снисходя к людям, как отец к чадам, посредством явлений, поначалу более очевидных и лучше для них подходящих, как для младенцев, возводит их таким образом по гладкой дороге к большему совершенству. Ибо и Моисею, по словам божественного Златоуста, Бог начал являться при купине посредством света; затем Бог говорит с ним из облака. Став же более совершенным, Моисей видит Бога во мраке. Ибо вступил Моисей, — говорит [Писание], — во мрак, где был Бог^9*7, то есть узнал ясно, что божественное — темно и непознаваемо и превосходит всякое человеческое знание[2195] [2196].

8. И в другом месте: «Слышав [слова Господни: ] Видевший Меня видел Отца[2197]*9, мы, как уже совершенные, научились не ожидать узреть Бога очами, но понимать, что видение Бога есть знание и умное восприятие, а не телесное чувство»[2198] [2199].

Итак, ничего странного, если ученикам, как еще не совершенным и возлагающим на Него непрочные и слабые надежды — ибо они видели Его не как Бога, но как человека, во свете являемого, — Он приготовлял путь и порядок мысленного, по мере сил, восхождения к тому, что не может быть явлено.

Ибо, говоря словами божественного Дионисия, чтимое Блаженство таинственные предания Речений и как свет представляют, и жизнью называют^95'.

9. О том, что не только Бог, но и ангелы, которые и сами являются сущими, общаются с людьми через символы и телесные образы, мы уже говорили, и сейчас снова вкратце скажем. Ибо великий Дионисий говорит, что наши прославленные отцы были небесными силами посвящаемы в божественные видения. И о священном уставоположении Закона богословие ясно учит, что оно пришло к нам через ангелов, поскольку богоименный[2200] порядок законополагает, чтобы вторые возводились к божественному через первых[2201].

И Деве ангел в человеческой форме и образе поведал божественную тайну. И пастухам, говорит [Писание], предстал Ангел Господень, и слава Господня осияла их[2202]*.

10. Также мы слышим, что через Ангелов возвещенное слово было твердо[2203]; ибо и невещественные иерархии, испещрив их вещественными образами и сочетаниями форм, передала [нам] книга божественного Дионисия, так как невозможно, — говорит он, — нашему уму возвыситься до этого невещественного подражания небесным иерархиям и созерцания их, если он не воспользуется соответствующим ему вещественным руководством[2204]. Ибо ангелы, — говорит [Павел], — суть служебные духи, посылаемые на служение[2205] [2206].

И Христу, говорит Писание, служили ангелы[2207]. И что ангелы укрепляли Его[2208], как человека, сказано. И еще говорит: Я мог бы представить более, нежели двенадцать легионов ангелов[2209].

11. И много такого, телесным образом сказанного о телесно являющихся бесплотных силах, домостроительно содержат в себе божественные и священные книги; Дионисий называет их также формообразующими изображениями сил[2210], описывая [явления] антропоморфные и зооморфные, то есть в виде

львов и волов, коней и орлов. Я уже молчу о виде многоцветных камней и всем прочем — поясах, колесах, жезлах, секирах, — посредством чего он призывает нас находить разгадку образов, которую он предлагает, истолковывая их[2211].

12. Итак, когда Писание говорит: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят[2212] [2213], божественный Златоуст толкует это как мысленное зрениеш. И Ангелы их каждый день видят лицо Бога[2214], говорит он, имеет тот же смысл[2215], ибо человекам Его невозможно видеть, и даже чины ангельские не смеют на Него взирать[2216] [2217].

И это делает очевидным Павел, говорящий: Бог явился во плоти, показал Себя ангелам^968. Итак, прежде воплощения Господня, Он был невидим и самим ангелам, как и божественный Златоуст сказал: Того, что есть Бог, не видели ни пророки, ни ангелы, ни архангелы[2218]. Ибо, если ангелы и говорят с людьми от лица Бога, то это и для пророков не необычно, хоть они и люди. Ведь и они иногда говорят, прибавляя: Так говорит Господь[2219], а иногда — просто от себя.

13. В этом нет ничего странного или далекого от обычая Писаний; ведь и царские указы, когда их возглашают по городам публичные глашатаи, мы воспринимаем, как исходящие из уст самого императора. Вот и пророк, хоть он и человек, как бы от себя говорит: Слушай, народ Мой, Я буду говорить; Израиль!

Я буду свидетельствовать против тебя: Я Бог, твой Бог[2220]. Он не прибавил, как в других местах: «Так говорит Господь», или: «И сказал Бог то-то и то-то». И ангел из [горящего] куста [сказал]: Я Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова[2221]; ибо прежде сказано: И явился ему ангел Господень[2222].

14. Итак, если, по божественному Златоусту, какое расстояние между слепым и зрячим, такая разница между людьми и ангелами[2223], то как, когда и ангелы не могут ни видеть, ни разуметь сущность Божию, это будет возможно людям, которым даже сущность ангелов не только не увидеть, но и не помыслить? Ведь если, согласно тому же Златоусту, сущность не может уразуметь превосходящую сущность[2224], то, конечно, людям весьма далеко до того, чтобы видеть сущность ангелов, настолько превосходящую их собственную, насколько зрячие превосходят слепцов.

15. Итак, пусть сказанное в своеобразной манере, свойственной еврейскому языку, не смущает ваш разум, так чтобы вам забыть общие понятия Божией церкви. Это приведенные нами сейчас высказывания и подобные им, как, например: И говорил Господь с Моисеем лицем к лицу, как бы говорил кто с другом своим[2225], устами к устам, явно, а не в гаданиях[2226] [2227].

И еще: Гора же Синай вся дымилась оттого, что Бог сошел на нее в огне[2228].

И еще: Вид славы Господней на вершине горы был пред глазами сынов Израилевых, как огонь поядающий[2229].

И тысячи таких [символов], которые, как тварные, менее всего достойны того, чтобы прилагать их к нетварной сущности Божией, отнюдь не никчемны в деле воспитания употребляющих их и поистине недалеки от [доставления] пользы.

16. Я думаю называть речения пророков разновидностью беседы Бога и ангелов с людьми — чувственной и являющейся им в состоянии бодрствования, — каковой беседы прежде удостоился Авраам, не как Бога видевший Бога, но накормивший Его, как человека, и похваленный [за это], как почтивший [Его] в меру своего понимания, а затем, после многих других — Маной, который вскричал, что погиб, потому что видел Бога[2230], ибо для человека даже явление Божие, — говорит [Григорий Богослов] не-вместимо, а не только природа[2231].

А [беседой] в гаданиях [я называю такую, которая совершалась] посредством сновидений, так как она бывает темной и не вполне очевидной; ибо, переплетая в себе разные смыслы и скрывая одни из них за другими, она предоставляет свидетельство, покрытое неким облаком неясности.

17. Сему неложными свидетелями могут служить как иные многие, так и Даниил с Иосифом, которым в ночном сне были некие видения, не сообщившие им, однако, истинного пред-ведения событий.

Затрудняясь [вынести суждение] насчет того и другого, мудрейший Григорий Богослов признается, что сам он не знает, а знает [только] Бог пророков, было ли это некое дневное явление, или ночное неложное видение, или впечатление господствующего в нас разумного начала, относящееся к будущему, как к настоящему, или другой неизъяснимый вид пророчества. По крайней мере, — говорит он, — ни один [из пророков] не видел и не объявил природу Божию[2232].

Итак, тем, в чьем уме непоколебимо и бесспорно утверждены общие понятия церкви Божией, весьма легко день и ночь непрестанно учить словом и делом о невидимой и единственной нетварной сущности Божией, и все такие [речения] приводить к церковному правилу и норме.

18. Ибо и Моисей, если бы он мог видеть невидимую сущность Божию, не просил бы от всей души в молитве Бога, говоря: Если я приобрел благодать пред Тобою, яви мне Себя Самого, да ясно вижу Тебя, чтобы мне быть приобретшим благодать пред Тобоют; и снова: Покажи мне славу Твоют. Очевидно, что он желал видеть телесно и стать зрителем божественной сущности. А это было невозможно, так как Бог неописуем и безвиден.

Лицо Мое не будет видимо тебе, потому что никто не может увидеть лицо Мое и остаться в живых. Но ты увидишь Меня сзадит, — говорит [ему Бог], имея в виду то ли логосы сущих и то, что, говоря словами божественного Григория, после Него доставляет познание о Немш, то ли Свое явление во плоти, то есть рождение от Девы, [19] о котором и апостол говорит: Явилась благодать Божия, спасительная для всех человеков[2233] [2234] [2235] [2236] [2237], имея здесь в виду явление не такое, как в древности пророкам, но нынешнее, [осуществившееся] посредством истинного тела; ибо тогда [в древности] оно осуществлялось посредством телесных форм и образных видений, соответствующих [зрительной] силе видящих.

Поэтому-то видения и оказывались разнообразными и многовидными, ибо [Бог] говорит: Я умножал видения и в руках пророков уподобился[2238]. Ведь если бы они, — говорит Зла-

тоглаголивый, — видели саму природу Божию, то видели бы не различным образом, ибо она проста, безобразна и несложна[2239].

20. Затем, Он говорит не «явился», а уподобился, ибо говорящий — не иной [кто-либо], но Сам о Себе [возвещающий] Бог, а уподобление несет в себе указание не на природу, а на качество, то есть на форму, цвет и все то, что естественно подлежит зрению, и на то, что подлежит слуху, то есть на характер и смысл речи.

Ведь даже и человеческий ум, будучи бестелесным, не подлежит чувственному восприятию, а когда облечется в членораздельную речь и слова, тогда и чувством [слуха] воспринимается, и образ и характер своего намерения обнаруживает неясно и, так сказать, телесно, а природа его проявиться отнюдь не может, ибо это невозможно для телесных очей.

21. Если даже природу ума невозможно видеть чувственным образом, то как можно видеть Бога? Потому Бог и создал природу сущих двоякой, что двояко и устройство человека — ради которого создано то, что создано, — будучи составлено из умопостигаемого и чувственно воспринимаемого. Умопостигаемое надлежащим образом подвластно уму, а чувственному восприятию подчинены все видимые [вещи], из коих ничто не может быть нетварным. Ибо сказано, что ничто из подлежащего чувственному восприятию не бестелесно, а небестелесное как может быть нетварным? Кто может быть настолько непричастным уму и чувству, чтобы, когда и ангелы и души, которые бестелесны, являются тварными, называть нетварными вещи, обладающие цветом, формой, сладостью, горечью и запахами, различаемые слухом, зрением и осязанием? Чем такой человек будет отличаться от безумцев и тупиц?

22. И чтобы нам потренировать разум на примере отдельных явлений, [скажем, что] написанные черным или другими цветами буквы из чувств подлежат, конечно, зрению, но несут в себе и смысл, заключенный и сокрытый в черном, при том что зрением его уловить абсолютно невозможно. Однако, поскольку человек двояк, состоя из души и тела, он надлежащим образом соприкасается с тем и другим: телесным и чувственным зрением — с [написанными] посредством тела знаками, а мысленным и невидимым оком души — с заключенными в этих письменах смыслами. И подобным же образом рассматривая от века этот составленный из неба, земли и всего, что между ними, мир, люди постигают его — когда целиком, а когда по частям, — сообразно присущей каждому природе и силе.

23. И из двух этих [составляющих] складывается для каждого знание всех вещей: из чувственного посредством зрения восприятия и умственной деятельности, совершающейся, согласно ее природе, невидимо, а явной делающейся через письмена и устную речь. Последняя, будучи также единой, разделяется между многими слушающими, совершая двоякое действие: ушам, которые сами телесны, она посредством воздуха сообщает членораздельные звуки, а невидимому мысленному слуху души передает выражаемую и обозначаемую ею мысль.

24. И таким образом, посредством чувственного восприятия и ума — из которых первое явно, а второй сокровен, — бывает нам доступно постижение политических, экономических и всех житейских дел, подверженных становлению и разрушению. Поэтому и Бог Слово стал плотью[2240], оставшись тем, чем был — умопостигаемым и сущим превыше ума, — и восприняв то, чем Он не был, и неизреченным образом став двояким по природе, дабы посредством открывающихся чувственному восприятию чудес приобнажить и отчасти явить[2241] неоткрываемое божество и тем самым возвести душу надлежащим образом от чувственно являемых и кратковременных чудес и направить к оной сверхчувственной и блаженной жизни.

25. Ибо в величии и красоте чудес, с самого начала всегда являемых в творении, можно по аналогии узреть Создателя[2242], ведь Бог, — говорит божественный Дионисий, — по сущности Своей немыслим и непостижим, но должно воспевать Его исходя из того, чему Он является причиной[2243]. Поэтому и божественное крещение нам, которые двояки, даровано двоякое — водою и Духом[2244], — дабы в силу невидимого и неявного присоединения божественного Духа к привыкшей всегда очищать нас от всякого плотского загрязнения воде вместе с телом и душа очистилась бы духовно и невидимо.

А о том, что к освящаемой воде и Дух Святой присоединяется через призывание Его в молитвах, объявляет нам божественный Златоуст, говорящий: Для того тогда, во время [крещения] Христа, явился голубь, чтобы, словно неким перстом, указать находившимся там и Иоанну на Сына Божьего; и не только для этого, но и для того, чтобы ты узнал, что на тебя, крещаю-щегося, сходит Дух. [26] Но нам теперь нет нужды в чувственном видении, потому что вместо всего [прочего] довольно одной веры; ибо знамения — не для верующих, но для неверующих[2245].

Итак, видимым богоявлением не одно лишь единственное Преображение можем мы называть и не ограниченное число, но все величайшие чудеса, в которых Бог являет Себя посредством символов, можно справедливо называть видимыми богоявлениями. Но Максим отмечает, что и божественное Христово тело великий Дионисий зовет видимым богоявлением. Ибо ведь и рождение [Христа] по плоти было богоявлением, как утверждает великий Григорий, говорящий: Ныне праздник

Богоявления, или Рождества, ибо и так, и этак называется [этот день]; имя явлению — Богоявление, а рождению — Рождество[2246]. И не только это говорит, но и: Невидимый видится, безначальный начинается[2247] [2248] [2249]. И то, что [он говорит] дальше, вызывает больший трепет, чем именование воплощения Господня видимым богоявлением, однако же согласуется с евангельскими словами: Слово стало плотью[2250].

27. Однако мы не называем из-за этого плоть Господню не-тварным божеством, но, приводя мысль и слова в соответствие с подобающим знанием, возводим по мере сил мысль от видимых богоявлений к представлению о невидимых и, говоря словами божественного Дионисия, по аналогии устремляемся к простой и соединенной истине мысленных созерцаний[2251].

Но и Сладкопевец, воспевая воплощение Господне, говорит: Исаия, увидев свет Твоего, Христе, богоявления, из сострадания к нам происшедшего, восклицал[2252]. И вообще все когда-либо совершенные и совершающиеся чудеса можно называть видимыми богоявлениями и священными завесами.

28. Подтвердит это и божественный Иоанн из Дамаска, говоря: Поскольку человек является двояким и составленным из души и тела[2253] [2254], то стал и Христос двояким[2255], [состоящим] из божества, которое Он имел, и плоти, которую воспринял впоследствии, так что одна и та же ипостась Господа — тварная и нетварная, видимая и невидимая. Итак, Он дал и двоякое очищение — водою и Духом[2256].

И в телесном виде, как голубь, сошел Дух Святой на Господа[2257], ибо видимые [явления] суть символы умопостигаемых[2258]. И двоякое поклонение мы приносим Богу, воспевая [Его] и умом, и телесными устами. И двояким образом соединяемся с Господом, приобщаясь таинств и благодати Духа[2259], ибо, поскольку человек привык есть хлеб и пить воду и вино, то [Господь] соединил с ними Свое божество и соделал их Своими телом и кровью, чтобы мы через знакомое и естественное [для нас] приходили к сверхъестественному.

29. Но и божественный Максим, комментируя Дионисия, говорит, что «завесами» он называет то, что телесно[2260] совершается в церкви за богослужением по благочестивому обычаю, то есть крещение, святое причастие и так далее.

И что за нужда умножать слова? Ведь и сам великий в богословии Григорий о Пасхе Господней сказал, что и сама она есть прообраз, а не только те [слова и деяния] древних пророков, которые в священных писаниях понимаются как ее тени и прообразы. Ибо он говорит: Причастимся Пасхи, ныне еще прообразовательно, хотя и откровеннее, нежели в древности — ибо ветхозаветная Пасха, осмелюсь сказать, была еще более смутным

прообразованием прообразования, — а немного спустя совершеннее и чище, когда Слово «будет пить с нами это новое [вино] в царстве Отца'пт, открывая [тайны] и уча тому, что ныне показало [нам лишь] в некоторой мере[2261] [2262] [2263].

30. Итак, было бы совсем неправильно, имея вокруг себя такое облако свидетелей^1010 — безупречных и столь великих и богомудрых мужей и учителей Божией церкви, которые все одинаково называют все божественные знамения, от века совершающиеся посредством света, видимыми богоявлениями, но ни в коем случае не нетварными божествами, — приспосабливаться к вульгарному представлению невежд и простолюдинов и учить, будто явившийся некогда на горе Фавор свет есть отличное от божественной сущности низшее нетвар-ное божество, и ради одного лишь дурацкого и беззаконного удовольствия паламитов сходиться во мнении с манихеями и мессалианами, ничего умопостигаемого не признавая, но совершенно неразумно все отдавая на откуп чувственному восприятию.

31. Даже злочестивый Арий, хотя и назвал кощунственно Божьего Сына и Слово тварью и низшим Богом, не доходил, однако, до такого бесстыдства и младенческого косноязычия, чтобы назвать Его бессущностным видимым божеством, ибо называть что-либо из сущего бессущностным видимым не соответствует ни божественной, ни человеческой науке и не несет в себе никакого смысла. Пусть он и называл Бога тварным, но не осмеливался сказать, что Он видим. Ибо для Ария, провозглашавшего Сына Божьего высшим по сравнению с ангельскими сущностями, было невозможно, в то время как ангелы невидимы, учить, что Он был видимым. Палама же дерзнул рассуждать о том, что не может быть предметом рассуждения,

и изблевал невразумительные и совершенно несогласные [с Писанием учения, действуя] не в духе поэтической свободы внешних, но по своему невежественному паламитскому самомнению. Ибо столь чудовищная нелепость до сего дня никому из внешних философов никогда на ум не приходила, и даже из варваров никто не додумался до такой глупости!

Так что и нам здесь остается молча гнушаться этими [его бреднями] и избегать того, чтобы слушать речи, исполненые безумия и злочестия.

32. Итак, о том, что единственный несотворенный свет есть единое и блаженное триипостасное Божество, создавшее все, что после Него, Которое никто из не видел и видеть не может[2264], а все, что после Него — тварно; и что святые называют и плоть Господню, и свет, осиявший некогда на горе Фавор Его лицо, видимым богоявлением, но не несотворенными божествами; и что единое несотворенное божество было посредством света и плоти явлено не вполне, а лишь отчасти[2265]; и что учение о том, будто нетварная божественная сущность, видеть которую не моіут и ангельские силы, сама по себе видима человеческими очами, принадлежит не кому иному, как манихеям и мессалианам, ставшим старейшими предводителями всех ересей, — обо всем этом уже сказано и в дальнейшем будет сказано еще яснее.

33. Ибо скверну этой запутанной ереси первым выносил и родил Мани[2266], глава манихеев; мессалиане оказали родовспоможение, а тирания иконоборцев впоследствии вывела ее в свет. Паламитская же клика, получившая ныне преобладание в результате еще большего упадка благочестия, при поддержке прежней государственной власти сумела раздуть пламя греха до самых небес.

Поэтому оттуда нужно нам вести нить нашей речи, чтобы наш рассказ получил еще более совершенную окраску; ибо я не заметил, как оказался увлечен течением ревности, не терпя молча проходить мимо, когда клевещут на великих и божественных светочей церкви — Григория и Дионисия.

34. Посему и рассказ об этом, требующий более глубокого исследования, я пока изложил лишь вкратце, чтобы только выказать усердие, сочтя за лучшее основную часть отложить на потом. Теперь же я возвращаюсь к прерванному повествованию, повинуясь и тут этим учителям, советующим столь скверные словесные новшества и пустой вздор откладывать в сторону и оставлять [их рассмотрение] тем, кто располагает досугом. Ибо движущим [началом всего этого], — говорит [Григорий Богослов], — является некая ничем не сдерживаемая горячность без разума и науки, и неуправляемое плавание [по морю] верыт\ так как им отнюдь не свойственно руководствоваться правилами науки.

35. Моей же целью и душевным желанием было, по указанным выше причинам, выступить, по мере возможности, в защиту мудрого Феодора [Начертанного], свидетеля истины, ныне явно оклеветываемого паламитами, как прежде — иконоборцами, которым он оказывал надлежащее сопротивление вплоть до смерти, тело свое предав ради Христа на всевозможные мучения, а философский и искусный язык вооружив на противные [благочестию] догматы, коим и я сегодня, полагаясь на оружие его слов, противостою и буду противостоять, и не премину, насколько это для меня возможно, возобновить его борьбу за истину против дерзающих возобновлять сегодня ту прежнюю ересь.

36. Подобно наиболее осмотрительным врачам, пытающимся справиться с ненормальными отклонениями от здорового состояния тел, и я, покуда язык мой силен с Божьей [2267]

помощью, а время дает мне пору цветения, так что я надеюсь еще иметь способность рассуждения, буду стараться обуздать и умерить разнузданность и непостоянство мысли и речей противников, чтобы живая сила благочестия как-нибудь не претерпела, подобно цветку на луіу и розе в саду, несправедливого преждевременного увядания от обрушивающейся на нее с разных сторон бури нечестия.

37. Итак, во-первых, надо исследовать, что такое преображение[2268], или скорее — что такое образ[2269] и к какому роду он относится: тогда сказанное может стать более ясным. Будучи омонимичным, это слово, когда говорится применительно к Боіу, означает то же, что и «сущность», как это узаконено и передано божественными светочами церкви; а применительно к чувственно воспринимаемым [объектам] образ есть некое очертание[2270], глядя на которое, соответствующее животное, например, можно назвать благообразным[2271] или безобразным^1019. Ибо образ есть акциденция, созерцаемая в некоем субъекте. Имея своим родом качество, образ, согласно классификации, оказывается четвертым его видом.

38. А поскольку и движение, также будучи акциденцией, хотя созерцается и в сущности, и в количестве, и в пространстве, но еще лучше созерцается и в качестве, производя многообразие изменений, а изменение определяют как некий отход от прежнего [состояния] сущего при сохранении сущности, то я с удовольствием бы спросил Паламу и сущих с ним: чем они считают преображение? Ибо слово это, конечно же, не означает ничего другого, кроме изменения и переделки образа.

39. Итак, если он скажет о божественной сущности, то покажет, что недугует манихейством. И что может быть нечестивее

того, чтобы Христово на горе преображение называть пресуществлением[2272] и вводить одну из двух самых больших нелепостей: либо упразднять неизменность божественной сущности [сводя ее] к чему-то низшему и отличному от нее, либо по невежеству и злонравию разделять единое неделимое и простое божество на две нетварные половины и одну из них называть видимой, а другую — невидимой; одну — причаству-емой, а другую — не причаствуемой; одну — высшей, а другую — низшей? Это превосходит даже ересь иконоборцев, о чем в дальнейшем будет сказано пространнее.

40. Если же он скажет, говоря в точности как иконоборцы, что «образ раба»[2273] целиком преложился в невыразимый и несотво-ренный свет[2274] и в необычное божество — как он утверждает и в своих Словах о свете[2275], похваляясь, будто оный свет обращается к нему человеческим голосом и внушает: не бойся, ибо Я с тобою[2276]*, и подает залог будущего света[2277], — то нужно было бы исследовать, как тварный [свет] сам собою переходит в нетварный; имеющий начало — в безначальный; временный — во вневременный; преходящий — в бесконечный.

41. Ибо, что тленное сие, согласно божественному апостолу, облечется в нетление[2278], мы услышали и поверили; а что твар-ное станет нетварным, или тело — бестелесным, — о таком до сих пор ни одно разумное живое существо не слышало и не говорило, и никакая из тварей помыслить не могла.

Б свою очередь и нетварное и бесконечное никоим образом и ни в каком смысле не допускает движения и превращения во что-то низшее, не имея, куда двигаться и как превращаться. Потому что превращение того, что по природе бесконечно и не может двигаться, было бы изменением и разделением, что невозможно.

42. Ведь, как сказал божественный Максим, всякая природа — умопостигаемая и чувственно воспринимаемая, то есть простая и сложная — в своем собственном логосе постоянно имеет совершенство; ибо чего логосы от Бога вместе с бытием получили совершенство, того произведение [в бытие] и осуществление согласно его логосу совершенно не терпит никакого прибавления или лишения в отношении к тому, чем оно является[2279].

Если же где-нибудь и случается некое изменение, то, конечно, не в [логосе] природы, но в тропосе [существования] изменяемого предмета. Ибо переделываемый логос немедленно причиняет природе гибель, а подвергающийся этому тропос содержит в себе указание на чудотворную силу.

43. Так вода египетского Нила преобразилась некогда по виду и вкусу и изменилась, приняв цвет и отвратительность крови[2280], однако отнюдь не утратила свою жидкую и текучую природу. И вавилонская печь для святых юношей переменила свою губительную силу — ибо добродетель не просто и абы как подлежит уничтожению, — а обыкновение светить и гореть и природное свойство [огня] подниматься вверх не переменила, явив присущую [огню] по природе жгучесть на вавилонянах, чья злоба была отличным горючим материалом[2281].

44. И чтобы нам, приведя дословно высказывания иконоборцев и сопоставив их с высказываниями Паламы, показать, что сказанное им в точности согласно с их словами и еще опережает их, как обычно, соревнуясь в постыднейшем, слушайте дальше.

Итак, после многих других своих богохульств, они изрекли и следующие хулы:

Когда Бог-Слово еще жил среди людей, Он в виде предварительного залога дал избранным ученикам видение Своего Царства, изменив на [Фаворской] горе «образ раба»[2282] и показав Себя им превыше человеческой природы, так что ‘'лице Его просияло, как солнце, а одежды — как свет»[2283].[2284]

45. «Если же тогда Его образ во плоти получил, переменившись, такую силу от обитавшего в Нем божества, то что за нужда говорить о том, что после воскресения, восхождения на Небеса и водружения одесную Отца [Его образ] целиком проложился в невыразимый и неизъяснимый свет, так как преобразился и обессмертился, и стал нетварным и нетленным»[2285].

46. Услышали вы дурное согласие Паламы [с иконоборцами] насчет Фаворского света [когда он говорит], что [свет этот] преобразился из тварного в нетварный и таким образом стал залогом будущего света? Вы, может быть, лучше поймете и то, каков масштаб этого зла, когда услышите приведенные нами его обличения, которые тогдашние мудрые предстатели Христовой церкви, словом и делом крепко подвизавшиеся [против ереси], написали и оставили нам, идущим вслед за ними, напоминание о сильнейшей поддержке.

Ибо они, будучи просвещаемы божественным Духом, предвидели это возрождение иконоборчества в конце веков, которое понес во чреве и родил Палама, а начальства и власти настоящего века и тьмы[2286], худо понявшие [его слова] во вред отеческим догматам Божией церкви, восприняли от родов и взрастили.

47. Одного из них, представленного в настоящее время, будет довольно, чтобы укрепить нас, изнемогающих, и одновременно в достаточной степени показать все распространение нечестия: до какой абсурдности дошло оно тогда, и до какой теперь довел его, приумножив, Палама, взявший обретенные там корни и от себя прибавивший изобретенные им еще более скверные предлоги.

Ибо великий мудростью Феодор, великий также и присущей ей добродетелью и рассудительностью, показав великое тщание в борьбе против иконоборцев, как нами было пространно сказано в начале этой нашей речи, больше всех привнес ревности о благочестии и, противостав взъярившимся тогда на божественные иконы тиранам, которые изрезали и исчертили его лицо — отчего он и получил свое прозвище «Начертанный», — украсил церковь Божию и иными своими многочисленными священными книгами, и в особенности теми, что он составил против иконоборцев, познакомившись с писаниями первенствовавшего тогда в слове нечестивого Евсевия. В этих своих книгах он среди прочего излагает и следующее.

48. Евсевий, — говорит он, — выдумывает, будто «образ раба» превратился на горе в невыразимый и неописуемый свет, приличествующий Богу-Слову — свет, которого «глаз не видел, ухо не слышало, и который на сердце человеку не приходил»[2287].

Таковы, значит, слова Евсевия, на которых держится все его нечестие. А куда его заводит это новое учение и догмат, мы, по возможности кратко, рассмотрим, а также постараемся исследовать и то, каков способ превращения.

Все превращаемое превращается либо по сущности, что наблюдается при возникновении и исчезновении, либо по какому-либо из в нем [наблюдаемых признаков]. Последнее бывает двояко: либо это количественное превращение, как увеличение и уменьшение, либо качественное, благодаря которому проявляется изменение.

49. Итак, если [предмет] претерпел качественное превращение, то он подвигся к изменению, которое есть преобразование некоей отличительной черты[2288] или изменение по какому-либо из [признаков] подлежащего предмета, случающееся раздельно или нераздельно. Оно показывает изменяемый предмет иным и отличным по сравнению с тем, чем он казался прежде, но не делает его чем-то другим, ибо не сущностно его изменяет, но заставляет его делаться по качеству из такого-то таким-то. А это не значит целиком превратиться, так как субъект остается совершенно сохранным.

Если же [превращение] количественное, то предмет получил некое приращение или уменьшение. Но и это не делает его чем-то другим по сравнению с существовавшим изначально, но заставляет становиться из такого-то таким-то по размеру.

50. Следовательно, даже в этом смысле не целиком преложил-ся образ. Итак, остается сказать, что он сам по себе преложил-ся, то есть по сущности, так что всячески необходимо ему от возникновения перейти к разрушению, и от бытия — к полному небытию[2289] [2290]. Но [Евсевий] говорит, что [Христос] совлек с Себя смертность и смыл тленность^1030.

Прибавь к этому, если угодно, и то, что видимое переходит в невидимое, и подвластное времени — во вневременное, и твар-ное — в нетварное, и так далее. Но никто не изображает смертность или преображение само по себе, ведь оно никогда не будет рассматриваться само в себе, без тела, потому что белизна или чернота не может существовать без субъекта[2291].

51. Так что не преложился оный образ в природу Божества, как этот [Евсевий] думает — ведь этому и невозможно случиться, как уже и прежде было сказано, — и сама истина на основании тщательно рассмотренных [фактов] свидетельствует о природе вещей и об истинности, неповрежденности и безупречности наших догматов[2292].

«Но Он преобразился, — говорит [Евсевий], — и обессмертился, и стал нетленным и нетварным». Тогда [я спрошу его]: преобразившееся и обессмертившееся осталось телом или нет? Если осталось, то речь Евсевия выглядит вздорной, и у нас нет никаких проблем; если же не осталось, то и не преобразилось, и в бессмертие и нетленность не облеклось, за отсутствием того, в чем эти [свойства] будут созерцаться. Но такое и мыслить — нелепо, а лучше сказать — невозможно[2293].

52. И еще:

Превознося вследствие способа преображения рабский образ [Христа] больше, чем приличествовало бы, и воздавая ему честь, которой и Христос не воздавал, [Евсевий] начав с преложения, идет дальше и про сам [телесный] образ и вид [Господа] говорит, что они исчезли и преложились в божество, так что в последующих [словах] он еще яснее выражает свои взгляды и, двигаясь по нарастающей, от [утверждения, что Христос] совлек с Себя смертность и смыл тленность, переходит к [утверждению, что Он] преобразовался в Божию славу[2294].

Но о том, что «тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному — в бессмертие»[2295], учит нас великий апостол;

а чтобы телу облечься в бестелесность или тварному стать не-тварным, или ограниченному превратиться в неограниченное — о таком мы еще не слышали до сего дня[2296].

53. Но вернемся назад и рассмотрим, чем может быть этот свет. Ибо чем он является — этого благородный [Евсевий] теперь еще ясно не показал, но лишь прибавил, что он «приличествует Богу-Слову»; а позже он скажет это ясно. Однако давайте сопоставим это с тем, что он говорит сейчас. Итак, что же это? Некая ли сущность и воипостасное[2297], «самостоятельно существующее и не требующее иного для существования»? Или это качество, бестелесное и не обладающее сущностью, имеющее бытие в чем-то другом и не само по себе рассматриваемое? Но если это сущность, то не ангельская ли? Потому что и ангел — свет и сияние, и отражение первого и высшего Света[2298]. Но такого он не мог бы сказать, ибо тогда не избежал бы обвинения со стороны изображений [ангелов] и Писания. Ибо нерушимые свидетельства предоставляют священные речения, когда учат [нас], что Бог иное заповедал[2299] [2300], и Моисей, приняв заповедь, сделал [изваяния] оных херувимов^1040, хотя бы этот [Евсевий] и отвергал божественные словеса.

54. Если же это божественная сущность, то как она вошла в этот свет? Если считать, что она вошла сама по себе, будучи в особой ипостаси и как бы отделенной наподобие иного специфического лица, отличающегося сходством со Словом, и при том ни с одной из умосозерцаемых в Троице ипостасей не совпадая и не соединяясь, то Троица у него очевидно получится четверицей. И смотрите, как щедр на сущность Божию Евсевий, охотно умножающий ипостасные [признаки], не подлежащие ни умножению, ни умалению и вовсе не допускающие никакого изъятия или прибавления. А если она вошла в ипостась Слова, слившись с ней и как бы объединившись в одно существо[2301], то он с еще большей благожелательностью дает дополнение и приращение ипостаси Самого Слова, которая по природе не является другой по отношению к сущности Отца, а отличается только характерной особенностью рожденности[2302].

55. Таковы, значит, глупости и нелепости, обнаруживающиеся в его основных положениях, если он говорит, что оный свет есть неизреченная сущность. Прочее же нет нужды исследовать. Что с того, если он называет его качеством, бестелесным и не обладающим сущностью, как бы истечением и отблеском некоей сущности, в которую преложился оный образ? Ибо ничуть не меньшим становится нелепое и крайнее оскорбление, нанесенное божественному телу, так как искажается логос бытия и тем самым вводится несуществующее [тело Христово]. Да и невозможно, чтобы качество, каким бы оно ни было, проявилось само по себе, без носителя, хотя бы кто и называл его сущностным, так как оно возводится к части сущности. Как, например, разумность[2303] не может существовать без субъекта, которым является живое существо[2304], если прежде не предположить чувственную одушевленную сущность[2305].

56. Итак, о том, что иконоборцы полагали преображение Спасителя на горе не изменением образа на более светлый, но считали, что спасительное тело [Христа] преложилось в не-тварное и нетленное, а явившийся тогда свет был нетварным и бессущностным божеством, и что тогда на горе было положено как бы начало нетварности и нетленности человека, как бы в виде задатка, а после смерти осуществится уже в совершенстве и его восхождение на Небеса, и нетварность по природе; и что началом иконоборческой ереси стал для них предлог, взятый от преображения, — вы слышали не мои собственные речи, а великого отца и учителя церкви. Относительно того, что он достоин всяческого доверия, даже сам дьявол, я думаю, не сможет ввести в заблуждение и сказать, будто это неправда, что этот великий не только украшен всей внешней мудростью и христианским благочестием, но и всякую добродетель в совершенстве исполнил и достиг в ней предела, так что всем легко пренебрег, не только внешними по отношению к телу вещами пожертвовав ради божественной любви, но и самое тело охотно предав на муки за благочестие, как мы сказали выше.

57. А что до того, что их мысли нечестивы, то и это стало явным из его мудрых и неоспоримых доводов. Впрочем, из-за бедствий, обрушившихся на меня со всех сторон по вине моих гонителей, у меня нет при себе многих его книг, украденных ими, из которых и откуда я прежде многократно брал [цитаты] и рассматривал, чтобы представить вам[2306] теперь доводы гораздо более многочисленные и очевидные, чем вышесказанные, дабы всем стал лучше понятен масштаб их нечестия и преизбыток мудрости этого божественного мужа, и горячность его ревности о благочестии».

58. Когда паламиты услышали это, они не могли ему сразу же возражать, так как им не хватало доказательств от писаний. Поэтому они прибегли ко второй попытке, предложив в качестве канона и закона тот. беззаконный и разбойничий Томос, и устно приводили то, что о преображении Господнем было там нечестиво постановлено архиереями и книжниками. На это Григора им сказал:

«Значит, вам даже не достает ума, чтобы понять наконец, что тем, что вы сейчас представляете на рассмотрение, вы плетете еще большую сеть против нового иконоборчества Паламы, как будет показано. Ибо и вам, конечно, возможно, сравнивая [приведенные Феодором Начертанным цитаты из Евсевия с речами Паламы], заметить, что он богохульствует одинаково с тем, если посмотреть на одни и те же корни нечестия и на начальные плоды; ничуть не менее возможно вам заметить и то, какое он сделал прибавление, принося плод за плодом и к беззаконию прилагая беззаконие.

59. Если даже чего-то и не хватает для более совершенного возражения, то впредь я восприму и буду оплакивать моего мертвеца, и буду горько рыдать о сокрушении моего народа, заговаривая [болезнь] и в то же время прикладывая [к ранам] лекарства от божественных писаний, при том что испытываю сильное затруднение, о котором вы прекрасно знаете.

Теперь, однако, я ради вас перехожу к празднованию Преображения, чтобы мысленным бичом прогнать богопро-давцев[2307] и пресечь скоморошество злочестивого Паламы, поскольку и он, повредившись умом и душей и все [доброе в себе] совершенно растлив, обратил этот праздник в повод для своего нечестия, став, подобно иконоборцам, слепым в отношении этого света, как мы уже говорили, и сделал объектом обычного своего скоморошества и клеветы и его, и то, что о нем сказано многими святыми, извратив и перевернув содержащийся [в их писаниях] смысл, и действуя подобно ночным воронам[2308], нетопырям и совам.

60. Ибо как эти птицы, вовсе не могущие по причине слабости глаз видеть око вселенной — я имею в виду светильник небесной тверди, солнце, — считают свет тьмою, а тьму — светом, так и он, имея умственные силы расслабленными и совершенно немощными и ходя во тьме невежества, похищает и извращает применительно к своей тьме сияние всех писаний. Потому что этот злобный нетопырь, имея ночные глаза, вовсе не способен прямо смотреть на свет.

61. Итак, я, вспомнив старые книги [исполненные] его нечестия, весьма немногое [из них] предал некогда разбору; ибо для этого человека, издавна ставшего подражателем ереси иконоборцев, камнем преткновения[2309] сделался этот свет, и он тут же и сам изобрел и написал темные слова о свете, и подал нам, пишущим в противовес ему, весьма богатый материал для того, чтобы обличать его и тогда, и на всем промежутке времени, так что и ныне вами по случаю изложенное мне суть некие малые напоминания о его древнем нечестии.

62. Но давайте, разверните теперь этот беззаконный Томос и зачитайте нам его новые богохульства, которые он провозгласил на Преображение Господне, чтобы нам лучше понять две вещи: произвело ли в нем какую-либо перемену — и какую именно — время, всё приводящее в движение и изменяющее, и к какой из двух сторон оно с тех пор прибило его — ибо их всегда две, и они явственно присутствуют в жизни: сторона худшего, коего он давно сделал себя добровольным поклонником, и, наоборот, лучшего, от которого он показал себя добровольным беглецом.

63. Но и время, мне кажется, забыло само себя, обратив здесь скорее [в противоположность] свою собственную природу, нежели нечестие Паламы. Ибо крайне маловероятно, чтобы тот, кто однажды впал в глубины зол, легко возвратился к чему-то гораздо лучшему. И то было бы хорошо, если б он хоть немного отступил от худшего: тогда появляется надежда, что он, постоянно совершая небольшие движения, дойдет и до возвращения в точку между худшим и лучшим. Ибо ни выпуклое не переходит сразу в вогнутое, ни черное — непосредственно в белое, прежде чем достигнет середины, которой в первом случае является плоское, а во втором — серое. А уже оттуда, как из некоей поворотной точки, возможно достичь и ровного поля добродетели и его цветущих лугов при сильной помощи Божией.

Итак, да будет прочитано следующее, чтобы наше поприще не осталось незавершенным».

Книга тридцать пятая того же Никифора Григоры, или

Догматическая шестая[2310]

1. После этих и подобных [речей] приверженцы противной партии раскрыли тот беззаконный Томос и обнародовал или следующее:

После этого от святых[2311] потребовали доказать, что свет Преображения Господня является несотворенным и что он не является сущностью Бога; и согласились все книжники и архиереи. Был приведен получивший прозвание от богословия Григорий, пишущий: «Никто не был в реальности и сущности[2312] Господней[2313], как написано, не видел и не объявил природу

Бога"Ш2. И божественный Максим, пишущий в седьмой главе первой сотницы Богословских [глав]: «[Бог] являющийся для сущих причаствуемым не по сущности, но изволяющий иным способом причаствоваться теми, кто может [быть Его причастником], совершенно не выходит из [состояния] сокрыто-сти по сущности»[2314] [2315].

2. И божественный Златоуст, пишущий [в Слове] на тот же праздник: «Преобразившийся на горе Спаситель очень ограниченно, как Владыка, показал Своим ученикам славу Своего невидимого божественного Царства»[2316]*. То есть Он немного приоткрыл божество[2317] — не как оно есть, а как могли понести обладающие телесными очами.

Но и все святые называют этот свет осиянием, светлостью, благодатью, обожением и «явленным божеством, едва ли не слишком сильным для зрения»[2318]; и также они называли его неприступным светом и природным лучом Сына[2319].

3. Отвечая на это, Григора сказал примерно следующее.

«Вот и теперь Палама, как вы видите, выводит здесь свет Преображения как обожение и божество; и одно из двух: либо [он подразумевает] пресуществление божественности [Бога-] Слова и превращение ее в низший и безыпостасный свет, либо — как мы уже говорили, — изменение образа раба в несотворенный свет и второе по отношению к первому бессущностное божество.

Но речь об этом я отложу немного на потом, а сейчас меня удивляет то, что иное он обещает в начальных главках Томо-са, потом иное старается доказать, и опять иной смысл имеют приводимые им в свою защиту речения, так что возникает тройная и многократная путаница в головах тех, кому охота проследить смысл, и одновременно двойное и многократное обличение его невежества и злонравия. Ибо он похож на загадывающего загадки.

4. Поэтому я решил, что нужно посмотреть, не собирается ли Палама испытывать меня, замечу ли я, что он шутит и решительно противоречит сам себе, как если бы принесший присягу [говорить правду в суде] тут же сказал: «Что я выдвигаю и хочу сказать, то именно я не хочу говорить, и с какими еретиками обещаюсь не быть согласным, с теми явно пребываю в согласии, настолько от них отстоя, наксколько превосхожу их во зле. Ибо, поскольку злоба честолюбива, я сделал немалое прибавление к их богохульствам, чтобы тем самым сделать себе громкое имя, так как я слышал, что знаменитым делают не только свершения, но и злоба, побеждающая славу [прежних] негодяев».

5. Он настолько непостоянен, ненадежен и неустойчив по причине своего невежества, что ни мыслей своих не может высказать, ни осмыслить то, что говорит, но и богохульников, с которыми он имеет общую веру, думает отвергать, а кого отвергает, с теми думает иметь общую веру, и тех и других думает поносить, и с теми и другими соглашаться. И я не знаю, какое из зол он более прочих отвергает и с каким мирится более прочих, ибо все, что им сказано, исполнено нечестия, и все, что он знает, полно мрака. А что до постоянства и непостоянства, то у этого человека невозможно сколько-нибудь определенно обнаружить ни какое-либо одно [из обоих качеств], ни что-то среднее, ни оба.

6. Таким образом этот благородный муж превратил себя во что-то нелепое и чудовищное. Ибо из-за своего единомыслия с иконоборцами он охотно заключает с ними мир, а из боязни еще при жизни подпасть под те же анафемы, что и они, он решает иногда кое-что изменять [в их учении], но не к лучшему, а к гораздо худшему. Так, с тем, что они богохульственно говорили об оном свете, утверждая преложение тела Христова в нетварное, он и сам соглашается, [7] а что они считали [этот свет] отнюдь не обладающим природой, то это он дерзко прибавил [от себя, утверждая, что] тот свет был вторым, низшим, бессущностным и одновременно нетварным божеством. Итак, в том, в чем он с ними согласен, он ничуть от них не отстает, а в том, что они не дерзнули сказать, он их превзошел, сам сказав это.

Я хотел бы спросить его, возможно ли, чтобы человек, который почитает высказывания иконоборцев, сам не был иконоборцем? Ибо это было бы то же самое, как если бы кто говорил, что кифареды существуют, а кифары нет; или что небесные звезды есть, а неба нет; или что земные вещи существуют, а земли вовсе нет.

Что скажешь, человек? Ибо ты даешь нам повод думать одно из двух: то ли сам ты беснуешься, то ли всех считаешь беснующимися. Но дело в тебе, а не в нас. Как, когда пьяный всякого встречного видит не одним, а двоящимся, дело не в тех, кого он видит, а в нем самом, видящем неверно, поскольку все они по отдельности были в единственном числе.

8. Ведь он намеревался разъяснить то, о чем, по его собственным словам спрашивали архиереи и книжники, то есть представить святых, которые говорят, что явившийся во время преображения Господня свет был нетварным, но не сущностью Божией, а бессущностным и безыпостасным. А он, словно забывшись, мимо того, что является предметом исследования и более всего оспаривается и что стало поводом к всецелому разрушению догматов, проходит молча; а в чем нет никакого сомнения и против чего и сам родитель всякого зла, дьявол, не посмел бы возражать, тому он приводит свидетельства в подтверждение, чтобы казаться говорящим хоть что-то.

9. Ибо кто из избравших жить благочестиво когда-либо сказал, или говорит, или мог бы сказать, что он «был в реальности и сущности Божией», и природу Его или видел, или объявил, слыша, как все кричат об одном и том же: не только пророки, но и гораздо ближайшие к нам [по времени] учителя, которые, среди прочего, говорят: если кто познал Бога, и засвидетельствовано, что он познал, то познал [он Его] настолько, насколько по сравнению с другим, не столь просвещенным, он кажется более световидным; и такое превосходство признано совершенным не в действительности, а в сравнении с силами ближнего[2320].

10. Палама же, который хоть и борется с истиной, но не может ей противоречить и, не имея, куда убежать, сразу же ищет лабиринтообразные норы и не может понять, что это само по себе разоблачает его больше всего, как не имеющего никаких оправданий своим прегрешениям [против веры]. Ибо говорить о том, что и так ясно и о чем никто не спрашивал, и молчать о том, о чем он без принуждения с чьей-либо стороны вознамерился и обещал говорить, подобно тому, как если бы кто, выйдя на трибуну, обещал говорить о том, что есть человек, хотя это и так всем известно, а затем, начав, обнаружил бы, что ему нечего сказать о том, что есть человек, и, собрав в кучу все, чем человек не является, стал бы выражаться отрицательно, как то: «человек не есть бык, конь, лебедь, ворона и все, что живет в водах моря».

11. Затем он приводит краткие цитаты из божественного Максима, не оставляя и их без изменений, но извращая, по своему обыкновению. Ибо как этот человек мог бы избавиться от болезни, уже застарелой и с течением времени укрепившейся, и обратившейся как бы в природу? Разделив целостную мысль пополам и взяв одну только часть, он оставил природу речи какой-то незаконченной и с обеих сторон несовершенной. Я уж не знаю, почему [он так делает]: то ли от присущего ему с юных лет невежества, то ли подумав, что [приведение ее целиком будет] ему во вред. Однако разделенное им, будучи приведено, изобличит [его преступное] деяние, когда разделение [цитаты на части] будет устранено. Ибо звучит она так:

12. Являющийся для сущих причаствуемым не по сущности, но изволяющий иным способом причаствоваться теми, кто может [быть Его причастником], совершенно не выходит из [состояния] сокрытости по сущности[2321].

Услышав здесь про сокрытость по сущности, он решает, что этого для него достаточно, чтобы дальше не исследовать, ибо, будучи взято отдельно от последующего, это высказывание кажется ему более полезным и к тому же оставляет [без внимания тот факт], что бессущностным был оный свет, воссиявший тогда внезапно на горе Фавор от Христа Спасителя и выступивший из Того, Кто по сущности сокрыт и ни в коем случае не выходит из [состояния] сокрытости. На основании якобы этого текста святого [Максима] Палама провозглашает два нетварных божества, отличных друг от друга.

13. Поняли ли вы и на этом примере, что Палама везде и всюду придерживается одной и той же дурной привычки? Ибо и здесь получается одно из двух: либо он по невежеству вовсе не понимает того, что произносит, либо, понимая, по своей испорченности искажает мысль божественного Максима. Потому что святой здесь показывает [лишь] то, что способ, которым Бог изволяет причаствоваться, постижим только для Него, а для всех прочих всегда остается неявным[2322]; а Палама, называя его являемой энергией, извращает мысль святого, злокозненно перенаправляя ее в неподобающее русло.

14. Разве это не бесстыдно — и во многом другом быть того же мнения, что и во всем единомысленный с Платоном язычник Прокл — как мы показали в прежних Антирретиках[2323], составленных нами против его прежних богохульств, — и даже сейчас не забывать об этой с ним общности? Ибо и Прокл, философствуя кое-где в своих богословских трудах, говорит:

Всякое причаствующее скуднее причаствуемого, а причаству-емое — скуднее непричаствуемого, ибо причаствующее, будучи прежде причастности несовершенным, а благодаря причастности становясь совершенным, целиком вторично по отношению к при-частвуемому, поскольку совершенным является после причастности. Ибо то, что было несовершенным, скуднее того в причаству-емом, что делает его совершенным. А причаствуемое, будучи при-частвуемо чем-то, а не всеми [сущими], в свою очередь получило в удел бытие, низшее по сравнению с бытием того, что является [принадлежностью] всех, а не чего-то [одного]. Одно — более сродное причине всего, а другое — менее сродное. Следовательно, не-причаствуемое предшествует причаствуемым, а эти последние — причаствующ им[2324].

15. Видишь ли ты, что оный Прокл, поклоняющийся идолам, признает три уровня [бытия]? К первому он причисляет то, что является непричаствуемым, совершенным и предшествующим, то есть вышестоящим; ко второму — причаствующее и [одновременно] причаствуемое, более скудное по сравнению с первым и в то же время среднее между совершенным и несовершенным; к третьему же — несовершенное, являющееся только причаствующим, но не причаствуемым.

Итак, можно заметить, что в согласии с ним и Палама измыслил догмат, будто двоякий и состоящий только из двух природ — божества и человечества — Христос на горе Фавор Сам Себя претворил в троякого, вставив между [обеими природами] иное нетварное божество, оный свет, и провозгласил его, по Проклу, занимающим низший уровень между совершенным и несовершенным и являющимся [одновременно] причаствующим и причаствуемым.

16. И, по своему обыкновению превосходить в дурном [своих соперников], он к нетварности и бессущностности от себя добавил еще и свойство быть видимым[2325], а это суть вещи несовместимые. И он не стыдится клеветать и приводить слова оного мудрейшего и божественного Максима в подтверждение своего детского лепета и богохульного вздора. Ибо он даже того не понял, что святой опять говорит о том, что Бог бесконечно выше всех сущих — как причаствующих, так и причаствуемых. Ведь, если тот причаствуемый свет имеет один уровень [бытия] с приучаствующим и бесконечно уступает [божественной природе] таким же образом, что и сущие, то получается одно из двух: либо и он тварь в той же степени, что и причаствующие создания, либо все причаствующие создания, без сомнения, нетварны.

17. Ибо, как в два раза большие одного и того же будут, без сомнения, равны друг друіу, как и, в свою очередь, составляющие половину одного и того же будут также равны, так и бесконечно уступающие одному и тому же равны друг друіу и являются равночестными, и стоят на одном уровне в смысле тварности и подчиненности. Все то, чего Бог бесконечно выше, бесконечно уступает Боіу и в равной степени занимает место в ряду тварей. Ибо и Василий Великий с такой же уверенностью говорит, что в одинаковой степени превосходимые чем-либо равны друг другу[2326].

18. Но довольно об этом, поскольку вы уже узнали причину, по которой [Палама] замолчал последующие слова святого, оборвав его мысль на половине. Ибо желая показать — тем, что сделал Христа на Фаворе трояким по составу — оный свет, возникший тогда вокруг Него, собезначальным и совечным Его божественности, так что у Христа с тех пор два нетвар-ных божества — и, следовательно, две несотворенных воли, — а третье — человечество, и затем увидев, что это противоречит словам божественного Максима, который там же пишет: То, что возникло по воле Творца, отнюдь не может быть совечным Тому, Кто изволил ему возникнуть[2327], — он разделил [цитату] на три или четыре части, и то, что смог оболгать и извратить, взял себе, а что не смог — не взял. Бот какое разрешение получил этот вопрос.

19. А теперь нам предстоит показать, что означает приоткрыть славу невидимого божества[2328]. Потому что отсюда, как из некоего корня, произросло то, что в древности Евсевий, упомянутый лидер иконоборцев, а ныне Палама, ставший предводителем похожей ереси, наполнил уши простецов глубоким заблуждением, будучи сам подвержен весьма пагубному безумию и других стремясь ввергнуть в него. Ибо чьим разумом возобладало, как некогда Писистрат[2329] афинским акрополем, некое помешательство, сделавшись самовластным повелителем его речей, тот уже вовсе ни о чем не способен думать, ни разнузданность языка сдерживать неким чувством стыда, ни жалеть кого-либо из тех, кого он обманывает, покуда не ввергнет вместе с собой и многих других в тот же ров.

20. А кому случилось обладать здравым умом, тот не предается неуместным мыслям, и не приходится опасаться, что он будет когда-либо введен в заблуждение каким-либо словом, так или иначе сказанным некогда по-человечески, и поскользнется в вере, покуда имеет ум согласным ссг знанием души о том, что нетварное божество никогда не может ни быть видимым телесными очами, ни подвергаться какому бы то ни было изменению. Ибо если бы это не было так, то ничто бы не помешало всякому человеку постоянно склоняться к нечестию и день и ночь шататься и колебаться [в вере], подобно порожнему кораблю, качающемуся на волнах неспокойного моря и беспорядочно влекомому всеми ветрами.

21. Ибо, согласно великому Василию, если кто некритически будет внимать букве [писаний], то уклонится к языческим и одновременно иудейским и старушечьим басням и состарится в совершенной скудости достойных понятий о Богеіт. Но тому, кто в совершенстве познал, что Христос двояк и составлен из божеских, а ныне и из человеческих […][2330] [2331], нетрудно отнести возвышенные [речения] к божеству, а более низкие — к человечеству. И когда он слышит: Слово стало плотью[2332], и снова: немногие капли крови Божией исцелили весь мир[2333], то вовсе не подумает о каких-либо переменах или изменениях в божестве.

22. И когда он слышит, что человек назван Сыном Божиим, он не помыслит о природном рождении Бога в дольнем мире. Да и о Преображении Господнем слыша, он не поддастся на речи иконоборцев и не помыслит о превращении плоти в нетварное или о пресуществлении божества в иное — низшее и бессущественное — божество, как [учит] Палама.

А если так, то тем более он не станет, услышав о немного приоткрытой или отчасти явленной славе божества, склоняться к абсурдным и далеко отстоящим от благочестия представлениям, отнюдь не соответствующими свету истинного знания.

23. Так что мне остается только удивляться, как и почему Палама дошел до таких богохульств. Ибо он не может сказать, что [выражения] «отчасти явиться»[2334] или «чуть [при]открыть божество»[2335] побуждают считать, что оный свет родился тогда из божества. Если бы не было приставки naça- и [слов] «немного приоткрыл», и тому подобных, то он и рой иконоборцев, возможно, еще как-то могли бы, хоть и несправедливо, иметь некое основание для таковой своей ереси. Теперь же для них не остается никакого извинения. Ведь божественные отцы церкви, следуя наставлениям науки о словах, и сами применяют такие врачебные меры к столь дерзостным мыслям, и нас поощряют.

24. Ибо и изобретатели эллинской философии и науки говорят, среди прочего, что краткое прибавление является врачеванием таковых [умственных недугов][2336] [2337]. Ибо и «словно», и «едва ли не», и «пожалуй», и многозначные и разнообразные приставки, присоединяемые к словам, хоть и кратким являются для слов прибавлением, но весьма сильно сглаживают неумеренность и резкость мысли, подобно лекарствам, которые врачи назначают больным. Таковых [прибавлений] полны и священные книги, и аттические; полны их и все словесные состязания, совершаемые людьми на всяком месте и во всякое время.

25. Ибо Демосфеново настоящий случай, о афиняне, чуть ли не в голос говорит^1085 и Платоново смыть с себя услышанное, словно [морскую] соль[2338], и немногого мне недостает, чтобы сказать[2339], и тому подобные [выражения] в некоторой степени ограничивают произвол мысли, так что ни там время не мыслится говорящим живым существом, ни здесь слово — пахнущим морской солью.

И, чтобы нам оставить в стороне все промежуточное и вернуться на свой путь, [скажу, что] и божественные отцы церкви, держась того же мнения и метода, и [в словах] на этот праздник [Преображения] полностью воздерживались от того, чтобы просто и неприкрыто говорить, что нетварное божество может быть видимо человеческими глазами.

26. И никто, будь он здрав умом или безумен, не сможет показать текст или книгу — священную или эллинскую, здравомыслящую или безумную, — которая была бы причастна к такому нечестию, вплоть до сего дня. Да и как бы это могло быть, когда мы знаем, что и душа наша невидима, и природа ангелов, и всё, что не тело и не в теле?

Ибо если святые, — говорит божественный Златоуст, — и удостоенные Духа Святого [не в силах были переносить даже явления ангелов][2340], как и «муж желаний»[2341], узревший присутствие ангела — не самую сущность (ибо как можно видеть бестелесную сущность?), но воспринявшее внешний образ действие, — едва не лишился самой жизни; если и столь великий и славный муж лежал почти бездыханным, — то кто, будь он даже самым безумным, согласится с этим богохульством?[2342]

27. Итак, того, чтобы просто и неприкрыто говорить и мыслить о таковых вещах, божественные отцы и учители благочестия совершенно не допускали. А когда они решались говорить о том, что по какой-то икономии было совершено Богом, то и об этом сообщали сдержанно и с неким кратким прибавлением, ограничивающим смысл сказанного. Так что и в этом случае, отводя посредством этого краткого прибавления, то есть приставки пара-, наш ум от [представления] совершенного явления [Бога], они в какой-то степени ограничили его самонадеянное стремление к невозможному.

28. И, чтобы нам пояснить сказанное и другими примерами, да придет мне на помощь Сладкопевец, говорящий: Образы погребения Твоего [несовершенно] показал ecu[2343] древле, видения умножив[2344]. А лучше пусть предстанет сказанное Григорием Богословом на Пасху: когда [Слово] будет «пить с нами это новое в царстве Отца»[2345], то открывая и тому уча, что ныне показало в некоторой мере[2346].

Видишь, как приставка пара- устраняет [возможность предполагать] здесь совершенное явление истины и вводит вместо него покрытое тенью и несовершенное?

И еще: Обновляется же и скиния свидетельства, и притом весьма великолепно, которую Бог показал[2347], Моисей водрузил, а Веселиил совершил[2348]. [Показал, явившись], конечно, образно, а не по сущности, ибо Он говорит: Смотри, сделай их по тому образу, какой показан тебе на горе[2349].

29. И ангелы, — говорит божественный Златоуст, — являвшиеся людям, приоткрывали[2350] лучезарный свет собственной природы[2351]. Ведь приставка пара- придает этим [словам] некий усеченный смысл, как бы намекая на истину, скрывающуюся за завесой символов.

Поэтому, слыша про «отчасти показанное» или «приоткрытое» божество, мы не мыслим саму нетварную божественную сущность непосредственно явившейся, но приставкой лара-пресекаем такое предположение и тем самым ограничиваем неуместную дерзость, [считая] это указанием на снисхождение, а не на самую сущность [Бога], как и божественный Златоуст, толкуя [библейское] Я видения умножал, и в руках пророков уподобился[2352], говорит, что [Бог] снисшел, но не явил то, чем Он является. А поскольку Сын Его имел явиться нам во плоти, то Он с самого начала подготавливал людей к тому, чтобы видеть сущность Божию, насколько это для них возможно[2353] [2354].

И еще: Бог облекся плотью, чтобы не погубить всех [людей], касаясь их нагим божеством, ибо никто не был бы в состоянии вынести неприступное прикосновение этого света[2355].

30. То же самое излагает и божественный Максим, говоря: Не по сущности знаем мы Бога, но по великолепию [Его творений] и промыслу о сущих. Ибо в них, как в зеркалах, мы созерцаем [Его] беспредельную благость, премудрость и силу[2356].

Видишь, что прибавление как в зеркалах по необходимости должно убеждать нас в том, что Богочеловек-Слово и на горе той явился лишь отчасти, а не совершенно[2357], и лишь при-обнажил, а не [совершенно] обнажил[2358] сущность Своего не-тварного божества, и не получил там иное, отличное от Его сущности, безыпостасное, видимое, нетварное и низшее божество, как безумно утверждают нечестивцы. Ибо преображение было изменением человеческого образа, а не пресуществлением неизменного божества.

31. Подобно этому и божественный сладкопевец Косьма говорит: Очерневшее, изменив, просветил ecu древле естество, и изменением образа Твоего богосоделал ecu[2359].

И если нужно что-либо еще прибавить к этому, то говорит божественный Златоуст: Взойдем [мысленно] на гору, где преобразился Христос. Посмотрим на Него, сияющего, как Он воссиял. Хотя и таким образом Он показал нам еще не все сияние будущего века. Ибо то, что показываемое было снисхождением, а не точным явлением предмета, ясно из самих слов евангелиста. Ибо что говорит он? «Просияло, как солнце»[2360] [2361]. Слава нетленных тел испускает не такой свет, какой то тленное тело, и не такой, какой бывает доступен и смертным очам, но требующий для созерцания его нетленных и бессмертных очейіт.

32. Ты слышишь? Ведь не нетленное [Господь] воспринял от Девы тело — ибо утверждать такое свойственно ереси Марки-она, — и не нетварным его сделало и сотворило божественное Слово — ибо утверждать такое свойственно ереси иконоборцев, — но, говоря словами Сладкопевца: Неизменная природа, примешавшись к человеческой [и] приобнажив[2362] апостолам свет подобного невещественнаго божества, неизреченно просияла[2363]. И еще: Неясные божественной зари приобнажил образы[2364].

Видите, как все учители православной церкви посредством приставки Traça- повсюду показывают явление неясным и не вполне непосредственным?

А если не так, то пусть все вместе клевреты паламитской партии покажут, где в писаниях хоть один из святых говорит, что тогда явилось иное нетварное, бессущностное и низшее божество. Но, даже много потрудившись, они никогда не смогут показать, чтобы единая нетварная и неделимая сущность и божественность делилась на высшую и низшую.

33. Божественный Максим, называя этот свет символом, образом и представлением[2365] [2366] [2367] [2368] [2369], говорит: Ибо я думаю, что боголепные представления на горе во время Преображения таинственно изъясняют нам два универсальных способа богословствования: я имею в виду первоначальный, простой и беспричинный, и следующий за ним — сложный и посредством положительных утверждений™ великолепно начертывающий [представление о Боге, исходя] из тех вещей, коих Он явился Причиной™.

И еще: Итак, рассмотрим, не хорошо ли и премудро каждому из вышесказанных способов присущ [свой] символ в божественном оном Преображении Господнем? Ибо надлежало Ему, соизволившему по безмерному Своему человеколюбию создаться подобно нам, стать образом и символом Себя Самого и символически показать Себя на примере Себя же Самого, и Собою являющимся к Себе, невидимо ото всех скрывающемуся, привести всю тварь™.

34. И еще: Потому что не свойственно ни вмещаться в твари нетварному, ни быть объемлему умом [существ] ограниченных бесконечному™.

И еще: Лучезарно сияющая всесчастливая светлость лица, превосходящая силу любых глаз, есть символ Его божества, превосходящего ум, чувство, вёдение и сущность; а убеленные ризы являются символом речений Святого Писания, как тогда ставших для них ясными, определенными, несомненными и понимаемыми безо всяких загадочных намеков и символических покровов, являющими сущее в них и сокрытое Слово, когда они получили совершенное и правильное знание о Боге[2370] [2371].

35. И еще: Итак, выше сказано, что посредством бывшего на горе световидного сияния лица Господня треблаженные апостолы были таинственно руководимы неизреченным и неведомым образом к совершенно непостижимой для всех сущих Божией силе и славе, научаясь тому, что являемый им чувственно свет был символом неявной сокровенностиШ8.

Видишь, как и он называет явившийся тогда на Фаворе свет образом и символом невидимой и нетварной божественной сущности Богочеловека, а не другим нетварным безыпостас-ным божеством, и [также называет его] несовершенным явлением, а не совершенным[2372]? Ибо невозможно ни быть видиму тварями нетварному, ни [существами] ограниченными — бесконечному[2373].

36. Еще более ясно показывает это великий светильник церкви Кирилл, говоря: Мы говорим, что совершилось Преображение Господне не потому, что тело [Его] утратило человеческую форму[2374], но потому, что оно облеклось в некую световидную славу; ибо тело, оставшись при той же форме, расцветилось к вящей славе световидными красками[2375].

Итак, если этот свет в писаниях святых был знаком и символом несотворенного божества, то он был чем-то иным по отношению к оному, а не им самим или несотворенным божеством, то есть сущностью. Ибо, как иное по отношению к силе, согласно Григорию Нисскому, ни в коем случае не есть сила^2223, так и иное по отношению к единой несотворенной сущности не есть нетварное божество. Потому что, если оно иное, то и не[2376] [2377] нетварное, а бессущественное и безыпостасное. Следовательно, оно — несуществующее, а поклонение [ему] — очевидное безбожие.

37. Так, [переходя] из паламитского многобожия в пала-митское же безбожие, это бессущественное и безыпостасное новое божество Паламы увлекает простецов в ров Паламы.

И чтобы вам лучше узнать его учение о свете, послушайте снова златоглаголивого Иоанна. Ибо он в Слове на Вознесение Спасителя говорит так:

Удивление, исступление и ропот объяли апостолов. Ибо, будучи смертными по природе и не привыкшими к таким зрелищам, они подвиглись умом. Но кто-нибудь скажет, что Петр, Иоанн и Иаков прежде уже видели преображение. Да, они видели там преобразившегося Господа и облако, осенившее Его[2378] [2379] [2380], но не видели облака, поднимающего Владыку в воздух и берущего на Небеса.

38. Чудо то, чудо и это, но одно чудо страшнее другого, и это — выше того, хотя [в обоих случаях] имели место сила и таинство одного Бога. Тогда бывшим с Петром [апостолам] «явились Моисей и Илия, с Ним беседующие»1226, ныне же — престол херувимский, то есть скрываемая облаком невидимая сила, внезапно приступившая и похитившая Господа, беседовавшего со Своими рабами. Тогда Петр с дерзновением отвечал: «Господи! хорошо нам здесь быть; если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии»2127. Ныне же никто из учеников ни говорить не мог, ни даже рта открыть, но, будучи поражены величайшим страхом, они стояли в изумлении[2381].

39. Здесь все, даже если кто и одержим завистью и исполнен всяческого простодушия, мне кажется, разделят мое мнение, отложив неразумие и сварливость и не требуя больших или лучших, или более очевидных доказательств того, что показанный на Фаворе свет является одним из чудес Христовых. Однако, поскольку там были два великих чуда Христа, то Палама должен либо двум воздавать служебное поклонение[2382] как несотворенным божествам, чтобы еще больше распространить и сделать явным свое нечестие, либо второму, как большему и высшему [первого]. Если же никакой питомец благочестия, чей ум сызмальства получил правильное направление, отнюдь не дерзнул такое даже помыслить, то зачем обращать хоть какое-то внимание на иконоборцев и эту новую фалангу [сторонников] Паламы, бесстрашно дерзающих говорить самые ужасные вещи и [40], что хуже всего, воздавать божеское поклонение свету Фаворского чуда, и считать его бессущност-ным божеством, низшим и безыпостасным?

Уж меня-то Палама найдет здесь себе противником, всегда [противостоящим ему] изо всех сил устно и письменно и не молчащим, хотя бы он и желал этого. Ибо, конечно, нужно быть преисполненным варварского безумия, и держаться многобожия гораздо хуже эллинского, чтобы додуматься воздавать поклонение всем совершаемым посредством явлений света чудесам.

Ибо нетварная сущность Спасителя — никакое не тело, чтобы частью быть видимым, а частью — нет. Да и как бы [это было возможно], когда она — неделимая сила и в собственном смысле слова Единое, абсолютно превосходящее всякое число. Ибо ни она не стала в результате некоего деления двоицей, [41] ни какое-либо число не поделило ее на части, но, будучи Единым по природе и вечной Единицей, она вечно остается единичной, непреложной и невидимой.

Ибо и божественный Златоуст говорит, что если бы пророки, видели саму природу Божию, то видели бы не различным образом, ибо она проста, безобразна, несложна[2383] и всегда одинакова. Но, — говорит он, — [Христос на горе] показал славу Своего невидимого божественного Царства[2384].

Далее, «открывать»[2385] — более сильное слово, чем «показывать»[2386], ибо указывает на явление чего-то скрытого, тогда как «показывать» в общем смысле употребляется и применительно к вещам видимым. Например, если бы в кошельке были сокрыты жемчужины, а человек показал бы только кошелек, то [это значит, что] он показал, но не открыл искомое, как учит и великий Златоуст, говорящий: Иисус не взошел на корабль, желая совершитъ большее чудо и вместе с тем яснее открыть им Свое божество[2387].

42. Стоит обратить внимание на то, что здесь два отличающихся друг от друга чуда: одно из них показывает несовершенное явление[2388] божества, другое — откровение[2389]; и первое из них меньшее, а откровение — большее. Однако меньшему

Палама воздает служебное поклонение, а большему не воздает решительно никакого. Было бы смешно, когда бы меньшее по силе получало величайшую честь, а большее не получало даже меньшей; когда бы несамодостаточное уделяло другим, а избыточествующее ничуть не уделяло; когда бы тому, что не способно хотя бы уравновесить чаши весов, придавалось величайшее значение, а что обладает гораздо большим весом, то считалось бы легковеснее первого.

Если же это от недомыслия, то, конечно, за пределами всякого недомыслия — тому, что даже близко не подходит к откровению [божества], воздавать честь, приличествующую нетварному божеству. Да и как вообще может что-либо являющееся в чувственном виде и воспринимаемое посредством чувств быть нетварным божеством, когда даже природа бесплотных ангелов не может быть доступна для человеческих глаз? Это уже было показано выше и [снова будет показано] ниже и есть вещь самоочевидная для всякого человеческого разума.

43. И снова покажет нам великий учитель Златоуст, что свет этот не был не только нетварным и бессущностным божеством, но даже и бестелесным. Ибо, воспевая его, он говорит: Хотя Спаситель и показывал этот свет более телесным образом, однако и это было [для апостолов] весьма вожделенно[2390].

И еще: Если Петр, увидев только некий неясный образ будущего, сказал: «хорошо нам здесь быть»[2391] [2392], […] то что сказать, когда явится самая истина вещей?п39

И еще: [Евангелист] говорит: «И мы видели славу Его»[2393], [однако] не видели бы, если бы Он не явился нам в привычном теле[2394].

И еще: И мы, если захотим, увидим Христа, — не так, как апостолы [видели Его] тогда, но гораздо ярче, потому что впоследствии Он придет не так [как приходил прежде][2395] [2396].

44. Итак, если Христос показал здесь сияющий свет, а в будущем покажет святым мужам еще более яркий, то необходимо верить Златоглаголивому, который ясно учит, что этот свет — более телесный и был неясным образом истины, а не самой истиной. А если не так, то и этому божеству Паламы, ныне низшему и бессущностному, необходимо будет измениться в более сияющее и высшее, и нетварному стать нетварнейшим, бессущностному — бессущностнейшим, а заодно видимому — видимейшим, если таковое вообще можно помыслить или произнести вслух.

Рассмотрим, однако, что же он, фантазируя, игнорирует, игнорируя — хулит, а хуля — вводит в заблуждение многих. Ибо гораздо больше приличествует нам исследовать это, нежели оному Сократу, сыну Софрониска, допытываться, кто в Афинах будет мудрее его, и обходить судей, риторов, авторов трагедий и дифирамбов, а также мастеров всевозможных искусств, чтобы самому опытно удостовериться в истине.

45. Итак, те, кому случилось теоретически и практически преуспеть в правильном подвижничестве, говорят что начало прельщения ума — тщеславие, коим движим будучи ум, описывает божественное в образах и формах1Ш.

И еще: Блажен ум, который во время молитвы хранит совершенную бесформенность[2397].

И еще: Отнюдь не ищи увидеть во время молитвы какую-либо форму или образ, или цвет[2398].

И еще: Не желай видеть чувственно ангелов или силы, или Христа, чтобы тебе не стать совершенно помешанным, приняв волка за пастыря и поклонившись мерзким демонам»46.

46. Ибо все, что является уму в каком-либо образе, будь то свет или огонъ, происходит от злого ухищрения врага, который превращается, как ясно учит боговдохновенный Павел, говоря, что иногда и «сатана преобразуется в ангела света»"47. Поэтому никому не должно в такой надежде проходить подвижническую жизнь, чтобы тем самым сатана не нашел душу готовой к похищениюШ8.

И что мне здесь открывать еще больше книг святых мужей, украсивших свою жизнь мудростью и законами подвижничества, причастных всякого разума, когда можно довольствоваться и теми, что мы уже привели? Ведь то, что являемые святым виды и образы создаются ангелами Божиими, вполне достаточно, я полагаю, показано нами; ибо невозможно, чтобы явление самого по себе божества непосредственно доставалось кому-либо». [2399] [2400] [2401]

Книга тридцать седьмая[2402]

1. Но есть и другие вещи, еще более многочисленные и важные, чем изложенные выше, которые я должен добавить в свою Историю для назидания некоторых, слушающих должным образом, ибо я убежден, что история становится врачом для потомков, хваля тех, кто хвалит и любит доброе, и порицая тех, кто не готов порицать зло. Однако я опасаюсь, как бы мне ненароком не оказаться делающим противоположное тому, что я хочу.

Ибо, если природа всегда течет во времени, как [вода] в бесконечном море — непостоянно, изменчиво и, так сказать, извилистыми путями, — и испытывает различные внутренние противоречия по причине непредсказуемого своеобразия лиц и вещей, всякий раз по-разному возникающих и вновь прибывающих, то возможно в некоторых случаях разворачивать и раскрывать сродство каких-то подобий, приводимое к некоему неожиданному отождествлению. Поэтому существует опасение, что, поскольку не все способны подражать лучшему, некоторые, по причине их врожденной злобы, могут действовать противоположным образом и себе во вред подражать осуждаемому в историческом трактате злу, пользуясь бесстыдством и дерзостью предшественников как образцом для подражания.

2. Поэтому, упомянув еще один такой пример, я на этом и закончу, да и то [коснусь его лишь] вкратце и настолько, насколько это требуется для Истории, чтобы показать, как с распространением уродующей священные догматы церкви па-ламитской ереси всё вообще перепуталось, извратился древний церковный обычай и ниспроверглось и погибло величие и благородство всего государства, терпящего унижение, я думаю, по воле Божией, чтобы защитники и предводители этой ереси пришли в чувство и обратились к покаянию, пока их не постигла катастрофа, попущенная Богом, Который через Давида увещевает: Не давай поколебаться ноге твоей, да не воздрем-лет и не уснет хранящий Израиля^1^50.

3. Так что существует опасение, как бы и на головы предстоятелей этой церкви, потому что они гораздо хуже тех, древних, не пал [изреченный] некогда с гневом на иудеев категорический приговор, гласящий: Если вы принесете Мне семидал, всуе: кадило мерзостно для Меня. Если вы прострете руки ваши, Я отвращу от вас очи Мои; и если умножите моления ваши, Я не услышу. Ибо руки ваши полны кроем[2403] [2404], и оставляется дом ваш пуст[2405].

Ибо совершающим одинаковые дела с неизбежностью приходит от Бога и одинаковое воздаяние.

4. Также и божественный Златоуст учит упомянутому здесь отождествлению. Толкуя [евангельское] Каиафа был на тот год

первосвященникомшз, он говорит: И это было [следствием] лукавства иудеев, потому что они унизили достоинство священства, сделав первосвященников продажными. А прежде было не так, но лишь со смертью оканчивалось священство первосвященника. Тогда же и живые лишаемы были этой чести[2406] [2407].

Посему ничего нет нового в том, что и здесь существуют живые примеры тех же самых болезней, потому что нынешние патриархи пришли к такому же, если не сказать худшему, лукавству.

5. Ибо и они унизили достоинство священства [еще больше, чем те], сделав архиереев продажными и сонм безусых юнцов — священниками, хотя те еще читать толком не умели, не имели наипростейших знаний и близко не подходили к безукоризненному образу жизни, но довольствовались лишь желанием [священства] и приверженностью паламитской, сиречь мессалианской и многобожнической ереси. Ибо с тех пор как священство однажды выставлено на продажу, предлагающий наивысшую цену тотчас выигрывает торги и наследует привилегии, пока кто-то, придя после него, не наполнит кошель [продающих] еще большим количеством денег и не обратит победу [первого] в поражение, получив взамен наследование лучшего места.

6. Поскольку мы обещали привести один пример из многих и успокоиться, мы хотим теперь исполнить наше обещание. То, что Аланская епархия[2408] находится к северу и граничит с землями кочевых скифов, знают многие и в особенности — живущие от торговли. Много лет назад некий трапезундец по имени Симеон был рукоположен в Константинополе в архиереи и послан в эту митрополию. Вскоре, однако, он был обвинен одним из тамошних монахов помимо прочего и в том, что брал взятки за противозаконные хиротонии, спекулируя честью священства и предлагая оскверненным мужам благодать Духа за деньги.

7. Когда эти обвинения были выдвинуты при Филофее, ставшем патриархом после низложения Каллиста, то, поскольку митрополит Аланский, лично присутствовавший [тогда в Константинополе], потребовал вызвать из Алании достойных доверия свидетелей, судебный процесс был временно приостановлен. Итак, дело это находилось в зависшем состоянии, когда вдруг Иоанн Палеолог ворвался извне в Византий и занял отеческий престол, отстранив Кантакузина, о чем мы уже ранее говорили подробно. Следом за ним прибыл и лишенный Филофеем патриаршества и священства Каллист, который также нанес ответный удар, лишив Филофея священного сана и заняв вместо него патриаршую кафедру. О том, как они осуществили это, и о других сопутствующих событиях и нами сказано достаточно, и многими другими, вероятно, еще будет сказано гораздо подробнее.

8. Итак, митрополит Аланский приступает к повторно занявшему патриарший престол Каллисту, прося его предать забвению обвинения, которые третьего дня были предъявлены ему при Филофее, и обещая прислать ему подарки по своем возвращении в Аланию. А Каллист, твердотюложившись на обещание, срочно исполнил то, за что [как он ожидал] ему будет уплачено, и вот уже довольный Аланский сослужит ему по праздникам и заседает с ним по будням [в синоде, принимая участие] в голосованиях.

9. Когда же он уехал и предал обещание глубокому забвению, то его прежний обвинитель, именем Каллист, узнал о том и со всей поспешностью прибыл оттуда с полными руками [подарков] к соименному и единонравному Каллисту, снова выдвигая против митрополита Аланского те же обвинения, которые он выдвигал раньше при Филофее, и одновременно требуя его низложения и получения его кафедры. Прельстившись изобильными подношениями, [патриарх] Каллист заочно выносит Аланскому обвинительный приговор за бегство от суда, а своего тезку Каллиста посылает, рукоположив, на кафедру Симеона.

10. Таким образом, этот второй [митрополит], благополучно и скоро вернувшись в Аланию и без труда получив за деньги архиерейскую кафедру, с позором прогнал оттуда Симеона. Последний, прибыв в Византий, обходил всех епископов и священников, взывая к ним и жалуясь на несправедливое осуждение, и обвиняя [патриарха] Каллиста в очевидном нарушении священных канонов и законов. Когда же это беззаконное, нечестивое и гнусное дело стало таким образом известно, случилось ему дойти и до слуха императора, который отнюдь не промолчал, но, подивившись таковой дерзости, сказал патриарху:

11. «Если предыдущие обвинения имели вес, то почему ты, услышав их, не оттолкнул [Симеона], а сделал своим со-служителем? Если же они не имели никакого веса, то почему ты подверг его поспешному низложению, и притом — что особенно неразумно и неуместно — в его отсутствие? Если даже и можно было его низложить, то нельзя было рукополагать вместо него его обвинителя. В противном случае очевидно, что он, поскольку жаждал епископской власти, строил порожденные завистью клеветнические интриги, а сам ты, вожделея его денег, совершил в высшей степени несправедливое и еще более беззаконное низложение и, говоря словами Давида, рыл ров и выкопал ялп/[2409], в которую упасть тебе надлежит по установлениям священных канонов и законов, разве только ты не произведешь скорейшее исправление, если это для тебя возможно, и к тобою самим нанесенной ране применишь соответствующее врачевание.

12. Ты же видишь поднимающееся против тебя сильное движение среди архиереев и большой ропот из-за этого дела, постоянно достигающий моих ушей. Предложить им что-либо справедливое в противовес и для прекращения выдвинутых против тебя обвинений я лично не имею абсолютно никакой возможности; а у них, помимо этого [обвинения], есть еще много других — разнообразных и самых серьезных, — из которых каждого в отдельности, как они утверждают, достаточно для твоего низложения, поскольку все они равно основываются на священных канонах. Эти обвинения разносятся повсюду, развязывают языки твоих недоброжелателей и приносят немало мучений и горестей моей душе».

13. Придя от этих слов в сильное замешательство и весьма встревожившись, Каллист стал день и ночь думать — в одиночку и с ближайшим окружением, — что бы такого предпринять, и разрывался между двумя мыслями, производившими в его уме сильную бурю и волнение. Он говорил, что наличие двух митрополитов в одной митрополии ни канонами и законами божественных отцов не дозволяется, ни в общепринятых обычаях не содержится в качестве прецедента, но есть нечто абсолютно странное, чудовищное и непристойное нарушение отеческих традиций.

14. «Так что, если мы, [— говорил он, — ] извергнем из сана Каллиста и обратно заменим его Симеоном, он сразу же приедет, будет кричать и оскорблять нас и потребует вернуть все подарки, которые он дал нам за архиерейское достоинство и которыми купил себе митрополию. Это острее многих мечей и вместе с невыносимым стыдом причиняет моей душе великую печаль. Ибо те епископы, которые еще прежде исследования наших приговоров и прежде, чем открылись выдвигаемые против нас обвинения, жестоко угрожали вонзить в нас зубы, и те, кто готовится обрушить на нас порицания, еще худшие выдвинутых — [а именно, вменить нам в вину] не какое-то простое и единичное нечестие, но разнообразное и абсолютно невыносимое, — чего только не скажут, когда выйдет на свет то, о чем все справедливо шепчутся, но что, возможно, еще скрыто за некими неясностями и сомнениями?

15. Я, однако, тому удивляюсь у этих бестолковых и злорадных людей, как они не замечают своих собственных бесчестных поступков и при этом пристально всматриваются в мои и радуются поношениям в адрес меня, а особенно — как упрекают меня в ереси мессалиан, не прекращая клеветать на меня снова и снова, и все крутятся и крутятся вокруг одного и того же попрека. Ибо когда-то давно, в самом начале моего патриархата, в царствование Кантакузина, когда не прошло еще и года, они, навострив против меня свой порочный и весьма несносный язык, впервые вменили мне в вину эту мессалианскую ересь, и тогда же с бесчестием прогнали бы меня с этого патриаршего престола, если бы не поняли, что по неразумию помогают общим врагам моей и их новоявленной церкви, и не отказались [от первоначального намерения].

16. Вот то, что проклятые бездельники в первый раз выставили против меня; во второй же раз они к этой ереси мессалианства прибавили еще другие, худшие прежних [обвинения] и, разбушевавшись против меня пуще прежнего, окончательно прогнали с патриаршества, чтобы не сказать — и из самой жизни, если бы это было для них возможно. Ибо мое тогдашнее тайное бегство в Галатскую крепость латинян сохранило меня в живых до сего дня. Когда же они узнали, что я прибыл на Тенедос к императору Палеологу, то и тогда не успокоились, но в посланиях и устами глашатаев предавали меня анафемам. Предупредив монахов горы [Афон], они прогнали меня и оттуда, повсюду провозглашая меня мессалианином.

17. Когда же император воспринял недавно унаследованную от отцов власть, то, прибыв с ним вместе с Тенедо-са, я встретил с их стороны большое сопротивление: среди прочего они отвергали меня и как мессалианина. А когда император так или иначе успокоил этот спор и мятеж, то с горы Афон снова пришли — и раз, и два — письма от живущих там избранных монахов, приписывающие мне все ту же единственную ересь, то есть мессалианство.

Я не[2410] потерпел и краем уха слушать эти обвинения, но, полагаясь на благоволение ко мне императора, с бесчестием выслал [клеветников из города]. Теперь, однако, когда и сам император, вынуждаемый ими, разозлился и гонит меня, мне ничего другого не остается, чтобы в достаточной мере предотвратить [их нападки], пока я не устрою свои дела согласно собственным представлениям, кроме как сделать то, чего никто из них, как мне кажется, не ожидает.

18. А это значит — предать их анафеме и отлучению от церкви и перенаправить их мысль на то, чтобы стараться о себе самих, а не бороться против нас».

Приняв это решение, он тотчас привел его в действие. На заре следующего дня он созвал собрание священников и людей из народа, живших поблизости от знаменитой церкви Премудрости Божией. Став посреди этого театра, он без какого-либо вступления и разумного обоснования провозгласил отлучение и предал анафеме тех епископов, которые отступили от общения с ним, обвиняя его в различных [беззакониях] и прежде всего — в гнусной ереси мессалианства.

19. Но, сказав и сделав такое вопреки всем канонам и законам, он себя самого показал истинным виновником преступления. Так решили и епископы, когда услышали это, и сам император. Ибо ему следовало бы проявить мужество и пойти навстречу расследованию, требовать доказательств и, по мере возможности, опровергать обвинения как ложные; а он, явным образом уклоняясь от судебного разбирательства, прибегал, как это было у него в обычае, к бессмысленным оскорблениям и вовсе бесполезным для себя отлучениям, как к щиту против угрожающего ему стыда и временному выходу из бедственного положения.

Затем некоторые из епископов обоснованно противопоставили его несправедливым обвинениям и отлучениям справедливые и предали окончательному низложению этого бесовестного человека, который всегда скорее гордился разнузданностью своего языка, нежели стыдился ее. Однако, поскольку не только императору было ясно, что на безрассудство и детскую глупость не стоит отвечать тем же самым, судебный процесс повис в воздухе до прибытия вызванных епископов.

20. Патриарх же, стыдясь разносимой многими дурной молвы, сидел теперь совершенно безвылазно дома, подвергая [свое] будущее еще большим угрозам. Я уж не говорю о том, сколько он всего выдумал и произнес недостойного, являя необузданным языком свой образ мысли. Однако у слышавших [его речи] возникало недоумение: почему он смотрел на все другие обвинения как на второстепенные и лишь обвинение в ереси мессалианства не выпускал из головы и считал чрезвычайно важным? Одни думали так, другие иначе, но в конечном счетевсе согласились, что это было его давним больным местом и он многажды был обвиняем в этом многими нездешними, а теперь обвинение приобрело уже непреодолимую силу, поскольку обличение пришло от своих, домашних, как это было засвидетельствовано и подтверждено в обращении епископов к императору.

21. Ибо люди патриарха среди прочих [обвинений] против патриарха говорили и о том, как [вел себя некий муж], облеченный в монашескую схиму, по прозванию Скорпий, о котором много и часто говорили как другие, так и проводящие подвижническую жизнь на горе Афон, и из-за которого ими были посланы в Константинополь патриарху и епископам два или три томоса и открытых обвинения, сообщавшие страшные и весьма отвратительные вещи, не только для ушей христиан абсолютно невыносимые, но и для самых безбожных варваров омерзительные.

22. Итак, говорят, что когда этот [Скорпий] приезжал в Константинополь из [земель] трибаллов и других мест, где в тайне подоліу проживал, он у одного лишь патриарха Каллиста бывал гостем и сотрапезником, устроителем и участником тайных оргий. Затем он выходил оттуда в сад и присаживался помочиться на зеленые травы и растения, которые готовящие разнообразные блюда для стола патриарха [повара] добавляют в кастрюли из-за их природного аромата.

23. «И когда мы, — говорили они, — и раз и два задали ему вопрос о причине его дерзкого поступка, он сказал, что в этом нет ничего нового, так ведь и собаки и кошки мочатся в эти травы, и фекалии животных и людей выливаются в них, где попало, и нет ничего, что бы этому помешало».

И это — то, что услышали спрашивающие, как они говорят. А что они видели у него и предавали молчанию, ничего об этом не спрашивая, будучи убеждены в том, что это было слишком нечестивым и скверным и очевидно сделаным по наущению дьявола, а епископам сообщили и растрезвонили, то пусть лучше останется невысказанным[2411]. Ибо читавшие и пересказывавшие эти Томосы знают, что это — практика гнусных мессалиан.

24. Мы ведь помним, как при патриархе Иоанне около пятнадцати лет назад к нам был доставлен с Афона Томос, скрепленный подписями почти всех тамошних избранных мужей, и прежде всего Исаака, занимавшего тогда должность прота, а также божественного мужа, архиерействовавшего и епи-скопствовавшего там по благодати Духа[2412]. Документ этот поименно указывал нашему священному синоду на все тех, кто, надев личину благовения, незаметно пролезал в святые места этой [Афонской] горы, и кто стал затем известен, совратив многих тамошних простецов в эту свою гнусную ересь. И когда все они были собраны в одном месте, и нечестие их было публично обличено, те из них, кто признал свое нечестие и клятвенно отказался от него, были прощены и по-прежнему остались на горе; а те, кто не признал, были высланы оттуда против их воли и со всем бесчестием, за исключением тех, кто утаился, покрываемый своими сообщниками.

25. И сразу же затем в каждом городе и на каждом острове появились посланцы тех мужей со Святой Горы с письмами, раскрывающими их гнусную ересь, предписывающие держаться подальше от бытового и церковного общения с ними из-за совершаемых ими беззаконных, чуждых и исполненных всякой скверны чудачеств.

Итак, им подтверждается то, что было сказано много лет назад, когда он был захвачен мессалианской ересью; и еще более подтверждается то, что он сам говорит о себе собственными устами, так что собственные уста становятся для него, по притче, сетью[2413], из которой не выпутаться, и крепкой ловушкой.

26. Ибо он утверждает, что одни и те же обвинения, выдвинутые против него в разное время, являются целиком ложными, и уверяет, что, скорее наоборот, это он был тот, кто

публично осудил прокравшихся давно на Афонскую гору мес-салиан; кто изобличил их по пунктам во всем том противозаконном, что ими тайно делалось. Некоторых, по его словам, он сам поймал с поличным, когда они своими руками бросали божественные иконы Спасителя и Его святых в отхожее место; других он часто видел делающими иное: то близкое к этому, то еще более страшное и отвратительное, о чем мы здесь не можем ни говорить, ни писать, потому что это безобразно сверх всякой меры.

27. Сказав это, он прибавил как бы в качестве вывода: «Я никогда бы не обнародовал такую гадость, если бы сознавал себя причастным к подобным преступлениям мессалиан и сам бы проповедовал то же самое».

Приводя в свою защиту такие доводы, он еще больше изобличал сам себя во лжи, подсчитывая то, чего не делал, вместо того, что делал, и, сам того не замечая, сплетал себе неизбежные и крепкие сети, чтобы самому же в них немедленно и запутаться.

28. Ибо обвинявшие его епископы и священники среди прочих доказательств его очевидной лжи приводили не в последнюю очередь и его долгую и неразлучную дружбу со Скорпием, который издавна осуждался и постоянно осуждается как мессалианин на основании многих весьма ясных свидетельств, совершенно неоспоримых и отнюдь не могущих быть скрытыми под облаком притворства. Ибо если он с самого начала имел с этим Скорпием неразлучную дружбу, словно храня в тайниках сердца его образ, то кто поверит ему, когда он хвалится, будто изобличил других, а не скорееЪсудит, как очевидного соучастника, посвященного в их мистерии?

29. Итак, следующие четыре пункта были собраны обвинителями не откуда-либо еще, кроме как из того, что он сам говорил о себе:

Во-первых, то, что, признавая ересь мессалиан гнуснейшей всех прочих, как он сам теперь говорит, и зная, что она распространялась тогда на Горе, он не открыл этого ни прежде, ни после других, ни тогда, ни сразу же вскоре, хотя был одним из многих, кто тогда оказался рядом [с еретиками] и мог слушать [их речи].

Во-вторых, то, что тогда он даже не хотел становиться на сторону тех, кто так или иначе открывал там другим столь великое нечестие, но на протяжении многих лет сберегал это, словно какое-то сокровище, в своем сердце, и до сих пор хранил невысказанными подробности, а теперь, когда прежде благоприятный момент для обличения обратился в свою противоположность, вдруг захотел разоблачать, думая, должно быть, найти себе тайное убежище для избавления [от преследований].

301Ш. В-третьих, то, что, хотя Скорпий уже в течение длительного времени осуждается в том, что в полной мере практикует эту ересь, и хотя от почтенных мужей с Горы приходит много писем, открыто обличающих это его исконное и до сих пор еще цветущее нечестие, [Каллист] упорно продолжает его любить и становится для него необоримым поборником и, так сказать, твердой опорой, поднимает большой крик, мешая небо с землей, и, подобно бесноватым, упорствует в своем мнении и предает большой анафеме не виновных в этих преступлениях, но тех, кто не боится объявлять виновным Скорпия.

31. В-четвертых, то, что он до сих пор утверждает, будто видит единого неизменного и несозданного Бога, Который для него, живущего в неге и роскоши, становится, преобразуясь в низшее, другим нетварным светом. [2414]

1157

1158

Изложив все это или даже больше этого в виде неоспоримых посылок, они надлежащим образом вывели и бесспорное заключение: он без сомнения с самого начала был и до сих пор остается мессалианином. Ибо это аксиома, издревле установленная учителями внешними и нашими: из истинных и бесспорных определений и посылок необходимо получается одновременно верный и неоспоримый силлогизм.

32. Пожалуй, его тогда же и лишили бы епископского достоинства, если бы он, охваченный чрезвычайным малодушием и страхом, не снискал в обоих случаях многими мольбами и слезами благосклонность обоих императоров и не купил себе помощь приближенных к императорам лестью и различными подарками. Так что в дальнейшем он уже не выказывал такой смелости и упорства в отношении царских пожеланий и не решался отвергать их, как раньше, без повода и причины.

33. Я мог бы перечислить тысячи и более высказываний, служащих ясным доказательством их безумия, но не буду по двум причинам: во-первых, потому что у него в обычае выражаться так грязно, как не приличествует порядочным людям; а во-вторых — потому, что пытаться сообщать сведущим людям знание о том, что и так уже всем давно известно, столь же неинтересно, сколь и легко. Ибо если пытаться учить тому, что дается даром и познаётся без усилий, то это зачастую приводит к пресыщению,

34. А то, как они по-дурацки высказываются против моих книг, которые тайком похищают, кто мог бы изложить подробно? Делая это и будучи постоянно обличаемы нами, они ничуть не стыдятся, но наглость породила наглость, и нечестие — еще худшее нечестие. Ты отбросил стыд, — говорит Писание таким людям, — у тебя сделалось лицо блудницы[2415].

От какой брани в наш адрес эти люди откажутся? От какого бесстыдного вранья против наших книг воздержатся те, кого постоянно ловят на том, что они столь дерзко [выступают] против священных писаний, поскольку убеждаются, что те противоречат их ереси?

35. Ибо и их[2416] тиранически свергая по этой причине, так сказать, с судейского кресла, и как бы в игрушки вменяя достойные почитания вещи, они бесстыдно использовали и используют против них всякую непристойность, и, раздирая их с разных сторон, ведут себя не лучше, чем мы слышим это о вакханках, взбесновались против Пенфея[2417]. Но те, подвергшись позору беснования недобровольно, заслужили остаться безнаказанными и, возможно, даже достойны сочувствия, потому что непроизвольность их действий на себя оттягивает бремя порицаний; эти же, добровольно ведя себя как бесноватые, призывают на себя наказание безжалостное и всем явное.

36. И тех люди весьма охотно предают забвению, ибо никто не предполагает никакого неожиданного вреда от них; а этих большинство вынуждено и против воли вспоминать и ненавидеть, ожидая от них опасности и стараясь заранее предупредить ее наступление. Ибо эти бесстыжие недавно попались на горячем, когда таким же образом издевались и над моими книгами, превращая еб[2418] прибавлением буквы Ф в феи[2419], а каЛоѵ[2420] изменением одной буквы, переделанной из Л в К, превращая в какоѵ[2421]. Кроме того, они еще, вымарав целое слово, предлог яері, и заменив его на ката, превратили таким образом «о свете» в «против света», ведя себя подобно играющим детям. И это при том, что имеются очевидные доводы, опровергающие [их выдумки] на основании общего смысла речи, логических заключений и построений и, прежде всего, доказательств от Писания, а также всего того, что относится к речи об этом свете.

37. Но таким своим поведением они не могут навредить нам и вместе с тем невольно признают собственную слабость, едва не в голос крича о ней и выставляя себя неспособными иным образом посмотреть в лицо правде. И случается с ними то же, что с Эзоповой верблюдицей, которая, возжелав себе, из-за свойственной ей от природы слабости, рогов для защиты, лишилась и самых ушей[2422]. Таким образом, мне приходится думать, что, желая мечом отрубить мою голову и скоро лишить меня настоящей жизни, но не имея возможности это сделать, они прибегают к другой тактике и, похищая мои [творения], ножом выскребают и изменяют по своему усмотрению, а иногда и совершенному уничтожению предают, как им кажется, хотя и напрасно. Поскольку им противодействует божественная десница, они часто подвергались жестоким ударам и до сих пор подвергаются, и показывают себя волками, напрасно разевавшими рот, согласно пословице[2423].

38. Таким образом они облеклись во всяческое бесстыдство и безудержность нрава, не сулящие какого-либо исправления. Им бы прятаться и краснеть, а они еще больше и еще хуже наглеют в обращении с моими [произведениями], как я уже говорил. Так они и сейчас действуют, и всегда в дальнейшем угрожают действовать, не по какой другой причине, кроме как из-за постоянного страха перед содержащимися там опровержениями. Это и меня вынуждает напоминать тем моим друзьям, кому придется изучать эти [мои книги] после моей смерти, чтобы они разыскивали и сравнивали с теми [копиями], что имеют под рукой, другие, верно списанные моими учениками, и таким образом устанавливали бы истиное [написание]. Заранее испытывая соответствующее опасение, я принял предварительные меры и отдал [мои произведения] в руки разных опытных в правописании переписчиков, чтобы они сделали много копий: частью за мой счет, частью за счет друзей, просивших [заполучить] это, как они называли его, священное и некрадомое богатство.

39. Но в то время как Палама усердно занимался такими вещами, настал конец его жизни, весьма горестный и самый постыдный. Ибо с ним случилась его обычная кишечная непроходимость — то есть обратный ток пищи из желудка через рот — и вдобавок буйное помешательство, и он вынужденно и весьма болезненно расстался с жизнью.

Вслед за этим приверженцы его ереси и самые его близкие домашние, будучи движимы честолюбием и стремясь скрыть эту в высшей степени позорную смерть, стали распространять по всей Фессалонике противоположную действительности молву: будто он исцеляет болезни, врачует страдающих лихорадкой, прогоняет напасти и совершает одно за другим иные подобные и необычайные [чудеса], — чтобы чрезвычайностью слухов отвлечь внимание людей и повергнуть их в изумление, когда они будут целиком заняты чем-то далеким от истины и оставляющим воображение свободно блуждать.

40. Но все это опровергалось с течением времени как пустое и ничтожное. Ибо истине не свойственно заискивать перед столь очевидной ложью, а время, которое отслеживает все надлежащим образом, следует за словами и действиями и, управляя всем, как возница колесницей, в итоге расставляет все по местам. Против всякого ожидания оно то так, то иначе поворачивает руль каждого корабля, плавающего по морю жизни, и тех, кому случилось так или иначе оскорбить Бога в какое-либо время, в каком-либо месте и каким-либо действием, наказывает теми или иными несчастьями.

41. Однако приверженцы паламитской ереси, которые, как я уже сказал, изо всех сил старались скрыть в высшей степени позорные обстоятельства его смерти, раздали много денег неким слоняющимся по улицам нищим, как сообщают письма, полученные нами оттуда, и убедили их пойти на могилу Паламы и заявлять о чудесных снах, за которые им было заплачено. Но разные люди, часто приходившие оттуда в Византий, а также разные письма, сообщали следующее.

42. После того, говорили они, как некоторые из наших книг были тайно похищены, находившиеся в Византии члены его партии, поскольку не могли возразить [на них], как уже было сказано, вынужденно прибегли, в качестве второй попытки, к негодному вспомогательному средству и послали их Паламе в Фессалонику, побуждая его к решительному отпору. Они действовали подобно тем [неумелым морякам], которые, переложив груз с большого судна в маленькую лодку, пустили ее прямо на дно моря.

Ибо Палама, теша и теперь обычное свое тщеславие богохульными речами и одновременно давая тем, кто тогда составлял еретическую толпу, вкусить некоей сладкой надежды, не отказался [от исполнения их просьбы] и не отсрочил [его], но ввязался в далеко превосходящую его силы борьбу. В результате он потерпел достойное страшного проклятия [поражение] и то, о чем мы стесняемся говорить сегодня, чтобы кто-нибудь, далеко отстоя от нашего морального облика и представляя его в ложном освещении, не заподозрил, будто мы радуемся тому, что ему пришлось претерпеть.

43. Посвящая этой борьбе все дни, и целые ночи проводя без сна, он, говорят, сам не заметил, как его, прежде чем он воспользовался плодами своего усердия, охватило буйное помешательство, вызванное чрезмерным иссушением мозга. О дальнейшем можно узнать от других, которые говорили и писали об этом. Ибо мы сейчас упоминаем об этом не в видах порицания, поскольку знаем, что такие вещи в равной степени случаются с хорошими и дурными людьми по причинам, известным одному лишь Господу; однако поскольку у историографии есть собственные правила, требующие всех деталей, мы вкратце касаемся и таких событий.

44. Другие же отнюдь не стесняются рассказывать о них более подробно, но очевидным образом возлагают вину на демона, которому, поскольку он сделался злым вследствие развращения его воли, выпал как бы вечный жребий быть вождем самых разнообразных ересей, восстающих тут и там против церкви Божией, и делать все самое дурное, что в его власти, и одновременно подбивать в тот же день лепить «святых», а в особенности из тех, кто ему же и передал руководство [в делах] религии и кого вся их жизнь и все слова и дела давно вычеркнули и удалили из лика православных, не говоря уж о том, скольким анафемам — и от скольких патриархов и епископов — они подпали, когда ересь уже возникла, и как были посланы в вечный огонь.

45. Так все это было. Я же теперь возвращаюсь вот к чему.

Владеющие крепостью Галата [латиняне], с тех пор как ухватились за незначительный и случайный повод — я имею в виду раздор между двумя императорами Андрониками или, скорее, бунт младшего против собственного деда, а затем второй [раздор], который после смерти тех [Андроников] начал Кантакузин против молодого императора и его матери, — всевозможными и разнообразными хитростями обманывали сперва одних, потом других, обольщали их разными соответствующими текущему моменту обещаниями: советов, больших денег, военной помощи и тому подобного, не говоря уж о скрытых угрозах, против которых исскусство убеждения порой бывает не очень-то действенным, — и то к одной партии присоединялись, то снова склонялись к другой, и попеременно обманывали одну и другую, когда сознательно, когда не очень, если обстоятельства времени давали словам и действиям не должный ход. Действуя таким образом, они незаметно расширили пределы своей изначально весьма незначительной и скромной территории и оградили их сперва деревянными частоколами и глубокими рвами, а затем — высокими, твердыми и неприступными стенами.

46. Начав отсюда, они уже не знали никакой меры для своей жадности, но один за другим строили новые небывалые и грандиозные планы. Поэтому они ухватились и за третий представившийся повод, то есть спор Кантакузина с молодым Палеологом за единовластие, и присоединились к молодому [императору], который жил тогда на острове Тенедос, можно сказать, на положении ссыльного. Предварительно связав его клятвами и получив от него все желаемые письменные обязательства, они затем тайком совершили то, за что им было впоследствии заплачено всяческим расположением, оружием и большими суммами денег.

И не только это, но и другой латинянин, их единоплеменник и единомышленник[2424], владевший одной триерой, проводивший жизнь пирата и от этого обогащавшийся, также воспользовался настоящим случаем как подарком судьбы и, прибыв на Тенедос, подобными же обещаниями приобрел расположение императора. Когда же этот молодой император стал править единовластно, то и те, и другой сполна получили обещанное: первые смогли распространять территорию их крепости, насколько было возможно, в длину и в ширину, на запад, север и восток; а второй стал зятем императора по сестре и одновременно получил за ней Лесбос в качестве приданого.

47. Таковые и столь разнообразные ужасные бедствия постигли несчастных византийцев или, скорее, всех вообще ромеев, изливаясь, как из грязного и горького источника, из тирании, которую тогдашние властители практиковали в делах государственного правления и божественных догматов, подняв бурю самых жестоких гонений против всего благого, из-за чего, я полагаю, и Бог убавил Свое попечение [об империи].

Поэтому и всякий род образованности прогнан, а добродетель, как и любое похвальное добро, обратилась в свою противоположность, и среди почти всех ромеев, которыми являются гражданами нового государства, распространились новые и чуждые обычаи, не имеющие ничего общего с разумностью, просвещенностью и надлежащим порядком прежнего царствования и общественного устройства.

48. А что сказать об одежде, насколько и здесь все беззаконно, и как далеко образ жизни [ромеев] отошел от известного и привычного, так что уже и не понять, кто принадлежит к ромеям, а кто — к другим народам! Ибо одежда ромеев не сделалась ни чисто персидской, ни совсем латинской, ни вполне готской, ни какой-нибудь там трибалльской, мизийской или пэонийской, но [взяла понемногу] от всех, и весь этот, так сказать, диапазон музыкальной гармонии и красоты превратился в наши времена в нечто противоположное — [беспорядочное] смешение и нагромождение. И мы уже видим в наших священных пределах, как дети наших друзей головными уборами походят на латинян, тогда как все тело их одето по-персидски или по-мидийски, а назавтра — наоборот, так что одни и те же выглядят то так, то этак, то вообще не пойми как — уродливо и необычно, — по собственному произволу каждого. Я думаю, Бог попустил ромеям пасть так низко, чтобы бедственное состояние их души и всевозможная шаткость и непостоянство в божественных догматах церкви проявились в таких заметных с первого взгляда и первой же встречи внешних формах, и они таким образом сами бы стали своими обвинителями.

49. И как в море, когда потерявший свой якорь и выброшенный в открытое море корабль терпит бесчисленные и непредсказуемые скитания и опасности, так и здесь, когда допущено было одно зло, за ним последовали тысячи зол. Во-первых, это разрушение огромных и прославленных старинных дворцов и других подобных им домов знати и одновременно постоянный вывоз выставленных на продажу колонн, [мозаичных] полов и всевозможного великолепного мрамора в крепость Гала-та, перенесение туда здешней красоты и всего, что составляло украшение и великолепный блеск этого величайшего из всех городов, и, наконец, [разорение] священных и божественных храмов, которые приносили Городу гораздо большую славу, чем даже великолепие оных зданий.

50. А в начале весны[2425] умер правитель трибаллов, король Сербии [Стефан V][2426], и для его молодого преемника[2427] начался период хаоса и путаницы. Неприятности ему доставляли не только его наместники в стране и по городам, но и Никифор, сын графа Кефалинии[2428], который, как сообщалось в нашей книге выше, стал зятем и спутником императора Кантакузина, прежде чем тот завладел царством. Этот Никифор бросился сразу к акарнанянам и этолийцам и, заполучив себе в помощники их, а заодно и бывшего тогда правителем тамошних областей и городов Симона[2429], своего зятя по сестре[2430] и сына покойного короля Сербии [Стефана III], напал на дотоле подчинявшиеся королю [Стефану V] города Фессалии, которые давно уже призывали его, а теперь добровольно перешли на его сторону. Таким образом он приобрел значительную территорию, тем более, что и соседние албанцы и иллирийцы присоединились тогда к нему в качестве союзников.

51. Примерно в это время от мисийцев прибыла в качестве невесты для молодого императора Андроника, сына императора Иоанна Палеолога, Мария, дочь царя мисийцев Александра. Андроник только что завершил девятый год своей жизни, и она была примерно того же возраста. За ней немедленно последовала оттуда и Ирина, сестра самого императора Иоанна Палеолога, которая когда-то была послана в качестве невесты к сыну упомянутого Александра, а по прошествии лет овдовела, так и не родив детей. Там она проводила и свою дальнейшую жизнь вплоть до сего дня. Итак, ее бывший муж и теперь прибывшая оттуда невеста для ее племянника Андроника были детьми одного отца, царя мисийцев Александра, но от двух [разных] матерей. Ибо Александр еще при жизни прежней супруги, которую он изгнал, взял вместо нее друіую, из иудеев, которую недавно привел к божественному крещению, возжелав, как говорится, ее красоты[2431].

52. Так все это было, а с тем кончилась и весна. С началом же лета случилось, что одного из сыновей вифинского сатрапа Гиркана похитили пираты. Это произошло против всякого ожидания: полагаю, Бог попустил это, чтобы ромеи, обессиленные от постоянных бедствий на протяжении многих лет, смогли немного передохнуть. А было это так: за горловиной Эвксинского понта есть некое маленькое море[2432], небольшое в длину и ширину, и, так сказать, одно другому равно — ширина длине, и длина ширине.

53. На его левой стороне, к востоку, вытянутый мыс, выступая из суши и доходя почти до его середины, рассекает море, делит его словно на два бедра[2433] и делается как бы перешейком, отражающим и разбивающим набегающие с обеих сторон волны, образует как бы две гавани и доставляет живущим по обеим его сторонам равную пользу. Местными жителями оба залива названы двумя различными именами, чтобы слышащие [именование] отчетливо различали их: один называется Даскелийским, а другой — Астакенским[2434].

54. Получив эту часть Вифинии в удел от своего отца Гир-кана, его третий после самого старшего сын[2435] проводил свое время то вдали от моря, то вблизи — по собственному произволу. В то время, спасаясь от летней жары, он подозвал одну из промышлявших где-то там рыбачьих лодок и, войдя в нее, неторопливо переплывал вокруг мыса из одного моря в другое ради прохлаждения. Но случилось так, что в одной из тенистых бухт, чьи берега густо покрыты лесом, стояла в засаде пиратская монера, как это часто бывает в разных местах этого варварского побережья Азии, где пираты, налетая откуда ни возьмись, добывают разбоем персидские деньги и иноплеменных пленников, чтобы заработать себе на жизнь.

55. Итак, внезапно напав на эту рыбачью лодку, пираты взяли ее на абордаж и захватили: хоть и не без потерь, но все же захватили. И по прихоти судьбы вышло так, что поделье оказалось для них важнее всякого многолетнего дела. Поэтому, распознав высокую ценность своей добычи, пираты тотчас же устремились домой в Фокею[2436], которая в древности была греческим городом, а теперь платит дань варварам, чтобы жить без страха и опасности. Находится она на краю некоего морского залива, вдающегося далеко в эолийский берег и почти достигающего границ страны лидийской. Управляет этим городом тот, кого выберет император ромеев и отправит туда из Византия на определенный им срок[2437].

56. Когда Гиркан, отец [плененного], узнал об этом, известие показалось ему невыносимым, и он нимало не сомневался, что и сам скоро умрет, потеряв сына и не зная, кем [он похищен]. Разрываясь между разными предположениями и догадками, он в течение долгого времени жадно внимал то тем, то иным слухам.

57. Узнав, наконец, что похитившие его сына это пираты были фокейцами, и к тому же ромеями, хоть и из какой-то иноземной и полуварварской страны, и не имея возможности ни с моря, ни с суши отомстить похитителям сына, он обратил свои взоры к одному лишь императору и с готовностью пообещал быть ему преданным другом и ревностным служителем во всем, что бы тот ни приказал, и щедро снабжать его по мере надобности деньгами, если только он найдет выход из этого ужаса и как можно скорее вернет ему его сына живым.

58. Этот вопрос все еще находится в подвешенном состоянии, когда случилось умереть и старшему из сыновей Гирка-на[2438], которого он готовил себе в преемники и которому поручал наиболее важные дела в своей сатрапии. Это подвигло Гиркана к гораздо большему плачу и одновременно к более настоятельным просьбам о его еще живущем в плену сыне. Поэтому он не переставал беспрерывно посылать к императору посланников, чтобы они теребили его и настраивали на более решительный лад. Кроме того, он давал деньги — частью от себя, частью в погашение прежних долгов — на покрытие расходов на снаряжение и укомплектование экипажем триер, чтобы выступить против фокейцев.

59. Помимо этого он пообещал немедленно выдать ему связанным Матфея, врага и супостата его царства, и скоро избавить его от длительных нестроений. Поэтому император для начала отправил посланников к управляющему Фокеей, чтобы обсудить этот вопрос. Однако последний, возгордившись от успехов, послал императору надменный ответ и потребовал денег и высоких наград, не соответствовавших его положению.

После двух, трех и еще более многочисленных подобных попыток, когда управляющий Фокеей подумывал уже об отложении от императора и показал ему всю тщетность его [дипломатических] усилий, император, собрав три огромных триеры из Византия и много небольших диер и монер с Те-недоса, Лесбоса и Лемноса, снялся с якоря и пошел в гавань Фокеи. Так закончилась зима[2439].

60. А в самом начале весны он стал готовиться к осаде. Поскольку же это было для него отнюдь не просто, если бы он, отказавшись от дружбы с фокейцами, не сделал сперва себе другом властителя прилегающих земель — я имею в виду правителя лидийцев[2440], — то он протянул ему руку и предложил свою дружбу и обещание родства [через брачный союз]. После чего, ободрившись, он осадил город с суши и моря и начал серьезные военные действия против отступника. Но, поскольку жители Фокеи смело[2441] оборонялись изнутри и в то же время кораблям сильно мешал противный южный ветер, [мятежный губернатор] отразил натиск императорских [войск], которые уже были близки к победе.

61. С тех пор прошло много времени, и император в компании своих приближенных уже без подозрений и с большой уверенностью выезжал к [лидийским] варварам, как к друзьям и устроителям званых обедов. Он охотился с ними и без страха проводил в их обществе целые дни, обещая, что уедет оттуда не раньше, чем, изнурив город голодом, заставит его перейти на их сторону, хотя бы и против воли. Поэтому варвар — я говорю об упомянутом сатрапе Лидии — про себя подумывал

1185

о том, чтобы, нарушив договор, без труда захватить в пден императора, ходившего с ним на охоту и сидевшего за одним столом, и в короткое время завладеть множеством денег, стать владыкой многих ромейских городов, а вместе с тем приобрести большую славу среди соплеменников и иноплеменников.

62. Но поскольку Бог замыслил об императоре нечто лучшее^1189, варвар неожиданно понес наказание, прежде чем успел что-либо предпринять. Когда одним из варваров императору было сообщено о коварном умысле, варвар, не зная об этом, прибыл на следующий день чуть свет и с обычной учтивостью предложил императору лошадей и пригласил его сойти с флагманской триеры и снова отправиться на охоту, веселые пиры и дружеские попойки. Но император, притворившись, будто имеет некий тайный план, который хотел бы сперва сообщить ему на корабле и потом уже выехать вместе с ним, позвал его к себе, а тот послушался.

63. И когда он поднялся на борт, швартовы тотчас были отданы, корабль отошел немного в море, и этот привыкший действовать на суше клятвопреступный варвар оказался в ловушке. Будучи притянут к ответу, он вдруг и сам сознался в преступном замысле и открыл тайные намерения своего сердца. На следующий день, однако, пришла супруга варвара, принесла выкуп за своего мужа и сказала, что, если ей не отдадут мужа, она возьмет себе другого ради безопасности их княжества, чтобы никто из соседей не напал разбойнически на осиротевшее царство и не поработил бы ее и детей. Когда император услышал это, он понял: что бы ни произошло из сказанного женщиной, это сделает его победу над сатрапом ущербной и бесславной. Поэтому он принял принесенные ею деньги, а вместо остальной причитающейся суммы взял в заложники детей, и на том вернул жене ее мужа свободным.

64. Когда же это предприятие окончилось для императора счастливо и без потерь, за ним последовало другое, еще более важное или, скорее, самое важное и значительное из всех его предприятий. И что самое главное и удивительное — без малейшего усилия.

Когда лето уже установилось и колосья призывали к себе жнецов и вязальщиков снопов, император Матфей, сын Канта-кузина, собрав четыре тысячи варварских всадников, присланных его зятем Гирканом, и всех подчинявшихся его господству ромейских солдат, которые тогда обретались в Волероне[2442], и пройдя теснинами возле Христополя, стал грабить города, что за Филиппами, или, скорее, окрестные села, населенные ромеями, но издавна платившие дань трибаллам.

65. Но управлявший тогда этой местностью трибалл[2443] предвидел это и оказал вооруженное сопротивление, так что император Матфей потерпел сокрушительное поражение и был взят в плен, а также и почти все его люди, которые не пали в битве. Узнав об этом, император [Иоанн V], сорвался с Лесбоса, где он тогда давал передышку своему флоту и готовился к осаде Фокеи, и на всех парусах устремился к гаваням, что вокруг Авдир[2444]. Оттуда он направил послов к державшему Матфея в плену трибаллу, заключил с ним договор о дружбе и, задобрив его немалыми подарками, заполучил [пленного Матфея]. И его самого с супругой он послал пленником на остров Тенедос, а детей их передал на сохранение своему зятю по сестре, латинянину, который управлял тогда островом

Лесбос[2445]. Ибо прежде император также завоевал Гратиано-поль[2446], где жила жена Матфея со своими детьми.

66. Тогда же нашли и письма многих жителей Византия, которые были тайно посланы Матфею, прежде чем он попал в плен, и показывали их расположение и любовь к нему, а также козни против Палеолога, которые они готовили. Поэтому император, отложив другие насущные заботы, переменил одежду на неофициальную и тайно от всех домашних поспешно направился с одним кораблем в Византий. И ни один византиец не узнал его, пока он в [своем] гражданском платье не вошел во дворец и не поприветствовал императрицу.

67. Узнав об этом, Гиркан, сатрап вифинских варваров, еще более частыми посольствами принудил [императора] ускорить свое возвращение ради освобождения его сына, если он не хочет, чтобы его медлительность стала для ромеев началом проблем и волнений. Итак, император, поспешив и в течение сорока дней успокоив, насколько это было возможно, волнения в Византии, так что положение больше не внушало никаких опасений, как можно скорее отбыл назад с одной триерой.

68. Но прежде, чем отбыть, он увидел как ромейский флот возвращается в Византий, что ни в коей мере не соответствовало его желанию, но означало едва не дезертирство и полное пренебрежение имперскими приказами. Как говорят, моряки вернулись с Тенедоса в Византий вынужденно, из-за полного отсутствия провианта и потому, что анархия среди моряков больше не могла стоять на месте [но распространялась все дальше].

Итак, разгневавшись на навархов и в кратких словах упрекнув их надлежащим образом, поскольку недостаток времени не оставлял ему возможности сильно распространяться, он взялся за предстоявшее ему дело, присовокупив к царскому флагманскому кораблю две сопровождающие монеры.

69. И когда он только пришел к ПриконнисуШ5, то решил с ходу отправить к Гиркану посольство, чтобы успокоить его раздраженное сердце, подозревавшее [всюду] ловушки, и не словом, а делом показать непоколебимость царского умонастроения и отсутствие какого-либо коварства в их взаимоотношениях. Затем он первым делом поплыл на всех парусах к Тенедосу, чтобы там спокойно обсудить относящееся к сыну Гиркана и выкупу, который нужно будет дать за него фокей-цам, а также поговорить и о его шурине Матфее, содержавшемся под стражей в крепости Тенедоса, поскольку ходили слухи, что он тайно готовил мятеж, и о том, что следует делать в связи с этим.

70. Вот какой оборот приняли дела, за которыми и осень прошла. Но, дойдя досюда в моем повествовании, я хочу сделать краткое повторение того, что я где-то выше уже говорил вам о моих диспутах с Паламой, чтобы нам не упустить из виду эту связь и не утратить незаметно для себя основные моменты догматических вопросов.

Книга тридцать шестая

1. Когда я начинал свою Историю, моей главной целью было оставить потомкам рассказ и свидетельство о политических событиях; но вдруг словно какой-то дикий ветер, обрушившийся с севера, прежде чем мы заметили это и приготовились к встрече с ним, потряс и поколебал у нас под ногами почву привычного спокойствия, наведя бурю и волны на церковь Божию.

2. Тогда я счел необходимым по порядку рассказать обо всех бедствиях, случившихся тогда в церковной сфере — каковы они были, как случились, до какой степени продвинулись и с каким расположением [защитники благочестия] терпеливо переносили эти бури и волнения, — и собрать их воедино, включив в состав этой Истории, и связать одни с другими как ставшие друг для друга причинами, о чем будет сказано в дальнейшем, и взаимопереплетенные, так что их взаимосвязь и сродство представляются неразрывными. И вот уже я, сам того не заметив, вместо простого и однородного повествования составляю многообразное и двойственное, слагающееся из описания политических и церковных процессов.

Таким образом — против всякого ожидания и вопреки моему первоначальному намерению, — случилось, что уже, можно сказать, на середине пути я оказался вынужден делать частые отступления и логические развороты, а затем возвращаться назад и прилаживать [части повествования друг к другу], и собирать воедино, и во многих местах делать многочисленные примечания, напоминания и разнообразные повторения, иногда после длинного перерыва, а иногда и сразу же.

3. Не стоит винить меня за это, потому что действовать таким образом я был вынужден течением событий, которые неизбежно оборачиваются то так, то этак. Ведь, поскольку события направляются людьми, состоящими из двух противоположных [частей], то есть из души и тела, и определяются, с одной стороны, [человеческой] природой, а с другой — законами и обычаями, то и обстоятельства жизни с необходимостью получаются разными и изменяются по прошествии периодов времени — когда длительных, когда кратких, ибо различными, как уже было сказано, являются направляющие и определяющие [события люди] и направляемые и определяемые [людьми события]; иногда они подвергаются лишь незначительному ухудшению, а иногда увлекаются к большей несообразности; иногда самими людьми, а иногда нет. Иногда люди всю жизнь совершают одни и те же ошибки или благоразумные действия, а иногда — совсем не одни и те же, если не сказать различные, многообразные и в высшей степени разносторонние.

4. Итак, что я часто делал прежде — и ни сам не считал, что делаю что-то неуместное, ни другие так не считали, — то делаю теперь и буду делать дальше; и это не может считаться чем-то дурным.

Без сомнения, было бы большим грехом, который навлек бы на меня сильное порицание со всех сторон, если бы я по расслабленности избрал вредить преимущественно тем, кто, до сих пор сохраняя чистое благоговение к Богу, от всего сердца любит изучать и исследовать догматы. Однако было бы поистине еще хуже, если бы я, в настоящих ужасных обстоятельствах смело подвизавшийся даже до смерти за благочестие своми славными делами, совершенными в частном порядке и публично, затем оказал бы послабление плоти, замолчав и как бы признав несвоевременным то, что приличествует всякому времени и достойно всяческого усердия.

Поэтому должно теперь возвратиться туда, откуда наше повествование недавно уклонилось и где приостановило свой ход.

5. Итак, поскольку зима[2447] оказалось очень суровой и снега было так много, что он завалил почти все дома, император дольше пробыл на Тенедосе, устраивая там и другие дела, но больше всего заботясь дальнейшим содержанием под стражей своего шурина, императора Матфея. Он решил увезти его в Ми-тилину, чтобы его там сторожил латинян Гатгилузий, который был его зятем по сестре и наместником на всем острове Лесбос.

6. Когда это было сделано, император снова пошел из-за Гирканова сына в Фокею[2448], но вернулся, не осуществив ничего из того, что хотел. Так закончилась зима.

Когда же император вернулся оттуда, уже в начале весны, в Византий, то и варвар Гиркан спустился из высокогорных областей Вифинии в приморье Халкидонии и общался там с императором, снова обсуждая с ним вопросы относительно своего сына, но не лицом к лицу, а при помощи лодок и посланников с очень близкого расстояния, поскольку император ради облегчения задачи подошел ближе к нему со своей свитой и разбил свой шатер на вершине башни, которая была в давние времена построена посреди промежуточного моря и зовется византийцами Аркла[2449].

7. Сколько и чего они друг друіу сказали и пообещали через посланников, потратив на это три дня, и какие признаки взаимной благожелательности показали, о том нет нужды здесь подробно рассказывать. Результатом же их беседы было то, что они дали друг другу ручательства, что сын Гиркана по своем освобождении станет зятем императора, женившись на его дочери, и что перемирие между ромеями и варварами будет постоянным и неразрывным. В связи с этим император получил немало денег от Гиркана и в то же время от византийцев, произведших общий сбор средств, и, тотчас же снявшись с якоря, на всех парусах отплыл в Фокею.

8. Дав Калофету денег до ста тысяч [номисм] и наградив его пышными титулами, он наконец-таки заполучил искомого Гирканова сына и с радостью вернулся в Византий. Это было в самый разгар лета, когда необходимость [собирать урожай] согнала всех, кто занят земледелием, сообща трудиться на полях и гумнах, в то время как всеобщий мир воцарился в ро-мейском государстве.

И пока курс возвращавшегося императора лежал на Византий, одна триера, царский флагман, везла обоих — императора и Гирканова сына, — а с других триер, сопровождавших их, раздавались радостные песни, потому что обещанный властителем варваров мир уже не казался спящим в тени неясных надежд, но вышел на свет и на деле осуществился благодаря неизреченному промыслу человеколюбца Бога.

9. Какими царскими милостями и знаками дружеского расположения император на пирах осыпал Гирканова сына, которого он назвал своим зятем и сыном, и сколь великолепными были его частые перемены одежд, и что согласно человеческому и государственному обычаю в таких случаях обычно говорят и делают, — мне кажется излишним пересказывать, ибо это и так общезвестно, поскольку общие понятия и привычные обычаи доставляют обширный материал для такого знания каждому человеку, если он постоянно учится на разнообразных житейских примерах и связывает отдельные опыты в единую совокупную систему деятельного разума.

10. А также и рассказ о том, как сильно император, когда они еще только приплыли в Византий, почтил его на глазах византийцев и присутствовавших [гостей] из зарубежных стран и городов, я считаю отступлением. Потому что все видели, как император, сидя верхом на лошади, ввел варвара [тоже ехавшего] верхом, в императорский дворец, что разрешено после императора только сыновьям и братьям императоров. Разве что [стоит упомянуть] о том, что варвар, чувствуя чрезмерность оказываемых ему почестей и как бы устыдившись, прямо во вратах дворца дал понять, что [такое] введение было против его воли, вырывая свою руку из руки императора и натягивая поводья лошади, на которой он сидел, и во весь голос прося избавить его [от этого спектакля]. Но пока он таким образом возражал, выказывал негодование и как бы бунтовал, он доехал уже до середины двора императорского дворца. Там, однако, он вопреки воле императора спрыгнул с лошади на землю, схватил поводья императорского коня и отвел его к месту, где надлежало спешиться императору.

11. Затем он вошел вместе с ним в императорские покои и, увидев там императрицу Елену, по-рабски совершил перед ней поклонение[2450] и сказал при этом следующие слова:

«Я, известными Создателю и Владыке всего судьбами, внезапно стал пленником, будучи похищен, так сказать, посреди

дома и отечества, и перенес — увы мне! — наиужаснейшие бедствия. Когда же мой властелин и император предпринял поистине много трудов и усилий ради моего освобождения, терпя холод суровых зим и невыносимый летний зной, который и посреди моря жарит словно печь, и таким образом освободил меня от уз плена, мне нечем достойно отплатить ему, ибо это выше моих сил. От того же, однако, что в моих силах, я не вправе отказываться, но буду делать все, что должен, всеми возможными мне способами, со всею решимостью и готовностью и на протяжении всей моей жизни».

12. Сказав это и тому подобное и выслушав соответствующий ответ, он отправился в отведенный ему шатер, поставленный не за пределами дворца, но вблизи императорской резиденции.

А о частых и роскошных переменах одежд и многих милостях — то от императрицы, то от императора, то от знатных и благородных мужей империи — я так же не вижу нужды сообщать, как и о том, что относится к отдыху в купальнях и роскошеству трапез. Ибо общеизвестность всего этого побуждает меня молчать.

13. Следующее, однако, заслуживает большего удивления. Что же именно? Я имею в виду величие духа императора: посреди таких удовольствий случилось, что его двухлетнее дитя заболело и вскоре умерло, но это не поколебало оснований его души, не заставило, позабыв непродолжительное веселье, впасть в неутолимое уныние, но, в тот же день выслав вон плачущих мужчин и женщин, он тут же вернулся к прежнему веселому настроению. А уже на третий день он пригласил, согласно издревле установившемуся обычаю, претендовавшего на руку [его дочери] молодого варвара и представил ему сосватанную девицу, которой недавно пошел десятый год.

14. Когда же это было таким образом улажено, император услышал, что Гиркан спустился от Никеи к Астакенскому заливу. Тогда он сразу отплыл вместе с сыном Гиркана и на другой день тоже прибыл туда. Он передал отцу его сына и одновременно потребовал, чтобы тот безотлагательно вручил ему регалии наследника Вифинского царства. Это [говорил он] будет справедливо, поскольку [Гиркан] любит его больше других своих детей, а также потому, что он — жених императорской дочери и достоин господства по причине мужественности его души, крепости тела и к тому же решительности суждений.

А поскольку [и сам] Гиркан давно уже думал об этом и хотел этого, то теперь, когда император побуждал его к тому, что было согласно с его собственным желанием, выполнить царскую просьбу для него оказалось легче легкого.

15. Поэтому и многие солдаты из Византия, и в то же время немало благородных мужей вперемешку с солдатами [войска] варваров сопровождали Гирканова сына с цимбалами, барабанами, прапором и имперским флагом вплоть до города, принадлежащего к числу знаменитых и славных в Вифинии, коему имя Никея. Туда собрались и все вифинцы — будь то варвары, его соплеменники, или полуварвары, или те из наших соплеменников, кого судьба так или иначе вынудила жить в рабстве у варваров, — со всевозможными подарками: овцами, крупным рогатым скотом, предметами домашнего обихода и многими тому подобными вещами. А через несколько дней сопровождавшие [принца] византийцы вернулись оттуда с подобающими наградами и подарками.

16. Такой оборот получили дела, а за сим подошло к концу и лето, которое было таким засушливым и совершенно лишенным влаги, что даже давало повод к отчаянию виноградарям, считавшим, что будет огромный недород и недостаток вина. Но вышло ровно наоборот, и потому все сходились на том, что это чудо на чуде, содеянное Всевышним.

Ибо, во-первых, то уже было величайшим божественным чудом, что в такие времена, когда достигшая своего пика власть варваров в течение очень долгого времени истощала землю ромеев и едва не заперла даже самые ворота Византия, так что за воротами всё было необитаемой и непроходимой пустыней, мановением Божиим через захват Гирканова сына ромеям внезапно пришла такая невероятная и неожиданная свобода, что прежде дикая и полная грабителей Фракия в краткое времени сделалась мирной и всем доступной.

17. Второе же [чудо] — то, что, несмотря на чрезмерную засушливость лета с виногладников случилось собрать такое количество вина, что у многих [виноделов] даже не было достаточных сосудов, чтобы вместить его. Ибо у большинства урожай в два или три раза превысил прошлогодний, а у некоторых — даже в четыре раза. Так что они все вместе воздали славу и благодарение от всей души Тому, Кто вверженным в крайнее отчаяние [являет] великие и невероятные [чудеса и] подает неожиданное и чудесное восстановление, и из бездн земли воздвигает[2451], и из тинистого болота выводит, и на незыблемом камне ставит ноги[2452] их мыслей.

18. Ну да ладно. В самом начале осени, когда император, чтобы немного отдохнуть и развеяться, отправился на Силив-рию, прибыл к нему из Визии Мануил Асень[2453], облеченный саном деспота, который он получил двумя годами ранее от Матфея, царствовавшего тогда и общавшегося с ним во Фракии, когда он был ему союзником в борьбе против византийцев. Но он пришел сам, с веревкой на шее и мольбами о сострадании, как немало погрешивший тем, что в течение трех лет совершал из Визии вылазки, нападения и грабежи, обрушиваясь на предместья византийцев, жег и разорял их поля и весь урожай, а также чаял и добивался того, что опасно для императора Палеолога.

19. А поскольку вести постоянную, многолетнюю борьбу требует больших денег — ибо все многолетнее сопряжено со многими расходами, — а его ежедневных доходов от набегов и грабежей едва хватало солдатам на текущие расходы и он не мог снабжать их из своих обильных источников, то он сам не заметил, как, прежде чем увидеть опасности, грозящие тем, против кого он воевал и на кого нападал, сам подвергся опасностям, что ни день скатываясь к неодолимой бедности. Поэтому, придя к императору и сподобившись прощения, о котором молил, и одновременно получив от императора позволение занимать, как и прежде, должность наместника и правителя Визии, он вернулся оттуда, радуясь и веселясь, что избавился от терзавших его душу днем и ночью забот и опасений.

20. В двадцать восьмой книге настоящей Истории ромеев я сообщил кое-что о лежащей в северных частях мира России, насколько этого тогда требовала насущная необходимость. Теперь же из-за многих вещей, которые тем временем произошли, необходимо вновь вернуться к этой теме и добавить к рассказу то, что там было сказано и сделано позже. Ибо, когда каждое [отдельное повествование о каком-либо событии] с каждым [другим отдельным] таким образом сопоставляется в должной ретроспективе, то ни части [их] никогда не будут вступать в противоречие с [другими] частями, «ни целое — с отдельными частями, ни то, что является частью других [рассказов], — с целым; но смешение и переплетение тем, связанных в единую цепь исторического повествования, покажется весьма изящным и гармоничным.

21. Итак, выше мы уже говорили, что Россия — страна чрезвычайно многолюдная. Землю, на которой они живут, не так легко измерить в длину и ширину, и она дает богатый ежегодный доход, принося весьма обильный урожай разнообразных культур. В больших количествах поставляется оттуда и серебро, добываемое местными жителями. К тому же, поскольку земля та из-за отсутствия солнца и сильного холода промерзает, там, естественно, водится много животных с густым мехом. Охота на них и продажа шкур в другие страны и города также приносит тамошним жителям большую выгоду.

22. Затем, из костей добываемых из соседнего океана рыб[2454] некоторые доставляют пользу и наслаждение сатрапам, властителям, царям и едва не всем славным и знаменитым в жизни людям. Я уже не говорю о том, какие еще удивительные [товары, привозимые] оттуда, приносят им обильный доход.

Итак, с тех пор как этот народ присоединился к благочестивой религии и принял божественное крещение христиан, было раз и навсегда определено, что он должен управляться одним архиереем, который разделял бы церковную организацию всего народа на различные епископства, большие или меньшие, в соответствии с потребностями [населения] в каждом конкретном месте.

23. Этот первый архиерей должен подчиняться [патриаршему] престолу Константинополя и от него получать законное право духовной власти. И он должен попеременно избираться то из числа родившихся и воспитанных здесь, [то из тамошних уроженцев, и] один бы всегда наследовал другому после смерти предшественника [из другого народа], чтобы союз двух народов, таким образом укрепляемый и подтверждаемый, мог всегда хранить единство веры еще более надежным в отношении чистоты и неповрежденное™, а существование и силу — еще более неколебимыми.

24. И, оставляя в стороне промежуточные события, ибо настоящая тема отвлекает меня и тащит в противоположном направлении, [скажу, что] много лет назад туда был послан епископом один из наших назореев[2455], муж разумный и боголюбивый, именем Феогност[2456]; и был издавна выбранный тем народом в качестве митрополии священный храм, называвшийся Ки[г]евон[2457] или как-то так, который в результате недавнего нападения северных скифов[2458] стал, по пословице, скифской пустыней[2459], так что уже не годился, чтобы служить достойным престолом и кафедрой епископа целой России.

25. Поэтому возникла необходимость перенести митрополию в другое место, которое соответствовало бы современным потребностям[2460]. Ибо весь тот народ россов, весьма многочисленный и с древнейших времен населяющий много различных областей, давно уже разделен где-то на три или четыре княжества. Когда же в более поздние времена божественная проповедь веры пришла туда, то большинство их приняло ее, исполнившись горячей божественной ревности и без раздумий приняв святое крещение, а некоторые там и сям [расположенные области] все еще держались за свое прежнее нечестие.

26. Итак, среди трех княжеств, которые там с самого начала перешли на сторону благочестия, была упомянутая митрополия, то есть Ки[г]евон, который находится вблизи и по соседству с владениями одного [князя][2461], чьими подданными является весь народ литовцев, весьма многолюдный и очень воинственный, но поклоняющийся огню, как и его правитель. Это [последнее обстоятельство] и послужило стимулом для митрополии перенести резиденцию [митрополита] в более подходящее место из-за [соседства] чуждой религии. Я не знаю, случилось ли это незадолго до наших дней, или сильно задолго.

27. Однако, так ли, или иначе, был найден другой город, расположенный очень далеко оттуда, правителем которого был муж благочестивый, осуществлявший свою власть с достоинством[2462]. Город этот для различения его от другого [Володимира[2463]] назван местными жителями Великим Воло-димиром[2464]. Вот в нем-то и решил тогда епископ Феогност иметь впредь свою резиденцию[2465]. Да и правитель той обла-

сти охотно соглашался на это и даже радовался, потому что считал такой поворот событий честью для себя и славой для своего княжества, отнюдь не незначительной или пустой. Ибо на епископа он смотрел не как на земного человека, но как на ангела, только что прилетевшего с небес.

28. Ибо, когда он должен был совершать Боіу священную литургию, этот царь[2466], наклоняясь, целовал собственными іубами следы его ног и вознаграждал его богатыми дарами и знаками своего расположения, так что затем, видя это, и другие, его подданные, стали подражать ему и соревноваться друг с другом в этом благородном соперничестве. И не было там, так сказать, никого, кто бы не старался превзойти всех окружающих устремлением души к лучшей доле и не считал себя победителем, и каждый был убежден, что все другие уступают, если не друг другу, то, уж конечно, ему.

29. И каждый, если его благоговение к Богу не казалось и не было более очевидным, чем у всех его соседей и соплеменников, считал себя хуже всех. Так боголюбив был издревле и с самого начала этот народ и столь великое почтение воздавал [патриаршему] престолу Константинополя вплоть до царствования Кантакузина.

Но с тех пор, как последний начал неприлично тиранизировать одновременно империю и церковь, он и в догматах вышел за пределы должного, и к разнообразным ересям приспособился, и патриархов стал назначать подходящих к его ереси. Здесь я не могу говорить об этом даже вкратце, но скажу в дальнейшем по ходу моей Истории — если и не достаточно подробно, то настолько, чтобы [читателям] понять первопричины обрушившейся впоследствии погибели.

30. При таком положении дел я не могу сказать точно, сам ли Феогност по собственной воле произвел перенос митрополии или, придя [туда], был поставлен перед уже свершившимся делом. Во всяком случае, он тоже поселился в этой митрополии и области, являющейся частью Великой России, которой случилось править этому благочестивому царю, и проводил там добродетельную жизнь, какую и подобает вести боголюбивому епископу, едва не в голос кричащую о добродетели чистоты и служащую украшением и для православия, и для этого великого Города, где он вырос и был воспитан и где решили отправить его туда.

31. Пораженные такой добродетелью этого мужа, все в этом народе — мужчины, женщины, юноши, старики — распалились ревностью о добром, а больше всех — их князья, которые и в Византий послали достаточно денег, чтобы отстроить обрушившуюся тогда часть великой церкви Святой Премудрости Божией, о чем я упоминал и в двадцать восьмой книге моей Истории. Там я среди прочего сказал, что то, как эти деньги были оттуда присланы — хорошо, а как ими здесь распорядились — нехорошо; и что [получившие] не воздали пославшим достойной [их дара] вестью, но, злоупотребив [деньгами] к собственной гнусной выгоде, постыдным образом подали слышавшим о том повод к порицаниям и оскорблениям, убеждающий думать и чувствовать ровно противоположное тому, что думалось и чувствовалось прежде. Ибо насколько равнобожественную честь [россы] прежде оказывали [патриаршему] престолу Константинополя, настолько горчайшим теперь негодованием воздавали.

32. И то, что прежде служило возвышению величия [Константинополя] в их сознании до необычайности, сравнительно недавно превратилось в пренебрегаемое, если не для всех и не совершенно, то для большинства простецов — в меньшей степени, ибо они мало в этом понимали, а для немногих — в большей, ведь они, пользуясь разумом как мерилом[2467] и критерием, не видели, чтобы прежняя молва уравновешивала нынешнюю.

Но вернемся обратно. Выше мы сказали, что три властителя всей России вместе с их подданными придерживаются православной веры и являются нашими единомышленниками, а четвертый — нет.

33. Он, располагая большей силой из-за многочисленности и опытности его войск, даже северным скифам противостоит и далеко превосходит их. В то время как другие платят им ежегодную дань, он — никогда. Ибо он живет в укрепленных местах и имеет соседями кельтов и галатов[2468], которые живут возле океана, простирающегося на Север и к острову Туле[2469], откуда вырывается зефир и куда уходит заходящее, — народ в высшей степени воинственный, и я буду не далек [от истины], если назову его непобедимым.

34. Но он придерживается чуждого образа мыслей и воздает поклонение солнцу. Тем не менее, в настоящее время он обещает стать нашим единомышленником в вопросах веры, если мы передадим посланному им послу, Роману, еписко-пию и митрополию всей России, в соответствии с установленными правилами церковными, как преемнику недавно скончавшегося Феогноста. Ибо [Ольгерд] любил его и был ему очень предан, с одной стороны, так как он по женской линии был родственником сопредельного князя, который ему приходился свойственником. Этот князь был благочестив и привержен нашим божественным догматом. Так что по этой причине и сам [Ольгерд] был дружен с Романом и охотно слушал его, когда тот часто приходил и наставлял его в благочестии, и учил его речениям пророков и апостолов, так что и у него они не сходили с уст.

35. Посему и он любил Романа частью за это, частью за то, а главным образом потому, что его частыми поучениями и наставлениями был посвящен в благочестивые догматы и приблизился к принятию божественного крещения.

Был же этот Роман из числа мужей, воспитанных в благочестии, в монашеской жизни и благоговении, носил сан священника и приобрел достаточный опыт в чтении священных книг. Он был от роду около пятидесяти пяти лет, и вид имел от природы очень величественный и почтенный.

И пришло бы дело к успешному завершению и народ бы тот принял [христианскую] веру, если бы все было сделано по просьбе пославшего [Романа в Византий] этнарха.

36. Но воспрепятствовал гнев Божий, который не позволял ромеям завершить никакое хорошее дело из-за ереси многобожия, которую беззаконно ввели нынешние предстоятели церкви. Ибо, едва Роман был здесь рукоположен-[в митрополиты], как тотчас появился оттуда другой, именем

Алексий, приехавший поспешно в Византий. Он не здесь был посеян и взращен, а там — вероятно, за деньги — получил сан от неких епископов. Таким образом, и он, подобно народу посеянных [и выросших] в тот же день гигантов, оказался митрополитом. Это был дурной, коварный и легкомысленный человек, чуждый всякого благочестивого устроения и одновременно повинный во многих преступлениях, заслуживающих извержения из сана, как следовало из пришедших позже из России писем тамошних обитателей.

37. Но поскольку он привез с собой много денег и дал Кан-такузину, который тогда был императором, и Филофею, бывшему тогда патриархом, подарки, коих каждый из них желал, он без труда получил то, о чем просил. Короче говоря, он заткнул все рты и, подчинив себе их волю, а законы упразднив и изгладив из [их] памяти, легко добился того, что все обвинения [против него] канули в лету.

Отсюда и получилось, что митрополия всей России оказалась разделена на две части между Романом и Алексием. И если бы только разделение это осталось таким, каким было в начале!

38. Но по отшествии Романа в назначенную ему часть, Алексий снова произвел путаницу, дав еще больше денег и получив большую и лучшую область, чем нанес Роману смертельный удар.

Поэтому нужда заставила Романа спустя немного вемени снова вернуться в Византий. Он был полон надежд, так как узнал, что скипетр самодержавия перешел там к Палеолоіу, а патриарший престол снова достался Каллисту. Итак, патриарх, рассудив вместе с обретавшимися там тогда епископами, что оказать всю возможную помощь пришедшему [Роману], претерпевшему жестокую несправедливость, — дело весьма благородное, подготовил соответствующие документы и решения.

39. Но прежде, чем дело пришло к завершению, снова прибыл Алексий и привез с собой еще больше кошелей золота, посредством которого, во-первых, подчинил себе волю патриарха, чрезвычайно расположенную потакать желанию материальных благ и не свободную от дурных помыслов. Затем он обошел и других [епископов] и, дав каждому соответственно [его влиянию], поработил их всех одного за другим. Потом, пойдя к правителям и заткнув [им рты] еще большим количеством монет, он и их легко склонил к желаемому [для него], после того как они уже получили одобрение патриарха Каллиста, [40] который клялся быть поборником канонов священства, не становиться предателем его уставов, и не предлагать не подлежащую продаже благодать духа, как товар на рынке, ищущим ее подобно Симону Волхву, а затем сам же сделался явным преступником [этих канонов и норм], играя тем, что надлежит почитать, и неприкрыто заставляя других приобщаться к этому злу.

Поэтому [Ольгерд] открыто отказался от тех прежних обещаний, которые были даны им насчет божественного крещения вместе с его многочисленными подданными.

41. Он сказал:

«Лучше поклоняться Солнцу, освещающему, оживотворяющему и согревающему весь мир и несущему в себе четкие признаки и символы Творца всех вещей, чем демону сребролюбия, которым, как я слышал, в настоящее время одержимы патриархи ромеев, если говорить словами их Учителя, Который дьявола, обещавшего дать Ему царства и деньги всего мира, если Он согласится поклониться и служить Ему, укорил и решительно отверг. Так что, если кто со всей страстью предается таковым и вместо них отбрасывает прочь от себя Того, Кого выбрал иметь своим Владыкой и Богом, то каких кар, каких молний [с неба] он не заслуживает за то, что доброго Владыку и благодетеля променивает на дьявола, своего врага и супостата, и даже этого почитаемого мною Солнца не стыдится, делая его свидетелем своего бесстыдства, когда он и своего Создателя со всей готовностью предает из-за земных денег?

42. Я думаю, что это — открытое идолопоклонство. Ибо людьми признано, что Солнце изначально является составным элементом всякой земной природы, а все золото и серебро — попираемая земля, и что благоразумным они не служат ни к чему хорошему. Да и как, когда они не способны даже сохранять подобие образа солнца?

И если даже принявший жребий предстоятельства [в церкви] в своем сребролюбии опускается до нечестивых и скверных сделок [43] и, проповедуя против серебра, продает достоинство священства за деньги — и не за какие-то малые и ограниченнные весом и числом, но и в этом отношении переступающие все границы, — то до какой чрезмерной наглости и безумия не дойдет? Какие горы Кавказа, какие источники Танаиса, какие дикие степи скифов не пересечет позорная молва? Или какое государство устоит, если оно не может похвалиться устойчивостью своих основ?

44. Какой дом и город будет хорошо управляться, когда хранители правил и законов, пренебрегая порядочностью, принижают святилища правосудия, вменяют ни во что авторитет закона, предпочитают ложь истине и беззаконие считают законом, а профанацию судебных приговоров — справедливым приговором? Явную и очевидную погибель своих государств и городов, которую они не перестают день и ночь [готовить], действуя сами против себя, они считают фундаментом, столь же безопасным в своей непоколебимымости и неизменности, как небесные своды. Должно быть, они очень плохо и неискусно смотрят — не лучше чем слепые, которые не моіут видеть даже того, что у них под ногами.

45. Даже видя следующие за ними по пятам плоды их собственной глубокой развращенности и безумия или, лучше сказать, днем и ночью имея перед глазами расплату за свое нечестие, они ничего не замечают, но, пожирая, подобно сумасшедшим, собственную плоть, радуются, как если бы они добавили прибыль к прибыли и к владению владение на земле и в море, а не потерпели нечто диаметрально противоположное, ибо их наказание постоянно проникает до ворот и самых их домов, разгорается подобно огню и на их беду распространяется все дальше, сжигая все, как если бы перед ним стоял сухой тростник.

46. Итак, если бы кто-то захотел обвинить в таких вещах меня, то их было бы далеко не достаточно назвать [всего лишь] трижды злосчастными, тем более что им доверено пастырское попечение не о преходящей и постоянно разрушающейся материи, но о великом и ценнейшем сокровище, которое выше всякой смерти, то есть о человеческой душе. Ибо тот, кому выпало занимать место руля и правила и кто считается образцом для других, если не живет в соответствии со своим именем, не воздает должное нравственным требованиям, предъявляемым к лицам его положения, но облекает доброе имя [пастыря] в преступные дела, ясно показывает, что не худшее должно подчиняться лучшему, но лучшее — худшему.

47. Я думаю, что это величайшее несчастье и страшная паіуба для народов и семей, для начальствующих и подначальных, молодых и старых, мужчин и женщин, богатых и бедных, и для всех почти разумных и неразумных [существ] — когда самые худшие устанавливают законы для лучших. Ибо видящие [преступления законодателя] развращаются и никогда уже не могут быть приведены к законности; и если в государстве что-то больно, это уже никак не заставить вернуться в прежнее хорошее состояниие, но всё получается ровно наоборот, когда руководитель и учитель перевоспитывает [подчиненных] и [одновременно своим дурным примером] заставляет уклоняться с пути добра и правды. Ведь он сам, поскольку жизнь его идет вразрез со словами и возложенной на него задачей руководить, прямо содействует тому, чтобы и здоровое заболело и как бы с попутным ветром устремлялось к погибели — туда, где лишь пустыню будет иметь своим товарищем. Ибо как справедливость созидает общность, так несправедливость производит разобщение и сопутствующее запустение, делая жизнь [человека] животной и абсолютно дикой.

48. Городу, который слагается из семей, обязательно иметь основу общественного порядка, обеспеченного узами справедливых законов. Так что, кто из-за незнания лучшего не в состоянии руководить семьей, которая представляет собой малую часть большого общества, тому, безусловно, далеко до того, чтобы управлять целым городом. Посему, как имеющий прирожденное чувство справедливости и законности является лучшим из людей и может управлять наилучшим образом, так и наоборот — тот, кто не таков, станет худшим из всех и править будет весьма скверно.

49. Если человек, имея от природы способность к исполнению разнообразных добродетелей, не хочет управляться

1224

1227

и управлять [другими] согласно праву и справедливости, он вскоре полностью погубит всякий город, всякое государство, всякий дом и, в двух словах, всё вообще, и ничего другого не останется, как предать его, худо употребившего способность к добродетели, наказанию огнем и послать в недра Аида, хотя бы вчера и третьего дня он и был для них хорош.

А если не так, то пусть кто-нибудь скажет мне, по какой иной причине это их большое и величайшее государство скатилось в такие крайние бедствия. Не иначе, конечно, как само по себе и из дома в дом, как говорится.

50. Так что я лучше с законом и справедливостью останусь верным почитателем Солнца и создавшего Солнце Бога, чем по любви к деньгам — позорнейшему недуіу презреннейшего характера — проведу свою жизнь в беззаконии и несправедливости и погружу крещение, которое называют очищением души, во всевозможные мерзости.

Ибо как крестит меня тот, кто себя самого день и ночь наполняет такими мерзостями и кого я так осуждаю? Ибо гласит [Писание]: Не слушатели закона праведны пред Богом, но исполнители закона оправданы будут} —, и: во всяком народе боящийся Господа и поступающий по правде приятен ЕмуШ1. Ибо нет лицеприятия у Бога, но всякий, кто призовет имя Господне, спасется. И: ярость и гнев, скорбь и теснота всякой душе человека, делающего злое, во-первых, иудея, потом и эллина; слава же и честь и мир всякому, делающему доброе, во-первых, иудею, потом и эллину».

51. Сказав с гневом и ревностью такое и тому подобное, царь закончил на этом свою речь, полный решимости защищать интересы Романа. И те, у кого со слухом сожительствует бесстрастный разум, могут оценить, является ли сказанное справедливым и разумным; возможно также подумать еще и о том, сносно ли это для благочестивых христиан, что молва об этой позорной развращенности, пройдя через дальние земли и моря, достигнет Океана и [земель] скифов, а побеги ереси так умножились, что повсюду распространяются, навлекая на церковь ромеев поругания, основанием для которых служат обильные источники [слухов] о неуместных и беззаконых деяниях патриархов и епископов и то, что они наполнили церковь ложными учениями.

52. Ибо не в углу эти бесстыжие совершают свои скверные деяния, не скрываются в темном месте, но добровольно выставляют свою порочность под открытым небом на обозрение всей вселенной. Таким образом совершенно изгнаны и сделались целиком чуждыми обычаям этого древнего государства справедливость и разум и все, что в нем было почтенного, благообразного и доброго, так что и мы можем сказать теперь здесь то, что когда-то Бог через пророка Иезекииля изрек об Иерусалиме, сказав: Скажи неразумной дочери, Иерусалиму^12*5: Содома, сестра твоя, и половины грехов твоих не нагрешила, и оправдана тобою^1238 Содома. То есть, как говорит божественный Златоуст, «Содом является праведным по сравнению с тобой».

53. Однако не укроется, я думаю, ни от какого благоразумного человека, что и они, подражая мифической Эриде, вместо яблока [раздора] подкинули в епархию оного народа разделение, разделив одну митрополию на две, а подчиненные ей епископские кафедры перенеся одни туда, а другие сюда, чтобы получившие их в удел [митрополиты] имели постоянный повод к спору друг с другом и были бы вынуждены апеллировать к патриархам Константинополя как к высшей инстанции, друг на друга принося обвинения и каждый за себя — большие деньги. Ни те не показывали недостатка усердия в том, чтобы превосходить друг друга количеством приносимых оттуда подарков в обмен на получение священного сана и председательства среди епископов, ни эти не уставали заботиться о том, чтобы как можно больше раздувать огонь спора, но подкидывали в него массу всевозможного топлива, служившего им весьма полезным средством к удовлетворению позорного корыстолюбия.

54. Поэтому они беззаботно делали то, за что им было заплачено, часто разрушая и переворачивая то так, то сяк то, что вчера было построено ими иначе, а то, что [было дано ими] третьего дня, распределяли по-другому — сегодня так, а на следующий день снова иначе, в зависимости от того, в какую сторону потянет поводья рука тех, кто пришлет оттуда больше денег, чем противная сторона. И нельзя было положить ни какого-либо предела схваткам и состязаниям этого злосчастного и отвратительного раздора, постепенно распространявшегося все дальше и усилившегося, ни конца позорной корысти и скверной наживе.

Примечания

1

Предлагаемое здесь жизнеописание Григоры составлено по руководству Боивина; написанное им жизнеописание помещено в боннском издании 1829 г. (pp. XIX–XLIV).

2

Antirrhret. XII cod. reg. 1996 fol. 283.

3

Истор. кн. 9, гл. 7.

4

Кн. 9, гл. 7.

5

В 1316 г.

6

Ист. кн. 8.

7

В 1320 г.

8

Истор. кн. 8, гл. 8.

9

Там же, гл. 5.

10

Кн. 9, гл. 13.

11

Кн. 22, гл. 2.

12

Кн. 8, гл. 5.

13

Кн. 8, гл. 6.

14

Там же.

15

Кн. 10, гл. 2

16

Кн. 8, гл. 8.

17

В 1322 г.

18

Кн. 8, гл. 7.

19

Разумеем слово, говоренное Григорой в ответ на предложение сана хартофилакса.

20

Кн. 10, гл. 8, стр. 514.

21

Кн. 8, гл. 9.

22

Кн. 8, гл. 13.

23

Кн. 9, гл. 6.

24

Там же; снес. гл. 7.

25

Кроме этого разговора и Истории, Григора написал много и других сочинений. Об них смотр. у того же Боивина и там же.

26

Так говорит Григора в своем разговоре, но не так в своей Истории (кн. 19, гл. 1); здесь он замечает, что Варлаам, переселившись к римлянам, обратил на себя внимание государей и за то, что отличался ученостью, вошел у них в большую милость, — особенно у Кантакузина, который его необыкновенно возвысил, дав ему назначение объяснить учение св. Дионисия и быть наставником Богословия (см. также Кантакуз. Ист. кн. 2, гл. 39).

27

Григора в разговоре называет его Демаратом. Быть может, это — Кантакузин.

28

Григора часто хвалится этой победой в своей Истории. Кн. 11, гл. 10; кн. 18, гл. 7; кн. 19, гл. 1 и пр.

29

П. Филофей (In Antirrheticis) свидетельствует, что Григору называли σοφEQ \o(ο;`)ν, φιλόσοφον и ἀστρόνομον.

30

Дом Григоры полон был книг, равно как математических инструментов и принадлежностей.

31

Кн. 9, гл. 14, кн. 10, гл. 1.

32

Кн. 10, гл. 2.

33

Кн. 10, гл. 6.

34

Кн. 10, гл. 8.

35

Odoric. Rayn. ad. an. 1339 n. 19; it. n. 23 et 31.

36

Кн. 11, гл. 10.

37

Что тогда сделано было на Соборе, определенно неизвестно; потому что писатели того века рассказывают дело различно. Кантакузин говорит, что побежденный Варлаам просил прощения и одобрил учение Паламы. Патриарх Иоанн (ap. L. Allat. de Eccl. Occ. et. Or. p. cons, 1.2, c. 17), — что на Соборе был поднят вопрос о двух только предметах, именно — фаворском свете и молитве. Григора наконец, — что вопрос был об одной лишь молитве; а рассмотрение других предметов отложено было до другого времени.

38

Кн. 11, гл. 11.

39

Григора и Кантакузин согласно говорят, что Варлаам, недовольный, возвратился в Италию опять к латинским догматам и законоположениям.

40

Кн. 14, гл. 8.

41

Кн. 14, гл. 8.

42

Кн. 15, гл. 7.

43

В 1347 г. в феврале.

44

Кн. 19, гл. 1.

45

Кн. 16, гл. 5.

46

Кн. 15, гл. 5.

47

Кант. Ист. Кн. 4, гл. 23; Григор. Ист. Кн. 18, гл. 3.

48

Кн. 18, гл. 4.

49

Там же.

50

В 1351 г. 27 мая.

51

В влахернском дворце.

52

Деяния этого Собора см. у Григоры в кн. 18–21.

53

Кн. 25, гл. посл.

54

Особенно к Георгию Лапиту. См. Кантак. Ист. Кн. 4, гл. 24.

55

Кн. 21, гл. 5.

56

Он помещен у Григоры в 22, 23 и 24 книгах его истории.

57

В июне месяце.

58

Кн. 28.

59

Кн. 27.

60

Кн. 27 и 28.

61

В июле и августе 1352 г.

62

Кн. 27.

63

Кн. 28.

64

Осенью 1354.

65

Причину этого Григора указывает в 27 кн.

66

Впоследствии титулярный патриарх константинопольский.

67

Кн. 29, гл. посл.

68

Таково, например, в сатирическом роде сочинение Кавасилы: κατὰ τῶν Γρηγορᾶ ληρημάτων; или Επίτομος διήγησις τῆς ἐπὶ τοΰ παλατί

ς ἐνώπιον τοΰ βασιλεως γενομένης διαλέξεως τοΰ ἔν ἀγίοις πατρὸς ἠμῶν Γρηγορί ς ἀρχιεπισκόπ ς Θεσσαλονίκης καὶ Γρηγορᾶ τοΰ φιλοσόφ ς; или еще: περὶ τῆς τοΰ Γρηγορᾶ ψευδογραφίας ὁμοΰ καὶ δισσεβείας.

69

В 1357 г.

70

Кантакуз. Ист. кн. 4, гл. 24 и 25.

71

См. кн. 14, гл. 7.

72

Joan. Cyparissiota, Palamic. transgression. Serm. IV, c. 1.

73

Ἡ δὲ γῆ τὴν ἅτρεπτον ταύτην ὁμόιως ἀρχῆθεν ἀεὶ τρεπομἐνη τροπὴν. Вольфий при этих словах делает догадку, что Григора разумеет здесь или неподвижность земли — ἀκινησίαν, так как она считалась некогда неподвижным центром вселенной, или смену времен года, при которой земля то остается обнаженной и бесплодной, то делается цветущей и покрывается плодами, — подобно тому, как Фортуна и Луна называются постоянными при своей подвижности.

74

Т. е. Андронику старшему, о котором Григора говорит, что он имел πολύν τὴν σύνεσιν. Такой отзыв и идет гораздо более к Андронику старшему, при котором Григора пользовался особенным значением, нежели к младшему. Но о каких историках здесь дело идет или к кому особенно относится обличительная речь имп. Андроника, это по ее содержанию определить нелегко; разве разуметь здесь Георгия Пахимера, который в последней части своей истории говорит о делах Андроника старшего, по-видимому, но с большим расположением к этому императору и который свой труд кончил в его царствование, на 80-м году его жизни, как сам свидетельствует (кн. 13, гл. последн.). Ducang.

75

Здесь не мешает припомнить знаменитую Тарпейскую Скалу у древних римлян, с которой многие имели несчастье быть брошены стремглав.

76

Многие думали, что трагелафов никогда не существовало, отчего у греков вошло в обычай в простонародье называть это животное κατ’ οὑδενὸς (никто или ничто), как свидетельствуют Стефан и Этимолог в γαληψὸς. Однако же о трагелафе упоминается не только в законе Моисеевом, где (Второз. 14, 5) в еврейском тексте стоит (ассо), а в греческом и в Вульгате — τραγέλαφος, tragelaphus; но и в книге Иова (39, 1), где по-гречески переведено так: εἰ ἔγνως καιρὸν τοκετοΰ τραγελάφων πέτρας, Олимпиодор в этом месте слово τραγέλαφος объясняет словом ἄιγαςτρος и на поле — ἄιξ ἄγριος. Августин: tragelaphus, compositum ex hirco et cervo animal. Трагелафа указывают нам — Диодор (I. 2) в каменистой Аравии, Плиний (I. 8, с. 33), Солин (с. 22) и Исидор (Origin. I. 12, с. 1) — около Фазиса, и наконец Философ (Hist. animal. I. 2, с. 1) — у арахотян. Но как другие по козлиной бороде называют это животное τραγέλαφος, так Философ по лошадиной гриве называет ἱππέλαφος. Лукиан в Tragopodagra относит даже трагелафа к животным, которые полезны против подагры: βατράχ ς ὑαίνος τραγελάφ ς, ἀλώπεκας. Даже в настоящее время трагелаф встречается чрезвычайно часто в Германии, особенно в горах Миснии и Богемии (Hofm. lexic.). Tragelaphe — арденский олень (Французск. — русск. словарь Эртеля. 1841 г.).

77

Константинополь взят латинянами в 1204 г., 12 апреля, во вторник на шестой неделе в. поста. Ducang.

78

В 1205 г., потому что он царствовал 18 л., из которых последнее упадает на 1223 г., как известно из Cod. MS. Beg. 2731, fol. 46. V (Vid. ann. Boivini).

79

Названного Великим, внука тирана Андроника Комнина по его сыну Мануилу. Ducang.

80

Он назывался также Михаил Ангел Комнин и был побочным сыном севастократора Иоанна Ангела. Ducang.

81

Блезы (Bloys или Blois) — графство и красивый город при р. Лигерис (Лоаре); в нем обыкновенно жили цари. Hofman. lexic.

82

В тексте стоит ῥὴξ — Rex. У гордых константинопольцев слово ῥὴξ значило меньше, чем βασιλεύς. Рексом они называли и западного императора и вообще каждого государя, исключая одного болгарского, которого, как и своего константинопольского, называли βασιλεύς. (Uid. glossar. Meursii).

83

То же самое рассказывает о татарах Uincentius Beluacensis I. XXX, с. LXXXÏ cum adversariorum fortitudini se praevalere posse non credunt, ante illos fugiunt, et quasi se ab illis fugari faciunt. Cumque illi armati Tartaros inermes diu inseculi fuerint, ac prae gravitate armorum et viae longitudine lassati jam non amplius sequi potuerint, tunc Tartari super equos recentes ascendentes, se super illos convertunt, et in eos capiendo et occidendo insiliunt. Ducang.

84

Генрих Дандоло и не участвовал в сражении с болгарами, как пишет Никита, и не умер от полученных в этом сражении ран, как говорит Григора. Вернее говорит Акрополит (n. 13), что «занимавший место дукса Венеции находился тогда в Константинополе». Uid. Uillharduin. n. CXCIII. Ducang.

85

Этих скифов Вильгардуин называет команами. Где жили скифы команы, объясняет Григора во 2 кн., 2 гл. Ducang.

86

См. Ник. Хон. т. I, стр. 336, 47.

87

Начальник батальона или роты.

88

Прозванного Ватацем.

89

См. ниже кв. IV. гл. 2.

90

О привилегиях, данных Юстинианом Ахриде. vid. Ioan. Morin. I. 1, exercit. XXVII, Leo. Allat. I, 1, de consensu ntriusq. Eccl. c. XXV, n. IV. Ducang.

91

Здесь разумеется независимость епископа этого города от патриарха или какого-либо митрополита. См. у Льва Алляция loc. cit., у Меурсия — слово ἀυτοκέφαλοι.

92

Vid. Zenob. Diogenian. Suid., Hofman. lexic.

93

Разумеется — фракийский.

94

Об этом см. ap. Acropolit. c. 33., Ioan. Morin. l. I, Exercit. XXVII, et. Leon. Allat. de concord. utriusque Eccl. c. XXV, n. V, it. gesta Innocent. III Papae p. 36, II ed. Balusian. Ducang.

95

Под названием скифов здесь разумеются татары, которые в это время опустошили многие страны Европы и Азии. Снес. Акрополит. гл. 25.

96

Это нападение татар на европейские страны приписывает Батыю, племяннику Чингисхана, Vincentius Beluacensis l. 31, с. 149 et l. 32, c. 15. Ducang.

97

Было две Комании: одна на севере, в смежности с Венгрией или по ту сторону Дуная; другая — в Азии, куда некогда перебрались команы с другими северными народами. Здесь идет речь о первой, которую Анна Комнина (кн. 8) и магистр Рожер (de destruct. Hungariae с. 20) помещают между Дунаем, Танаисом и Борисфеном. О положении же царства команов азиатских пишут Гайтон (с. 5) и Рейнекий, кроме того Викентий Белуаценский (l. 32, c. 21, 23). Ducang.

98

Персидские области, смежные с Индиею.

99

Ятатин, сын султана Азатина, Акр. гл. 41. Ducang.

100

Разумеется — главном городе Вифинии.

101

Побочная дочь императора Фридриха II. Ducang.

102

В речи Влеммида — ὁπ ὄιον δἑι ἑιναι τὸν βασιλέα (vid. in Cod. Reg. 3125), особенно замечательны следующие слова: τίς γὰρ ὀυκ ἄν ἄισχυνθέιη κὰι μόνον ἐνθυμηθὲις βασιλικὴν σεμνότητα ὲις ἀισχρὰς καὶ ἀπρεπεΐς πράξεις ἐμπίπτ σαν, καὶ παρόμια πάσχ σαν, ὥσπερ τινὲς ὑπὸ τῆς μυθευομένης μαγικῆς Κίρκης ὲκέινης ἐις χόιρ ς καὶ κύνας μετεβάλλοντο. Boivin.

103

См. выше кв. 1, гл. 2.

104

Καὶ τὸ…. Недостающее в тексте Григоры дополняется словами Акрополита: καὶ ἀπέλυσε ρὸς τὸν βασιλέα ὁ Μιχαὴλ τὸ ἄςτυ Πρίλαπον καὶ τὸν Βέλεσον, κὰι τὸ ἐν τῷ Ἀλβάν ῷ φρούριον τὰς Κρόας (и Михаил отдал царю крепость Прилап, Велес и находящийся на Албане замок Крои).

105

Арктур — звезда в знаке Воота — созвездия большой медведицы, следующая за хвостом медведицы и предвещающая непогоду. Nec saevus Arcturi cadentis Impetus, aut orientis hoedi Horat. Carm. l. 3, od. 1, v. 27. Arcturus signum sum omnium quam acerrimum, Uehemens sum cum exorior; cum occido, vehementior. Plaut, in Rudente Prol. v. 5. Hofm. lexic.

106

Григора здесь помещает Арсения сразу за константинопольским патриархом Германом по странной небрежности, — говорит Лев Алляций (l. 2 de utriusque Ecclesiae consensione c. 14, n. 4). Арсений был преемником Мануила (Acropolit. с. 53), Мануил — Мефодия, Мефодий — Германа. В таком же порядке следуют патриархи в каталогах Леунклявия, Ефремия и Ксантопула. Ducang.

107

См. выше кн. 2, гл. 3.

108

Ятатин.

109

Войска татар, которых Акрополит постоянно называет тохарами, как и Пахимер, который (кн. 2, гл. 24) об них пишет: καὶ τῶν Τοχάρων, οὔς ἡ κοινὴ Αταρί ς λέγει συνήθεια. Ducang.

110

Κονοςταὔλος или κόντοςτἄυλος, — по-итальянски Contostabile, — по-французски Connestable. Этим иноземным названием у константинопольцев назывался начальник над иноземными войсками. Был и великий, для отличия от простого κονοςτἆυλ или τοΰ κόμητ τοΰ ςτάυλ. Codin. de offic. aulae Constant: ὁ μέγας κονοςταΰλος ἐυρίσκεται κεφαλὴ τῶν ρογατόρων φράγγων. Regin. lib. 2: Burchardum comitem stabuli sui, quem corrupte constabulum appellamus, cum clase misit in Corsicam. Это достоинство было в числе первых. Meurs. glossar.

111

У Акрополита (гл. 23) она названа Ириной.

112

Дюканж думает, что Феодор, отчаявшись в жизни, сперва принял малую, а потом и великую схиму. Not. ad h. loc.

113

См. Вриенния стр. 105. прим.

114

См. Иоан. Киннам. стр. 237, прим.

115

См. Вриенн. стр. 6, прим. 1.

116

Протокиниг — начальник псарей. Ему было за кем смотреть; Андроник Младший держал свыше 1400 гончих и при них почти столько же служителей. Обязанностью протокинига было между прочим держать стремя, когда император садился на лошадь; платье с плеча императора, если на охоте бывало забрызгано кровью какого-нибудь зверя, поступало в собственность протокинига как подарок. Meurs. Glossar.

117

В то время казна хранилась частью в Магнезии, частью же в замке Астизия у Скамандра. (Пахимер, кн. I, гл. 23). Ducang.

118

Πρίγκυψ. См. ниже кн. 7, гл. 5.

119

Это был Вильгельм de Villa-Harduni, сын Годфреда I, правителя Ахайи и Мореи. Ducang.

120

См. Киннам. стр. 46.

121

Κατὰ τήν περαίαν… Это та сторона, которая в настоящее время называется Перой.

122

Иконией.

123

Они называли себя θεληματαρί ς — фелиматариями (вольными людьми); потому что не подчинены были совершенно ни грекам, ни латинянам, но, принадлежа по своему происхождению грекам и Константинополю, занимались спокойно обрабатыванием своих участков за стенами города. Так называет их Пахимер кн. 2, гл. 14, 26, 17. — Anonymus Ms. de bellis Francorum in Moreä ἔνας λαός ἀκέφαλος, ὅλη θεληματάρος. Ducang.

124

У Акрополита за Эриком следует Петр. Кроме того, Григора опускает Иоанна, который был императором после Роберта. Boivin.

125

Фридриха II.

126

Это была дочь сестры Михаила, Евлогия. Ducang.

127

Остров, на который был сослан Львом Армянином Никифор II, защитник икон.

128

См. Анны Комн., Т. I, стр. 374.

129

Это, конечно, Норадин или Алмансур Нураддин, о котором Восточная Хроника (edit. ab Echellensi) говорит, что он начал царствовать в 355 г. егиры или 1237 г. от Р. X., и который завладел в Сирии городами, бывшими в руках крестоносцев. Ducang.

130

Haytonus in Hist. Orientali с. 1. de soldani Aegypti potentiä major pars exercitus Aegypti sunt servi, empti pretio, quos mali Christiani saepe portant cupiditate lucrandi, aut in pracliic acquisti, quos compellunt eorum sectae et fidei adhaerere. Et illi, qui empli pretio pecuniae exsliterunt cariores sunt et habentur, et plus aliis honorantur.

131

Иначе — галлов.

132

В Cod. Reg. 2964. f. 320 между сочинениями Нафанаила (или Никифора) Хумна, помещен императорский диплом, надписанный λόγος χρυσόβ λλος ἐπὶ τῇ ἑνώσει τῆς ἐν’ τῷ Γαλησίῷ μονῆς καὶ τῆς ἀγίας ἀναςτάσεως, ὥςτε τοϋ λοιποϋ μη δυο, ἀλλEQ \o(α;`) μίαν τάυτας ἕιναι, καὶ ὑφ’ ένὶ τετάχθαι καὶ ἄγεσθαι καθηγ μένω. В этом дипломе рассказывается о монастыре Галисия много хорошего и между прочим говорится: ὄρος γάρ ὲςτιν ό τόπος ἄναντες καὶ τραχύ, τῶν ἐς ψυχαγωγίαν καὶ παραμυθίαν σωματικην μηδε νὸς ἣκιςτα μετέχον, ὄυτε γαρ σκιάζεται δένδροις’ ὄΰτε βοτάνης, ἀλλ’ οὐδὲ χλόης ἀ πογεννᾷ βλάςτησιν’ οὕμεν ν οὐδὲ τῶν ἄλλων ἀπο γῆς χρησίμων ούδόλως καρποφορEQ \o(ε;˜)ι’ ξηρὸν δ’ἐςτιν ὅλον, καὶ πρὸς τοιάυτας γονὰς παντάπασιν ἀφυές’ ἐι καEQ \o(ι;`) ἄλλως γόνιμον ἀρετῆς. Boivin.

133

Царь — βασιλεύς, но не ἀυτοκράτωρ — самодержец, что родители императоры оставляли за собой.

134

Т. е. к Иоанну de la Roche. Ducang.

135

Беатриче. Ducang.

136

Находящемся в Анапле (Пахим., кн. 5, гл. 5 и 9). Ducang.

137

Хартофилакс — хранитель патриаршей печати, которую носил на груди. Под ним был ипомниматограф, который заведовал печатью во время болезни или отсутствия хартофилакса. Хартофилакс заведовал церковным архивом, был судьей во всех церковных делах, разбирал дела брачные, защищал клириков и вообще был правою рукою архиерея. Было, впрочем, два хартофилакса. Один заведовал, как сказано, архивом; другой смотрел за экономией и вел приходо-расходные книги. Meursius.

138

См. Хониат. Т. I, стр. З69.

139

Болгарии. Почему владетели Болгарии назывались владетелями Загоры, об этом смотр. Leunclav. in Pandect. Turc. n. 33 et in Onomastico, Ducang. in serie reg. Bulg. n. 17. — Загория — область около Девельта во Фракии (Hofm. lexic.).

140

Замок, находящийся в развалинах на азиатском берегу по ту сторону Босфора, неподалеку от устья Евксинского Понта, говорит Леунклявий (in Onomastico priore Turcico). Ар. Ducang. vid. not. ad Alexiad. p. 361.

141

Острова у устья Евксинского Понта (Hofm. lexic.).

142

Он первый из дуксов или правителей трапезунтских назвал себя императором. Ducang.

143

То же самое и в тех же словах передает Франц. Пахимер пишет, что тело Михаила ночью было его родственниками перенесено в соседний новый монастырь. Тела отлученных от Церкви обыкновенно бросали на полях без погребенья, набросав на них земли, чтобы не страдало обоняние и не возмущалась душа при виде ужасного зрелища (Vid. Glossar. m. graecit. in emblocare et in Addit.). Михаил, впрочем, явно не был отлучен от Церкви за единение с латинянами, как был отлучен прежде за ослепление дитяти Ласкаря. Ducang.

144

Поговорка, о которой упоминает Diogenian. Cent. 8, n. 49. Ducang.

145

Он был придворный протоапостоларий. Ducang. В восточной Церкви бывали учители, которые объясняли народу послания апостольские и назывались ὁι διδάσκαλοι τῶν Αποςτόλων. Первый-то из них и назывался протоапостоларий. Meurs. Glossar.

146

Здесь Григора переменяет имя Георгия на имя Григория, потому что последнее он получил в монашестве. Пахимер (кн. 7, гл. 22): τοΰτο γὰρ ἧν ἐκέινῷ καὶ τὸ ἐκ Γεωργί μοναχικὸν ὄνομα. Ducang.

147

Анна, дочь Стефана V. Ducang.

148

Беатриче, супруга Вильгельма VI, маркграфа монтеферратского, сына Вильгельма, правителя монтеферратского и фессалоникского, и мать Иоланты или Ирины, второй супруги имп. Андроника, была дочь Альфонса, короля Кастеллы или Испании. Ducang.

149

В вифинский город Прусу (см. Пахим. кн. 7, гл. 11). После же рассуждения, о котором здесь говорится, Векк был отправлен в вифинскую крепость, лежавшую на правой стороне при входе в залив Астакинский и называвшуюся по имени св. Григория.

150

См. выше гл. 1.

151

Северо-восточный ветер. На восьмигранной башне ветров, которую выстроил в Афинах Андроник Киррест, он изображен был в виде бородатого старика с полным блюдом оливок в руках. Афинянам он был очень приятен, потому что от него зависел урожай у них оливок. Этот ветер имеет свойство не разгонять, а нагонять облака. Отсюда составилась поговорка: mala ad se trahens, ut Caecias nubes. Hofm. lexic.

152

См. Никиф. Вриенн., стр. 14.

153

См. Пахим. кн. 9, гл. 3. 6. Она называлась Риктой, а греки называли Ксенией или Марией. Она была сестра Айтона II, царя Армении, дочь Льва II. Ducang.

154

См Анн. Комн. стр. 398.

155

Протовестиарит был не то же, что протовестиарий. Протовестиарий начальствовал над вестиариями, лицами, на руках, которых был царский гардероб. А протовестиарит заведовал государственной казной и отличался от протовестиария самой одеждой. Meurs. Glossar.

156

Пахимер пишет (кн. 9, гл. 8), что многие, не вынося господства на Крите латинян или венецианцев, оставляли отечество и переходили к императору; получив же от него пристанище и средства содержания, они доставляли грекам верную помощь. Vid. Gloss. med. Graecit. in. v. Πάροικοι. Ducang.

157

Или правитель лазов, как у Пахимера (кн. 3, гл. 29). Лазы то же, что колхи. Boivin.

158

Σφενδοσθλάβ. У Пахимера не раз он называется, Οσφενδοθλάβος, а латиняне это имя переделывают в Венцеслава. Ducang.

159

Сын фессалийского императора Михаила Ангела и Феодоры Петралифы. Ducang.

160

Димами — δήμοι назывались иногда ступени ипподрома, на которых обыкновенно садились δήμοι или толпы народа. Boivin.

161

В 1303 г. Boivin.

162

Алисирис у Пахимера, Алисирий у Франца, Караман у Лаоника. По нем Киликия вместе с частями Ликаонии, Памфилии, Карии, к которым Лаоник прибавляет внутреннюю Фригию, названа была Караманией. Потомки Карамана названы Караманоглиями (их родословную см. у Леунклявия пред его мусульманской историей). Ducang.

163

Так — Франц и Лаоник. По нем Иония названа Сарханией. Ducang.

164

По имени Караса названа была Карасией Лидия до Мизии. Ducang.

165

Так называется и у Пахимера (кн. 4, гл. 9; кн. 10, гл. 20, 23 и кн. 11, гл. 9); Othmanes у Франца, Ὀτ μάνος у Лаоника, Осман у Франца, Леунклявия и др.; от него-то ведут свой род султаны Оттоманской Порты. Он был сын Етрукула. Ducang.

166

У Франца они называются Хасаном и Магометом. Ducang.

167

Фридрих.

168

Здесь разумеется Каталония, провинция в нижней Испании у пределов Галлии, где Пиринеи, которые не один из писателей называет именем Альп. Ducang.

169

Море Нижнее — иначе Тирренское или Тосканское, часть Средиземного моря между Тосканою, Папскою Областью, Неаполем, Сицилией, Сардинией и Корсикой. Hofm. lexic.

170

1305 г. Ducang.

171

Никифор Хумн в Слове, которое надписывается Ἐπιτάφιος εἰς τὸν μακάριον καὶ ἀγιώτατον μητροπολίτην Φιλαδελφίας, Θεόληπτον, спасение Филадельфии приписывает одному Феолипту и ни одного слова не говорит в похвалу каталонцев. Напротив, Пахимер (l. 5, с. 21 et. 23) решительно молчит о Феолипте и упоминает лишь о Рожере и каталонцах как освободителях Филадельфии. Boivin.

172

Григора называет алан не раз массагетами. Ducang.

173

Во Фракии.

174

В 1305 г. Boivin.

175

См. Анн. Комн. т. I, стр. 341–344.

176

Фракийский город, расположенный на мысе, внизу которого находились каменоломни. Hofm. lexic.

177

См. Никиф. Вриенн. стр. 110.

178

Это была Агнеса, дочь Гугона, графа вриеннского, и Елизаветы de la Roche, супруги дукса афинского, и сестра Галтера, графа вриеннского, который в то время владел дукатством афинским. Ducang.

179

Это был Иоанн Ангел Дука Комнин, сын Иоанна Севастократора. Ducang.

180

Однако ж это достоинство у латинян первоначально было очень высоко. Ducang.

181

Григора здесь ошибается. У латинян знаменщики полков или даже всего войска никогда не назывались маркграфами. Ducang.

182

Келтикою Григора называет страну, которая попросту называется Кельтибериею, или лучше часть Галлии, смежную с Испанией; а Галатиею — остальные провинции Галлии. Григора думал, что Иверия достигает почти самых Альпов, потому что ниже он помещает маркграфство монтеферратское между Альпами и нижней Иверией. Boivin.

183

Что говорит здесь Григора о титулах, совершенно ложно. Не говорим уже о титуле правителя России, остальные обязаны своим происхождением не грекам, а латинянам. Те из латинян, которые по взятии Константинополя стали управлять Афинами, присвоили сами себе название дуксов (dux) или же получили от латинских императоров, они же управляли вместе и Фивами, хотя Григора здесь представляет, будто различные были правители Афин и Фив, противореча тому, что сам же ниже (гл. 7) говорит. Название μεγάλοι Κύριοι греки и Grandes Sires-magni domini (великие господа) латиняне прилагали к тем из правителей, которые имели более широкие пределы власти, и по этой самой причине в этом названии нельзя никак видеть испорченного Πριμμικήριος, как ниже утверждает Григора. Ducang.

184

См. Иоанн. Киннам., стр. 203.

185

По прозванию — Хумн. Ducang.

186

Имя дочери Никифора — Евлогия. Boivin.

187

Локрян было несколько родов. Так называемые локряне-озоляне занимали страну, расположенную вдоль северного берега коринфского залива, идущего к сицилийскому морю и сжимаемого двумя мысами: Рием и Антиррием. Кроме локрян-озолян, на юге от Фермопил жили упоминаемые здесь другие локряне: епикнимидские, обитавшие при подошве горы Книмида в городе Троние, и опунтийские, населявшие город Опунт. Локрян-озолян отделяла от других локрян гористая Фокида, в которой возвышается Парнас.

188

Город Беотии, где находились пещера и оракул Трофопия.

189

Тоже город Беотии.

190

Галтер, граф вриеннский. Ducang.

191

Тот же Галтер.

192

См. Никиф. Вриенн. стр. 79.

193

Знаменитое место в Константинополе. О нем упоминается у Юстиниана (I. 4, instit. titul. de publicis fud.): admonet nos epigramma in Xerolopho scriptum. Прискиан говорит, что в Ксиролофе бывали треножники, на которых делались надписи (ap. Iohan. Calvin.). Hofman. Lexic.

194

См. Анны Комн. т. 1, стр. 129.

195

В Константинополе было четыре казны: царская (βεςτιάριον), военная (ςτρατιωτικὸν), государственная (γενικὸν) и частная (ιδικὸν). Первая заключала в себе то, что принадлежало царю, вторая — содержание для войска, третья — доходы со всего государства, четвертая — доходы собственно Константинополя. Meurs. Glossar.

196

См. Никиф. Вриен. стр. 11.

197

Бондельмонций говорит, что высота колонны простиралась до 700 локтей, что невероятно. Конечно, вместо 700 надобно разуметь 70. Boivin.

198

Как будто могли быть одинаково длинны пальцы. Boivin.

199

Сиры, или Серы — главный город обширнейшей страны в Азии Сирики, занимавшей некогда большую часть нынешней Монголии. Hofm. Lexic.

200

В 1318 г. Ducang.

201

Фома, знатный галл, был граф Кефалонии и Закинфа, сын Иоанна, правителя острова Закинфа, которому в приданое его супруги Марии Комниной, дочери правителя Этолии Никифора Ангела, был отдан тестем остров Кефалония; по смерти тестя из-за Кефалонии завязался спор между Иоанном и его шурином, деспотом Фомою Ангелом, — и Фома был убит Иоанном в 1318 г. Так рассказывает дело папа Иоанн XXII в посланиях, а о сыне Иоанна, Фоме, совсем не говорит того, что говорит Григора здесь и в 6 гл. Vid. Hist. Franco-Byzant. l 6. n. 27. Ducang.

202

В 1320 г. Ducang.

203

Архиепископский город Македонии у Амфиполя, между Филиппами и Фессалоннкою. Hofm. Lexic.

204

Константин происходил от брака Андроника с Анной, а Симонида — от брака Андроника с Ириной. Ducang.

205

В тексте: ὲις πΰρ ξάινοντες — расчесывали или колотили огонь.

206

Здесь помещено только предисловие к завещанию патриарха. In Cod. Reg. 3229 есть два произведения одного содержания и изложения; из них одно надписывается: τοΰ πατριάρ κυροΰ Ιωάνν τοΰ Γλύκεος ἡ παράιτησις τοΰ πατριαρχέι, другое: τοΰ ἀυτοΰ πατριάρχου ὑπομνηςτικὸν ἐις τὸν βασιλέα τὸν ἅγιον. Boivin.

207

См. Никит. Хониат. т. I, стр. 7.

208

См. кн. 7, гл. 1.

209

См. Ник. Хониат. т. 1, стр. 423.

210

Феано метапонтская или тарентинская, жена пифагорейца Бронтина. По свидетельству Свиды, она написала в стихах: περὶ Πυθαγόρ, и ἀποφθέγματα Πυθαγορείων. Hofm. lexic.

211

Ипатия была одна из знаменитейших последовательниц неоплатонизма. Как дочь первого математика своего времени Феона, она получила обширное образование и своими лекциями собирала к себе большое число слушателей. В 415 г. По Р. Х. александрийский народ, приписывая ее влиянию неприязненные отношения своего префекта Ореста к св. Кириллу, растерзал ее. См. Филос. лекс. Гогоцкого т. 2, стр. 380.

212

Ὑπηρετικοΐς παιδαρίοις. Иначе они назывались архонтопулами. О них см. Анны Комн. т. 1, стр. 342–342.

213

Дуке. См. выше кн. 2, гл. 5.

214

Великий папий был смотритель дворца и жил во дворце. Его должность была в числе первых. Meurs. Glossar.

215

Это сначала был молитвенный дом, который был построен Юстинианом. Впоследствии Крисп, зять имп. Фоки, образовал из него обширный и красивый мужской монастырь во имя Христа Спасителя. Он находился в селении (χωρίον) за стенами Константинополя, к северу; отсюда получил и свое название. Anselm. Bandurii Comment. in Antinqu. CP. I. 3, р. 530; cfr. Antiquit. CP. I. 3, р. 48.

216

Πελεκυφόρων — Варяги. Ducang.

217

Здесь должно разуметь храм во имя Богородицы Одигитрии. Ducang.

218

Об этом живописце упоминает один лишь Григора. Boivin.

219

Таково, напр., начало поэмы Метохита, надписывающейся — ἐις τὸν σοφὸν Νικήφορον τὸν Γρηγορᾶν ὑποθήκαι, καὶ περὶ τῶν ὀικείων συνταγμάτων Φίλα Νικήφορε μοὶ κεφαλὰ, τὸν ἔγωγ’ ἔιραμαι Κατὰρ ὲμὰς σοφίης, ἣτίς ποτ’ ἄν ἔῃ, λιπέσθαι Ἐξ ἄρα διάδοχον, πάνων ἀσύλ κλήροιο, Κρέσσονος ὧν ἄρ μοὶ θεὸς ἀπάντων πόρε π λλῶν

220

Πολλὶ γὰρ κράινει θεός. Еврипид в Медее, Альцестиде и др. Boivin.

221

Vid. Hecubam, v. 294.

222

Dorica harmonia magnifica olim, sublimis, gravis, contenta, nihil habuit fusum, nihil solutum, nihil molle, sed plenum, vehemens, paucis modicisque flexibus bellicis conveniens numeris et motibus, Pannorum et Getarum Scytharumque… talem audivimus in Dalmatia ac Transilvania et Mysia superiore. Exultationem addiderunt Aeoes, tumidamque fecerunt atque audacem: quanquam veterem simplicitatem retinuere, neque fregere, sicut Jones. Talis est Germanorum et bello apta, nec inepta conviviis, neque ab amoribus aliena… utrisque affinis (ὐποδώριος)… Jones autem suis moribus similem effecere mollem fluxamque et ctr. J. C. Scalig. Poët. I. 1, c. 19, ubi de Modis et Tibiis. — Hofm. lexic.

223

Урозий. Ducang.

224

См. выше, гл. 1.

225

Город на берегу Мраморного моря.

226

Димонакт Кипрянин (D. Cyprius) принадлежал к цинической философской школе. Он жил во 2 в. по Р. Х. и известен только из того, как его описал Лукиан — тот самый софист, о котором говорит здесь Григора, не называя по имени. См. Фил. Лекс. Гогоцкого, т. 2, стр. 559.

227

Πέπλος — пепл — широкая одежда, закрывающая все тело; ее носили больше женщины; у аттиков носили и мужчины поверх остального платья.

228

Стентор был голосистее всех греков; так что его голос равнялся по звучности 50 голосам. Hom. Iliad. 5, v. 784. Hofm. lexic.

229

Не Пиндар, как говорит здесь Григора, а Платон (I. 1, de Republic.). Boivin.

230

«Найти, напр., птичьего молока, эфиопа сделать белым» и др. Boivin.

231

Один из богов, вымышленных поэтами, — сын Ночи и Сна, как говорит Гесиод в своей Феогонии; он сам ничего не делал, а только смеялся над недостатками в произведениях других богов. Μῶμος букв. с греческого значит: насмешка. Hofm. lexic.

232

Здесь, может быть, разумеются слова Екклезиаста: всем время, и время всякой вещи под небесем (гл. 3, ст. 1).

233

Элланодиками назывались первые девять судей на олимпийских играх; также у лакедемонян во время войны судьи, разбиравшие споры между соединившимися для войны народами. Ксен. Лак. Респ. 13, 11.

234

См. Анн. Комн. т. 1, стр. 100.

235

Пиринф, иначе Ираклия, фракийский город у Пропонтиды. Hofm. Lexic.

236

Пока не стала вдовою, она называлась Марией (кн. 6, гл. 8; кн. 7, гл. 6 и 13; кн. 8, гл. 1). Не переменила ли она образа жизни (мирского на монашеский) по смерти супруга? Boivin.

237

Медимн равняется нашему четверику.

238

Здесь Григора, конечно, имеет в виду св. Дионисия Ареопагита, который в письме к св. Поликарпу рассказывает о себе, что в бытность свою в Египте он наблюдал это чудесное затмение и, пораженный им, воскликнул, обращаясь к своему другу Аполлофану: «Это или Бог страждет, или состраждет страждущему».

239

1325 г. Ducang.

240

Иоанна Палеолога, зятя Метохитова (снес. Кантак. кн. 1, гл. 43). Boivin.

241

Демокрит и Гераклит — два философа древности; из них первый, положив в основание всего существующего атомы, весело смотрел на все, а другой, взяв за начало огонь с его истребительной силой, постоянно горевал, предвидя всеобщее разрушение.

242

Homer. Odyss β’ v. 388. Ducang.

243

Тенар слово чисто финикийское и означает скалу. Страбон говорит, что в горе Тенар были каменоломни; около ней занимались и добыванием пурпура. Hofm. lexic.

244

Трофоний — имя прорицателя, который жил в Беотии; кто спускался в эту пещеру, тот потом целую жизнь не улыбался. Отсюда поговорка: in antro Trophonii vaticinatus es. Hofm. lexic.

245

Homer. Odyss., δ’. v. 481. Ducang.

246

Другие, напр., Анна Комнина, называют Струмбицей. Ducang. В древности называлась Тевериополем. Boivin.

247

Диасийские, т. е. совершавшиеся в честь Дия или Юпитера. Hofm. lexic.

248

Это были у лакедемонян священные игры; совершались они в ночное время в честь отрока Иакинфа, которого убил Аполлон диском (железная или свинцовая плитка) в игре (Ovid. Metam. I. 10, v. 219). Продолжались три дня. Hofm. lexic.

249

Иов. 3, 20.

250

Hom. Odyss. IV. Boivin.

251

Кантак. кн. 1, гл. 40, 42. Это была Иоанна, дочь Амедея V и его второй супруги Марии брабантской. Ducang.

252

Порфировая колонна была перевезена Константином В. из Рима. На ней он поставил огромную медную статую Аполлона, назвав ее своим именем. От головы статуи шли лучи; в правой руке, по словам Анны, был скипетр, по словам же Кедрина, копье; в левой, по словам Никифора Каллиста, находился шар с водруженным на нем крестом; статуя фигурой походила на Константина, как он изображается на монетах. На этой статуе Константин положил много священных вещей. Об одном из гвоздей, которыми был пригвожден Спаситель, на голове статуи упоминают Кедрин, Зонара и Безымянный писатель. О частице древа крестного — Сократ, Павел Диакон. Anselm. Bandurii comment. I. 1, р. 372.

253

Григора не посмел сказать просто — Андроник, а — лица окружавшие Андроника; но это одно и тоже. Boivin.

254

По прозванию Стастимиру. Ducang.

255

Феодоре. См. кн. 8, гл. 1. Boivin.

256

Неда или, как называют некоторые, Доминика, сестра короля Сербии Урозия, дочь Стефана. Ducang.

257

Псал. 34, 1; 108, 28; снес., Исайи 1, 2.

258

Симониду, дочь Андроника Старш. от его второй супруги Ирины, об ней смотр. у Григоры кн. 7, гл. 30, также кн. 3, гл. 1. Ducang.

259

Григора здесь различает два вида бумаги: один, который называет χάρτηςτ, и другой, который представляет приготовленным из тонкого полотна. В первом случае он, кажется, имеет в виду египетский папирус, который позднейшие греки называли ξυλοχάρτιον, в последнем — то, что они называют χόρτινον χάρτην. Vid Gloss. med. Graecit in h. voc. Ducang.

260

Этот город Андроник Мл. избрал для себя местом убежища. Кант. кн. 1, гл. IV, VII, VIII. Ducang.

261

1327 г. Boivin.

262

Под этим названимем Леунклявий (in priore Onomastico Turcico) замечает два города. Один, который называет Ῥήγιον μέγα, помещает между Селиврией и Малым Понтом; его турки называют Буюк-Зекмеге. Леунклявий думает, что Регием он назван потому, что здесь земля, разорванная напором морских волн, образует залив (ρήγνυμι — разрываю), как назван Регием и город итальянский, находящийся там, где была отделена землетрясением Италия от Сицилии. Другой Регий по-гречески называется μικρEQ \o(ο;`)ν, а по-турецки — Кучук-Зекмеге (Малым Понтом); он находится между Большим Понтом и Константинополем. Далее Леунклявий замечает, что упомянутые города греки называют Ἄθυρον μέγα и Ἄθυρον μικρὸν. Но Ортелий на основании слов Прокопия справедливо думает, что Ἄθυρα был город, отличный от Регия; о нем мы нечто заметили (ad Villharduinnum n. CCXX). У византийских писателей часто упоминается Регий фракийский. Ducang.

263

Варягов. Ducang.

264

Исход. 22, 28; Деян. 23, 5; 1Петр. 2, 17.

265

Снес. Кантак. кн. 1, т. 50.

266

См. Анн. Комн. т. 1, стр. 146.

267

Снес. Кантакуз. кн. 1, гл. 31, 53, 54. Ducang.

268

Первородный сын болгарского царя Иоанна Асана. Ducang.

269

Кантак. кн. 1, гл. 56, 57, 58. Ducang.

270

Трудно сказать, собственное ли имя Βασιλικὸς или имя достоинства. Vid. Ducang. Glossar. med. Graecit. in v. Βασιλικὸι. Jt. ejusd. Glossar med. Latin. in Basilicus. Boivin.

271

Кантакузин говорит (Ист., кн. 1, гл. 18), что Мавропотам называли — Μέλαν ποταμὸν. Boivin.

272

Здесь разумеется Копаидское озеро, находящееся в Беотии и получившее название по городу Копам, о котором упоминают Гомер, Страбон, Стефан и др. Boivin.

273

От храма св. Романа, находившегося вблизи. Boivin.

274

Константинополь взят Андроником Младшим в 1328 г. 19 мая (Кантак. кн. 1, гл. 59). Ducang.

275

См. Киннам. стр. 35 примеч.

276

Вероятно, прежде, чем сделался у них епископом. Boivin.

277

Т. е. Мария или Ксения, дочь царя Армении Льва II; она была матерью обоим, т. е. не только Андронику, но и Михаилу, как теща последнего по своей дочери Марии. Ducang.

278

Псал. 101, 10; 126, 2.

279

Синадин. Ducang.

280

Кантакуз. кн. 2, гл. 4. Ducang.

281

Кантакуз. кн. 2, гл. 6, 7, 8. Ducang.

282

Они были названы καθολικοEQ \o(ι;`) κριταEQ \o(ι;`). Существует (in Cod. Reg. 25252. fol. 273. v.) Ὁρκωματικὸν τῶν καθολικὼν κριτῶν, τῶν γενομένων παρὰ τοΰ ἐυσεβοΰς βασιλέως κυροΰ Ἀνδρονίκ τοΰ Παλαιολόγου, γεγονὼς καθ’ ὅν καιρὸν ὲσφραγίσθησαν. Там же (fol. 274) есть Ὁρκωματικὸν τοΰ δικαιοφύλακος καὶ ἀρχιδιακόν τοΰ ΚλειδEQ \o(α;˜), который был одним из этих кафолических судей. Там же наконец (fol. 275) есть πρόσταγμα ὁρκωμοτικὸν или постановление самого царя об этом предмете. Все это, кажется, относится к этим судьям, избранным Андроником Мл. См. и ниже кн. XI, гл. 3. Boivin.

283

Т. е. митрополит Апра, о котором упоминает Клида, дикеофилакт и архидиакон в своем Όρκομοτικῷ. Cod. Reg. 25232. fol. 274. Boivin.

284

См. Кантакуз. кн. 1. гл. 10–13; it. Hist. Franco-Byzant. I. 6, n. 25. Ducang.

285

Ὅσα καὶ δοΰλος; так греки обыкновенно выражаются о том, кого латиняне называют вассалом. Ducang.

286

Бенедиктом Захарией. Ducang.

287

Кантакуз. кн. 2, гл. 14. Ducang.

288

Ἐς τὸ λήθης φρούριον т. е. в тюрьму навсегда. Ducang.

289

Кантакуз. кн.2, гл. 17 и 20. Ducang.

290

Псал. 68, 3. 8; 21. 8.

291

Псал. 114, 6.

292

1330 г. Boivin.

293

Разумеется Колхида.

294

Вероятно, разумеются здесь калабрийцы; потому что Калабрия лежит к юго-западу от Византии. Boivin.

295

Сатурна и Марса.

296

Кантак. кн. 2, гл. 21, 25.

297

Пелагония — область, с которою к юго-западу граничит Македония.

298

Дочери кесаря Иоанна Палеолога и внучке императора Михаила Палеолога Марии. Ducang.

299

Македонский город.

300

Кантакуз. кн. 2, гл. 26, 27. Ducang.

301

В минеях значатся под 12 июня св. Антонина и под 28 июля св. Феодота с тремя своими сыновьями, пострадавшими в Никее. Их ли здесь разумеет Григора, остается неизвестным. Ducang.

302

Конечно, — намек на Крона или Сатурна, поедающего своих детей.

303

Основан Константином Ливом в царствование Льва Философа. Anselm. Bandur. Comm. p. 526.

304

Иерем. 9, 1.

305

Τὴν Ὀρφέως ἐν τραγῷδίαις δύναμιν. Чтобы трагедии писал Орфей, этого никто не говорит; гораздо позже Орфея славился тот, о котором Ignotum Tragicae genus invenisse Camoenae Dicitur, et plaustris vexisse poёmata Thespis. Boivin.

306

Иов. гл. 3, ст. 20.

307

Благочестие и другие достоинства в Андронике так хвалит Никифор Ксантопул: Τῆς ἐυσεβέιας Ἀνδρόνικος ὁ στΰλος, Ἀσύγκριτος νοΰς, ἐξῃρημένη φύσις. Ducang.

308

14 марта 1332 г. Ducang.

309

Название Большой Медведицы.

310

Название музыкального инструмента, трехугольного, похожего на арфу, о 20 струнах, которые были в два ряда и строились в октаву, следовательно, содержали только 10 тонов; на нем играли обеими руками, левою касаясь нижних, а правою верхних струн.

311

Григора написал и эпитафию Метохиту. Вот она (init. Codicis Regii 2541): Ὅς πάρος ὲν σοφίῃ μέγα κΰδος ἔην γε θνητῶν, Βαιός ὡδὶ λᾶας τοΰ γε κέκευθε νέκυν. Δῆμος σεπτῶν Μ σάων ὀλολύξατε πᾶσαι· ’Ώλετο κεΐνος ἀνήρ· ὤλετο σοφίη πᾶσα. Boivin.

312

Κιντζούττρα в Вольфианском издании. In Cod. Reg. Καὶ ντζούστρα παρὰ Λατίνοις καλεΐται. — Κιντζόυστρα не составлено ли из французских слов — qui justera? Vid. it. not. Ducang. ad h. loc. — Boivin.

313

Τορνεμὲν. То, что у галлов называется tournoi (турнир). Ducang.

314

Здесь Григора разумеет, конечно, не древние времена, а свой век, потому что, по свидетельству Кантакузина, упоминаемые здесь игры не были в употреблении у византийцев, прежде чем Андроник младший женился на Анне Савойской. Boivin.

315

Снес. Кантакуз. кн. 2, гл. 26 и 27. Ducang.

316

Сын Иоанна Палеолога, о котором Кантакузин упоминает в кн. 9, гл. 36, внук сына императора Михаила, Порфирородного Константина.

317

Снес. Кантакузин. кн. 2, гл. 36. Ducang.

318

По словам Кантакузин. (кн. 2, гл. 27), он имел сан великого папия. Ducang.

319

Снес. Кантакуз. кн. 2, гл. 28. Ducang.

320

Кантак. кн. 2, гл. 24.

321

В 1333 г. Boivin.

322

Ἀiscrὸn gὰr ἴswV, dhrὸn te mέnein keneόn te nέesθai. Hom. II. b‛. V. 298. Ducang.

323

В 1333 г. Папа Иоанн XXII отправлял в Византию двух послов для переговоров о соединении Церквей. Здесь об них-то и говорится. Это были Франциск de Camerino, архиепископ босфорский, и Рикард, епископ херсонесский. Vid. Annal. ecclesiast. Odorici Raynaldi, ad an. 1333, num. 17, 18, 19, it. adan. 1334 num. 4. 5. — Boivin.

324

Медная труба, как говорят, изобретенная тирренцами или этрусками. Virg. I.8, Aen. V. 526: Tyrrenusque tubae mugire peraequora clangor. — Hofm. lecic.

325

2 Слово о Богословии.

326

Эта мысль изложена у св. Григория Нисского в его 2 книге против Евномия.

327

Снес. Иов. гл. 22, ст. 14: облак покров его, и не увидим будет. Boivin.

328

См. Письм. к Евагрию о Божестве. Подлинность его подвергается сомнению.

329

Св. Василий во 2-й книге против Евномия понимает это место не так; он слово созда принимает в смысле рождения Ипостасной Премудрости Божией. Быть может, Григора имел в виду то, что говорится от имени Василия в 4-й книге против Евномия в объяснении слов: Господь созда мя и пр., — в 4-й книге, подлинность которой сомнительна.

330

См. 4 Слово о Богословии.

331

См. Слово о Св. Духе.

332

См. 3 Слово о Богословии.

333

К Евагрию о Божестве.

334

Слово о догмате и поставлении епископов.

335

Григора ошибается. В то время, когда латинские государи, по совету п. Иоаина XXII, согласились действовать соединенными силами против частых нападений турок на владения христиан, т. е. в 1326 г., царствовал в Италии Роберт. Ducang.

336

Т. е. рыцари орденов Иоанна Иерусалимского, отнявшие у турков Родос в 1310 г. Ducang.

337

Николай Санут, который подписывался правителем Наксоса, иногда Эгеопелага. Vid. Hist. Franco-Byzant. I. 7, n. 20. Ducang.

338

Феодоры из дома Палеологов. Ducang.

339

В 1337 г., как полагаю. Boivin.

340

Здесь в тексте какая-то путаница.

341

Кальвизий полагает солнечное затмение 2 марта 1337 г. Boivin.

342

Ниже в гл. 8 Григора называет ее Ириной. Boivin.

343

Hist. Franco-Byzant. I. VI, n. 27; l. VII, n. 20 et p. 320. Ducang.

344

Книг. 9., гл. 9.

345

От πώγων — борода.

346

См. ниже кн. 13, гл. 6. Boivin.

347

Кантакуз. кн. 2, гл. 34. Ducang.

348

Кантакуз. кн. 2, гл. 34. Ducang.

349

Фракийский город между Максимианополем к западу и Апрами к востоку.

350

Симона Букканегру. Uid. Ioann. Willaneum I. XI, с. 101, I. ХП, с. 26. Petrum Bizart. I. VI. Histor. Genuensis sub an. 1339. Ducang.

351

Снес. кн. 13, гл. 11. Boivin.

352

Григора не выполнил своего обещания. Boivin.

353

Снес. Кантак. кн. 2, гл. 34. Ducang.

354

Тот же Кантак. кн. 2, гл. 40. Ducang.

355

Безымянный писатель и Кодин говорят, что храм Богоматери Одигитрии построил Михаил Мефист, убитый Василием Македонянином. Но если верить Феодору Чтецу и Никифору Каллисту, он построен не Михаилом, а супругой имп. Маркиана Пульхерией, которая поместила в нем много священных вещей и между прочим образ Богоматери, писанный евангелистом Лукою и называвшийся образом Одигитрии. Он находился у морских стен, неподалеку от ипподрома. Vid. Anonym. Antiqu. СР. р. 22; Anselm. Bandurii p. 463–464.

356

Ῥάκος Ῥωμαϊκὸν ὑποδύς. Одежда римская, т. е. византийская или греческая. Ῥάκος означает собственно монашескую одежду. Boivin.

357

Находится in Cod. Reg. 3284. fol. 242. Boivin.

358

Гераклиды — партия Андроника младшего, Кекропиды — Андроника старшего. Boivin.

359

Также Митродор вместо Феодор Метохит, Ксенофан вместо Варлаам. Boivin.

360

Между тем в это время Варлаам писал за греков против латинян. In. Cod. Reg. 2950 существуют Βαρλαὰμ μονάχ καὶ φιλοσόφ λόγοι κατὰ τῶν ἐξ ὧν καὶ ἀυτὸς ἐιλκε τὸ γένος Ἰταλῶν и пр. Этих слов числом 20; им предшествует надпись, в которой внушается читателю благодарить Бога за то, что латинянин написал эти слова против латинян. Boivin.

361

11 июня. Boivin.

362

Подобных выражений о Паламе, который причтен Церковью к лику святых, как поборник православия, у Григоры встретится еще много. Заметим однажды навсегда, что голос Григоры — голос частного лица, а не Церкви, и суд его — суд современника, а не беспристрастный суд потомства.

363

Он отправился, впрочем, в отечество уже по смерти Андроника младшего (снес. Кантак., кн. 2, гл. 40). Boivin.

364

По городу Сирам или Серам, о котором см. выше стр. 271, пр. 1. (Здесь пр. 199 — Прим. ред.)

365

То есть до 17 июня 1341 г. На самом деле период, описанный в первых 11 книгах, составляет 137 лет (с апреля 1204 г.).

366

Эврип (греч. EÜQiTtoç) — узкий пролив между материковой Грецией и островом Эвбея, знаменитый тем, что он семь раз в день менял свое течение, и служивший античным авторам символом непостоянства.

367

Пс. 18: 2.

368

Выражение, не встречающееся у других писателей и не вполне понятное.

369

Нам не удалось идентифицировать этого персонажа.

370

Протей (греч. Пропер) — согласно различным древнегреческим мифам, морское божество (сын Посейдона), герой или царь, обладавший способностью принимать разные облики. Жил на острове Фарос в дельте Нила.

371

Пурпурная обувь была одной из императорских инсигний. «Надеть красные башмаки» — значит присвоить себе царскую власть.

372

Аллюзия на Мф. 16: 26.

373

См. прим 673 кт. 1.

374

Эпиваты (греч. EmßctTai) — небольшой город в Силиврии, на берегу Мраморного моря, неподалеку от Константинополя, ныне Селим-паша (тур. Selimpaja).

375

Гомер, Илиада, 1.303. В оригинале: «по копью».

376

Мы принимаем конъектуру ван Дитена, который предлагает читать здесь «ёроО» вместо «ôpoü».

377

Демосфен, 1-я Олинфская речь, 11:7–8.

378

Кирн (греч. Kûqvoç) — древнее название Корсики.

379

Тельхины (греч. TeAxîveç) — персонажи древнегреческой мифологии, морские демоны или оборотни, обитавшие на Родосе. Тельхинами античный поэт Каллимах называл своих литературных врагов, также говоря об их состязаниях (см. Каллимах, Причины, фрагмент 1, изданный в: Callimachus, ed. R. Pfeiffer (Oxford, 1949), vol. 1: Fragmenta (TLG 0533 006)). Вероятно, Григора следует ему и подразумевает под тельхинами своих противников, паламитов, хотя, может быть, имеет в виду и просто демонов.

380

Филемон (греч. ФіАт)рсоѵ, лат. Philemon; ок. 362 — ок. 262 до н. э.), афинский:поэт и комедиограф (Fragmenta comicorum Graecorum, ed. A. Mei-neke (Berlin: Reimer, 1839; repr. De Gruyter, 1970), vol. 4, fr. 92 (TLG 0487 002, Play FlF, fr. 92:1–2). Григора цитирует Филемона в пересказе Диодора Сицилийского (Diodorus Siculus, Bibliotheca historica, lib. 12, cap. 14, sec. 2 (TLG 0060 001)).

381

Мы предлагаем читать здесь «ànavxf)aai» вместо «ànavxAfjcrai».

382

См., например: Ксенофонт, Киропедия, кн. 1, гл. 2:7; Фемистий, О дружбе, 268с.

383

См., например: Аристотель, Метафизика, 1011b, 17.

384

Аллюзия на 1 Кор. 6:19–20.

385

Нам не удалось выяснить, на какие античные законы ссылается здесь Григора.

386

Гал. 1:10.

387

В оригинале: «е£.г|еі той ргщатос;». Трудно сказать, что Григора имеет в виду под этой «вимой». Исходя из контекста, это вряд ли может быть церковный алтарь или возвышение в зале суда. Ван Дитен переводит это слово как «Audienzsaal», но это, во-первых, далеко от буквального смысла, а во-вторых — противоречит упоминанию о приватном характере приведенной беседы.

388

Примерно в середине сентября 1341 г.

389

То есть болгарами.

390

Иоанн-Александр, см. прим. 617 к т. 1.

391

Айдыноглу Умур-бей (тур. Aydinoglu Umur Bey; ум. в 1348 г.) — эмир Айдына в 1334–1348 гг., сын Айдыноглу Мехмед-бея. Также известен как Умур Лев Божий. Григора называет его Амуром (АроіЗ<э).

392

См. т. 1, кн. VII, 1, с. 165–166.

393

Имеется в виду период так называемого Pax Romana (лат. «Римский мир»), когда жестко централизованная администрация и римское право обеспечили длительный мир и стабильность Римской империи эпохи Принципата, прекратив вооруженные конфликты регионов между собой. Временные рамки этого периода чаще всего определяются как 27 г. до н. э. — 180 г. н. э.

394

На самом деле это высказывание Марка Катона Старшего в пересказе Плутарха: Plutarchus, Cato Maior, 9,8,1 (TLG 0007 025).

395

Мы читаем здесь «cxacfxbç» вместо «стофах;».

396

Агораном (греч. àyoQavôpoç) — в древних Афинах смотритель рынков.

397

Октавиан Август (лат. Caius Iulius Caesar Augustus Octavianus, 23 сентября 63 до н. э. — 19 августа 14 н. э.) — внучатый племянник Цезаря, усыновленный им по завещанию, первый римский император, сумевший соединить в своих руках военную, гражданскую и религиозную власть.

398

Ср.: Мф. 16:19.

399

Cp. Aristoteles et Corpus Aristotelicum. Fragmenta varia, Category 1, treatise title 13, fragment 88 (TLG 0086 051). Карийцы (греч. Kâçeç) были воинственным народом и часто нанимались в иноземные войска, из-за чего возникла поговорка «рискнуть корийцем», т. е. малозначащим чужаком. Отсюда «вменить в карийца» = «не ставить ни во что».

400

Димархами или демархами (греч. &rjpaçx°Ç) в античной Греции назывались главы территориальных округов, демов (греч. ôfjpoç), а в Риме — народные трибуны (лат. tribunus plebis). В Византии это название перешло на лидеров цирковых партий «венетов» (голубых) и «пра-синов» (зеленых). Трудно сказать, использует ли Григора это слово в последнем значении, т. к. партии почти полностью утратили свое влияние еще к X веку. Учитывая, что здесь у него «ôrjpoç» значит просто «народ», мы сочли за лучшее и «димархов» понимать не терминологически, а обобщенно.

401

Прит. 3:11; Евр. 12:5.

402

Мы следуем здесь конъектуре ван Дитена, предлагающего вместо «boûAouç» читать «ôiaûAouç».

403

В тексте лакуна. Ван Дитен сообщает, что она присутствует и в единственной рукописи, содержащей эту часть книги (1 Vat. gr. 64), и оставляет место для примерно 12–13 строк. Он предполагает, что это сам Григора оставил пустое место, намереваясь впоследствии дописать, но по каким-то причинам не смог этого сделать. См. Dieten, Bd. 3, S. 274–275, Aran. 91.

404

26 октября 1341 г.

405

То есть до 8 февраля 1347 г.

406

Мать Кантакузина, Ангелина Палеологиня Кантакузина, во время последовавшей вскоре после провозглашения ее сына императором гражданской войны была взята в плен Апокавком и от горя и плохого содержания умерла с 5 на 6 января 1342 г.

407

То есть Апокавк и патриарх Иоанн Калека.

408

Анахарсис (греч. ÀvâxaQcriç, ок. 605–545 гг. до н. э.) — античный философ, входивший в число «семи мудрецов», скиф по происхождению, сын царя Гнура, брат царя Савлия и Кадуита. Работы его не сохранились, но до нас дошло около пятидесяти приписываемых ему изречений, входящих в различные сборники апофтегм.

409

<Septem Sapientes>, Apophthegmata (ар. auctores diversos), Division 10, apophthegm 1.1–2 (TLG 1667 006); Clitarchus, Sententiae, Sententia 141.1–2 (TLG 1278 001).

410

Между тем патриарх, пытаясь придать больше законности своему регентству, со всей поспешностью короновал Иоанна, сына [покойного] императора, не дожидаясь, по

411

Речь идет о церемонии «прокипсиса» (греч. tiçôkui|>iç) — явления императора народу по торжественным дням. Ван Дитен переводит «тф toû тюАдтюи АіѲеріф olklctkûj»: «в помещение дворца, называемое Эферион», и поясняет в примечании, что императоры показывались с балкона. Однако другие исследователи утверждают, что прокипсис обыкновенно совершался на открытом воздухе — на площади или дворцовом дворе, — и переводят «aL0éçioç oIkîctkoç» как «воздушный домик» (см.: М. А. Андреева, «О церемонии «прокипсис»», Seminarium Kondokovianum 1 (1927), с. 160). Поэтому, вероятнее всего, это был крытый высокий помост.

412

То есть Богоявление или Крещение Господне, 6 января.

413

Прокипсис, согласно византийскому церемониалу, совершался также и в этот праздник.

414

Очевидно, речь идет о трубе, возвещающей о начале прокипсиса.

415

Пс. 75:16.

416

Иоанн Ангел (греч. ’Ia)âvvr]ç ÂyyeAoç, ум. в 1348 г.) — византийский аристократ, военачальник и наместник разных городов и областей, губернатор Эпира (1336–1342) и правитель Фессалии (1342–1438). Приходился родственником (племянником или кузеном) Иоанну Кантакузину.

417

Памфил (греч. ПарфіЛод) — персонаж древнегреческой мифологии, царь дорийцев, обитавших у подножья горы Пинд, т. е. на территории Эпира, где был іубернатором Ангел. Какой именно эпирский город имеет в виду Григора, нам не известно. Изначально он был іубернатором Кастории, затем Яннины, но в июне 1341 г., после смерти Андроника III, был смещен с должности. В составе делегации знати он встречался в Ди-димотихоне с Кантакузином и присутствовал при провозглашении последнего императором. Последующее его местопребывание неизвестно.

418

Мандробул (греч. MavbpößouAoi;) — персонаж древнегреческой мифологии, скупец, который, найдя на острове Самос клад, принес в жертву Гере золотого барана, в следующем году — серебряного, а еще через год — медного. «Дела идут как у Мандробула» — поговорка, означающая, что идут они все хуже и хуже.

419

Ги де Лузиньян (фр. Guy de Lusignan, ум. в 1344 г.) — сын Амори (Амальрика) Тирского из династии Лузиньянов, короля-узурпатора Кипра, и Изабеллы, дочери киликийского царя Левона III Хетумяна, впоследствии король Киликийской Армении (1342–1344) под именем Костандин III (арм. ЧпшпшЬгфЬ Я-). Основатель династии, правившей Киликийским царством вплоть до его падения в 1375 г.

420

Григора ошибается, называя императрицу Марию (Риту Армянскую; см. прим. 301 к т. 1) сестрой отца Ги. На самом деле она была сестрой его матери.

421

Ирина Кантакузина или Ирина Асень (болг. Ирина Асенина, греч. Eiçr|vr) КаѵтакоиСг|ѵг|) — жена императора Иоанна VI Кантакузина, дочь Андроника Асеня Палеолога (см. прим. 501 к т. 1) и его супруги Тарханиотисы, императрица в период с 1341 по 11 декабря 1354 г., впоследствии монахиня Евгения. Даты ее рождения и смерти неизвестны. Замужем за Кантакузином с 1318 г. В браке родилось шестеро детей.

422

Мануил Комнин Рауль Асень — полководец, позже стратиг в Дидимотихоне (1342) и губернатор Визы (1344); Иоанн Асень — полководец, губернатор Меленика (1342) и Морха (1343).

423

Авдиры или Абдеры (греч. Äßör]Qa, а не A65r|Qa, как у Григо-ры) — древнегреческий город во Фракии, к востоку от устья Неста (см. прим. 63). Ван Дитен, основываясь на «Истории» Кантакузина и мнении Дюканжа и Буаве, приходит к заключению, что монастырь, где были заключены братья Асени, находился не в Авдирах, а в Вире (греч. Вт)(за, ныне ФЁргс), в устье реки Эврос, близ Александрополя (Dieten, Bd. 3, S. 274, Anm. 126). Это знаменитый монастырь Богородицы Мироспаси-тельницы (греч. Моѵт) 0£otôkoç тг|<; KoapoacoTEiçaç), построенный в XII в. императором Исааком Ангелом и сохранившийся до наших дней.

і

424

Полистилон (греч. ПоЛисттиАоѵ) — акрополь города Авдиры.

425

Нест или Места (греч. Nécrroç, болт. Места,) — река в современных Болгарии и Греции, впадающая в Эгейское море. Берет начало в юго-западной Болгарии в Рильских горах при слиянии рек Черна Места и Бяла Места и впадает в море около острова Тасос.

426

См. прим. 340 к т. 1.

427

65 Хрелья (серб. Хрел>а, болг. Хрельо, rpe*uXç>éAr)ç, также известный как Стефан Драговол или Хрелья Охмулевич, ум. в 1342 г.) — полунезависимый феодальный владетель области на северо-востоке Македонии в Рильских горах, вассал сербских королей Стефана Милутина, Стефана Дечанского и Стефана Душана.

428

Струмица (ранее — Струмница; макед. Струмица, греч. £т<эоир-pîxÇa) — город в восточной Македонии. В античности носил имя Аст-рейон.

429

Мануил Тарханиот (греч. Маѵоіл)Л Тархяѵ£іФтг|<;) — византийский аристократ, представитель рода, известного с X в. Состоял в родстве с Кантакузином.

430

Георгий Факрасис (греч. Гccâçytoç Факрасп]»;) — придворный сановник в чине протостратора, политический и общественный деятель, автор изложения диспута Паламы с Григорой (см.: Георгий Факрасис, Диспут святителя Григория Паламы с Григорой философом: Философские и богословские аспекты паламитских споров (М., 2009)).

431

Матфей Кантакузин (греч. MaxOaîoç Aaâvr|ç Каѵтакои£г|ѵ0<;, ок. 1325–1383) — сын Иоанна VI и Ирины Асень, во время гражданской войны военачальник в армии своего отца, в 1353–1357 гг. — император (соправитель Иоанна V Палеолога и Иоанна VI Кантакузина), в 1380–1383 гг. — деспот Морей. Был женат на Ирине Палеологине, внучке императора'Андроника II.

432

Мануил Асень Кантакузин (греч. Маѵоит)Л Acrâvr|ç Каѵтакои-Çr|vôç, ок. 1326, Константинополь — 1380, Мистра) — сын Иоанна VI и Ирины Асень, во время гражданской войны — наместник Верии и эпарх Константинополя, затем, в 1349–1380 гг., деспот Морей.

433

См. прим. 54.

434

Марк Юний Брут Цепион (лат. Marcusjunius Brutus Саеріо, 85–42 гг. до н. э.) — римский сенатор, известный как убийца Цезаря.

435

Гай Кассий Лонгин (лат. Gaius Cassius Longinus, до 85–42 гг. до н. э.) — римский сенатор, главный инициатор убийства Цезаря, муж сестры Брута.

436

Имеется в виду битва при Филиппах в октябре 42 г. до н. э. между войсками цезарианцев (второго триумвирата) и Республики.

437

См. прим. 35.

438

Рехтина (греч. PevxLva) — крепость на восточном берегу озера Болба (греч. BöAßr|) в Македонии, построенная при Юстиниане.

439

См. прим. 555 к т. 1.

440

Аллюзия на эпиграмму Посейдиппа на статую Лисиппа, аллегорически изображающую Время (или Случай), смиряющее всех (KaiQÔç ô тгаѵтаратшр). Кайрос — покоритель всего и всех, передвигающийся на цыпочках с бритвой в руке; прядь волос падает ему на лоб (чтобы за нее можно было ухватиться, встретив его лицом к лицу), но сзади у него лысина (если гнаться за ним, то ухватиться не за что). См.: Posidippus Epigrammata, Book 16, epigr. 275 (TLG 1632 001).

441

Ван Дитен (Dieten, Bd. 4, S. 250, Anm. 140)хчитает, что это поговорка: «Человек должен пользоваться случаем» («Man muß die Gelegenheit beim Schopf packen»). Мы затрудняемся назвать греческий аналог этой немецкой поговорки.

442

См. прим. 78.

443

Гинекокастрон (греч. Гиѵаікокасттооѵ, «Женский Замок») — крепость в 45 км от Фессалоники и 15 км от города Килкис. В настоящее время на месте несохранившегося замка находится село Пальо Гинекока-стро (греч. ПаЛаю Гиѵаікбкаатро).

444

Леонид I (греч. Aewvîôaç, ум. в 480 г. до н. э.) — царь Спарты из рода Агидов, правивший в 491–480 гг. до н. э., сын Анаксандрида и потомок Геракла. Погиб в знаменитой битве при Фермопилах.

445

Луций Анней Сенека, Нравственные письма к Ауциллию, Письмо 82,21. Ср. Плутарх: Plutarchus, Apophthegmata Laconica, 225А, 7–8.

446

Euripides, Phoinissae, 270–271.

447

См. прим. 530 к т. 1.

448

Ср. Ксенофонт, Киропедия, 1,2,11.

449

Митридат VI Евпатор (греч. Mi0Qaôâxr|ç £т' Еигахтсор (МіѲріМ-tt)ç — латинизированная форма от лат. Mithridates), 134-63 до н. э.), также имевший прозвища Дионис (др. — греч. Aiôvuooç) и Великий, — царь Понта в 121-63 гг. до н. э.

450

См. прим. 55 и 56 к т. 1.

451

См. прим. 154 к т. 1.

452

См. прим. 487 к т. 1.

453

Атлотет — распорядитель и судья на спортивных состязаниях древних греков. В церковнославянских переводах этот термин, часто употребляемый христианскими авторами применительно к Боіу, передается калькой: «Подвигоположник», каковое слово перешло и в русскую церковную литературу.

454

1342/1343 г.

455

Орест и Пилад (греч. Oq£cttt|ç и ПиЛа6 г)с) — персонажи древнегреческой мифологии, двоюродные братья, которые были связаны столь тесной и бескорыстной дружбой, что были готовы пожертвовать жизнью ради друг друга. Сила этой дружбы уже в античные времена стала понятием нарицательным и потому неоднократно упоминалась в сочинениях Эсхила, Софокла, Еврипида, Цицерона и др.

456

Слово спсг)ѵт] имеет много значений, и, возможно, спсг)ѵг)ѵ ѵ|>ихПС стоило бы переводить как «скиния души», но глагол <7Kr)voßaxe(i>, образованный от того же корня, означает «ходить по сцене», «демонстрировать [что-либо] публично», и потому мы сочли за лучшее оставить «сцену», чтобы сохранить это значение. Впрочем, вся приводимая здесь сентенция У мура все равно не вполне понятна. Неясно, например, что он имеет в виду, говоря про ставшую бестелесной душу.

457

См. прим. 340 к т. 1.

458

Веррия (Верия, Бероя; греч. Веффоіа, Beçoia) — город в провинции Центральная Македония современной Греции, находящийся в 75 км к юго-западу от Фессалоники, у подножия горного массива Вермион. В IX в. был завоеван болгарами, затем, во время крестовых походов — норманнами (1185), позже франками (1204) и в середине XII в. — сербами.

459

1 Кор. 2:9.

460

См. прим. 200 к т. 1.

461

Анна Палеологиня (греч. Äѵѵа ПаЛаіоЛоуіѵа) — дочь императора Михаила IX и Риты Армянской (см. т. 1, стр. 216).

462

Николая Орсини (см. прим. 403 к т. 1).

463

Вардар.

464

Апокавк, как мы уже говорили, услышав, что император таким образом, не испытав никаких бедствий, благополучно достиг Веррии, не бросился тотчас с войском во вражескую землю, но умерил свой порыв. Ибо открыто воевать и лицом к лицу сходиться в бою с воинственной армией он не больно-то отваживался, хотя у него было несметное множество людей, в большинстве своем недавно обращенных из моряков в пехотинцев. Поэтому, направив посольство к королю [Сербии], который уже тоже, как нами показано, был раздражен на императора, он оставался на месте, ожидая оттуда союзного войска. Он также запер и устье реки, поставив триеры в море там, где она изливает в него свои воды, чтобы император не послал тайно лодку [с гонцами] к сатрапу Умуру, прося о подмоге.

465

Гомер, Илиада, 22.495.

466

В оригинале здесь игра слов, основанная на двух значениях слова àneiçîa: «неопытность» и «безмерность», «бесконечность».

467

Гомериды (греч. 'Opr)QÎôai) — рапсоды, певшие творения Гомера или подражавшие им в собственных произведениях.

468

Гомер, Илиада, 2.298.

469

{Пенелопа (греч. Пг|ѵеЛ6тта или Пг]ѵеЛ6 ті£іа) — дочь Икария и Перибеи, жена Одиссея. По легенде, пока она двадцать лет ожидала возвращения исчезнувшего мужа, ей досаждали разные люди, желавшие, чтобы она вступила с кем-либо из них во второй брак. Пенелопа пообещала сделать выбор после того, как кончит ткать покрывало для своего

470

старого свекра Лаэрта, Одисеева отца, но каждую ночь распускала все, что успевала изготовить за день. «Тканью Пенелопы» называют всякий бесконечно длящийся труд, результаты которого уничтожаются по мере его продвижения вперед.

106 То есть в конце июля.

471

Буаве видит здесь аллюзию на приводимые Геродотом слова Дария: «Где нужно сказать ложь, скажем. Ведь все мы — и ліущие, и

говорящие правду — стремимся к одному и тому же. Одни ліут, желая убедить ложью и затем извлечь для себя выгоду; другие говорят правду, чтобы этим также приобрести корысть» (См. Геродот, История, 3, 72:15–20).

472

Прошло немного дней, и прибыл персидский флот, насчитывавший около двухсот кораблей, под командованием лидийского сатрапа Умура. Он не позволил армаде войти в гавань Фессалоники, но устроил особый рейд, отстоящий от Фессалоники не менее чем на шестьдесят стадий. Когда он отплывал из Азии, у него было не столько кораблей, но их общее число доходило даже до трехсот. Однако по пути он потерпел кораблекрушение от дувших тогда неистовых северных ветров и, отклонившись от курса, с вышеупомянутыми [двумястами] вынужденно пристал к [острову] Эвбее. Даже и эти его корабли, по большей части, раскидало_друг от друга, а иные спаслись [от погибели] в других местах Европы — те из них, которые не разбились о скалы и не были потоплены волнами вместе со всеми находящимися на них людьми. Он было решил за несколько дней пешим ходом добраться с Эвбеи через Фессалию в Веррию, предварительно сжегши корабли, но

473

Андрей Критский, Великий канон, песнь 4.

474

Зилоты (греч. £г|Лсотш, буквально «ревнители») — анти-аристо-кратическая политическая группировка в Фессалонике. В 1342 г. зилоты возглавили движение за автономию Фессалоники и захватили власть в городе. Они создали систему гражданского самоуправления, при которой имущество аристократии было конфисковано и перераспределено. В 1349 г. движение зилотов было подавлено императором Иоанном VI с помощью турок и при поддержке церковных властей и афонских мо-нахов-исихастов. Название «ревнители» должно было приводить на память пророка Илию, называемого так в церковной литературе и гимно-графии, апостола Симона Зилота, мучеников Маккавеев и т. д.

475

Возможно, аллюзия на Зенобия Софиста: Zenobius Sophista, Epitome collectionum Lucilli Tarrhaei et Didymi, Centuria III, 17,1.

476

Св. Димитрий Солунский (греч. Ayioç Дг|рг|трюд xrjç ѲесгааЛо-vîkt)ç или Ayioç Дгщг|т(эюд о циоорЛбтгц;, св. Димитрий Мироточец; 1306) — христианский святой, почитаемый в лике великомучеников. Пострадал во время правления императора Диоклетиана. Память совершается в православной церкви 26 октября. Считается покровителем Фессалоники, где в его честь была построена знаменитая базилика.

477

Нам не удалось установить источник высказывания.

478

См. прим. 733 и 734 к т. 1.

479

См. прим. 306 к т. 1.

480

Имеется в виду великий дукс Иоанн Скопец (Иоанн Евнух, греч. Icoàvvrjç о Екторіас;; ум. в 1344 г.) — трапезундский военачальник, сторонник императрицы Ирины Палеологини.

481

Лимнии (греч. Aîpvia) — причерноморская крепость. Ван Ди-тен ошибочно идентифицирует ее с Иной (греч. OLvor|), совр. Унье (тур. Ünye). Ф. И. Успенский в своей книге Очерки истории Трапезундской империи (СПб., 2003) посвящает локализации Лимний целую главу (гл. VI, с. 182–198) и помещает их между Керасунтом (греч. Keçaaoùç, совр. Ги-ресун, тур. Giresun) и Самсуном (греч. Еарфоиѵта, тур. Samsun), но употребление Григорой слова «0их7і6ѵтюѵ» (за море) позволяет предположить, что речь идет о каком-то острове.

482

Схоларии (греч. ЕхоАарюі) — аристократическое семейство, игравшее значительную роль в политической жизни Трапезундской империи. В гражданскую войну они поддерживали Константинополь против Ирины Палеологини.

483

Иоанн Ш Великий Комнин (греч. lcoâwr|ç Г' Méyaç Kopvrjvôç; 1321–1362) — император Трапезунда с 1342 по 1344 г.

484

Поговорка: «сверстник тешит сверстника» (fjAi£ терлеі тоѵ rjAuca) неоднократно встречается у классиков (Aristoteles, Rhetorica, 1371b, 15; Diogenjanus, Paroemiae (epitome operis sub nomine Diogeniani), Centuria 2,88.1, и др.).

485

См. прим. 251 к т. 1.

486

ш См. прим. 254 к т. 1.

487

Кто был второй промежуточный юноша — остается непонятным.

488

Кафа (Каффа, греч. Кафа?) — генуэзская колония в Крыму, нынешняя Феодосия.

489

Меотийский (он же Киммерийский) Босфор (греч. 6 tcqôç тт) Maiâmîu Bôanoçoç или KippeçiKÔç Bôottoqoç) — Керченский пролив.

490

Гелика (греч. 'ЕЛікг)) — распространенное в античности название созвездия Большой Медведицы по имени мифической няни Зевса, опекавшей его, когда он во младенчестве жил на Крите.

491

Не совсем ясно, что именно имеет здесь в виду Григора, т. к. термин каѲе&ра в поздневизантийских текстах, помимо общих для греческого языка значений, обладал еще и рядом специальных, как-то: усадьба, хозяйственное строение, жилище, компактное поселение, феодальное поместье и др. Уточнением этого термина занимались многие ученые-византинисты, но не пришли к единому мнению. Итог их исследованиям подвел советский византиновед в конце прошлого столетия. См.: Ю. Я. Вин, «Социально-экономическое содержание термина каѲёЬра византийских документов», Византийский Временник 44 (69) (1983), с. 202–211.

492

Крымский полуостров принадлежал в то время Золотой Орде. По всей вероятности, правителем, у которого генуэзцы получили разрешение был Менгу-Тимур (монг. Мѳнхтѳмѳр, тат. Мѳнгутимер, Mängütimer, в русских летописях — Мангутемир; ум. ок. 1282 г.) — хан улуса Джучи (1266–1282), преемник хана Берке.

493

Рыбы.

494

Не совсем понятно, кто такой этот ToûÇoç. Буавен (а вслед за ним и ван Дитен) считает, что это не имя собственное, а искаженное на греческий манер итальянское «doge», и что здесь имеется в виду Симон Бок-канегра (см. т. 1, с. 419, а также прим. 754), первый дож Генуи (см.: PG, vol. 148, col. 915, n. 24). Однако дальше в этой же фразе Григора правильно передает его титул — дукс, от которого, собственно, и произошло итальянское «дож».

495

То есть дожа.

496

Спинола (Spinola) — одно из величайших семейств Генуэзской республики, выводившее свое происхождение от вице-графа Идо, правившего Генуей в X в. В 1270 г. Оберто Спинола и Оберто Дориа (см. след, прим.) захватили верховную власть в Генуе и на протяжении пятнадцати лет совместно правили городом как диктаторы. Затем во главе Генуи сменяли друг друга их потомки, пока в 1339 г. народные волнения не привели к введению выборной должности дожа, которую первым занял Бокканегра. Спинола, впрочем, не смирились с потерей власти и предприняли несколько попыток государственного переворота. Неясно, имеет ли здесь в виду Григора какого-либо конкретного представителя этой фамилии или же клан в целом. Дюканж в своем примечании пишет: «ls est Galeotus Spinola» (PG, vol. 148, col. 915, n. 27), но нам не удалось отыскать персонажа с таким именем.

497

Буаве считает, что здесь опять искажение на греческий манер итальянского [Mes]ser Doria (PG, vol. 148, col. 915, n. 28), a мы отметим, что, возможно, это контаминация с римским именем Sertorius. Семейство Дориа (итал. Doria) также принадлежало к числу влиятельнейших аристократических родов Генуи, игравших важнейшую роль в политической жизни Генуэзской республики с XII по XVI в., наряду с такими фамилиями, как Фиески, Спинола и Гримальди. После 1339 г.

представители семьи Дориа не занимали государственных постов, но продолжали играть значительную роль как флотоводцы в морских сражениях.

498

Очевидно, имеется в виду Аз-Захир Байбарс аль-Бундукдари (араб. jlaâajJl (_ці_уш jAÜàll; 1223 или 1225–1277) — мамлюкский султан Египта и Сирии (1260–1277) из династии бахритов, известный как Бейбарс I.

499

Атлас или Атласские горы (араб. (jJJaVl JUä.; название происходит от' греч. AxAaç — имени греческого атланта Атласа) — большая горная система на северо-западе Африки, тянущаяся от атлантического побережья Марокко через Алжир до берегов Туниса.

500

Ныне Гибралтарский.

501

Имеется в виду Столетняя война (фр. Guerre de Cent Ans, англ. Hundred Years' War) — серия военных конфликтов между Англией и Францией, длившихся примерно с 1337 по 1453 г., а точнее — первый ее этап, так называемая Эдвардианская война (1337–1360).

502

Периф[е]орион (греч. ПеріѲорюѵ или ПеріѲесорюѵ) — город во Фракии, руины которого находятся на территории муниципалитета Иасмос (;греч. Iaapoç), на северо-востоке Греции неподалеку от города Ксанфи (греч. ЕссѵѲг)). В древности назывался Анастасиополь. Впоследствии пришел в упадок, но в 1341 г. был заново отстроен императором Андроником III и переименован в Периф[е]орион. Во времена турецкого владычества назывался Буру Кале.

503

1344 г.

504

Прем. 5:22.

505

Авв. 3:17.

506

Около 1,8 км.

507

Иоанн Рауль Гавала (греч. Itoâwqç TaoùA ГaßaAäg) — представитель известной с X в. аристократической фамилии, члены которой с 1203 по 1248 г. были правителями Родоса, придворный и политический деятель в правление императоров Андроника III и Иоанна VI. Носил титулы великого друнгария, великого логофета, а затем и протосеваста.

508

Не совсем понятно разделение Григорой терминов стиукЛг|тск; и ßouAq, которые, в принципе, являются синонимами. Ван Дитен считает это риторической фиіурой, т. наз. «гендиадисом» (Dieten, Bd. 3, S. 313, Anm. 263).

509

' См. прим. 119 к т. 1.

510

Подписываться пурпурными чернилами также было привилегией императора. Таким ообразом, Апокавк, по сути, склонял патриарха к узурпаторским действиям.

511

Имеется в виду так называемый Константинов дар (лат. Donatio Constantini), подложный документ, изготовленный, предположительно, во второй половине VIII или в IX в., согласно которому император Константин Великий, перенося свою столицу на Восток, передал папе Сильвестру I (314–335) во владение Рим, Италию и западные области, гарантировал ему и его преемникам на престоле святого Петра верховную власть над Западной Римской империей, равные императорским почести и власть над всеми высшими иерархами христианской церкви. В «грамоте» (лат. Constitutum Constantini) говорится, будто бы Константин подарил папе знаки императорского достоинства, Латеранский дворец, город Рим, Италию и все западные страны, свою же резиденцию перенес в восточные страны на том основании, что главе империи не подобает жительствовать там, где пребывает глава религии; наконец, римскому папе предоставил главенство как над четырьмя кафедрами — александрийской, антиохийской, иерусалимской и константинопольской, — так и над всеми христианскими церквами во всей вселенной. Начиная с середины XI в. этот документ служил одним из главных оснований для папских притязаний на верховную власть как в церкви, так и на высший сюзеренитет в средневековой Европе.

На Востоке также не сомневались в подлинности акта, но там он получил несколько иную интерпретацию. Знаменитый византийский канонист Феодор Вальсамон (греч. 0eô6cjqoç ВаАсгарФѵ; ок. 1140 — после 1199), патриарх Антиохийский (1193–1199) в толковании на 28-е правило Четвертого вселенского собора, которым константинопольский патриарх уравнивался в отношении преимуществ чести с римским епископом, понимает «Константинов дар» так: прерогативы, дарованные Константином Римскому папе, принадлежат и Константинопольскому патриарху и вообще всем патриархам, имеющим апостольское преемство.

В XV в. итальянский іуманист Лоренцо Валла в сочинении «Рассуждение о подложности так называемого Константинова дара» (лат. De false crédita et ementita Constantini Donatione declamatio, 1440 г.) доказал на основе филологического анализа текста «договора» его фальсификацию, но Римская церковь еще долго продолжала за него держаться и лишь в XIX в. окончательно от него отказалась.

512

Euripides, Fragmenta, Fr. 941,2.

513

Аллюзия на Притч. 22:28 и Втор. 19:14.

514

Не вполне понятное выражение. Возможно, надо читать: «благодать Лучшего», понимая это прилагательное как имя Божие. В таком смысле это выражение встречается у Феодора Студита: «Благодать Лучшего, прекраснейший из братьев, да сохранит твое боголюбие сильнее и превыше всяких сатанинских козней и прилогов» (Theodori Studitae Epistulae, ed. G. Fatouros, vol. 1–2 (Berlin, 1992) (Corpus Fontium Historiae Byzantinae, Series Berolinensis, 31), S. 857 (TLG 2714 002: Ep. 558.39–40).

515

Гелепола (гелеполь, греч. ÉAénoAiç) — высокая (до 40 м) передвижная многоэтажная деревянная башня, изобретенная, по преданию, Деметрием Полиоркетом. Применялась в древности и позднем средневековье при осаде крепостей.

516

Перинфос (греч. ПеріѵѲод или ПецэіѵѲск;) — древний фракийский город, впоследствии переименованный в Гераклею (греч. 'НракЛеіа), в современной Турции известен как Мармара Эреглиси (тур. Marmara Ereglisi, «Гераклея Мраморноморская»).

517

См. прим. 61 к т. 1.

518

В тексте лакуна. Все предложение в оригинале выглядит так: «fjv yàç èv ÈÀmcn toû eqcotoç пеіѲоѵтод…oa ßiov тоОѵтеОѲеѵ àAvnov е£еіѵ, каі <t>QOVTÎ6oç ànàcn]ç то падалаѵ аш]ЛАаурёѵоѵ». Ван Дитен в прим. 277 к т. 3 (с. 317–318) пишет, что в единственной рукописи, содержащей этот фрагмент, выскоблено около 20 букв. Он также делает, опираясь на мнения предыдущих исследователей текста, предположения о содержании утраченного отрывка. Возможно, эрос, переведенный нами как «страсть» упомянут здесь в прямом смысле и выскоблено имя любовника императрицы — предположительно, Апокавка (хотя есть и другие кандидаты). Но не исключено, что речь идет и о любви к власти, ниживе и т. п.

519

1344 г.

520

Комотини (греч. Коцотг|ѵг|) — город на северо-востоке современной Греции, главный город нома Родопи, а также административной области Восточная Македония и Фракия.

521

Гратианополь (Грационополь, греч. ГратіаѵоблоЛіх; или ГратСі-avouç) — город в 13 км от Комотини, ныне селение Гратини (греч. Гра-тіѵт]).

522

Момчил (Момчил Юнак, воевода Момчил, болг. Момчил, греч. MopiTLÀaç; ум. 7 июля 1345 г.) — сын болгарского крестьянина, разбойник, впоследствии воевода и независимый болгарский правитель в Родопах и области Меропы, герой южнославянского' эпоса.

523

То есть происходивший из двух разных народов или вероисповеданий.

524

Этноним не поддается идентификации. Он не встречается больше ни у Григоры, ни у других авторов. Также и в прежних переводах к нему нет никаких комментариев. Ван Дитен просто дает транслитерацию «Patribalai», не находя немецкого аналога.

525

Мосинополь (греч. MocmvànoAiç, болг. Мосинопол или Меси-нопол) — город неподалеку от Комотини, на Эгнатиевой дороге, разрушенный болгарским царем Калояном в 1207 г.

526

Еф. 5:14.

527

Пифион (греч. ПіЗѲюѵ или ЕрттйѲюѵ) — замок на невысокой горе около современной одноименной деревни, расположенной близ турецкой границы. Знаменитый своими неприступными стенами, замок был построен Кантакузином в 1330-40-х годах. Он сохранился до наших дней и является одним из выдающихся памятников фортификационного зодчества.

528

Гебр (Эврос, Марица, греч. «Eßpog, болг. Марица) — одна из крупнейших рек на Балканском полуострове. Берет свое начало в южной Болгарии, в восточной части Рильских гор, впадает в Эгейское море.

529

См. прим. 773 к т. 1.

530

Богомилы — еретическое антиклерикальное движение, возникшее на Балканах в X в. и просуществовавшее до XV в. Название происходит от имени основателя, болгарского попа Богомила (болг. Поп Богомил). Подобно мессалианам, богомилы отрицали церковную иерархию и таинства и настаивали на суровой аскезе как на единственном средстве приближения к Боіу.

531

Ср. Мф. 23:27.

532

Текст этого Томоса, так и называемого византинистами Tôpoç £уу<эафос; (не путать с известным Святогорским Томосом, написанным Григорием Паламой в 1340 г.!), долгие годы считавшийся утерянным, был обнаружен и издан по двум рукописям в конце прошлого века итальянским исследователем Антонио Рига. См.: A. Rigo, «L'assemblea generale athonita del 1344 su un gruppo di monad bogomili», Cristianesimo nella storia 5 (1984), p. 475–506.

533

А поскольку после смерти императора [Андроника III] в ромейском государстве случилась гражданская война и все было покрыто мраком, словно в бурную ночь, когда, как говорится, даже по звездам не определить, куда тебя несет, все переворачивается вверх-вниз и опасность для каждого столь же близка и ожидаема, сколь далека и безнадежна безопасность — «ибо во время распри, говорят, самый худший злодей бывает в чести"т, а у того, кто сколько-нибудь получше, судьба

534

См.: Zeno, Testimonia et fragmenta, Fr. 283,284 (TLG 0635 001).

535

Вероятно, здесь игра слов, намекающая на Паламу и его сторонников.

536

См. прим. 568 к т. 1.

537

Эфектики (греч. ефектікоі) — философы-скептики, предлагавшие воздержание от каких бы то ни было суждений.

538

Cp.: Claudius Ptolemaeus, Apotelesmatica (= Tetrabiblos), Book 1, chapter 3, section 6–7 (TLG 0363 007).

539

См.: Basilius, Homiliae in hexaemeron, 6, 5–7 (PG, vol. 29, col. 128A-133C). Рус. пер.: Творения иже во святых отца нашего Василия Великаго, Архиепископа Кесарии Каппадокийския, новый исправленный перевод Моек. Духовн. Акад. (СПб., 1911), т. 1, с. 56–60.

540

Oracula Chaldaica: Oracula (fragmenta) (olim sub auctore Juliano Theur-go), Oracle 107.1-11 (TLG 1550 001). Возможно, Григора взял эти стихи из Опускул Михаила Пселла. См.: Michaelis Pselli Philosophica minora, ed. J. M. Duffy et D. J. O'Meara (Leipzig, 1989), vol. 2: Opuscula psychologica, theologica, daemonologica, S. 129 (TLG 2702 Oil).

541

Гомер, Илиада, 1.24.

542

Прем. 3:4.

543

Гомер, Илиада, 1.82.

544

В оригинале выражение лица императрицы характеризуется прилагательным xaQOTr-ôv, которое можно перевести как «зверское» («fierce», согласно LSJ), но ван Дитен переводит его как «freundliches» (дружелюбное), полагая, должно быть, что-%а(ЭОя6ѵ стоит здесь по ошибке вместо х<*(?олоюѵ. Находя такое прочтение соответствующим общему смыслу фразы, мы решились ему последовать.

545

Возможно, аллюзия на фразу из службы св. Симеону Столпнику: Той Лбуои be^âpevoç та сгяеррата, xf|ç icapôiaç стой тай; айЛаЕл (в церк. — сдав. пер.: «Слова прием семена сердца твоего браздами). См. Канон на утрене 1 сентября, песнь 3.

546

Гапакс. Вообще-то такой глагольной формы не существует. Есть активный глагол ѵт]хы, не допускающий приставок и образования форм аориста, и медиальный àvavT^xopai, аорист от которого будет àv£vf|£,axo. Григора же здесь образовал активный аорист от медиального глагола.

547

Прошло четыре дня, и Апокавк в Византии был заколот узниками в восточной части старого дворца, когда солнце уже перевалило за полдень, и в немного мгновений этот знаменитый муж сошел в глубины мрака и забвения, и не помогла ему ни одна из тех великих крепостей, из-за которых он вошел в большие расходы и о которых заботился больше всего в жизни. А как это случилось, я дальше расскажу подробнее.

548

Дионисий Старший (греч. Aiovûoioç) — сицилийский тиран, правивший в Сиракузах в 405–367 гг. до н. э. и известный своей бесчеловечной жестокостью.

549

См. прим. 489 к т. 1.

550

Личность не идентифицируется.

551

Софокл, Царь Эдип, 1425–1426.

552

Газмулы (гасмулийцы, греч. уастробЛоі) — потомки от смешанных греко-итальянских или греко-франкских браков времен Латинской империи и франкократии, бывшие по большей части профессиональными военными моряками, позднее наемниками в рядах византийской, венецианской и османской армий.

553

Деян. 9:1.

554

Новая церковь (греч. Nw еккЛрстшс) — церковь, входившая в архитектурный комплекс Большого дворца. Построена в 876–881 гг. по заказу императора Василия I Македонянина (867–886); находилась на юго-востоке от Золотого триклина, на месте более раннего Циканистириона. Первоначальное посвящение церкви доподлинно неизвестно (вероятно, центральный алтарь был посвящен Христу, а приделы — архангелам Михаилу и Гавриилу, пророку Илие, Богородице и св. Николаю Чудотворцу); но впоследствии за храмом закрепилось посвящение во имя архангела Михаила. Еще позднее оно стало восприниматься как посвящение всем ангельским чинам, отчего название Néa трансформировалось в Evvéa [тауратсоѵ] («Девяти [ангельских чинов]»). Под таким названием она упоминается в Истории Иоанна Кантакузина (кн. III, гл. 88). В XII в. при церкви был образован монастырь. До наших дней здание Новой церкви не сохранилось: она было разрушена около 1490 г.

555

Имеется в виду конструкция алтарного престола в виде буквы «Т», где горизонтальная часть изображает мраморную доску, а вертикальная — служащий основой для нее постамент.

556

Писистрат, сын Гиппократа (греч. Пгістютратос;; ок. 602 — весна 527 до н. э) — афинский тиран в 560–527 гг. до н. э. (с перерывами).

Писистрат в первый раз пришел к власти, захватив при помощи отряда телохранителей Акрополь. См.: Геродот, История, 1,59–64.

557

Григора использует здесь выражение из поговорки: ciç xf)v keq-Ьаіѵоистаѵ navra соѲеіѵ тщраѵ (дословно: «все пихать в наживающуюся мошну»). Происхождение этой поговорки неизвестно. Впервые она встречается у Фриниха из Вифинии (Фриних Аравийский, Фриних Атти-кист), греческого софиста П в. н. э., который в своем собрании аттических выражений приводит ее без указания источника и толкует: «это значит извлекать выгоду всеми способами» (см.: Phrynichi sophistae Praeparatio sophistica, ed. J. de Borries (Leipzig, 1911), p. 70 (TLG 1608 001)). Позже она встречается в Декламациях Либания и у христианских писателей, таких как Григорий Нисский и историк Лев Диакон.

558

Теристасис (Тиристасис, греч. TeQÎaxaaiç) — фракийский город и крепость на берегу Мраморного моря в провинции Текирдаг современной Турции. В оригинале стоит: то xrjç Ѳракікг|д HEQioxâazcoç фроіЗ-Qiov, — но уже Дюканж, основываясь на упоминании этого замка у Кантакузина (История, кн. III, гл. 76), предложил вместо neQiaTâaecjç читать здесь TeQurrâceox;, с каковой конъектурой согласился Буавен, а за ними и ван Дитен.

559

Сулейман-паша Гази (тур. Gazi Süleyman Paça, греч. EouAupàv; ок. 1316–1357) — старший сын султана Орхана I, один из турецких военачальников. Принимал участие в походах, в результате которых турки совершили важные завоевания на византийских территориях. Прославился среди турок захватом у византийцев города Галлиполи.

560

См. прим. 612 к т. 1.

561

Титул, принятый Стефаном Душаном в конце 1345 г., звучал как «царь Сербов и Греков» (в греческих текстах — ßaoiAeug каі аитократсор Eeppîaç каі Piopavîaç). Поскольку императоры всегда помазывались на царство патриархом, то в 1346 г. Душан учреждает Сербское патриаршество, и 16 апреля, на Пасху, новопоставленный патриарх Иоанни-кий II совершает над ним коронацию. Тем не менее, формально Душан все же признавал за византийским императором первенство: так, в том же 1346 г. на переговорах с представителями монастырей Афона он дал согласие на то, что его имя будет поминаться в молитвах лишь после имени императора Византии. Усвоив себе императорский титул, Душан реорганизовал и свой двор по византийскому образцу, наделив придворных и чиновников соответствующими византийскими титулами и знаками отличия. Подобной же реформе подверглась и государственная канцелярия: царь стал выпускать хрисовулы, простаты и т. п.

562

Стефан Урош V Слабый (серб. Стефан Урош V Hejaxn, 1336–1371) — сын царя Стефана Душана и Елены Болгарской, сестры болгарского царя Ивана Александра. В 1346 г., в качестве соправителя отца, коронован как «король Сербов и Греков», а по его смерти — «царь Сербов и Греков» (1355–1371). Последний сербский монарх из рода Неманичей.

563

См. прим 530 к т. 1.

564

Деркос (греч. Aéqkoç) — причерноморская крепость в 45 км от Константинополя на берегу одноименного озера, возле современной турецкой деревни Кара-Бурун (тур. Karaburun).

565

Песн. 1:6. В тексте Писания: £|іах£<таѵто £ѵ èpoî — «сваряхуся о мнѣ» в церковнославянском переводе, или «разгневались на меня» — в русском синодальном.

566

Песн. 5:7.

567

Пс. 73:23. В тексте Писания: «гордыня ненавидящих Тебя».

568

См.: 4 Цар. 24:10–16; 25:1-17.

569

См. прим. 216 и 568 к т. 1.

570

Беотарх (греч. poionaçxoç) — один из ежегодно избираемых числом от семи до одиннадцати политических и военных руководителей Беотийского союза.

571

Ауфид (греч. Афеібюѵ; лат. Aufidus) — река на юго-востоке Италии, ныне Офанто (итал. Ofanto). Григора смешивает две битвы, имевшие

место на протяжении Пунических войн: при Каннах в 216 г. до н. э. (близ Ауфида), и при Канузии — в 209 г. до н. э.

572

Ср.: Гомер, Одиссея, 11.476.

573

^ тексте лакуна.

574

Григора имеет в виду захват в 1081 г. Константинополя Алексеем I Комнином, которого незадолго до того войско вне столицы провозгласило императором, в то время как в Константинополе находился законный император Никифор III Вотаниат. Что же касается «его

575

Ср. Иер. 31:7.

576

«Прикасаться к коленям» — устойчивое выражение, встречающееся у многих античных (Пиндар, Еврипид, Эпиктет и др.) и христианских (Иоанн Златоуст, Григорий Нисский и др.) писателей и означающее преклонение.

577

Ван Дитен (Dieten, Bd. 3, S. 352, Anm. 396) видит здесь парафраз

578

пословицы: cikqov Aaße каі pécrov ê£eiç («возьми край и будешь иметь середину»), о которой софист Зенобий говорит, что она употребляется «применительно к вещам трудно выразимым и неудобопонятным», и поясняет: «Жители [острова] Эгины, изгнанные вследствие войны из своего отечества, вопросили оракул бога [Аполлона], который и дал им приведенное изречение как ответ. Они же, истолковав предсказание оракула, заняли один край и [затем вновь] населили центральную часть [острова]. Поэтому мы используем изречение, когда хотим намекнуть на что-то неудобопонятное». (Zenobius Sophista, Epitome collectionum, Centuria III, 1, 57). Григора же, по мнению ван Дитена, хочет этими словами сказать, что Кантакузин действует слишком осторожно, пытаясь небольшими усилиями, «коснувшись края», достичь «середины», то есть своей цели.

579

Michael Apostolius, Collectio paroemiaru, Centuria 8, section 43, 1–2 (TLG 9009 001).

580

Cm.: Zenobius Sophista, Epitome collectionum, Centuria II, 14,1–2.

581

21 мая 1346 г.

582

В латинском переводе Вольфа и немецком ван Дитена эти слова передаются как «imperatorium diadema» и «Kaiserkrone» соответственно.

583

то, что последний принадлежал к числу сторонников Григория Паламы, а его конкурент, Герасим, был ярким антипаламитом (в 1344 г. он даже созвал собор, на котором отлучил Паламу). После победы Кантакузина в гражданской войне Лазарь был восстановлен на патриаршем престоле и смог вернуться в Иерусалим.

584

Имеется в виду Орхан I Гази (прежде Григора именовал его правильно: см. т. 1, с. 331 и прим. 579). Возможно, здесь контаминация с именем библейского и ряда исторических персонажей.

585

Григора ошибается: на самом деле Мария была выдана за правителя Эпира Никифора Орсини (см. прим. 749 к т. 1), а за Орхана вышла другая дочь Кантакузина, Феодора.

586

То есть до 1 сентября 1346 г. (6855 от сотворения мира).

587

Андрей Факеолат (греч. Àv&Qéaç ФакешЛато? или ФакюЛатод, ит. Andrea Facciolati) — архонт, командующий флотом (1346–1347), про-тостратор (1347–1354). Ван Дитен называет его Георгием, говорит о его генуэзском происхождении и предлагает два варианта итальянского написания его фамилии: Facciolati или Fazzolati. Но, согласно британскому византинисту Дональду Николу, последний (Fazzolati) был венецианским адмиралом, с которым не надо путать капитана Факеолата, как это делают, например, исследователи Вайс (G. Weiss, Joannes Kantakuzenos — Aristokrat, Staatsmann, Kaiser und Mönch — in der Gesellschaftsentwicklung von Byzanz im 14. Jahrhundert (Wiesbaden, 1969), S. 43, 67) и Шрайнер (P. Schreiner, «La chronique brève de 1352: Texte, traduction et commentaire, II», Orientalia Christiana periodica 30 (1968), p. 269), которым, вероятно, следует и ван Дитен. См.: D. Nicol, The Reluctant Emperor: A Biography of John Cantacuzene, Byzantine Emperor and Monk, c. 1295–1383 (New York, 2002),

p. 81).

588

To есть Геллеспонт.

589

Тенедос (греч. Teve&oç) — небольшой остров в северной части Эгейского моря, при выходе из пролива Дарданеллы. Современное турецкое название — Бозджаада (тур. Bozcaada).

590

Имеется в виду Томос собора 1341 г. (PG, vol. 152, col. 1241–1253), которым подтверждалось православие Паламы. Формально он не был отменен. Тем не менее, в 1344 г. патриарх Иоанн Калека созвал синод, который отлучил Паламу, а в начале 1345 г. написал Патриаршее слово, коим он отвергает Паламу, его приверженцев и единомышленников, и поверивших им, и отсекает их от святой Божией Церкви, как новшествующих в вере (PG, vol. 150, col. 891–894), а также Патриаршее [разъяснение] насчет Томоса (Ibid., col. 900–903). Эти документы не оспаривали Томос в части осуждения учения Варлаама о Фаворском свете и его нападок на метод молитвы исихастов, но противоречили ему в оценке богословия Паламы, что многими понималось как полная его отмена.

591

См. выше, кн. XIV, гл. 8.

592

Гал. 1:8.

593

Гомер, Илиада, 1.25.

594

Gregorius Nazianzinus, «Apologetica (Oratio 2)», в: PG, vol. 35, col. 504C-505A (в русском переводе — Слово 3: Григорий Богослов, Собрание творений, в 2 т. (ТСЛ, 1994), т. 1, с. 23–64.)

595

Basilius, «Prologus 8 (De fide)», в: PG, vol. 31, col. 677C (TLG 2040 045).

596

Гал. 1:10.

597

Большая часть этого абзаца дословно совпадает с приведенными в кн. XII, гл. 6, словами Кантакузина (с. 22).

598

Согласно византийскому времяисчислению, ночь — от заката до рассвета — делилась на четыре «стражи», т. е. промежутка между сменами караула.

599

1347 г. по Р.Х.

600

Геродот, История, IV, 127. Речь идет об отказе скифского царя Иданфирса от предложенной Дарием капитуляции.

601

Ср.: Геродот, История, VII, 215.

602

Втор. 32:1.

603

Ис. 1:2.

604

Иер. 1:20.

605

И когда дворец уже был открыт, узники во множестве высыпали наружу: как из числа благородных, так и из прочих сословий. Только патриарху Иоанну, лишенному в то время сана, было не разрешено выходить. О нем я должен был бы особо сказать кое-что, прежде чем повествование дошло досюда, но последовательность других событий сильно увлекла меня вопреки моей воле.

С тех пор как императрица Анна стала враждебно относиться к Кантакузину, она имела в лице этого патриарха сообщника и самого доверенного советника во всем, что она делала

606

Пс. 29:6 (перифраза; оригинальный стих: «вечером водворяется плач, а на утро радость»).

607

Имеется в виду Алексей I Комнин (1056–1118).

608

Не совсем понятно, о каком втором лишении идет речь. Возможно, Григора имеет в виду, что Кантакузин своей императорской властью утвердил низложение, произведенное епископами.

609

Фраза весьма темная. Ван Дитен тоже признается, что она ему до конца не понятна, но отказывается от интерпретации и переводит буквально: «die mal so, mal so immer von allenthalben ihre Zielsetzung zu irgend einem Lauf zusammen geschmiedet haben» (Dieten, Bd. 3, S. 168).

610

Исидор I Вухирас (греч. Iüî&coqoç BouxrjQâç, ок. 1300–1350) — константинопольский патриарх в 1347–1349 гг. Родился в Фессалонике в семье священника, принял монашеский постриг на Афоне от руки Григория Паламы и был его учеником. В 1341 г. был избран митрополитом

611

Монемвасии, низложен спустя три года. В 1347 г. был возведен в патриархи, а в декабре 1349 г. ушел на покой. Из литературного наследия Исидора сохранились проповеди и Завещание, в котором нашли отражение автобиографические моменты. Он написал также несколько акафистов, которые не сохранились. Около 1355 г. Филофеем Коккиным, впоследствии патриархом, было составлено его житие, дошедшее до нас в двух списках.

255 Гал. 1:8.

612

Иоанн V Палеолог и Иоанн VI Кантакузин. В оригинале употреблено еще более интересное выражение: биоіѵ те ßacnAecov ôpcovûpcov оцофоооиѵг) — «единодушие двоих тезоименитых императоров».

613

Около 4 часов дня.

614

Эпикур (греч. ’E7Ûkouqoç; 342/341 до н. э., Самос — 271/270 до н. э., Афины) — древнегреческий философ, основатель направления, получившего его имя. Был сторонником атомистического материализма, считая, что все в мире состоит из атомов.

615

Иоанн V Палеолог (см. прим. 650 к т. 1) родился 18 июня 1332 г. Таким образом, 28 мая 1347 г. ему не исполнилось еще и пятнадцати лет.

616

Мф. 7:5.

617

Имеется в виду миф о Кадме (Кадмос, греч. Kâôjaoç), сыне финикийского царя Агенора, который убил рожденного богом войны Аресом дракона, жившего при Диркийском источнике близ Фив, и посадил в землю его зубы, из которых выросли гиганты, состоявшие впоследствии в охране Кадма и его армии.

618

См. выше прим. 243.

619

Под именем «килоновой скверны» (греч. KuAcüvelov àyoç) известен ряд бедствий, постигших Афины и приписываемых гневу богов за жестокое подавление «килоновой смуты» — первой попытки установления в Афинах тирании, предпринятой в VII в. до н. э. неким Килоном (греч. KuÀarv). Применяемое по отношению к человеку слово àyoç с тех пор стало означать «изверг, виновник всеобщего проклятия», а выражение то àyoç éAauveiv (èArjAapévov — пассивное причастие от èAauvco) — «изгнать преступника из своей среды».

620

Мидия (греч. Мцбеіа; бол г. Мидия) — город на черноморском побережье, в устье реки Салмидиссос (греч. EaApubrjcrcrôç), в провинции Кыркларели (тур. Kirklareli) современной Турции. В настоящее время называется Кыйикёй (тур. Kiyiköy).

621

Клисфен (греч. КАеюѲеѵгц;) — афинянин из знатного рода Ал-кмеонидов, сын Мегакла и Агаристы, внук сикионского тирана Клисфена Старшего. Клисфен уничтожил традиционное деление Афин на четыре территориально-родовых округа — филы, бывшее опорой влияния родовой знати и ее группировок. Основой деления стала «деревня» — дем; демы объединялись в тридцать триттий, а триттии — в десять новых фил, нарезанных произвольно и не имевших сплошной территории.

622

Залевк (греч. ZôAeukoç; середина VII в. до н. э.) — знаменитый законодатель эпизефирских локров в Нижней Италии, считается автором древнейших писаных законов у греков.

623

Харонд (греч. Xaçcdvôaç; середина ѴП в. до н. э., Катания — конец VI в. до н. э.) — полулегендарный древнегреческий законодатель города Катании на Сицилии, чьи законы отличались чрезвычайной суровостью и во многом повторяли законы Залевка. Они пользовалось большим уважением во всем древнем мире. В частности, в Афинах был обычай на пирах читать наизусть выдержки из законов Харонда.

624

Имеется в виду гражданская война 83–82 до н. э. (лат. Bella Сіѵі-lia) — междоусобная война в Римской республике между сторонниками Суллы и приверженцами умершего Гая Мария, объединившимися вокруг его сына Гая Мария младшего и консула Гнея Папирия Карбона, и последующие политические реформы Суллы.

625

Имя дочери неизвестно.

626

Вторая жена Апокавка, также неизвестная по имени, на которой он женился около 1341 г., кузина Георгия Комнина.

627

В боннском тексте читаем: тг)ѵ тшѵ А6 г)Лсоѵ цоѵт)ѵ, но в одной из рукописей, как отмечает ван Дитен (см. Dieten, Bd. 3, S. 384, Anm. 512) стоит Aù5t)qcjv. Буавен в примечании к этому месту (PG, vol. 148, col. 1046, n. 72) также говорит о предпочтительности такого прочтения, хотя и не упоминает о рукописи. В этом монастыре братья Асени некогда содержались под стражей (см. выше, с. 47, а также прим. 61).

628

То есть, очевидно, воспаление паховых и подмышечных лимфатических узлов.

629

Эретрия (греч. Тіретріа) — город на западном побережье острова Эвбея, разрушенный персами в 490 г. до н. э. в ходе греко-персидских войн. На его месте в наше время существует город с тем же именем. Артемисий (греч. Артерістюѵ) — мыс на острове Эвбея при котором в 480 г. до н. э. произошло знаменитое морское сражение между греческим и персидским флотами (см.: Геродот, История, кн. ѴП). Здесь объединены эти два события, тогда как в действительности между ними прошло десять лет.

630

Памфилон (греч. ПарфіЛоѵ) — город во Фракии, между Харио-подем (ныне Хайраболу, тур. Hayrabolu) и Редестосом (ныне Текирдаг, тур. Tekirdag).

631

Aristoteles et Corpus Aristotelicum: Historia animalium, 606b, 19.

632

Тантал (греч. ТаѵтаЛос;) — в древнегреческой мифологии царь Сипила во Фригии, сын Зевса и фригийской царицы Плуто. Нарицательным стало выражение «танталовы муки», относящееся к его посмертному существовании в Аиде: согласно Пиндару, над его головой возвышается огромная скала, ежеминутно угрожающая упасть на него и раздавить.

633

Гней (по другим данным, Гай) Марций Кориолан (Gnaeus/Gaius Marcius Coriolanus) — легендарный римский военачальник V в. до н. э. Будучи осужден судом трибунов, ушел к вольскам и возглавил их поход на Рим, но на подходе к городу его встретило посольство женщин во главе с его женой Волумнией и матерью Ветурией. Тронутый мольбами матери, он отвел вольсков от города, за что был убит ими как предатель.

634

См. прим. 81 к т. 1.

635

Themistius, МетріопаѲі)с fj <piÀÔT£Kvoç, 359d (TLG 2001 032). У Фе-мистия Эзоп говорит о сотворении человека Прометеем. Предыдущее рассуждение о смешении скорби и радости также позаимствовано у Фе-мистия, хотя и не дословно.

636

В оригинале стоит «катаЛірпаѵеіѵ», но мы предлагаем свою конъектуру, считая, что рг) — рг|Ье требует однородных членов (Леусоѵ— катаЛіргахѵсоѵ). Вольф же переводит это место: «ne cum totius veritatis vix minimam partem declaravero, videar falsi ne minimam quidem partem omisisse» (PG, vol. 148, col. 1071C); a ван Дитен, опираясь, по всей видимости, на. него: «auch wenn ich nur einen Bruchteil der ganzen Wahrheit erzähle, ich den Eindruck hinterlassen könnte, daß der größte Teil davon erlogen sei» (Dieten, Bd. 3, S. 190). Таким образом, второе noAAoarqpoçnov превращается у одного в «не минимальную часть», а у другого — и вовсе в «максимальную».

637

См. выше прим. 16.

638

Зефир (греч. Сефирос) — западный ветер, персонифицированный древними в лице соименного бога, дующий начиная с весны и достигавший наибольшей интенсивности к летнему солнцестоянию. Любопытно, что Григора здесь транслирует представления о нем римлян, коренным образом отличавшееся от греческого. У греков, обитавших в восточной части Средиземного моря, зефир, часто приносящий с собой дожди и даже бури, считался одним из самых сильных и стремительных ветров, тогда как в западной части Средиземного моря он проявлял себя иначе, в силу чего римляне связывали с ним представление о ласкающем, легком ветре.

639

Притч. 22:28; 23:10.

640

Аллюзия на 1 Кор. 9:22: той; пастіѵ yéyova nàvxa.

641

Публий Элий Траян Адриан, более известный как Адриан (лат. Publius Aelius Traianus Hadrianus; 76-138) — римский император в 117–138 гг.

642

Фаворин Арелатский (греч. Фсфсиріѵоі;, лат. Favorinus; ок. 81 — ок. 150) — поздне-античный ритор и философ-скептик, ученик Диона Хризостома. Около 130 г. Фаворин поселился в Риме, где некоторое время пользовался расположением римского императора Адриана, но впоследствии надоел ему своими возражениями, в результате чего утратил его благосклонность и был изгнан из Рима на остров Хиос, откуда вернулся после смерти своего царственного оппонента.

643

Буквально: «благим даром Гермеса».

644

Греческий термин Ѳеотг)? в русской переводной богословской литератур «чаще передается словом «божество», чем «божественность», но мы считаем целесообразным в некоторых случаях использовать второе слово (особенно во множественном числе), дабы не создавать у читателя иллюзию персонификации «божеств», тем более что первое, «божество» (с заглавной буквы, когда речь идет о христианском Боге) в персонифицированном смысле употребляется нами также для передачи греческого то Ѳеіоѵ.

645

Ѳестеі здесь можно перевести и как «условно», но последующими словами про людей, как «сынов Божьих и боговтю благодати» явно проводится параллель с христологической терминологией отцов церкви. Последние, различая между сыновством Богу Христа и людей, называют Первого «Сыном по природе» (фистгі), а вторых — «по благодати» (ката Харіѵ) или «по усыновлению/усвоению» (Ѳеаеі). Таким образом, эти два термина в данном контексте являются синонимичными.

646

2,0 Имеются в виду литургические тексты.

647

Имеется в виду миф о яблоке раздора — золотом яблоке, подброшенном богиней раздора Эридой (греч. «Ери;) на свадьбе царя Фессалии Пелея и нимфы Фетиды (греч. ©étiç), на котором была надпись «прекраснейшей», которая стала причиной ссоры Геры, Афины и Афродиты и косвенным образом привела к Троянской войне.

648

Гал. 2:18.

649

Возможно, имеется в виду император.

650

Аллюзия на Ис. 10:9 (в синодальном переводе, в отличии от Сеп-туагинты и славянской Библии, башня не упоминается).

651

Евр. 10:31.

652

2 % Лакуна в тексте.

653

Здесь имеются в виду тропа! тсоѵ ojqüjv (не путать с тротші г)Люи — солнцеворотом!) — четыре соименных временам года «поворота» солнечного года, их которых весенний и осенний назывались равноденственными. Весенний поворот, бывающий в Овне, знаменует собой начало солнечного года. Cp. Olympiodorus, In Aristotelis meteora commenta-ria, 130,14–15; а также Joannes Damascenus, Expositiofidei, 21,57–91 (B. Kotter, Die Schriften des Johannes von Damaskos (Berlin, 1973), vol. 2 (Patristische Texte und Studien, 12) (TLG 2934 004)).

654

To есть к Стефану Душану.

655

Визия (Визиэ, греч. BiÇûr]; Григора называет ее BiÇ(3vr|, но такая форма названия нигде более не встречается) — город во Фракии, современный Визе (тур. Vize) в турецкой провинции Кырклареди.

656

См. Геродот, История, VIII, 6. Пирфор, огненосец — у лакедемонян жрец, сопровождавший в походе армию со священным неугасимым огнем и пользовавшийся привилегией неприкосновенности. Выражение «не спастись и огненосцу» означает, что должны погибнуть все.

657

То есть в Галате.

658

См. прим. 238 к т. 1.

659

В оригинале употреблено выражение: èç тг)ѵ кербаіѵоиааѵ яі)раѵ ёккгѵобѵ, перифразирующее известную пословицу (см. выше прим. 198).

660

Речь идет о заливе Золотой Рог и одной из питающих его рек — Кидаре (совр. Алибей-су) или Варвизесе (совр. Кягытхане-су).

661

Гомер, Илиада, 3.222.

662

Пс. 2:9; Откр. 2:27.

663

1349 г.

664

Плетр (греч. яАеѲроѵ) — мера длины = 30.83 м.

665

Анталкид (греч. АѵтаЛкіба?; ум. в 367 г. до н. э.) — спартанский военный деятель и дипломат, заключивший в 393–392 г. до н. э. военный союз с персами, признав персидские претензии на греческие города в Малой Азии. Но выражение «анталкидов мир» (греч. ÂVTaÀKiôeioç eiçt^vr|) относится к соглашению, заключенному в 387 г. до н. э. по результатам успешно проведенной Анталкидом в качестве командующего союзническим флотом морской операции неподалеку от Геллеспонта; по этому соглашению потерпевшие поражение Афины шли на крайне большие уступки персам. Позорным этот мир был, главным образом, потому, что единоплеменники греков в Малой Азии были безоговорочно подчинены варварам. Аналогичным образом и теперь послы признавали власть ромеев над генуэзцами Галаты.

666

312 Каллист I (греч. KolAàicttoç А'; ум. ок. 1363 г.) — патриарх Константинопольский в 1350–1354 и 1355–1363 гг. Автор Жития св. Григория Синаита (своего наставника в монашестве) и ряда аскетических сочинений. Почитается в православной церкви в лике святителей, память

667

июня (по юлианскому календарю).

668

Возможно, здесь имеется в виду церковное общение.

669

6859 г. от сотворения мира, т. е. 1.9.1350-31.8.1351 от Р.Х.

670

Имеется в виду Херсонес Таврический, древний город в Крыму на месте современного Севастополя.

671

Ван Дитен (Dieten, Bd. 4, Anm. 38) пишет, что храм Сераписа и Кибелы, по преданию, находился когда-то в районе старого замка, захваченного генуэзцами в 1350 г. (вероятно имеется в виду замок Имрос, построенный в XII в. императором Мануидом I Комнином. — Р. Я.), в месте, носящем ныне название Румели Каваы (тур. Rumeli Kavagi).

672

В оригинале: тиранический и насильственный (тираѵѵікоѵ каі ßuxiov).

673

То есть конец сентября.

674

1 Сол. 5:3.

675

Св. Софии.

676

Григора имеет в виду Неделю Торжества Православия, т. е. первое воскресенье Великого поста, выпавшее в 1351 г. на 6 марта.

677

Юлиан Отступник — Флавий Клавдий Юлиан (лат. Flavius Claudius Iulianus; 331–363) — римский император в 361–363 гг., из династии Константина. Последний языческий римский император, ритор и философ, гонитель христианства.

678

Ин. 3:20.

679

Григора переиначивает известную латинскую пословицу: «Parturient montes nascetur ridiculus mus» — «беременная гора родила смешную мышь» (Horatius, Ars poetica, 139).

680

Мф. 7:6.

681

Ван Дитен (см. Dieten, Bd. 4, S. 237–238, Anm. 69) отмечает, что под «нашим» (та гцаетера) византийцами обыкновенно подразумевались слова и концепции из христианского Предания (как Библии, так и произведений христианских авторов, причем последние часто также назывались «божественными писаниями») в противоположность «внешнему» (та еЕ. о0£ѵ), взятому из философского наследия языческой античности, и считает, что противопосгавление здесь «нашего» «[словам] из Священного Писания» (та ек Tfjç 0£iaç уоафт)с;) свидетельствует об укорененности Григоры в языческой эллинистической традиции, которая для него и является «нашим», а вовсе не Св. Писание. «Далее, — заключает Дитен, — следуют фразы и выражения из светского наследия византийцев, хоть я и не всегда моіу указать источник». На самом же деле все небиблейские цитаты нижеследующего пассажа (незамеченные, кстати, ван Дитеном) взяты из творений Григория Богослова — «наших» в самом что ни на есть традиционном византийском понимании. Таким образом, и вывод ван Дитена нам представляется ошибочным, а употребление та Г)рёт£(эа, противопоставляемого та ек Tf)ç 6e(aç урафт^, — не терминологическим. Скорее здесь просто имеются в виду собственные слова Григоры в отличие от цитат «из писаний», понимаемых широко.

682

Gregorius Nazianzenus, Adversus Eunomianos (Oratio 27), 9.

683

Ван Дитен видит здесь несомненную аллюзию на Платона (Теэ-mem, 174а) (Dieten, Bd. 4, S. 328, Anm. 71), но нам это кажется натяжкой (ср. toùç рг)&£ та еѵ поаіѵ eiôôxaç ѲвоЛоуеІѵ у Григоры и та Ь'ЁрпроаѲеѵ aÙTOÜ каі пара nàbaç ЛаѵѲаѵоі aùxôv у Платона). Гораздо более близкое соответствие находим с тем же Григорием Богословом: oL pr)5è та èv noçlv Eiôévai ôuvâpevoi (Gregorius Nazianzenus, De spiritu sancto (Oratio 31), 8).

684

Аллюзия на Лк. 14:28.

685

Gregorius Nazianzenus, De moderatione in disputando (Oratio 32) (PG, vol. 36, col. 204D).

686

Gregorius Nazianzenus, Adversus Eunomianos (Oratio 27), 9.

687

Быт. 3:18.

688

Евр. 10:31.

689

Иер. 7:11; Мф. 21:13; Мк. 11:17; Лк. 19:46.

690

Евр. 11:32.

691

В оригинале: «цвет» (хрслца).

692

Пс. 7:15.

693

Григора сравнивает себя с Прометеем, т. к. тот, по преданию, выступал защитником людей от произвола богов, как и сам Григора пытается защищать православных (согласно его пониманию) от произвола императора, уподобляемого здесь Зевсу. И как Зевс решил покарать Прометея за прекословие, так и Кантакузин хочет покарать Григору.

694

«Разбойничий собор» (греч. Лі^атрікг) oûvoôoç; лат. Latrocini-um) — название церковных соборов, которые претендовали называться Вселенскими (как, например, Эфесский собор 449 г. или иконоборческий собор 754 г. в Константинополе) но впоследствии были отвергнуты. В более широком смысле так именуют всякий нелегитимный собор.

695

Никифор и так давно уже жил в монастыре Хора, где ему было предоставлено помещение ктитором обители, его учителем и другом Феодором Метохитом (см. т. 1, с. 235). Стоит отметить, однако, что за монашеским постригом он обращается не к игумену монастыря, а к некоему знакомому иеромонаху. Таким образом очевидно, что он не вступил в братство монастыря, а продолжил жить там как частное лицо, хоть теперь уже в монашеской рясе. А может быть, это свидетельствует о том, что Хора была идиоритмическим монастырем, т. е. таким, где монахи (в отличие от общежительного монастыря) имели общими только жилье и богослужение, а в остальном жили каждый по своему усмотрению. В монастырях такого рода зачастую вовсе не было игуменов, а управление осуществлялось выборным комитетом монахов.

696

Митрополит Матфей Эфесский, в миру Мануил Гавала (1329–1351), ученик св. Феолипта Филадельфийского, адресат Григоры и Михаила Гавры, антипаламит, автор ряда богословских, филологических (комментарии к Одиссее) и поэтических сочинений.

697

Буквально: «принадлежащей божественному двору» (бот) xf|ç 0Eiaç aùArjç).

698

Иосиф, митрополит Ганский в 1347–1351 гг. (t 1361).

699

Аллюзия на Прем. 4:9.

700

Аллюзия на 2 Кор. 4:16.

701

Пс. 25:5.

702

Пс. 1:1.

703

Пс. 54:24.

704

Арсений, митрополит Тирский в 1351–1366 гг.; с 1366 по 1376 г. — альтернативный патриарх Антиохийский, автор трех антипаламитских трактатов.

705

Имеется в виду Томос патриарха Игнатия II Антиохийского, изданный в 1344 г.

706

Феодор Дексиос (греч. ©eoôcoqoç Ae£iôç)'— друг Григоры и Ирины Палеологини, сторонник Акиндина, участник соборов 1341 и 1351 гг. Ae£iôç переводится как «правый» или «благоприятный, предвещающий успех, сулящий счастье», или «умный, дельный, ловкий, отличный, искусный».

707

Иеромонах, известен также как адресат писем Григория Акиндина.

708

Темпы (греч. та Терта]) — долина в Фессалии вдоль реки Пеней, между Олимпом и Оссой.

709

Луций Анней Сенека, Нравственные письма к Луциллию, Письмо 82,21. Cp. Plutarchus, Apophthegmata Laconica, 225А, 7–8.

710

То есть второй час от рассвета.

711

Не совсем понятно, о ком здесь речь: LSJ дает для тіеЛекифорск; значение «ап ахе-Ьеагег» (носитель топора или секиры), но в Риме так назывался и высший сановник, перед которым несли ликторские топоры; а paß&oüxog (жезлоносец) — это был в Риме собственно ликтор. Однако, судя по постоянному пребыванию во внутренних покоях императора, речь скорее идет о страже, нежели о высших сановниках. Поэтому мы и перевели первых просто «алебардщиками», а вторых, соответственно, «жезлоносцами».

712

То есть аскетам.

713

В оригинале — «бескровными» (àvaîpoveç), но этот эпитет античными авторами также прилагался к богам в том же значении, в каком мы сейчас говорим «бесплотные», «бестелесные».

714

Flavius Philostratus, Vita Apollonii, 1,17.

715

Григора иронизирует над учением паламитов об обожении, согласно которому те, якобы, считают себя, приобщившимися Фаворскому свету, нетварными и вечными, в отличие от простых смертных — своих оппонентов.

716

Ис. 8:19.

717

Григора здесь смешивает различные философские направления. Платоновская Академия не считалась сократической школой, и прохаживаясь занимались не в ней, а в Лицее Аристотеля, отчего его ученики и получили название перипатетиков.

718

Пс. 136:1,4.

719

То есть императора.

720

Константин IV Погонат (греч. Кол/сттаѵтгѵек; Д’, лат. Flavius Соп-stantinus ГѴ Pogonatus; 652–685) — византийский император с 668 по 685 г., старший сын Константа И. При нем в 680 г. был созван Шестой вселенский (3-й Константинопольский) собор. Григора здесь имеет в виду его распоряжение в начале собора принести и прочитать Акты предыдущих Вселенских соборов (см.: Деяния Вселенских Соборов, изданныя в русском переводе при Казанской Духовной Академии (Казань, 1908), т. 6, с. 23).

721

См. Мф. 14:7–9; Мк. 6:23–26;

722

Аллюзия на Zenobius Sophista, Epitome collectionum, Centuria I, 93. Зенобий приводит пословицу: «Если львиной шкуры не хватает, прибавь лисью», — и трактует ее: «Если не можешь навредить [врагу] силой, воспользуйся хитростью». Переиначивая поговорку, Григора хочет сказать, что Кантакузин от хитрости перешел к прямому насилию.

723

Аллюзия на Ис. 60:13.

724

Григора имеет в виду свой диалог Флорентий (см. прим. 768 к т. 1).

725

В оригинале стоит блорОлтоиспѵ, но глагол рилтсо («мыть») ни у кого более из греческих авторов не встречается с приставкой і>ло-. Вряд ли Григора сознательно употребляет его в значении «подмывать» (как по-русски мы говорим: «вода подмыла берег»), когда речь идет о зубах. Поэтому мы предлагаем читать здесь: блорОттоостіѵ («подрывают»),

726

Гомер, Илиада, 9.529. Куреты (греч. коирцтес) — полумифическое древнее племя, первое население Акарнании и Этолии. В оригинале здесь игра слов: «вспомогательные куреты» — KouçfjTéç ètukouqoi.

727

Пс. 53:5.

728

Пс. 111:5.

729

В оригинале: xf)v аѲЛг)тіісг]ѵ таитг)ѵі ЬіапЛгореѵ ѲаЛаастаѵ — «переплываем подвижническое море».

730

То есть на соборе в мае-июне 1351 г.

731

Ирина, жена Кантакузина и его дочь Елена, жена Иоанна V Палеолога.

732

В оригинале: «топор» (пёЛекиѵ).

733

Ср. Пс. 121:5.

734

1351 г.

735

В оригинале: xà реѵ пдшта cru|aß£pAr]K<i>g етераѵ, но мы следуем конъектуре ван Дитена, который предлагает вместо етёраѵ читать ÉTÉQOIÇ.

736

Притч. 30:29. Контекст у Григоры не соответствует библейскому.

737

См. выше прим. 37.

738

Gregorius Nazianzenus, Apologetica (Oratio 2), в: PG, vol. 35, col. 504C; в рус. пер. Слово 3). В этом Слове Григорий Богослов оправдывает свое удаление в Понт после рукоположения в пресвитеры и возвращение оттуда, а также учит, как важен сан священства и каков должен быть епископ.

739

Вероятно, имеется в виду 4-е Деяние, а именно Послание папы Агафона Константину, верховному императору, Ираклию и Тиверию августам. См.: Sacrorum Conciliorum Nova Amplissima Collectio, ed. J. D Mansi, vol. 11 (Floreniae, 1765), p. 233 ff. (Деяния Вселенских Соборов, изданные въ русском переводе, т. 6, с. 31 след.).

740

Цитата не идентифицируется.

741

Maximus Confessor, Disputatio cum Pyrrho, в: PG, vol. 91, col. 352D.

742

Aristoteles et Corpus Aristotelicum: Ethica Nicomachea, 1137b, 30: «В лесбосском зодчестве правило (каѵсаѵ) из свинца; оно изгибается по очертаниям камня и не остается [неизменным] правилом».

743

А/ілюзия на Притч. 22:28 и Втор. 19:14.

744

Например, Зах. 8; Иер. 9 и т. п.

745

Ин. 14:10

746

Ин. 15:15.

747

Лк. 24:27.

748

Мф. 4:10.

749

Мф. 4:4.

750

Мф. 4:4,6,7.

751

Ин. 16:7,8,13.

752

1 Кор. 11:23,15:2.

753

2 Тим. 3:14.

754

В Послании: ксѵофсоѵіац — «пустословий», но в византийском произношении дифтонг аі звучит так же, как і, так что эти слова могли смешиваться.

755

2 Тим. 2:16.

756

Григора путает Послания.

757

Гал. 1:9,8.

758

Еф. 2:20.

759

То есть каноны и законы.

760

Слова из арианского Символа веры.

761

Gregorius Nazianzenus, ln laudem Athanasii (Oratio 21), в: PG, vol. 35, col. 1108A.

762

Палама.

763

Григорий Дримис (греч. Грг)уоріск; ô Apipûç) был наставником Паламы на Афоне, куда он пришел из Константинополя в 1323–1325 г. В конце 20-х он снова появляется в столице вместе с Паламой и участвует в диспутах с Григорой.

764

Феодора Метохита.

Деян. 17:21.

765

Лк. 6:45.

766

Aeschylus, Fragmenta, 139,4.

767

4.4 Имеется в виду [Псевдо] Дионисий Ареопагит, чьи сочинения было поручено толковать Варлааму.

768

4.5 Пс. 28:5.

769

Новацианство (или новатианство) — ригористического толка раскольническое движение ПІ-ѴІІ вв., получившее свое имя от римского пресвитера (впоследствии антипапы) Новациана.(лат. Novatianus; ок. 200–258), основавшего отдельную общину так называемых «чистых» (ка-фаров), распространившуюся по всей Римской империи.

770

4,7 Сисиний (греч. Liaîvioç) — новацианский епископ Константинополя, упоминающийся в Церковной истории Созомена Саламинского (кн. 8, гл. 1).

771

В Актах I Вселенского собора имени Сисиния не находим.

772

Ориген (греч. Пріуеѵг)»;, лат. Origenes Adamantius; ок. 185, Александрия — ок. 254, Тир) — выдающийся христианский богослов, философ, ученый, осужденный V Вселенским собором как еретик.

773

Против Цельса (греч. Ката КеЛсгоѵ, лат. Contra Celsum) — восемь книг Оригена, написанных в 249 г. в опровержение сочинения Цельса Истинное (или правдивое) слово, одно из самых обширных апологетических сочинений в защиту христианства перед лицом оппонировавших ему языческих философов.

774

Имеются в виду Гекзаплы (Гексаплы, Гексапла, греч. Е£,аттЛа, лат. Нехаріа) — синоптический свод шести (отсюда название) различных текстов Ветхого Завета, составленный Оригеном около 245 г. Первый в истории образец библейской критики.

775

Поиск по слову «еретик» в электронной версии Актов IV Вселенского собора не дал результатов, соответствующих данному утверждению Григоры, а Акты Шестого собора и вовсе отсутствуют пока в электронном формате. Не имея возможности досконально изучать их, мы оставляем эти слова Григоры без подтверждения или опровержения.

776

Здесь игра слов: имеется в виду как время суток (см. выше прим. 241), так и собственно стража, впустившая Кантакузина в город.

777

В оригинале: xà Tf|ç ёккАг)аіад; конъектура какіа»; предложена ван Дитеном.

778

Секст Эмпирик (греч. EéÇtoç ’EpneiçiKÔç, начало II в.) — древнегреческий врач и философ, представитель классического античного скептицизма, последователь Пиррона.

779

Пиррон из Элиды (греч. Пиррсоѵ, ок. 360 до н. э. — 270 до н. э.) — древнегреческий философ, основатель древней скептической школы, придерживавшейся того мнения, что ничто в действительности не является ни прекрасным, ни безобразным, ни справедливым, ни несправедливым, так как в себе все одинаково, и поэтому оно не в большей степени одно, чем другое.

780

Деян. 17:21.

781

Gregorius Nazianzenus, In laudem Athanasii (Oratio 21), в: PG, vol. 35, col. 1093D-1396A.

782

1 Кор. 12:13. Конец стиха в оригинале Послания: «и все напоены одним Духом».

783

Здесь, по-видимому, имеется в виду принадлежность к одной сфере жизни, как, например, у чревоугодия и воздержанности в пище, гневливости и кротости и т. п.

784

Автоцитата из речи перед Феодором Метохитом (см. т. \, с. 246–247).

785

1 Кор. 12:8-10.

786

Имеется в виду, что человек есть образ Божий, а Бог, соответственно, является для него Первообразом (архетипом).

787

Gregorius Nazianzenus, De moderatione in disputando (Oratio 32), в: PG, vol. 36, col. 204A.

788

Basilius, In sanctam Christi generationem, в: PG, vol. 31, col. 1460A.

789

2 Kop. 11:3,14.

790

Дословно: «и язык, и рука» (каі уЛапта каі х£1(?)-

791

Деян. 9:15,17.

792

1 Кор. 13:2.

793

Флп. 3:13.

794

Ср.: Gregorius Nazianzenus, Supremum vale (Oratio 42), в: PG, vol. 36, col. 473A.

795

Филофей Коккин, будущий патриарх.

796

Терсит (Ферсит, греч. Ѳераітг)?) — персонаж древнегреческой мифологии, сын или потомок Агрия, из рода этолийских царей. Согласно Гомеру (Илиада, 2.211 и далее), самый уродливый, злоречивый и дерзкий из греков, бывших под Троей.

797

См.: Zenobius Sophista, Epitome collectionum, Centuria I, 82; Dioge-nianus, Paroemiae (epitome operis sub nomine Diogeniani) (e cod. Mazarinco), Centuria 1, 72.

798

Феодор Начертанный (Феодор Грапт, греч. 0£Ô6coqoç Гоатітос; ок. 775–840) — монах, исповедник и защитник иконопочитания. Родился в Иерусалиме, после пострига в монахи вскоре отправился в

Константинополь для защиты иконопочитания перед византийским императором Львом V Армянином (813–820) и патриархом-иконобор-цем Феодотом. Неоднократно подвергался ссылкам. При императоре Феофиле (829–842) за свое исповедание был подвергнут пыткам: после жестоких истязаний на лице его были начертаны раскаленным железом надписи, обличавшие его в иконопочитании. Отсюда и прозвище Начертанный (Грапт). Причислен к лику святых, память совершается 27 декабря (9 января н. ст.).

799

Евсевий Кесарийский (Евсевий Памфил, греч. Eùct£|3ioç ô Пар-фіЛои, лат. Eusebius Pamphili; ок. 263–340) — римский историк, отец церковной истории. Непонятно, почему Григора представляет его современником Феодора Грапта. На самом деле речь ниже идет о полем-ке со словами из предположительно принадлежащего Евсевию произведения, приводившимися иконоборцами в свою защиту. О проблематике атрибуции этого текста см.: А. И. СИДОРОВ, «Послание Евсевия Кесарийского к Констанции (К вопросу об идейных истоках иконоборчества)», Византийский временник 51 (1991), с. 58–59 (там же и перевод Послания).

800

Григора приписывает Феодору Грату антиррегик Против Есе-вия, принадлежащий патриарху Никифору I (ок. 758–828, патриарх Константинопольский 806–815).

801

Флп. 2:7.

802

Nicephoros I Constantinopolitanus, Contra Eusebium, 9, 5, в: Spici-legium Solesmense, ed. J. B. Pitra (Paris, 1852; repr. Graz, 1962), 1.1, p. 385.

803

Термин ёѵипосттатоѵ, неизвестный античным философам и введенный в оборот христианскими авторами (впервые встречается у Иу-стина Мученика), употребляется иногда просто по отношению к кому-или чему-либо обладающему признаками ипостаси, и переводится как «ипостасное», иногда же обозначает нечто существующее в ипостаси другого или участвующее в ней и переводится как «воипостазирован-ное». Иоанн Дамаскин посвящает разъяснению разных значений этого термина две главы своей Диалектики: 30-ю и 45-ю (главы 29 и 44 в русском переводе Сагарды: Иоанн Дамаскин, Диалектика или Философские главы (М., 1999)). Но во всех своих значениях гѵилбсттатоѵ, согласно Дамаскину, означает нечто реально существующее и противополагается аѵилбсттатоѵ, обозначающему «и абсолютно никоим образом не существующее (тб pr|ôapfj pr)bapcüç öv), и акциденцию (то avpß£ßr|K6<;), поскольку акциденция не имеет самостоятельного существования». Кратко говоря, аѵіжбсттатоѵ означает нечто не имеющее признаков отдельной ипостаси. Подробнее об истории термина «воипостасное» см.: диак. С. Говорун, «К истории термина еѵитгоотатоѵ 'воипрстасное'», в: Леонтий Византийский. Сборник исследований (М., 2006), с. 655–665.

804

Ср.: Joannes Damascenus, Dialectica sive Capita philosophica (recensio fusior), 4,62.

805

Cp.: Gregorius Nazianzenus, In sanctum baptisma (Oratio 40), в: PG, vol. 36, col. 364B.

806

Nicephorus I Constantinopolitanus, Contra Eusebium, 28, p. 417–418.

807

Термин означает здесь подверженность страданиям, изменениям и вообще дюбым воздействиям (ср. «страсти Христовы»).

808

Nicephorus I Constantinopolitanus, Contra Eusebium, 28, p. 418–419.

809

Ibid., 30, 2, p. 420.

810

1 Кор 15:53.

811

Nicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus I Adversus Constan-tinum Copronimum, в: PG, vol. 100, col. 269AB.

812

Ibid., col. 297C.

813

Ibid., col. 297D.

814

«Феодора Начертанного», т. е. патриарха Никифора.

815

Евсевий, строго говоря, не был иконоборцем, т. к. жил за столетия до возникновения этого течения.

816

Мф. 13:43.

817

Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, 11,6, в: PG, vol. 3, col. 953C.

818

ГQTjyoQioç ПаЛарад, Аѵтірргрпкоі npàç Akîvôvvov, 6, 9, 22, в: ГПЕ, T. 3, a. 400.

819

Григора имеет в виду свои Антирретики против Паламы (первый Антирритик: Ыікг)ф0рои той Гргрюра, Лоуоі 'Аѵтіррщікоі прытоі, ed. Н.-Ѵ. Beyer (Wien, 1976); второй не издан), целые предложения и даже абзацы из которых он включил в настоящий текст.

820

rçriyàQioç IlaAapâç, Пері <pa>TÔç іероѵ (= Tnép тшѵ iepojç rjav-XaÇôvTûJV, 2,3), 9, в: ГПЕ, т. 1, a. 545.

821

Cp.: Евр. 7:3.

822

ГQr|yoQioç FlaAapàç, Аѵтірргітікоі npàç Aklvôvvov, 3,2, в: ГПЕ, т. 3, a. 163.

823

Буквально: «до самых атомов» (äx<?i каі тсІ>ѵ аторсоѵ).

824

1 Кор 15:53.

825

ISlicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus I Adversus Constan-tinum Copronimum, col. 269AB.

826

В оригинале: г) каѲ' а Ото, т]тоі кат’ оистіаѵ — «само по себе, то есть по сущности».

827

Евномий Кизический (греч. Eùvôpioç, лат. Eunomius Cyzicenus; ум. ок. 394 г.) — епископ Кизика (360–361), с 370 г. епископ Берии Фракийской, богослов и экзегет, один из главных представителей аномей-ства, крайнего направления арианства.

828

Ин. 1:1.

829

Nicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus I Adversus Constan-tinum Copronimum, col. 304CD.

830

Idem, Antirrheticus II Adversus Constantinum Copronimum, в: PG, vol. 36, col. 325B.

831

Nicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus II Adversus Constan-tinum Copronimum, col. 297D.

832

2 Kop. 5:17.

833

Пс. 50:12.

834

Аллюзия на Притч. 22:28 и Втор. 19:14.

835

Отцы.

836

Демокрит Абдерский (греч. Дгщбкріто?; ок. 460 — ок. 370 до н. э.) и Гераклит Эфесский (греч. 'НракЛеіто? ô Ефёстюі;; ок. 540–475 до н. э.) — два великих античных философа, чья противоположность характеров является общим местом европейской культуры, начиная с античности.

Демокрит был известен как Смеющийся, поскольку его смешила глупость рода человеческого; а Гераклит, известный как Мрачный или Темный, был склонен людей оплакивать.

837

Gregorius Nazianzenus, De dogmate et constitutione episcoporum (Oratio 20), 4, в: PG, vol. 35, col. 1069A (в рус. пер.: Слово 20, О догмате Святой Троицы и о поставлении епископов).

838

См. 2 Цар. 6:3,6.

839

С начала абзаца и досюда (включая цитаты из Григория Богослова) — автоцитата. См. т. 1, с. 398.

840

См. 3 Цар. 6:5.

841

Gregorius Nazianzenus, De dogmate et constitutione episcoporum (Oratio 20), 3, col. 1068C.

842

Ibid., 11, col. 1077C-1080A.

843

Gregorius Nazianzenus, De moderatione in disputando (Oratio 32), col. 200A.

844

Cm.: Gregorius Nazianzenus, Defilio (Oratio 29), 9, 1, в: Gregor von Nazianz, Die fiinf theologischen Reden, hg. J. Barbel (Düsseldorf, 1963) (TLG 2022 009).

845

Gregorius Nazianzenus, Defilio (Oratio 29), 6,16.

846

Ibid., 13,3.

847

Ibid., 9,1–2.

848

Ibid., 7,2. В оригинале эта фраза читается как ѲеЛогѵ 0£Ôç ô патт)р, f) цт] ѲеЛсоѵ; и относится к Богу-Отцу: «Хотящий Бог Отец или не хотящий?» Тем не менее, Григора не искажает здесь-мысль Богослова, т. к. в другом предложении тот действительно проводит аналогию с отцом своего оппонента, хотя и в других словах: «Ты сам от какого родился отца — от хотящего, или от не хотящего?»

849

Ibid., 9,17.

850

По-гречески здесь трудно передаваемая по-русски игра слов: où Aôyoïç цоѵоѵ, oùb’ ÊQyoïç цоѵоѵ, àAAà каі nçâ^caiv eùAoyoïç каі Aôyoïç èpnçâKTOiç.

851

Basilius, Contra Sabellianos et Arium et Anomoeos, в: PG, vol. 31, col. 612B.

852

Cp. Откр. 22:18–19.

853

Basilius, Contra Sabellianos et Arium et Anomoeos, col. 585B.

854

Idem, Epistulae, Ep. 140, 2.1 (TLG 2040 004) (в рус пер: Письмо 135 (140). К Антиохийской Церкви). См. издание писем: Saint Basile, Lettres, 3 vols., éd. Y. Courtonne (Paris, 1:1957; 2:1961; 3:1966), vol. 1, p. 3–219; vol. 2, p. 1–218; vol. 3, p. 1–229.

855

Евр. 11:6.

856

Basilius, Homilia in Psalmum 115, в: PG, vol. 30, col. 105AB.

857

Цитата не идентифицируется.

858

Сир. 3:21–22.

859

Joannes Chrysostomus, Ad eos qui scandalizati sunt, 3,10.4, греч. текст в: Jean Chrysostome, Sur la providence de Dieu, éd. A. M. Malingrey (Paris, 1961) (Sources chrétiennes, 79), p. 52–276 (TLG 2062 087).

860

Быт. 1:1.

861

Joannes Chrysostomus, In Genesim (homiliae 1-67), 2, в: PG, vol. 53, col. 29D-30A.

862

Idem, In epistulam ad Ephesios (homiliae 1-24), 19, в: PG, vol. 62, col. 133A. Златоуст здесь, несомненно, употребляет аллюзию на знаменитое изречение, приписываемое Сократу: «Одно то я знаю, что ничего не знаю» (êv olôa ôxi où&èv ol&a).

863

Мф. 7:15.

864

Athanasius, Epistula ad episcopos Aegypti et Libyae, в: PG, vol. 25, col. 556B.

865

Исаак Сирин (Сириянин, греч. Іоаак о Eûqoç; сирийск. «'culm,iso л» m. rtf’; ум. ок. 700 г.) — епископ Ниневийский, затем отшельник, духовный писатель, автор аскетических наставлений, известных византийцам в переводах с сирийского. Почитается в православной церкви в лике преподобных, память 28 января по юлианскому календарю.

866

Греческий текст найти не удалось. См. русский перевод: Исаак Сирин, Слово 9. О чине и уставе новоначальных, и о том, что прилично им: «Как мечущегося на всех льва избегай рассуждений о догматах: не сходись для этого ни с питомцами Церкви, ни с чужими». (Иже во святых отца нашего аввы Исаака Сириянина Слова подвижническая (М., 1993), с. 48).

867

Иоанн Лествичник (т. е. автор Лествицы; греч. ’Icoàvvr|ç xfjç КАІракос; 525–595 (605) или 579–649) — христианский богослов, философ, игумен Синайского монастыря. Почитается в православной церкви в лике преподобных, память в 4-ю неделю Великого поста и 30 марта по юлианскому календарю.

868

Лествица, 7, 70 (в оригинале — 7, 79)

869

В греческом тексте нет вопросительного знака, и предложение читается утвердительно, — «не сказали, не укрепили, и т. д.», — но это не соответствует общему смыслу речи.

870

См. Гал. 1:6–9.

871

Гал. 3:10.

872

Синодик в Неделю Православия См.: Ф. УСПЕНСКИЙ, Синодик в Неделю Православия. Сводный текст с приложениями (Одесса, 1893), с. 10.

873

Empedocles, Fragmenta, Fr. 60; 61; 62.

874

Буавен (см.: PG, vol. 148, col. 1236, n. 91) отмечает, что выше Гри-гора похвально отзывается об образованности императора Кантаку-зина. Ван Ділген же (Dieten, Bd. 4, S. 286, Anm. 332), отмечая вслед за ним это противоречие, полагает, что в этом месте вместо aùxôv следует читать éauxôv («себя самого»), но, на наш взгляд такая конъектура нарушает логику данного предложения. Поэтому мы склоняемся скорее допустить противоречие с прежними словами, нежели внутри одной фразы.

875

Пиерия (греч. üiEQia) — область в юго-западной Македонии, родина Орфея, излюбленное местопребывание Муз.

876

Обычно в этом ряду ßouÄr| переводится как «совет», но поскольку в следующем предложении употребляется прилагательное àpoûÀiyroç, которое в значении, соответствующем «совету», может быть переведено только как «необдуманный», «опрометчивый» (см. Lampe), то мы предпочли значение «воля».

877

То есть умудрение, освящение и т. д.

878

Исх. 3:2.

879

4 Цар. 2:11.

880

Исх. 13:21.

881

Ис. 37:36. В оригинале — сто восемьдесят пять тысяч.

882

Числ. 22:28–30.

883

Нам не удалось найти эту фразу в Деяниях VI Вселенского собора, но она вошла в анафематизм против Варлаама и Акиндина, принятый на Соборе 1351 г. и вошедший в Синодик в Неделю Православия (см. Успенский, Синодик, с. 32).

884

Cp.: Basilius, Adversus Еипотіит, в: PG, vol. 29, col. 681D.

885

См. выше прим. 480.

886

Joannes Damascenus, Dialectica sive Capita philosophica (recensio fusior), 10:100–102,105-107; 40: 2.

887

Стихира на «Господи воззвах» на вечерне Рождества Христова. Ср. также Евр. 1:3.

888

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 2, 2, в: PG, vol. 26, col. 152A.

889

Athanasius, Epistulae quattuor ad Serapionem, 1, 20, в: PG, vol. 26, col. 580A.

890

Idem, Orationes très contra Arianos, 3, 65, col. 46 °C.

891

Cyrillus, Thesaurus de sancta consubstantiali trinitate, в: PG, vol. 75, col. 520A.

892

Cp.: Ibid., col. 581D.

893

Ibid., col. 580A.

894

Maximus Confessor, Ambigua ad Ioannem, V, 54, в: PG, vol. 91, col. 1184BC (рус. пер.: Максим Исповедник, О различных недоумениях у святых Дионисия и Григория, LVIII (Ѵ,54)).

895

Maximus Confessor, Ambigua ad Іоаппет, V, 54, col. 1184D.

896

Ibid., col. 1185A.

897

Ibid., V, 53, col. 1181B (рус. nep. LVII (V,53)). Григора переставляет местами части фразы Максима.

898

Maximus Confessor, Capita Theologiae et Oeconomiae, I, 3–5, в: PG, vol. 90, col. 1083A-1085A.

899

Игра слов, основанная на созвучии naAapvaîoç (убийца, душегуб) и naAapÎTTjç.

900

Смысл последней фразы не ясен. Ван Дитен пишет в примечании: ««Чтобы» означает здесь не целеполагание паламитов, но внутреннюю необходимость, присущую их ереси, которая для Григоры является однозначно иконоборческой» (Dieten, Т. 4, S. 290, Anm. 359). Однако и это объяснение не представляется вполне удовлетворительным, т. к., даже согласно Григоре, сами паламиты не считали себя продолжателями иконоборцев и отрицали связь своего учения с этой издавна осужденной ересью и, следовательно, должны были бы всячески скрывать и замалчивать таковую связь, если бы она и в самом деле имелась.

901

Joannes Damascenus, Homilia in transfigurationem domini, в: PG, vol. 96, col. 560B.

902

Эринии (греч. 'Eçiivvûfç) — богини возмездия.

903

Темное место. По идее, здесь должно было быть сказано что-то вроде: «растение [добродетели], находясь в бороздах лжи, имеет корень лишенным источников добра и, показавшись ненадолго [из земли], затем исчезает». Ср. Мф. 13:5–6.

904

В греческом тексте стоит той Грг]уо<эюи (Григория), но Буавен и ван Дитен переводят: «Григоры», что логически следует из контекста. Мы принимаем их конъектуру.

905

Имеется в виду совместное служение литургии, как выражение церковного общения и единомыслия. По церковным канонам, имеющие литургическое общение с обвиненным в ереси подлежат такому же отлучению, как и он.

906

30 мая 1351 г.

907

Basilius, Epistulae, Ер. 234, 1.28 (в русском переводе: Письмо 226 (234), К тому же Амфилохию [епископу Иконийскому]).

908

Gregorius Nazianzenus, In theophania (Oratio 38), в: PG, vol. 36, col. 320; In sanctum pascha (Oratio 45), ibid., col. 628D.

909

Gregorius Nazianzenus, In sancta lumina (Oratio 39), в: PG, vol. 36, col. 345D. Григора поменял местами части первого предложения Григория Богослова.

910

Gregorius Nyssenus, Ad Graecos ex communibus notionibus, в: Gregorii Nysseni Opera, ed. F. Mueller (Leiden, 1958), vol. 3.1, p. 19.

911

То есть Григорий Нисский производит 0eôç от Ѳесореіѵ.

912

Ibid., p. 22.

913

Ibid.

914

Joannes Damascenus, Expositio fidei, 12b, 23.

915

Слово оікоѵоріа употреблено здесь в специфически церковном смысле и означает обусловленное обстоятельствами разовое отступление от точного соблюдения правила (äKQißeia), не возводимое в систему. В русский богословский лексикон «икономия» и «акривия» перешли без перевода, как термины.

916

Деян. 8:31.

917

Cp.: 1 Кор. 15:27–28.

918

Мф. 8:27.

919

Basilius, Epistulae, Ер. 234, 3.9-13 (рус. пер.: Письмо 226 (234), К тому же Амфилохию [епископу Иконийскому]).

920

Scholia in Maximum Confessorem, Section 13, в: Maximi confessons Quaestiones ad Thalassium, 2 vols., ed. C. Laga and C. Steel (Tumhout, 1980, 1990) (Corpus Christianorum. Series Graeca, 7,22) (рус. пер.: Вопросоответы к Фалассию, ч. 1: Вопросы I–LV, в: Творения преподобного Максима Исповедника, кн. II (М., 1993), с. 192). Вопросоответам к Фалассию предпослан «Максима монаха пролог к помещенным на полях схолиям», в котором от имени самого Максима утверждается его же авторство этих схолий. Ряд современных исследователей (в том числе и издатели упомянутого критического текста), однако, подвергают сомнению как принадлежность перу Максима самого пролога, так и схолий (если не всех, то, по крайней мере, значительной их части). Так, например, в цитируемой схолии об авторе основного текста сказано в третьем лице: «он говорит». Древние же вполне принимали авторство св. Максима. См., например: Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, Tit. II (PG 130,100 A).

921

Арсения, см. выше прим. 320.

922

To есть Константинопольской.

923

См. прим. 2 к т. 1.

924

Аллюзия на Иер. 12:10 и далее.

925

Киклопы (циклопы, греч. KÛKÀomeç) — три одноглазых великана, сыновья Геи и Урана: Apr (греч. ÂQyr)ç), Бронт (греч. Bq6vtt)ç) и Сте-роп (греч. Етерблг)»;), — сразу после рождения связанные и сброшенные отцом в Тартар, были освобождены титанами после свержения Урана, но впоследствии вновь закованы Кроносом. Когда Зевс начал борьбу с Кроносом за власть, то, по совету матери киклопов Геи, вывел их из Тартара на помощь олимпийским богам в войне против титанов, и они выковали ему громы и молнии, которые Зевс метал в титанов.

926

В оригинале конец фразы (а т’ актСатсоѵ ара каі аѲаѵатшѵ тыѵ т ’ èxôvTcov ара каі тыѵ ек тыѵ иттархоѵтшѵ) непонятен. Но мы, во-первых,

предлагаем вместо à т' читать ат, и, во-вторых, принимаем конъектуру ван Дитена, предлагающего вместо ёхоѵтсоѵ читать архоѵтсеѵ, а глагол ùnâçxoJ берем в значении «оказывать услугу, быть в помощь».

927

Пенфей (греч. ПсѵѲЕид) — в древнегреческой мифологии царь города Фивы, сын Агавы и Эхиона, внук Кадма и Гармонии. Был растерзан во время вакханалии своею матерью и ее сестрами, Автоноей и Ино.

928

Деян. 9:1.

929

См. выше прим. 357.

930

См. выше прим. 565.

931

То есть с 1 июня 1351 г.

932

Цитаты из Паламы в греческом тексте отсутствуют. Ван Дитен предполагает (см. Dieten, Bd. 4, S. 299–301, Anm. 404.), что Григора собирался вставить их впоследствии, но по каким-то причинам не смог этого сделать.

933

Неясно, о ком здесь говорит Григора.

934

См. выше прим. 2.

935

Буквально: «чаши тех клятв смешивались и сливались [с водой]»

(KQaxfjQEÇ ÖQKÜTV EKEÎVÛTV àvEKÎQVaVTÔ T€ KCÙ OVVEXfOVTO).

936

То есть паламитов.

937

«Сильную силу» — так в тексте (іахщухѵ Loxùv).

938

Мы предлагаем читать здесь kqotoûvtcjv вместо кратоиѵтыѵ.

939

Весьма темный пассаж. Ван Дитен, также отмечающий невразумительность этой фразы, предполагает затем, что под ßaaiAucr) oùcîa (что мы перевели как «императорский дворец») надо понимать собственно троны императора и патриарха, стоявшие в центре зала, а «сферы и полусферы» образовали из себя паламиты, окружившие их и оттеснившие антипаламитов к краям (Dieten, Bd. 4, S. 304, Anm. 421); но, возможно, здесь имеются в виду апсиды и купола, отражавшие звуки.

940

Про опьянение и сон см.: Pseudo-Dionysius Areopagita, De mystica theologia, в: Corpus Dionysiacum II: PseudoDionysius Areopagita, De coelesti hiérarchie, de ecclesiastica hiérarchie, de mystica theologia, epistulae, ed. G. Heil and А. М. Ritter (Berlin, 1991) (Patristische Texte und Studien 36), p. 146.14, 147.1; idem, Epistulae: Ad Titum episcopum (Ep. 9), 1.33,5.6,6.1,13 (Ibid.).

941

То есть Матфея Эфесского и Иосифа Ганского (см. прим. 342 и 344).

942

Cp. Joannes Chrysostomus, Expositiones in Psalmos, в: PG, vol. 55, col. 167D; De incomprehensibili dei natura (= Contra Anomoeos, homiliae 1–5), Нот. 2.45, в изд.: Jean Chrysostome, Sur l’incompréhensibilité de Dieu, éd.

943

А. М. Malingrey (Paris, 1970) (Sources chrétiennes, 28 bis), p. 92–322 (TLG 2062012).

944

Ам. 5:13.

945

В оригинале xçicmavôv («христианской»).

946

Basilius, De spiritu sancto, 30,78, в изд.: Basile de Césarée, Sur le Saint-Esprit, éd. B. Pruche (Paris, 1968) (Sources chrétiennes, 17 bis) (TLG 2040 003).

947

Бувально: «более новых людей» (ѵесотерогѵ аѵѲдатыѵ).

948

Деян. 20:29.

949

Basilius, Epistulae, Ep. 90, 2.

950

Ibid., Ep. 251, 12 (рус. пер.: Письмо 243 (251), К евсеянам).

951

Ин. 7:51.

952

Basilius, Epistulae, Ер. 226, 1 (Письмо 218 (226), К подведомственным ему подвижникам).

953

2 Кор. 10:17.

954

Basilius, Epistulae, Ер. 223, 3 (Письмо 215 (223), Против Евстафия Се-вастийского).

955

Basilius, Epistulae, Ер. 189, 1–2 (Письмо 181 (189), К Евстафию, первому врачу).

956

Ibid., 3–4.

957

Выше, в пропущенном Григорой отрывке, Василий Великий приводит примеры из Писания, где словом «бог» называются боги язычников и даже души умерших людей, вызываемые чревовещательницей (см. Иер. 10:11; Пс. 95:5; 1 Цар. 28:13; Чис. 22:7,23:4).

958

Basilius, Epistulae, Ер. 189, 5.

959

Диоскор Александрийский (греч. Auxncoçoç о AAe^avbçeiaç; ум. 4 сентября 454 г., Гангры) — патриарх (архиепископ) александрийский (27.06.444—13.10.451), преемник по кафедре и, возможно, родственник св. Кирилла, председатель Эфесского собора 449 г., созванного как Четвертый вселенский, но впоследствии отвергнутого православной церковью и получившего название «Разбойнического». Халкидонским собором 451 г., признанным православными в качестве Четвертого вселенского, Диоскор был осужден и низложен, после чего император Маркиан отправил его в ссылку, где он и скончался. В православной церкви Диоско-ра анафематствуют в Чине торжества православия (см. прим. 425 к т. 1), а в коптской и ряде других древневосточных церквей почитают в лике святых.

960

Флавиан (греч. ФЛаріаѵск;, ум. 11.08.449) — патриарх константинопольский (447–449). На Эфесском соборе 449 г. был низложен, после чего был закован в цепи и приговорен к ссылке, но через три дня скончался, возможно, в результате побоев, нанесенных ему на заседании некими монахами под предводительством архимандрита Варсумы. В Житии его говорится, что и «сам нечестивый председатель разбойничьего собора, еретик Диоскор, принял участие в этом избиении».

961

Нерон Клавдий Цезарь Август Германик (лат. NERO CLAVDIVS CAESAR AVGVSTVS GERMANICVS), 37–68; имя при рождении — Луций Домиций Агенобарб (лат. LVCIVS DOMITIVS AHENOBARBVS), с 50 по 54 г. — Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик (лат. NERO CLAVDIVS CAESAR DRVSVS GERMANICVS), наиболее известен под именем Нерон — римский император с 13 октября 54 г., последний из династии Юлиев-Клавдиев. Увлекаясь искусством, Нерон любил петь и музицировать, сочинял пьесы и стихи, участвовал в соревнованиях поэтов, а также спортивных состязаниях на колесницах. В 60 г. он учредил грандиозный фестиваль «Квинквиналия Нерония» (лат. Quinquennialia Neronia), посвященный пятилетию своего правления, который и в дальнейшем планировалось проводить каждые пять лет. На вторых (и последних) «Квинквиналиях» в 65 г. император лично выступал перед всем Римом. Но более всего Нерон известен своей жестокостью, развратом и бывшим в его правление — а согласно некоторым историкам, и подстроенным им — великим пожаром Рима (19 июля 64 г.), за которым он наблюдал с безопасного расстояния, будучи одет в театральный костюм, играя на лире и декламируя поэму о гибели Трои, а также организованным им первым массовым гонением на христианство.

962

Луций Корнелий Сулла (лат. Lucius Cornelius Sulla; 138-78 до н. э.) — древнеримский государственный деятель и военачальник, консул 88 и 80 гг. до н. э., диктатор с 82 по 79 г. до н. э., реформатор государственного устройства и организатор кровавых проскрипций. В проскрипционные списки Суллы первоначально входили его личные враги, а затем и просто богатые римляне, за счет конфискации имения которых диктатор хотел пополнить казну.

963

См. прим. 291 к т. 1. Проскрипциями ознаменовал свой приход к власти в 43 г. до н. э. Второй Триумвират, членом которого был Антоний.

964

Мф. 5:11. Нам пришлось дать эту евангельскую цитату по-церковнославянски, т. к. средствами русского языка ее не передать близко ко греческому оригиналу. Ср. в синодальном переводе: «всячески неправедно злословить».

965

Гапакс.

966

6,7 Пс. 37:12–13.

967

Димитрий Дука Кавасила (греч. Дгщщркх; ДоіЗкад KaßaaiAac) — византийский чиновник и крупный землевладелец второй половины XIV в., сторонник Кантакузина во времена гражданской войны, с 1347 г. великий цапий, с 1369 г. — великий архонт. Адресат Григоры, Никифора Хумна, Михаила Гавры и Димитрия Кидониса. Последнее упоминание о нем относится к 1387 г.

968

Эсхил, Прометей прикованный, 887-889

969

Софокл, Аякс, 646–647.

970

См.: Lucianus, Pro imaginibus, 17.35–36 (TLG 0062 040).

971

Дословно: «ни в одно из двух времен» (тоіѵ Ьиоіѵ oùôevôç èE,émnxE XQOvwv).

972

Рим. 9:3.

973

Gregorius Nazianzenus, In pentecosten (Oratio 41), в: PG, vol. 36, col. 44 °C-441A.

974

Еккл. 9:11.

975

Сир. 11:28.

976

См. Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Александр и Цезарь, 43,4.

977

Имеется в виду престол в алтаре храма, на котором совершается Евхаристия.

978

Мф. 24:15.

979

То есть церковь Константинополя.

980

Деян. 20:29.

981

Мф. 10:23.

982

См. выше с. 379–380 и прим. 605.

983

Basilius, Epistulae, Ер. 210, 1.14,20–22,2.1–3,3.5-13 (рус. пер.: Письмо 202 (210), К неокесарийским ученым).

984

Idem, De spiritu sancto, 1,1.17–20.

985

То есть письменное исповедание, содержащее отказ от прежних заблуждений и обещание придерживаться правой веры. Такой документ требовалось подписывать всем обращающимся в православие еретикам при их воссоединении с Церковью.

986

Деяния VI Вселенского собора, Деяние Восьмое. См.: Concilium Universale Constantinopolitanum Tertium, ed. R. Riedinger (Berlin, 1990), vol. 2, pars 1: Concilii actiones I–XI (Berlin, 1990) (Acta Conciliorum Oecumenicorum. Ser. Sec.), p. 208.

987

piutarchus, Lycurgus, 27,4, 3.

988

См. Исх. 14.

989

См. Исх. 17:1–7.

990

Аллюзия на Мф. 16:26 (см. также. Мк. 8:36; Лк. 9:25).

991

Мф. 26:65.

992

Ин. 3:20.

993

Мф. 22:39. Мф. 25:36. Мф. 10:42.

994

Феодором Метохитом.

995

644 Пс. 21:13.

996

Пс. 16:8.

997

Пс. 34:16.

998

Пс. 34:12.

999

Пс. 21:14.

1000

Пс. 63:6.

1001

Пс. 63:4.

1002

Пс. 82:5.

1003

Ср. Empedocles, Fragmenta, Fr. 109.5, в изд.: Die fragmente der Vorso-kratiker, hg. H. Diels und W. Kranz, Vol. 1 (Berlin, 1951й; repr. Dublin/Zurich, 1966).

1004

Пс. 139:2.

1005

Пс. 119:2.

1006

Пс. 118:134.

1007

1 Кор. 1:20.

1008

2 Кор. 10:17.

1009

Basilius, Epistulae, Ер. 223, 3 (Письмо 215 (223), Против Евстафия Се-вастийского).

1010

Basilius, Epistulae, Ер. 140, 2 (Письмо 135 (140), К Антиохийской Церкви).

1011

В оригинале стоит аѵтікрік; âÀAoç xovbt, но мы вслед за ван Дите-ном вместо той&е читаем Ioû&aç.

1012

Ин. 13:27.

1013

Прем. 1:4.

1014

Фраза в оригинале не согласована, и мы перевели ее приблизительно, по смыслу.

1015

Панопт (греч. Паѵбптг)? «всевидящий») — в греческой мифологии прозвище великана Аргуса (Аргос, греч. ÂQyoç), сына Геи, тело которого было испещрено бесчисленным множеством глаз, причем спали одновременно только два из них; в переносном смысле — неусыпный страж.

1016

Здесь игра слов, основанная на двух значениях слова ènômrjç: «страж/надзиратель» и «созерцатель». Паламитские монахи, претендующие на созерцательность, оказываются, согласно Григоре, эпоптами в совсем другом смысле.

1017

Либаний (Ливаний, греч. Aißavioc, 314 — ок. 393) — ритор, представитель младшей софистики, учитель Иоанна Златоуста, адресат ряда писем Василия Великого.

1018

Автоцитата из кн. XIII, гл. 1 (с. 52–53).

1019

Иксион (греч. І£.коѵ) — персонаж древнегреческой мифологии, царь фессалийского племени лапифов, и/или флегиев, сын известного своими дерзкими и нечестивыми поступками царя Флегия, внук бога войны Ареса (либо сын Антона и Перимелы, либо сын Леонтея). Зевс наделил его бессмертием и удостоил приглашения к трапезе богов на

Олимп, где Иксион покусился домогаться его супруги Геры, а Зевс вместо Геры предоставил ему ее образ из облака.

1020

Деян. 8:30.

1021

ГQT|yÔQioç üaAapâç, Аѵтіррцтікоі npàç Акіѵбѵѵоѵ, 5,24,96, в: ГПЕ, т. 3, о. 359.

1022

Ibid., о. 360.

1023

ГQriyooioç riaAapâç, Пері Ѳеопоюѵ pedégeaiç, 23, в: ГПЕ, т. 2, ст. 156–157.

1024

Быт. 18:25.

1025

ГQriyÔQioç ПаЛарад, Аѵгіррщікоі npàç Akîvôvvov, 5,17,70, в: ГПЕ, т. 3, ст. 339.

1026

Ibid. 3,2, 3, ст. 163.

1027

См. Ис. 11:2–3; cp. Откр. 3:1.

1028

Деян. 2:3.

1029

Мф. 3:16.

1030

888 Michael Apostolius, Collectio paroemiarum, Centuria 6, 36.1, по изд.: Collectio paroemiarum, ed. E. L. von Leutsch et F. G. Schneidewin (Göttingen, 1851; repr. Hildesheim, 1958) (Corpus paroemiographorum Graecorum), vol. 2 (TLG 9009 001).

1031

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, 2, 1, 513.10–11, по изд.: Gre-gorii Nysseni Opera, vol. 1.1 et 2.2, ed. W. Jaeger (Leiden, 1960) (TLG 2017 030).

1032

Эндимион (греч. Evôufiicüv) — в греческой мифологии знаменитый своей красотой юноша, царь Элиды, возлюбленный богини луны Селены, погруженный богами (согласно разным версиям, Зевсом, либо Герой, либо самой Селеной) в вечный сон.

1033

См. Быт. 1:3,14.

1034

Никео-Цареградский Символ Веры.

1035

1 Тим. 6:16. é9° Мал. 4:2.

6,1 Joannes Damascenus, Homilia in transfigurationem domini, в: PG, vol. 96, col. 565B.

1036

Gregorius Nazianzenus, In novam Dominicam (Oratio 44), 3–4, в: PG, vol. 36, col. 609C-612A.

1037

Григора цитирует Максима Исповедника по Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, в: PG, vol. 130, col. 97D-100A.

1038

Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, col. 141C.

1039

Ibid., col. 141D-144A.

1040

Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, col. 145BC.

1041

Proclus Constantinopolitanus, Epistola 2, Ad armenios de fide, 6, в: PG, vol. 65, col. 861B.

1042

Cyrillus Alexandrinus, Liber religiosissimis reginis nuncupatus, 57, в: PG, vol. 76, col. 1416CD.

1043

Ван Дитен полагает, что Григора весь этот пассаж приводит как цитату из Максима Исповедника, но на это нет прямых указаний. Скорее наоборот, повторение слова «говорит» во второй части указывает на то, что последующие слова взяты им у другого автора.

1044

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 3,65, в: PG, vol. 26, col. 46 °C.

1045

Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, col. 100A.

1046

Ibid., col. 149C.

1047

1 Kop. 4:7.

1048

То есть претерпевающими, подвергающимися внешнему воздействию, рецептивными.

1049

В греческом тексте стоит nçàç t||iâç àvopaÇôpeva, но, исходя из контекста, мы предлагаем конъектуру nçàç г)рыѵ.

1050

Пс. 102:8; 144:8; 85:15.

1051

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 2,3, col. 152C.

1052

Joannes Damascenus, Expositio fidei, 8,2,22–24.

1053

Григора цитирует Дамаскина по Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, col. 44A.

1054

Gregorius Nazianzenus, Funebris oratio in patrem (Oratio 18), 16, в: PG, vol. 35, col. 1005AB.

1055

Gregorius Nazianzenus, In sanctum baptisma (Oratio 40), 6, в: PG, vol. 36, col. 265A.

1056

7,2 Цитата не идентифицируется. У Романа Сладкопевца (греч. Рсо-(iavôç о MeAcoôoç — христианский святой Ѵ-ѴІ вв., известный как автор песнопений) таких слов не находим. Ван Дитен предполагает, что Григо-ра здесь скорее имеет в виду не его, а Косьму Майюмского (греч. Koapâç ô lloir|Tt]ç, о АуюпоЛітг)? ек Maïoupâ; Koapâç ô MeAcoôôç, — византийский церковный поэт VIII в.), которого также называли «Сладкопевцем» (MeAcoôàç), но и в его гимнах таких слов также не находим.

1057

Athanasius, Epistula ad episcopos Aegypti et Libyae, 6, в: PG, vol. 25, col. 549C-552B.

1058

В греческом тексте указание на прямую речь отсутствует, но в латинском переводе книге дан подзаголовок: «Продолжение диспута с Кавасилой». И действительно, ниже Григора несколько раз обращается к своим оппонентам, употребляя второе лицо. Однако затем, не обозначив конец прямой речи, он пишет: «в других местах настоящей книги читатели найдут то-то и то-то». А после опять как будто бы обращается к оппонентам. Мы решили разграничить пунктуационно эти части.

1059

Икар (греч. ’'Itmpoç) — в древнегреческой мифологии сын Дедала и рабыни Навкраты, известный своей необычной смертью в результате повреждения крыльев, сделанных ему отцом, чтобы перелететь с острова Крит в Элладу.

1060

Pseudo-Dionysius Areopagita, Epistulae, 9 (Ad Titum episcopum), 1.56–61, по изд.: Corpus Dionysiacum, ed. Heil and Ritter (TLG 2798 006).

1061

Athanasiùs, Orationes très contra Arianos, 1, 26, в: PG, vol. 26, col. 73C.

1062

Basilius, Enarratio in prophetam Isaiam [Dub.], 2, 92, в: PG, vol. 30, col. 269 CD.

1063

Еф. 6:17,16.

1064

Joannes Chrysostomus, De sacerdotio, 4, 3.21–29, по изд.: Jean Chrysostome, Sur le sacerdoce, éd. A.M. Malingrey (Paris, 1980) (Sources chrétiennes, 272) (TLG 2062 085).

1065

Maximus Confessor, Capita Theologiae et oeconomicae, 2, 74, в: PG, vol. 90, col. 1248C.

1066

Joannes Damascenus, Expositio fidei, 90.40–45.

1067

ГQTjyoQioç ПаЛацас, Аѵтіррцтікоі npàç АкіѵЬѵѵоѵ, 5,24,96, в: ГПЕ, т. 3, а. 360.

1068

Вероятно, аллюзия на Евр. 13:7.

1069

Иустин Философ (Иустин Великий, Иустин Римский, Иустин Мученик, Юстин Мученик; греч. loucmvoç ô ФіЛбстофос; ок. 100–165) — раннехристианский мученик и апологет.

1070

Pseudojustimis Martyr, De monarchia, в: Corpus apologetarum Christia-norum saeculi secundi, ed. J. С. T. Otto (Jena, 1879^3; repr. Wiesbaden, 1971), vol. 3, p. 126–158 (TLG 0646 003).

1071

Слово rçaneCav в греческом тексте не согласовано ни с какими другими, так что, вероятно, мы здесь имеем испорченный пассаж.

1072

В контексте философии Плотина ауаѲбѵ следовало бы переводить как Благо, но Григора «христианизирует» мысль философа.

1073

В оригинале — ïva nçàç екеіѵо еЛхѲг) («что могло бы к этому привлечь»).

1074

Plotinus, Ennead.es, 6, 8, 13.33–40, по изд.: Plotini Opera, 3 vols., ed. P. Henry and H. R. Schwyzer (Leiden, 1973), vol. 3, p. 2–328 (TLG 2000 001).

1075

Ibid., 6, 8, 12.22–25,32-36.

1076

В оригинале — «об ипостаси».

1077

В оригинале — «Он» (aÙTÔç).

1078

Plotinus, Enneades, 6, 8, 20.11–15,17-19.

1079

Ibid., 6, 8,21.11–13.

1080

Ibid., 6,8,4.24–27.

1081

«Первой сущностью» (греч. ті<хЬтг| ouata) Аристотель называет то, что «не говорится ни о каком подлежащем и не находится ни в каком подлежащем, как, например, отдельный человек или отдельная лошадь» СКатегории, 2а), в отличие от «вторых сущностей», т. е. универсалий.

1082

Аристотель, Об истолковании, 23а.21–24.

1083

Аристотель, О небе, 286а.8-10.

1084

См. выше прим. 263.

1085

Вольф перевел это как «среди божественных имен» (inter divina nomina).

1086

Plotinus, Enneades, 6,8,17.9-13.

1087

Отдаленный парафраз: Plotinus, Enneades, 6, 7,37.1-14.

1088

Ibid. 6, 7,41.14–17.

1089

744 Ibid. 6, 7,37.24–26. Соответствующее место у Платона не найдено.

1090

Добавлено по латинскому переводу Вольфа.

1091

Цитата не идентифицируется.

1092

Вольный пересказ Максима Исповедника. Ср.: Maximus Confessor, Capita Theologiae et oeconomicae, 2,2–3, в: PG, vol. 90, col. 1125CD.

1093

[Псевдо-] Maximus Confessor, Scholia in Dionysii Areopagitae: De coelesti hierarchia, 5, 6, в: PG, vol. 4, col. 320B. В наше время учеными исследователями установлено, что подлинным автором Схолий к Ареопаги-тикам является Иоанн Скифопольский.

1094

Plotinus, Enneades, 6,9,1.1-13.

1095

Ibid. 6,9, 5, line 1–3.

1096

В оригинале — ипгряуаѲоѵ (Сверхблаго).

1097

Plotinus, Enneades, в, 9,6.24–57.

1098

Прокл Диадох (греч. ПрокЛо»; 6 Aui&oxoç, лат. Proclus; 412–485) — античный философ-неоплатоник, руководитель Платоновской Академии, при котором неоплатонизм достиг своего последнего расцвета.

1099

Перевод этой фразы представляет собой определенную проблему. У Григоры она приведена так: nâv то уідюцеѵоѵ èv (іеѲё^еі той évôç yivETOLL èv. Однако в оригинале на месте предлога èv стоит числительное £Ѵ, что придает другое значение и глаголу уіуѵораі, делая его переходным. Соответственно, перевод оригинальной прокловской фразы должен быть таким: «Все становящееся единым становится единым в силу причастности Единому». Трудно сказать, имеем ли мы здесь дело с опечаткой издателей, или же сам Григора читал по рукописи с таким разночтением. Латинский перевод Вольфа следует оригинальному тексту и читается так: «Quidquid unum fit, unius participatione fit unum» (PG, vol. 148, col. 1375B). Ван Дитен же вообще не переводит цитаты из отцов церкви и философов, составляющие львиную долю последних глав, а лишь указывает на них, хотя для понимания собственной мысли Григоры важно, как нам представляется, читать цитаты так, как он их приводит: с лакунами, вставками отдельных слов, а иногда и целых предложений, ошибками прежних переписчиков и т. д.

1100

Proclus, Institutio theologica, 3.1–8, по изд.: Proclus, The elements of theology, ed. E. R. Dodds (Oxford, 1963; repr. 1977), p. 2–184 (TLG 4036 005).

1101

Григора цитирует по Зигабену: Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, в: PG, vol. 130, col. 132C.

1102

Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, col. 133AD.

1103

Ibid., col. 136C.

1104

Ibid., col. 136B.

1105

Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, col. 137AD.

1106

Ibid., col. 153B. Григора, по всей видимости, думает, что продолжает цитировать Ареопагита, но в этой части труда Зигабена находятся уже выдержки из Expositio fidei Иоанна Дамаскина.

1107

Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, col. 153D.

1108

Мф. 22:14.

1109

Proclus, Institutio theologica, 24.

1110

Ibid., 5. Cp. также: Proclus, Theologie Platonica (lib. 1–5), по изд.: Proclus, Théologie platonicienne, vols. 1–5, éd. D. Saffrey et L. G. Westerink (Paris, 1968), Vol. 1, p. 14.2 (TLG 4036 004).

1111

Молитва «Царю Небесный».

1112

Мф. 25:24.

1113

Цит по Зигабену: Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, col. 132A. В самом корпусе Ареопагитик цитата не обнаруживается.

1114

Ibid., col. 132С.

1115

Ibid., col. 137АВ.

1116

Притч. 30:20.

1117

Исх. 33:20.

1118

ш Семела (греч. ЕсреЛг)) — дочь мифического основателя Фив Кад-ма и Гармонии, мать Диониса, которого она зачала от самого Зевса. Гера, божественная супруга Зевса, в гневе на соперницу решила погубить Семелу и хитростью внушила ей просить Зевса явиться во всем блеске своего величия, с громом и молниями.

1119

Эйдос (греч. elôoç) или идея (греч. i&éa) — в философии Платона и неоплатоников идеальная умопостигаемая вечная сущность вещи в противоположность чувственному и изменчивому в ней.

1120

Платон, Тимей, 41 а, с, d.

1121

Авв. 2:15.

1122

Херонея (греч. Хацэшѵеіа) — город в Беотии, родина Плутарха.

1123

Нума Помпилий (дат. Numa Pompilius; 753–673 до н. э.) — легендарный второй царь Древнего Рима (с 715 по 673 г. до н. э.).

1124

Plutarchus, Numa, 8,7–8, по изд.: Plutarch's Lives, ed. В. Perrin (Cambridge, Mass., 1914; repr. 1967), vol. 1 (TLG 0007 005).

1125

Слово «тварь» в греческом тексте отсутствует, но в наличном своем виде (ô ôè ГçrjyoQioç naAapâç, àvaç%ôv те каі aßacriAeorov éauxôv катасттг|ста<; аѵороѲгтг|тоѵ, eiç тт|ѵ ѵп ovçavàv е£т)ѵ£укеѵ ё^оистіаѵ, актіата уіѵесгѲаі navra та т’ оираѵіа та те xOovocmßrj каі uôpaïa yévr)) фраза представляется несогласованной. Вольф и ван Дитен также переводят ее приблизительно.

1126

«Увы» также отсутствует в греческом тексте, но вставляется и прежними переводчиками.

1127

Ламия (греч. Ларіа от лат. lamia, «ведьма») — чудовище в образе женщины, высасывающее кровь у людей и пожирающее их, дочь Посейдона, возлюбленная Зевса, которую ревнивая Гера превратила в зверя. Чтобы заснуть, Ламия вынимает глаза и кладет их в чашу.

1128

Слово «сущностью», присутствующее в оригинальном тексте, у Григоры пропущено, что делает фразу несогласованной.

1129

В оригинале: «назвал Его», т. е. Сына.

1130

Gregorius Nyssenus, Refutatio confessionis Eunomii, 2, 160.5-10, no изд.: Gregorii Nysseni Opera, ed. W. Jaeger (Leiden, 1960) (TLG 2017 031).

1131

To есть такую, которая позволяет лишь догадываться, а не четко видеть. Ср. 1 Кор. 13:12: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу».

1132

Слова &£l£iç («показ, демонстрация») и парабакѵирі («показывать, представлять, изображать») — однокоренные, но приставка naça-имеет также значение приблизительности, чего-то такого, что есть не совсем то, что обозначается идущим вслед за нею корнем (ср. «паранаука», «парапсихология» и т. п.). Что касается употребления беікѵирі/ ларабгікѵирі, то современные словари не отражают того нюанса, на котором строит свою аргументацию Григора. В приведенных им ниже примерах действительно просматривается оттенок «гадательности», но трудно сказать, за счет ли употребления приставки пара- или же дополнительных слов, таких как «символы», «в некоторой мере» и т. д.

1133

Косьма Майюмский, Канон полунощницы Великой Субботы, песнь 3.

1134

Мф. 26:29.

1135

Gregorius Nazianzenus, In sanctum pascha (Oratio 45), 23, в: PC, vol. 36, col. 656A.

1136

Idem, In novam Dominicam (Oratio 44), 2, ibid., col. 608B.

1137

Joannes Chrysostomus, In]oannem (Homiliae 1-88), 12, 2, в: PG, vol. 59, col. 81,49–51.

1138

Пс. 21:17.

1139

741 См. выше прим. 466.

1140

Ис. 11:2–3.

1141

Gregorius Nazianzenus, In pentecosten (Oratio 41), в: PG, vol. 36, col. 445C.

1142

ГQrjyÔQioç ПаЛарда;, Аѵтіррцгікоі npôç äkivövvov, 5,15,58, в: ГПЕ, т. 3, а. 330.

1143

Лк. 11:20.

1144

Мф. 12:28.

1145

Мф. 12:28.

1146

rçTjyoQtoç riaAapàç, Аѵиррцикоі npàç Akîvôvvov, 5,15,59, в: ГП£, т. 3, а. 331.

1147

Ibid. 96, о. 359.

1148

Мф. 13:43.

1149

Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, 11,6, в: PG, vol. 3, col. 953C.

1150

ГQTyyÔQioç IlaAapâç, Аѵтірріуикоі npôç Akîvôvvov, 6,9,22, в: ГПЕ, т. 3, о. 400.

1151

rçriyôçiioç naÀapâç, Пері Ѳеопоюѵ pedéÇeaiç, 23, в: ГПЕ, т. 2, о. 156–157.

1152

Быт. 18:25.

1153

Гдг|уооюд ПаЛарас;, Аѵтіррцтікоі npoç АшѵЬѵѵоѵ, 5,17,70, в: ГПЕ, т. 3, о. 339.

1154

Ibid., 3, 2, 3, о. 163.

1155

8,3 Ibid., 3,22,104, а. 236.

1156

Ibid. Палама цитирует Златоуста (De incomprehensibili dei natura (= Contra Anomoeos, homiliae 1–5), 1, в: PG, vol. 48, col. 705).

1157

П>г|уск)ю<; IlaAapâç, Аѵхірргрикоі npàç Ашѵдѵѵоѵ, 3,20,93, а. 228.

1158

Цитата не идентифицируется.

1159

8,8 Мф. 28:19.

1160

Лаконцы (греч. Aâtcojvrç) — они же лакедемоняне или спартанцы. Древние считали, что им свойственно говорить крайне немногословно. От этого этнонима произошло прилагательное «лаконичный».

1161

Ис. 11:2–3.

1162

Maximus Confessor, Capita Theologiae et oeconomicae, 3, 38, в: PG, vol. 90, col. 1276BC.

1163

Сир. 1:15.

1164

Maximus Confessor, Capita Theologiae et oeconomicae, 41, col. 1277C.

1165

Мф. 11:29.

1166

Цитата не идентифицируется.

1167

Cp. 1 Кор. 2:10.

1168

822 Цитата не идентифицируется.

1169

Ис. 4:1.

1170

Ис. 11:1.

1171

Ис. 11:2–3.

1172

Пс. 13:3.

1173

Пс. 13:2.

1174

Basilius (dub.), Enarratio in prophetam Isaiam, 4,134.1-18, по изд.: San Basilio, Commente al profeta Isaia, 2 vols., ed. P. Trevisan (Turin, 1939) (TLG 2040 009).

1175

Духоборцами (греч. rcvEupatopàxoi) православные называли полуарианскую еретическую партию македониан, которые, по словам Афанасия Великого, «правильно и православно думая о Сыне, хулят Духа Святого, не сопричисляя Его по Божеству Отцу и Сыну», т. е., признавая божественность Сына, считают Духа тварью.

1176

Ам. 4:13. В Славянской Библии, по которой приводится данный стих, т. к. синодальный перевод опирается на масоретский текст и вовсе не соответствует Септуагинте, греческое nveûpa переведено как «ветер», что, конечно, точнее отражает мысль пророка, но не способствует аллегорическому толкованию.

1177

Ин. 14:6.

1178

Athanasius, Epistulae cpiattuor ad Serapionem, 1, 4, в: PG, vol. 26, col. 536C-537A.

1179

Ин. 15:26; Иак. 1:17.

1180

Athanasius, Epistulae quattuor ad Serapionem, 1,20, col. 577C-580A.

1181

Рим. 8:15.

1182

Ис. 11:2.

1183

Ин. 15:26.

1184

1 Кор. 1:24.

1185

1 Кор. 2:8.

1186

2 Тим. 1:7.

1187

1 Пет. 4:14.

1188

Athanasius, Epistulae quattuor ad Serapionem, 1,25, col. 588C-589A.

1189

Быт. 1:2; Мф. 3:16 и т. д.

1190

Рим. 8:9.

1191

1 Кор. 2:16.

1192

Ис. 61:1.

1193

Рим. 8:15.

1194

Ин. 14:17.

1195

2 Кор. 3:17.

1196

Ис. 11:2–3.

1197

Лк. 11:20.

1198

Мф. 3:11; Деян. 2:3.

1199

Gregorius Nazianzenus, De spiritu sancto (Oratio 31), 29.10–33.

1200

Вероятно, здесь не хватает каких-то слов. В латинском переводе Вольфа эта часть фразы вообще опущена, а ван Дитен сам дописывает ее: «и нет ничего нетварного вне одной и единственной трехличностной природы [Божией]» («und es gibt nichts Unerschaffenes außerhalb der einen und alleinigen dreipersönlichen Natur [Gottes]» (Dieten, Bd. 4, S. 186)). При этом мы не нашли никакого указания, из которого можно было бы понять, что он опирается на какое-либо разночтение в рукописях, а помещение им в скобки последнего слова заставляет читателя думать, будто вставлено только оно. Без сомнения, его вариант предпочтителен с точки зрения богословия Григоры, но не подтвержден текстуально.

1201

Лк. 11:20.

1202

Мф. 12:28.

1203

882 Мф. 12:28.

1204

883 rçrjyÔQioç naÀapàç, Аѵиррцтікоі npôç AkLvöwov, 5,15,59, в: ГПЕ, т. 3, о. 331.

1205

Платон, Горгий, 459Ь, 3–4.

1206

См.: Мф. 12:31; Мк. 3:29; Лк. 12:10.

1207

Лк. 11:15; ср. Мф. 12:24; Мк. 3:22.

1208

Лк. 11:20.

1209

Мф. 12:28.

1210

889 Грг)у0рю<; YlaAapàç, Аѵиррцико'і npàç AkLvôvvov, 5, 17, 66–67, в: ГПЕ, т. 3, о. 335–336.

1211

Еф. 6:12.

1212

Athanasius, Epistulae quattuor ad Serapionem, 1, 25, col. 589В.

1213

Ibid., 1; 28, col. 596A.

1214

См. выше прим. 526.

1215

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 3,64, в: PG, vol. 26, col. 457B.

1216

Ин. 1:3.

1217

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 2, 71, col. 297B.

1218

Притч. 3:19.

Пс. 134:6.

1219

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 3, 65, col. 460B-461A.

1220

Пс. 64:6. Пс. 98:4.

1221

Мф. 25:41.

1222

Григора здесь употребляет поговорку: ôçkovteç èv тѲы тг)ѵ KEçapeiav, буквально означающую: заниматься гончарным ремеслом, начиная с большого горшка, т. е. браться за трудное прежде овладения легким.

1223

Филофеем Коккином.

1224

Joannes Damascenus, Expositio fidei, 4,13.

1225

То есть Дамаскина.

1226

Вероятно, аллюзия на етиѲирих £Ti£0upr|aa из Лк. 22:15.

1227

Nicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus II Adversus Constan-tinum Copronimum, 2, в: PG, vol. 100, col. 333B.

1228

Мф. 26:26.

1229

Nicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus II Adversus Constan-tinum Copronimum, 3, col. 336BC.

1230

Gregorius Nyssenus, In diem luminum (vulgo In baptismum Christi oratio), в: Gregorii Nysseni Opera, ed. E. Gebhardt (Leiden, 1967), vol. 9.1, p. 225.

1231

[Pseudo-] Athanasius, De incarnatione contra Apollinarium, 1, 3, в: PG, vol. 26, col. 1097A.

1232

Ibid., 4, col. 1100A.

1233

Ibid., col. 1100B.

1234

Ibid., 5, col. 1100D.

1235

Ibid.

1236

Athanasius, Sermo in annuntiationem deiparae [Sp.J, в: PG, vol. 28, col. 929D.

1237

8,8 Цитата не идентифицируется.

1238

Цитата не идентифицируется.

1239

Аполлинарий Лаодикийский (греч. AnoAAivâQioç Aaoôuccûxç; ок. 310 — ок. 390) — епископ Лаодикии в Сирии, богослов и экзегет. Будучи ревностным противником арианства, создал собственное учение (впоследствии также осужденное как ересь), согласно которому во Христе Бог и плоть составили единую природу — сложную и составную; Аполлинарий явился предшественником монофизитства.

1240

Арий (греч. Aqeioç; 256–336, Константинополь) — пресвитер александрийской церкви, один из ранних ересиархов, основоположник названного по его имени учения, утверждавшего тварность природы Бога-Сына.

1241

Евномий Кизикский (греч. Eùvopioç, лат. Eunomius Cyzicenus; ум. ок. 394 г.) — богослов, экзегет, епископ Кизика (360–361), с 370 г. епископ Берии Фракийской, представитель крайнего направления арианства, названного по его имени.

1242

1 Кор. 15:53.

1243

Nicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus I Adversus Constan-tinum Copronimum, в: PG, vol. 100, col. 269AB.

1244

Idem, Contra Eusebium, 21,5, в: Spicilegium Solesmense, ed. Pitra, vol. 1, p. 409.

1245

Ibid.. 26, p. 415.

1246

Из Ис. 11:2–3.

1247

Гай Аврелий Валерий Диоклетиан (лат. Gaius Aurelius Valerius Diocletianus, имя при рождении — Диокл (лат. Dioclus); 245–313) — римский император (284–305), при котором началось так называемое Великое гонение (303–313), продолженное его преемниками и окончившееся с изданием Константином и Лицинием в 313 г. Миланского эдикта, которым провозглашалась религиозная терпимость на территории всей Римской империи.

1248

Перифраз известной апофтегмы: «Плавать [по морю] необходимо, жить — не необходимо», относимой Плутархом к римскому полководцу Помпею (См.: Плутарх, Сравнительные жизнеописания: Помпей, 50, 2).

1249

9,0 Пс. 73:8.

1250

Введение во храм Пресвятой Богородицы, 21 ноября по юлианскому календарю.

1251

До конца не известно, был ли этот Агафангел реальным лицом, или же это вымышленный персонаж, введенный Григорой в качестве

1252

источника информации о событиях, имевших место в то время, когда сам он находился в изоляции. Ван Дитен в предисловии к пятому тому Штутгартского издания посвящает исследованию этого вопроса целую обширную главу «Wer war Agathangelos?» (Dieten, Bd. 5, S. 10–31).

1253

См. т. 2, кн. 15.2, c. 148.

1254

В греческом тексте стоит ôçxbv, нарушающее грамматическую связность фразы. Ван Дитен (Dieten, Bd. 5, S. 202^Апш. 6) предлагает вместо этого читать: clx; ôçâç. За неимением лучшей конъектуры мы принимаем эту.

1255

В греческом тексте editio princeps — то vevôpevov xrjç Oeiaç ôçyriç» (Боннское издание, vol. 3, p. 6), но формы vevöpevov в древнегреческом языке не существует, поэтому последующие издатели и переводчики предлагают свои варианты. В Патрологии Миня (PG, vol. 148, col. 1411А) читаем ѵгрбреѵоѵ (стоит, кстати, отметить, что исправление это никак не оговорено, равно как и отличие латинского перевода: «neque unquam Dei ira otiosa esse posset» в PG вместо «neque unquam Dei ira usque progrediens quiescere in animum induceret» Боннского издания); ван Дитен (Dieten, Bd. 5, S. 202, Anm. 6) предлагает читать vevcopevov (такую форму имеет ионический вариант перфектного причастия к ѵоесо, но, судя по переводу «gehegt», ван Дитен производит его от vopedcu, такой формы не имеющего); и, наконец, в TLG, воспроизводящем editio princeps, vevöpevov исправлено на уеѵореѵоѵ, каковой вариант нам представляется лучшим из предложенных. Буквально xô уеѵореѵоѵ xf|ç Beîaç ôçyfjç можно перевести как «факт божественного гнева».

1256

axoAaÇôvxcov астуоЛіаѵ cl>v &ѵ xiç ефіехаі Ліаѵ прауратшѵ xoùç EQcexaç еіѵаі. Диоген Лаэртский в Жизнеописаниях философов приводит слова Диогена Синопского: xàv èçcoxa axoAaÇôvxcov àoxoAiav [elvai] (Diogenes Laertius, Vitae philosophorum, 6, 51, 1–2). Эта максима, которую обычно переводят: «любовь — дело бездельников/занятие праздных», получила широкое распространение (ср., например, «L'amour devrait être l'occupation de l'homme oisif, la distraction du guerrier, l'écueil du souverain» Наполеона Бонапарта, вынесенное в качестве эпиграфа на титульный лист издания: Napoléon Bonaparte, Tendresses Impériales, avec une lettre-préface par A. Gri (Paris, 1913). Но поскольку Григора расширил здесь это высказывание, то, исходя из контекста, мы перевели «éçcoç» как «вожделение».

1257

стхоЛг].

1258

Здесь и далее игра слов, построенная на различных значениях «сгхоЛг)» и его производных.

1259

сгхоЛг).

1260

Буквально: «доставил Прометей моих речей» (о тсоѵ èpcôv Прорыве!*; тшрестхЕто Лоусоѵ) — малопонятное выражение. Выше Григора уже сравнивал себя с Прометеем (см. т. 2, с. 267 и прим. 339), и здесь, очевидно, развивает это сравнение, подразумевая, что как Прометей был прикован Зевсом к скале, так и сам он за свои слова подвергся заключению, лишившему его возможности действовать.

1261

ôi7iÀoû каі тріяЛоб xivôç êporcoç астхоЛіаѵ. Буквально: «делом какой-то двойной и тройной любви».

1262

naiôtiaç r|AiKianr)ç Àoyoç. Буквально: «слово, являющееся сверстником образованности».

1263

то xf|ç ijnjxn? пббреѵоѵ.

1264

aùxrjv те ёкатщЛеисгеѵ тг)ѵ аЛг|Ѳеіаѵ. Устойчивое выражение ка-яг|Леиа) тг]ѵ аЛрѲеіаѵ, традиционно в церковной литературе переводимое как «корчемствовать истиной», встречается у многих отцов церкви, начиная с Климента Александрийского (см.: Clemens Alexandrinus, Protrepticus, 10,94.2,5, изд.: Clément d'Alexandrie, Le protreptique, éd. C. Mon-désert (SC, 2) (Paris, 1949) (TLG 0555 001)), Афанасия Великого, Григория Богослова и т. д. Оно даже вошло во 2-й канон Шестого вселенского собора.

1265

1342 г. Насчет весеннего поворота см.: т. 2, с. 222, прим. 297.

1266

Колосс Родосский (греч. KoAocroôç Trjç Pôôou) — гигантская статуя античного бога Солнца, Гелиоса, которая стояла в портовом городе Родосе на одноименном острове Додеканезского архипелага в Эгейском море. Одно из семи «чудес света».

1267

Илиада, 2.656. Линд (Линдос, греч. Aîvôoç) — город, находящийся на мысе Крана, на юго-востоке острова Родос. Известен с VI в. до н. э. Иалис (греч. IàAucroç, ион. lf|Auaoç — Гомер, а за ним и Григора, употребляет этот вариант названия; также известен как Tçxâvxa) — древний дорический город на севере острова Родос, основанный предположительно около XV в. до н. э., а в IV в. до н. э. уступивший пальму первенства Родосу и в дальнейшем поглощенный последним. Камир (греч. KâpeiQOç) — дорийский город на западном побережье острова Родос, бывший главным городом острова до основания Родоса.

1268

Каллиопа (греч. КаАЛюпг) — «красноречивая») в древнегреческой мифологии — муза эпической поэзии.

1269

Греч. MeÀr)oiy£vf]ç, т. е. рожденный Мелетом — одно из прозваний Гомера. Согласно одной из версий, Мелет (Мелес, греч. MéAr|ç) — имя отца Гомера; согласно же другой, имеется в виду одноименная река близ Смирны, при источниках которой в пещере Гомер будто бы писал свои песни.

1270

Ср. Pindarus, Olympia, 7.49–50.

1271

Появление Плеяд на небе перед восходом Солнца относится к концу мая — началу июня.

1272

Гераклейское, оно же Канобское — устье самого западного из рукавов, образующих дельту Нила. У Геродота и Тацита упоминается город Гераклейон, от которого оно получило свое название.

1273

Вавилон Египетский — крепость неподалеку от Мемфиса на правом берегу Нила в предместье современного Каира.

1274

Древнее название Средиземного моря.

1275

paKçxmoÀiç. Гапакс; Ван Дитен предлагает конъектуру ретроло-Àiç (Dieten, Bd. 5, S. 47 и S. 206, Aran. 22).

1276

То есть в конце июля.

1277

Фивы (греч. ©f|ßai) — греческое название столицы Верхнего Египта. Город располагался в 700 км к юіу от Средиземного моря, на восточном берегу Нила. Первоначально он назывался Но-Аммон, или просто

Но. Известен с III тысячелетия до н. э. как крупный политический, религиозный и культурный центр; с XX в. до н. э. — столица Египта. С VII в. до н. э. теряет политическое значение, сохраняя религиозное. В 88 г. до н. э. разрушен Птолемеем IX. Эпитет «стовратные» (екатоѵтйтгиЛоі, екатбряиЛоі) восходит к Гомеру (Илиада, 9.383) и употребляется многими античными авторами.

1278

той; тсоѵ Аіуіжтиоѵ іероурарратейсп.

1279

Счастливая Аравия (лат. Arabia Felix, греч. Eùôaîpcjv Apaßia) — латинское название южной части Аравийского полуострова, разделенного римлянами на три провинции: Аравийская пустыня, Аравия Феликс, и Аравия Петрейская.

1280

См. т. 1, с. 35, прим. 82.

1281

Антиох I Сотер (греч. Avxioxoç А' Lamp; ок. 324 до н. э. — 261 до н. э.) — царь государства Селевкидов с 281 по 261 г. до н. э.

1282

Седевк I Никатор (греч. EéÀeuKOç А' N (.катаю; ок. 358 до н. э. — 281 до н. э.) — полководец и бывший телохранитель Александра Македонского, диадох. После смерти Александра в результате войн с другими диадохами основал Государство Селевкидов.

1283

Вавилон (греч. BaßuAarv, от аккад. bäb-iläni «врата богов») — город в древней Месопотамии на территории исторической области Аккад. Важный экономический, политический и культурный центр Древнего мира, один из крупнейших городов в истории человечества, «первый мегаполис».

1284

Семирамида (Семирамис, греч. Lepiçapu;) — легендарная царица Ассирии, супруга легендарного царя Нина, убившая его хитростью и завладевшая властью. Историческим прообразом Семирамиды является ассирийская царица Шаммурамат (арам.^оЛіЛ*., правление: 812–803 до н. э.).

1285

См. т. 1, с. 340, прим. 597.

1286

Экбатана (греч. Екратаѵа) — два города в Мидии: главный город Мидии-Атропатены (на севере) и столица Великой Мидии (на юге).

1287

Кирена (греч. Kuç>f)vr|) — один из величайших городов античности, центр исторической области Киренаика в Северной Африке на территории современной Ливии. Ко времени описываемых событий город давно не существовал: он был разрушен арабами и окончательно оставлен жителями в 643 г.

1288

Пентаполь Ливийский (Пентаполис, Пятиградие, греч. Пеѵта-noAiç) — другое название Киренаики. Пять городов — это Кирена, Бере-ника, Арсиноя, Птолемаида и Аполлония.

1289

Вероятно, имеется в виду аналогичная стойкость Григоры в сопротивлении паламизму.

1290

Иссос (Исс, греч. Icroös) — залив, крайняя северо-восточная оконечность Средиземного моря, получивший свое название от древнего киликийского города, расположенного на его берегу. Впоследствии был известен под именем Александреттского или Армянского залива. Ныне — залив Искендерун, тур. iskenderun Körfez.

1291

Точнее Александретта (греч. АЛе&хѵбретга — буквально: «малая Александрия»), современный Искендерун (тур. iskenderun).

1292

Иераполь Сирийский (греч. 'ItpanoÀiç) — город на севере современной Сирии, изначально Бамбика (греч. Bapßuicri), ныне Манбидж (араб.

1293

«Ок. 225 км.

1294

Имеется в виду султан аль-Малик Насируддин Мухаммад ибн

Калаун ан-Насир, известный как Мухаммад I (араб.^ивіііі 1285-

1341, Каир) — девятый мамлюкский султан Египта, который трижды восходил на престол: с декабря 1293 по декабрь 1294 г., с 1299 до 1309 и с 1309 до своей смерти в 1341 г.

1295

Кидн (греч. Kûôvoç) — река в Киликии, ныне Тарсус-чай или Бердан-чай (тур. Tarsus Çayi, Berdan Çayi).

1296

См.: Lucianus, De domo 1, 1–4; Flavius Arrianus, Alexandri anabasis, 2, 4, 7.

1297

Пс. 54:17.

1298

Григорий II Александрийский (греч. rç>r)yoQioç В AAt^avbodaç,

1299

ум. 1352) — патриарх Александрийский с 1315 по 1342 г. (согласно PLP).

1300

По другим данным, патриаршествовал с 1316 по 1354 г., однако ниже

1301

Григора (устами того же Агафангела) говорит, что в 1351 г. Александрий

1302

скую кафедру занимал следующий патриарх, Григорий III.

1303

Игнатий II Антиохийский (греч. Туѵатюд В Àviioyeiaç, 1 1363) — патриарх Антиохийский с 1342 по 1358 г. (патриаршая кафедра при нем

была перенесена из Антиохии в Дамаск), антипаламит, автор Томоса 1344 г. (см. т. 2, с. 270 и прим. 351). Среди трудов Григория Паламы находится «Опровержение послания Игнатия Антиохийского» (ГПЕ, т. 2. о. 625–647).

1304

См. т. 2, с. 160–161, прим. 225. Странно, что Григора не помнит имени одного из своих главных союзников. Ван «Дитен (Dieten, Bd. 5, S. 522 и S. 12, Anm. 51), отмечая эту неувязку, превращает слова «имя этого человека я забыл» в прямую речь Агафангела, помещая их в кавычки и вводя в скобках «сказал он».

1305

То есть из Константинополя.

1306

Gregorius Nazianzenus, Contra Julianum imperatorem, 1 (orat. 4), 86, b: PG, vol. 35, col. 616A.

1307

Патриархом Александрийским он восхищался также и за его природную смекалку, соединенную с основательностью: его нелегко было подвигнуть к неуместному честолюбию

1308

то оіестѲас el&évai.

1309

тіоЛЛо'и; каі т<І>ѵ oùôèv aiaxuvövxcov. Ван Дитен предлагает конъектуру: noÀÀoîç каі xà)v eiôévai kxôviwv — многим из тех, кто мог бы знать (Dieten, Bd. 5, S. 214, Anm. 54).

1310

То есть в Византии.

1311

Ис. 6:5.

1312

Георгий Лапиф (греч. ГEwçyioç Aantöiy;; ум. ок. 1360 г.) — богатый кипрский землевладелец, богослов и философ. Поддерживал переписку с Никифором Григорой и Григорием Акиндином. Автор полемических богословских сочинений против латинян и против исихастов.

1313

Лефкосия (Никосия, греч. Леиксостіа, тур. Lefkoça) — город в центральной части острова Кипр, в настоящее время столица Республики Кипр и частично признанной Турецкой Республики Северного Кипра.

1314

Гуго IV де Лузиньян (фр. Hugues IV de Lusignan; 1293/96—1359) — король Иерусалима и Кипра (1324–1358). Старший сын коннетабля Кипра Ги де Лузиньяна (не следует путать с Ги де Лузиньяном, королем Киликийской Армении, упоминавшимся на с. 45 второго тома), сына короля Гуго III, и Эшивы д'Ибелин, госпожи Бейрута. В ноябре в 1358 г. добровольно отрекся от престола в пользу своего сына Пьера.

1315

Это выражение одними древними авторами приписывается Еврипиду (Платон, Феаг, 125Ь, 7; Республика, 568b, 1), другими — Софоклу (Aelius Aristides, Tlpôç ПЛЛтсоѵа vn'ep xàv теттâpcov, p. 288, 4–6; Libanius, Epistulae, Ep. 35, 3,4–5).

1316

Акафист Пресвятой Богородице, икос 9.

1317

В Боннском издании стоит стиѵекЛеіае (3-е лицо), но ван Дитен предлагает, согласно одной из рукописей, читать сгиѵёкЛасте? (Dieten, Bd. 5, S. 215, Anm. 61a), каковую конъектуру и мы принимаем.

1318

xf)v ПтоЛерсиои стотеЛ£сграті.кг]ѵ TSTQdßißAov. В современной библиографии Апотелесматика и Четверокнижие — два равноправных

названия одного и того же труда Клавдия Птолемея (Apotelesmatica (= Tetrabiblos), ed. F. Boll and E. Boer, b: Claudii Ptolemaei opera quae exstant omnia, vol. 3.1 (Leipzig, 1940, repr. 1957, p. 1–213).

1319

6r)piouQyiKoùç TGjv ÖVTGJV Àôyouç.

1320

Аллюзия на Пс. 17:45.

1321

Пс. 10:7.

1322

Рим. 2: 14. В Писании еѲѵг) употреблено в значении «язычники» в противопоставление народу (Лаос,) Израиля, но в данном контексте подобная отрицательная коннотация отсутствует.

1323

65 како0о£ихі<;.

1324

В феврале 1347 г.

1325

1347–1349.

1326

На самом деле Крит по площади уступает Кипру (8261 и 9251 км^2 соответственно).

1327

Знаменитый в античном мире лабиринт находился, по преданию, около Кносса, на северном берегу острова Крит (с ним отождествляют знаменитый дворец в Кноссе, открытый во время раскопок английского археолога А. Эванса в 1900–1930 гг.). Постройка его приписывалась легендарному ваятелю и зодчему Дедалу по приказанию царя Миноса для того, чтобы содержать в нем чудовище Минотавра, рожденное царицей Пасифаей. Там же, согласно мифу, совершил один из своих подвигов Те-сей, убив это чудовище и освободив таким образом афинян от позорной и тяжкой дани. Он выбрался из лабиринта благодаря золотой нити, которую тянул за собой от самого входа. Эту нить ему дала Ариадна, дочь царя Миноса.

1328

«Не» вставлено согласно конъектуре ван Дитена (Dieten, Bd. 5, S. 216, Anm. 73).

1329

Кносс (греч. Kvûjctôç) — древний город на острове Крит, вблизи современного Ираклиона, на северном берегу, в 4 км от моря. Главный город острова во времена минойской цивилизации.

1330

В Боннском издании 15-й параграф кончается на этом месте прямо посередине фразы.

1331

Григора, вероятно, вслед за Плутархом (см.: Плутарх, Тесей) держится иной версии сказания о Минотавре, восходящей к Филохору, согласно которой Минотавр был не чудовищем с телом человека и головой быка, родившимся от неестественной любви Пасифаи, жены царя Мино-са, к посланному Посейдоном (или Зевсом) быку, а «военачальником Ми-носа, по имени Тавр, по природе грубым и неспокойным» (Philochorus, Fragmenta, fr. 17b, 6 (TLG 0583 002)). Впрочем, остальные детали мифа в его пересказе не соответствуют ни одной из известных нам версий.

1332

Лг)Ѳг)<; фроіЗрюѵ. Ср. т. 1, с. 336.

1333

Тесей (Тезей, греч. Ѳг|стаЗс) — в древнегреческой мифологии сын афинского царя Эгея (греч. Aiyeûç), 11-й царь Афин, объединивший афинян в единую городскую общину, центральная фигура аттической мифологии и один из самых известных персонажей всей греческой мифологии.

1334

Ариадна (греч. Àçnàôvr)), согласно классической версии мифа, была дочерью царя Миноса, а не Минотавра.

1335

1 ф tf|ç Bevexiaç іЗттЕкифе Ьгщоочсо яросгтуріагі. Переведено нами предположительно, т. к. такое словоупотребление в данном контексте не очень понятно. Обыкновенно бгщсклоѵ щюотаура переводится как «всенародно объявленное повеление», «публичное постановление». Латинский перевод этого места: «Venetae reipublicae imperio se submisit» (PG, vol. 149, col. 30D).

1336

èç tôv avco totiov; tônov в единственном числе, что затрудняет понимание. Латинский перевод (PG, vol. 149, col. 31А), как и наш, дает множественное число — «superiores regiones», — а ван Дитен предлагает вместо топоѵ читать ттоѵтоѵ и понимает аѵш ттоѵтоѵ как «верхнее» по отношению к Константинополю, т. е. Черное морю (Dieten, Bd. 5, S. 220,

Ашп. 79). Такая конъектура имеет для себя основание в описании тех же событий в кн. XVIII, гл. 2 (т. 2, с. 255–256).

1337

См. т. 1, с. 237, прим. 431, и с. 259–260, прим. 481.

1338

См. т. 1, с. 333, прим. 583.

1339

Артемисий (греч. Адтсрютоѵ) — мыс на о. Эвбея.

1340

Ороп (греч. DQamôç) — город на восточном побережье Аттики, напротив Эвбеи.

1341

Авлида (греч. AùAiç) — город в Беотии на р. Эврип, напротив Хал-киды на Эвбее.

1342

См. кн. XVIII, гл. 2 (т. 2, с. 255–258).

1343

Ван Дитен (Dieten, Bd. 5, S. 64) переводит 0oqû|3ouç как «Turbulenzen», очевидно имея в виду погодные условия, но контекст скорее предполагает здесь риск подвергнуться нападению; в латинском же переводе читаем «tumultus».

1344

В оригинале фраза не согласована грамматически. Так, «разграбили» передано причастием мужского рода È^avÔQanoôioapévouç, хотя TQu)pr|ç (триера) — женского рода (как и все остальные связанные с ним причастия, которые мы перевели глаголами).

1345

Эндимион (греч. ’Evôüpicuv) — в мифологии олицетворение красоты, прекрасный юноша, возлюбленный Селены, погруженный Зевсом в вечный сон на карийской горе Латмос.

1346

1351 г.

1347

Койла Эвбейская (греч. та КоіАа rf|ç Eùfkxaç, лат. Саѵа Euboea) — название, встречающееся у Геродота (История, 8, 13), Страбона (География, 10,2,17), Диона Хризостома (Orationes, 7,2; 7,7), Тита Ливия (Ab urbe condita, XXXI, 47) и ряда других древних авторов. Точно не известно ни ее местоположение, ни даже что она собой представляла: Тит Ливий

1348

пишет, что это залив; Геродота и Страбона можно понять в том смысле, что это некая местность на острове; Дион Хризостом говорит о жителях Кайлы; а греческий ученый и просветитель, митрополит Афинский Ме-летий Митру, известный как Мелетий Географ (греч. MeAéxioç Mpxçou, MeAéxioç ô Гсоурафо? 1661–1714), в своей Географии древней и новой, собранной от различных древних и новых авторов заключает, что это был город (см.: MeAéxioç о Гea)yQâфoç, Гесоурафіа nahouä каі véa. ЕѵААехѲеіоа ек бшфорсоѵ оѵуурафесоѵ паАаиоѵ те каі vécov, каі ек біафорсоѵ етурафшѵ хй)ѵ év АіѲоір, каі eiç kolvtjv АіаАекчоѵ ектеѲеіоа, xàptv т&ѵ поААыѵ той fipexépov Tévovç, Т. Г' (’Ev Веѵехщ, 1807), a. 12). В русских переводах античных авторов это слово в качестве топонима встречается редко и в большинстве случаев переводится как «лощина», «углубление», «полость». В Боннском издании Койла также не распознана как топоним и дана со строчной буквы: xà коіАа xrjç Eù|3oîaç, a на латынь переведена как «fauces» («расселина» или «пролив»). Этому прочтению следует и ван Дитен, но понимает xà коіАа как «низменность» (der Tiefebene). Что же касается местоположения Койлы, то существуют две версии: согласно одной, она расположена на восточном побережье Эвбеи, между мысами Кафирея и Охтония; согласно же другой, на западном. Упоминание здесь же города Кариста (см. след, прим.) свидетельствует, на наш взгляд в пользу второй, особенно, если считать Койлу заливом.

94 Карист (Каристос, греч. Kàçrtxrxoç) — город на южном побережье Эвбеи.

1349

95 Орей (Ореос, греч. Преб;) — древний город на севере Эвбеи на берегу одноименного пролива, располагавшийся близ современного селения Орей (греч. Dçeoî).

1350

См. т. 2, с. 164, прим. 232.

1351

Агафангел, очевидно, опускает рассказ о поездке с Тенедоса на материк, в те места, где в древности располагалась Троя, отстоящие от острова примерно на 20 км. Про Тенедос см. т. 2, с. 164, прим. 232.

1352

Скамандр (греч. EKâpavôooç, также SâvGoç, ныне Карамендерес или Малый Мендерес, тур. Karamenderes или Küçükmenderes) — впадающая в Геллеспонт река в Троаде, на северо-западе современной Турции (провинция Чанаккале). Согласно «Илиаде», в нижнем течении реки велись битвы Троя некой войны.

1353

Ида (греч. Т&г)) — горная цепь в Мизии и Фригии.

1354

ѵг) тбѵ фіАюѵ. Филий (Филиос, греч. фіЛюс, т. е. дружественный) — один из эпитетов Зевса, считавшегося покровителем дружеских союзов. Выражение ѵг] тбѵ фіЛюѵ в античности довольно широко употреблялось в клятвах друзей друг друіу (встречается у Ферекрата, Аристофана и др.) и может быть понимаемо как «клянусь нашей дружбой».

1355

Буквально: «от Олимпов скорби» (та>ѵ Tf|ç Atmr)ç ОЛбршоѵ).

1356

В оригинальном тексте пропущено отрицание.

1357

См. прим. 26 на с. 12.

1358

В греческом тексте стоит rjKUQCOTai, но мы, исходя из смысла фразы, предлагаем вместо этого читать кеклЗрогсси.

1359

То есть к алтарю.

1360

Мф. 24:15.

1361

Лк. 21:20.

1362

Пс. 82:5.

1363

В оригинале игра слов: ßta TeAanfjom тоѵ ßiov.

1364

[Григора: ] «Сейчас, Агафангел, совсем не время опровергать этот Томос противной партии. Ты и сам не станешь отрицать этого, если основательно рассмотришь [положение дел]. Ибо многие враги подстерегают нас, тщательно перекрывая все подступы, и многие сидят, напряженно следя за нашим языком, словно некие караульные на часах, пытаясь заполучить хоть какой-нибудь слабый повод, чтобы самым бесстыдным образом оскорбить нас и одновременно лишить настоящей жизни, думая, что тем самым оказывают службу господствующим ныне^118.

1365

В греческом тексте лакуна, которую мы сочли за лучшее оставить и в переводе, не решаясь додумывать за автора. Ван Дитен пошел по другому пути и предложил вместо xà хсдѵ ѲеСсоѵ ôoypâtorv читать катя та>ѵ Ѳгісаѵ 5оуратагѵ (т. е. «против божественных догматов»), а отточие не учитывать (см.: Dieten, Bd. 5, S. 80, и S. 237, Anm. 123).

1366

то каЛоѵ кауаѲоѵ.

1367

Aoyoç.

1368

Мы принимаем конъектуру ван Дитена, предлагающего вместо ôçdrv читать ôçâç (см.: Dieten, Bd. 5, S. 237, Anm. 123).

1369

См. т. 2, с. 405, прим. 668.

1370

То есть Черного.

1371

То есть примерно в середине сентября.

1372

тшѵ еѲѵогѵ. Вероятно, слово «язычники» употреблено не в собственном смысле, а в ругательном, применительно к туркам.

1373

Филофей Коккин (греч. ФіЛбѲгск; Kokkivoç; ok. 1300, Салоники -1379, Константинополь) — митрополит Ираклийский, впоследствии патриарх Константинопльский (1353–1354 и 1364–1376), приверженец и друг Григория Паламы, богослов, автор ряда полемических, агиографических и иных сочинений, в числе коих Двенадцать защитительных слов против сочинения философа Никифора Григоры, направленного против священного томоса церкви, о божественном действии и благодати, равно и о чудесном Богоявлении на Фаворе и о Божестве, Похвальное слово Филофея иже во святых отцу нашему Григорию, архиепископу Фессалоникийскому Паламе, с историческими описаниями его чудес и Исторический рассказ об осаде и взятии латинянами города Ираклии во время благочестивых царей Канта-кузина и Палеолога. Прославлен в лике святых Православной церкви, память совершается 11 октября.

1374

Kôkklvoç переводится как «пурпурно-красный», «багряный». Не совсем понятно употребление выражения «пастушеский отец» (Ô яоіре-vucôç яатгцр). Ван Дитен переводит его как «der Hirte und Vater» — «пастырь и отец» (Dieten, Bd. 5, S. 86), но нам такое прочтение не кажется верным, так как, с одной стороны, сомнительно, чтобы Григора употреблял в адрес своего врага и оппонента почтительные-выражения; а с другой — словосочетание noipeviKÔç яащр нигде более не встречается в качестве почтительного обозначения христианского пастыря. Также нет достоверной информации, точно ли «Коккин» было личным, а не наследственным прозванием Филофея, хотя, например, греческий исследователь его творчества Д. Цендикопулос придерживается именно такого мнения. Впрочем, основывается он не на чем ином, как на настоящем пассаже из Истории Григоры: «Прозвание «Коккин», — пишет он в своей диссертации, — по всей видимости, не связано с его фамильным именем. Никифор Григора свидетельствует, что имя это имело отношение к внешним характеристикам Филофея» (А. ТоеѵтікбпоиАо;, ФіХоѲеос Kôkklvoç. B'loç каі éçryo (АріототеАеіо Паѵепютт^рю ѲшстаАоѵікг|с, 2001), о. 22). В противном же случае жхреѵіксх; tmti)q может относиться не к самому Филофею, а к его отцу. Понимать яоіреѵікод патгцэ как «отец пастыря» (где «пастырь» — это сам Филофей) означало бы совершать изрядное насилие над грамматикой: в таком случае правильно было бы написать ô той noipévoç патг)д. Скорее можно предположить, что нужно читать: «… был прозван [его] пастушеский отец», понимая «пастушеский» как «бывший пастухом» и имевший красное, т. е. обветренное лицо в силу своего занятия, как человек, проводящий почти все свое время под открытым небом и в зной, и в стужу. Не исключено также, что мы просто имеем здесь испорченный текст.

1375

Мы предлагаем вместо множественного числа тоитсиѵ читать тоитои.

1376

В оригинале очевидно пропущены слова, т. к. определение спт|Лг|<; 07шот|? vnéçntQov грамматически не согласовано ни с одним существительным.

1377

Леикофброи»;, т. е. носящими белое. Вероятно, речь идет о рыца-рях-тамплиерах, носивших белый плащ с красным крестом.

1378

Левкаспиды (греч. AeuKâümôeç, букв: белощитники) — вооруженные белыми щитами гоплиты отборных отрядов македонской армии.

1379

Аллюзия на Plutarchus, Pyrrhus, 30,3,1–2.

1380

Орхану I Гази (см. т. 1, с. 331 и прим. 579).

1381

Икарийское море (греч. Ікаоюѵ néAayoç) — юго-восточная часть Эгейского моря между Кикладами и Малой Азией, вокруг острова Ика-рия и вдоль берегов Дориды и Ионии.

1382

Сеет (греч. Erjcrtö;) — город на геллеспонтском побережье Херсонеса Фракийского, руины которого сохраняются близ современного селения Эджеабат (тур. Eceabat).

1383

Эти двойные колонны (греч. tdoveç біпЛоі или ôinÀoùç кішѵ), известные также как «связанные колонны» (Ссикта кюѵіа) и бывшие, по всей вероятности, остатками античного храма, дали название византийскому поселению Диплокионион (греч. АітіЛокюѵюѵ), на месте которого в настоящее время находится район Стамбула Бешикташ (тур. Beçiktaç), расположенный на европейском побережье пролива Босфор напротив района Ускюдар на азиатском берегу.

1384

Мы предлагаем вместо лергеіЛойреѵоі читать здесь nepieiAdpevoi.

1385

Гавань Терапеа (Ферапея, греч. ѲeçanéoL) нам локализовать не удалось. Кроме Григоры ее упоминает только Кантакузин в своей Истории, говоря о «некоей гавани у теснины, называемой местными жителями Терапеа» (Joannes VI Cantacuzenus, Historiae, в: bannis Cantacuzeni exim-peratoris historiarum, ed. L. Schopen, 3 vols. (CSHB) (Bonn, 1828–1832], vol. 3, p. 224). Насчет храма Сераписа см. т. 2, с. 256, прим 316.

1386

Аллюзия на Пс. 10: 7.

1387

Вместо каитаі; тіаѵбгщоід мы читаем: каѵ так паѵбгціоі»;.

1388

Мы принимаем конъектуру ван Дитена, предлагающего вместо èmuTçaTEÛovuav читать гтотатоистаѵ (Dieten, Bd. 5, S. 267, Anm. 168).

1389

В editio princeps это предложение отнесено к предыдущему параграфу, чем нарушается смысловое членение.

1390

ТГ)Ѵ беагсотеіаѵ.

1391

В оригинальном издании в предложении явно не хватает нескольких слов. Ван Дитен также предлагает свою конъектуру, но опускает в ней и часть имеющихся слов, как, например, «многобожие», а другие заменяет на разнокоренные (см.: Dieten, Bd. 5, S. 269, Anm. 169).

1392

144 Вместо ката nôoaç читаем ката nôbaç.

1393

Нумерация параграфов нарушена: номер 32 пропущен.

1394

Фарнабаз II (греч. OaQvàpaÇoç) — сын и внук Фарнака II и Фар-набаза I Фригийских, сатрап Геллеспонтской Фригии в царствование Дария Нофа и Артаксеркса.

1395

Обыкновенно мы переводим сттращуо? как «полководец», «военачальник» и т. д., что соответствует реалиям описываемой эпохи, когда должность стратига, как обладающего всей полнотой гражданской и военной власти наместника и главнокомандующего фемы (греч. Ѳёра — военно-административный округ, на которые делилась вся империя), в Византии была упразднена. Здесь же термин употреблен в прежнем его значении.

1396

Никифор Орсини (см. т. 1, с. 416, прим. 749).

1397

Редеет (Редестос, Райдест греч. Paiôecrcoç, болг. Родосто) — город на европейском берегу Мраморного моря в северо-западной части современной Турции, ныне Текирдаг (тур. Tekirdag).

1398

В оригинале глагол стоит в активном залоге: ттерщэетш, но в таком виде он ни с чем не согласуется.

1399

Мк. 12:30.

1400

Мф. 4:10; Лк. 4:8.

1401

Рим. 1:25.

1402

Вероятно, имеется в виду, что заповедь «Возлюби Господа Бога твоего» названа Христом «первой и большей», а «возлюби ближнего» — «второй и подобной ей» (см.: Мф. 22:38–39).

1403

Ср. Иез. 22:27.

1404

Николо Пизани (ит. Niccolö Pisani, 1324–1380) адмирал венецианского флота, известный своими морскими победами в войнах против Генуи (1350–1355).

1405

То есть молитвами за него паламитов.

1406

Пс. 77:50.

1407

Еф. 6:12.

1408

Симеон (греч. Еиреыѵ или Еиреому;, ум. в 1352 г.) — номофи-лакс в 1342–1343 гг., «судья ромеев» (крітг)С т<пѵ Pcopaîtüv). В1342 г. он выступает в качестве посланника патриархов Иоанна XIV Калеки к Паламе, а также известен как адресат Паламы (см. PLP, № 27063).

1409

ш Буквально: «на воздух» (tîqôç àèça).

1410

àyQoïKiaç. Мысль автора здесь не вполне ясна. Ван Дитен понимает àyçoiKia как «деревенская грубость» и переводит так, что епископы боялись «показаться отсталыми» (rückständig). Мы же предполагаем,

1411

что речь скорее о боязни быть сосланными и вследствие этого проводить деревенскую жизнь. ш Еф. 6:12.

1412

Феогност (ум. 11 марта 1353 г., Москва) — митрополит Киевский и всея Руси, родом из Константинополя, преемник святого митрополита Петра. Получив посвящение в Константинополе в 1328 г., Феогност поселился в Москве. Причислен к лику святых, память 14 марта.

1413

Антипаламитские послания Феогноста, если и существовали, не дошли до нас.

1414

См. Лк. 16:1–9. В евангельской притче нет ни намека на вечное осуждение неверного управляющего: наоборот, Христос ставит его в пример ученикам. Ван Дитен предполагает здесь коЯтаминацию с Мф. 25:14–30 (Dieten, Bd. 5, S. 277, Anm. 192).

1415

Мы принимаем конъектуру ван Дитена, предлагающего вместо Ік те citKof]s читать ек xrjç уЛаптг|? (См. Dieten, Bd. 5, S. 277, Anm. 193).

1416

«Познай себя самого» (уѵшѲі сг[е]аит6ѵ) — одна из т. наз. «Дельфийских максим», надписей на храме Аполлона в Дельфах, обращенных, в качестве призыва бога Аполлона, к каждому входящему. Авторство ее в античных источниках приписывается чаще всего Хилону, реже — Фалесу или другим из числа «семи мудрецов». Иногда эта рекомендация представляется как ответ Аполлона, изреченный пифией на вопрос Хи-лона: «Что самое лучшее для людей?»

1417

Nicomachus, Introductio arithmetica, 2,19,1.

1418

В тексте лакуна.

1419

Про «мисийскую добычу» см. т. 1, с. 22, прим. 41.

1420

других упоминаний этой 0uqîç (через которую Агафангел не раз входит-выходит) ясно, что речь идет о дверке.

1421

Пс. 117:12.

1422

Мф. 7:6.

1423

1 Кор. 10:17.

1424

Joannes Damascenus, Expositio fidei, IV, 13, в: PG, vol. 94, col. 1153B. В критическом издании Дамаскина, осуществленном Б. Коттером, последняя фраза отсутствует (см.: Joannes Damascenus, Expositio fidei, 86.173–178, в: Die Schriften des Johannes von Damaskos, hg. B. Kotter, vol. 2 (Berlin, 1973) (PTS, 12) (TLG 2934 004)), однако весь пассаж целиком находим в Athanasius, Quaestio CXII ad Antiochum ducem in collectione canonum, FONTIII, p. 81.19–82.6 (TLG2035111). У Миня же (помещающего вопросоот-веты Афанасия Александрийского в разряд spuria), напротив, этот пассаж в соответствующем разделе отсутствует (см.: PG, vol. 28, col. 665С-668А).

1425

2 Кор. 6:14–15.

1426

Ис. 1:13 (в синодальном переводе эти слова отсутствуют)

1427

Пс. 49:16.

1428

Joannes Chrysostomus, Adversus Judaeos (Orationes 1–8), 4. 1, в: PG, vol. 48, col. 873A.

1429

Ibid., 4. 7, col. 882A.

1430

Ibid., 4.7, col. 881C.

1431

xi] TÙ)V éxtQOÔÔÇcJV KOLVCOVUX.

1432

фіЛскЬо^оѵ. В оригинале у Златоуста то фіЛоѲеоѵ — «боголюбие».

1433

Joannes Chrysostomus, Expositioms in Psalmos, 18, 8, в: PG, vol. 55, col. 252D-253A. То, что Григора называет эти слова следующими за предыдущими — тогда как на деле они относятся к другому произведению Златоуста, — указывает на то, что он приводит цитаты по каким-то флорилегиям. Этим же, по всей видимости, объясняются и текстуальные расхождения с оригиналом.

1434

Евр. 11:32. В оригинале у Афанасия эта цитата отсутствует.

1435

Athanasius, Epistula ad episcopos Aegypti et Libyae, в: PG, vol. 25, col. 588AB.

1436

Прем. 3:6.

1437

Пс. 36:23, 39:3,118:133. В Славянской и Синодальной Библиях выражение кятеиѲиѵеі öiaßr|paxa переводится как «исправляет стопы» и «утверждает стопы» соответственно.

1438

Пс. 102:22.

1439

Gregorius Nazianzenus, Supremum vale (orat. 42), в: PG, vol. 36, col. 465D-468A.

1440

См. 3 Цар. 19:2-10.

1441

См. 1 Цар. 19:1-12.

1442

Иер. 12:1

1443

nàv TtovrjQÔv Qfjpa (Мф. 5:11). В критическом издании Нестле-Аланда Novum Testamentum Graece слово «глагол» (фгцда) отсутствует, однако в варианте текста, вошедшем в богослужебные Евангелия, издаваемые Греческой церковью вплоть до наших дней оно содержится, равно как и в Славянской Библии.

1444

Гал. 2:9.

1445

Joannes Chrysostomus, Ad eos qui scandalizati sunt, 14, 3, в: Jean Chrysostome, Sur la providence de Dieu, éd. A. M. Malingrey (Paris, 1961) (SC, 79) (TLG 2062 087).

1446

См. Быт. 4.

1447

См. Мф. 4:3-11; Мк. 6:14–28.

1448

Сир. 18:24.

1449

См. Деян. 12:23. На самом деле Ирод из Деяний — это Ирод Агриппа I (10 до н. э. — 44 н. э.) — сын Аристобула и внук Ирода Великого — царь Иудеи с 37 по 44 гг. А Иоанна Предтечу убил Ирод Антипа (20 до н. э. — после 39 н. э.) — правитель Галилеи и Переи с 4 г. до н. э. по 39 год н. э., сын царя Ирода Великого, умерший, согласно Иосифу Флавию, в изгнании.

1450

Ср. Ис. 66:24; Мк. 9:44,46, 48.

1451

Joannes Chrysostomus, Ad eos qui scandalizati sunt, 24, 2–4, в: Jean Chrysostome, Sur la providence de Dieu, éd. Malingrey (TLG 2062 087).

1452

àÀKUOvÎTi&aç vrjveptaç.

1453

аЛкиодѵ; также <яЛки»ѵ (алкиона, альциона, лат. Alcedo).

1454

В editio princeps параграф кончается на этом месте прямо посередине фразы.

1455

Контаминация Еф. 3:1 и 4:1.

1456

2.3 См. выше прим. 91 на с. 39.

1457

2.4 См. т. 2, с. 200, прим. 276.

1458

2,5 См. т. 1, с. 290, прим. 519–522.

1459

Исмений (греч. Істцтуѵіа?) — один из «беотархов», правителей Фив, подкупленный Тимократом, чтобы выступить против Спарты.

1460

2,7 Flavius Claudius Julianus, Misopogon (sc. Avtioxikôç fj Microndryov), 1, 22–23, b: L'empereur Julien, Oeuvres complètes, vol. 2.2 (Paris, 1964) (TLG 2003 012).

1461

Латинский переводчик и вслед за ним ван Дитен под «словами» понимают здесь книги (в греческом тексте книги и правда называются ЛОГОІ), но нам это кажется сомнительным: во-первых, вряд ли Григора мог написать столько за сорок дней; во-вторых, Агафангел впервые появляется на страницах Истории только в 24-й книге, так что изложение его рассказов и непосредственно предшествующих аресту событий занимает гораздо меньше места. Поэтому мы склонны думать, что «в десяти словах» означает «в немногих».

1462

Григора с небольшими изменениями повторяет собственный пассаж из кн. 24,4 (см. выше, с. 7–8), каковые изменения, надо заметить, не идут на пользу понятности и гладкости речи: вместо «изящности мелодичной гармонии» мы видим здесь «тяжесть мелодичной сладости», и вместо «врат смерти» — «основания».

1463

Aôyoç.

1464

Лоуікг).

1465

Пелоп (Пелопс, греч. ШЛоф) — в древнегреческой мифологии сын Тантала и Эврианассы (или Дионы), брат Ниббы, царь Элиды и Аргоса, по его имени назван Пелопоннес.

1466

Миртид (греч. Muqtlàoç) — сын Гермеса и Клеобулы, возница Эномая, с которым Пелоп состязался в колесничных бегах. Согласно легенде, Пелоп подкупил Миртила, и тот заменил железную чеку в оси колесницы на восковую, в результате чего победа досталась Пелопу. А его самого Пелоп сбросил впоследствии с утеса в море.

1467

TÔ kûqiov. В современной редакции церковно-славянского перевода Символа, употребляемой в Русской православной церкви, elç то ттѵеира то йуюѵ, то kûqiov, то Ссоояоюѵ передается как «в Духа Святаго, Господа, животворящаго». Это произошло, вероятно, от смешения в винительном падеже форм прилагательного среднего рода kûqiov и существительного мужского рода kûqioç (различающихся лишь одной буквой артикля: то и TÔv, соответственно) и того факта, что в славянских языках слова «дух» и «господь» — оба мужского рода. Однако в греческом пѵеира принадлежит к среднему роду, с которым согласуются и определения: то сгуюѵ, tô kûqiov, то Сохжоюѵ и т. д. Форма «господственный» (господьствьныи), сохраняющая и семантику «господства», и грамматическое соответствие, изредка встречалась в древних южнославянских переводах Символа (см., например: И. И. Срезневский, Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам, т. 1 (СПб., 1893), с. 566), но в большинстве русских дониконовских богослужебных книг греческое xà kûqiov передавалось чаще всего прилагательным «истиннаго» либо — в попытке сохранить семантику — существительным «Господа», а иногда — сочетанием двух слов: «Господа истиннаго». Стоглавый собор 1551 г. постановил, что последний вариант является добавлением в Символ лишнего слова, и предписал употреблять какое-либо одно из них, отдавая предпочтение «истиннаго», а Никоновская справа сто лет спустя остановилась на варианте «Господа». Однако нужно заметить, что этим вносится в текст некое противоречие, т. к. выше сказано: «во единаго (т. е. одного — Іѵа) Господа Иисуса Христа», а здесь вводится как бы второй Господь.

1468

Никео-Цареградский Символ веры. Мы приводим его на церковнославянском, т. к. апробированного текста Символа на русском нет. Тем не менее, разбивку на предложения мы даем так, как она приведена у Григоры.

1469

Литургия Василия Великого, молитва ектении по освящении Святых Даров (церк. — слав. «напутие жизни вечныя»).

1470

Никео-Цареградский Символ веры.

1471

«Ин. 18:28.

1472

Мы принимаем конъектуру ван Дитена, предлагающего вместо ràç, тьгѵ xQÖvcov кадпф читать: Tàç тсііѵ év тфб>£ тыѵ xqövgjv Kaçmwv (см.: Dieten, Bd. 5, S. 289, Anm. 251).

1473

той; aiBeQÎoiç ôoôfaoiç; должно быть, имеются в виду траектории небесных тел.

1474

Буквально: природой (фиоі?).

1475

auvexoûÇ Tivoç каі Travxoôanfjç xf|ç уЛсоттг)?.

1476

Фраза, очень трудная для понимания. Возможно, она даже испорчена. Ван Дитен, хотя и не предлагает конъектуры греческого текста, вводит в свой перевод слова, которым нет соответствия в оригинале: «Подобно тому как природа небесных путей остается всегда одинаковой, природа земных и временных движений всегда является непостоянной, проходит тысячи непредсказуемых изменений и не имеет твердой остановки нигде. Кому же не требуется постоянно изворотливый язык, способный, подобно парому, передавать слуху то одно, то другое?» (Dieten, Bd. 5, S. 123).

1477

См.: Iamblichus, De vita Pythagorica, 15, 65.

1478

Еф. 6:19–20.

1479

Возможно, аллюзия на Быт. 3:1.

1480

ëçanaç ègcoxcov àAAâzxeoOai.

1481

См. т. 2, с. 63, прим. 92.

1482

См. выше прим. 126 на с. 65.

1483

тг]ѵ èç ÈKeîvouç ксггафиугу.

1484

12 антифон Утрени Великой Пятницы, глас 8-й (ц. — слав: «прочее призову Моя языки, и тии Мя прославят»). «Писание» здесь понимается расширительно.

1485

Филофея Ираклийского и Митрофана Меленикского (см. Joannes VI Cantacuzenus, Historiae, в: Ioannis Cantacuzeni eximperatoris historiarum libri in 3 vols., ed. L. Schopen (Bonn, 1828–1832) (CSHB), vol. 3, p. 239).

1486

Вселенский судья (греч. каѲоЛіксх; KQixrjç) — один из высших чинов в судебной системе Византийской империи (см.: О. А. Новиков, «Институт Вселенских судей в Византии во второй половине XIV–XV веке», История государства и права, № 16 (2008), с. 34–35). В современной литературе на западно-европейских языках этот титул чаще всего передается транслитерацией katholikos krites, хотя встречаются и переводы (по-английски: «universal judge» и «general judge»). На наш взгляд, термин каѲоЛіко? было бы лучше в данном контексте переводить как «всеобщий» или «универсальный», т. к. «вселенский» имеет географический оттенок, а судьи эти не обязательно обладали вселенской или общеимперской юрисдикцией (каѲоЛікб? KQixrjç xgjv 'Рсораісоѵ), но зачастую судили отдельные города. Например, известен Константин Арменопул (Гарменопул, греч. ÂçpevÔTtouAoç), чья должность обозначалась как «каѲоЛіксх; KQixtjç xrjç ѲгаааЛоѵікг|д» (PLP1347). Упомянутого же здесь судью Ангела нам идентифицировать не удалось.

1487

тшѵ öripoowv яоау|лсхтсоѵ оікоѵоцеіѵ év кр'іаеі roùç Aôyovç (Пс. 111:5) каі та фг|фісграта. Нам не удалось встроить цитату в перевод, т. к., исходя из контекста, приходится выбирать другие значения слов. Ср. слав.: Благ муж щедря и дая: устроит словеса своя на суде.

1488

Аристид Справедливый (греч. Арют£і6 г|? о Дікаю?; ок. 530–467 до н. э.) — сын Лисимаха, афинский государственный деятель, полководец периода греко-персидских войн (500–449 гг. до н. э.), прозванный Справедливым за то, что всегда ставил общегосударственные интересы выше личных и групповых.

1489

Визия (Визиэ, греч. ВіСйр) — город в Восточной Фракии, ныне Визе (тур. Vize) в провинции Кыркларели (Турция).

1490

24в Буквально: «спугивают дверь рождения» (тг)ѵ Ѳйраѵ ävacroße iTfjç Ycvéaewç).

1491

Иксион (греч. l£(cjv) — в мифологии царь фессалийского племени лапифов, сын Флегия, муж Дин. Зевс наделил Иксиона бессмертием и пригласил к трапезе богов на Олимп, где тот, воспылав любовью к Гере, стал домогаться ее. Но Зевс вместо Геры предоставил ему или ее образ из облака, или олицетворенное облако — богиню Нефелу (греч. ЫгфеЛг), облако), а сам Иксион, начавший было похваляться своей победой над Герой, в наказание за свои нечестия был прикован в Тартаре к вечно вращающемуся огненному колесу. Сравнение с Иксионом подразумевает, что Кантакузин, провозгласив себя императором, вместо реальной власти над империей получил лишь призрачную.

1492

Феры (греч. Ферт) — древний город в восточной Фессалии к западу от горы Пелион. Руины находятся около современного городка Веле-стино в провинции Магнисия, Греция. Известен тиран Ликофрон (греч. Ліж0фра>ѵ), правивший Ферами в 404–390 г. до н. э.

1493

Гекуба (Гекаба, греч. 'Etcäßr]) — дочь Диманта, жена Приама.

1494

Поликсена (греч. ПоЛи£еѵг]) — дочь Приама и Гекубы, принесенная в жертву на могиле Ахилла.

1495

Имеется в виду какое-то прорицание (ср. кн. 9, 10, т. 1, с. 336). Удвоение буквы «К» — в слове «Кантакузин».

1496

Возможно, аллюзия на Еф. 6:16.

1497

Иер. 12:1.

1498

258 Иов. 9:23.

1499

Пс. 81:8.

1500

Gregorius Nazianzenus, In laudem Athanasii (orat. 21), 17, в PG, vol. 35, col. 1100BC.

1501

Атрей (греч. àtqeûç) — в мифологии царь Микен, сын Пелопса и Гипподамии, брат Фиеста, муж Аэропы, отец Агамемнона и Менелая. Выражение «глаза Атрея» стало нарицательным и вошло в сборники древнегреческих поговорок (см., например: Plutarchus, De proverbns Alex-andrinorum [Sp.], Fragment 31). Оно означало неподвижный и жесткий взгляд и употреблялось «по отношению к безжалостным и в высшей степени несправедливым людям» (Macarius Chrysocephalus, Paroemiae,

Centuria 2, 53). По легенде, Атрей, чтобы отомстить брату Фиесту за адюльтер со своей женой Аэропой, убил сыновей брата, а из их мяса велел приготовить жаркое, которое подал на стол, пригласив Фиеста в гости.

1502

См. т. 2, с. 32, прим. 37.

1503

Буквально: вскармливался молоком (еуаЛактотрофегсо).

1504

Аллюзия на Еккл. 4:2.

1505

В editio princeps параграф кончается здесь, посредине предложения.

1506

В греческом тексте отрицание пропущено, но его требует смысл фразы.

1507

6861 = 01.09.1352-31.08.1353.

1508

См. т. 2, с. 186, прим. 261.

1509

6860 = 01.09.1351-31.08.1352.

1510

В eâitioprinceps параграф кончается здесь, посредине предложения.

1511

Энос (Эн, Энез, греч. AIvoç, тур. Enez) — город в Восточной Фракии к юго-западу от устья реки Гебр (Марица).

1512

Григорий III Александрийский (греч. Гррубрюс Г ÂÀeÇavôçei-aç) — патриарх Александрийский в период с 1327 по 1370 гг. (точные временные границы его патриаршества неизвестны: по одним данным он патриаршествовал с 1352/54 по 1366 или 1370 г.; по другим — с 1327 по 1346 или 1350 г., но из последующих главок можно заключить, что его вступление на патриарший престол приходится где-то на конец 1340-х — начало 1350-х гг.).

1513

О Григории II см. выше, кн. 25,4–7 и прим. 48 на с. 20.

1514

т 1351.

1515

То есть в Константинополе.

1516

Объяснение малоправдоподобное, потому что это Лемнос находится примерно на полпути из Эноса на Афон, а не наоборот.

1517

xf|ç ëbçaç.

1518

Цветная Триодь, Неделя 7-я по Пасхе, Свв. Отцов Первого Вселенского Собора, Канон Отцов, песнь 7, тропарь 1.

1519

Имеется в виду церковное предание, согласно которому ересиарха Ария постигла смерть в отхожем месте, где у него от поноса выпали через задний проход внутренности (см.: Сократ Схоластик, Церковная история, кн. I, гл. 38).

1520

ката фйстіѵ т^раотрксі)?.

1521

ÜTCEQÔQLanâor\çcjwcTECüÇTEкаіетиатррг)сàç Ѳеоѵ рерЛастфррг^ксдл;.

1522

xôv tô)v àyyéAcov nçoaywyéa. Редчайшее в греческой литературе употребление слова nQoayojyevç применительно к Богу, да и вообще в положительном смысле. Кроме Григоры мы нашли лишь одного автора, византийского поэта и историка Агафия Миринейского (Агафий Схоластик, греч. AyaBiaç ЕхоЛаотікб?; 536–582), применявшего к Боіу этот термин, точнее, его вариант nooaycoyoç: Agathias Scholasticus, Histo-riae, в: Agathiae Myrinaei historiarum libri quinque, ed. R. Keydell (Berlin, 1967) (Corpus fontium historiae Byzantinae, 2; Series Berolinensis), p. 109. Хотя это слово и происходит от вполне нейтрального глагола щэоаусо («выводить, приводить, вводить» и т. д.), оно в основном употреблялось в дурном смысле: «сутенер, сводник», т. е. «приводящий женщину клиенту». Практически все известные византийские лексиконы толкуют nQoaycuyôç как ЬіМсткаЛод та>ѵ каксоѵ («учитель злых дед»). Но Григора ниже еще раз употребляет nçoaycoyeuç в том же значении, что и здесь.

1523

ёліфаѵеіа?.

1524

В греческом тексте лакуна, и «всегда» мы вставили по смыслу.

1525

В оригинале здесь игра слов, основанная на созвучии: àvoûcnov о àvômoç £К£ tvo каѲ’ аито щюсгеілсЬѵ то фах;.

1526

Обыкновенно то рг| £Іѵаі переводят просто «небытием», но мы здесь прибегли к описательному обороту, чтобы подчеркнуть то, что слова avouaюѵ и ЕІѵаг суть однокоренные и потому подразумевают общий смысл, так как на этом, на наш взгляд, и строится аргументация Григоры.

1527

Каллист I, см. т. 2, с. 250–251.

1528

Нам не удалось идентифицировать этот монастырь.

1529

Согласно жизнеописаниям Каллиста, он сам основал этот монастырь.

1530

На острове Тенедос (см. т. 2, с. 164. прим. 232).

1531

1353 г.

1532

На самом деле правители Милана не титуловались королями.

1533

Джованни Висконти (итал. Giovanni Visconti; ок. 1290–1354) — представитель дома Висконти, правитель Милана с 1339 по 1354 г., архиепископ Милана (Иоанн XX), кардинал.

1534

Michael Apostolius, Collectio paroemiarum, Centuria 8, 43, в: Corpus paroemiographorum Graecorum, ed. E. L. von Leutsch, vol. 2. Göttingen, 1851 (repr. Hildesheim, 1958) (TLG 9009 001).

1535

Притч. 1:11.

1536

Евр. 11:32.

1537

Здесь хронологическая нестыковка: приводимая здесь речь патриарха Каллиста относится к 1353 г., тогда как упоминаемое повреждение Св. Софии (см. кн. XIV, 2 и кн. XV, 2, т. 2. с. 103 и 148–150 соответственно) происходило в 1346 г. Ван Дитен предполагает, что сам Гри-гора пишет настоящую часть Истории в 1356 г. и, увлекшись, забывает, что это у него говорит Каллист тремя годами раньше (см. Dieten, Bd. 5, S. 354–355, Anm. 353).

1538

Вима (бема, греч. ßrjpa) в архитектуре может означать две разные части храма: 1) восточную часть, где находится престол (в русской традиции эта часть храма называется алтарем); 2) дополнительное членение между подкупольным пространством храма (наосом) и алтарной частью. Рассматривая план и разрез Св. Софии, можно с большой степенью вероятности предположить, что в данном случае речь идет о виме как дополнительном членении. Она с восточной стороны постепенно, «поэтапно» осуществляет разгрузку и снижает распорное усилие от купола и стен вместе с апсидой.

1539

Правителем Руси тогда был Семён Иванович (Симеон Иоаннович) Гордый (1317–1353) — князь Московский и великий князь Владимирский с 1340 по 1353 г., князь новгородский с 1346 по 1353 г., старший сын великого князя Ивана Калиты и его первой супруги княгини Елены.

1540

То есть варваров.

1541

1 Кор. 4:9.

1542

Буквально: «своей Каллиопой» (тг| сщ КаЛЛющ] коарг^ааи; аѵ).

1543

Она же Гераклея Фракийская, см. т. 2, с. 109, прим. 153.

1544

По мнению исследователя Рустама Шукурова, «упоминание хороводов и сложного танца (xf)v уирѵікг|ѵ öpxrlcav Шукуров перевел на английский как «intricate dances». — Пер.) вероятнее всего указывает на крутящихся дервишей, адептов тариката Мевлеви» (R. Shukurov, «Byzantine Appropriation of the Orient: Notes on its Principles and Patterns», в: Islam and Christianity in Medieval Anatolia, ed. A. C. S. Peacock, B. De Nicola and S. N. Yildiz (Farham, 2015), p. 180).

1545

Горгона (греч. Горусоѵ, Горусо, от yopyoç — «страшный, грозный») — чудовище подземного царства с головой, поросшей змеями вместо волос, и взглядом, превращающим все живое в камень.

1546

В оригинале: «живые души» ((|я>хаі Саткаі).

1547

ôiôôvai pèv xàç daiBinaç toï; ßacriAeüaiv r)pâç ôpiAîaç. Возможен вариант перевода: «произнести перед императорами обычные для меня речи».

1548

Додона (греч. Ды5саѵг|) — город в Эпире с древнейшим храмом и прорицалищем Зевса.

1549

аѵаукг|.

1550

àbéanoxov ѲеЛг)оіѵ.

1551

3,0 То есть около 1,4 м.

1552

Октоих, канон на Утрене, глас 6, песнь 6, ирмос.

1553

Галис (греч. ÂAuç) — река в Малой Азии, впадающая в Черное море к востоку от Синопы, ныне Кызыл-Ирмак (тур. Kizihrmak).

1554

Пророчество Дельфийского оракула Крезу, приводимое многими античными авторами; см.: Anthologiae Graecae Appendix, Oracula, Epigram 65, в: Epigrammatum anthologie Palatina cum Planudeis et appendice nova, ed. E. Cougny, vol. 3 (Paris, 1890) (TLG 7052 006).

1555

3,4 Панкратий (всеборье, греч. яаукфйтюѵ) — вид спорта, в котором совмещались борьба и кулачный бой, наподобие современных «боев без правил». Не совсем понятно, какое употребление мог здесь иметь диск. Ван Дитен предполагает, что Григора путает панкратион с пятиборьем (яеѵтаѲЛоѵ или пеѵтаѲЛюѵ), включавшим в себя как борьбу, так и метание диска (см.: Dieten, Bd. 5, S. 362, Ашп. 383).

1556

yupvf) тг] кефаАО (Plato, Phaedrus, 243 b); выражение стало крылатым, получив значение «говорить откровенно, не таясь».

1557

3,6 Клотб (греч. КЛыѲо), «Пряха») — мойра, прядущая нить жизни.

1558

То есть около 7 вечера по нашему счету.

1559

Григора описывает землетрясение, случившееся 1 марта 1354.

1560

То есть равноденствия. См. т. 2, с. 222, прим. 297.

1561

То есть в 1352 г.

1562

Декадарх (греч. ôcKdôaQxoç) — член декадархии, т. е. «совета десяти начальников».

1563

Речь идет о весеннем равноденствии, после которого ночь становится короче дня.

1564

Самофраки (Самофракия, Самотраки, Матраки,"Самое Фракийский, греч. ЕароѲфакг|, Eâpoç Ѳрг]'ікіг)) — остров в северной части Эгейского моря неподалеку от побережья Фракии.

1565

Имброс (Имврос, Имроз, греч. 'Ipßpos, тур. imroz, Гёкчеада, тур. Gôkçeada,) — остров в северной части Эгейского моря, при входе в Сарос-ский залив, в настоящее время принадлежит Турции. Вместе с Самофраки и Лемносом относится к группе «Северных Спорадов» (греч. Вбоеюі ZnoQàbeç).

1566

ПрокЛоѵ тіѵа. Что это за Прокл и в чем состоял предлог, нам выяснить не удалось. Ван Дитен переделал его в «Патрокла» и снабдил отсылкой к Гомеру (Илиада, 19.302), считая его просто риторической фигурой и не упоминая тот факт, что в тексте стоит «ПрокАоѵ». У Гомера говорится о погребальном плаче по Патроклу, когда каждая из плачущих женщин «под предлогом Патрокла» плакала о чем-то своем. Выражение ПсщюкЛоѵ тгфбфааіѵ действительно вошло в поговорку, однако в сборнике поговорок, составленном в XV в., упоминается единственно в смысле предлога для плача (см.: Michael Apostolius, Collectio paroemiarum, Centuria 14,8, в: Corpus paroemiographorum Graecorum, ed. von Leutsch, vol. 2 (TLG 9009 001)). Вероятно, Григора все-таки имел в виду какого-то реального человека — в пользу чего, на наш взгляд, говорит и присовокупление местоимения xlç (ван Дитен, правда, понимает его в смысле «любой», с чем мы не согласны), — но обыграл созвучие имен Прокл и Патрокл.

1567

Дардан (Дардания, греч. Aâçbavoç, Дaçôavia) — в греческой мифологии город, основанный Дарданом, сыном Зевса и плеяды Электры, родоначальником племени дарданов, на горе Ида в Малой Азии. По имени этого города и расположенный рядом пролив Геллеспонт получил название Дарданеллы. Сам же город перестал существовать еще в V в. до н. э.

1568

Симоент (Симунт, Симоис, греч. Lipôeiç) — приток Скамандра.

1569

См. т. 2, с 143, прим. 200.

1570

KUVOTÇXKjXHÇ.

1571

àQQevopaviaç.

1572

То есть и учение о воплощении, и единобожие.

1573

cx£ûxv каѲаіреѲеІі;.

1574

кавалей;.

1575

Глагол каѲаюЁш и производное от него существительное каѲаіреаіс в каноническом праве служат техническим-термином для лишения духовных лиц их сана за некие проступки. К числу препятствий к священству, согласно церковным канонам, относилась и любая гомосексуальная связь, пусть и невольная. Так 19-е (в русских Кормчих 30-е) правило Иоанна Постника говорит о том, кто в детстве подвергся гомосексуальному насилию с пенетрацией: «хотя… он и не согрешил, все же [телесный] сосуд его прохудился и стал непригодным для священнического служения» (см.: Ыікобгцаои Âyioçeîxou, ПцбаАюѵ (ѲестстаЛоѵікг), 1991), а. 710). И хотя, как мы знаем, Палама не был лишен сана, Григора, очевидно, считает, что, как «ставший непригодным для священнического служения», он ipso facto перестал быть епископом. Такая точка зрения — что церковные каноны действуют автоматически — имела некоторое распространение, но не возобладала в Православной Церкви. Согласно авторитетному толкованию Никодима Святогорца (1749–1809), «каноны требуют, чтобы соборы живых епископов извергали [из сана] священников… Если же собор не актуализирует [надлежащее по канонам] извержение (каѲаіреоіѵ) священников…, то они не являются актуально изверженными» (NiKoôppou Ауіореітои, ЩбаЛюѵ, а. 4–5).

1576

àyàApaxa.

1577

Речь идет о Беседе с хионами (Гргруорюи той ПаЛаца, AiâAeE,iç npàç tovç àdéovç Xiôvaç, оѵуурафеіоа пара iaxpov той Тараѵеіхоѵ, па-pôvzoç каі aùrrjKÔov yeyovôzoç, в: ГПЕ, т. 4, а. 109–165), представляющей собой не собственноручное писание Паламы, а стенограмму диспута, сделанную неким врачом Таронитом.

1578

В оригинале здесь игра слов, основанная на омонимии: èS, сстш.-puxç («по неопытности») — àneiQouç («бесчисленные»).

1579

noAvnovç.

1580

Еф. 6:4.

1581

7ICUÔ£UTr|QlCp.

1582

Мф. 24:15, Мк. 13:14.

1583

Лк. 19:40.

1584

Отсылка к фантастическому рассказу Лукиана Самосатского о жителях Луны, у которых нет женщин, так что мужчины между собой заключают браки, от которых и рождаются дети, вынашиваемые не в животе, а в икрах. См.: Lucianus, Verne historiae, 1,22.

1585

В орфической космогонии Хронос создает Мировое яйцо, из которого появляется андрогинный первородный бог Фанес (Фанет, греч. Фаѵг|с), он же Эрос. См.: Orphica, Fragment 12, в: Die Fragmente der Vorsokra-tiker, hg. H. Diels und W. Kranz, vol. 1 (Berlin, 1951^6; repr. Dublin — Zurich, 1966), S. 6-20 (TLG 0579 010).

1586

Здесь речь о рождении Зевсом Диониса. У беременной от него Семелы (греч. EspéAr)) Зевс вырвал из чрева недоношенный плод, зашил у себя в бедре и, доносив его, родил. Исходя из последующих слов про «выкидыши Диониса и Семелы» можно предположить, что Агафангел не точно помнит содержание мифа.

1587

Филофеем Коккином.

1588

Корибанты (греч. Koçupavxeç) — мифические жрецы великой Матери богов, приходившие во время служения в дикое исступление.

1589

См. т. 1, с. 81, прим. 175.

1590

Она же Ирина Хумнена Падеологиня (см. т. 1, с. 187, прим. 351).

1591

ЕМоуіа по-гречески означает «благословение»; Еіррѵг) — «мир».

1592

Plutarchus, Aemilius Paullus, 8,3,5–4,1.

1593

См. т. 1, с. 35, прим. 82.

1594

Тир (греч. Tûqoç), ныне Сур (араб, от финикийск.

«Сор») — финикийский город, один из древнейших крупных торговых центров. Находился на территории современного Ливана.

1595

Сидон (греч. Ei&cjv), ныне Сайда (араб. ІЛх^а, Сайда — букв, «рыбный промысел»), в древности) — один из древнейших городов Финикии, третий по величине город современного Ливана, расположенный на побережье Средиземного моря, в 40 км к северу от Тира и в 48 км к юіу от Бейрута.

1596

Кармель (Кармил, греч. Kà<jpr|Aoç) — горный массив на северо-западе современного Израиля. Многократно упоминается в Библии.

1597

6862 = 1.9.1353-31.8.1354.

1598

КасттёЛюѵ или КаатёЛЛюѵ — от латинского (castellum) — «крепостца», маленький замок. Известен форт Касте[л]лион в Галате, но здесь имеется в виду какое-то другое строение, так как Галата находится на другом береіу Золотого Рога.

1599

См. т. 1, с. 223, прим. 407.

1600

Монастырь [госпожи] Марфы (греч. Movt) Tf|ç Kûçkxç MâçOaç), называвшийся так по имени его основательницы, сестры императора Михаила VIII Палеолога Марии, в монашестве Марфы, не сохранился до наших дней даже в виде руин, и отождествление его с каким-либо известным константинопольским зданием составляет проблему (см.: G. Р. Majeska, Russian Travelers to Constantinople in the Fourteenth and Fifteenth Centuries (Washington, DC, 1984) (Dumbarton Oaks Studies, 19), p. 307, n. 114).

1601

Монастырь [Xçicrtoü] той Крата юй (Христа Державного или Могущественного) также не сохранился до наших дней. Предположительно, находился около устья Золотого Рога, к западу от Манганы, восточной оконечности Константинополя (см.: Majeska, Russian Travelers to Constantinople, p. 385).

1602

Андрей Критский или Андрей Иерусалимский (греч. Avôpéaç той KQiycr|ç, ок. 660–740) — богослов, проповедник и автор духовных гимнов, архиепископ города Гортина на Крите, святой Православной Церкви (память 4 июля). Наиболее известен как автор «Великого покаянного канона», читаемого Великим постом.

1603

сшотг|ра.

1604

аѵоисгюіЗфеіцеvaç, гапакс.

1605

£ѵѲ(юѵісг|дой. Вероятно, имеется в виду какой-то специальный богослужебный чин «посаждения на престол» мощей. Известно, что мощи святых епископов (как, например, Спиридона Тримифунтского) в византийской традиции иногда выставляли сидящими на архиерейском троне.

1606

См. т. 1, с. 422, прим. 764.

1607

См. т. 1, с. 81, прим. 175.

1608

«Так называемый», должно быть, относится к буквальному значению имени КаЛАісттск; — «прекраснейший», «славнейший», «лучший» и т. п., — каковыми качествами этот человек, по мнению Никифора, не обладал.

1609

ФіЛоѲесх; по-гречески значит «боголюбивый».

1610

Отлучение (греч. йфорістрб;) — церковно-правовой термин, подразумевающий, в отличие от анафемы, не полное исключение из Православной Церкви, а лишь поражение в правах преступника церковных канонов, выражающееся в запрете участвовать в таинствах и (для духовенства) отправлять богослужебные функции. Однако каноническое право отличает это понятие от каѲацэестіс (см. выше прим. 334 на с. 191–192), и на подвергшихся последнему духовных лиц в большинстве случаев предписывает не налагать первое (т. е. не лишать их заодно со священнослужением и участия в таинствах), исходя из принципа «не наказывать дважды за одно и то же» (см. 25-е правило свв. Апостолов). Исключение составляют лишь такие канонические преступления, как получение священного сана по ходатайству светских властей или за деньги (см. 29-е и 30-е правила свв. Апостолов), в случае которых человек считается неправомочно носящим сан и потому лишается не только того, чем с самого начала владел незаконно, но и того, что ему полагалось прежде, как мирянину. Из того, что Каллист и лишает Филофея сана (каѲацэеі), и налагает на него отлучение (афоріароѵ), можно заключить, что «называет его прелюбодеем» (роіхоѵ) здесь означает обвинение не в плотском грехе (на которые как раз распространяется вышеупомянутое предписание 25-го Апостольского правила), а в узурпации патриаршего сана при посредстве светских властей. В Византии союз епископа сего церковью часто описывали в образах брака, и, соответственно, того, кто занимал чью-то епархию при жизни ее законного возглавителя, называли прелюбодеем (см.: Joannes Chrysostomus, Epistulae, 125, в: PG, vol. 52, col. 685B). Не признавая законным свое низложение, Каллист мог считать таким «прелюбодеем» Филофея.

1611

Liturgie sancti Gregorii, в: PG, vol. 36, col. 705A. Любопытно отметить буквальное совпадение выражения каі tzqôç то арха*°ѵ аѵауауесѵ à^icopa с текстом Литургии ce. Григория Богослова, которая в Православной церкви Византии никогда не служилась, в то время как существуют вполне употребительные богослужебные тексты со схожими, но все же отличающимися конструкциями, — ср., например: отток; àvayàyr]… eîç tô àçxotov àÇlajpa (Триодь Постная, Стихира самогласна 6 гласа на вечерне пятницы 5-й седмицы), или каі nçoç то àç>xa<ov тЩатра rçyaye (Триодь Цветная, Синаксарь в Неделю Пасхи). Возможно, Григора, вольно цитируя знакомый текст, случайно привел выражение в точное соответствие с текстом незнакомым, хотя нельзя исключать и того, что он читал литургию или отрывки из нее в какой-нибудь рукописи.

1612

Аллюзия на Ин. 4:38.

1613

Аллюзия на Рим. 11:33.

1614

Триодь Постная, стихира на Полиелее в Неделю о мытаре и фарисее.

1615

oucovopiaç.

1616

См. Мф. 2. Ирод I Великий (греч. 'HQcj3ôr)ç; лат. Herodus, ок. 74–73 до н. э. — 4 до н. э.; по другим данным, 1 до н. э.) — сын Антипатра, римского прокуратора Иудеи, царь Иудеи в 40-4 гг. до н. э., основатель идумейской династии Иродиадов.

1617

Парафраз Ис. 1:15.

1618

В конце жизни Ирод, впав в подозрительность, убил троих своих сыновей — Александра, Арисгобула и Антипатра — и некоторых других родственников, но основная реконструкция Второго Храма была им начата и закончена задолго до этих событий (и описанного в Евангелии детоубийства), хотя отделочные работы продолжались даже и после его смерти.

1619

На самом деле иудаизм был для Ирода не совсем «отеческой религией», так как род его был идумейский и только дед его, Антипатр, покорился Хасмонейскому Иудейскому царству и принял иудаизм. По материнской же линии Ирод был арабского происхождения.

1620

6,47 м. (см. т. 1, с. 213, прим. 396).

1621

3,24 м.

1622

1,96 м.

1623

69 см.

1624

1,85 м.

1625

См.: Aristoteles et Corpus Aristotelicum: Analytica priera et posteriora, 100a, 3–9.

1626

хм?іпцф Ѳеои.

1627

См. т. 1, с. 425, прим. 773.

1628

Филофей называет Каллиста «позором [Афонской] горы», имея в виду, что он прежде в течение многих лет был монахом монастыря Филофей на Афоне.

1629

Нифон Скорпий (греч. Ыіфсаѵ Екорлкх;, ум. 1375) — иеромонах афонского Скорпиева монастыря (греч. Моѵт) Екортои, ныне не существует), в 1347–1348 г. прот Афона (председатель Священной Эпистасии, органа исполнительной власти на Афоне, избираемый сроком на год), известный исихаст, ученик св. Григория Синаита, трижды (около 1342, 1347 и 1350 гг.) судимый и оправданный по обвинению в мессалианстве, подписант паламитского Томоса 1347 г. (PLP 20683).

1630

См. т. 2, с. 120, прим. 168.

1631

Ван Дитен считает, что здесь идет речь о Всеобщем Собрании (КаѲоАікт) EovaÇiç), состоящем из настоятелей всех монастырей (Dieten, Bd. 5, S. 407, Anm. 439). В наше время это Собрание называется Двадцатичленным (греч. EbcoaapeAriç), по числу сохранившихся монастырей, и собирается дважды в год: через 15 дней после Пасхи и 20 августа.

1632

Аллюзия на Пс. 50:8.

1633

См. PLP 2193.

1634

Известный нам текст Истории не содержит воспроизведения упомянутых Томосов.

1635

Павел (греч. ПаОЛсх;, лат. Paulos, ум. в 1371 г.) — римско-католический епископ Амисоса (греч. Àpioôç, ныне Самсун, тур. Samsun), впоследствии епископ Смирнский, архиепископ Фивский и, наконец, титулярный патриарх Константинопольский (1366–1371) и Апостольский администратор Патрской митрополии. В описываемый период (1355) вел с императором Иоанном V переговоры об объединении церквей в обмен на военную помощь Запада против турок. (PLP 22143).

1636

Участники диалога — Агафоник и Феотим — являются/ по всей вероятности, вымышленными персонажами.

1637

Отсюда и далее, вплоть до § ПО включительно, сплошь идет рассказ Агафоника, который мы не заключаем в кавычки.

1638

Великая Лавра (греч. 'IeçKX Movq Меуіотгц; Aaûçaç) — первенствующий монастырь на Святой Горе Афон, древнейший из существующих. Расположен на небольшом плато на юго-востоке полуострова. Монахом Лавры одно время (в 1330-е гг.) был Палама.

1639

Предположительно в Фессалонике в 1338 г.

1640

ypappaxarv.

1641

Мы предлагаем вместо 7іроу£уёѵѵг)ѵтаі читать тоэоу£у£ѵѵг|таі.

1642

Андроника III.

1643

Анонимный гекзаметр-пословица, см.: Zenobius Sophista, Epitome collectionum Lucilli Tarrhaei et Didymi, Centuria III, 17,5–6.

1644

Начиная со слов «в ромейском государстве вспыхнула гражданская война» в предыдущем параграфе и до сих пор — автоцитата из кн. 14, 8 (т. 2, с. 124–125).

1645

Иоанн XIV Калека (см. т. 1, с. 379, прим. 670).

1646

Аллюзия на Мф. 6:4.

1647

ôeiKvueiv та Сыѵта ек тагѵ vekqgjv. Непонятное в данном контексте выражение. Возможно, какая-то пословица, которую нам найти не удалось.

1648

4,2 1 Кор. 12:6.

1649

ооуаѵыѵ.

1650

Маркелл Галатийский (Маркелл Анкирский, греч. MâQKEMoç о ГaAâTT]ç, МЛркеЛЛсх; о AyKÔçaç; до 285 — ок. 374) — византийский богослов, епископ Анкирский, участник Анкирского (314) и Никейского (325) соборов. На Константинопольском соборе 336 г. был обвинен своими противниками в савеллианстве и затем изгнан из своей епархии. Согласно его учению, до сотворения мира Бог представляет единую Монаду или первую сущность в мире и кроме него нет ничего. В Отце находится Слово или Логос, это так называемое «Слово внутреннее» (греч. Aôyoç évôiâ0£TOç); когда Бог начинает творить мир, то Слово как «деятельная энергия» (греч. ёѵеруеіа брасткг]) исходит от Бога и становится «Словом произносимым» (греч. Aôyoç ttqoc|)oqik6ç), не переставая, одновременно, оставаться силою внутри Бога. Тоже происходит и со Святым Духом, который до сотворения находится в Отце.

1651

Фотин Сирмийский (греч. Фслтеіѵос о Ецрріои, + 375) — епископ Сирмия в римской провинции Нижняя Паннония, ученик анкирского епископа Маркелла. Фотин утверждал, подобно Павлу Самосатскому, что Слово Божие не имеет личного бытия и не родилось от Отца прежде всех веков, а Христос — простой человек, лишь одушевленный Словом Божиим. Фотин был осужден не только православными епископами на соборах Антиохийском (344), Медиоланском соборе (345) и Медиолан-ском (347), но и арианами на Сирмийском соборе (351). Умер в ссылке.

1652

Евномий Кизикский (Кизический, греч. Eùvôpioç, t ок. 394) — богослов, экзегет, епископ Кизика (360–361), с 370 г. епископ Берии Фракийской, представитель крайнего аномейского (от греч. àvôpoioç — «не подобный») направления арианства, учившего что Иисус Христос сотворен Отцом и в силу этого не подобен Ему по сущности, но подобен по воле.

1653

Èvouüiov, «всущественное» или «всущностное» — богословский термин, встречающийся у Василия Великого, Максима Исповедника, Леонтия Византийского и ряда других авторов богословских сочинений. Согласно определению Иоанна Дамаскина, «всущественное есть то, что созерцается в сущности, то есть совокупность акциденций» (Joannes Damascenus, Contra Jacobitas, И, 5–7, в: Die Schriften des Johannes von Damas-kos, hg. B. Kotter, vol. 4 (PTS, 22) (Berlin, 1981) (TLG 2934 007)).

1654

«в To есть «то-то есть/не есть сущность (природа, сущностное [свойство] и т. д.) такого-то тварного явления».

1655

[Pseudo-]Athanasius, De incarnatione contra Apollinarium, 1, 3, в: PG, vol. 26, col. 1097A.

1656

Ibid., 1, 4, col. 1100A.

1657

[Pseudo-]Athanasius, De incarnatione contra Apollinarium, 1, 4, в: PG, vol. 26, col. 1100A.

1658

На самом деле это та же цитата, что и приведенная первой: лишь два слова поменяны местами и присутствует пропущенное в первой слово «божества». Кстати, в обоих случаях у Григоры стоит тгёфике вместо оригинального пефг]ѴЕ. Заключаем из этого, что Никифор приводил цитаты по каким-то сборникам, а не по оригинальным текстам.

1659

Basilius, De spiritu sancto, 18,45, в: Basile de Césarée, Sur le SaintEsprit, éd. B. Pruche (Paris, 1968) (SC, 17 bis) (TLG 2040 003).

1660

Ин. 16:15.

1661

Весь этот пассаж целиком заключен в кавычки в editio princeps, но Григора не приводит источник цитаты (возможно, считает и ее принадлежащей св. Афанасию), и нам его также не удалось идентифицировать.

1662

Doctrine patrum (fort, auctore Anastasio Sinaïta vel Anastasio Apocri-siario), b: Doctrine patrum de incarnatione Verbi, ed. F. Diekamp (Münster, 1907), p. 252 (TLG 7051 001).

1663

Цитата не идентифицируется. В кн. 24,1 Григора приписывает ее Григорию Нисскому (см. т. 2, с. 489).

1664

Joannes Damascenus, Expositio fidei, hg. Kotter, 17, 84–87.

1665

Косьма Маюмский, Канон утрени Великого Четверга, песнь 1, тропарь 3.

1666

еѵ актютбѵ écjTiv ô Ѳтод.

1667

[Pseudo-]Athanasius, Sermo in annuntiationem deiparae, в: PG, vol. 28, col. 920BD.

1668

Вероятно, Палама имеет в виду следующую фразу: «если [энергия] нетварна, то она будет характеризовать только нетварную сущность» (Joannes Damascenus, Expositiofidei, hg. Kotter, 59,130–131).

1669

ёѵ актісгтоѵ.

1670

àpa9f)ç el (Ь етсфе, каі oùx Ёлг|. Нам не удалось идентифицировать цитату.

1671

Basilius, De legendis gentilium libris, 2,37–47, в: Saint Basile, Aux jeunes gens sur la manière de tirer profit des lettres Helléniques, éd. F. Boulenger (Paris, 1935) (TLG 2040 002).

1672

Ibid., 3,11–18.

1673

oùôé уе c|>QâTOQaç ептётг)? ефиоск;. Aristophanes, Ranae, 418. У Аристофана эта фраза читается: ётстетту; côv оіж £фиое фоатерас («в семь лет не вырастил сочленов по фратрии») и представляет собой шуточную игру слов, основанную на сходстве фоащр (член фратрии) и фоасго’ір (зуб, по которому определяли возраст ребенка). «Не вырастил ффаотрф» — значит: был недоразвитым и, соответственно, не мог быть записан во фратрию, как это было принято делать по достижении мальчиком возраста в семь лет. Григора же употребляет вместо фоссщр форму ффатсоо, которая уже не намекает на зуб и совсем затемняет смысл выражения.

1674

ànà Ktîmr|ç èni то ßrjpta, т. е. из гребца на галере стал капитаном (русский аналог: «из грязи в князи»). См.: Michael Apostolius, Collectio ра-roemiarum, 3, 65.

1675

Гомер, Илиада, 6.266.

1676

Aristophanes, Ranae, 419–420. У Аристофана диалог, откуда взяты эти строки, происходит в подземном царстве мертвых, так что «верхние мертвецы» (ol âvo> vekqoî) — это те, кто на земле, т. е. живые. Какой именно смысл вкладывает Григора в эту цитату (учитывая полисемию наречий аѵо) и каты), сказать трудно.

1677

Хармид Ларисский (греч. ХарріЬг)*; о Аарістааіх;) — личность не установлена. Нам известны два Хармида: 1) ученик Сократа и дядя Платона, афинский политик времен правления 30-ти-тиранов (V в. до н. э.), явно никакой связи с Лариссой не имеющий, и 2) Хармад (греч. XaçiMXÔaç, также упоминаемый иногда как Хармид, 168/167 — ок. 95 до н. э.) — философ, ученик Клитомаха, представитель Новой Академии. Утверждают, что по философским воззрениям он был близок к Филону из Лариссы, но был ли он при этом и сам ларисцем — о том никаких сведений нет.

1678

Платон, Кратил, 390 d, 9-10.

1679

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, 2,1, p. 150.11–13, в: Gregorii Nysseni Opera, vol. 1.1 et 2.2, ed. W. Jaeger (Leiden, 1960) (TLG 2017 030).

1680

Basilius, Enarratio in prophetam Isaiam [Dub.], 2, 92, в: PG, vol. 30, col. 269CD.

1681

Joannes Chrysostomus, De sacerdotio, 4,3.22–25, в: Jean Chrysostome, Sur le sacerdoce, éd. A. M. Malingrey (Paris, 1980) (SC, 272)»(TLG 2062 085).

1682

Maximus Confessor, Capita Theologiae et oeconomicae, 2, 74, в: PG, vol. 90, col. 1248C.

1683

rà èv xfj cjxovtÿ

1684

tcôv èv xrj vJiuxÇ) паѲгщатсоѵ.

1685

0£<7£ i.

1686

В этом пассаже Григора очевидно следует Проклу Диадоху (см.: Proclus, In Platonis Cratylum commentaria, 47–49).

1687

Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, 4, 11, по изд.: Corpus Dionysiacum I, ed. B. R. Suchla (Berlin, 1990) (PTS, 33), p. 156 (TLG 2798 004).

1688

В Боннском издании стоит огщеіок; (дат. п.), но в оригинальном тексте Григория Нисского — от|р£Іа (им. п.).

1689

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 2,1, p. 391.6-393.1.

1690

ÔQ£KTlKf|Ç 4>UX>ÎÇ-

1691

В оригинале здесь стоит 3-е лицо, но нам не удалось установить, что Григора здесь цитирует или пересказывает какой-либо известный текст, и мы решили предложить свою конъектуру.

1692

vnaçÇiv.

1693

Евномию.

1694

èV£QY£là)V.

1695

Basilius, Adversus Еипотіит, в: PG, vol. 29, col. 681D.

1696

Eçycjv.

1697

Gregorius Nyssenus, Contra Еипотіит, ed. Jaeger, 2,1, p. 475.1–3.

1698

іжоѵоіаѵ.

1699

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 2,1, p. 577.1-578.1.

1700

[Pseudo-]Athanasius, Dialogi duo contra Macedonianos, в: PG, vol. 28, col. 1313A.

1701

Gregorius Nazianzenus, In theophania (orat. 38), в: PG, vol. 36, col. 317D; In sanctum pascha (orat. 45), Ibid., col. 628B.

1702

Имеется в виду этимология слова 6eôç от глагола Ѳеаораі — «видеть», «созерцать».

1703

éVEQYEUÛV.

1704

ÈVEQyEÎaÇ.

1705

ѲеЛ^рато?.

1706

робЛгцаа.

1707

èveçyeiaç.

1708

Пс. 102:8.

1709

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 2,1, p. 150.1-151.5.

1710

ßouAr|V. См. t. 2, c. 337, прим. 526.

1711

ßoüAr|aiv.

1712

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 3,65, в: PG, vol. 26, col. 46 °C.

1713

Joannes Damascenus, Expositio fidei, hg. Kotter, 13,68–70.

1714

Цитата не идентифицируется.

1715

1 Кор. 1:24.

1716

В реальности нижеследующая цитата принадлежит не Максиму.

1717

ѲеЛг|сп<;.

1718

poûAqoiç.

1719

Пс. 113:11.

1720

[Pseudo-JAthanasius, De sancta trinitate (dialogi 1,»3, 5), в: PG, vol. 28, col. 1165A.

1721

évÉQyripa.

1722

ànoréAcapa.

1723

Cyrillus, De sancta trinitate dialogi I–VII, Aubert p. 618.38–41, в: Cyrille d'Alexandrie, Dialogues sur la Trinité, éd. G. M. de Durand, 3 vols. (Paris, 1:1976; 2:1977; 3:1978) (SC 231, 237, 246) (TLG 4090 023).

1724

Sophocles, Oedipus tyrannus, 1425–1426.

1725

оЛг) èvépyeia.

1726

ôuvâpei.

1727

èvepyda.

1728

àvôrpoç. Григора в кн. 23, 1 (т. 2, с. 444) уже приводил эту цитату, но в другой редакции, совпадающей с той, что дана в Патрологии аббата Миня. Здесь же он приводит ее со значительными отличиями. В кн. 23 читаем: г] aùxoÜ7tEQaya0ôxr|ç, voùç обоа каі ôAp èvéQyeia, dç éauxî)v еохрарреѵгу èvepyeûji b', où ôuvâpei, nporepov оboa афрсхп>ѵг|, elxa voùç èvEQyeuj yivopévr|. оѲеѵ каі ècm voùç роѵоѵ каѲарск;, oùk èneî-стактоѵ éx<jJv то фроѵеіѵ, àAAà ттар' éauroû navra voel. el yàp r| pèv oùcna aùxoù àAAo éaxlv, a 5è voel é'xepa aùxoù, aùxôç àvôrjxoç èoxai, rjyouv г) oùola aùxoù; a здесь: r) aùxoùnepayaOôxpç voùç oùoa каібЛг| èvéQyeia eiç еаихрѵ èaxpappévr) èvéQyeia èaxiv, où ôuvâpei TiQÔxeQov oùcra афро-aùvr], eixa voùç èvepydqt yevopéviy бѲеѵ каі voùç èoxl pôvoç Ka0apoç,

OÙK C7XLKTTJTOV £Х<УѴ ТО фрОѴЕІѴ, оЛЛа tuxq' éauxoû nâvXùK, VOEL El yàQ Is) (JÈv oùaîa aùroü оЛЛг) eotîv, â ôè ѵоЕІЕТЕра atvroû ècmv, àvôrjToç Істтаі П otxrîa aùroû. Мы не можем сказать, пользовался ли Никифор на этот раз другой рукописью, или, приводя цитату по памяти, допустил неточность, или же, наконец, специально дал иное чтение, чтобы сместить акценты, но мы решили переводить, исходя из наличного варианта текста.

1729

[Pseudo-]Maximus Confessor, Scholia in Dionysii Areopagitae, De coele-sti hiérarchie, в: PG, vol. 4, col. 320B (см. также: т. 2, с. 444, прим. 750).

1730

4,5 voûv.

1731

VOEÎV.

1732

фдоѵеіѵ.

1733

vörjaiv.

1734

ф()0ѴГ)СГІѴ.

1735

Maximus Confessor, Capita theologica et oeconomica, 1,82, в: PG, vol. 90, col. 1116C-1117A.

1736

àoxaaiaoxoç. Maximus Confessor, Ambigua ad Thomam, 1, в: Max-imi confessoris Ambigua ad Thomam una cum Epistula secunda ad eundem, ed. B. Janssens (Tumhout — Leuven, 2002) (Corpus Christianorum. Series Graeca, 48), p. 7.21–23.

1737

Idem, Epistula secunda [ad Thomam], 1, ibid., p. 41.30–32.

1738

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 2,2, в: PG, vol. 26, col. 152A.

1739

Idem, Epistulae quattuor ad Serapionem, 1,20, в: PG, vol. 26, col. 580A.

1740

Cyrillus, Thesaurus de sancta consubstantiali trinitate, в: PG, vol. 75, col. 520A.

1741

Cp. Ibid., col. 581D.

1742

£V£Qyr|TlKfjç ÔUVà(i£(OÇ.

1743

èvéçyeia.

1744

Éçyov.

1745

èvéçyr|(ia.

1746

èvéQyeia.

1747

èvÉQyr||aa.

1748

Joannes Damascenus, Expositio fide, 59.10–11.

1749

évéçyeia.

1750

ёѵеруеія.

1751

та èv£çyoû|a£va.

1752

CTxécnç.

1753

£ѴЕдуг|Ѳг)СТ£таі.

1754

£V£Ç>yr|<7£l.

1755

ОЦОѴ TФ £V£Qyr)0f|Vai.

1756

Gregorius Nazianzenus, De spiritu sancto (orat. 31), 6.8–9.

1757

то evEQyoüv. Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 2,1, p. 372.10-373.5.

1758

evepyeuy

1759

Cyrillus Hierosolymitanus, Catehesis, 4,9, в: PG, vol. 33, col. 465B.

1760

Joannes Damascenus, Expositio fidei, hg. Kotter, 59.23–27.

1761

Ibid., 92.2–3.

1762

èvéQyeux.

1763

vnèç T6jv еѵеруоицеѵсоѵ. Joannes Chrysostomus, De incomprehensibi-li dei natura (= Contra Anomoeos, homiliae 1–5), 3.353–354, в: Jean Chrysostome, Sur l'incompréhensibilité de Dieu, éd. A.M. Malingrey (Paris, 1970) (SC, 28 bis), p. 92–322 (TLG 2062 012).

1764

2 Сол. 2:11.

1765

ті^ѵ той Çcüou nâcav оікоѵоріаѵ.

1766

Характера.

1767

Евр. 1:3.

1768

333 Basilius, Epistulae, Ер. 234, 1.28–31 (в русском переводе: Письмо 226 (234), К тому же Амфилохию [епископу Иконийскому]).

1769

ярбобоі.

1770

г) rmvTGJv аохП-

1771

т6 kuqlcoç еіѵаі каіoù kuqîgjç. Контаминация из: Maximus Confessor, Ambigua ad Ioannem, в: PG, vol. 91, col. 1184D, и idem, Capita theologica et oeconomica, 1,6, в: PG, vol. 90, col. 1085A.

1772

Ambigua ad Ioannem, в: PG, vol. 91, col. 1185AB.

1773

338 Gregorius Nyssenus, Liber de cognitione dei (= Ѳеоуѵсостих) (fragmenta ap. Euthymium Zigabenum, Panoplia dogmatica), в: PG, vol. 130, col. 313D.

1774

evepyoevepyeia.

1775

Cyrillus, Thesaurus de sancta consubstantiali trinitate, в: PG, vol. 75, col. 452D.

1776

Монофелиты (греч. МоѵоѲеАІтаі, от pôvoç — «один, единственный» + ѲёЛгцаа — «воля») — приверженцы христологического учения об одной воле Богочеловека Иисуса Христа. Согласно же православному вероучению, Христос, как Бог и человек, обладает, соответственно, и двумя волями — божественной и человеческой.

1777

Нам не удалось найти подходящую цитату. Ван Дитен (Bd. 6, S. 56, Anm. 84) ссылается на Афанасьевы Orationes très contra Arianos (PG, vol. 26, col. 445CD), но в этом месте говорится, что Сын «рожден волени-ем и хотением (ßouAr)aa каі ѲеЛг|аеі) Отца», а не что Сам Он есть воле-ние фо6Лг)стіѵ aùxôv elvcu).

1778

Gregorius Nazianzenus, De spiritu sancto (orat. 31), 4.4–7.

1779

Basilius, Adversus Eunomium (libri 5), 3,3, в: PG, vol. 29, col. 660D-661 A.

1780

Idem, De spiritu sancto, 19,48.17–19.

1781

актиттбктиттоѵ.

1782

См.: Joannes Damascenus, Dialectica sive Capita philosophica (recensio fusior), 63, в: Die Schriften des Johannes von Damaskos, ed. B. Kotter, vol. 1 (Berlin, 1969) (PTS, 7), p. 47–95,101–142 (TLG 2934 002).

1783

Ibid.

1784

Basilius, Adversus Eunomium, 5, в: PG, vol. 29, col. 76ѲА.

1785

Ibid., 4, col. 684B.

1786

Ин. 5: 26–27.

1787

952 Ин. 1:4.

1788

Ин. 11:25; 14:6.

1789

Компиляция из разных мест Бесед на Евангелие от Иоанна Иоанна Златоуста (Joannes Chrysostomus, In Joannem, в: PG, vol. 59, col. 23–82).

1790

уеѵогѵ каі elôcùv.

1791

eiç та ûrtoK£L|j£va. Basilius, De spiritu sancto, 17,41.18–20.

1792

Àôyov.

1793

Basilius, Adversus Eunomium, 4, в: PG, vol. 29, col. 716B.

1794

ôooç.

1795

Joannes Damascenus, Dialectica sive Capita philosophica (recensio fu-sior), ed. Kotter, 4.62–63.

1796

ô Tf|ç TauTÔxrjTOç Aôyoç.

1797

Cm. t. 2, c. 311–312, прим. 445 и 447.

1798

aÙTevéoytia.

1799

Лоуоѵ.

1800

16ютг|ха.

1801

Nicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus II Adversus Constan-tinum Ccpronimum, в: PG, vol. 100, col. 325B.

1802

Nicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus I, в: PG, vol. 100, col. 304CD.

1803

àv£véç>yr|Tov.

1804

Сущность и энергия. — Пер.

1805

èveQyfj.

1806

Когда же Палама увидел, что его постоянно уличают на основании его собственных слов и писаний, то сказал: «Не в словах и вообще не в письменах, но в делах [заключается] наше благочестие согласно богословам».

Григора же, выждав немного, воскликнул: «Увы, увы такой тупости!» И затем, посмотрев на него, сказал:

«Похоже, от нас ускользнуло, что у тебя уши заросли шерстью, и ты глух и абсолютно [чужд] учительного празднества и торжества божественного Писания, и по невежеству

1807

Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, 4,11. У Григория Богослова нам не удалось найти подходящей цитаты. В любом случае, он не мог «подтверждать сказанное божественным Дионисием», поскольку Ареопагитики были написаны не раньше конца Л^7 в. (о чем, конечно, Григора знать не мог), а Григорий Богослов умер в конце IV в. Вероятно, Никифор читал какое-то не дошедшее до нас и ошибочно приписывавшееся Григорию Богослову сочинение, включавшее эту цитату.

1808

Athanasius, De sententia Dionysii, 6, 3.1–5, в: Athanasius, Werke, ed. H. G. Opitz, vol. 2.1 (Berlin, 1940), S. 46–67 (TLG 2035 004).

1809

Мы предлагаем вместо каѲ' баа читать каі бета.

1810

ÔQOÇ.

1811

іт£(?т]гсЛсоц£ѵг]<;.

1812

Мы предлагаем вместо ксоЛіюѵироѵ — слова непереводимого и не встречающегося более ни у одного автора — читать здесь ттоЛи-соѵироѵ.

1813

еѵеруекпѵ.

1814

Gregorius Nazianzenus, Apologetica (orat. 2), 105, в: PG, vol. 35, col. 504C-505A.

1815

Cp. Откр. 22:18–19.

1816

Basilius, Contra Sabellianos etAriumetAnomoeos, в: PG, vol. 31, col. 585B.

1817

Joannes Chrysostomus, In Joannem, 36,1, в: PG, vol. 59, col. 203A.

1818

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 2,1, p. 391.6-393.1.

1819

Аллюзия на Рим. 1:19–20.

1820

Пс. 18:2.

1821

xaîç èvepyeuxLÇ.

1822

Joannes Damascenus, Expositio fidei, hg. Kotter, 13.73–74.

1823

Мф. 8:27.

1824

£V£Qyeiö)V.

1825

Basilius, Epistulae, Ep. 234, 3.10–13.

1826

£V£Qyr)0£VTCOV.

1827

См. прим. 439 на с. 239.

1828

5,2 Вероятно, имеется в виду Никифор Ласкарис Метохит (греч. Ыікг|ф6оо; Лаокарк; Метохггг)»;), сын Феодбра Метохита и ученик Гри-горы, бывший великим логофетом в 1355–1357 гг. (PLP17986).

1829

Athenaeus, Deipnosophistae, 10, 31.7–8, в: Athenaei Naucratitae deip-nosophistarum libri XV, ed. G. Kaibel, 3 vols. (Leipzig, 1–2:1887,3:1890; repr. Stuttgart, 1–2:1965, 3:1966) (TLG 0008 001).

1830

Cm. t. 2, c. 45, прим. 56.

1831

Притч. 22:28.

1832

Еккл. 7:16.

1833

пері ôuvâpecov.

1834

navxo&üvapoç.

1835

Догматическое всеоружие (греч. Доуратікр ПаѵояАіа, лат. Panoplia dogmatica) — обширная компиляция святоотеческих текстов, составленная на рубеже ХІ-ХІІ вв. богословом и полемистом Евфимием Зигабеном (греч. EùSupioç Ziyaßrjvöi;) по указанию императора Алексея I Комнина. Известна в значительном количестве рукописей, вошла в 130-й том Греческой Патрологии аббата Миня.»

1836

naooôuvapoç по-гречески является столь же неправильным, как по-русски «всехсильный».

1837

та лаѵѲ' бста |ЗоОЛг)таі биѵастѲаі.

1838

Море.

1839

По причине абсурдности данного заявления Паламы с точки зрения греческой грамматики.

1840

Maximus Confessor, Capita de cantate, 3, 22.1–2, в: Massimo Confes-sore, Capitoli sulla carita, ed. A. CeresaGastaldo (Rome, 1963), p. 48–238 (TLG 2892 008).

1841

Ин. 1:3.

1842

Пс. 103:24.

1843

Притч. 3:19.

1844

стиѵбеоцсоѵ.

1845

009 В современных грамматиках реѵ и 6é классифицируются как постпозитивные частицы. Употребляемые в паре, они могут выражать как противопоставление, так и сопричисление или сопоставительное повторение. Иногда переводятся как «с одной стороны…, с другой же…», но часто и опускаются.

1846

éavràv pèv.

1847

Basilius, Enarratio in prophetam Isaiam [Dub.], pr., 5.26-6.7, в: San Basilio, Commento al profeta Isaia, 2 vols., ed. P. Trevisan (Turin, 1939) (TLG 2040 009).

1848

Ин. 1:3.

1849

Пс. 32:6.

1850

Цитата не идентифицируется.

1851

1 Кор. 1:24.

1852

4>QÖvr]cri<;.

1853

Ср. 1 Кор. 1:24,30; Еф. 1:8.

1854

фроѵ^аа xf|ç auvéaecoç.

1855

Maximus Confessor, Ambigua ad Ioannem, в: PG, vol. 91, col. 1313B,

1856

Joannes Damascenus, Expositio fidei, hg. Kotter, 12b.44–46.

1857

Ин. 10:15.

1858

Ин. 16:15

1859

Ин. 10:30.

1860

Поскольку выше Григора цитирует другой труд Максима Исповедника, из этого «дальше» (чуть ниже будет еще и «затем») можно заключить, что в его распоряжении не подлинные сочинения, а какой-то флорилегий без точной атрибуции цитат.

1861

техѵікг) стофіа. Maximus Confessor, Capita de caritate, ed. Ceresa Gastaldo, 3,24.4–5.

1862

xf|V £V ток; ктістраот. У Максима: év уеуоѵскл (ibid.).

1863

Ibid.

1864

Ibid. Здесь у Григоры переставлены, по сравнению с оригиналом, два слова, отчего смысл фразы меняется. Григора: та Опо ѲеоО уеуоѵбта уіѵахжеі тоѵ Ѳеоѵ xrj аѵаЛт)ф£і, cbç eÏQrymi, тгу; èv той; yeyovöcn

1865

0£O>poupévr]ç xexviKfjç аофіа?. Максим: Тсштг] oùv [ті] tôv Ѳеоѵ

yivcôcncei [г| Лоуікг) каі voeçà ouata]- та ôè vri aùxoù уеуоѵбта, тг| àva-Арфа, cbç eïprjTai, xfjç èv toc yeyovôat Ѳесофоирсѵг)? техѵіхр? аофіаѵ — «Этой-то [благодатью] знает Бога [разумная и мысленная сущность]; созданное же Им [она знает], как было сказано, восприятием созерцаемой в созданном художнической премудрости». Между тем, в предыдущем предложении Григора верно и почти дословно передает мысль Максима: P Лоуікг] каі voeçà фиаи; уіѵсоакеі та ктіарата аѵаЛрфсі Tf|ç еѵ аитов; 0£coQoup£vr)ç TexviKf|ç аофіа; («разумная и мысленная природа познаёт твари восприятием [созерцаемой] в них художнической премудрости»).

1866

630 Maximus Confessor, Capita de cantate, ed. Ceresa Gastaldo, 1, 96.

631 т£хѵг)ѵ каіѵтуѵ.

1867

Раздосадованный этими [словами] и вознегодовавший, Палама стал ругаться в ответ и вменил ни во что даже самое благообразие кафедры, быв как бы вне себя. Поэтому он и часто всем телом поворачивался в разные стороны на полу, где ему тогда случилось сидеть, и был, так сказать, каким-то безудержным и неудержимым, и вел себя ничуть не лучше бесноватых. Ибо можно было видеть, как он словно бы забыл о себе, об обстоятельствах времени и о зрителях, часто

1868

Терсит (Ферсит, греч. ©£Q0ÎTr)ç) — персонаж древнегреческой мифологии, сын Агрия из рода этолийских царей. Согласно Гомеру, самый уродливый, злоречивый и дерзкий из греков, бывших под Троей, неугомонный крикун, которого Одиссей при всеобщем одобрении ударил жезлом за оскорбление, нанесённое на словах Агамемнону.

1869

Гомер, Илиада, 2.261–262.

1870

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 2,78, в: PG, vol. 26, col. 312B.

1871

Пс. 18:2.

1872

См. Пс. 148.

1873

афетоѵ.

1874

Вероятно, аллюзия на Мф. 11:19, где Христос, по мнению некоторых экзегетов, подразумевает под «Премудростью» Себя Самого.

1875

1 Кор. 1:24.

1876

Athanasius, Orationes très contra Arianos, 3,65, в: PG, vol. 26, col. 46 °C.

1877

После этих и тому подобных [аргументов] Григора с силой обрушился на самого Паламу и на его богохульные высказывания, показывая его чуждым всякого научного знания,

1878

Cassius Dio, Historiae Romanae, 72,15, 5.1, в: Cassii Dionis Cocceiani historiarum Romanarum quae supersunt, ed. U. P. Boissevain, 3 vols. (Berlin, 1:1895; 2:1898; 3:1901) (TLG 0385 001).

1879

£Ѵ£Оуойѵта.

1880

£V£Qyr)TlKÔV.

1881

644 èvéçyEiav.

1882

£Ѵ£рут||аа.

1883

Joannes Damascenus, Expositio fidei, hg. Kotter, 59.6–7.

1884

645 £V£QYEia rai èvEQyfïv.

1885

то èvEçyeîv.

1886

TO &r|filOUQY£ÎV.

1887

См. т. 2, с. 221, прим. 294.

1888

бгцаюиоугцтата.

1889

Быт. 2:2.

1890

£Ѵ£(ЭуОи|Л£ѴГ|.

1891

£V£Qyoüaa.

1892

£V£Qyr|0r|(T£TaL

1893

656 £V£Qyr|ü£l.

1894

ôpoû Tф ev£Qyr)0fjvm.

1895

Gregorius Nazianzenus, De spiritu sancto (orat. 31), 6.8–9.

1896

ш то каисткоѵ.

1897

TÔ ôr)|TlOUQyiKÔV.

1898

Joannes Damascenus Expositio fidei, hg. Kotter, 59.13.

1899

oxéoiç оиѵѲетікг] тсэѵ акроѵ.

1900

Ш TÛJV СГХЕТШѴ.

1901

644 ТО ÈVEQyOÛV.

1902

ТО èV£QyOÛ(J£VOV.

1903

m ëçyov.

1904

Gregorius Nyssenus, Dialogue de anima et resurrectione, в: PG, vol. 46, col. 124B.

1905

Cyrillus, De sancta trinitate dialogi, éd. de Durand, Aubert page 632.

1906

См. т. 1, с. 8, прим. 5.

1907

671 Эрида (Эрис, греч. Tïqiç) — в древнегреческой мифологии богиня раздора и хаоса, дочь Эреба и Нюкты. В editio princeps стоит xrjç cqiôoç со строчной буквы («ссора, спор, раздор, соперничество, состязание, распря»), но мы сочли, что здесь очевидная персонификация. Странно, впрочем, упоминание в связи с Эридой нити, обычного атрибута мойр, в число которых Эрида не входит, хотя и имеет общую с ними мать. Помимо Григоры упоминание о нити Эриды (и тоже со строчной буквы) мы нашли только в Собрании поговорок Михаила Апостола (XV в.), тогда как у более ранних авторов оно нигде не встречается.

1908

В греческом тексте здесь стоит настоящее время, — «говорит» (фг|отѵ), — а кавычки открываются со следующего предложения, в котором читаем и «сказал» (ёфротѵ). Но поскольку нам не удалось найти никакой цитаты, которая бы вводилась этим «говорит», мы сочли, что речь Григоры начинается уже здесь.

1909

В оригинале: «нелепости» (àxonîaç).

1910

Basilius, De spiritu sancto, éd. Pruche, 17,41.26–33.

1911

Василий Великий был старшим братом Григория Нисского.

1912

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 1, 1, p. 331.4–5, 332.4–6.

1913

Далее, вплоть до конца книги снова идет повествование Ага-фоника.

1914

Так молва о его бесстыдстве разошлась по улицам. И кто был деревенщиной, те поддавались на нее; а кто был образован и привык с помощью разума и должных критериев

1915

Aristophanes, Lysistrata, 810–811. Эринии (греч. Eoivûeç, «гнев' ные») — богини мести, соответствуют римским фуриям.

1916

То есть родителей Паламы.

1917

Китерон (греч. КіѲтроіѵ) — гора в Греции между Аттикой и Беотией, на которой, согласно мифу, Аполлон и Артемида убили детей Ниобы.

1918

Аллюзия на Пс. 139:4, Иак. 3:8.

1919

Аллюзия на Исх. 20:12.

1920

А император, молча выслушав эти поношения в адрес Паламы, хотел было назначить приличествующее наказание, но пощадил его по свойственной ему от природы доброте, отложив пока изречение и приведение в исполнение приговора,

1921

Joannes Damascenus, Expositio fidei, hg. Kotter, 9.2–3.

1922

885 Ин. 16:15

1923

[Pseudo-]Athanasius, Disputatio contra Arium, в: PG, vol. 28, col. 473C.

1924

2 Кор. 6:14.

1925

Снова идет сплошное повествование от лица Агафоника, оставляемое без кавычек.

1926

аАЛг)ѵ тQé%cov аЛЛрѵ eßdcöiaev. Вероятно, это какая-то поговорка, означающая «сбиваться с одного на другое», но нам не удалось найти ее ни у паремиографов, ни в текстах других авторов.

1927

См. т. 2, с. 326–327, прим. 486.

1928

Буквально: «перевоспитывая и приспосабливая» (парапаіЬаусо-уагѵ каі реѲа(?|і0тта>ѵ): аллюзия на Lucianus, Nigrinus, 12.8.

1929

m Joannes Damascenus, Expositio fidei, hg. Kotter, 47.68–74.

1930

Ibid., 47.86–87.

1931

&UX0T£/\AoUCriV £К Tü)V КТІОТШѴ ОІХПйГѴ.

1932

6,5 тоѲеюѵ.

1933

Maximus Confessor, Ambigua ad Ioannem, в: PG, vol. 91, col. 1332B.

1934

ката tôv той ncbç еіѵаі Абуоѵ.

1935

аѵоцоютг|<;.

1936

Maximus Confessor, Epistolae, Ер. 12, в: PG, vol. 91, col. 485CD.

1937

оиѵѲеаек;.

1938

Мы предлагаем здесь вместо ÔQLÇovta читать ôoîÇoucxav, как согласующееся с Ьіафораѵ.

1939

То есть ведет дискуссию не по правилам.

1940

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 3, 7, p. 33.7.

1941

[Pseudo-]Maximus Confessor, Scholia in Dionysii Areopagitae, De coe-lesti hierarchia, в: PG, vol. 4, col. 232C.

1942

той; те еукосгрюи; каі fmeçKocrpîoiç Ѳсшрасті.

1943

Прем. 1:4.

1944

атоцсоѵ oùctiôjv.

1945

См. т. 2, с. 441, прим. 738.

1946

Одиссея, 19.246.

1947

Sextus Empiricus, Pyrrhoniae hypotyposes, 2, 26. Определение, ставшее классическим в святоотеческой письменности; встречается также у Немесия Эмесского, Афанасия и Кирилла Александрийских, Василия Великого, Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Иоанна Дамаскина и многих других авторов.

1948

6ià той yévouç той Çcéou.

1949

Gregorius Paroemiographus, Paroemiae, Centuria 1,28, в: Corpus paro-emiographorum Graecorum, ed. E. L. von Leutsch and F. G. Schneidewin, vol. 1 (Göttingen, 1839; repr. Hildesheim, 1965) (TLG 9006 001).

1950

ènei

1951

«Крайними» (акра) называют больший и меньший термины (большую и меньшую посылки) силлогизма, т. е. предикат («логическое сказуемое») и субъект («логическое подлежащее»).

1952

Калхант (Калхас, греч. КаЛуас;) — в мифологии сын Фестора из Микен или Мегары, жрец и птицегадатель в войске Агамемнона, «знавший, что есть, что будет или что было» (Гомер, Илиада, 1.69–70).

1953

amcoôei Лбусо.

1954

ката CTupßeßr|KÖs auvaîxiov.

1955

Мы предлагаем вместо ті^ѵ тсоѵ аитф уе vüv dpr|pévr)v стхеочѵ читать: тг]ѵ тыѵ атф ye vùv eiprjpevcov oxéotv.

1956

Cp.: Aristoteles et Corpus Aristotelicum, Analytica priora et posteriora, 25b, 32–35.

1957

Aôyov.

1958

Basilius, Adversus Eunomium (libri 5), 4, в: PG, vol. 29, col. 716B.

1959

Joannes Damascenus, Dialectica sive Capita philosophica (recensio fusior), ed. Kotter, 4.62–63.

1960

xô kuqicoç аОѲОтгадктоѵ.

1961

Maximus Confessor, Capita de cavitate, ed. CeresaGastaldo, 4,6.6–7.

1962

Ibid., 9.1–2.

1963

Ibid., 8.2.

1964

Ibid., 9.2–3.

1965

См. т. 2, с. 288, прим. 388.

1966

Sophocles, Fragmenta, 929,3.

1967

Ин. 16:15

1968

[Pseudo-]Athanasius, Disputatio contra Arium, в: PG, vol. 28, col. 473C.

1969

ôià xrjç пЛг)Ѳиѵтікщ ànayooeûaeax;. Вероятно, фраза имеет двоякий смысл: с одной стороны, выражение «отрицане множества» подразумевает, что отрицание распространяется на все множество (в данном случае, состоящее из двух элементов) следующих за ним слов; с другой — что речь идет о множестве «тварных вещей». Приведенный затем пример из Григория Богослова склоняет к первому пониманию, а следующее за ним объяснение слов Афанасия — ко второму.

1970

Ин. 3:34.

1971

Далее, вплоть до конца книги, идет сплошной пересказ речи Григоры.

1972

Gregorius Nazianzenus, Defilio (orat. 30), 12.18–20.

1973

Joannes Damascenus, Expositio fidei, ed. Kotter, 5.16–18.

1974

Maximus Confessor, Ambigua ad Іоаппет, в: PG, vol. 91, col. 1256D.

1975

TO KUQICOÇ ÊV.

1976

Ѳеспѵ.

1977

10000.

1978

Имеется в виду объединение частных понятий в общие, как, например, «единое человечество».

1979

Ѳёоіѵ.

1980

âçccv.

1981

Cyrillus, Thesaurus de sancta consubstantiali trinitate, в: PG, vol. 75, col. 244D.

1982

Источник нам обнаружить не удалось. Может быть, речь идет о словах самого Григоры, передаваемых Агафоником.

1983

іЬюѵ uloû. Цитата не идентифицируется. Ближайшая по смыслу фраза из Сокровищницы: «Дух Христов, Который воображается в нас, как и Он, и есть, несомненно, принадлежность Его сущности (iSiov xf|ç oixrîaç aùxoû)» (Cyrillus, Thesaurus de sancta consubstantiali trinitate, в: PG, vol. 75, col. 609A).

1984

öoa еіоіѵ.

1985

74* öoa гсттіѵ.

1986

Ин. 16:15

1987

7T£Ql ÉKTOÜ КСХІ. ÉXOVTOÇ.

1988

Мы предлагаем вместо техѵікг)ѵ читать texvikcôç.

1989

тсроаоѵта т£ каі рг) 7троа6ѵта, т. е. обозначающими присущие и не присущие Богу свойства.

1990

7И Basilius, Epistulae, Ер. 189, 5 (Письмо 181 (189), К Евстафию, первому врачу).

1991

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 3,5, p. 53.9-54.4.

1992

Ibid., 2,1,574.1–7.

1993

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 3,3,4.1–9.

1994

Ibid., 3,3,8.1–6.

1995

Клеодим (греч. КАеобгщск;) — ученик Григоры, адресат его пи

1996

сем. Упоминается также Акиндином в его переписке с Григорой. Имя, скорее всего, является вымышленным, хотя под ним и может скрываться

1997

реальное лицо (PLP11785).

1998

Протагор (греч. npcoxayôçaç) — друг Григоры. Имя является фиктивным, и не известно, псевдоним ли это реального человека, или за ним стоит целиком вымышленный литературный персонаж, введенный Григорой для удобства повествования (PLP 23861).

1999

Диалог начинается как бы не с начала. Подразумевается предшествующий реплике Клеодима рассказ Протагора.

2000

[Протагор: ] «Когда оба они, дорогой Клеодим, в первой половине дня встретились в монастыре бывшего императора Кантакузина, то поначалу беседа носила характер милый, спокойный и приятный, как это у них издавна было в обычае, однако впоследствии, наоборот, сделалась шумной и исполненной всяческого смятения. Ибо, когда император Кантакузин посреди беседы начал хвалить Паламу, тотчас взяли слово окружавшие его монахи, считавшиеся исполненными всяческой мудрости, и стали восторгаться самим Паламой

2001

Еф. 6:4.

2002

Деян. 20:34.

2003

Joannes Climacus, Scala, 11, 2, в: PG, vol. 88, col. 852AB.

2004

Joannes Chrysostomus, De incomprehensMli dei natura (= Contra Ano-moeos, homiliae 1–5), éd. Malingrey, 2.307–308 (TLG 2062 012).

2005

Ин. 5:39.

2006

[Pseudo-]Joannes Chrysostomus, Encomium in sanctum Joannem evangelistam, в: Hippolytus Monachus (ed.), «Icodvvov той Христооторои ёуксбріоѵ dç Іа>аѵѵг)ѵ тоѵ eùayyeAujxtjv», Néa Luôv 17 (1922), р. 726.21.

2007

В целом цитаты из этого параграфа не идентифицируются, хотя отдельные слова и словосочетания встречаются в тех или иных текстах Златоуста или Псевдо-Златоуста.

2008

Цитата не идентифицируется.

2009

Мы принимаем конъектуру ван Дитена, основанную на одной из рукописей, согласно которой вместо гцдерсоѵ читается г]р£теоо)ѵ (см.: Dieten, Bd. 6, S. 92, Anm. 229).

2010

Архилох (греч. AqxiAoxoç, до 680 — ок. 640 до н. э.) — древнегреческий сатирический поэт с острова Парос в Эгейском море.

2011

Обезьяна, персонаж басни Архилоха, символизирует выскочку и хвастуна, демонстрирующего лишь собственную глупость (см.: Archilochus, Fragmenta, в: Iambi et elegi Graeci, ed. M. L. West, vol. 1 (Oxford, 1971), Fr. 185, 187 (TLG 0232 001)). В схолии к «Поо? ПЛатсоѵа ûnèç tcöv теттарагѵ» Элия Аристида про выражение «Архилохова обезьяна» говорится, что оно употребляется применительно к тем, кто «подражает философам, не будучи сам философом» (Scholia in Aelium Aristidem, Treatise Tett, Jebb pagëline-Hypothesis-Epigram 307, 8.3–4, в: Aristides, ed. W. Dindorf, vol. 3 (Leipzig, 1829; repr. Hildesheim, 1964) (TLG 5008 001)).

2012

Гесиод (греч. 'Haioboç; ѴІИ-ѴП в. до н. э.) — первый исторически достоверный древнегреческий поэт, рапсод. По его собственным словам, Музы ему «дали жезл, сорвав ветвь зеленеющего лавра, вдохнули вещий глагол и велели воспевать род блаженных, вечно сущих богов» (Hesiodus, Theogonia, 30–33).

2013

Мф. 13:13.

2014

Ис. 6:9-10.

2015

ш Симеон Метафраст (греч. Еиресоѵ Метафраат^; ум. 960) — византийский государственный деятель при дворе императоров Никифора II Фоки, Иоанна I Цимисхия и Василия II Болгаробойцы, более известный как писатель — агиограф и гимнограф, составитель коллекции житий святых, переданных им в собственном переложении. Его именем надписано несколько сотен житий, однако значительная их часть в настоящее время считается псевдэпиграфами. В Православной церкви почитается в лике святых; память — 9 ноября.

2016

Имеются в виду императоры-иконоборцы Лев V (813–820), Михаил II (820–829) и Феофил (829–842).

2017

Symeon Metaphrastes, Theodori Grapti vita et conversation, в: PG, vol. 116, col. 665AB.

2018

Symeon Metaphrastes, Theodori Grapti vita et conversation, в: PG, vol. 116, col. 668AB.

2019

1 Кор. 4:9.

2020

Symeon Metaphrastes, Theodori Grapti vita et conversation, col. 669B.

2021

Ibid., col. 669C.

2022

Ibid., col. 680BC.

2023

Symeon Metaphrastes, Theodori Grapti vita et conversation, col. 681AB.

2024

Ibid., col. 684A.

2025

Слова каі тсоѵ аѲЛсоѵ отсутствуют в editio princeps и внесены ван Дитеном по одной из рукописей (см.: Dieten, Bd. 6, S. 96, Anm. 260).

2026

Феофан Начертанный (Феофан Грапт, греч. Ѳеофаѵту; Гоаптос, 778 — ок. 847) — монах, исповедник и защитник иконопочитания, богослов, гимнограф, впоследствии митрополит Никейский (842–847), родной брат Феодора Начертанного (см. т. 2, с. 311–312, прим. 445). Будучи сподвижником старшего брата в отстаивании иконопочитания, Феофан подвергся такой же пытке раскаленным железом, отчего и разделил с ним прозвище. Причислен к лику святых как преподобный Феофан исповедник, творец канонов (имеется в виду «канон», как гимнографическая форма, а не как норма церковного права), коих он написал около ста пятидесяти. Память 11 октября.

2027

Титла (ц. — слав., греч. tîtAoç) — надпись, дощечка с надписью.

2028

Аллюзия на Быт. 3:24.

2029

еѵ <;иЛср. В современной греческой Минее читаем: вѵ каріѵщ («в пещи»), но славянский текст подтверждает вариант, приведенный Григорой.

2030

«Плещи дати» (ц. — слав.) — отступить перед кем-либо, обратиться в бегство.

2031

Утреня 27 декабря, Канон ин, преподобнаго, песнь 1, тропарь 1.

2032

Там же, тропарь 2.

2033

«Нарочитый» (ц. — слав.) — знаменитый, именитый, особо почитаемый.

2034

«Назнаменовати» (ц. — слав.) — наносить знаки. У Григоры: сгфауі-Côpevoç, что можно было бы перевести как «заколаемый» (так и делает ван Дитен, употребивший здесь geschlachtet), но мы полагаем это опиской и читаем афрауіСоргѵод, следуя тексту греческой Минеи и согласной с ней славянской. Дело в том, что правильно образованное причастие от офауіафо («закалывать, приносить в жертву») будет читаться стфауіаСореѵо»;, a форма офоауіСореѵсх; крайне редка: в TLG нашлось всего два примера — настоящий и еще один у Кирилла Александрийского (Cyrillus, Commentarii in Matthaeum (in catenis), Fragment 234.1). Кроме того, святой Феодор не был заколот, а подвергся клеймению.

2035

Утреня 27 декабря, Канон ин, преподобнаго, песнь 1, тропарь 3.

2036

Имеется в виду ежегодное совершение памяти святого Феодора, при котором в церкви произносятся вышеприведенные тексты.

2037

Притч. 9:10. В Синодальной Библии эти слова отсутствуют.

2038

Еф. 6:4.

2039

тг|Ѵ voeçàv фихпѵ-

2040

аістѲг|тік^ѵ.

2041

Ѳрвптікрѵ. По учению Аристотеля, в душе есть три способности: мыслящая, ощущающая и питательная (или «растительная»), которые сам Аристотель иногда называет «душами»: душа мыслящая, душа ощущающая, душа растительная (дело последней — «производить потомство и пользоваться пищей»). См.: Aristoteles, De anima, 413b.7,414ab, 429a.9-30.

2042

Буквально: «хворостяные» (фроуаѵсобг)) — эпитет, прилагаемый к ересям преимущественно в гимнографических текстах. Обычно говорится, что какой-нибудь святой есть «огнь, хврастныя ереси попадающий», или что он «огнедухновенными словесы своими хврастныя ереси яко пепел сотвори», и т. п., имея в виду легкость, с какой хворост уничтожается огнем.

2043

Прем. 5:21.

2044

той ауаѵ фаЬощѵоѵ Григора смешивает две дельфийских максимы: pr)5èv âyav («ничего чрезмерного») и xQÖvcov феібои («береги время»). См.: Dicaearchus, Fragmenta, Fr. 31, 6–7, в: Die Schule des Aristoteles, ed. F. Wehrli, vol. 1 (Basel, 1967^1) (TLG 0066 001).

2045

Притч. 22:28.

2046

Ср.: Мф. 16:26; Мк. 8:36.

2047

Мф. 7:6.

2048

sw [Pseudo-]Maximus Confessor, Scholia in Dionysii Areopagitae, De eccle-siastica hierarchia, в: PG, vol. 4, col. 169D.

2049

Cm.: Concilia Oecumenica, Concilium universale Ephesenum anno 431, ed. E. Schwartz, vol. 1, pars. 7

(Berlinl — Leipzig, 1929), S. 117 f., § 80.

2050

Cm.: Sacrorum Conciliorum Nova Amplissima Collectio, ed. J. D. Mansi, vol. 12 (Floreniae, 1765), p. 1026.

2051

Маркиониты (греч. раркішѵиттаі) — еретики-гностики, последователи Маркиона (греч. Марккоѵ; ок. 85 — ок. 160). Проповедовали дуализм, считая материю произведением злого Демиурга, с которым ассоциировали Бога Ветхого Завета, противопоставляя его благому и трансцендентному Богу, сыном которого и был Иисус Христос, спасающий творение от власти Демиурга.

2052

Пс. 88:13. Этот стих в Православной церкви рассматривается как пророчество о преображении Христа на горе Фавор и в таковом значении употребляется в богослужении соответствующего праздника (см.: Мине я, 6 августа).

2053

Gregorius Nazianzenus, De moderations in disputando (orat. 32), 26, b: PG, vol. 36, col. 204A.

2054

Притч. 8:22.

2055

Basilius, Adversus Eunomium (libri 5), 2, в: PG, vol. 29, col. 616B.

2056

Анагогическое (от àvayoyr] — «возведение, возвышение») толкование Священного Писания есть род аллегорического, при котором слова берутся в их высшем, символическом значении. Например, Иерусалим понимается не как город в Израиле, а как Град Небесный.

2057

Протей (греч. Пролей;) — в античной мифологии морское божество, сын Посейдона. Обладал способностями предсказания и мог принимать различные облики.

2058

Актиститы (греч. актісттаі, от актісттоѵ — «несотворенное») — монофизитская секта в Египте VI в., считавшая, что преображенную в богочеловеческом единстве человеческую природу уже нельзя считать тварной.

2059

Антропоморфисты (греч. аѵѲоотороофгтш, от âvdçtonoç и poQ-фт}) — приверженцы учения, приписывающего божеству человеческий образ, сторонники буквального толкования Библии. Споры вокруг антропоморфизма имели место в среде египетских монахов в конце IV в.

2060

См.: Мф. 25:18,24–29.

828 Еккл. 3:7.

2061

В настоящей книге Григора упоминается также только в третьем лице, но какие-либо вводные предложения от лица Протагора отсутствуют.

2062

Gregorius Nazianzenus, In novam Dominicam (orat. 44), в: PG, vol. 36, col. 609B.

2063

Gregorius Nazianzenus, In sanctum baptisma (orat. 40), в: PG, vol. 36, col. 364B.

2064

Idem, De spiritu sancto (orat. 31), 14.2.

2065

Контаминация Мф. 5:14 и 5:15.

2066

1 Тим. 6:16; ср.: Ин. 1:18.

2067

Гал. 1:9.

2068

aÙToôî&aKTOv.

2069

уесоцецхкіу; àvâyicr|ç.

2070

Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, цитируется Гри-горой по: Euthymius Zigabenus, Panoplia dogmatica, в: PG, vol. 130, col. 137 AB.

2071

Ibid., col. 137A.

2072

Ibid., col. 137D.

2073

Ibid., col. 132A.

2074

Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, в: PG, vol. 130, col. 137B.

2075

xàç Oeiaç ml voepàç nçoôbovç.

2076

Греческое слово «луч» (àKxiç) в косвенных падежах (àicxtvoç, схк-xtva) имеет некоторое сходство по звучанию с глаголом екхеіѵсо («протягивать, простирать»; inf. med.-pass. — ектаѵестѲси), но этимологически с ним не связано. Современная филологическая наука производит его от праиндоевропейского ankt- (ср.: лит. anksti «рано», готск. uhtwo «рассвет», санскр. (aktu) «сияние»).

2077

£KT£LVOVXai.

2078

[Pseudo-]Maximus Confessor, Scholia in Dionysii Areopagitae, De coele-sti hiérarchie, в: PG, vol. 4, col. 232C.

2079

Мы предлагаем вместо то те читать тоге.

2080

Ексгтастіѵ.

2081

Молитва «Царю Небесный».

2082

та àno xrjç Ле^еах; unoßaAAöpeva. У Григоры: ижжаЛЛощѵа, но мы считаем это опиской и читаем как в оригинале.

2083

Severianus Cabalorum, De sigillis sermo (= Pseudo-Iohannes Chrysos-tomus, De parabola seminis), в: PG, vol. 63, col. 535–536.

2084

Пс. 102:13.

2085

Мф. 5:48.

2086

Ин. 20:21.

2087

1 Кор. 13:12.

2088

См. т. 2, с. 187, прим. 263.

2089

См.: Платон, Государство, 377с-е.

2090

См.: Мф. 21:10–13; Лк. 19:45–46; Ин. 2:14–16.

2091

555 Мы предлагаем вместо бихфорск; читать àôiâcjxjQoç.

2092

2 Пет. 3:15–16.

2093

àpadiaç àpovaov poeaeîov.

2094

Hesiodus, Opera et dies, 493.

2095

Acta conciliorum oecumenicorum, Series secunda, II, pars I = Concilium universale Constantinopolitanum tertium, Concilii actiones I–XI, ed. R. Riedinger (Berlin 1990), Actio XI, 5. 424.1-13.

2096

Gregorius Nazianzenus, De moderatione in disputando (orat. 32), в: PG, vol. 36, col. 193D.

2097

7iaç>aôeix0eîaa.

2098

Gregorius Nazianzenus, In sanctum baptisma (orat. 40), в: PG, vol. 36, col. 365A.

2099

ôAov tô Ѳеюѵ.

2100

Gregorius Nazianzenus, Defilio (orat. 29), 14.29–30, в: Gregor von Na-zianz, Die fünf theologischen Reden, ed. J. Barbel (Düsseldorf, 1963), p. 128–168 (TLG 2022 009).

2101

Ср.: Гал. 2:18.

2102

868 См.: Gregorius Nazianzenus, In sanctum baptisma (orat. 40), в: PG, vol. 36, col. 364D-365B.

2103

pr) Ô£ôetx0aî àMà naQaôeôetxOai. По-гречески различие между «явлено полностью» и «явлено лишь отчасти» передано с помощью ослабляющей приставки пада— (заимствованной, кстати, и русским в таких словах, как «паранаука», «парамедицина» и т. п.).

2104

Cp.: Joannes Chrysostomus, De incomprehensïbili dei natura (= Contra Anomoeos, homiliae 1–5), éd. Malingrey, 3.163–166 (TLG 2062 012).

2105

Деян. 2:3.

2106

Cp.: Исх. 24:17. Интересно отметить, что приведенная Григорой цитата практически дословно совпадает с приведенной [Псевдо-]Афа-насием Великим в Testimonia е scripture (de communi essentia patris et filii et Spiritus sancti), в: PG, vol. 28, col. 69A.

2107

B editio princeps и PG к этой цитате дана ссылка: «Из [Беседы] на Евангелие и [о том] чего ради на святую Пятидесятницу пришел Дух Святой» (Ек той elç то ЕйаууеЛюѵ каі tîvoç x^Qiv èv тг) ауіа 7Т£ѵтікосгтг| fjABe то пѵейра то ауюѵ). Однако нам не удалось найти такого труда ни у Златоуста, ни среди псевдэпиграфов. Ссылки же ван Дитена на два псевдэпиграфа (см.: Dieten, Bd. 6. S. 107, Anm. 303) нам представляются натянутыми.

2108

ôuoronuxv, гапакс.

2109

Новат (лат. Novatus, греч. Nauotxoç; III в.) — пресвитер Карфагенской церкви, осужденный на Карфагенском соборе 251 г. за создание раскола. Григора, как и некоторые другие византийские авторы, смешивает его с Новатианом (Новациан, лат. Novatianus, греч. Noßaxiavö; или Nauâxoç (!); ок. 200–258), римским пресвитером, также основавшим раскол и ставшим впоследствии антипапой (251–258). Смешению, помимо сходства имен, способствует и тот факт, что Новат, будучи осужден в Карфагене, перебрался в Рим и примкнул к сообществу последователей Новатиана. Богослов и писатель, Новатиан создал учение, названное по его имени новацианством, согласно которому церковь есть общество святых, а все падшие и соделавшие после крещения смертные грехи должны быть извергаемы из нее и ни в каком случае не могут быть принимаемы обратно. В отличие от раскола Новата, не пережившего своего создателя, новацианство просуществовало до VII в. и потому оставило больший след в истории.

2110

Притч. 22:28.

2111

Gregorius Nazianzenus, De filio (orat. 29), ed. Barbel, 14.16–22.

2112

Gregorius Nazianzenus, De расе 3 (orat. 23), в: PG, vol. 35, col. 1161A.

2113

тай; (ar)TQdai \|n>xaîç.

2114

2 Кор. 3:7.

2115

Joannes Chiysostomus, De prophetiarum obscuritate (homiliae 1–2), b: PG, vol. 56, col. 176D.

2116

Gregorius Nazianzenus, In sanctum baptisma (orat. 40), в: PG, vol. 36, col. 364D.

2117

То есть во фразе: феод i) ларабахОекта Ѳеотг|д.

2118

naç>â&ei£i.v.

2119

Исх. 7:1.

2120

Gregorius Nazianzenus, Funebris oratio in laudem Basilii Magni Caesa-reae in Cappadocia episcopi (orat. 43), 11, 4.1–3, в: Grégoire de Nazianze, Discours funèbres en l'honneur de son frère Césaire et de Basile de Césarée, ed. F. Bou-lenger (Paris, 1908), p. 58–230 (TLG 2022 006).

2121

985 Joannes Chrysostomus, In Joannem (homiliae 1-88), в: PG, vol 59, col. 155B.

2122

Cp.: Joannes Damascenus, Expositio fidei, hg. Kotter, 26.58–59.

2123

Цитата не идентифицируется. В editio princeps указан источник: Tïk toü g(ç тг]ѵ Метарбрфаютѵ Лбуои, но в Homilia in transfigurationem domi-пі (TLG 2934 054) мы таких слов не нашли.

2124

На это они тотчас выдвинули новое возражение, чувствуя себя не в силах отмыться от наложенной на них божественным Шестым вселенским собором анафемы. Антитезис их был следующий.

«Неужели ты даже с великим Дионисием не согласен, говорящим: Когда мы станем нетленными и бессмертными и достигнем христоподобного и блаженного жребия, то «всегда, — согласно речению, — с Господом будем"т, исполняясь в чистейших соцерца-ниях видимого Его богоявления, озаряющего нас светлейшим сиянием, как учеников во время того божественнейшего преображения,

2125

Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, 1, 4, ed. Suchla, S. 114.7-115.1.

2126

Ibid., S. 114.1–7.

2127

См. Втор. 4:24.

2128

См. Дан. 7:9-13,22.

2129

См. Быт. 32:24.

2130

[Pseudo-]Maximus Confessor, Scholia in Dionysii Areopagitae, De divi-nis nominibus, в: PG, vol. 4, col. 197B.

2131

Ibid., col. 197CD.

2132

Рим. 8:23–24.

2133

1 Кор. 15:53.

2134

Ин. 1:14.

2135

Мф. 17:2.

2136

Joannes Chrysostomus, Ad Theodorum lapsum (lib. 1), 11.57–61, в: Jean Chrysostome, À Théodore, éd. J. Dumortier (Paris, 1966) (SC, 117), p. 80–218 (TLG 2062 002).

2137

тіаоауицѵойста.

2138

Косьма Майюмский, Канон на утрене Преображения, песнь 5, тропарь 3 (Минея, 6 августа).

2139

тихфвуйрѵои.

2140

Косьма Майюмский, Канон на утрене Преображения, песнь 1, тропарь 3.

2141

аіѵіурато)0 г|.

2142

ёѵ аіѵіураті.

2143

1 Кор. 13:12.

2144

Деян. 1:11.

2145

Aristophanes, Plutus, 1–2.

2146

9,2 Ин. 1:1.

2147

Ин. 1:1–2.

2148

9,4 Ин. 1:3.

2149

Ин. 1:18.

2150

[Pseudo-]Dionysius Areopagita, Epistulae, Ер. 3, 1.2–8, в: Corpus Dio-nysiacum II: PseudoDionysius Areopagita, De coelesti hierarchia, de ecclesiastica hiérarchie, de mystica theologia, epistulae, ed. G. Heil and A. M. Ritter (Berlin, 1991) (PTS, 36) (TLG 2798 006).

2151

Ѳ£аѵ5(хкг)ѵ ÈvéQyeuxv.

2152

[Pseudo-]Dionysius Areopagita, Epistulae, ed. Heil and Ritter, Ep. 4, 1.15–20.

2153

Ibid., Ep. 5, 1.3–5.

2154

[Pseudo-]Dionysius Areopagita, Epistulae, ed. Heil and Ritter, Ep. 4, 1.10–12.

2155

Ibid., Ep. 1, 1.6-11.

2156

яара&еіхѲеістаѵ.

2157

Ср.: Мк. 9:6.

2158

Cp.: Joannes Chrysostomus, De petitione matris filiorum Zebedaei (= Contra Anomoeos, homilia 8), в: PG, vol. 48, col. 773C.

2159

Деян. 2:3.

2160

naçaôeucvépevov.

2161

naçabeixOeiaa 0t'âxT]ç.

2162

См. Исх. 3:2–6.

2163

См. Суд. 13:3-22.

2164

Эта книга является продолжением предыдущей и построена так же, как и та, без вводных предложений от лица рассказчиков.

2165

951 7Шр£&еіхѲт) pèv oùk éôeixBr) bé.

2166

naça-yv|avoùxai kcù naQaôeucvurai.

2167

Мф. 5:8.

2168

Мф. 18:10.

2169

Быт. 18:1.

2170

Ис. 6:1.

2171

Исх. 33:11.

2172

Чис. 12:8.

2173

1 Тим. 6:16; ср.: Ин. 1:18.

2174

Basilius, De spiritu sancto, éd. Pruche, 27, 66.58–60.

2175

См.: Ibid., 27, 66.49–57.

2176

Gregorius Nazianzenus, In sanctum pascha (orat. 45), в: PG, vol. 36, col. 645B. У Григория Богослова «кости» в контексте его речи отсылают к Исх. 12:10; Григора здесь употребляет это слово в смысле «неудобоваримое».

2177

TéAeioç.

2178

атеЛг|д. [Pseudo-]Dionysius Areopagita, De divMs nominibus, 2, 10, ed. Suchla, S. 134.10–11. В контексте речи Псевдо-Дионисия атеЛт)д — «несовершенный», но, возможно, Григора, изъяв эти слова из контекста, понимает его как «бесконечный».

2179

Joannes Chrysostomus, De incomprehensibili dei natura (= Contra Ano-moeos, homiliae 1–5), éd. Malingrey, 4.62–63.

2180

Idem, In Genesim (homiliae 1-67), 7, 6, в: PG, vol. 53, col. 68B.

2181

Исх. 20:21.

2182

Нам не удалось идентифицировать цитату.

2183

Ин. 14:9.

2184

Цитата не идентифицируется.

2185

Pseudo-Dionysius Areopagita, De coelesti hierarchies 2,3, ed. Heil and Ritter, p. 12.4–9.

2186

Ѳесоѵи(лкг|.

2187

Pseudo-Dionysius Areopagita, De coelesti hiérarchie, 4,3, ed. Heil and Ritter, p. 22.10–17.

2188

Лк. 2:9.

2189

Евр. 2:2.

2190

Pseudo-Dionysius Areopagita, De coelesti hiexarchia, 1,3, ed. Heil and Ritter, p. 8.15–21.

2191

Евр. 1:14.

2192

Мф. 4:11; Мк. 1:13.

2193

Лк. 22:43.

2194

Мф. 26:53.

2195

роффаткад ôuvâpecov eLkôvocç.

2196

См.: Pseudo Pseudo-Dionysius Areopagita, De coelesti hiérarchie, 2,1, ed. Heil and Ritter, p. 10.2–6; 15 f.; 50.13–59.13.

2197

Мф. 5:8.

2198

xf)v ката ôuxvoiav офіѵ.

2199

Мф. 18:10.

2200

Joannes Chrysostomus, In Joannem (homiliae 1-88), 15, в: PG, vol. 59, col. 99A.

2201

Октоих, глас 6, ирмос 9 песни канона на утрене субботы.

2202

Ним. 3:16.

2203

Joannes Chrysostomus, In Joannem (homiliae 1-88), 15, в: PG, vol. 59, col. 98B.

2204

Например, Hex. 4:22; Иис. Нав. 7:13 и мн. др.

2205

Пс. 49:7.

2206

Исх. 3:6.

2207

Исх. 3:2.

2208

Joannes Chrysostomus, De incomprehensibili dei natura (= Contra Ano-moeos, homiliae 1–5), éd. Malingrey, 3.187–189 (TLG 2062 012).

2209

Ibid., 5.249–250.

2210

Исх. 33:11.

2211

Числ. 12:8.

2212

Исх. 19:18.

2213

Исх. 24:17.

2214

Суд. 13:22.

2215

Gregorius Nazianzenus, De theologia (orat. 28), 18.8-19.9.

2216

Ibid., 19.21–27.

2217

і4СХ. 33:13 (синодальный перевод этого стиха расходится с Септу-агинтой).

2218

Исх. 33:18.

2219

Исх. 33:23,20,23.

2220

Gregorius Nazianzenus, De théologie (orat. 28), 3.13.

2221

Тит. 2:11.

2222

Ос. 12:10.

2223

Joannes Chrysostomus, In Joannem (homiliae 1-88) 15, в: PG, vol. 59, col. 98A.

2224

Ин. 1:14.

2225

raxQayu |д ѵо Î ка і naçaôe ikvût].

2226

Ср.: Прем. 13:5.

2227

Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, 1, 5, ed. Suchla, S. 117.13.

2228

Joannes Damascenus, Orationes de imaginibus très, 3, 11.31, в: Die Schriften des Johannes von Damaskos, ed. B. Kotter, vol. 3 (Berlin, 1973) (PTS, 12) (TLG 2934 005).

2229

Joannes Chrysostomus, In Matthaeum (homiliae 1-90), 12, 2–3, в: PG, vol. 57, col. 205B.

2230

Gregorius Nazianzenus, In theophania (orat. 38), в: PG, vol. 36, col. 313C. В литургической практике современной церкви название «Богоявление» соотносится с праздником Крещения, а не Рождества Христова. НововременаГригория Богослова этидва события — рождение и крещение Иисуса Христа — праздновались в один день, 25 декабря.

2231

Ibid., col. 313В. В оригинале у Григория Богослова не àvaç>x°s, a âxQOvoç («безвременный»). Вероятно, у Григоры контаминация с церковным песнопением, где действительно говорится: «Днесь Безначальный начинается, и Слово воплощается» (Минея, 25 декабря, стихира на хвалитех).

2232

Ин. 1:14.

2233

Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, 1, 4, ed. Suchla, S. 115.7–8.

2234

Канон на утрене Великой субботы, ирмос 5 песни. На самом деле «Сладкопевец», т. е. Косьма Маюмский написал последние четыре ирмоса Канона Великой субботы, тогда как первые — авторства Кассии Константинопольской (ок. 805 — после 867).

2235

Joannes Damascenus, Expositio fidei, ed. Kotter, 82,36.

2236

Joannes Damascenus, Disputatio Christiani et Saraceni [Dub.], 8, 8, в: Die Schriften des Johannes von Damaskos, ed. B. Kotter, vol. 4 (Berlin, 1981) (PTS, 22), S. 427–438 (TLG 2934 014).

2237

Joannes Damascenus, Expositio fidei, ed. Kotter, 82,37.

2238

Ibid., 82, 93–94.

2239

Ibid., 82,49.

2240

Ibid., 85,4–7.

2241

[Pseudo-]Maximus Confessor, Scholia in Dionysii Areopagitae, De coe-lesti hiérarchie, в: PG, vol. 4, col. 32C.

2242

Мф. 26:29.

2243

Gregorius Nazianzenus, In sanctum pascha (orat. 45), 23, в: PG, vol. 36, col. 653D-656A.

2244

Евр. 12:1.

2245

Ним. 6:16.

2246

тшре&£іхѲг| piv oùk £&£іхѲг) 5’ ойѵ.

2247

низ Мани (Манес, Манент, греч. Mdtvr)ç, 216–273 или 276) — духовный учитель, основатель манихейства, выдающийся древнеперсидский художник и поэт. Настоящее имя — Сураик, сын Фатака (греч. ПатЕкю?).

2248

Gregorius Nazianzenus, De moderatione in disputando (orat. 32), в: PG, vol. 36, col. 180B.

2249

(аетацо^фсості?.

2250

рорфіф

2251

тигаоца.

2252

wie ейцодфбѵ.

2253

102° цехоиспсоспл^1.

2254

Флп. 2:7.

2255

Слова Евсевия Кесарийского (см. т. 2, с. 312, прим. 446), приводимые у патр. Никифора I Константинопольского, чьи писания Григо-ра ошибочно приписывает Феодору Начертанному. См.: Nicephorus I Constantinopolitanus, Contra Eusebium, 9, 5, в: Spicilegium Solesmense, ed. J. B. Pitra (Paris, 1852: repr. Graz, 1962), 1.1, p. 385.

2256

reqyôpioç naÀapâç, Пері фсотор іероѵ (= Tnép гm lepâç fjov-xaCôvTcov, 2, 3), в русском переводе Триады в защиту священнобезмолст-вующих.

2257

Быт. 26:24; Ис. 41:9.

2258

той péMovxoç aQpaßäwa фсото<;. Точного соответствия в Триадах не найдено, но Палама неоднократно говорит в них о «залоге будущих благ», «залоге будущего века» и т. д.

2259

1 Кор. 15:53.

2260

Maximus Confessor, Ambigua ad Іоаппет, в: PG, vol. 91, col. 1345AB.

2261

См.: Исх. 7:19–21.

2262

См.: Дан. 3:12–94.

2263

Флп. 2:7.

2264

Мф. 17:2.

2265

Nicephorus I Constantinopolitanus, Refutatio et eversio definitionis syn-odalis anni 815,46.15–20, в: Nicephori Patriarchae Constantinopolitani Refuta-tio et Eversio Definitionis Synodalis Anni 815, ed. J. M. Featherstone (Turnhout, 1997) (Corpus Christianorum, Series Graeca, 33), pp. 3-335 (TLG 3086 012).

2266

Nicephorus I Constantinopolitanus, Contra Eusebium, 9,5, ed. Pitra, 1.1, p. 385.

2267

Ср.: Еф. 6:12.

2268

1 Кор. 2:9.

2269

изб |j.£Taüxr||JCiTLCT|aôç xaQ<*KTf|Qâç xivoç.

2270

Nicephorus I Constantinopolitanus, Contra Eusebium, 26–27, 28, ed. Pitra, p. 411–416, 417.

2271

Ibid., 22,1, p. 410.

2272

Nicephorus I Constantinopolitamis, Contra Eusebium, 24, ed. Pitra, p. 413.

2273

Ibid., 22,2, p. 411.

2274

Ibid., 26, p. 414.

2275

Ibid., 22,1, p. 410.

2276

1 Kop 15:53.

2277

Nicephorus I Constantinopolitanus, Antirrheticus III Adversus Con-stantinum Copronimum, в: PG, vol. 100, col. 444D.

2278

Cm. t. 2, c. 313, прим. 450.

2279

Cp.: Gregorius Nazianzenus, In sanctum baptisma (orat. 40), в: PG, vol. 36, col. 364B.

2280

j0 есть отличное от учения иконоборцев.

2281

См.: Исх. 25:18–19; 26:1; 36:34.

2282

0uvouaia)0£îaa.

2283

Ю5° Nicephorus I Constantinopolitanus, Contra Eusebium, 28, ed. Pitra, p. 417–418.

2284

TÔ Аоуікбѵ.

2285

to Çcûov. Отсылка к àvOçGmôç éaxi Çcüov Аоуікбѵ (см. выше, прим. 710 на с. 309).

2286

Nicephorus I Constantinopolitanus, Contra Eusebium, 30,2, ed. Pitra, p. 420.

2287

Мы предлагаем вместо rjp tv читать üpîv.

2288

Ср.: Ин. 2:15.

2289

«Ночной ворон» (греч. ѵиктікбра^) — предположительно, ночная цапля (Ardea nycticorax) либо ушастая сова. Упоминается в Библии: «нощный вран» в церковнославянском переводе, и «филин» — в Синодальном (см.: Пс. 101:7).

2290

Рим. 9:32,33; 1 Пет. 2:7.

2291

Эта книга является также продолжением предыдущей и построена так же.

2292

Под «святыми» авторы Томоса подразумевают здесь паламитов.

2293

èv T)7tocrrrj(LiaTt каі owux.

2294

«в сущности»» (см.: Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский, Собрание творений в 2-х томах (Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1994), т. 1, с. 403). В патриотическом словаре Лэмпа читаем: «Опоотрра = vnôoxaoiç in sense of substance», причем именно это место из Григория Богослова приведено в качестве примера употребеления в таком значении. Также и в латинском переводе из Патрологии Миня: «in substantia et essentia». Мы воздержались от слова «ипостась», т. к. по-русски оно имеет слишком персоналистическое звучание.

2295

Gregorius Nazianzenus, De theologia (orat. 28), 19.26–27.

2296

Maximus Confessor, Capita Theologiae et oeconomicae, 1, 7, в: PG, vol. 90, col. 118 °C

2297

Цитата не идентифицируется.

2298

Cp.: Joannes Chrysostomus, Homilia de capto Eutropio [Dub.], в: PG, vol. 52, col. 404D.

2299

Gregorius Nazianzenus, In sanctum baptisma (orat. 40), в: PG, vol. 36, col. 365A.

2300

Tomus synodicus III contra barlaamitas et acindynianos, в: PG, vol. 151, col. 753D-754B.

2301

Gregorius Nazianzenus, De theoiogia (orat. 28), 17.10–13.

2302

Maximus Confessor, Capita Theologiae et oeconomicae, 1, 7, в: PG, vol. 90, col. 118 °C.

2303

Ibid.

2304

См. т. 2, с. 316, прим. 466.

2305

Proclus, lnstitutio theologica, 24.1-11, в: Proclus, The elements of theology, ed. E. R. Dodds (Oxford, 1963; repr. 1977), p. 2–184 (TLG 4036 005).

2306

то оратоѵ.

2307

Basilius, Adversus Eunomium (libri 5), в: PG, vol. 29, col. 569D.

2308

Maximus Confessor, Capita Theologiae et oeconomicae, 1, 7, в: PG, vol. 90, col. 1181A.

2309

Cp.; Joannes Chrysostomus, Homilia de capto Eutropio [Dub.], в: PG, vol. 52, col. 404D.

2310

Cm. t. 2, c. 141, прим. 197.

2311

Basilius, Adversus Eunomium (libri 5), 1,14, в: PG, vol. 29, col. 544C.

2312

Лакуна в тексте. Мы не стали переводить и следующие за пропущенными слова: 6 г|ЛоіЗаг|і; то стиѵарфотероѵ («показывающей и то, и другое»), так как непонятно, к чему они относятся.

2313

Ин. 1:14.

2314

Gregorius Nazianzenus, In sanctum pascha (orat. 45), в: PG, vol. 36, col. 664A.

2315

7taQaÔ£ix6f|vai.

2316

hikqcôç 7Wüç àvoiynvai Ѳе0тг)та.

2317

Cp.: Hermogenes, Пері pedôôov ôeivôzrizoç [Sp.], 6.1–3, в: Hermoge-nis opera, ed. H. Rabe (Leipzig, 1913, repr. Stuttgart, 1969), p. 414–456 (TLG 0592 005); Scholia in Aelium Aristidem (scholia vetera), Treatise Leuc 1, Epigram 426, 5.3, в: Aristides, ed. W. Dindorf, vol. 3 (Leipzig, 1829; repr. Hildesheim, 1964) (TLG 5008 001); Eustathii archiepiscopi Thessalonicensis commentarii ad Homeri Iliadem pertinentes, ed. M. van der Valk, vol. 4 (Leiden, 1987), p. 80.7–8 (TLG 4083 001); Michaelis Pselli Poemata, ed. L. G. Westerink (Stuttgart, 1992), 7.526–528 (TLG 2702 015)

2318

Demosthenes, Olynthiaca 1, 2.1–2.

2319

Plato, Phaedrus, 243d, 4–5.

2320

Aelius Aristides, Flpàç ПЛаяшѵа vnèp tü)v tcttâpcov, 168.22–23.

2321

иве y ГрИГОрЫ эти слова Златоуста пропущены, но без них пассаж

теряет связность.

2322

Дан. 9:23; 10:11,19.

2323

Joannes Chrysostomus, In Genesim (homiliae 1-67), 1, 3, в: PG, vol. 53, col. 188CD.

2324

naçébe iÇaç.

2325

Косьма Майюмский, Канон утрени Великой Субботы, песнь 3, тропарь 1, в: Триодь постная.

2326

Мф. 26:29.

2327

Gregorius Nazianzenus, ln~ sanctum pascha (orat. 45), 23, в: PG, vol. 36, col. 656A.

2328

naQéôetÇe.

2329

Gregorius Nazianzenus, In novam Dominicam (orat. 44), 2, в: PG, vol. 36, col. 608B.

2330

Hex. 25:40.

2331

nagr)voif,av.

2332

Joannes Chrysostomus, In Joannem (homiliae 1-88), 12, 2, в: PG, vol. 59, col. 81.49–51.

2333

Oc. 12:10.

2334

Joannes Chrysostomus, In Joannem (homiliae 1-88), 15, в: PG, vol. 59, col. 98B.

2335

1.02 Ibid., 6, col. 61AB.

2336

1.03 Maximus Confessor, Capita de caritate, ed. CeresaGastaldo, 1,96.

2337

naQaôeix0f|vai pév, où &£ix0f|vai bé.

2338

napayupvcbaai щѵ, où уи|аѵ«стаі ôè.

2339

Косьма Маюмский, Канон утрени Преображения, песнь 3, тропарь 1, в: Минея, 6 августа.

2340

Мф. 17:2.

2341

Joannes Chrysostomus, Ad Theodorum lapsum, éd. Dumortier, 11.51–61.

2342

naçayv p vouera.

2343

Косьма Майюмский, Канон на утрене Преображения, песнь 5, тропарь 3, в: Минея, 6 августа.

2344

Там же, песнь 1, тропарь 3.

2345

11,2 bça цатсшруг) (да.

2346

катафааеак;.

2347

Maximus Confessor, Ambigua ad Іоаппет, в: PG, vol. 91, col. 1165B.

2348

11,5 Ibid., col. 1165D.

2349

Ibid., col. 1168B.

2350

11,7 Maximus Confessor, Ambigua ad Іоаппет, в: PG, vol. 91, col. 1128AB.

2351

àcjxxvoüç к(эифютг]то<;. Ibid., col. 116 °C.

2352

яарйбеіДіѵ, où ôeï^lv.

2353

Maximus Confessor, Ambigua ad Іоаппет, в: PG, vol. 91, col. 1168B.

2354

охцца.

2355

Cyrillus, Commentarii in Matthaeum (in catenis), Fragm. 198.1–5, в: MatthäusKommentare aus der griechischen Kirche, hg. J. Reuss (Berlin, 1957) (Texte und Untersuchungen, 61), S. 153–269 (TLG 4090 029).

2356

Gregorius Nyssenus, Contra Eunomium, ed. Jaeger, 3,7,10.1–2.

2357

Мы восстанавливаем недостающее в оригинальном тексте отрицание.

2358

Ср.: Мф. 17:5; Мк. 9:7; Лк. 9:34.

2359

1,26 Мф. 17:3.

2360

Мф. 17:4.

2361

иге [Pseudo-]Joannes Chrysostomus, In ascensionem (sermo 4), в: PG, vol. 52, col. 800D-801A.

2362

Латосіткрѵ тсросжйѵг|спѵ. Христианское богословие разделяет воздаваемое Боіу поклонение, от поклонения освященной твари (святым, иконам и т. д.), называя первое «служебным», а второе — «относительным».

2363

Joannes Chrysostomus, In Joannem (homiliae 1-88), 15, в: PG, vol. 59, col. 98A.

2364

Цитата не идентифицируется.

2365

1,32 еккаЛифаі.

2366

Ô£î£ai. В оригинале стоит отрицание: «не более сильное» (où то еккаЛифш peîÇco xf)v ôùvapiv ёуеі too ôet£ai), которое мы опустили, как не соответствующее смыслу всего пассажа. Ван Дитен так же понял это место: «слово «показывать» слабее слова «открывать»» («das Wort «zeigen» an, das schwächer ist als «offenbaren»») (cm. Dieten, Bd. 6, S. 138).

2367

Joannes Chrysostomus, In Joannem (homiliae 1-88), 43, в: PG, vol 59, col. 246B.

2368

naQâôeiÇiv.

2369

ёккаЛифіѵ.

2370

Joannes Chrysostomus, In Matthaeum (homiliae~ 1-90), 56, в: PG, vol. 58, col. 550B.

2371

Мф. 17:4.

2372

Joannes Chrysostomus, Ad Theodorum lapsum (lib. 1), 11.85–90.

2373

Ин. 1:14.

2374

Joannes Chrysostomus, In Joannem (homiliae 1-88) 12, 1, в: PG, vol. 59, col. 81BC.

2375

Joannes Chrysostomus, In Matthaeum, 56, в: PG, vol. 58, col. 554C.

2376

Evagrius Ponticus, De oratione (sub nomine Nili Ancyrani), 116, в: PG, vol. 79, col. 1193A.

2377

Ibid., 117.

2378

1,45 Ibid., 114, col. 1192D.

2379

Evagrius Ponticus, De oratione (sub nomine Nili Ancyrani), 115, в: PG, vol. 79, col. 1192D-1193A.

2380

1,47 2 Kop. 11:14.

2381

Diadochus Photices, Capita centum de perfectioni spirituals 40, в: Dia-doque de Photicé, Œuvres spirituelles, ed. E. des Places (Paris, 1966) (SC, 5).

2382

Мы меняем порядок книг, помещая 37-ю прежде 36-й, как предшествующую ей хронологически. В этом мы следуем ван Дитену, подробно изложившему основания для такой перестановки. См.: Dieten, Bd. 6, Einleitung, § 2, S. 2-10; S. 141, Anm. 1.

2383

Пс. 120:3–4.

2384

1,51 Ис. 1:13,15.

2385

Мф. 23:38.

2386

Ин. 11:49.

2387

Joannes Chrysostomus, In principium Actorum (homiliae 1–4), 1, 4, b: PG, vol. 51, col. 74BC.

2388

Аланская епархия (греч. ènapxîa ’AAav(aç) — историческая епархия Константинопольского патриархата на Кавказе, на территории Аланского государства в предгорьях Северного Кавказа. Основана в начале X в. Упоминается до XVI в.

2389

Пс. 7:16.

2390

Отрицание вставлено нами, исходя из общего смысла фразы.

2391

Гомер, Одиссея, 14.466.

2392

Иаков, митрополит Иерисский и Святогорский (PLP 92063).

2393

Притч. 6:2.

2394

В нумерации параграфов editio princeps тридцатый пропущен. Он должен начинаться здесь, с третьим пунктом обвинения.

2395

В греческом тексте стоит каксіѵои? (masc), но мы читаем какеі-vaç (fern.) и понимаем это как «священные писания», поскольку никаких имен или местоимений мужского рода, с которыми может быть соотнесено написанное дальше, мы в предыдущем параграфе не находим.

2396

им Пенфей (Пентей, греч. ПеѵѲещ) — в мифологии царь Фив, растерзанный вакханками за непочтение к Вакху. Сын Эхиона и Агавы, внук Кадма.

2397

Добро, благо.

2398

Ох! ах! ой! увы! о горе!

2399

Прекрасное, добро.

2400

Плохое, зло.

2401

1,69 Aesopus, Fabulae, 119; cp.: Michael Apostolius, Collectio paroemiarum, Centuria 8,43, в: Corpus paroemiographorum Graecorum, ed. E. L. von Leutsch, vol. 2 (Göttingen, 1851; repr. Hildesheim, 1958) (TLG 9009 001).

2402

«70 Cm.: Scholia in Lysistratam (scholia vetera), 624.1–3, в: Scholia Graeca in Aristophanem, ed. F. Dübner (Paris, 1877; repr. Hildesheim, 1969), p. 248–263 (TLG 5014 010).

2403

Франческо I Гаттилузио (итал. Francesco Gattilusio, греч. Ката-ÀoûCoç или ГатеЛоіЗСсх;, ум. 1384), генуэзец, первый правитель Лесбоса (1355–1384) на правах вассала императора ромеев, основатель династии, управлявшей островом до 1462 г. (другие члены рода Гаттилузио правили также на островах Лемнос, Самотраки, Тасос, в г. Энос и в иных владениях латинян на севере Эгейского моря). Муж принцессы Марии Палеологини.

2404

1356 г.

2405

іш (;тефан урош IV Душан, известен также как Душан Сильный — сербский король (с 1331 г.) из рода Неманичей, с 1346 г. — «царь сербов и греков». На самом деле скончался 20 декабря 1355 г.

2406

Стефан Урош V Слабый, см. т. 2, с. 146, прим. 203.

2407

1,75 См. т. 1, с. 416, прим. 749.

2408

Симон или Симеон Синиша Урош Палеолог Неманич (греч. Еищ'ыѵ Обрести; ПаЛаюЛоуо? 1326–1371) — сын короля Стефана Уро-ша III Дечанского и его второй жены, принцессы Марии Палеолог, внучки императора Михаила VIII Палеолога, царь Эпира в 1359–1366 гг., властитель Фессалии в 1359–1371 гг.

2409

Фомаида Орсини (Фомаида Комнина Ангелина, итал. Thomais Orsini, греч. Ѳсора'Е; АууеЛіѵа Корѵг)ѵа, р. ок. 1330 г.).

2410

Пс. 44:12.

2411

Мраморное море.

2412

<жеАг|.

2413

Даскелийский залив (греч. ДасжеЛюд kôâttoç), вероятно, назван по имени Даскилия (греч. ДсшкбЛеюѵ или ДасткиЛюѵ), вифинского города на Геллеспонте, развалины которого находятся близ озера Манья с, в 30 км от современного города Бандырма (тур. Bandirma). Астакенский залив (греч. Аатакг)ѵб? кбЛпо?) получил название от города Астак (греч. Асгсако»;), разрушенного еще в древности и впоследствии отстроенного как Никомидия (греч. NiKoprçôeia), ныне Измит (тур. izmit). Оба этих гидронима более нигде не встречаются.

2414

Халил (тур. Çehzade Halil, ок. 1346–1362) — османский принц, сын Орхана I Гази от третьей жены, Феодоры, дочери Иоанна VI Канта — кузина.

2415

См. т. 1, с. 400, прим. 719.

2416

В editio princeps это предложение отнесено в следующий раздел.

2417

Сулейман, см. т. 2, с. 143, прим. 200.

2418

1356/57 г.

2419

Ильяс Фахр ад-дин Бей (тур. Fahrüddin ilyas Bey) — второй правитель (1345–1357) анатолийского бейлика Саруханогуллары, сын его основателя Сару-хан Бея.

2420

Мы принимаем конъектуру ван Дитена: cùqgxftwç вместо àç-QdixjTCOç.

2421

Волерон (Болерон, греч. BgjAcqöv или BoAcqöv) — местность в Юго-Западной Фракии между рекой Нест и Родопскими горами.

2422

Войхна (Цезарь Войхна, Воин Драма, серб. Во)'ихна, кесар Во^ихна или BojHH од Драме, греч. Boncvag, ок. 1298–1360) — сербский магнат, один из известных военачальников короля Сербии Стефана Уроша Ду-шана, правитель области Драма в 1345–1360 гг. (PLP 2942).

2423

См. т. 2, с. 47, прим. 61.

2424

См. выше, прим. 958.

2425

См. т. 2, с. 111, прим. 158.

2426

П96 1357–1358 гг.

2427

1,97 См. т. 1, с. 400, прим. 719.

2428

Аркла (греч. АркАа, Девичья башня, Леандрова башня, совр. Кыз Кулеси, тур. Kiz Kulesi) — башня, расположенная на небольшом островке пролива Босфор в азиатской части Константинополя. По одной версии, была построена в V в. до н. э. афинским полководцем Алкивиадом для контроля над вхождением персидских кораблей в Босфорский пролив; по другой — во время правления императора Константина Великого в качестве сторожевой вышки.

2429

7tQoaKuvr|Giç — поклон до земли с последующим целованием ноги, форма приветствия царственных особ.

2430

Пс. 70:21.

2431

Пс. 39:3.

2432

См. т. 2, с. 47, прим. 60.

2433

Вероятно, имеется в виду визига (вязига) — употребляемая в пищу хорда из позвоночника осетровых рыб.

2434

То есть монахов.

2435

См. выше прим. 169 на с. 94.

2436

Küyeßov, искаженное «Киев» (греч. Kießov или Kießog). Григора, по-видимому, сам не уверен в правильности приводимого им названия. Кроме того, здесь он относит его к храму, а не к городу.

2437

Имеется в виду разграбление Киева воинами Батыя в 1240 г., когда серьезно пострадал и Софийский собор, бывший кафедрой Киевских митрополитов.

2438

Aelius Aristides, EvppaxtKoç а', 479.10.

2439

Перенесение митрополичьей кафедры сперва в Брянск, а затем во Владимир произошло в 1299 г., при митрополите Максиме, а в 1325 г. митрополит Петр перенес кафедру в Москву. Тем не менее, все митрополиты продолжали именоваться Киевскими и всея Руси вплоть до 1461 г.

2440

Имеется в виду Ольгерд (лит. Algirdas, ок. 1296–1377) — великий князь литовский, сын Гедимина.

2441

Иван I Данилович Калита (ок. 1283–1340) — князь Московский с 1325 г. (фактически с 1322 г.), Великий князь Владимирский (1331–1340).

2442

Владимир-Волынский — город в Юго-Западной Руси, в современной Волынской области Украины.

2443

гг «^£уа ВоЛоѵт((іоі0Оѵ. Нам не известно о том, чтобы Владимир когда-либо назывался Великим. Возможно, здесь контаминация с названием: «Великое княжество Володимерское». Стоит также отметить употребление Григо рой для передачи звука «д» в слове ВоЛоѵтщоіроѵ характерное для новогреческого языка сочетание ѵт (см. также т. 1, с. 168–169, прим. 326).

2444

князь Владимирский», из которого он и заключил, что столицей княжества и кафедральным городом по-прежнему является Владимир.

2445

<W)S.

2446

Мы предлагаем вместо расткйѵо) читать ßaaävcj.

2447

См. т. 1, с. 83, прим. 180 и 181.

2448

Туле (Фула, греч. ѲоиЛг)) — легендарный остров на севере Европы, описанный античным путешественником Пифеем (греч. IluÔéaç, ок. 380 до н. э. — ок. 310 до н. э.) в сочинении Пері гоѵ ’Океаѵоѵ (см.: Pytheas, Fragmenta, в: Pytheas von Massalia, ed. H. J. Mette (Berlin, 1952)). Упоминается также y Страбона, Диодора и других. В Средние века Туле часто отождествлялся с Исландией, Фарерскими, Шетландскими, Оркнейскими и Гебридскими островами или даже считался частью Британии, Скандинавии, Ютландии. Григора же, очевидно, помещает его западнее, ближе к Галлии

2449

Западный ветер (ср. т. 2, с. 211, прим. 282).

2450

Ван Дитен считает, что слова про «народ в высшей степени воинственный» относятся к подданным Ольгерда (см.: Dieten, Bd. 6, S. 194, Anm. 237).

2451

Ольгерд был вторым браком женат на Ульяне (Иулиании), дочери великого князя Тверского Александра Михайловича.

2452

Алексий Бяконт (в миру Елевферий; между 1292–1305 — 12 февраля 1378 г.) — митрополит Киевский и всея Руси (в церковных текстах именуется «митрополитом Московским и всея России, чудотворцем»), сын боярина Федора Бяконта, воспитанник митрополита Феогноста, который еще при жизни прочил Алексия себе в преемники. Был фактическим правителем Московского княжества при трех московских князьях Причислен к лику святых.

2453

В конце 1352 г. Алексий был в России посвящен во епископа Владимира-на-Клязьме.

2454

См.: Деян. 8:18–24.

2455

См.: Мф. 4:8-10; Лк. 4:5–8.

2456

eIkôvoç ейхэАоѵ г]Аюи.

2457

TQiaaGAtouç.

2458

Аллюзия на Aeschylus, Prometheus vinctus, 433.

2459

Pindarus, Olympia, Ode 6,99.

2460

Рим. 2:13.

2461

Деян. 10:35.

2462

Рим. 2:11.

2463

Иоил. 2:32; Деян. 2:21; Рим. 10:13.

2464

Рим. 2:9-10.

2465

Иер. 16:2.

2466

Иер. 16:48.

2467

Иер. 16:51.

2468

Иер. 16:52.

2469

Цитата не идентифицируется.

Content

Никифор Григора
История ромеев
(1204–1359)

Том первый Книги I–XI

Римская история Никифора Григоры, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Том 1

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Книга четвертая

Книга пятая

Книга шестая

Книга седьмая

Книга восьмая

Книга девятая

Книга десятая

Книга одиннадцатая

Том второй Книги XII–XXIV

Книга двенадцатая

Книга тринадцатая

Книга четырнадцатая

Книга пятнадцатая

Книга шестнадцатая

Книга семнадцатая

Книга восемнадцатая

Книга девятнадцатая

Книга двадцатая

Книга двадцать первая

Книга двадцать вторая

Книга двадцать третья

Книга двадцать четвертая

Том третий Книги XXIV–XXXVII

Книга двадцать четвертая (окончание)

Книга двадцать пятая

Книга двадцать шестая

Книга двадцать седьмая

Книга двадцать восьмая

Книга двадцать девятая

Книга тридцать вторая, или Догматическая третья

Книга тридцать третья того же Никифора Григоры, или Догматическая четвертая

Книга тридцать четвертая того же Никифора Григоры, или Догматическая пятая

Книга тридцать пятая того же Никифора Григоры, или Догматическая шестая

Книга тридцать седьмая

Книга тридцать шестая

Примечания